Хелен Тодд

Люфт. Талая вода

© Хелен Тодд, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Анастасии Андреевне, Федору Ивановичу, Хельге, моим родным и близким, а также читателям, ведь именно они дают книгам жизнь

Тальвиль

Тальвиль[1] замер в преддверии весны. Мягкие прикосновения прохладного ветра тревожили мокрые от недавнего дождя ветки. Легкие порывы сбрасывали с них капли воды, и те падали, растворяясь в рыхлых углублениях сырой земли. Пахло влагой.

Конец улицы, словно ускользающий силуэт, сливался с горизонтом. За размытыми окнами пекарни всегда ощущался рассвет. Мягкое желтое свечение манило зайти, почувствовать сухой жар все еще работающего отопления и согреться.

Но сегодня на двери красовалась табличка «Закрыто». В первое воскресенье месяца хозяин, Коул Лоуренц, и его дочь, Молли, ждали желающих устроиться на работу, но еще ни разу никого не взяли в помощники.

– Если он будет один, мне открывать?

– Нет. Нельзя вмешиваться в жизни, если знаешь, что так не должно быть. Даже если это будет одна из самых сложных реальностей, помни, мы не имеем права рушить их мир. Пекарня всегда живет по предначертанным правилам.

Молли вздохнула, поправила волнистые волосы, после чего отправилась наверх и застыла перед зашторенной дверью. Благодаря выключенному свету вечерний гость навряд ли мог разглядеть ее силуэт.

– Улица Лорткред, сорок пять…

Незнакомец явно проверял адрес. Разочарованно вздохнул, но не ушел. Молли знала: так просто пекарню он не покинет, может, как в прошлый раз, просидит у двери почти до утра. Вот только не повернула замок. Снова.

* * *

Молли перекладывала остатки непроданных пирогов: немного капустного, мясного и половина картофельного с грибами, сладкие редко оставались. Немного пергаментной бумаги, чтобы тесто не пропиталось влагой, и бечевка, чтобы упаковка не открывалась и ничего не высохло за ночь. За работой она и не заметила, как потемнело.

Все казалось непостоянным. Еще вчера она смотрела из окна, как таял снег, а сегодня арочные мосты, как и прежде, соединяющие расплывающиеся в мороке берега, покрылись первым осенним инеем. Неприятные образы из воспоминаний… Они уже были здесь. Однажды, совсем ненадолго, двери пекарни открывались в этой реальности. Сырой, болезненно страшной. Здесь едва закончилась война. Неизвестная для Молли, но, увы, оставившая печальный шлейф, которым сквозило от посетителей.

И вот вновь…

«Их магия – из мха[2]. Ваша – в чистых сердцах. И нет ничего постоянней, чем излом реальностей».

Молли дрожащими пальцами сжала лист пожелтевшей от старости бумаги. Вот она – их ближайшая реальность: мгла, в которой оседают тяжелые разноцветные листья. Она жалела, что именно в этом времени появились Сердце пекарни и Хранитель, а значит, придется задержаться здесь до тех пор, пока Сердце не научится передавать эмоции, а Хранитель – создавать тишину и спокойствие. Зато теперь Молли – Ключ, собирающий информацию, и Якорь, отвечающий за работу пекарни, – будут не одни. Сердце дома вновь забьется, чтобы следить за чужими судьбами.

* * *

Твой дом под куполом переживаний. В нем не видно этих чертовых разбитых стекол.

Роберт сидел на кованом ограждении перед широким тротуаром. Его мятая одежда высохла под ярким вечерним солнцем. Потеплело. Он наблюдал, как увядающая жизнь слетала с деревьев в виде пестрой листвы. Сколько их? Не сосчитать. Да и нужно ли? Роберт не знал. Он с интересом поглядывал на Ани. Она сидела на портфеле, прислонившись к железным завиткам ограждения, и щурилась. Свободная одежда скрывала ее фигуру. Рассыпанные волосы закрывали часть лица. Ани что-то тихо шептала. В ее глазах вспыхнул интерес.

– Пекарня ищет помощников, улица Лорткред, сорок пять «а». Может, сходим?

– Сходим.

Роберт поднял с земли рюкзак и протянул Аннетт потрепанную карту. Он отдал ее девушке, чтобы хоть как-то развеять дурное предчувствие, нарастающее внутри. Его огрубевшая ладонь чувствовала холод металла, шершавость неровной поверхности. Он ощущал дрожь, казалось, она поглотила все его мысли, но Роберт лишь молча сжал зубы. Вечерело.

– Слишком темно, я не могу рассмотреть дорогу. – Спустя некоторое время Ани устало спрятала карту в растянутый карман.

– Уже давно слишком темно… Но мы, кажется, пришли. – Роберт приблизился к небольшой деревянной двери и ткнул пальцем в прямоугольную табличку с цифрой «45» и буквой «а».

Его уставшее, слегка осунувшееся лицо оставалось задумчивым и напряженным. Тень, падающая от кованого фонаря, придавала высокому силуэту угрюмости и затаенного бессилия. Почти прозрачное, еле уловимое, оно тонкими нитями сковывало движения, опускало плечи, заставляло смотреть в пол. Ани нажала на звонок.

Ничего. Несколько минут ничего не происходило. И лишь когда Роберт решил, что пора уходить, за дверью послышались быстрые шаги. Скрипнул засов, затем замок, и дверь отворилась. Перед ними оказалась среднего роста девушка. В сравнении с Ани даже чуть выше среднего. Ее густые вьющиеся волосы спадали с плеч, закрывая испачканную в муке кофту. Светлые локоны запутались, видимо, она наспех распустила косы.

– Что вам нужно? – Ее голос слегка дрожал.

– Мы по объявлению… Тут недалеко висело объявление о наборе помощников в пекарню, – Аннетт заговорила первой.

– Молли, поторопись!

Грубый бас заставил хозяйку вздрогнуть. Она легким движением закинула золотистые волосы за плечи и жестом пригласила их внутрь. Ани показалось, что она сильно волновалась, но явно пыталась это скрыть.

Молли пошла первой и остановилась возле небольшой двери в конце помещения, после чего обернулась.

– Закройте дверь на засов, кто знает, что будет ночью. И спускайтесь, спускайтесь…

Роберту пришлось приложить усилия, чтобы скрипучий кусок железа зашел в отверстие. Он не любил подслушивать, но ситуация его несколько настораживала. Роберт придержал за плечо Ани и вместе с ней подслушал обрывки разговора.

– Я надеюсь, что ты не ошиблась, – низкий мужской голос было слышно отчетливо. – Ладно, если ты считаешь, что стоило открывать… Хорошо. Но учти – это на твоей совести. Видела, что происходит за окном.

Роберт переступил порог и оказался в арочном подвале. Пахло невероятно вкусно. Теплые буханки отдыхали под большой марлей. В воздухе витал аромат выпечки и чего-то сладкого. Желудок неприятно свело.

В небольшом углублении стоял рослый мужчина. Он с интересом рассматривал гостей. Нетипичный пекарь: высокий, мускулистый, с грубыми чертами лица, излишне волевым взглядом и уродливым шрамом на шее.

– Мистер Коул Лоуренц, а это моя дочь Молли. – Пекарь сложил руки на груди. – Откуда вы родом? Какими судьбами в Тальвиле?

– Аннетт Батлер и Роберт Диккерсон, мы из Нордлесса. – Ани улыбнулась.

– Хорошо, переодевайтесь, Молли даст вам одежду. Справитесь, значит, будете работать. – Коул бросил короткий взгляд на дочь и скрылся за аркой.

– Не переживайте, он строгий, но не черствый, просто мы вот уж полгода не можем найти никого подходящего… Пойдемте, я покажу вашу комнату и подыщу, во что переодеться. В таких грязных вещах просто нельзя заходить на кухню! – Молли хлопнула в ладоши и поспешила в один из проходов. – Ничего, здесь тяжело ориентироваться только первое время, потом привыкнете.

Их комнатка оказалась на чердаке. Маленькая, словно игрушечная. В ней поместились две железные кровати с прохудившимися матрасами, крохотные тумбы возле каждого изголовья и невысокий шкаф, который больше походил на комод. В торце треугольной крыши виднелось круглое окно. Сквозь него просачивался холодный лунный свет. Молли достала чистое постельное белье и комплект одежды.

– По размеру точно не подойдет, но ничего… Я жду вас внизу. – Она широко улыбнулась и скрылась за дверью.

Ани устало села на тумбу. Ее руки дрожали. Она развернула оставленную ей одежду: светло-серые брюки, льняная рубашка того же цвета и тонкий хлопковый свитер.

– Все слишком быстро… Слишком странно… – Роберт стягивал с себя влажное пальто и одежду. – Милая девочка, грозный повар. Неподходящие кандидатуры…

– У нас есть где ночевать, будет чем набить свои желудки. Какая разница где? Это лучше, чем чистить выгребные ямы, к примеру…

Аннетт растерянно смотрела в пол, украдкой поглядывая на Роберта. Он отвернулся, снял футболку. Мешковатая, не по размеру большая одежда прятала широкую спину. Светлую кожу уродовали шрамы. Они не напоминали следы от розог, казалось, что кто-то осторожно делал надрезы чем-то тонким. Роберт натянул свежую рубашку и принялся расстегивать ремень. Ани отвернулась, ей было неловко. Она решила переодеться после того, как Роберт выйдет, а пока задумчиво рассматривала помещение.

Тонкая паутина переливалась под мерцающим лунным светом. Его холодное свечение то и дело скрывалось за качающимися ветвями деревьев. Широкие кроны отбрасывали тень. Извилистую, напоминающую клубок змей. Казалось, что они вот-вот расползутся по полу, сдавят в своих тисках щиколотки, потянутся выше, медленно выжимая из своих жертв воздух.

– О, извини. Я подожду тебя за дверью.

Роберт улыбнулся уголком губ. Ему шел серый цвет, он делал его черты более строгими, уверенными. Придавал простоты и одновременно холодности и недоступности. Рубашка слегка облегала мускулистые руки, но при этом была велика в груди, что позволяло свободно дышать. Роберт тряхнул головой, и густые волосы спутались еще сильнее, но и это ему шло. Аннетт нравилась легкая небрежность.

Как только Роберт скрылся за дверью, она тяжело вздохнула. Ее мутило. Усталость и температура давали о себе знать. Она чувствовала, как противная влажная одежда липла к телу. Хотелось побыстрее от нее избавиться. Без тяжелого пальто дышалось легче. Новая форма была ей слегка великовата. Рукава болтались, пришлось их закатать, чтобы не мешали. Брюки она подвязала веревкой, которую нашла на кровати. Легкий свитер оказался довольно теплым.

– Я готова. – Ани отворила дверь и улыбнулась. – Пойдем?

Роберт не ответил. Он несколько секунд пристально смотрел на нее, а затем поспешил вниз. Его шаги звучали уверенно, но слишком тяжело.

Их встретила Молли. Она сидела в углу на небольшой табуретке и что-то записывала в блокнот.

– А, это вы… Возьмите… Нет, я сама, секунду. – Она подошла к одному из стеллажей и достала пару булок. – Вы, наверное, с дороги. А тут еще работать… Перекусите, я сейчас все расскажу.

Сахар… Роберт не питал особой любви к сладкому, но с голоду хрустящая сахарная булочка казалась ему самой вкусной едой в мире.

– Здесь мы редко храним хлеб. Это помещение для только что прибывших продуктов – склад. Просто на завтра большой заказ хлеба, и мы вынуждены были поставить поддоны здесь. Справа… Ах да, Ани, возьми косынку, волосы придется завязать.

Молли рассказывала быстро, слегка сумбурно. Сначала она пыталась перечислить все на свете помещения, затем переключилась на какие-то заказы и рецепты. Пекарня была достаточно большой. Здание в два этажа, не считая мансарды, где они с Ани будут жить, и подвального помещения, где будут работать.

Подвал делился на несколько частей: печи и кухня, кладовая, прием продуктов и хранение выпечки. Последнее помещение было самым маленьким – Лоуренцы хранили готовую выпечку не более двух дней, поэтому деревянные стеллажи занимали самую скромную нишу. Это не были комнаты: никаких дверей, лишь каменные арки; такой же каменный пол и кирпичные стены. Молли показала и первый этаж. К нему вел небольшой проход с каменными ступенями. Прямиком в узкий коридор. Прямо находился магазин, слева – гостевая комната и домашняя кухня. В конце располагались туалет и ванная. Второй этаж принадлежал хозяевам и запирался на замок. Туда Молли не заходила.

– Ну… Теперь спускайтесь в пекарню. Сейчас Коул вам все расскажет, а я побежала, мне нужно пересчитать буханки.

На кухне было жарко. Большое помещение вмещало в себя электродуховку, огромную дровяную печь, несколько столов и невероятное количество полочек с разными ящиками.

– Мистер Лоуренц, Молли…

– Да-да, Роберт? Подойди сюда, – Коул махнул рукой в сторону склада. – Принеси шесть кило муки, два кило сахара, пачку какао и не забудь это взвесить! Тара на полках возле выхода из кухни. Синяя для сахара, красная для муки. Все понял?

– Да, сэр.

– Хорошо. Аннетт, за тобой раковина, нужно вымыть посуду, потом поможешь с тестом, нужно будет завернуть плюшки. Утром ты должна с Молли выложить все на прилавок.

Ани послушно кивнула. Количество посуды ее, по правде говоря, ужаснуло. В большой мойке лежали венчики, ложки, измерители, разные посудины. Она открутила кран… Пошла теплая вода. Работа закипела.

Несмотря на холодную ночь, в кухне было тепло, даже слегка жарко. Роберт носил мешки, взвешивал ингредиенты, передавал Молли информацию о расходах. На его лбу выступила влага, и он стянул с себя свитер. Тонкая ткань пропиталась потом – хоть выжимай. Аннетт вымыла посуду. Тесто с трудом отставало, пришлось повозиться, прежде чем получилось все отмыть. Коул, к ее удивлению, почти не говорил. Он давал короткие указания и замешивал тесто, а затем позвал Ани.

– Руки чистые? Отлично. Нужно нарезать тесто на ровные круги, я раскатаю. Ты насыплешь сахар и изюм, я покажу, как заворачивать. – Коул подозвал к себе Роберта: – На столе поднос с хлебом, разложи его на стеллажи, накрой марлей. Не забудь передать Молли, она должна записать количество буханок.

Время летело. Ани казалось, что прошел всего час, но по словам Молли, было уже за полночь. Батлер медленно сворачивала булочки, уставшие пальцы не слушались. Спустя полчаса плюшки отправились в печь.

– Я положила полотенца на кровати. Завтра зайду к вам часов в семь, поможете разложить товар и упаковать заказы. Если сработаемся, аванс получите через неделю с вычетом за проживание и за продукты. Идет?

Условия были хорошими, хоть работа и не из легких. Но ни Ани, ни Роберта это сейчас не волновало.

Глава 1. Крохотные угольки

Ветер, влетающий в распахнутую душу, всегда холоден – он будоражит то, что так надежно скрыто в мятежных сердцах.

В Тальвиле пошел мокрый снег, и одинокие прохожие спешили покинуть облезлые и сырые улицы.

Бесконечность узких ступеней тонула в сером сумраке. Первый звон колоколов эхом отражался в сердце. Мальчишка едва поспевал за своим другом, перепрыгивая через одну, а то и через две ступени. Широкая парадная дверь со скрежетом распахнулась, открывая взору белую снежную пелену. Один из мальчишек, на вид лет десяти, поморщился, закрывая глаза, и потер лоб – старая шерстяная шапка неприятно кололась.

– Хим, думаешь, хорошая идея? Моя сестра тяжело заболела, если я что-то подхвачу, то меня до конца года не выпустят на улицу. – Он неуверенно переступил с ноги на ногу, пряча пальцы в растянутые карманы.

– Фрэнк, до пекарни три квартала, ты же не сахарный, не растаешь, – высокий для своих лет и немного угловатый мальчишка толкнул друга в плечо. – Если повезет, то успеем к раздаче хлеба и чая… Нет ничего вкуснее этих замечательных круглых булочек! Или хоть в окно посмотрим, а там, может, попросят отнести кому-то заказ. Том недавно получил за это кусок пирога. И не просто, а с мясом!

– А деньги почему не взял?

– Глупый ты, разве за это много дадут и можно было бы купить большой кусок? Деньги можно заработать, а пироги с мясом даже в пекарнях бывают редко. – Химиш оттопырил воротник отцовского пальто, которое висело на нем, словно на шатающейся вешалке, и поспешил нырнуть в гущу леденящего снега. – Пойдем, дольше стоять будешь – быстрее замерзнешь.

Бело. Заснеженный полуразрушенный город, словно в сказке, тонул в ослепительной белизне. Она, как теплый свитер, скрывала то, что с наступлением весны вновь напомнит жителям о недавнем прошлом. За пушистым слоем пряталась война: в бережно утепленных ватой оконных рамах все еще оставались сколы от пуль; под слоем льда лежали гильзы, покрытые первыми пятнами ржавчины; на чердаках по-прежнему оставались заколоченные досками окна; потрескавшийся кирпич, облезлая штукатурка и прогнившие двери.

В каждой тени скрывалась чья-то судьба и история. По ночам кто-то все еще слышал громкие залпы, эхом разлетающиеся по улицам, кому-то мерещились тени. Рефлексы, воспоминания, прошлое – ничего из этого не стереть и не забыть. Война никого не оставляет безучастным.

Холод, февральская вьюга и два согнувшихся под сильными порывами ветра детских силуэта. Темные фигуры, иногда выныривающие из густых хлопьев снега, упрямо спешили. Где-то мелькали горящие окна, двухэтажные разноцветные дома, но мальчишки искали лишь один.

Он показался за поворотом: из-за снега красные кирпичи стали почти белыми; зажатый меж двух соседей, дом был в три этажа, если небольшую мансарду можно считать этажом; с огромным окном, разделенным створками на маленькие квадраты. От него веяло теплом – густые клубы растопленной печи, казалось, согревали холодный воздух.

– Опоздали? – Фрэнк уперся руками в колени, стараясь отдышаться. – Или они уже закрылись?

– Думаешь, кто-то стоял бы в такую метель на улице? – Химиш протер рукавом лицо, надеясь убрать налипший снег, и поморщился: слепяще-белая улица резала глаза. – Зайдем внутрь. Не выгонят…

Тяжелая дверь едва поддалась. Зазвенел колокольчик, оповещающий о новых посетителях, и мальчишки вошли в пекарню. Холодную, обветренную кожу тут же обдало жаром, неприятно щиплющим раскрасневшиеся лица.

Пахло невероятно вкусно. Теплые буханки лежали за стеклянным прилавком и томились на стеллажах позади него. Их бережно укрыли марлей – так свежий хлеб не обветривался, и его корочка не становилась жесткой. У Фрэнка и Химиша свело желудки: ароматные пироги, свежие булочки напомнили ребятам, что они давно не ели.

Из небольшого углубления появилась невысокая девушка. Ее щеки пылали румянцем от жара на кухне. Светлые волосы, завязанные в две длинных косы, непослушно выбивались, а тонкие завитки делали продавщицу похожей на совсем юную девочку. Но выраженные формы, которые были заметны даже в просторном ситцевом платье, подпоясанном белым фартуком, и грустные голубые глаза говорили, что ее детство совсем недавно ушло. Она грызла карандаш, старательно перечитывая содержимое толстого блокнота, поэтому не сразу заметила посетителей.

– Вы что-то хотели? – На ее лице появилась широкая улыбка, и продавщица поспешила отложить дела. – А-а-а, вы, наверное, за хлебом, подождите, еще осталось немного…

Она нахмурилась, листая пожелтевшие страницы и нервно покусывая нижнюю губу.

– Остался ржаной и овсяный, какой любите? – Девушка взглянула на растерянных мальчишек. – Хорошо, дам и тот и другой. В какой стороне живете?

– До моста, за парком Уолиш. – Химиш робко подошел к прилавку.

– Миссис Тэйлинн знаете? Она живет возле школы. Я могла бы через вас передать ей заказ, а вам дать что-то за это. Это же по дороге, верно?

– Да, мисс, мы были бы рады, если вы передали бы через нас миссис Тэйлинн пакет. Она наша соседка, я ее знаю.

– Тогда подождите минутку, я соберу ее заказ, а вам хлеб… и, пожалуй, налью горячей воды. Вы, наверное, замерзли в такую метель? – Девушка не дождалась ответа и скрылась в нише за прилавком.

Только сейчас, немного согревшись, мальчишки оглянулись: в просторном помещении стояло несколько круглых столиков, накрытых кружевными скатертями, деревянные стулья и широкий шкаф вдоль стены. Наверное, он был пределом мечтаний любого ребенка. За стеклом стояли небольшие фигурки, макеты машин, самолетов и несколько открыток, нарисованных акварелью.

– В этом пакете ваш хлеб. Квадратный – ржаной, круглый – овсяный. В большом пакете заказ, который вы должны отнести, а тут монеты за работу. – Продавщица поставила все на прилавок, после чего достала белую кружку. – Забыла горячей воды налить, подождете?

– Спасибо, мы поспешим, вечереет. – Химиш отдал пакет поменьше своему другу, второй взял себе, а монеты оставил на прилавке. – Нам по дороге, мы ничего не возьмем. Вы и так помогаете нуждающимся. Пекарня на том берегу даже черствый хлеб продает на корм свиньям, не то что свежий отдать.

– Даже пирогов не осталось, – девушка тяжело вздохнула.

– Может, у в-вас будет н-немного ромашки? У меня з-заболела сестра… и, м-может, отвар помог бы ч-чем-то, – Фрэнк говорил тихо, слегка заикаясь от волнения.

Продавщица тяжело вздохнула. А затем она широко улыбнулась. Не к месту, но, наверное, так нужно. В этой простой, ничем не обязывающей улыбке было так много тепла и понимания…

У них с травами было туго – кто же знал, что занесет в эту реальность? А в аптеках… не осталось почти ничего – многие покупали сушеные травы вместо чая.

– Осталось немного костей, правда, мы уже варили с ними бульон, но все равно что-то выйдет. Я принесу. Спасибо, что согласились помочь.

Мальчишки покинули теплую пекарню, еще не успело стемнеть. На улице все завывала метель, грозясь сдуть силуэты, но ни холод, ни зловещий ветер не могли потушить крохотные угольки радости и тепла на детских лицах. Сегодня вечером их будет ждать горячий и слегка пресный бульон, небольшие, размером с ладонь, хрустящие буханки хлеба, который они поделят на две семьи, и пара конфет от миссис Тэйлинн, добродушно угостившей ребят, вспоминая погибшего на войне сына.

Мать мальчишек методично качала головой и иногда грустно улыбалась, бережно прижимая к себе дочь. После посмотрела на сына, вернувшегося из пекарни, на хлеб и кости, которые он получил.

– Дай бог здоровья этим людям. Столько горестей на дворе, безработица, но их сердца не черствы. – У женщины дрожали губы. – Фрэнк, сходи завтра в пекарню, передай мою благодарность, скажи, что Миле стало легче, что ей стало лучше…

Она крепко сжала плечо сына и отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Самый темный час перед рассветом был позади.

* * *

Вечером работа кипела. Хозяин пекарни замешивал опару, раз за разом сминая поднявшееся возле печи тесто. Закатанные по локоть рукава рубахи открывали жилистые руки, выполнявшие одни и те же выверенные и давно отработанные движения, – выпечка не любит небрежности.

Первое время Коул казался Аннетт и Роберту жестким, педантичным и замкнутым человеком. Молчаливый, с первой сединой в русых волосах… Он лишь раздавал поручения. Но со временем из серых глаз исчез тяжелый металлический блеск, а Аннетт перестала вздрагивать от пронизывающего взгляда.

В духовке подходил ржаной хлеб, он наполнял небольшое полуподвальное помещение странным запахом, в котором улавливались нотки тимьяна, приятный аромат подсушенных зерен ржи, кисловатой закваски и тепла. Лоуренцы редко пекли хлеб в обычной печи, чаще пользовались электрической. Ржаные буханки были особенными – их любили все, от мала до велика, ведь хрустящая корочка и легкое воздушное тесто буквально таяли во рту.

Только у каждого этот самый вкус был разный. Тонкие ломтики с сыром и маслом были любимым блюдом Ани. Молли, дочь мистера Лоуренца, посыпала себе хлеб солью или сахаром, а Роберт предпочитал слегка обжаривать его в яичном кляре.

– Роб, принеси несколько гирь и мокрые полотенца, снова повело доски, ничего не выходит нарезать, – Молли вытерла маленькие капли со лба: возле печи было слишком жарко. – Поставим на ночь, надеюсь, к завтрашнему вечеру станут ровными. И поторопись, пожалуйста.

– Сейчас, я стеллажи подготовлю – негде хлебу остыть.

Мистер Сейнс, местный столяр, на зиму уехал в пригород, поэтому достать хорошие деревянные доски стало проблемой. Роберт уже второй раз выпрямлял их, складывая в стопку, где между каждой было мокрое полотенце: так дерево размякнет, а груз, который Роб поставил сверху, поможет сделать их ровнее. Правда, этого хватало ненадолго. Из-за тепла и сухости в подвале дерево быстро высыхало и его вело.

Вода в большой кастрюле закипела. Молли все время поправляла волосы, обрамляющие ее лицо пушистыми вьющимися локонами. Ее платье слегка намокло от пота, но она, уклоняясь от клубов пара, продолжала бросать в кипяток морковь, картошку и тыкву. Овощи, прежде чем обжарить и добавить в пирог, обдавали кипятком, слегка проваривая.

Арочный подвал, в котором находились кухня, кладовая и небольшая ниша для свежего хлеба, наполнился влажным дымом. Совсем недавно Коул поставил плотные двери, закрывающие склад от этих испарений. Так мука и сыпучие ингредиенты хранились дольше – зимой это особенно важно, ведь небольшой «Фиат» едва ли мог проехать по глубоким сугробам Тальвиля.

Несколько деревянных подставок были уставлены квадратными буханками и небольшими круглыми пирогами. Черный хлеб был украшен тимьяном. Пряный стойкий аромат пробивался сквозь все запахи. Роберт периодически закрывал нос рукавом, прикручивая полку к стеллажу, – он не любил запах тимьяна. Ловкие мускулистые руки легко справлялись с креплением. Роберт тряхнул головой, и густые русые волосы спутались еще сильнее, подчеркивая легкую небрежность его образа. Мятая повседневная рубашка без воротника… Тонкие музыкальные пальцы давно покрылись мозолями, но Роберту было все равно. Он давно ни на что не обращал внимания, стараясь сосредоточиться на работе.

– Молли, Молли! Мне нужна твоя помощь, не знаю, как правильно разложить хлеб на полки в магазине… Прошлый раз ты просила его предварительно упаковать, кажется.

По лестнице спустилась Аннетт. Сегодня она помогала наверху: раскладывала товар, нарезала бумагу и нити для упаковки.

– Я загляну чуть позже, подожди немного.

Ани кивнула. Темные локоны рассыпались по плечам, просторная, почти мальчишеская одежда свободно висела на ней, скрывая хрупкую фигуру. Несколько секунд она смотрела на Роберта, который никак не отреагировал на ее присутствие, тяжело вздохнула и под сочувствующим взглядом Молли направилась обратно.

Ненадолго застыв, она переждала томительные пару секунд, пока сердце взволнованно билось, а пульс буквально стучал в висках, робко обернулась, незаметно наблюдая за тем, как Роберт выругался, сломав какую-то деталь. Нервная волна прошлась по коже, но Аннетт не отважилась закрыть глаза. Ее окутали теплые воспоминания и слегка терпкий древесный аромат. Голова закружилась, ладони стали влажными от волнения… Сердце пропустило удар, Аннетт сделала глубокий вдох и поспешила наверх – ее ждала недоделанная работа.

* * *

Наконец-то тяжелая корзина стала пустой. Аннетт отнесла последний заказ и теперь торопилась домой. Серое пальто начинало промокать под сильным снегом. Едва волоча ноги от усталости, она неожиданно наткнулась на офицера. В ужасе отшатнувшись, Ани опустила голову, шепча извинения.

– Ваше имя? – Грубый голос заставил невольно поежиться.

– Аннетт, Ани Батлер, – она буквально выронила слова, стараясь не показать своего волнения.

– Что вы делаете на темной пустынной улице, да еще и ночью… одна? – Военный лукаво улыбнулся, сложив руки на груди.

– Я работаю в пекарне мистера Лоуренца, разносила заказы. – Сейчас Ани отдала бы все, чтобы стереть с этого напыщенного и сытого лица ехидную ухмылку.

– И большая выручка? – Офицер облизал губы.

– Не знаю, мое дело – разнести хлеб.

– Странно-странно. – Мужчина сделал шаг вперед, наслаждаясь тем, как Аннетт испуганно отступила назад. – Я бы на вашем месте не шастал по городу в ночную пору. Мало ли, примут не за доставку хлеба, а за кое-что запрещенное.

Сзади послышались чьи-то скрипящие на снегу шаги. Ани закрыла глаза, в надежде, что Роб разнес свои заказы и пришел на место встречи.

– Не делайте выводы, основанные лишь на ваших догадках или желаниях.

Мягкий, но уверенный голос прозвучал словно последняя надежда, осветившая темную от холода и переживаний ночь.

– Я бы на вашем месте не разбрасывался словами. Вы не патрульный – простой прохожий. – Роберт строго и холодно взглянул на офицера.

– Вижу, много знаешь, а оставил девушку одну, понимая, что происходит в городе. Неосмотрительно. – Мужчина напрягся. – Как знать, окончание войны еще ничего не значит. Это только затишье. Как говорится, перед бурей.

– Мы не переходили на «ты». Ани, пойдем. – Он небрежно взял ее под руку, показывая, что разговор окончен.

– То, что я не патрульный, не значит, что не имею полномочий. – Офицер смерил Роберта презрительным взглядом, проводя рукой по волосам. – Ты небось даже не служил.

– Я латал таких, как вы, напыщенных самодуров. – Он остановился, сжав губы. – Хорошего вечера.

Мужчина побледнел и сделал шаг назад, пропуская их. Он еще несколько минут наблюдал, как две фигуры скрывались за белой пеленой. Его брови были нахмурены, уставший и опечаленный взгляд понемногу угасал. Жалел? Как знать…

– Неприятности следуют за тобой по пятам, – Роберт говорил сдержанно, но по-прежнему зло.

– Извини, – голос охрип и сел.

Наступила тишина, которую нарушал скрип снега и воющий ветер. Узкие одноэтажные дома, стоящие на расстоянии друг от друга, напоминали Ани о ее родном городке. Нордлесс остался в ее сердце черной, бесконечной дырой отчаяния.

– Просто молчи. Я собрала все вещи в рюкзак. Мы ходили с ним когда-то в поход. В горы… Мистер Дэрнс любил горы. – Ани крепко сжимала горячую кружку, прислонившись к машине. – Ночью здесь кто-то ходил. Они что-то говорили… На таком смешном и незнакомом языке. Мне казалось, что это сон.

– Тогда радуйся, что проснулась. – Роберт бегло осмотрел гараж. – Мы возьмем несколько инструментов. Мой портфель выбросим, я переложу вещи в рюкзак. Этого хватит, на пару недель точно хватит.

– Ты знаешь, куда идти?

– В Тальвиль.

– Думаешь, там будет лучше? – Ани нахмурилась.

В тот вечер она покинула полуразрушенный после обстрела дом родственников. Навсегда, так, чтобы никогда не увидеть застывшие глаза брата и семейной четы Дэрнс – ее дяди и тетушки. Но лучше не стало – прошлое раз за разом возвращалось к ней кошмарами. Темными ночами она вновь слышала выстрелы. Тихие удары гильз о каменную брусчатку. Крики. И тишину. Давящую, невыносимую, не предвещающую ничего. В ней невозможно было не утонуть, не захлебнуться болью, слыша собственное испуганное сердцебиение.

В Тальвиле, как считала Аннетт, им повезло: работать в пекарне первое время было трудно, но зато она впервые чувствовала себя на своем месте, словно так должно было быть.

Время за работой летело незаметно. Каждый вечер они помогали с выпечкой, утром раскладывали товар на витрины. Молли всегда стояла у прилавка, а Роберта иногда отправляли доставить заказы на дом. Пару раз Ани помогала на кухне готовить обед. Хлопоты давали возможность отвлечься. Ароматная выпечка, которой, казалось, пропахла даже кожа, создавала ощущение уюта. И неважно, что на самом деле было за этими стенами: холодно или жарко, темно или светло. Пекарня Лоуренцов была одной из самых востребованных в этой части города. Большая часть района Уоллиш скупала у них хлеб. Обеспеченные семьи и одна школа заказывали его заранее.

В одну из ночей Роберту не спалось. Он проснулся с чувством тревоги. Оно обволакивало его мысли, впивалось своими щупальцами в сознание, пыталось его одурманить, вызвать воспоминания. Прошлое никогда не стирается. Старые раны всегда дают о себе знать в минуты слабости, и именно сейчас Роберт с трудом совладал с собой.

Из крохотного окна сочился лунный свет. Он, как всегда, зловещими пятнами наполнял чердак. Ани спала беспокойно. Ее волосы закрывали лицо, мешая дышать свободно. Она крепко сжимала край одеяла. Щеки залились румянцем, а губы приобрели кровавый оттенок. Роберт осторожно подошел ближе и приложил руку к ее лбу. Горячий. У нее до сих пор температура. Но ничего, скоро выплатят аванс, и можно будет сходить в аптеку. Роберт осторожно убрал волосы с ее лица, коснулся плеча, а затем накрыл своим одеялом. В детстве его всегда укутывали, когда он болел. Потом становилось немного легче.

Но наутро Аннетт не смогла встать с кровати. Ее лицо стало совсем бледным. Появились темные круги, карие глаза перестали блестеть. Она таяла, словно восковая свеча.

– И чего она молчала. – Молли раздраженно хмурилась, вчитываясь в корявый почерк врача. – Зачем было так долго тянуть? Столько хлопот, столько хлопот… Мистер Тэсс прописал лекарства, Коул сегодня отвозит большой заказ в другой конец города, сможет за ними заехать. Я приготовлю бульон, но не знаю, поможет ли… Больше горячего… Сегодня магазин закроется раньше, завтра выходной – в понедельник мы ничего не продаем. Так что пусть не волнуется из-за того, что пока не может помочь. Сейчас ей важен отдых.

– Да, конечно, – Роберт согласно кивнул.

– А через неделю я отправлюсь в город, – Молли смущалась. – Ани говорила, что умеет шить. Было бы неплохо купить ткани для новой одежды. А то ваши вещи… стоило бы заменить.

– Да, хорошо. – Роберт был благодарен Молли за поддержку. – Спасибо за помощь с врачом.

– Бери аванс, лекарства я оплачу, ткани тоже…

И Молли поспешила назад к прилавку. Обед кончился, нужно было вернуться к работе.

За время, что Роберт провел в пекарне, он мало говорил с ее хозяевами. Коул был молчалив, часто уходил по делам. Но когда был с ними на кухне, Молли менялась: из разговорчивой, веселой она превращалась в замкнутую и задумчивую девушку. Между отцом и дочерью будто вырастала невидимая ледяная стена, которая таяла настолько медленно, что никто из них не мог к этому привыкнуть.

Мол часто допускала ошибки в подсчетах, записывая что-то совершенно не относящееся к работе. Местами, когда Коул просил ее предоставить списки, она вздрагивала, словно могло что-то произойти, но тут же расслаблялась. От Аннетт, которая часто общалась с Мол, он узнал, что Молли жила с Коулом всего полгода. После гибели матери ей пришлось переехать жить в пекарню, до этого она была здесь только в гостях.

Роберт часто задумывался над словами Аннетт о «паспортных данных». Ведь действительно ни имя человека, ни его фамилия не могут рассказать о его душе. Но стоит ли знать больше?

К вечеру Коул привез лекарства. Роберт размешал порошок в теплой воде и вместе с бульоном поднялся наверх. Ани с трудом села на кровати. Ее губы тронула легкая улыбка.

– Спасибо.

– Пей, доктор сказал, что это просто простуда и усталость. Несколько дней, и снова будешь на ногах. И не благодари. Это все пустяки.

Роберт сидел возле кровати. Ани, как и тогда в гараже, крепко держала в руках чашку, пытаясь согреться. Сердце невольно сжалось. Он вздрогнул, вспоминая недавнее прошлое. Этой ночью ему вновь будут сниться кошмары. Разваленные дома, пустые бесцветные глаза, вой сирен и стук гильз о брусчатку. Война никогда не покидает жизнь тех, кто смог ее пережить.

И теперь, спустя полтора года, они шли по заснеженным улицам Тальвиля. Роберт – молча, уверенно ступая в сугробы, Аннетт – едва поспевая за ним. Иногда она смотрела на широкую спину Роберта и думала о том, что все чаще видела в нем… безразличие. Страшное чувство подобно острой игле ранило ее все сильнее, пропуская в мятежную душу тяжелые капли тревоги и боли. Мгновение – и свирепый ветер колючими снежинками оцарапал ее кожу. Легкое жжение ненадолго отвлекло от переживаний, заменяя душевную боль физической.

– Слишком темно, я не могу рассмотреть дорогу. – Ани устало вздохнула, ноги не слушались.

– Уже давно слишком темно… Поторопись. – Роберт в два шага оказался возле небольшой деревянной двери и спрятался под широким козырьком здания. – Отнесла все заказы?

– Да, все… – Аннетт приподняла плотную плащевку и показала пустую корзину. – Завтра наконец-то выходной, смогу сшить несколько вещей из накопившихся мешков. В среду ярмарка, должна успеть.

Роберт одобрительно кивнул, но по-прежнему не смотрел ей в глаза. Он поднял воротник пальто, надеясь, что это поможет сохранить тепло. Минута, две, три… Метель разошлась. Стихия не угасала, наоборот, порывы ветра становились сильнее, забиваясь под козырек, прилипая к одежде. Она словно загоняла их в угол, забивала мокрым снегом, так, будто желала спрятать их от вспыхнувшего света в доме напротив.

– Пойдем, переждать не получится. Весь день метет так, словно небо решило выплюнуть все осадки на этот город.

Роберт стряхнул снег с шапки и нырнул в белую вьюгу, так и не дождавшись ответа. Словно знал: Ани просто пойдет за ним. Что ей еще делать?

Крохотная дверь в пекарню едва открылась: пришлось расчистить сугроб. Роберт кинул в кладовую свою ношу и, бросив короткий взгляд на Ани, скрылся на лестнице. Молча. Вновь молча, без эмоций, словно старался оградиться от происходящего, словно его что-то ломало, но Роб не собирался в этом себе признаваться. Или хотел закрыться, чтобы никто не мог увидеть его слабость.

Воскресенье выдалось тяжелым: было слишком много заказов. Пекарня уходила на выходные. По понедельникам они не работали, но в этот раз закрывались почти на неделю. Коул уезжал за продуктами, значит, будут продавать то, что осталось, и работать до обеда. А в среду ярмарка… Молли упрашивала подругу пойти на нее, немного развлечься, отдохнуть, повеселиться. Но Ани эта затея не нравилась. Ей казалось, что все это не то, что так не должно быть. Странное, непонятное предчувствие. Словно они точно не должны были туда идти. Но Мол ничего не сказала. Мало ли, может, это из-за усталости.

Разложив товар, Аннетт еще некоторое время стояла возле печи на кухне, бесполезно пытаясь согреть продрогшие руки. Огонь недавно погас, развеялся дым. Пара часов – и тлеющие угольки потухнут, перестанут отдавать тепло, превратятся в пепел, станут золой…

Глава 2. Порывистый ветер

За горизонтом призрачных воспоминаний. Там, где так легко найти покой, если умеешь искать.

Сегодня пекарня останавливала свою работу перед выходными. На кухне все еще горели печи. От них исходил колючий, иссушающий жар. От недостатка влаги кожа неприятно шелушилась и трескалась, дышать становилось тяжело, и Молли прикусила губу, осторожно делая вдох. Он обжег слизистую, и девушка поморщилась от неприятного ощущения.

Каждый месяц Коул чистил печи: он нагревал их до самой высокой температуры, а затем, после остывания, смывал остатки нагара. В этот день кухню покидали привычные ароматы свежего хлеба, хрустящей корочки, яблочных пирогов, сладкие запахи специй и карамелизированного сахара. Небольшая пекарня становилась ничем не примечательным домом, и если посмотреть на нее с тыльной стороны, то никогда не скажешь, что за обшарпанной дверью и покрытой мхом штукатуркой может скрываться столько тепла.

С парадной стороны пекарня преображалась. Тут она никогда не была домом-коробкой. Скатная крыша из бордовой черепицы выделялась среди темных, практически черных соседских кровель. Серый кирпич играл оттенками, а большие окна и слегка облезшая краска на деревянных рамах придавали особый уют. Легкая непринужденность. Простота, которая манила пройти в широкие и тяжелые двери. Вокруг витал насыщенный аромат свежей выпечки. Сладкий, нежный, теплый. Но больше всего пекарню выделяло большое окно. Настолько огромное, что, казалось, занимает весь первый этаж. В детстве Молли представляла его в виде плитки шоколада, разделенной на несколько квадратных кусочков. За ним висели короткие кружевные занавески, сквозь которые частично просматривался прилавок, наполненный хлебом и булочками, и часть большого стеллажа. Содержимое полок привлекало внимание любого ребенка и порой даже взрослых. На деревянных полках за тонким стеклом красовалась коллекция миниатюрных машин и мотоциклов. На верхней можно было разглядеть парочку самолетов и несколько игрушечных медведей.

На кухне становилось невыносимо жарко. Стрелка духовки показывала максимальную температуру. Молли, предварительно взяв в руку прихватку, выключила печи и, наспех взглянув на часы, поспешила к отцу на второй этаж.

– Хорошо, пусть остынут, вечером вымою, – он строго взглянул на дочь. – Сама не лезь. Прошлого раза хватило.

– Я могу сегодня пойти на ярмарку? – Молли вытерла пот со лба и с осторожностью взглянула на отца.

– Как знаешь.

Коул расстегнул тугой ворот рубахи, а затем закатал рукава, обнажая уродливый шрам на левом предплечье. При ярком свете рубец отчетливо прорисовывался на слегка смуглой коже.

– Хотелось бы развеяться… с тех пор, как наши двери открываются в эту серость… сил никаких нет.

– Хорошо. Приготовишь ужин, закроешь кассу и свободна. – На строгом лице не появилось ни одной эмоции. – И напомни Аннетт, чтобы отнесла заказ Нордманам. Они не терпят опозданий.

– Спасибо. – На радостях Молли крепко обняла отца.

От него привычно пахло потом, мылом и одеколоном. Простая, но выстиранная одежда все еще хранила отголоски ароматов мяты и ромашки. Молли подкладывала крохотные мешочки с этими травами в шкафы. Так моль не портила вещи.

– Иди, не успеешь ведь. – Он бережно сжал девичьи плечи и убрал выбившуюся прядь вьющихся волос. – Я не вправе отнимать у тебя прогулки, но будь осторожна.

– Хорошо.

Деревянная дверь захлопнулась, и Молли поспешила обратно на кухню. Суп уже готов, но ей хотелось приготовить на завтра тушеную картошку. Так останется больше времени на отдых.

Пролежавший всю зиму в сыром погребе картофель начинал прорастать, если его забывали убрать обратно. Ну вот, появились первые крохотные ростки. Молли тяжело вздохнула – придется обрезать больше обычного. Острый нож ровными полосами чистил кожуру. Она всегда старалась срезать так тонко, как только можно. Все равно шелуху придется выбрасывать. Хотя иногда за ней заезжали соседи, они забирали ошметки для своего участка за городом и варили еду для свиней.

Дверь противно скрипнула. Молли невольно вздрогнула и обернулась.

– Не бойся, свои, – Роб стряхнул с шапки слой снега и поставил корзину на пол.

Обветренное лицо вспыхнуло – жар в подвале неприятно покалывал. Черное пальто стало практически белым от снега, и как Роберт ни пытался его сбить, мокрый снег намертво прилип к шерсти.

– Сильно метет? – Лоуренц продолжила чистить картофель.

– Сейчас нет, но пару часов назад думал, что не доберусь домой.

Он растер замерзшие пальцы и повесил пальто на крючок – пусть влага стечет в подвале, а не в комнате. На чердаке и без того слишком влажно.

– Жаль, что зима не отступает… я так хотела бы вдохнуть весеннего воздуха.

Замечтавшись, Молли не заметила, как нож соскользнул и острое лезвие порезало палец. Брызнула кровь, испачкав домашнюю одежду. Молли вскрикнула и обронила несколько неприличных слов. Из глаз потекли слезы.

– Ну вот, – Роберт в несколько шагов оказался рядом. – Идем, сядешь возле стола, будет легче держать руку.

Холодные шершавые пальцы обжигали мягкую разгоряченную кожу. Молли прикусила губу, стараясь сдержать эмоции. Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не стать обузой, которая не сможет помочь ни отцу, ни Ани… Именно из-за этого чувства глаза застилала пелена. Если она не сможет помогать по кухне – вся работа ляжет на отца и Ани с Робертом, а им и без этого хватает дел.

– Сядь и подними руку. Облокоти на стол, не напрягай! Держи так, пока я не вернусь. – Роберт внимательно осмотрел порезанный палец, помотал головой. – Не опускай, рубашку все равно уже нечего жалеть – не отстирается.

Наспех поднявшись по ступеням, он на несколько секунд остановился – перевести дух. Под кроватью, в дорожном рюкзаке нашлась плотная кожаная сумка. Небольшая, но в нее поместились все инструменты и лекарства, которые остались после работы в госпитале. Перед глазами поплыли воспоминания.

В прошлом

Ему было трудно держаться на ногах. Соленая вода разъедала раны, вызывая мучительные страдания. Кожу стягивало, и каждое новое движение вызывало невыносимую боль. Казалось, кто-то раз за разом проходит чем-то острым по из без того исполосованной спине. Яркий свет лампы резал покрасневшие глаза, во рту горчило, и Роберта, приложившего руку к животу, едва не вырвало. Кто-то просил его не двигаться, но все плыло перед глазами, голоса стихали, погружая его сознание в беспробудный сон.

Роберт очнулся от истошного вопля. Он вырывался из его груди: хриплый; наполненный металлом и раскаленной на углях болью. Хотелось закрыть глаза и снова окунуться в беспамятство, но чья-то холодная рука, сжимающая его плечо, возвращала к жизни.

– Выпей воды, – мягкий женский голос раздался совсем близко, но перед глазами все по-прежнему расплывалось. – Терпи, не буди остальных – им не легче.

Роберт с трудом сел, дрожащие пальцы едва сгибались, но он пересилил себя и взял в руки теплую чашку – подогретая вода. Ее легкое, практически невесомое прикосновение смочило пересохшие губы. В этот момент он впервые ощутил жажду.

– Не глотай так быстро, вырвет, – обладательница звонкого голоса смеялась, оттягивая чашку. – Не тревожься, принесу еще, а пока отдохни. Отойдешь, сможешь работать в нашем госпитале, останешься здесь, мистеру Дрейнсу не хватает помощников. Так что спи, тебе нужно больше спать.

Роберт послушно кивнул, добела сжал губы и, преодолевая резь, постарался лечь. В его застывшей душе не осталось ничего, кроме пустоты и боли, которая навсегда будет с ним. И лишь мелодичный голос, напоминающий о том, что он должен помочь, вырывал его из этого кошмара.

Ту ночь он запомнил на всю жизнь. Нервный сон, лихорадку… Спустя время он все еще просыпался от навязчивой, разрывающей виски головной боли. За окном уже заканчивалось лето.

Роберт провел в госпитале чуть больше двух лет. Мистер Дрейнс взял его к себе в помощь. Первое время Роберт подавал инструменты, дезинфицировал их, обрабатывал раны. Поначалу под руководством, затем сам. Чем больше проходило времени, тем больше он привыкал к крови, крикам, мольбе о помощи. Все стиралось, становилось привычным. Рваные раны, осколки в вывернутой наружу плоти… Кровь. Реки крови.

Он делал больше, чем должен был. В его пальцах ни разу не дрогнуло лезвие, ни разу Роберт не задумывался о том, что это не его дело – он не должен тонуть в крови, брать на себя больше, чем может.

Мистер Дрейнс говорил: «Неважно, кто ты, если ты можешь помочь – помоги». И он делал все, что говорили.

Роберт всегда оставался спокойным, собранным, хмурым. Ни разу его не видели выспавшимся и полным сил. Редко кто слышал, как он говорил не по делу. Замкнутый. Молчаливый. Отчужденный.

Он тонул в широкой, вязкой реке из боли, которая захлестывала его с головой, пыталась утопить, но чем больше он задыхался, тем сильнее хотелось вдохнуть полной грудью. Роберт держался за это чувство, стараясь передать его другим.

Госпиталь был набит людьми. Везде комнаты, полные страданий. Вокруг витало страшное, тихое и редко произносимое слово, остающееся на языке горьким привкусом. Смерть. Она всегда находилась где-то поблизости, стояла в углу, выглядывала из сумрака. Она была разной формы: стеклом, порезом, осколком, ударом… Принимала любой облик, стучалась в окна, будила ночью, а затем позволяла уснуть. Тихо.

Насовсем.

Навсегда.

Отогнав навязчивые мысли, Роберт поспешил вниз. Молли так и сидела, держа локоть на столе. Теперь кровь текла медленно. Молли плакала, едва сдерживая истерику. В голубых глазах плескалось море разочарований и волнений… Боялась? Наверное. Но больше всего жалела, что они оказались здесь. Знала, что другого варианта нет: произошел очередной излом миров, ничего не вернуть. Они застряли в этой реальности: холодной, сырой, страшной. Видимо, именно здесь не хватало тепла.

– Не кори себя, ничего страшного. Это точно не смертельно. – Он широко улыбнулся, раскладывая на столе баночки из сумки. – Будет больно, потерпи.

В этот момент это был совершенно другой, незнакомый ей Роберт. Хмурый, холодный, безэмоциональный. Выверенными движениями он намотал вату на тонкий инструмент. Взял ее руку и крепко сжал запястье. Осторожно обработал рану перекисью, а затем легко и быстро прошелся по краю зеленкой.

– Стоило быть внимательнее. – Молли глотала слезы, стараясь не обращать внимания на сильное жжение и нарастающую боль.

– Так нужно. Это уже случилось, зачем ты все усугубляешь? – Он вымыл руки, а затем достал стерильный бинт.

– Не хочу стать бесполезной.

– Тогда возьми себя в руки. Всего лишь небольшой порез. Не критично, – ответил Роберт.

Он наложил повязку так быстро, что Молли едва успела заметить. Рану немного прижало, отчего появилась навязчивая ноющая боль.

– Остановится кровь – сниму, заживет быстрее, а пока потерпи и старайся не опускать руку.

– Спасибо, – Молли смущенно отвела глаза, стараясь вытереть слезы. – Откуда у тебя это все? Ани никогда не говорила, что ты врач.

– Дело случая. – Он тяжело вздохнул, дезинфицируя инструмент и складывая все обратно. – Немного помогал в госпитале, не более.

– Почему же ты не поступил в университет после войны? Не думаю, что твое место здесь, в пекарне.

– Мне хватило той крови, которую я видел.

Молли ничего не ответила. В груди что-то неприятно защемило. Ее мать сказала бы, что Роберт из тех «замкнутых», что не пускают в свою душу. В этом Роберт напоминал ее отца.

* * *

Впервые за зиму за окном появилось солнце. Аннетт торопилась. Она задумчиво осматривала комнату, пытаясь отыскать шарф, оставленный в спешке где-то здесь… Небольшая комнатка на чердаке вспыхнула от ярких лучей солнца, заставив Ани поморщиться от яркого света. Из окна все еще сквозило, несмотря на то, что Роб заделывал его перед зимой. Именно возле него он и сидел, задумчиво наблюдая за суетой Ани. В его нахмуренном выражении ничего не читалось. Нет, он не был пустым человеком, для нее не был. Просто она не умела его читать. Ей не удавалось угадать, что он чувствует, о чем думает. Он не был привычной раскрытой книгой.

– Снова молчишь? – Роберт загадочно улыбнулся.

– Роб, я опаздываю, Молли наверняка уже ждет меня, а я только-только разнесла все заказы…

– Уверена, что хочешь пойти на ярмарку? И Молли, и тебе не стоит шастать в толпе. – Роб выжидающе смотрел, его зеленые глаза прожигали насквозь, заставляя сердце биться чаще. – Сейчас не то время.

– Я обещала пойти. А хочу или нет… Я не должна отпускать ее одну.

Аннетт виновато поджала губы, но не отступила, все глядела с настороженностью и удивлением. Чувствовала, перенимала эмоции, знала то, что так хотелось скрыть.

– С тобой всегда непросто договориться, да? – Тревога ушла, сменившись мягкой полуулыбкой.

Он мечтал о том, что сделал бы, если бы мог… Но у него нет права оступиться, нет шанса сказать эти слова не вовремя. В карих глазах Аннетт плескались тепло и забота, которые хлестали тонкими прутьями и без того исполосованную кожу. Старые шрамы вспыхнули, словно от огня. Роберт сделал шаг назад.

– Ступай, опоздаешь, – он ответил коротко, холодно, сипло.

– Не переживай, я знаю, что волшебство крестной феи развеивается к полуночи, – Ани рассмеялась и поспешила вниз по лестнице.

Молли ждала ее у выхода. Длинное пальто не закрывало ее темно-зеленые брюки, заправленные в сапоги. Из-под ворота выглядывал шелковый шарф изумрудного цвета. Именно он подчеркивал голубые глаза, делая их более насыщенными и яркими. Сегодня она распустила волосы: светлые кудри мягко спадали с плеч. Еще немного – и достанут до локтей. Она подкрасила губы, и теперь они казались розовей обычного.

– И ты хочешь сказать, что собралась на ярмарку? – Молли нахмурилась, стараясь надеть на перебинтованный палец варежку. – Ани, у тебя же есть нарядный шарф, я могла бы тебя накрасить!

Молли цокнула языком и помотала головой. Не то чтобы Ани выглядела плохо – нет, просто слишком привычно, обыденно. Все те же темные волосы, хорошо, что она их отпустила и теперь пряди почти доставали до плеча. Привычные черные брюки, большие, практически мальчишеские ботинки с высокой подошвой, темно-серое пальто в пол и пушистый вязаный шарф бордового цвета. На светлом лице под глазами виднелись синяки. Вновь плохо спала.

– Не успела, сегодня еле вырвалась от Нордманов. – Она помрачнела, вспоминая неприятную ситуацию. – А шарф… весной надену, мне лучше вязаный – теплее.

– А что случилось? Миссис Нордман не самая приятная женщина, конечно, но точно не стала бы скандалить и пытаться отказаться от заказа, – Молли открыла дверь и вышла на улицу.

– У нее есть внук. – Аннетт заправила волосы за уши и скривилась. – Доставал глупыми вопросами, предложениями напоить чаем и помочь.

– Понятно… Попроси Роберта относить им заказы и поторопись, уже почти полдень, а мы выбрались всего на пару часов.

Аннетт промолчала. Меньше всего ей хотелось беспокоить Роберта из-за подобных глупостей.

Густой, белый снег мягко окутывал тонкие верхушки деревьев. Порывистый ветер то и дело пытался стряхнуть его, освободить ветви от налипшей тяжести. Но ничего не выходило: ночной холод превратил тающий на вечернем солнце снег в лед, лишив последней надежды на скорый приход весны.

Ветер. Его порывы легко проникали сквозь пальто. Как бы тепло Ани не одевалась – не помогало. Улицы приютили на своих просторах вьюгу, которая заметала все на своем пути, укрывала, прятала, хоронила… Под ее белым одеялом скрывалось слишком много крови. Иногда нужно скрывать ошибки прошлого.

Сегодня оставался последний заказ. Совсем недалеко, всего десять минут пути. Ани часто наведывалась в этот дом. Резной забор для нее оставался всегда открытым – владелица редко выходила на улицу, возраст не позволял гулять в такие холода.

Старое поместье нависало над Ани, словно хотело задавить своим весом. Она, дрожа всем телом, постучала в дверь. Широкая кованая защелка скрипнула. Из-за нее показался высокий, слегка худощавый парень. На вид он был едва старше Аннетт, но надменный взгляд, излишне дорогая и идеально выглаженная одежда выдавали его статус. Причесанные светлые локоны выглядели слегка нелепо, странно для парня.

– Нужна еда? – мягкий, слегка высокий голос прозвучал тихо, словно незнакомец издевался.

– Я принесла заказ для миссис Нордман: два пирога с мясом, яблочное повидло, три кирпича ржаного хлеба и овсяное печенье. Будьте добры, позовите миссис Нордман. Я должна передать заказ.

– Я – Эд, ее внук. Я заберу заказ, она приболела, не хочу тревожить. Сколько с меня? – Ехидная улыбка исчезла, и вместо нее он с любопытством и неким волнением осматривал Ани. – Хотя возьмите это, думаю, хватит с лихвой, сдачи не нужно.

Он протянул достаточно крупную купюру, но Аннетт ничего не взяла. Достав из корзины заказ, плотно упакованный в бумагу, передала в руки.

– Заберите деньги, заказ оплачен. – Ани не нравился этот разговор, но у нее не было выбора: она должна быть вежливой, иначе пекарня лишится клиента. Вряд ли Коул будет этому рад.

– Но деньги же нужны? Стала бы симпатичная девушка разносить хлеб по домам без нужды. – Он широко улыбнулся.

– Скорейшего выздоровления миссис Нордман.

– Да подожди же ты, глупая, я не хотел тебя обидеть, только помочь. – Эдвард поставил на пол заказ и поспешил взять Аннетт за плечо. – Промокла, замерзла, заходи, налью чаю.

– Благодарю за гостеприимство, но у меня нет времени.

– Но хоть как тебя зовут скажешь? Я же должен сказать, от кого заказ. – Он широко улыбнулся и поправил развязавшийся на ветру шелковый шарф.

– Из пекарни мистера Лоуренца.

Ани освободила плечо и, пока навязчивый внук миссис Нордман не решился спросить что-то еще, поспешила покинуть двор.

– Ани, ну чего ты? Посмотри, сколько людей, как красиво! – Молли толкнула ее в плечо. – Пойдем туда, там вроде кто-то играет на баяне.

Большой парк, находящийся на правом берегу города, занимал несколько кварталов. Вдоль аллеи рос можжевельник. Его зеленые ветви, припорошенные снегом, напоминали о скором приближении весны, о том, что вот-вот растает снег и можно будет наслаждаться теплыми прикосновениями солнца и набухшими почками на широких и ветвистых кленах. Но порывистый, ледяной ветер возвращал в реальность, заставляя Аннетт сильнее кутаться в пальто.

Вокруг было много людей. Дети шумно бегали, бросаясь снежками. Кто-то спешил через парк домой, возмущаясь толпе людей, которая смеялась, пела песни. Впервые город наполнил шум, детский смех… Эти непривычные звуки заставляли с волнением оглядываться в надежде, что все не повторится, что звонкие голоса не замолкнут после громкого взрыва.

В этом круговороте жизни было так много выжженных людей, которым не хватало воздуха, не хватало чьих-то теплых рук. Они одиноко сидели на лавочках, бродили среди толпы, словно тени, в надежде забыть призрачное прошлое, свыкнуться с шумом, который никогда не будет таким, как раньше.

Аннетт не разделяла восторга, который испытывала Молли. Детский смех заставлял ее сердце биться чаще. Она помнила, как совсем недавно гас свет в окнах. В этот миг, несмотря на яркие отблески солнца, Ани чувствовала смерть. Ощущала дым потухших свечей, за которыми скрывались погибшие люди. Бесчисленное количество потерянных жизней. Она помнила стеклянные взгляды, холодные окаменевшие тела. Панику, сковывающую тело, пронзительный холод, выворачивающий ее душу. Стужу, которая навсегда забрала ее брата.

– Ой, – Молли вскрикнула и приложила руку к своей груди.

Один из военных случайно задел ее. Глаза Мол наполнились слезами. Недавний порез вспыхнул новой болью, и Молли сняла варежку, надеясь, что затянувшаяся рана не начнет кровоточить. Вот только на самом деле ее беспокоило вовсе не это. Ей что-то навязчиво мерещилось, так, как в прошлый раз: ее реальность смешивалась с другой. И если тогда это были просто видения, то сейчас она чувствовала боль. Резкую, навязчивую боль.

– Простите, я не хотел. – Мужчина взял ее за локоть. – Я могу как-то помочь?

– Да, отпустите мою руку.

– Ваша воля. – Он разжал пальцы.

Молли нахмурила брови и поспешила надеть варежку. Колючий, пронзительный взгляд незнакомца пугал ее. Черные глаза, казалось, хотели просверлить ее насквозь, залезь в самую душу и вывернуть ее наружу. В его облике не было ничего теплого, лишь холод, напоминающий темное, бесконтрольное море, которое вот-вот накроет берег штормом. Военный поправил ворот кителя, но не отступил. Не отвел взгляд.

– Так мы идем или нет? – Ани одернула подругу и взяла ее за здоровую руку. – У нас не так много времени на прогулки.

– Идем, – Молли вздохнула.

Больше всего ей хотелось насладиться приятным ярким солнцем и ярмаркой, проходившей в середине месяца. Конечно, сейчас это мало напоминало веселые солнечные дни, в которых она жила раньше, но ей так хотелось побыть среди толпы, увидеть радостные лица, надеяться, что все это плохой сон, который совсем скоро закончится. Но чем больше она оглядывалась по сторонам, чем больше всматривалась в лица, тем больше понимала: как прежде уже никогда не будет.

Глава 3. Восковая свеча

Среди тысяч прохожих всегда найдется тот, кто напомнит давно утерянное в ворохе воспоминаний.

Молли с интересом разглядывала толпу, то и дело отставая от подруги. Ее глаза горели, щеки залились румянцем – колючий ветер обветривал кожу. Но это пустяки, ведь они так редко гуляли по улицам, просто наслаждаясь солнцем, гулом непонятных разговоров, чем-то давно забытым, непривычным, напоминающим те теплые времена, которые, может, и станут похожими, но будут другими. Всегда другими. Ничего не бывает прежним. Боль на время отступила, но вспышки видений продолжились: Молли видела войну, взрывы, слышала выстрелы, иногда вздрагивала, ловя на себе непонимающий взгляд подруги. Но молчала. Пока Коул ничего не рассказывал Роберту и Аннетт о пекарне и временны́х изломах – она не имеет права это озвучивать.

Больше всего изнуряла сырая, колючая зима. Пронзительно-холодный ветер и несмолкающая метель. Ани заправила волосы за ухо, взъерошенные резким порывом ветра, они спутались, мешая смотреть на яркие отблески солнца.

Впереди виднелась компания подвыпивших военных. Они громко смеялись, рассказывая друг другу шутки и какие-то истории. Из-за гогота сложно было различить, о чем конкретно они беседуют. Аннетт бросила короткий взгляд на Молли, говоря, что стоило бы пройти быстрее, пока кто-то из пьяных не прицепился, но было поздно. Один из рослых мужчин отставил свою бутылку с пивом и подошел к девушкам, преградив им дорогу.

– С каких это пор таких замечательных птичек выпускают на волю? – Незнакомец громко рассмеялся, подходя ближе. В нос ударил перегар. – Как поживают ваши ароматные булочки? Все продали или кое-что для меня осталось?

Резкий оклик заставил Аннетт поморщиться и затаить дыхание. Желудок неприятно заурчал. Хорошо, что ничего не ела, – нечем стошнить. Она прищурилась, рассматривая подвыпившего офицера. Мятый китель, распахнутый настежь, открывал взору испачканную и едва отстиранную от крови рубаху. Небрежный, вальяжный жест рукой вызвал чувство презрения. От колкого взгляда не укрылась отросшая щетина, давно не стриженные волосы и грязь под ногтями. Омерзение. Военный навис над ними, словно отвесная скала, которая под суровым ветром вот-вот рухнет.

– Кто-то птичка, а кто-то воробушек. – Один из мужчин косо глянул на Аннетт и придержал своего друга за плечо. – Пусти девушек, пусть идут.

– Чего бы им не остаться? – Военный удивленно посмотрел на товарища и криво ухмыльнулся. – Эй, птенчик, как тебя зовут?

Молли испуганно отшатнулась, прижала руки к груди. От резкого движения порезанный палец предательски заныл, и на глазах появились слезы. Сейчас в ней было так мало от прежней Молли… Ноги подкашивались. Она напомнила крохотного зверька, закрытого в клетке, которая вот-вот упадет вниз со стола. Перепуганная, растерянная. Привычный румянец сменился бледностью. На обветренной коже появились тонкие серые полоски – потекла тушь. Она едва держалась на ногах и, если бы не крепкая рука Аннетт, поддержавшая ее за локоть, точно оказалась бы в сугробе. В болезненном взгляде подруги Аннетт уловила что-то страшное, то, чего раньше не видела, то, чего лучше не видеть. Мимолетная догадка острой иголкой пронзила ее сердце, но Ани тряхнула головой, заставляя себя об этом не думать. Ей показалось, просто показалось.

– Не обращайте на него внимания, идите.

Рослый военный многозначительно взглянул, так, словно говорил: «Ну же, поторопитесь», а затем еще сильнее сжал плечо друга и что-то сказал ему на ухо.

– Тьфу, – мужчина неприлично выругался. – Сразу бы сказала, что дочь подполковника, время бы свое не тратил. Ишь…

Последние слова превратились в невнятное бормотание, но Аннетт не собиралась их слушать, крепко держа за локоть подругу, она направилась в конец парка. Они покинут ярмарку через город, не обращая внимания на громкие вскрики, веселые песни, множество голосов, смех, радость… На разнообразие чувств и двоякость праздника. На все. Там, за поворотом, все станет другим: серым, припорошенным снегом, забытым, холодным и никому не нужным.

Еще один шаг – и они нырнули в узкую арку. Привычные улочки встретили их рыхлым снегом, сметаемым ветром с крыш, и тишиной, в которой все еще слышался шум из парка. Серые кирпичи скрыли две небольшие фигуры, спрятали в своих холодных объятиях, а через полчаса новая вьюга легким порывом припорошила шерстяные пальто.

Молли шла молча. То и дело спотыкалась, проваливаясь по икры в глубоких сугробах. Пухлые губы раскраснелись от частых покусываний. Она выглядела болезненно, сломанно, жалко.

– Нет, нет, прошу… – Молли замотала головой. – Ничего не говори, ничего не спрашивай. Не могу сказать, не могу.

Дрожащие губы застыли. Из приоткрытого рта повалил пар. Молли опустила голову, пытаясь скрыть слезы. Она согнулась, прижимая ладони к животу, и тихо простонала, жадно глотая воздух.

– Молли? Как, по-твоему, я могу ничего не спрашивать? – Аннетт заламывала пальцы, не зная, чем помочь. – Это из-за того военного?

– Нет, нет, – на болезненно-бледном лице появилась горькая улыбка. – Это ничего, все пройдет. Просто так вышло, все пройдет, пройдет, пройдет…

Она шептала это, словно хотела убедить не Ани, а себя. Тщетно. Видела, как острое лезвие входит в ее пальто, чувствовала, как металл прорезает ткань, как боль от ранения распространяется по телу. Серость, пустота, тлен. Худшего она еще не видела и не ощущала. Впервые за все свои жизни Молли по-настоящему боялась. Страшнее, чем эти изломы, ей переживать не доводилось.

– Возьми меня за руку, ну же… Еще один дом, и мы в пекарне, давай помогу.

– Я смогу сама, ты и так устала.

– Будешь упрямиться, я брошу тебя здесь и позову Коула. Он-то тебя точно заставит принять помощь, – Ани нахмурилась и взяла подругу под руку. – Так легче?

– Легче…

– Не бормочи, знаю я, что ты не хочешь быть бесполезной, что тебе нужно помочь отцу, ведь он рассчитывает на тебя. Все знаю. – Они шли медленно, иногда останавливаясь. – Пожалей себя. Как же не поймешь – никому не легче от твоих страданий! Что я, два часа не постою у прилавка? Молли, бедная Молли… Ты ведь не одна.

– Я так рада, что именно вы тогда зашли в пекарню…

Тяжелая дверь скрипнула, и они спустились вниз. Ани вошла первой. Тревожно осмотрелась и с облегчением обнаружила на кухне Роберта. Он снимал тушеный картофель с плиты. Несколько секунд он непонимающе смотрел на Ани, пытаясь угадать, что именно ее тревожит, но как только Молли переступила порог, все понял.

Молли растерялась и поспешила спрятать взгляд под опущенными ресницами. Но от Роберта не ускользнули искусанные губы и покрасневшие глаза.

– Что произошло? – Роб заметил нежелание Молли отвечать на этот вопрос и посмотрел на Аннетт.

– Ани – нет… – Молли умоляюще взглянула на подругу.

– Мне повторить вопрос? – Глаза Роба потемнели, он осуждающе глянул на Аннетт и подошел к Молли вплотную.

– Мне дурно, но это пройдет, все пройдет. – Она скривилась, стараясь не показывать боль, разрывающую ее изнутри.

– Насколько больно? Как давно? – Он взял ее под локоть, давая возможность опереться на его руку.

– Несколько часов, все в порядке, все про… – она не договорила.

Шумно вдохнув, Молли едва не закричала от боли. Слезы застилали глаза, все плыло, превращалось в размытую картину, в которой все становилось чуждым, незнакомым, пустым… Какие-то обрывки, люди, что-то происходило. Молли терялась, не знала, что происходит, и больше всего боялась все объяснять.

– Позови Коула, он за прилавком, и принеси с кухни свежие полотенца, смоченные холодной водой.

Роберт легко подхватил Молли на руки и, пропустив Ани, поспешил в комнату на втором этаже. К счастью, дверь оказалась открытой.

Он бережно положил Молли на кровать. Сейчас она напоминала фарфоровую куколку. Золотистые локоны, рассыпанные по подушке, легкая, воздушная, укутанная в полупрозрачный шарф. Роберт нерешительно расстегнул пальто и отшатнулся. По кремовому свитеру расползалось кровавое пятно: медленно, вязко, стараясь наполнить каждую нить своим бордовым оттенком. На несколько секунд Роберт засомневался, тревога внутри нарастала, затмевала разум, учащала пульс настолько, что он слышал глухие удары в висках. Он был в смятении и старался собраться с мыслями, хмурился и злился на себя из-за лишних эмоций.

– Я принесла, держи… – Ани едва не обронила таз с чистой водой и полотенцами. – Коул с-спустится через пару м-минут.

– Где вы, черт возьми, были, и что произошло?! – Роберт неверяще осматривал рану.

– Прошлись в парке… вернулись домой… я… не знаю, она была со мной. Все время.

Аннетт едва говорила. Все происходящее никак не укладывалось в ее голове, и сказать что-то внятное не выходило.

– Хорошо. Под кроватью найдешь небольшую кожаную сумку и ящик – принеси их. – Он забрал из дрожащих рук таз. – Найди спирт, мне не хватит того, что есть, на дезинфицирование всех инструментов.

Роберт тяжело вздохнул и, как только Ани скрылась за дверью, принялся за дело. Первое время непослушные, огрубевшие от рутинной домашней работы руки предательски тряслись, мешая расстегнуть тугой ремень Молли. Заевший замок на высоких брюках под натиском сдался, отрывая рану.

Он смочил полотенце и вытер кровь с кожи. Его опасения не оправдались – ранение оказалось неглубоким. Но дело не в этом. Диккерсон никак не мог оправдать его. По опыту с уверенностью сказал бы, что это ножевое, но ни следов на одежде, кроме крови, – ничего. Как?

– Роб?

В дверях показался Коул. Обескураженный увиденным, он замер в дверном проеме.

– Аннетт сейчас принесет инструменты. Госпитали уже не работают, а если работают, то навряд ли пригонят машину – за окном по колено снега. Я сделаю, что смогу, но… завтра ее лучше отвезти.

– Я заведу машину.

– Нет, – он ответил строго, холодно, даже не взглянув. – Нет времени на машину. На дворе вьюга, думаете, крохотный «Фиат» сможет довезти ее в другой конец города? По нечищеным дорогам?

Коул тяжело вздохнул, понимая, о чем говорит Роберт. Сейчас Коул едва ли напоминал самого себя: привычная строгость, холодность и уверенность улетучились, сменившись переживанием и тревогой.

– Кровотечение небольшое, порез неглубокий, ничего смертельного, я зашью, но ей нужен будет уход и присмотр. И, чтобы исключить осложнения, осмотр врача.

Роберт протер свои глаза, задумался и приложил ладонь ко лбу Молли. Холодный, значит, температуры нет. Хороший признак.

Люстра, ярко освещающая небольшую комнату, несколько раз потухла, пугающе оповещая, что вот-вот может погаснуть свет.

– Черт подери это электричество! – Коул сжал кулаки.

– Есть свечи?

– Да, на кухне.

Не обратив внимания на Аннетт, в руках которой едва помещалась ноша, Коул случайно задел ее. Громоздкий чемодан с громким стуком упал на пол, щелкнули засовы, и он раскрылся. По паркету разлетелись деревянные коробки с аккуратными надписями, перечисляющими список инструментов, разная мелочь, испачканная в крови повязка на руку. На темно-зеленой ткани виднелся красный крест. Среди вороха рассыпавшихся бумаг лежало удостоверение «Военврач».

– Прости, я спешил, – Коул шумно выдохнул и поторопился уйти в свой кабинет – там он сможет позвонить и вызвать врача.

– Не собирай, все потом, – Роберт достал бутылочку со спиртом и протер руки. – Принеси глубокие тарелки и кипяток.

Работа началась. Роберт ошпарил инструменты, протер спиртом, осторожно обработал край раны обезболивающим и принялся за дело. Ани помогала – подавала, что просили, ополаскивала полотенца, меняла воду, а в свободную минуту сжимала руку Молли.

Роберт ловко соединял ткани. Шов ложился ровно, мелко, практически незаметно. Из соседней комнаты доносился раздраженный голос Коула. Судя по всему, он с кем-то ругался. Иногда гнетущую тишину разрывал телефонный звонок. Резкий, громкий.

После новых скачков напряжения Аннетт зажгла свечи. Но сегодня привычное согревающее пламя казалось угрюмым и жестоким. Свечи таяли, напоминая о том, что жизнь не вечна, что она с каждой минутой становится короче.

Воздух в комнате наполнился волнением и тревогой. Но стоило Ани посмотреть на сосредоточенного Роберта, как становилось легче. Его действия были выверенными, точными, и наблюдение за его работой успокаивало. Закатанные рукава, мятая футболка, растрепанные волосы… Во всей этой небрежности было тепло. Несмотря на нахмуренные брови и перенапряженные мышцы, от Роберта сквозило заботой. Он бережно делал повязку так, чтобы закрыть свежий шов.

– Найди ночнушку. – Роберт вытер выступившие капли пота со лба и сложил инструменты. – Я помогу переодеть и уложить в кровать. Хорошо, что испачкалось только покрывало.

Молли хрипло дышала.

– Врач будет к ночи, – Коул говорил совсем тихо. – Роберт, я не знаю, как тебя благодарить.

– Я делал то, что должен, за это не благодарят. Но, мне кажется, это требует объяснений. Не так ли?

Коул кивнул.

– Чуть позже, я… все объясню. Но не сейчас.

* * *

Дверь негромко хлопнула.

– Вам повезло. – Седая женщина вышла из комнаты Молли. – Внутренних кровотечений нет, шов обрабатывайте, через пару недель явитесь на прием. Если не выйдет – ничего, вам есть кому довериться. Но лучше прийти. И запомните: не носить тяжести. Девочка юна, быстро отойдет.

Врач торопливо надела берет и потуже завязала шарф – на улице вновь бушевала вьюга. Женщина помотала головой, достала из сумки бумагу – выписала назначения – и протянула Роберту.

– Береги себя. – Сухие пальцы крепко жали запястье Роберта. – В теплых руках всегда будет биться чье-то сердце.

Врач взяла сумку в другую руку и направилась к выходу.

– Не смейте доставать деньги! – Она зло глянула на мистера Лоуренца. – Этого еще не хватало. Мой сын обязан вам жизнью. Я не возьму ни копейки.

– Я провожу. На улице непогода, ночь. – Коул накинул пальто и поспешил вслед за врачом.

Как только дверь захлопнулась, Роберт облегченно выдохнул. Тревога уходила, сменяясь усталостью. Он поставил чайник. На верхней полке стояло несколько бутылок коньяка – для выпечки – и бутылка вина. Сойдет.

Аннетт в это время сидела на кухне. Роберт выразительно посмотрел на нее, явно ожидая объяснений.

– Я не знаю, как это объяснить… Спать не пойду, не думаю, что выйдет уснуть, а до утра осталось совсем ничего, – сказала Ани, понимая, о чем думает Роб.

– Выпей. – Он протянул чашку с глинтвейном, но, уловив нерешительный взгляд, добавил: – Тебе нужно. Ты молодец, поначалу думал, свалишься в обморок, но нет, обошлось. Объяснения… Она просто на мгновение оказалась в другой реальности. Будем думать так. Идет?

Обсуждать его предположение не стали. Роберт налил себе кипятку. Некоторое время они стояли молча, не двигаясь. На его губах застыла полуулыбка, он наклонил голову набок и с любопытством заглядывал в большие карие глаза. Молчал, наблюдая, как в ее зрачках отражались маленькие отблески от полыхающего огня на плите. Как они тонули в необъятной тревоге и скорби. Она смотрела осмысленно, излишне глубоко. Так, словно заглядывала в его душу, словно читала каждую эмоцию в его движениях.

Он вглядывался в ее бледное лицо, растрепанные волосы, которые она по привычке заправляла за уши. Тонкая шея, мягкие губы и пронзительный взгляд. Черные, будто пережаренный кофе, глаза отражали его переживания. Смотрели слишком понимающе, слишком… Ани закрылась чашкой, делая несколько глубоких глотков.

– Иди спать. Завтра выходной, но чувствую, все это добром не закончится.

– Спокойной ночи. – Аннетт поставила пустую чашку на стол, бросила странный, совершенно не свойственный ей взгляд и ушла наверх, оставив после себя сладкий вишневый аромат.

Уснуть он не мог. Остался сидеть на кухне, дожидаясь мистера Коула. Бессмысленно, ведь навряд ли тот успеет вернуться до рассвета. К счастью, в пекарне выходной. Роберт сидел, подперев голову руками. Сжимал виски, в надежде заглушить старые воспоминания, но они волна за волной обдавали его душу ледяным холодом, смывая накопленное тепло, гася вспыхнувшие угольки надежды. Он задыхался, хотя хватало воздуха.

Время тянулось медленно. Стрелка часов едва перевалила за три. Освещение на несколько секунд заморгало, а затем предательски потухло – перебои с электричеством закончились, – теперь его нет. Роберт тяжело вздохнул и решил подняться наверх.

Он шел по ступеням и внезапно налетел на Аннетт. Та невольно вскрикнула и пошатнулась, едва не упав. Он крепко сжал ее плечи. Сквозь темноту ощущал встревоженный взгляд: ему не следовало этого делать. Ани оказалась слишком близко, настолько, что он слышал встревоженное дыхание и дурманящий вишневый аромат. Хотел отступить, но пересилить себя не смог.

– Тише, – Роб говорил медленно, казалось, что он улыбается. – Все в порядке, все свои. Не дрожи так – я чувствую себя виноватым.

В низком тоне сквозила хрипотца. Он тяжело вдохнул, осторожно разжал ладонь и бережно провел пальцами по ее обнаженному локтю. От этого прикосновения Ани вздрогнула.

– Не спится?

Роберт не хотел отвечать. Нервная усмешка – он прятался за ней, но бесполезно, – темнота скрывала то, что считала нужным.

– Пойдем, тебе стоит отдохнуть. – Теплые пальцы бережно сжали его руку. – Я заглядывала к Молли, она спит, все хорошо.

– Тогда пойдем наверх.

Роберт, в прошлом перебивавшийся в разных местах, радовался каждой ночи, проведенной на уютной мансарде. Еще до зимы им удалось достать новые мягкие матрасы, утеплить стены досками от ящиков, которые бесполезным хламом валялись в подвале. Аннетт сшила новое постельное белье, и пуховые одеяла преобразились: разноцветные лоскуты выглядели по-своему празднично.

– Спасибо тебе за помощь. – Ани зажгла восковую свечу и поставила ее на небольшой столик меж кроватей. – Молли просила передать, что обязана тебе столько, сколько навряд ли сможет отдать.

– За это не благодарят. – Тень, падающая на Роберта, скрывала его эмоции, но Аннетт чувствовала сквозящую боль в каждом слове.

– Благодарят за небезразличие. За то, что тут, – она коснулась горячей ладошкой его груди, – есть тепло.

Роберт вздрогнул, когда пальцы бережно прижались к его коже. Сквозь тонкую рубашку их тепло буквально обжигало продрогшее тело. Он нахмурился и покачал головой.

– Если ты так считаешь. – Роб затаил дыхание, не зная, что сказать.

– Считаю.

Аннетт тяжело вздохнула и, отвернувшись, потушила свечу.

– Постарайся уснуть. Тебе это нужно.

Ее нежный, уставший голос отражался тихим эхом где-то в груди. Внутри все смешалось, и Роберт выругался про себя. Но чем больше эмоций наполняло его, тем больше он чувствовал себя живым.

Порыв холодного ветра, влетевшего из-за неплотно закрытого окна, заставил задрожать. Ничего, в холода крепче спишь.

Глава 4. Догорающее пламя

В чувствах лишь море воды – без дна.

Легкий порыв сквозняка всколыхнул золотистое пламя свечи. Из-за прохлады Роберт невольно вздрогнул: оконную раму повело, и теперь широкая щель впускала ледяное дыхание зимы в крохотную мансарду. Завтра отремонтирует.

Колючие прикосновения сквозняка отрезвляли, вытаскивали из воспоминаний, но не спасали от навязчивых мыслей. Прошлое не стереть – оно всегда будет ступать по пятам, напоминая болезненными синяками о неудачных падениях. Роберту казалось, что он не падал, а летел кубарем со скалы. И чем больше резал кожу об острые камни, тем меньше он понимал, что все это взаправду.

В прошлом

Роберт находился среди общей суматохи и невыносимого крика. Вокруг все спешили: медсестры – сделать перевязки, санитары – распределить новых пациентов. Крепко сжав ладонями виски, Роберт прислонился к стене. Голова раскалывалась. Он едва дышал: воздух вокруг – сплошная дымка. Та самая невыносимая вонь отсыревшего табака, крови, жженой кожи, спирта и сосновых дров. Бесполезные поленья напрасно сгорали в большом камине, который едва согревал госпиталь в осенние вечера. Шершавые, полусухие, наполненные смолой, они трещали, шипели и тухли. Приходилось иногда подкидывать мокрые дрова и поливать их спиртом, чтобы появлялось пламя и вытесняло влагу, а поленья сгорали, оставляя после себя золу. Серый пепел, который не смог отогреть кирпичные стены, продуваемые северными ветрами.

Роберт тонул в происходящем, словно в море. Глотал воду, захлебывался и вновь вдыхал разъедающий изнутри запах.

Поначалу каждый вдох давался с трудом, дурманил голову, вызывал тошноту, но вскоре все стиралось. Чем больше времени он проводил в здании, тем меньше помнил, каково это – дышать полной грудью.

– Роб? Выпей, ну же, не хватало мне еще и за тобой ухаживать. – Светловолосая девушка протянула жестяную кружку с родниковой водой. – На тебе же лица нет: глаза красные, синяки темнее обычного, да и бледный, словно смерть. Мистер Дрейнс не отпускал тебя? Снова проработали всю ночь?

– Не было времени. Слишком много раненых. – Он с благодарностью кивнул и сделал глоток.

– Других, что ли, нет? – Медсестра помотала головой.

– У него сокращенный курс. – Хриплый голос заставил девушку вздрогнуть. – Еще месяц, выдам ему официальную бумагу о звании военврача. Такого не каждый заменит, да и опыта у мистера Роберта побольше остальных будет.

– Простите… я не знала. – Она с сочувствием посмотрела на Роберта. – Ладно, пойду отнесу воду остальным…

– Роб. – Мистер Дрейнс снял медицинскую шапку и тряхнул рано поседевшими волосами. – Поспи пару часов, не железный ведь. Нам прислали нескольких врачей из Тальвиля, теперь будет легче. А там, смотри, после войны будешь сидеть в своем кабинете да бумаги писать…

– Это не по мне. – Роберт сжал чашку в руках. – Вы же знаете, что я не врач, и никакая бумажка меня им не сделает. Этим нужно жить, а меня оно убивает, не знаю, как уснуть, чтобы все это не плыло перед глазами.

– Зря, скольких набирали к себе, а ты единственный, кто смог взять в руки инструмент так, чтобы пальцы не дрожали. – Мистер Дрейнс тяжело вздохнул и похлопал Роберта по плечу. – Ничего, со временем все привыкают. За спасенные жизни приходится чем-то платить. Не жалей, что пошел. А в мирное время и без тебя рук хватит. Дожить бы только.

Роберт не ответил. Не стоило. Один короткий взгляд и без того говорил больше, чем нужно. В этом молчании передавалась вся горечь, которая расходилась по миру сотней писем, написанных медсестрами о погибших военных. Их аккуратно выведенные буквы с теплыми последними словами, прощаниями и просьбами, которые рано или поздно попадут в дрожащие руки близких. Но хуже всего надеяться зря, зная, что болезненная рана на сердце уже не зарастет.

Чистые сердца не черствеют.

Они болезненно угасают. Роберт чувствовал, как сжимался от боли, переживаний и страха за то, что в его руках может оказаться слишком мало жизни.

Его разъедало изнутри чувство безысходности. Но если не он, то кто?

Со временем благодарные улыбки смоют потоки крови, сотрут ночные кошмары.

Потом.

Не сейчас.

В небольшом помещении стало совсем темно. Свеча почти догорела. Ее тонкий, обугленный фитиль захлебывался в расплавленном воске, несколько секунд поморгал и вовсе потух. Роберт тяжело вздохнул.

– Боишься закрывать глаза? – тихий шепот заставил нервно вздрогнуть. – Я тоже.

Роберт передернул плечами, чувствуя, как ночной холод сковывал его тело. Он молчал. Как всегда. Надеялся, что Аннетт больше ничего не скажет, но послышался шорох одеяла и тихий скрип кровати. Наверное, ей тоже не спалось.

– Протяни руку, я ничего не вижу.

Нервная волна прошла по коже, но Роберт поднялся с кровати и осторожно положил ладонь на хрупкое плечо. Лунный отблеск позволял различить силуэт.

– Я спущусь к Молли, проверю, все ли в порядке.

Он сдержанно кивнул, не подумав, что в темноте почти ничего не видно.

– Будь осторожна на ступенях.

Ответа не послышалось. Тишину нарушали лишь затихающие шаги и скрип досок. В это позднее время мансарда казалась безлюдным островом, с которого едва ли есть шанс выбраться.

Роберт натянул свитер и сел на кровати. Потолок навис над ним. Почерневшие доски, набухшие от горячего воздуха, напоминали безграничное черное небо, которое вот-вот обрушится проливным дождем. Вспышки воспоминаний плыли перед глазами, находили свое отражение в мерцающих тенях. Холодно, до одури холодно.

Тихий свист сквозняка навязчиво звенел в ушах, напоминая Роберту шум в госпитале. И он вновь тонул, погружался в прошлое, повинуясь нахлынувшим эмоциям. В комнате сгущалась тишина, словно предчувствуя, как спустя мгновение щелкнет дверная ручка.

– Отдыхай…

Сквозь полудрему он чувствовал, как мягкие ладони гладили его растрепанные волосы и напряженные плечи; неторопливо, осторожно, так, чтобы не разбудить, не потревожить. Ему снилась бесконечная пропасть, из которой Роберта вытаскивали теплые прикосновения.

– С Молли все в порядке? – Превозмогая головную боль, Роб с трудом разлепил глаза.

– Да, она спит, все спят. Тебе тоже стоило бы отдохнуть. – Аннетт крепче сжала его плечо. – Ложись.

Он положил широкую ладонь поверх ее горячих пальцев и тяжело вздохнул. Осознание своей слабости точило его изнутри. Роберт ненавидел себя за эти эмоции. Прошлое не отпускало. Его тонкие, с воспаленными костяшками пальцы крепко цеплялись за запястья, причиняя девушке боль.

Туманное от тяжелого сна и головной боли сознание. Роберт едва различал призрачные видения и реальность… Спустя столько дней воспоминания оставались свежими, словно их только что нарисовали, и акварельная краска не успела высохнуть. Она пачкала щеки голубыми подтеками, оставляла синяки под глазами, скрывала румянец и плыла, расплывалась, стараясь утопить в своих речушках трепещущее сердце.

– Я принесла пару свечей, зажечь?

– Нет.

Но Ани пропустила ответ мимо ушей. Над ухом раздалась короткая вспышка, и тусклый свет разбавил темноту. Запахло серой.

Вместе с огнем вспыхнули старые шрамы, по коже прошлось жжение. Роберт с трудом поднялся на ноги и не сразу осознал, где находится. Он покачнулся, но теплые пальцы крепко держали его предплечье. Все обрывалось, словно его накачали обезболивающим, а оно, вопреки всему, пропускало сковывающую душу горесть.

– Когда ты последний раз спал? – Тревожные нотки, проскальзывающие в голосе Аннетт, заставляли его цепляться за реальность. – Роберт? Роб?

– Просто говори… – Он не ощущал собственного тела.

Все перемешалось, слилось в единый бурлящий ураган. Он захватывал его, до тошноты кружил в своем водовороте. Едкая горечь сковывала язык, но стошнить было нечем.

– Ты помнишь, как в прошлом году мы впервые оказались здесь? Я тогда так радовалась прохудившейся, но теплой постели, – шепот прозвучал робко. Он отразился легкой тревогой в груди, но Роберт цеплялся за него, как за тонкое звено, связывающее его с реальностью. – Молли переживала из-за того, что у нас нет подушек, словно без них невозможно спать. Смешная… Я скучаю по тем временам. Тогда все было впервые. По-новому. Словно вдыхаешь первый аромат дождя после долгой засухи.

Он решил встать, пройтись на кухню за водой. Это далось с трудом, а пол под ногами накренился, и Роб, опираясь на спинку кровати, сел. Меньше всего на свете он хотел, чтобы Ани опекала его. Чувство вины разливалось по телу, отрезвляло, приводило в чувство.

– Да уж, после ночлега в сошедшем с рельс вагоне любая кровать будет удобной. – Он криво улыбнулся.

Она нежно коснулась пульсирующей вены у висков, взъерошила волосы. Роберт посмотрел ей прямо в глаза и попытался сфокусировать взгляд. В ответ Аннетт лишь покачала головой.

– Мне принести воды? – Она хотела встать, но Роб остановил.

– Останься.

Повисло молчание. Наэлектризованный воздух мешал сделать глубокий вдох. Роберт тепло улыбнулся и взял в руки дрожащие от волнения пальцы Ани.

– Эта тишина меня убивает.

– Тишина ли? Роб, нет вещей, которые ты не мог бы мне сказать.

Он нахмурился. Тяжелый взгляд зеленых глаз заставил Ани вздрогнуть. Обычно она отворачивалась, он слишком давил на нее, но сейчас не могла позволить себе дать слабину.

Все это было для Роберта калейдоскопом отчаяния, где каждый новый узор отражал чью-то боль. Он не стал ничего говорить. Не считал нужным, не собирался навязывать свое прошлое Ани. Она и так слишком много для него делает. Или… и так слишком близка к нему. Настолько, что хотелось сделать пару шагов назад, пока ее образ не остался в его душе… навсегда.

Ани молчала, просто дожидалась, когда в шершавых руках утихнет дрожь, сердце перестанет вырываться из-под ребер, а холодный, мутный взгляд потеплеет.

Они просидели до первой серости, когда душноватая теплота от печной трубы не наполнила маленькое помещение. Пока догорающее пламя отчаяния не исчезло из темно-зеленых глаз. И неважно, что большую часть времени мансарду наполняла тишина. Иногда, чтобы стало легче, необходимо лишь чье-то молчаливое присутствие.

* * *

Город застыл. Улицы замело снегом. Одинокие прохожие, плотно кутаясь, спешили, стараясь не задерживаться на пустынных дорогах. На удивление яркое солнце просачивалось сквозь занавески. Его свечение мягко касалось кожи, но не грело. Это был холодный, безжизненный свет. Он лился сквозь двухстворчатые окна, наполняя пекарню пляшущими бликами.

Тихо. Недавно Коул выпек срочные заказы и отправился к себе. Он пришел утром, теперь стоило отдохнуть, ведь впереди тяжелая неделя. Старался избегать разговоров о случившемся, но чувствовал недоверие со стороны Роберта и легкую тревогу. Нужно было немного подождать. Совсем немного, когда очередной излом пройдет и они, как он надеялся, попадут в другую реальность. Коул до последнего надеялся, что они здесь, только чтобы забрать недостающее звено: последних Хранителей тепла. И все, после этого все станет как прежде: привычный калейдоскоп перемещений, людей, судеб. Они будут помогать, менять чужие жизни, перемещать их так, как предписано судьбой, но чертов мрак за окном не исчезал. И все, что сказал бы Коул, показалось бы сущим бредом, произнеси он это вслух сейчас. Единственное, он знал: ни Роберт, ни Батлер не смогут уйти. Теперь они часть пекарни, часть излома. Они – хранители тепла в чужих сердцах. До тех пор, пока оно есть у них. Вечная жизнь с бесчисленными перемещениями, опытом, судьбами и историями.

Ани провела весь день на мансарде. Она подшивала брюки для Коула, латала разорванные колени на рабочих штанах Роберта. Работы было немного, но Ани любила делать все аккуратно – это требовало внимания и времени.

После практически бессонной ночи работа шла плохо. Рассеянность раздражала Ани. В очередной раз заправляя выбившиеся пряди волос за ухо, она выругалась. Нижняя нитка вновь запуталась в челноке. Просто так не вытащить, пришлось выковыривать с помощью пинцета и крохотных маникюрных ножниц. Старая швейная машинка, которую Коул где-то достал, барахлила, зажевывала нить, а затем выплевывала ее: скомканную, рваную, перепачканную маслом. Иногда Ани чувствовала себя этой нитью, но настенные часы противно выстукивали время, вынуждая спешить, и угнетающие мысли отступали.

Махнув рукой, Ани сложила шитье обратно и, наспех собравшись, поторопилась на кухню. Там ее ждали срочные вечерние заказы.

Этажом ниже мансарды Роберт делал перевязку Молли. Он обработал шов, вытер засохшую кровь и старался как можно осторожнее перематывать рану.

Молли морщилась от боли, но молчала, виновато отводя глаза.

– Дыши, все закончилось. – Роберт завязал бинт и принялся собирать медицинские принадлежности. – Попросить Ани принести что-то поесть?

– Попроси ее прогуляться по парку, – все еще хмурясь от неприятных ощущений, Молли постаралась улыбнуться. – Она весь день просидела за шитьем, а теперь заказы пошла относить. А завтра придется заменить меня за прилавком…

– Вижу, тебе легче. – Он мягко улыбнулся. – Есть будешь?

– Нет, спасибо, – Молли залилась румянцем.

– Хорошо, тогда отдыхай.

– Роб?

Он застыл возле двери. Мешковатый свитер с закатанными по локоть рукавами, просторные брюки. Он выглядел помятым, теплым, близким.

– А объяснения, Роб, поверь, лучше… Знаю, верить во что-то странное сложно, но ты же еще здесь, ты же не ушел, значит, поймешь. Просто нужно время. Немного времени. – Молли закусила губу. – И пусть Ани хоть сегодня отдохнет.

– Думаешь, с ней так легко договориться? – На уставшем лице появилась полуулыбка. – Не беспокойся ни о чем.

– Беспокоиться… – Молли тяжело вздохнула. – Роб, пекарня – место, способное совмещать реальности. Я давно живу здесь и… иногда меня выбрасывает в другие обстоятельства. Хочешь верь, хочешь нет, но я оказалась в прошлом, случайно попалась под руку во время стычки военных на улице и получила рану. А теперь вновь здесь.

Он посмотрел на нее как на спятившую. Хотел было покрутить у виска пальцем, списать на жар, но тревога и волнение Молли говорили, что она не лжет.

– Ты привыкнешь к этому. Ани, скорее, нет. Не тревожь ее подробностями. А здесь, – она достала из-под подушки свой блокнот и протянула ему, – все подробности. Ты поймешь, чуть позже поймешь.

– Как бы это ни звучало – я верю. А теперь отдыхай.

Роберт закрыл дверь, злился, понимая, что все его подозрения разбиваются о странное ощущение: он на своем месте. И пока это чувство у него есть – он подождет. И, как сказала Молли, привыкнет.

* * *

Несмотря на выходной, Аннетт блуждала по заснеженным улочкам. Остался последний заказ: от миссис Нордман, она прислала мальчишку с запиской и оплатой новых пирогов.

Улицы покрылись мелким снегом и утонули в вечерней темноте. Тяжелая корзина стала легче: все заказы были доставлены.

Ани подошла к особняку. Кованая калитка легко поддалась – кто-то успел расчистить снег.

Аннетт позвонила и склонила голову набок, ожидая, когда дверь откроется. И вот она скрипнула. Внук миссис Нордман одернул рукава широкого темно-синего свитера, грустно улыбнулся и переступил порог.

– Привет! – Синие глаза были сощурены, он пытался рассмотреть Аннетт в темноте.

– Ваш заказ: морковный, луковый и картофельный пирог, буханка светлого хлеба и печенье с изюмом. – Ани достала пакеты из сумки и протянула.

– Спасибо. – Эдвард осторожно взял еду в руки. – Подождешь полминуты? Прошу…

– Хорошо, – она зябко поежилась, плотнее кутаясь в широкий вязаный шарф.

Нордман не заставил себя долго ждать. Он выскользнул из-за двери, поправил ворот плотного пальто, закрыл дверь и сдержанно улыбнулся.

– Уже поздно, я провожу.

– В этом нет необходимости. – Аннетт нахмурила брови. – Я дойду сама, не вынуждайте меня чувствовать себя обязанной.

– У тебя нет выбора – ночной город не для юных девушек. В особенности сейчас. Или ты новости не читаешь?

Эд быстро спустился по ступеням. Он не оборачивался, так и стоял, ожидая Ани.

– Это угроза?

– Просьба… – Эд вздохнул. – Ни к чему не обязывающая. Мне нужно проводить тебя. Извини за настойчивость, но это важно.

Ани сдержанно кивнула. Нарастающее волнение разливалось внутри, вызывая дрожь. Щемящее чувство беспокойства подсказывало, что отказываться не стоит. Вязкое ощущение, слишком знакомое и тревожное, сковывало, но Аннетт сделала решительный шаг.

Перед глазами плыли странные, совершенно непонятные ей видения, больше напоминающие кадры из какого-то фильма. Аннетт тряхнула головой, списав все на усталость.

– Теперь будет больше патрулей. – Эдвард пропустил Ани вперед, показывая, что она ни в чем не ограничена. – Не все из них ведут себя так, как должны.

– Всем так говорите или только мне?

– Тебе, – тяжелый вздох заставил Аннетт пожалеть о сказанном. – Не думай. Прошлый раз наговорил лишнего – дурак. Больше не повторится. Если хочешь – пройдемся молча.

– Тут всего два квартала, выдержишь? – Ани не удержалась от колкого замечания. Ей казалось, что это поможет сохранить дистанцию.

– Куда же денусь?

До пекарни они шли молча. Ани время от времени поглядывала на своего сопровождающего. Что-то в его облике казалось знакомым, близким. Его глаза… они напоминали Тома. Такие же синие, словно беспокойное море. Сердце оборвалось. Аннетт приложила руку к груди, словно этот жест мог унять нахлынувшую боль.

Каким бы был Том? Высоким? Худым? С детской улыбкой и бесконечно грустными глазами… Она любила брата, пусть и ставшего сюрпризом для родителей. Том стал частью ее жизни, вот только так и не ощутил материнской любви. Казалось, Луиза и вовсе не знала, что это такое: брак по расчету, графики, договоренности… Ее сердце с каждым днем черствело, становясь таким же сухим, как сотни бумаг, которые она перебирала на работе. Именно там ее и застала смерть. Она пришла с громким взрывом, навсегда погребая под кирпичным одеялом оборванные судьбы.

Прошлое

Серость. Повисшая тишина заставляет слышать каждый шорох. Сердце взволнованно колотится. Кажется, мгновение – это так мало, коротко… Город облачился в осень, в мнимый уют прошлого, в непроглядную, коричневую и вязкую дымку костров.

В громоздких серых зданиях постепенно угасал свет. Одно за другим гасли окна, оставляя после себя темноту. В этот миг, несмотря на крохотные отблески уходящего солнца, Ани чувствовала смерть. Ощущала дым потухших свечей, за которыми скрывались погибшие люди. Бесчисленное количество потерянных жизней. Она помнила стеклянные взгляды, холодные окаменевшие тела. Паника сковывала тело, пронзала своим холодом душу, вынимала ее наружу, заставляя Аннетт крепче сжимать руку брата. Стужа.

В воздухе медленно витали падающие листья. Их почерневшие от влаги прожилки обмякли. Ани встревоженно оглядывалась. Шаги. В конце парка виднелись тени, отбрасываемые фонарем в желтом свете. Несколько секунд. Рефлекс.

Тонкий, почти невидимый среди густой листвы силуэт упал на рыхлую землю. Воздух пронзил громкий залп, эхом разлетевшийся по парку. Их не заметили. Пока не заметили. В этот раз погиб кто-то другой. Кто-то…

Аннетт что есть силы зажмурилась, вдыхая запах земли и мокрых листьев. В висках пульсировала кровь, все мышцы напряглись в ожидании повторных выстрелов. Ее руки тряслись. Казалось, что стоило давным-давно привыкнуть, но жизнь, таящаяся в продрогшем теле, заставляла ощущать непреодолимое волнение.

– Не поднимай голову, тише, они же нас увидят, не плачь… Том, прошу тебя, не плачь…

Ани говорила, почти задыхаясь. Ей с трудом удавалось успокоить светловолосого малыша. Пухленький брат смотрел на сестру большими синими глазами. Он хотел домой, хотел вернуться в теплую постель, из которой посреди ночи его вытянула Ани. Он не понимал, что их дома больше нет. На широком раскрасневшемся лице появились первые слезы, но Том добела сжал губы.

– Все хорошо, все правильно, ты молодец… А теперь поднимайся, нам нужно добраться до Дэрнсов. Ты же помнишь свою тетю? Они нам помогут.

Помогут… Ани не знала, так ли это, не знала, живы ли они. Ее озябшие руки уже не чувствовали тепла, не ощущали колючих прикосновений шерстяного пальто. Темно-сиреневое платье испачкалось в грязи, а наспех натянутый отцовский свитер пропитался влагой. Его коричневые нити стали черными и такими же холодными, как последние часы, проведенные на улице.

Мгновение – лишь единица времени, которую порой невозможно измерить. Аннетт казалось, что секунды, проведенные на земле, длились вечность. И сейчас, когда она, спотыкаясь, бежала через парк, время будто ускорилось, не оставляя лишней секунды для вдоха. Том еле поспевал. Еще квартал, один квартал.

Они добрались. Несмотря на теплый прием, что-то в душе тревожно барахлило. Предчувствие не обмануло: угольная серость полностью окутала горизонт, поглотила последний лучик надежды, после чего ночное небо вспыхнуло пламенем.

Грозовое небо разрывалось. Его клубы наполнялись пороховым дымом, пылью, поднимаемой бомбами. Последний залп уходящей авиации.

Город превращался в разрушенный лабиринт, окропленный кровью, заваленный телами, усыпанный кирпичом и камнем. Невысохшие багровые пятна впитали в себя уголь сгоревших тел. Взрыв.

Лоскуты. Улицы. Крики. Небосвод превратился в мрак, черный, серый, покрытый перегоревшим пеплом. Выжженный дотла. Вывернутый наизнанку, как сердца выживших.

Ани едва дышала. Несколько минут назад она покинула дом, чтобы отнести рюкзаки в гараж, и теперь, стоя возле него, слышала гул, чувствовала, как дрожь земли откликалась в сердце. Заложило уши. В мгновение казалось бы крепкий дом разрушился, погребая под собой невинные жизни. Снаряд попал в левую часть. Аннетт кричала. Сначала громко, так, что раскалывалась голова. Вскоре голос надломился, крик стал хриплым, почти беззвучным. Бессильная боль.

Теперь она одна.

Насовсем.

– Ваши документы, – неприятный, скрипучий голос выдернул Аннетт из воспоминаний. – Покажите документы.

Военный светил фонарем, внимательно разглядывая Эдварда. Затем крохотные глаза прищурились, превратившись в щелочки, и переметнулись на Ани.

– Возьмите. – Эдвард сделал шаг вперед, частично заслоняя свою спутницу. – Какие-то претензии? Или так, проверяете всех прохожих?

В спокойном голосе сквозила провокация. Эд сжал губы. Он смотрел на военного свысока. Так, что полненький мужчина выглядел нелепо на фоне высокого и, несмотря на легкую худобу, хорошо сложенного Эдварда.

– Нордман, о, простите. – Военный скомканным движением протянул документы обратно. – Мы проверяем всех, ну, почти всех, просто вы с девушкой. Мало ли…

– Мм? – Эд мягко взял Аннетт за руку.

– Вышло новое распоряжение… – Мужчина мялся, переступая с ноги на ногу. – После последних похищений… понимаете ли, нужно все контролировать. По Тальвилю ползут недобрые слухи. Глупо все списывать на какие-то предсказания, сами понимаете, что опасные времена сейчас, опасные.

– Это правильно, – Нордман кивнул и протянул руку военному. – Хорошего вам вечера.

– Да-да, спасибо. Ступайте. – Военный натянуто улыбнулся и направил свой фонарь на другой конец улицы, поспешив завернуть за угол.

Ани растерялась. Холодная рука крепко сжимала ее ладонь. Пальцы заныли – совсем недавно в них была тяжелая корзина. Теперь же она свободно висела на левом предплечье.

– Не бойся ты. – Эдвард горько усмехнулся и разжал пальцы. – Мы пришли, верно?

– Да, спасибо, что проводил. – Она побледнела и резко дернулась.

Страх полоснул ее, как только дверь скрипнула. Из-за нее показался Роберт. Он нахмурился, внимательно рассматривая Эдварда. Роберт сделал шаг вперед, смерив взглядом незнакомца, и поправил небрежно наброшенное на плечи пальто.

– Все в порядке?

– Да, мистер Нордман проводил меня. – Ани сжалась, но не отвела взгляд.

– Мне послышалось другое.

– У нас проверяли документы. Сейчас усиленный контроль. Не стоило вечером отпускать ее одну. – Эд отступил, показывая, что не задерживает Ани. – Доброй ночи!

В проеме заморгал свет – снова перебои с электричеством. Аннетт с любопытством смотрела вслед удаляющемуся силуэту. Ей хотелось растянуть это мгновение, чтобы не оборачиваться и не встречаться вновь с холодным взглядом Роберта.

– Ступай внутрь, замерзла ведь, – в тихом голосе слышались усталость и причиняющая боль нежность.

Глава 5. Игольница

Невысказанность – парящее чувство, влетающее ветром в легкие.

Пекарня пустовала. За окном завывал ветер. Липкие снежинки ударялись о стекла, так, словно зима хотела прибрать к рукам светящиеся дома, проникнуть в последние приюты тепла. Захватить их, остудить, накрыть белым ковром, чтобы до весны все утихло и превратилось в ледяную пустошь.

Освещение вновь заморгало, лампы едва выдерживали перепады напряжения. Их вспышки резали глаза, после чего они тухли, окуная помещение в темноту. И вновь зажигались, словно говоря: «Мы тут, все в порядке, мы живы».

Роберт раздраженно щелкнул выключателем. Через мгновение кухню наполнил свет керосиновой лампы. Его желтое свечение напоминало осень: теплую, разбрасывающую едва пожелтевшие кленовые листья. Они, шурша, падали, смешиваясь с другими. Иногда ветер подхватывал их, разбрасывая по асфальту яркими пятнами: зелеными, красными, золотистыми и пожухлыми, черными.

– Снова потемки, – Роберт тяжело вздохнул и с осуждением покачал головой. – Садись, не обедала, не ужинала. Остался картофель, согрею чай.

– Я сама…

– Еще бы, сама. Садись, – его голос прозвучал непривычно строго, властно. – Молли отдыхает, Коул у себя – ему выезжать рано утром. Не хватало, чтоб еще и ты вымоталась… и тогда в пекарне останусь только я. Сам, знаешь ли, со всем не справлюсь.

– Роб? – Ани села за стол, тревожно заламывая пальцы, и с волнением рассматривала своего друга.

Уверенные, точные движения… Он делал все машинально: поджигал крохотную газовую плиту, ставил маленький горшок на пламя и грел воду. В этом всем сквозило что-то отчужденное, непривычное, далекое. Косая тень закрывала часть лица. В полумраке он казался старше своих лет. Строгий силуэт смягчила лишь мятая кофта и привычный теплый аромат дерева. Одеколон подарила Молли. Он был простой, совсем незамысловатый, но по-особенному подходил Роберту. Поначалу масляные духи отдавали липовым медом, затем сменялись смесью полевых цветов и горечью дубовой древесины, а как только насыщенная нота утихала, они превращались в мягкий и слегка терпкий запах свежих фруктовых дров. Теплый, успокаивающий, близкий.

– Что? – Он поставил на стол горшочек и большую стеклянную чашку с ароматным разнотравьем.

Печеный картофель с овощами пустил сок. Зачерпнув немного жидкости, она пригубила ее. Приятным теплом бульон проник в желудок. Картофель полностью разварился и от этого стал еще вкуснее. Пряные специи придавали ему легкую кислинку и остроту. Тепло, согревая, растекалось по телу.

– Как ты?

В этом простом, ничего не значащем вопросе скрывался подвох. И Ани, затаив дыхание, отвела взгляд. Она спрашивала и боялась, что услышит ответ. Сейчас Роберт был другим, вновь напоминал серую тень, которую она встретила в ту ночь: холодный, раздраженный, тревожный… чужой.

В прошлом

Потерянные люди всегда стараются быть в движении. Это имитирует жизнь. Будто в конце пути что-то изменится, будто в следующем квартале начнется новая жизнь. Но это обман.

Роберт крепко сжимал в руке чемодан. В небольшом квадрате хранились поношенные свитера – он нашел их на чердаке в разваленном доме, – несколько рубашек и выцветшие брюки. Его запутанные волосы из-за сильного ветра закрывали глаза. Он дышал полной грудью, наслаждаясь прохладой. Еще пара часов, и чистый воздух вновь наполнится гарью. В подвалах начнут топить старые печи и камины, во дворах – жечь костры.

Октябрь задушил последние теплые вечера, размазал по мокрым улицам разноцветные листья, наполнил дома первыми заготовками дров. Тишина.

Этот город был больше предыдущего. Роберт по привычке ходил возле рассыпавшихся домов в надежде найти еду, воду и теплую одежду. В чемодан много не помещалось, да и запасов не хватило бы дольше чем на трое суток. Черствые корки хлеба, немного овощей, сыр.

Он зашел в небольшой и узкий подъезд. Пахло сыростью и гуталином. Насыщенный запах темноты, скорби и переизбытка эмоций. Роберт ничего из этого не ощущал. Он давно ко всему привык. Этим людям больше не нужны ни вещи, ни еда. А он – жив. За несколько лет разрушений он вырос, вытянулся, очерствел. Заглядывая в безликие и пустые глаза мертвецов, он осознавал, что внутри ничего не шевелится, не вздрагивает. Роберт считал, что жалость – это плохое чувство. Жалость вынуждает совершать не те поступки, привязываться к нежеланным людям, цепляться за то, чего нет. Но он умел сопереживать.

В крохотной квартире он нашел засохшие маковые булочки, немного чая и горсть орехов. Остальное уже разобрали. Насыпав орехи в небольшой карман, Роберт поспешил прочь. Пусть другим достанется то, что он не нашел. Покой.

Среди бесчисленных трехэтажных домов виднелся разваленный особняк. Его витражные стекла отражали свет, исходящий от серого неба. Полупрозрачные тени мягко окутывали осколки, пряча под широкими кронами деревьев кусочки жизней. Он хотел пройти мимо, но взгляд зацепился за серый силуэт под крыльцом. На вид совсем еще юный мальчишка кутался в бесполезный свитер. Холодало.

– Эй, чего ты здесь сидишь? Пошли… Эй…

Роберт потряс крохотную фигурку за плечо. Та подняла голову. Бледное, словно кости, лицо было испачкано в пепле и крови. Слишком женственные черты. Бездонные кофейные глаза, наполненные горечью. Роб вздрогнул, будто почувствовал этот резкий и неприятный привкус.

Онемевшие пальцы, слабые и безвольные, с трудом удерживали чашку. Старые воспоминания вскрыли затянувшиеся раны, впуская в душу прежний холод. Он был страшнее, чем вьюга за окном. От него не спасет затухающая печь. От него не сбежать.

– Все нормально, не бери вчерашнее в голову – нахлынуло. – Он сжал руки, усмехнулся и заглянул Ани в глаза.

Неприятное чувство полоснуло ее, крохотными семенами посеяв тревогу. Он вновь сделал шаг назад, закрывая свои эмоции, закрывая себя, не впуская в изможденную от переживаний душу. Отстранялся, словно это могло спасти от пропасти, но ведь она за спиной, она там, где не видно, там, где не ожидаешь.

– Что же тогда тебя тревожит? – Она решилась на этот вопрос и тут же осеклась.

В горле пересохло, от сладкой травяной воды воротило. Аннетт, скрываясь за широкой кружкой, делала вид, что пьет. Горячие прикосновения смачивали обветренные губы, но при этом обжигали так же, как взгляд Роберта, от которого она пряталась.

– Ты, – Роберт неожиданно тепло рассмеялся и тут же посерьезнел: мягкая улыбка сменилась суровым взглядом. – Завтра никакого шитья – иначе я выброшу все твои игольницы вместе с швейной машинкой.

– Я бы и сама выбросила эту рухлядь, да жаль, – Ани тяжело вздохнула. – Новую вряд ли можно достать. Конечно, если здесь нет магии, переносящей в какую-то другую, более счастливую реальность.

Он выбросит игольницы… Сейчас Ани казалось, что она – та самая мягкая и безобидная подушечка, в которую беспощадно вонзают острые иголки воспоминаний, черствости, безразличия и невыносимой заботы, которая, словно штормовые волны, то окутывала ее своей добротой, то оставляла высыхать и задыхаться на сухом песке. Ей казалось, что все это какая-то игра, странный, замысловатый узор на мятой и потрепанной ткани, который она никак не может отгадать.

– Посмотрим мы твою машинку, ничего ей не станет. – Роберт забрал у нее из рук чашку. – Оставь, все равно только делаешь вид, что пьешь.

Теплая ладонь на долю секунды скользнула по ее пальцам, и Ани невольно разжала их, разрешая забрать бесполезный напиток – он не согревал тревожное сердце. Аннетт отдернула руки и спрятала под стол. Их обожгло воспоминание о неприятном ледяном прикосновении, которое она совсем недавно испытала возле входа в пекарню. Эдвард сжимал ее пальцы, болезненно давя на кожу. Знал ли он, что причиняет боль? И вот теперь, после бережных прикосновений Роберта, воспаленные от холода костяшки заныли, показывая разницу, напоминая, что все еще чувствуют странное покалывание и непривычную дрожь. Такую же, как в тот вечер. Значил ли он что-то для Роберта?

Аннетт хмурилась. Она помнила, как хотела сказать что-то бесполезное, как Роберт сделал шаг вперед. Настолько близко, что воздуха на двоих не хватало. Как легко коснулся шершавыми губами щеки и тут же отстранился, словно он не хотел, но сделал неосторожный жест под дурманным глинтвейном.

Молли говорила, что все это пустяки, что ничего не значит, что Роберт опекал ее, словно сестру, иногда позволяя себе по-братски невинные прикосновения. Но ведь они и правда ничего не значили.

– Не засыпай, в нагревателе еще осталась теплая вода. – Он взлохматил ее волосы, сделал глоток из чашки и добродушно улыбнулся. – Я домою посуду.

Роберт проводил взглядом уставшую фигурку, и как только та скрылась на лестнице, устало вздохнул. Он чувствовал себя обессиленным, разбитым. Темнота окутывала его, несмотря на тусклое и замыленное свечение керосиновой лампы. Тонкая струя воды тихо шумела, мешала думать. Ее привычное булькающее урчание отвлекало, убаюкивало, но лишь на время. Короткое, но неустанно бегущее время.

Грязная посуда закончилась. До блеска отполированные и скрипящие тарелки вернулись на свои места, но Роб медлил. Намеренно растягивал минуты, вытирая стол, стирая и без того чистую тряпку. Покрасневшие от горячей воды руки покрылись шелушащейся кожей – ничего, потом пройдет.

Роберт поднялся на мансарду и вошел в комнату. Ее освещала почти догоревшая свеча. На стенах плясали тени. Они напоминали ему ускользающие сны. Последнее время Роберт их не помнил. Точно знал, что они были, но не мог вспомнить. От них оставались лишь ощущения… зыбкой земли, которая вот-вот собиралась рассыпаться под его ногами; теплых рук, бережно вытаскивающих его из кошмаров; звонкий смех, который он так часто слышал в госпитале; бурлящие реки; обжигающие прикосновения крови; холодный металл инструментов. Все смешивалось в одну воронку, затягивающую его на дно.

Он нерешительно подошел к кровати. Холодная простыня и пуховое одеяло отпугивали, предвещая кошмары.

Ани сидела на своей, зябко кутаясь в широкое одеяло. Влажные волосы рассыпались. Она положила голову на колени и задумчиво наблюдала за тем, как тонкий фитиль догорал и огонь, захлебываясь в воске, боролся за жизнь. Пламя карабкалось, цеплялось, вспыхивало на перегоревшей нити, но так и не смогло задержаться на обугленном кусочке. Комната наполнилась темнотой.

* * *

Казалось, что после отъезда Коула дом опустел. Молли почти не выходила из своей комнаты. Да и куда? На кухне она не могла сидеть без дела… Хмурилась, надувала пухлые губы, нервно покусывала их, но смиренно придерживалась правила «не переусердствовать». Поэтому старалась держаться от прежних хлопот подальше и не мешаться под ногами.

Ани и Роб молча занимались делами: Роберт разбирал швейную машинку, ремонтировал стеллажи для хлеба, выравнивал формы для выпечки, точил ножи… Аннетт стояла за прилавком, натянуто улыбаясь посетителям.

Пекарня встречала яркими ароматами выпечки, подрумяненной карамели и яблок. Ани, как всегда, сидела на высоком стуле за прилавком, подперев рукой голову. Посетителей почти не было. И немудрено: за окном бушевала вьюга. Ее белое покрывало превратило улицу в чистый лист бумаги – пиши не хочу. Если бы Аннетт спросили, что она на нем написала, то Аннетт с уверенностью ответила бы: «Весну». Серый асфальт, сине-зеленую реку, которая растекалась бы кляксами-волнами по мокрой бумаге, светлое небо в розово-фиолетовых прожилках рассвета и небольшой белый дождь – опадающие цветы фруктовых деревьев. Жаль, что белизна за стеклом всего лишь снег, который впитает в себя краски, а метель тут же заметет следы.

Раздался звон колокольчика, и Ани встревоженно оторвалась от размышлений. На щеке красовалось розовое пятно – не стоило подпирать ее рукой. Но это же пустяки?

В пекарню вошел Эд. Его заснеженное пальто, казалось, превратилось в кусок льда – снег подтаивал и тут же примерзал к шерстяной поверхности. Он хмурился, крепко сжимая в руке небольшой чемодан.

– Ани? – Он удивленно застыл возле прилавка.

– Горячей воды? – Она рассеянно кивнула в знак приветствия и достала из-под прилавка чашку.

– Нет, я тороплюсь, через час поезд.

Тонкие губы расплылись в улыбке. Он, не отводя глаз, рассматривал взъерошенные волосы, небрежно заправленные за уши, уставшее лицо. Вглядывался в карие глаза, стараясь уловить в них что-то теплое, но, кроме грусти и красноты, ничего не видел.

– Уезжаешь? – В сиплом от долгого молчания голосе прозвучала нотка разочарования.

– На время, – Эдвард улыбнулся. Почти беззаботно, но натянуто, не правдиво.

– Все в порядке? – Ани хмурилась, сжимая карандаш в руке. Он, словно соломинка, помогал ей держаться.

Необъяснимая тревога внутри нарастала, отзываясь мелкой дрожью в пальцах. Ей казалось, что в спину кто-то осуждающе смотрит, сверлит ее взглядом, говорит: «Ты не должна с ним говорить, это неправильно». Что-то в облике Эдварда отпугивало ее. Синяки под глазами расползались по худому лицу, суровый, злой взгляд буквально впивался в нее. Отчего он так обжигал?

– Две маковых булочки и полкирпича ржаного хлеба, если его можно нарезать.

Ани кивнула и засуетилась: обернула булочки в плотную бумагу, завязала бечевкой и принялась нарезать хлеб. Большой нож выглядел нелепо в руках хрупкой продавщицы, отчего взгляд Нордмана потеплел. Он с любопытством наблюдал за тем, как Ани отмеряла ширину кусочков, как нажимала на ручку, отрезая очередной. Как бережно складывала и упаковывала хлеб, плотно стягивая пакет веревкой. Ловко, легко, непринужденно.

– Это все? – Она прикусила край карандаша, задумчиво пересчитывая заказ.

– Да. – Эд взял в руку два небольших пакета и рассчитался. – Доброго вечера!

– До встречи! – Ани помахала рукой, стараясь не провожать взглядом посетителя, и принялась записывать продажи.

Неожиданная, до этой секунды нежелательная встреча почему-то стала приятной, напоминая Аннетт, что жизнь идет своим чередом. Все движется по кругу: если вчера печальные мысли мешали уснуть, то завтра будет легче – усталость помогает на многое закрыть глаза. Она вселяет безразличие, сковывает и опустошает. Дает минуты свободы.

Позади послышался шорох. Роберт подошел и, застыв в нерешительности – Ани ощутила заминку, – прокашлялся.

– Пора закрываться, – он взял ее за руку. Ладонь Роберта была горячей и сухой. – Тебя звала Молли, сказала, ей нужна женская помощь.

– Чашка глинтвейна и душевные разговоры? – Ани издала смешок и захлопнула толстый блокнот.

– Мне кажется, Молли очень трудно выбрать наряд на завтра, – Роб широко улыбнулся, а затем посерьезнел. – Ей просто одиноко, а я не тот, кто сможет помочь молчанием.

– Тогда оставляю ключи тебе. – Она робко вытянула свою руку из-под ладони Роберта и, достав из кармана звенящую связку ключей, положила их на стол. – Молчание иногда говорит больше, чем слова, просто нужно научиться его понимать.

Роберт ничего не ответил. Как всегда.

Комната Молли тонула в пляшущих тенях керосиновой лампы. Она потрескивала, наполняя помещение притворным теплом и чьим-то присутствием. Было не так тихо.

– Пойдем наверх? – Ани отчего-то говорила шепотом, словно боялась нарушать тишину.

– Если поможешь и мы не помешаем Роберту. – Молли протерла заплаканные глаза – перевязка по-прежнему была болезненной. – Или… давай посидим на кухне? Как прошлый раз.

– Там холодно. – Ани осуждающе замотала головой. – Давай руку. Я все равно уже принесла горячий чай и немного капустного пирога, ты же любишь.

– Спрятала под прилавком, чтобы никто не купил? – Глаза Молли наполнились радостными слезами: она была признательна Ани за заботу.

– Нет, заранее отложила на кухне.

Они съели полпирога вместо ужина, запивая терпкой водой с вишневым вареньем. Говорили о пустяках. Ани давала лоскуты ткани, и Молли с завязанными глазами пыталась на ощупь определить их материал. Простое, незамысловатое общение наполняло мансарду звонким смехом, в воздухе клубился пар, исходивший от больших кружек. Пахло деревом и сладкими клубничными духами Молли.

Почти не забыто. Почти. Ани несколько раз ловила себя на мысли, что все не взаправду, но тут же прогоняла ее – призракам нет места в теплых комнатах. Их должен пугать свет лампы и беззаботная улыбка Молли. Та задумчиво сидела, перебирая пальцами светлые кудрявые волосы, заплетала их в косу, но непослушные завитки все время выбивались.

– Внук миссис Нордман проводил тебя до самой пекарни? – Она радостно закусывала губу, завязывая резинкой косичку.

– Да, – Аннетт тяжело вздохнула. – Нас остановил военный, проверял документы… нехорошо это, думаю, будь я одна, никто не подошел бы, а так, мало ли, подумали лишнего.

– Ты себя в зеркало видела? – Молли цокнула, складывая руки на груди. – Мне кажется, подумать о тебе плохо просто кощунственно.

– Не преувеличивай…

– Хорошо, я поняла, спорить бесполезно. Не смотри так, знаю, что хочешь спросить о произошедшем. Но я не могу рассказать, пока не могу. Мне нечем подтвердить свои слова. А без фактов – нет веры. Все пустота.

– Молли…

– Ну, еще поговори мне тут, – смягчившись, подруга улыбнулась. – Ани, пойми, если бы это все зависело только от меня… но переживать, по крайней мере вам с Робом, не о чем. Это случайность, неприятная случайность.

Молли рассматривала деревянный потолок, сидя на широкой кровати с мягким матрасом и огромным пуховым одеялом. Она укуталась в шерстяную шаль, поджав под себя ноги, и задумчиво хмурилась. Ей было горестно осознавать, что одно решение открыть дверь могло спасти Роберта и Ани и в то же время сделать их по-своему пленными. Но больше всего огорчало то, что она не могла рассказать правду. Пока не могла.

Февраль – самый суровый месяц. Но при этом спокойный. Когда ледяной воздух пробирает до костей, на душе становится не так холодно. Где-то внизу послышался скрип ступеней.

– Это Роб, думаю, он проведет меня вниз. – Молли отмахнулась от навязчивых воспоминаний и постаралась встать с кровати. – У меня-то завтра будет время отдохнуть.

Она крепко сжала пальцы Аннетт, благодарно заглянула в глаза и обняла на прощание.

– Спасибо за вечер и спокойных снов!

– До завтра. – Прежде чем щелкнула дверная ручка, Ани помогла Молли подойти к двери. – Завтра ты должна будешь написать мне рецепт, я-то никак его не запомню.

– Потому что не хочешь забивать свою голову мукой, сахаром и прочей ерундой. Оно и верно – я знаю, что ты по вечерам читаешь книги из кабинета, – Молли смеялась. – До завтра.

Молли столкнулась в проеме с Робертом, и тот непроизвольно отпрянул.

– Проводишь? – Ничуть не смутившись, Мол протянула ему руку.

Вместо ответа он коротко кивнул, взял ее под локоть, и они скрылись за дверью. Действия для него значили больше, чем просто слова. Слова – горсть букв, которую развеет ветер. Он сгребет их в охапку и скроет под толстым слоем снега. До весны. Чтобы потом напомнить о случайно брошенной фразе чем-то болезненно старым. Тем, что боятся найти под слоем льда, – виной.

* * *

В прошлом

Окраина Ластвиля

К ночи здание опустело. Печатные машинки перестали стучать, утихли шум, топот, разговоры. Больше не хлопали двери. Казалось, темнота стерла жизненные краски, превратив красные кирпичные стены в серость, сквозняком выветрила ароматы бумаги, кофе, сигарет и разнообразных парфюмов, подготовив длинные коридоры к ночному холоду и сырости.

На втором этаже горел тусклый свет. Именно к нему стремилась одинокая женская фигура. Несколько секунд она постояла возле двери, а затем решительно нажала на ручку.

Светлые волосы выбились из-под шляпы, но, похоже, гостью это ничуть не смущало. Ее не тревожил небрежный дорожный образ: мятая юбка и слишком пестрый для такого наряда шелковый шарф. Она застыла на пороге, изучая задумчивую фигуру, пишущую что-то в толстом ежедневнике.

Светловолосый юноша поднял глаза, после чего безразлично захлопнул тетрадь.

– Зачем? – Густые клубы дыма окутали вошедшую в кабинет, пропитывая ее терпким ароматом кофейного табака.

Эдвард не приветствовал. Он натянуто улыбался, пряча свои волнения за этой кривой ухмылкой и сигаретным дымом. Легкие, выверенные жесты скрывали смятение и щемящую боль, разливающуюся тревожной дрожью по телу. Аккуратно уложенные светлые волосы, тонкие бледные губы. Острые черты лица подчеркивали холодность, вот только легкая россыпь веснушек и хитрый, немного насмешливый прищур карих глаз напоминали о прежнем, привычном Эдварде.

– У нас есть нерешенный вопрос. – Кристин, его сестра, стянула черные перчатки и бросила их на стол. – Ты затеял опасную игру. Я не люблю всего этого.

– Получила письмо от покойного отца?

Он громко рассмеялся. Неестественно, хрипло, наигранно. Этот смех заполнил помещение тревогой. И произвел желаемый результат: Кристин на долю секунды дала слабину и вздрогнула. Излишне худощавая, бледная. Ее образ был далек от той миловидной светловолосой девчушки, которой она была еще несколько лет назад. Теперь перед ним стояла высохшая женщина с ярко-красной помадой и резким ароматом дорогих парфюмов.

– Не твое дело, – Кристин сжала губы. – Ты покинешь город?

– Чтобы ты осталась здесь и продолжила счастливую жизнь светской леди, владеющей издательством? – Он удобнее устроился в кресле и прикурил очередную сигарету. – Бойся своих желаний. Острые коготки твоих знакомых с удовольствием сожмут твои тонкие ручки и отдадут на растерзание шакалам.

– Я не привыкла повторять вопросы, – она цокнула языком и закашлялась. Кристин не переносила табачный дым. – Не думай, что тебе так легко проникнуть в чужие сердца. В каждой душе есть закрытые двери.

– И на каждую дверь есть отмычка или лом. – Эдвард встал. – Я поеду в Тальвиль, но с одним условием.

– Каким? – Вопрос дался тяжело, он расцарапал горло и вырвался клокочущим рыком.

– Твоей ноги в этом городе не будет. – Эдвард впивался колючим взглядом в свою сестру.

– И все?

От неожиданности Кристин вцепилась в свою сумку. Пальцы побелели, вспотевшие ладошки отозвались болью. Так, будто в руках она сжимала вовсе не ремень, а острые, впивающиеся в кожу шипы.

– Все, – он произнес слово коротко, резко, словно обрезал навсегда связь между ними. – Не думал, что твоя дверь разлетится в щепки.

Эдвард зло глянул, легким движением набросил на плечи пальто, висевшее в углу, и вышел. Там, в чертовом кабинете, остались ворох макулатуры, потрепанные фотографии и осколки. Он навсегда попрощался с единственным близким человеком, который так и не попытался заглянуть в его душу.

Навсегда покинул помещение, которое пахло кровью, пылью, отсыревшей бумагой и выцветшими чернилами – горьким тленом и пустотой.

Теперь же Эдвард слонялся по улицам Ластвиля, вспоминая прошлое и ожидая, пока Кристин покинет Тальвиль. Он дал себе обещание не находиться с ней в одном городе, пока есть возможность. И сейчас жалел об этом. Что-то его тревожило, но что – понять не мог.

Глава 6. Момент

Тихое чувство легким трепетом волнует душу. Оно – нечто большее, чем просто слова.

Метель затихла. Тихий, холодный и, как обычно, серый вечер. Все шло по привычному кругу: продажа хлеба, разнос заказов, выпечка, уборка, подсчет товара, который привез Коул. В пекарне пахло дрожжами, ванилью и дровами. Этот аромат разлетался по этажам, словно хотел наполнить каждый угол своим теплом.

Ани потерла глаза и устало села на кровать, утопая в большом пуховом одеяле. Ей хотелось уснуть в то же мгновение, насладиться теплом, забыться…

Призрачные тени наполняли мансарду, плясали странными фигурами на стенах, мигали из-за легких порывов ветра и снова возвращались. Под вечер вновь отключили электричество, и небольшое помещение наполнил теплый свет нескольких восковых свечей. Издали доносились тихие голоса, они терялись, путались, смешивались с шумом ветра за окном и тонули в тишине. Аннетт вздохнула и натянула вязаный свитер. Он был ей велик, но именно за это она его и любила. Мягкий на ощупь, свободный. Иногда казалось, что такие вещи нужны вовсе не от холода, а от вечерней хандры, которая мешает спать.

Коул затопил камин на втором этаже, и горячий воздух понемногу нагревал широкую кирпичную трубу на мансарде. Ани закрыла глаза, на ее губах появилась улыбка. Так, застыв, она наслаждалась теплом и старалась услышать тихую музыку, играющую где-то на улице. Медленную, спокойную мелодию, которую прерывал завывающий ветер. В эти секунды все превращалось в странный дуэт: едва слышной обрывающейся музыки и протяжной партии ветра.

Атмосферу нарушил скрип двери. Из-за нее показался Роберт: с нелепо растрепанными волосами и парой книг. Он любил читать по вечерам. Коул разрешал наведываться в его библиотеку и на некоторое время брать книги.

– Я думал, ты уже спишь, – Роб улыбнулся. Казалось, от недавней усталости не осталось и следа, и он с горящими глазами спешил полистать пожелтевшие от времени страницы, наслаждаясь историями. – Замерзла или не можешь уснуть?

– Нет, все в порядке. Просто хотелось посидеть. – Ани заправила волосы за уши – чтобы не мешали. – Жаль, что свечи совсем скоро догорят.

– Я принесу с кухни другие, Коул привез новые. Должны гореть дольше, воска в них раза в три больше. – Он положил книги на тумбу возле кровати. – Насладимся медовым ароматом немногим дольше.

– Если хочешь почитать – приноси, а мне без надобности, чего зря жечь?

Роберт неспешно подошел к Ани и сел рядом. Теплая рука легла на хрупкое плечо, и она невольно вздрогнула.

– В темноте так много воспоминаний, которые не вовремя тревожат сознание, – он тяжело вздохнул.

– Все-то ты знаешь, – Ани цокнула, помотав головой. – Вот только почему по вечерам становится так тошно?

– Ты просто устала, отдыхай. Просто тяжелый день.

На губах Роберта заиграла улыбка. Он задумчиво изучал реакцию Аннетт, но при этом его взгляд был непривычно теплым, не безразличным, как днем, как при других. Ани не понимала этих перемен.

– Спокойной ночи.

Он чуть сжал ее пальцы, после чего потушил свечи. Наступила тишина. Ни шипения фитиля, ни привычного перелистывания страниц. Роберт просто прервал все, чего можно было ожидать. И теперь тишина еще больше напоминала о прошлом. Вот только все это становилось неважным, как только всплывали свежие, теплые воспоминания. Совсем недавно была осень. Сначала холодная, болезненно напоминающая о боли, но со временем все меняется. Важно, что именно ты помнишь о прошлом, важно, что это тебе дает в будущем.

В прошлом

За окном лил дождь. Его мелодия захватывала тишину, окунала ее в поток воды, разрывая нависшее угнетение раскатами грома. Холодный ветер словно шелк скользил по коже.

Роберт с облегчением вдохнул свежий воздух. Ему хотелось насладиться легкостью и землистым запахом брусчатки. Синее полотно воды смыло ненавистную пыль.

Давным-давно перегоревший фонарь одиноко нависал над ним так, будто говорил: «Прячься, не стоит здесь стоять». На первом этаже пекарни зажегся огонек, мигнул и затерялся среди густых занавесок и стеллажей. Роберт вздохнул и прижался к стене. Небольшой козырек у входа не спасал от косых потоков воды.

Дождь, словно чувствуя его одиночество, забарабанил сильнее. Но Роб не двигался. Он стоял, наблюдая за тем, как бурлила под ногами река, как ее пенящийся поток закручивал зеленые листья, затягивая их в узкие каналы вдоль улицы.

– Промокла? – Слова почти затерялись в раскате грома, но Ани, забежав в укрытие, приветливо улыбнулась. – Пойдем, а то простудишься…

Аннетт замотала головой и поставила пустую корзину на пол:

– Давай побудем тут хотя бы минутку. – Она завороженно смотрела на улицу, прижимая озябшие руки к груди.

Роберт не спорил. Он бережно обнял Ани за плечи и прижал к себе. Она улыбалась, раз за разом вдыхая запах дождя. Крепко сжимала горячие пальцы Роберта, надеясь, что его тепла хватит, чтобы побыть здесь еще немного.

– Нам пора, – негромкий мягкий голос возвращал в реальность. Словно чувствовал – мысли Аннетт далеки от прохладного летнего вечера. Они там, куда не стоит возвращаться: в воспоминаниях.

– Уже? – В голосе прозвучала тревога, и она тяжело вздохнула.

– Молли оставила для тебя яблочный пирог и печеную тыкву, – Роб рассмеялся. – Не знаю, как ты управишься с подгоревшей тыквой, но мне пришлось делать вид, что это невероятно вкусно. Ты же знаешь Мол – будет смотреть за каждой ложкой и переспрашивать, все ли удалось. Попробуй скажи, что нет!

– Только не это. – Аннетт обернулась и демонстративно закатила глаза. Она неохотно отступила. Вечерняя влага холодным порывом ветра унесла остатки теплых прикосновений и окатила волной дождя.

Несмотря на непогоду, в мансарде было тепло. Утром солнце согрело через маленькое окошко деревянный пол. Ветер с силой забивал капли в узкие щели оконной рамы, и тонкие подтеки расплывались в небольшие лужи на подоконнике.

Сухие вещи приятно касались тела, и Ани, положив голову на изголовье кровати, наслаждалась шумом за окном. Роберт читал книгу.

Аннетт нравилось смотреть как Роб коротает вечера, наблюдать за неспешными движениями, слушать спокойное дыхание… Молчать. С ним было легко молчать. В этих немых сценах витали ощущения, эмоции. Порой ей казалось, что они позволяют прикоснуться к его душе, почувствовать перемены и «что-то», так волнующее ее сердце.

Иногда, чтобы стать ближе, достаточно помолчать.

* * *

Если бы Ани попросили рассказать о Роберте одним словом, то сейчас она с уверенностью выбрала бы «полярность». Полная противоположность действий. Утром он даже не поздоровался с ней. Просто принялся за работу, не обращая ни на что внимания. Словно ничего вокруг не существовало, кроме работы.

Хотелось спросить напрямую, что все это значит, но Ани не решилась. Ей не нужна была конкретика – это все могло испортить. Именно неопределенность чем-то успокаивала, давала понимание, что не стоит думать лишнего. Все так, как есть. Так, как должно быть. Сейчас она отнесет заказы…

На секунду показалось, что подвал изменился. Кто-то говорил на кухне. Незнакомые голоса обсуждали, но что? Разобрать слова не удалось. Яркое свечение испарилось, точно так же, как и мимолетное видение. Пустяки, скорее всего, она устала. Просто устала.

В феврале все так же рано темнело: пару часов назад снежные улицы отражали солнце, и вот вновь метель и темнота.

Аннетт постучала в дверь. Она стояла напротив особняка Нордманов, разглядывая облупившуюся краску на крыльце. Дерево пошло трещинами, стряхивая с себя масляное безобразие темно-коричневого цвета. На фоне красного кирпича пристройка выглядела нелепо и странно, словно ее поставили временно, на зиму, торопясь перед морозами. Неряшливость придавала ощущение, что хозяева уехали, оставив дом на произвол судьбы. Но это не так. Миссис Нордман редко выходила из дому. Ее не особо беспокоило то, что снаружи, ведь после зимы многое теряет привлекательный внешний вид.

Никто не открывал, и Аннетт постучала вновь – дверной звонок почему-то не работал. Ожидание томило, но ей не хотелось возвращаться домой, не отдав последний заказ. Ани тяжело вздохнула и собралась уходить, как дверь скрипнула и из-за нее показалась незнакомая женщина.

– Заказ, точно, ее заказ, – незнакомка хмурилась, пытаясь найти что-то в сумке. – Сколько я должна?

– Он оплачен заранее. Ничего.

– Простите, я первый раз здесь за… пять лет, многого не знаю, войдите, прошу, не стойте на пороге.

Женщина чем-то напоминала Эдварда: те же синие глаза, светлые волосы и при улыбке лишь одна ямочка на щеке. Вот только в ее внешности не было ничего приятного, скорее, она была отталкивающей. Небрежные движения, суета, раздраженность. Невооруженным взглядом ощущалась неприязнь и ненависть ко всему, что ее окружает.

Аннетт нехотя вошла. Холод и сырость остались за порогом. Внутри горячий воздух обдал щеки неприятным покалыванием – Нордманы не жалели дров. От незнакомки веяло тошнотворно-приторными парфюмами. Она засуетилась, наспех завязывая широкую шаль поверх бежевого пальто.

– Милочка, будь так любезна, задержись ненадолго, тебе заплатят, а заказ отнеси на кухню, – она прокашлялась. – Берта последнее время не выносит одиночества, а кухарка отпросилась на пару выходных… Мне пора бежать, поезд скоро прибудет на станцию, главное, не пропустить, не пропустить…

– Простите, но я не думаю, что смогу остаться надолго, – Ани не решалась отказать, все-таки она была знакома с миссис Нордман и иногда оставалась выпить чашку чаю.

– Войди в мое положение – старая карга совсем из ума выжила, она же меня не отпустит, а дела ждут, горят. – Женщина торопливо подкрасила губы и застегнулась. – Если нужна будет помощь, я владею типографией, возможно, пригожусь как-то.

Она засуетилась и достала из кошелька бумажку, а затем протянула.

– Здесь адрес, спроси Матильду Нордман, тебя проведут. – Она вложила записку в замерзшие руки Аннетт и крепко их сжала. – Не благодари, я не люблю быть должной. Да и чего не помочь такой миловидной девушке? Нам всегда нужны машинистки.

Аннетт не успела ничего сказать, как дверь резко захлопнулась. Все произошло настолько быстро, сумбурно, непонятно, что Ани лишь непонимающе оглянулась. Она растерянно осматривала прихожую и не могла решиться, что делать: оставить заказ здесь, на тумбочке, или все-таки отнести на кухню.

– Что, ушла вертихвостка? И двух дней не вытерпела… – Берта Нордман хрипло рассмеялась, показавшись из комнаты. – Чудные у вас яблочные пироги с корицей. Жаль, что у нее аллергия на корицу-то. Ты как нельзя вовремя. Проходи, проходи, чего застыла, что как чужая стоишь?

– Простите, я…

– Молчи, знаю я, что тебе неловко. Тебе всегда неловко, но разве не составишь мне компанию? Побуду хоть немного времени в обществе нормального человека, – миссис Нордман хмыкнула. – А то эти бедные родственницы уже вот где сидят. – Она схватилась за горло и зло ухмыльнулась. – Думала оттяпать кусок побольше, да прогадала. Мальчишку-то лишила наследства родителей, думала еще и мое заполучить, а фигушки. И не таких видали, и не таких…

Берта провела ее в просторную гостиную и села в широкое кресло. Неподалеку, потрескивая, горел камин. Все казалось теплым, домашним, уютным. В комнате не было ничего лишнего, но при этом детали придавали ей жизни: шерстяной платок на подушке дивана, светлый торшер, от которого шло мягкое желтое свечение, узорчатые обои, кружевные салфетки на журнальном столике.

– И чего стоишь, как неприкаянная? Поставь ты свою корзину, заказ оставь на столе и сядь, – Берта отчего-то по-доброму улыбнулась, с теплом наблюдая за Ани. – Да, давай, смущайся мне тут. Просто выполни просьбу. Это же не под венец идти, честное слово!

Миссис Нордман поправила очки, взглянула в карманное зеркало, после чего, хмурясь, поправила гребешок в седых волосах и посмотрела на гостью. Несмотря на преклонный возраст, она была красива. Даже сейчас, когда морщины покрыли лицо, а черты немного расплылись, сейчас, когда от светлых волос осталась лишь седина, Берта оставалась привлекательной женщиной. Закрытой, своенравной, видно, что с характером, но умной, что вполне компенсировало ее вспыльчивость и умение остро уколоть собеседника.

– Погреешься полчаса, ничего не случится. Ты в пекарне, пожалуй, уже полтора года, верно?

– Да.

Аннетт не сняла пальто – хотелось погреться.

– Удивительно. Они искали работников полгода, и вот ты. Прошлые очень быстро оттуда ушли. Ходили слухи, что они видели что-то… страшное. Но что может быть страшнее происходящего в те времена на улицах? Я помню, в те годы владельцем тоже был мужчина и девочка, кажется, его дочь, а потом они исчезли, так же, как и пекарня. Закрылись, и все. А вот вновь…

Она мягко улыбнулась, заметив, как Ани занервничала.

– Не бойся. Об этом месте не говорят ничего плохого. После случайного визита жизнь многих менялась… всегда в лучшую сторону. Иногда там пропадали люди, так говорят, шепчутся, но это все сплетни, просто сплетни. – Она встала. – Я тебе дам почитать кое-что. Это… записки, я когда-то нашла в пекарне, еще в молодости. Тебе пригодятся. Уверена, что хозяева ничего не говорят. И немудрено, кто в это поверит? Но я верю: пекарня изменила и мою жизнь. И кто знает, была бы я сейчас жива, не зайди случайно в те двери…

Берта протянула ей потрепанный блокнот, напоминающий те, которые использовала Молли. Черный, потертый, с синей лентой в виде закладки.

– Теперь он твой. Мне незачем, я к этому не имею никакого отношения.

– Спасибо. – Она растерянно приняла подарок.

– Только это наша тайна. Не думаю, что это должно было попасть мне в руки.

Миссис Нордман загадочно улыбнулась.

– Следующий раз напою тебя чаем, но сейчас прости, милая, мигрень… пора пить таблетки, и я, пожалуй, пойду отдыхать. Эта бестия вытрепала мне все нервы.

Берта провела ее в коридор, похлопала по плечу на прощание и пожелала удачи.

Как только дверь захлопнулась, Аннетт непонимающе оглянулась. Все сказанное казалось ей чем-то… странным? Нет, скорее, невозможным. Да, миссис Нордман оставалась в своем репертуаре: разговор всегда был на ней, советы, какие-то истории из ее жизни. Вот только слова о том, что за столько лет ничего не изменилось, какие-то исчезновения… Хотелось просто забыть, как навязчивый сон, как глупость, но блокнот в ее руках напоминал: все реально, слишком реально. Аннетт положила его во внутренний карман, надеясь, что незаметно спрячет под подушкой – там-то никто не увидит. И, по возможности, почитает. Может, выпадет момент побыть одной. Но читать на холоде, в метель точно глупая идея.

– Все в порядке?

Взволнованный голос Молли привел ее в чувство. Ани не заметила, как в раздумьях вернулась в пекарню.

– Ты поздно, что-то случилось? И бледная! – Молли взяла ее за руку и тут же покачала головой. – Продрогла совсем. Иди быстрее наверх, там горячая вода, я принесу тебе ужин и выпить чего-нибудь горячего.

– Спасибо.

Аннетт благодарно улыбнулась и собралась пойти к себе, как Молли взяла ее за руку.

– Да что с вами такое? Спасибо, спасибо и тишина. Словно вы просто механизмы, выполняющие работу.

– Я устала, Молли, прости, я безумно устала. Поговорим завтра?

– Иди, – она покачала головой и отпустила. – Завтра я и Коул уедем, ненадолго, пекарню закроем. Прости, я не предупредила, но это не запланировано. Ступай, я принесу ужин.

Лоренц не дождалась ответа и ушла на кухню, наверняка разогревать воду для чая.

Ани к еде почти не притронулась. Так, приняла горячий душ и, пока Роберт ненадолго вышел, спрятала блокнот под матрас, решив, что может ненароком во сне задеть его, и он случайно упадет.

Роберт заметил ее ужин, значит, не ела.

– Совсем есть не будешь? – Он сел на край ее кровати.

– Потом.

– Как знаешь.

Роб вздохнул, но цепляться не стал, и она была благодарна ему за это. Сейчас просто хотелось тишины, тепла и выспаться.

Несколько месяцев назад

Большую часть дня Ани провела на чердаке. Выглядел он несколько необычно: Роберт помог сдвинуть кровати в дальний угол, из тумбочек вышел неплохой стол для раскройки ткани, место по центру заняла швейная машинка. Повсюду лежали кусочки газеты, из которых Ани сделала трафареты. Кипела работа.

Первым делом пришлось шить платье, иначе Молли устроила бы ей выговор. По крайней мере, так она шуточно угрожала. Фасон был простой, не сложный. Аннетт очень нравился пастельно-голубой цвет. Нежный, мягкий. С большого отреза оставалось ткани на рубашку для Роберта и на какую-нибудь легкую простую кофту.

Из круглого окна просачивалось солнце. Яркое, светлое. Оно играло бликами на рассыпанных булавках. Глаза Ани горели. Она с воодушевлением занималась любимым делом. Шитье давалось легко. Уже к вечеру платье было готово, осталось несколько штрихов, но придется заняться этим завтра – стемнело.

Аннетт аккуратно разложила все по местам. Спрятала швейные принадлежности в столик, на котором находилась машинка, и поспешила вниз. У нее появилась рискованная задумка. И, к счастью, Молли ее одобрила.

– Ну как, все пальцы исколола? – Роберт как раз спускался из магазина, он возвращался с пустым ящиком.

– Ой, не переходи мне дорогу с пустой тарой, а то еще и твои ненароком проколю. – Ани показала язык и поспешила на кухню. – Слушай, поможешь? Мы с Молли решили сделать шоколадное печенье.

– Дай мне слово, что я буду спать спокойно, и я подумаю…

Роберт улыбался. Он стоял у входа на кухню, прислонившись плечом к косяку. Растрепанные волосы, мятая одежда.

– Хорошо, хорошо, все иголки и булавки в надежном месте. Принеси пока два кило муки и пачку какао и, если есть, бумагу для упаковки.

Спустя час разогретая духовка приняла в свои объятия три больших противня с печеньем. Она отдала свое тепло, согревая продрогший от вечернего холода подвал. Наполняла приятным ароматом выпечки. Аннетт успела помыть посуду и устало нарезала бумагу. Ей еще паковать печенья. Роберт помог поставить готовое печенье на стол. Тонкие пальцы Ани посыпали сахаром верхушки и аккуратно выкладывали десять печенюшек, после чего заворачивали бумагу. Выходил небольшой пакет продолговатой формы. Завтра она поможет Молли продать товар, а вырученные деньги они смогут выделить на обновление их чердака.

– Устала? Ох, как я тебя понимаю… У меня так болят ноги! – Молли ненадолго забежала в подвал. – Я схожу еще раз в лавку, закончился коньяк для кексов.

– Хорошо, – Ани ненадолго отвлеклась от работы.

– Да, точно… Только не запирай дверь, а то придется мне ночевать на улице, я-то магазин закрыла, – Молли устало улыбнулась.

Теперь, пока Роберт разносил заказы, а Коул был в отъезде, Ани осталась в пекарне одна. Тихо, пусто, угрюмо. Она завернула последние печенья, разложила их в ящики. Вышло всего два небольших, но для первого раза хватит. Как знать, раскупят их или нет.

За несколько часов духовка остыла. Подвал окутывали привычная прохлада и ночная сырость. В крохотное отверстие вверху стены просачивался свет фонаря. Иногда он тух, вызывая у Ани чувство тревоги, напоминая о недавнем прошлом. О том, как она закрывала глаза в ожидании… неизвестности? Но так только казалось, ведь это был обычный фонарь. Его желтые лучи мягко освещали кухонный стол, придавали подвалу частичку уходящего лета.

Аннетт собрала остатки упаковочной бумаги и отнесла ее в крохотную кладовую. Хотя сложно было назвать кладовой углубление возле второй входной двери. А после вернулась к себе.

За окном шел дождь. Стихия поглощала уличную пыль, смывала прогнившие листья, рваную бумагу, праздничные послания об окончании войны. Она укрывала город от событий, закрывая в прохладных, едва обогретых домах людей, которые радовались возможности дышать.

Ани устала. Настолько, что не хватало сил думать, что-то делать. И поэтому просто сидела на кровати, не замечая, как по щекам текут соленые слезы.

Ани прижала дрожащую руку к груди. Ее небрежно рассыпанные волосы закрывали часть лица, но в глазах плескалась боль. Они говорили больше, чем ей хотелось показать, больше, чем она знала о себе. Роберт совсем недавно вернулся и принялся за работу. Тяжело вздыхая, он возился в подвале с ящиками. Что-то внутри с трепетом отозвалось на его сочувствующий взгляд.

Это был опасный ход, плохая затея, но Роберт сделал несколько шагов. Помещение в один миг заполнилось сухостью, сдавливающей горло.

– Просто отдохни, завтра выходной.

– Все в порядке, – Ани облизала пересохшие губы и опустила взгляд.

– Глаза не лгут, если их не отводят.

Грубые пальцы бережно коснулись непослушных волос, открывая лицо Ани. В эту секунду Роберт неуверенно провел тыльной стороной ладони по ее щеке и по-юношески хитро улыбнулся уголком губ.

– Хочешь выпить? На кухне есть неплохой грушевый сидр.

Роберт не нуждался в ответе. Он знал, что немного алкоголя избавит от лишних мыслей и поможет уснуть. Разумеется, это не решит проблемы, но на время станет лучше. Разве это плохо?

Аннетт хмурилась. Она хотела было что-то сказать, но Роберт ее опередил. Он легко коснулся мягких искусанных губ – горячие, слегка соленые, – но тут же отстранился, тревожно делая вдох.

– Можешь дать пощечину. Так делают в книгах, верно? Ты в полном праве наказать меня за украденный поцелуй, – Роб отстранился и закрыл глаза, но его губы расплылись в бесстыдной улыбке, которая тут же исчезла. – Извини, так не должно быть, я не должен был.

На губах еще оставался пряный аромат, отдаленно напоминавший вино: слегка терпкий. Он легкой истомой растекся по груди, пробуждая непривычное чувство, которое долго копилось внутри. Роберт не понимал его: оно ничего не требовало, ничего не просило… Лишь изредка напоминало о себе, будоражило кровь, лечило старую боль и угасало, прячась как можно глубже.

– Хорошо, пусть будет сидр. – Ани закрыла руками раскрасневшееся лицо.

Этот шепот прозвучал робко, отразившись легкой тревогой в груди, но Роберт не позволил себе перейти черту вновь.

Подогрев чашку с напитком, Роберт поднялся в мансарду. Несколько секунд он с улыбкой наблюдал за Ани, которая немного хмурилась.

– Возьми.

Роберт сел рядом, утопая в мягком матрасе и пуховом одеяле. Он с любопытством смотрел, как Ани обескураженно взяла сидр и неуверенно сделала пару глотков. Он замер и некоторое время сжимал губы, стараясь скрыть навязчивую улыбку.

– Я вижу, ты не боишься опьянеть, – он забрал из рук опустевшую чашку. – Или ты уже пьяна…

– До утра все развеется.

Роберт чувствовал в ней усталость. В ее небрежных движениях сквозило несвойственное ему чувство безоговорочного доверия. Ани положила голову ему на плечо. Простой, ничего, кроме усталости, не значащий жест заставил что-то внутри вспыхнуть болью. Ощущение тревоги распространялось по телу онемением. Роберт приобнял Аннетт за плечи, бережно укрыл одеялом и осторожно поцеловал ее волосы.

Он шумно вдохнул прохладный воздух. Роберт медленно перебирал спутанные пряди так заботливо и нежно, словно он боялся потревожить дремоту, в которой пребывала Аннетт.

– До утра пройдет.

Глава 7. Прошлое

Твоя душа – мой страх.

Твой страх – моя жизнь.

В прошлом

Серость. Повисшая тишина заставляет слышать каждый шорох. Сердце взволнованно колотится. Кажется, мгновение – это так мало, коротко… Земной шар облачился в осень, в мнимый уют прошлого, в непроглядную, коричневую и вязкую дымку костров, согревающих последние слова.

В громоздких серых зданиях постепенно угасал свет. Раз за разом тухли окна, оставляя после себя темноту. В этот миг, несмотря на крохотные отблески уходящего солнца, Ани чувствовала смерть. Ощущала дым потухших пожарищ, за которыми скрывались погибшие люди. Бесчисленное количество потерянных жизней. Она помнила стеклянные взгляды, холодные окаменевшие тела. Паника сковывала тело, пронзала своим холодом душу, вынимала ее наружу, заставляя Аннетт крепче сжимать руку брата. Мерзлота.

Аннетт что есть силы зажмурила глаза, вдыхая запах земли и мокрых листьев. В висках пульсировала кровь, все мышцы сжались, в ожидании повторных выстрелов. Ее руки тряслись. Казалось, что стоило давным-давно привыкнуть, но жизнь, таящаяся в продрогшем теле, заставляла ощущать непреодолимое волнение.

– Не поднимай голову, тише, они же нас увидят, не плачь… Том, прошу тебя, не плачь…

Ани говорила почти задыхаясь. Она с трудом успокаивала светловолосого малыша. Его щеки покраснели. Пухленький брат смотрел на сестру большими синими глазами. Он хотел к родителям, хотел вернуться в теплую постель, из которой посреди ночи его вытянула Ани. Он не понимал, что их дома больше нет. На широком раскрасневшемся лице появились первые слезы, но Том добела сжал губы.

– Все хорошо, все правильно, ты молодец… А теперь поднимайся, нам нужно добраться до Дэрнсов. Ты же помнишь свою тетю? Они нам помогут.

Помогут… Ани не знала, так ли это, не знала, живы ли они. Ее озябшие руки уже не чувствовали тепла, не ощущали колючих прикосновений шерстяного пальто. Темно-сиреневое платье испачкалось в грязи, а наспех натянутый отцовский свитер пропитался влагой. Его коричневые нити стали черными и такими же холодными, как последние часы, проведенные на улице.

Мгновение – лишь единица времени, которую порой невозможно измерить. Аннетт казалось, что секунды, проведенные на земле, длились вечность. И сейчас, когда она, спотыкаясь, бежала через парк, время будто ускорилось, не оставляя лишней секунды для вдоха. Том еле успевал. Еще квартал, один квартал.

Угольная серость полностью окутала горизонт. Большой дом с витражными стеклами утопал в прогнившей листве. Окутанный мхом и вьющимися растениями, он вселял надежду. Аннетт трясущейся рукой нажала на звонок. Она крепко прижимала к себе брата, стараясь согреть его остатками тепла. Пальцы невольно отдирали потрескавшуюся краску на перилах. Красная, как последний закат, как кровь… Ани передернуло, и она резко убрала руку.

Послышались шаги, щелчок заряженного оружия. Шатающийся фонарь на несколько секунд погас, подыгрывая внутреннему страху Аннетт. Она еще раз нажала на звонок.

– Батлер, Ани и Том Батлер.

Аннетт покусывала губы. Надежда медленно угасала, оставляя после себя вязкое, мерзкое ощущение безысходности, обволакивающее своей липкой смоляной действительностью. Вновь тишина, после которой резкий щелчок замка заставил детей отскочить от двери.

– Ани? О…

Мистер Дэрнс, высокий мужчина с острыми чертами лица, натянуто улыбнулся и опустил дуло пистолета. Его лицо тронули первые морщины, а отросшая щетина придавала возраста. Он жестом пригласил детей внутрь и плотно закрыл дверь. Дом пах сосной и клюквенным вареньем.

– Ани! Том! – Из-за кухонной двери показалась миссис Дэрнс. – Бедные! Какие же вы холодные… Ганс, отведи их в гостиную, я подготовлю горячую ванну, они же совсем продрогли!

* * *

Аннетт мыла лобовое стекло автомобиля. Сегодня они собирались покинуть город. Матильда обрезала ее волосы, постригла настолько коротко, что Ани не чувствовала их на своей голове. Густые темные локоны спадали с плеч, сворачиваясь в крупные кольца у ее ног. Теперь же непослушные пряди торчали из-под серой кепки. Тетушка говорила, что так будет лучше. Женщина боялась, что это небезопасно. Небезопасно, если с ними вдруг что случится. Небезопасно, что девушка будет одна ходить по городу. Матильда достала с чердака одежду своего покойного сына. Хлопковые вещи пахли сыростью и пылью. От них веяло мертвецким, пронизывающим холодом. Аннетт невольно вздрогнула, тряпка упала на пол. Земля дрогнула. Взрыв.

Лоскуты. Улицы. Крики. Небо превратилось в уголь, черный, серый, покрытый перегоревшим пеплом. Выжженный дотла. Вывернутый наизнанку, как сердца выживших.

Сирены. В этот миг все проходит мимо, замирает. На застывших улицах не слышно ничего, кроме немого отчаяния. Кто-то успел. Кто-то опоздал. Минута – всего лишь шестьдесят секунд до неизвестности. Ни больше, ни меньше.

Ани бросилась к выходу из гаража. Его деревянный каркас не выдержал бы удар, но ее беспокоило не это. В доме остались брат, дядя, тетушка…

Она слышала гул, чувствовала, как дрожь земли откликалась в сердце. Заложило уши. В мгновение казалось бы крепкий дом разрушился, погребая под собой красоту жизни. Снаряд попал в левую часть. Аннетт кричала. Сначала громко, так, что раскалывалась голова. Вскоре голос надломился, крик стал хриплым, почти беззвучным. Бессильная боль.

Ани попыталась отворить накренившуюся дверь, но та не поддавалась слабым рукам. Беглый взгляд… Она попыталась забраться через разбитое окно, но осколки больно порезали предплечье. Толстый свитер принял на себя основные повреждения. На тонкой коже остались лишь неглубокие порезы. Сочилась кровь. Аннетт вытерла лицо руками, не заметив, что те испачканы в пепле. Это неважно. Сейчас уже ничего не важно. Пустота.

На мгновение ей показалось, что она ничего не чувствует. Ни боли, ни жалости. Ничего, кроме выжженной пустоты. Именно она выворачивала ее душу, заставляя сомневаться в происходящем. Лучше бы она осталась с ними, а не вызвалась отнести вещи и помыть машину. Лучше бы ее не было. А лучше ли?

Этот немой вопрос оставался в ее голове, пока Аннетт, дрожа, сидела на крыльце, прячась от проливного дождя под накренившейся дверью.

Раскаты грома будто пытались заглушить мысли. Крупные капли смывали с улиц остатки бордовой-коричневых пятен. Природа смывала следы человечества, бесчувственности и жестокости. Тлен.

* * *

Этот город был больше предыдущего. Роберт по привычке ходил возле рассыпавшихся домов в надежде найти еду, воду и теплую одежду. В чемодан много не помещалось, да и запасов не хватило бы дольше чем на трое суток. Черствые корки хлеба, немного овощей, сыр.

Среди бесчисленных трехэтажных домов виднелся разваленный особняк. Его витражные стекла отражали свет, исходящий от серого неба. Полупрозрачные тени мягко окутывали осколки, пряча под широкими кронами деревьев осколки жизней. Он хотел пройти мимо, но взгляд зацепился за серый силуэт под крыльцом. На вид совсем еще юный парень кутался в бесполезный свитер. Холодало.

– Эй, чего ты здесь сидишь? Пошли… Эй…

Роберт потряс парня за плечо. Тот поднял голову. Бледное, словно кости, лицо было испачкано в пепле и крови. Излишне женственные черты. Бездонные кофейные глаза, наполненные горечью. Роберт вздрогнул, будто почувствовал этот резкий и неприятный привкус.

– Том… Том…

Хриплый голос повторял лишь одно и то же имя. Прерывисто, взволнованно, бессильно. Роберт взял незнакомца под руку. Его тонкие и холодные руки до боли сжали запястье. Прозвучала сирена. Вой, леденящий душу. Роберт крепко схватил парня и потащил в гараж.

– Ну чего ты сопротивляешься? И так сил нет, не умирать же в чужом дворе! Гараж никому не нужен, авиация не выбирает, куда целиться, она просто пускает бомбы… Кому повезет…

В небольшом помещении было прохладно. Пахло бензином и мазутом. Небольшая черная машина занимала почти все пространство. Множество инструментов, перевернутое ведро с водой.

– Заночуем тут? Том? – Роберт тряхнул парня за плечо.

– Аннетт… Том… мой брат, он погиб вчера в доме.

Она расплакалась. Роберт озадаченно смотрел на девичьи слезы. Он не знал, как поступить. Его глаза скользнули вдоль царапины. Он нахмурил брови.

– Слушай, залезай в машину, там будет теплее. Я опущу сиденье, сможем переночевать.

Он достал из кармана небольшую проволоку и без труда вскрыл замок. Мягкое сиденье с легкостью поддалось и превратилось в неплохой лежак. Аннетт, вытирая слезы, забралась внутрь, робко прижимая к груди озябшие руки. Ее знобило.

– Я Роберт, Роберт Диккерсон. Теперь уж знакомы, так что не переживай, не брошу. Сейчас заглохнет эта чертова сирена, постараюсь найти дрова, сделаем кипяток, полегчает.

Роберт широко улыбнулся. Не к месту, но, наверное, так нужно. Он считал, что так положено. Достал из чемодана большой свитер и протянул Ани. Так будет теплее. А затем извлек из тайного кармана самокрутку. Почти отсыревшая спичка с трудом подожгла бумагу, и помещение наполнил дым. Он держал сигарету исцарапанными мозолистыми пальцами. Легко, будто делал это всегда. Слегка закашлялся, как только горячий дым наполнил легкие. Бумага медленно тлела. С кончика осыпался пепел. Он рассыпался на земле так же, как рассыпалась Аннетт вчера вечером.

– Прятаться в гараже не лучшая затея, но я не знаю, где здесь есть убежища. Воздушные налеты все чаще и чаще, а говорят, что конец войны.

Роберт говорил сам с собой. Он часто так делал, чтобы не сойти с ума в одиночестве. Ему казалось это нормальным. Как иначе не разучиться разговаривать? Ани молчала. Она тихо вздыхала, стараясь не уснуть.

– Плохо? Да ты температуришь…

Роберт выругался и вышел во двор. Его встретила наступившая темнота, пожар, разгоревшийся в соседнем квартале, и, конечно, ненавистный металлический привкус. Роберт старался не дышать глубоко. Он ненавидел этот вкус, запах. Его воротило, выворачивало наружу, вынимало его сердце. Каждый раз сводило желудок, который помнил привкус крови. Совсем недавно его служба в медчасти закончилась. Роберт скривился, съежился. Зажмурив глаза, он пытался избавиться от навязчивых воспоминаний. Прошло слишком мало времени, чтобы забыть случившееся, но он должен вычеркнуть все из своей жизни. Это просто слабость, а он не может себе позволить был слабым.

Пробраться в дом было нелегко. Единственный путь – перелезть обвалы и забраться на обвалившийся второй этаж. Роберт оценил ситуацию и, решив, что это небезопасно, обошел дом с другой стороны. Он взял в руку шершавый камень и что есть силы бросил. Послышался звон – рассыпалось витражное окно. Забравшись внутрь, он огляделся. Это была кухня. Просторная комната с вчерашним пирогом и крупами, клюквенным вареньем, давно остывшим под подоконником, и отсеком с заготовленными дровами для камина. Электропечи не грели, они готовили еду. И многие по старинке топили дома древесиной.

Роберт не решился выходить за границы помещения. Осторожно завязал дрова висящим на стене фартуком, прихватил пирог и бидон с водой. Пригодится. Древесину он бросил через окно, пирог пришлось завернуть в полотенце и отправить туда же, а вот с бидоном пришлось перелезать.

Он вошел в гараж, плотно закрыл дверь, подперев ее небольшой железной тумбой. Ани дремала. Роберт не стал ее будить. Сон – единственное время, когда постоянная тревога раскрывает свои тиски. Пусть отдохнет. В углу нашелся топор. Теперь разжечь костер будет легче.

Вода в бидоне кипела. Пузыри бурлили, издавая тихий рокот. Роберт насыпал в него немного чайных лепестков и снял с огня. В гараже стало тепло, но он по-прежнему согревал руки. На будущее. Зеленые глаза смотрели отчужденно. Мысленно Роберт был далеко от этого места. Ани молча наблюдала, как в его зрачках отражались маленькие язычки пламени. Как они тонули в необъятном спокойствии и скорби. Он смотрел слишком осмысленно, слишком глубоко.

– Спасибо. За помощь.

Слова прозвучали прерывисто, хрипло и неожиданно. Роберт вздрогнул и с волнением взглянул на Ани. Затем нахмурил густые брови и прищурился. Строгие черты прибавляли ему возраста.

– Не благодари, за такое не говорят спасибо. – Роберт зачерпнул походной кружкой едва окрасившуюся в желтый цвет воду. – Пей, иначе заболеешь совсем.

Ани выбралась из машины и взяла в руки горячую кружку. Пальцы приятно обожгло, отчего она еще крепче прижала их к металлу. Она почти согрелась, но дрожь не собиралась отступать.

– Бери пирог, хорошей еды я давно не видел, кто знает, увидим ли еще.

Аннетт отломила небольшой кусок. Есть хотелось, но волнение перебивало аппетит. С трудом пережевывая сладкое тесто, Ани старалась не думать. Слишком много событий, слишком много переживаний.

Вечер прошел в молчании. Небольшой костер погас, и они, забравшись на сиденья в машине, легли спать. Ани снился брат. Его лицо, залитое слезами, большие синие глаза и тонкие губы, сжатые добела.

– Ани, – Роберт чуть настойчивее тряс ее за плечо, взволнованно наблюдая за ее побледневшим лицом. – Просыпайся…

Его лицо закрывала тень, но даже это не скрывало волнения. Он переживал. И, конечно, злился: не мог ни на что повлиять, не мог помочь.

Куда больше его волновало ее состояние: небольшая температура, слегка покрасневшие глаза, словно она вновь плакала перед сном. Надеялся, что обойдется без простуды. Не хотел, чтобы небольшой отпуск она провела в постели, глотая неприятный сироп. Главное, чтобы эти детали ничего не значили, чтобы ему просто казалось. Появилась непривычная злость на самого себя. Не стоит переходит границу, если не уверен, что будет завтра. Но разве такое время когда-то наступает?

За окном только-только начало светлеть. Тихо, спокойно. Ни души. Пустоту не нарушало ничего, кроме сбитого и встревоженного дыхания Аннетт. Она не сразу поняла, что все в прошлом, ничего больше нет. Единственным неизменным фактом были теплые руки Роберта, которые прижимали ее к себе и согревали спокойствием.

– Не переживай, ты просто устала. На тумбочке мятный чай. Станет легче.

Он улыбался, перебирая ее волосы.

– Коул и Молли уехали. Пекарня закрыта. Теперь тебе придется отдыхать.

– Спасибо.

Ани не решалась открыть глаза. Ей нужно было это тепло, эта ненавязчивая забота. Так легче.

– Не благодари, ладно? Позавтракаешь – и можешь снова лечь, я не буду тебя тревожить.

Роберт мягко коснулся пересохшими губами ее виска, после чего отстранился. Пару секунд задумчиво заглядывал в ее сонные карие глаза, улыбнулся. А затем снова стал прежним, закрытым. Словно всего этого не было.

– Я буду внизу. Кто-то должен привести в порядок подвал.

Совсем скоро за ним закрылась дверь, и Ани осталась одна. На мансарде было тепло, видимо, Роберт пару часов назад разжег камин этажом ниже. Или ей так казалось из-за его заботы.

Чай оказался горячим, пришлось подождать. Чтобы как-то отвлечься, она достала из-под матраса блокнот. Шершавая обложка затрещала при открытии – пересох клей.

Аннетт нервничала. Дрожащие пальцы с трудом переворачивали страницы с какими-то цифрами. Они напоминали даты, но все в одну строчку, так не разобрать. В груди поселилось странное предчувствие: не стоит читать. Вот только блокнот уже открыт – пути назад нет.

Поначалу все казалось нормальным: записи с рецептами; перечень продуктов и продаж, написанный слишком мелко, словно они не имели никакого значения; имена каких-то людей с приписками о времени и… вновь эти даты. Неровный, на вид совершенно детский почерк был точь-в-точь как у Молли. Никаких сомнений, Ани часто заглядывала в ее блокноты с подсчетом товара. Но этот был другим. Сначала просто пара строк под именем, после короткие описания событий, а через пару страниц слова о перемещениях во времени. Смена реальностей, изломы, изменения судеб. Казалось, что все это вымысел, какая-то сказка, но нет: просто сухие факты, словно владелец блокнота вел хронологию чужих жизней, записывал то, как пекарня меняла их судьбы, как некоторые оказывались в параллельных мирах. Читать все не хотелось. Волнение разливалось по телу. Сейчас она впервые придала значение нечетким видениям, странным, непонятным, словно не из ее жизни. Сейчас пазл с ранением Молли складывался: она могла… неудачно чувствовать прошлое, какую-то жизнь. Не было объяснения, зачем они с Робертом здесь. Хотя и на это оставалась подсказка. В конце блокнота виднелась размытая надпись, словно блокнот частично залили вином:

«Их должно быть двое, так, в противовес, они смогут помочь вам оставаться там, где вы должны быть.

Не будет легко. Помни об этом».

Остальное разобрать не удалось. Лучше бы она не брала этот блокнот у миссис Нордман, лучше бы не читала его и просто выбросила. Не хотелось верить, не хотелось воспринимать все всерьез. Шутка? Плохое представление? Просто выдумка? Но внутри что-то отрицало эти предположения, и Ани сожалела. Ведь она просто работала в пекарне, просто жила здесь, наслаждаясь вечерним теплом и тем, что у нее есть крыша над головой, возможность быть собой, заниматься тем, что ей нравится. Да, несмотря на усталость, ей здесь было хорошо. До того случая с Молли.

Послышались шаги, наверное, Роберт поднимался, и Ани поспешила спрятать блокнот. Нервно сделала пару глотков теплого чая, но есть не стала. Слишком тревожно. Сейчас ей казалось, что они просто в ловушке.

– Поешь, на тебе и так лица нет, – Роберт тяжело вздохнул.

От него не ускользнули ее волнение, настороженность, но говорить ничего не стал. Он помнил о том, что с Ани нужно помедлить. Знал – она верила ему. И если не была уверена, хочет ли говорить, то он всегда оставлял ей выбор. В конце концов ей больше не к кому пойти. Роб поймал себя на мысли о том, что за последнюю неделю думал обо всем происходящем чаще, чем когда-либо. Его не беспокоило, что вокруг, он переживал, чем это обернется для Аннетт.

– Не смотри так, заставлять не буду. Это всего лишь просьба. Просто просьба.

Он улыбнулся. В его глазах появился странный блеск, из-за которого Аннетт на секунду показалось, что он все знает. И на легкий испуг Роб лишь вновь покачал головой.

– Не переживай. Ты ведь не одна.

Роберт забрал со своего стула теплый свитер, надел его, после чего еще раз посмотрел на Ани: пристально, словно ждал ответа и в то же время понимал, что его не будет. Дверь закрылась, вновь оставляя ее в тишине.

Глава 8. Вечернее тепло

Призрачный воздух, который оставляет на ладонях следы ржавчины. Влага портит металл. Слова выжигают душу. Ты веришь?

По радио передавали: скоро наступит очередное похолодание, несколько штормовых предупреждений и, разумеется, метели. За окном должно быть светло, но из-за сильного снегопада складывалось впечатление, что за стеклом лишь белая пелена. Ни единого движения, тени, света, суровых силуэтов соседних домов. Просто пустота.

Ани проснулась ближе к полудню, сонно потерла глаза, непонимающе посмотрела на часы. В первое мгновение ей показалось, что на мансарде слишком тепло, даже жарко, но холодный пол говорил об обратном. Ее знобило. Неприятные мысли о простуде испортили настроение. Хотелось забраться обратно под одеяло и спать. Столько, сколько нужно, чтобы переждать эти неприятные ощущения слабости и поднявшейся температуры.

В шкафу нашлись шерстяные носки, которые ей на Рождество подарила Молли. Аннетт поморщилась, ощущая неприятное покалывание, вздохнула, но снимать не стала – чтобы не усугубить ситуацию, стоило тепло одеться и потерпеть.

Прежде чем выйти, Ани еще раз посмотрела на пустую постель Роберта. Значит, давно проснулся.

Дверь в кухню поддалась со скрипом, словно ее давно никто не открывал, что, впрочем, было ложным ощущением. Просто стоило смазать петли маслом… но, скорее всего, Роберт и так записал это в бесконечный список работы по дому.

Роберт увлеченно готовил. Смочив руки в масле, перемешивал нарезанный на сухари хлеб прямо в противне. Он, в отличие от Молли, не любит пачкать лишнюю посуду. Именно поэтому подсоленные кусочки пропитывались маслом именно так. Из-за увлеченности процессом ее присутствие на кухне некоторое время оставалось незамеченным. Аннетт застыла, прислонившись спиной к двери, с улыбкой наблюдая за Робертом.

На кухне было уютно. Всегда, даже в самые сложные и напряженные дни, здесь оставалось привычное ощущение тепла и спокойствия. Это позволяло чувствовать себя на своем месте, в своей тарелке, знать, что где-то точно хорошо. Можно было наблюдать за тем, как подходит хлеб, как румянится корочка, или подсмотреть за плюшками с сахаром. Ани любила их: пухлые, легкие, они буквально таяли во рту.

Роберт обеспокоенно оглянулся, параллельно отмывая руки от масла и соли.

– Доброго утра, – его голос немного испугал Аннетт. – Зачем спустилась? В комнате холодно?

– Нет, все в порядке, я тепло оделась.

– Садись, суп почти готов, думал, справлюсь быстрее. Вот только эти сухари… пока нарежешь, кажется, наступит вечер. Не трогай посуду, – Роберт нахмурился. – С утра у тебя была температура.

Теплая и немного влажная ладонь коснулась ее лба, после чего он нахмурился, понимая, что после горячей воды пальцы не различают, есть ли у нее жар. Поэтому наклонился и мягко коснулся кожи губами. Сухие, потрескавшиеся… но в этом коротком жесте было столько тепла и заботы, что Ани не посмела отступить. Она улыбнулась, вспоминая их прошлый поцелуй. Он, как и этот, отзывался трепетом в груди.

– И сейчас есть. Садись, пообедаешь и вернешься в кровать. Здесь может сквозить, подвал все-таки.

Аннетт не хватало сил, чтобы перечить или сопротивляться. Зачем? Она просто села за стол, поблагодарила за тарелку супа, в которую Роб насыпал горячих сухарей из духовки, и принялась безразлично размешивать его ложкой. Мелко нарезанный картофель сварился в кашу, но, видимо, так и планировалось, потому что были более крупные кусочки, которые явно закинули чуть позже, для сохранения формы. Немного моркови, грибов.

– Лучше ешь, пока не остыл, и поднимайся наверх. От двадцатого перемешивания он другим не станет.

Обед прошел в полном молчании. Роберт вымыл посуду, после чего заварил травяной чай и посмотрел на Ани, которая застыла, наблюдая за подходящими плюшками в печке.

– Я принесу вместе с чаем. Все равно ждать, пока вторая партия сухарей приготовится.

Теплая рука легла на ее плечо, после чего Роберт убрал ее волосы за ухо и отошел, словно показывая, что не переступает границ.

– Иди отдохни. Я не буду повторять в четвертый раз, слышишь?

– Прости, – Ани потерла виски, вздохнула. – Спасибо за обед и помощь. Я отдохну и помогу с ужином.

Она натянуто улыбнулась, чувствуя, как после еды клонит в сон. Казалось, стоит только закрыть глаза, и она сразу же отправится в царство Морфея. В детстве ей нравилось, когда отец читал легенды о боге сновидений. Тогда в детском воображении, словно по-настоящему, прорисовывались огромные костяные ворота, возле которых стояли такие же из слоновой кости, для плохих снов. Засыпая, она все время пыталась запомнить, какие стоит открывать… и каждый раз путалась. К счастью, это не мешало приятным снам.

И вот теперь, забираясь под объемное пуховое одеяло, она боялась, что ночные кошмары вновь вернутся. Последнюю пару дней было слишком спокойно. Ничего не снилось, никакой тревоги, переживаний, волнений. Просто усталость и тишина. Хотя в присутствии Роберта она часто ощущала странное спокойствие. Даже в самые волнительные моменты.

Ранее

Горсть орехов. Роберт перекладывал по одной половинке орешка в свою ладонь. Некоторые белые, словно кости, пара грецких, с невкусной горьковатой шкуркой. От них исходил пряный терпкий аромат. Язык неприятно свело, но Роберт бросил пару штук в рот. Через несколько минут часть языка слегка набухнет и при нажатии будет ныть. Но это не важно. Главное, что он чувствует, что его тело откликается, что ему есть чем дышать. Больше всего Роберт боялся сделать последний вдох.

В гараже похолодало. Легкий утренний мороз пробирался сквозь отверстия под воротами. Роберт плотнее застегнул пальто и проскользнул на улицу. Туман. Его густые лоскуты бережно обвивали стволы деревьев, разрушенное здание, закрывали чьи-то потухшие глаза, скрывали от любопытных взглядов чистую росу. Стылость. По телу прошлась дрожь, заставляя съежиться.

Роберт решил наведаться внутрь дома и вытащить остатки еды, но прежде хотел насладиться спокойным рассветом. Горизонт тронула сиреневая полоса, мягко переходящая в розовый и лиловый оттенки. Последние теплые лучи рассеяли утренний туман. Роберт закрыл глаза, слегка жмурясь. Он дышал ровно и глубоко, будто пытался впитать в себя последние влажные капли тумана.

Засветло пробраться в дом через окно не составило труда. Роберт не торопился. Он вытащил из сумок, найденных в коридоре, детские вещи. Теперь туда можно положить остатки еды. Ничего необычного: немного крупы, хлеб, сыр, копченое мясо и сухофрукты.

Безразличие. Давно приевшееся чувство внезапно отступило, пропуская в засохшую душу тяжелые капли тревоги и сострадания. Роб выругался и достал из заначки сигарету. Не то чтобы ему нравилось курить, нет, больше всего он любил сворачивать бумагу, мягко сгибая в конце, затем обрезать вторую сторону и класть в небольшую табакерку. В остальном это был самообман. Густой, насыщенный дым выжигал слизистую, оставлял на языке терпкий вкус табака. Он дышал ровно, глубоко, спокойно. Тлеющая бумага вынуждала это делать, и Роберт вдыхал еще и еще, пока не чувствовал удушающий кашель. Он осознавал, что хочет жить, что это его реальность. Серая, как бесчисленные дома-коробки; пустая, как узкие улицы безликих городов; жестокая, как огненные взгляды военных; наполненная мутными чувствами, такими… будто парфюмер слил в одну тару все, что у него оставалось в лавке, и ждал, пока какой-то из ароматов перекроет менее стойкие, легкие. Роберт был слаб в своем отрицании действительности. Реальность захватывает ворохом событий, заставляет смотреть на жизнь, но все так спешат в будущее. Тайное, закрытое, никому не нужное, ведь кто знает, будет ли оно. Роберт знал – будет, если он выбросит эти чертовы мысли из своей головы.

Выстрелы. Тихие удары гильз о каменную брусчатку. Крики. А затем тишина. Роберт, крепко сжимая в руке камень, поспешил на улицу. Он осторожно выглянул из-за угла. Сердце бешено колотилось, но внутри что-то щелкнуло, и страх отступил. Роберт щурил глаза, внимательно осматривая каменный мост и полуразваленные дома. Несколько трупов – военные. По темно-синей форме было понятно, что откуда-то с запада. Но кто их поймет… свои или чужие…

Роберт со всей дури бросил камень. Тот взлетел вверх, а затем рухнул на землю, громко стуча по мостовой. Ожидание. Ничего не произошло. Пусто. Осталось несколько шагов. Еще один, еще… Они лежали лицом вниз. От остывающих тел растекались небольшие мутные лужи. Кровь смешалась с уличной грязью. Роберт осторожно вытащил из ослабевшей хватки пистолет. Без патронов. У второго военного оказался небольшой мешок с звенящими пулями. Роберт не думал. Он машинально отцепил его и поспешил обратно. Пока никто не заметил. Пока ничего не произошло.

Холодный металл разъедал кожу. Роберту так казалось. Он чувствовал, как убитые души касались его ладоней своими тонкими пальцами, пытались схватить покрепче, пробраться чуть выше, вонзить свои когти в его сердце, сжать его. Скрип двери. Роберт машинально навел дуло на невысокую фигуру.

– Черт тебя подери, Ани!

В висках пульсировала кровь, Роберта обдало жаром. Невыносимо. Тревожно. Он не думал, что делал. Это рефлексы. То, что он так часто видел на улицах. То, как не должно быть. И все-таки опустил оружие, спрятал его в карман. Оно для перестраховки, чтобы их путешествие в Тальвиль не стало путевкой в один конец.

– Прости… Я… нагрела воду.

Он смотрел на ее бледное лицо, на растрепанные волосы, которые едва закрывали подбородок. Тонкая шея, искусанные губы и пронзительный взгляд. Черные, будто пережаренный кофе, глаза отражали его переживания. Смотрели слишком понимающе, слишком… Без жалости. Ани скрылась за дверью.

Когда он сказал, что они уходят, Аннетт лишь кивнула. Бледную кожу тронуло холодное безразличие. Смирение. Такое же, как и у него: пустое, с глухим почти не слышным криком и горьким привкусом. Оно и верно. Все равно куда идти, если ты потерял свой дом, свою землю под ногами.

– Ты возьмешь вон ту сумку.

– Пустую?

– Да, пустую. Если хочешь, можешь бросить в нее несколько опавших листьев.

– Зачем? – Ани щурила глаза.

– Говорят, плохая примета, когда женщина переходит дорогу с пустой сумкой, – и Роберт рассмеялся.

Аннетт закатила глаза, но, улыбаясь, взяла в руку свою ношу. Какая разница, что это значит?

После четвертого звонка в дверь Роберт зло вздохнул, достал из духовки плюшки, закрыл их марлей и, даже не набросив пальто, поднялся наверх.

– Добрый вечер!

На пороге стоял посыльный. Невысокую фигуру в черном пальто сильно замело.

– Два письма для пекарни и письмо Аннетт Батлер, но под личную роспись. Могли бы вы ее позвать?

– Нет. Она болеет, – Роб нахмурился и поежился от холода.

– Тут всего подпись поставить, миссис Нордман просила лично в руки.

– Вы думаете, что человек с температурой, который не встает с постели, должен выйти в холод, чтобы поставить формальную подпись о получении? Занесете в другой раз.

Он забрал письма для пекарни. Заказы, конечно… Но так заранее? Они ушли на выходные, примерно на четыре дня или до приезда Коула и Молли.

Посыльный замялся, вздохнул и протянул Роберту карандаш с бумагой.

– Поставьте подпись, думаю, ничего страшного. Вы же передадите письмо?

– Разумеется, – на этот раз ответ прозвучал мягче.

– Понимаю, что формальности, но это работа, – посыльный пожал плечами и протянул конверт.

– Хорошего вечера! И благодарю за понимание.

Роберт коротко кивнул, после чего поспешил закрыть дверь и спуститься. Он продрог и злился сам на себя за то, что не оделся, прежде чем выйти.

Миссис Нордман просила приготовить два лимонных пирога, один яблочный, три буханки черного хлеба и две небольших банки сухарей. Виселты, как обычно, заказывали хлеб: три кирпича ржаного, один бородинского и два белого. Роб отложил письма на полку, где Молли хранила блокноты и заказы. Осталось письмо для Аннетт. Запечатанное поверх клейкой ленты печатью Нордманов. Столько перестраховок… Он насторожился, но открывать не стал. Обещал передать – передаст. Тем более что Ани часто бывала в гостях и в основном только она и приносила пожилой женщине заказы. Краем уха он слышал, как девушки обсуждали предложение поработать сиделкой по выходным, но Молли советовала не соглашаться, аргументируя тем, что Ани нужен отдых. И в этом он оставался с ней солидарен.

В комнате было тепло. Роберт совсем недавно подкинул дров в камин на втором этаже, и тепло от широкой трубы нагрело небольшое помещение. Он поставил поднос с чаем и двумя плюшками на стул возле кровати, закрыл дверь и только после этого сел на край кровати.

Ани спала. Ему не хотелось тревожить ее сон, но время близилось к ночи, стоило перекусить и потом уже лечь. Он улыбнулся, убрал волосы с ее бледного лица, мягко провел пальцами по лицу. Теплая, но жар, похоже, начал спадать.

– Просыпайся, сладости сами себя не съедят, – Роб слегка потряс ее за плечо. – Знаю, что не хочется, но нужно. Стоит поесть, выпить горячий чай.

– Прости…

Ани нахмурилась, села на кровати и сонно закрыла лицо руками, стараясь прийти в себя.

– Хватит извиняться, смешная. Просто просыпайся, и все. И еще… тебе письмо от миссис Нордман, просили передать под личную подпись, но я не стал тебя будить.

– Заказ? Мы же не работаем.

– Заказ был в другом. Будешь, как с супом, ждать, когда чай остынет, или все-таки поешь?

Роберт задумчиво улыбнулся, после чего отломил небольшой кусочек одной из булок и, отвечая на возмущенный взгляд Ани, просто пожал плечами, мол, если не ты, то я.

В этот момент показалось, что ничего и не было, что Роберт за все время их общения ни капли не изменился. В груди проснулось теплое ощущение поддержки и заботы, как тогда, в гараже: он грел ей воду и так же беспрекословно заставлял пить. Хотелось думать, что вся эта строгость… просто проявление… что это ему не безразлично, важно ее самочувствие. Ведь всегда после резких слов он становился мягче, теплее. Аннетт долго смотрела на то, как в чашке отражается мерцающий огонь свечи. Наверное, опять нет электричества. Она бы не отказалась посидеть у камина, послушать, как трещат дрова, как огонь переливается, вспыхивает. На душе стало тепло-тепло, словно что-то согревало ее изнутри. Новое, непривычное чувство, которому не хотелось сопротивляться. Оно просто было.

Плюшка оказалась такой же, как и всегда: легкой, тающей. Румяная корка с сахаром приятно хрустела. Вторую ел Роберт, задумчиво разглядывая колышущиеся ветви дерева за окном.

От размышлений его отвлек звук рваной бумаги. Ани пришлось отрывать край конверта – иначе не открыть: он оказался заклеен намертво. Письмо оказалось коротким. Сквозь бумагу просвечивалась всего одна строка, а взволнованное и побледневшее лицо Аннетт заставило задуматься о содержании. Вот только спрашивать ничего о содержимом не стал – захочет, скажет сама.

– Будешь еще чай или плюшку? Я спущусь вниз, подкину дров.

– Да, – она ответила рассеянно, даже не посмотрев на него. – Спасибо…

– Плохие новости? Ани… – Он поднял ее лицо за подбородок и заглянул в глаза. – Ты вся дрожишь! Найти бы этот чертов градусник!

Роберт убрал руку, приложил к ее лбу, злясь на самого себя за то, что нигде не смог его найти. Градусник словно исчез, испарился: ни в чемодане, ни на полке с лекарствами, ни в комнате Молли. Казалось, Роберт перерыл всю пекарню, но тщетно.

– Не переживай зря, мне не становится хуже, просто… – Ани тяжело вздохнула и протянула письмо.

В нем аккуратным почерком было выведено небольшое предложение.

«Когда ты захочешь исчезнуть, знай, что пекарня тебя не отпустит».

Аннетт не знала, стоило ли показывать, ведь теперь необходимо объясниться, рассказать о блокноте, о разговоре с миссис Нордман. Сейчас, спустя пару дней молчания. Отчего-то стало неприятно… Хранить тайны – тяжелая ноша: никогда не знаешь, возможно, именно пара намеков о ней могла бы все изменить. А теперь Аннетт чувствовала себя предательницей, которая так и не решилась ее открыть.

– Есть еще блокнот, подожди, – она достала его из-под матраса и протянула. – Я… не знала, как рассказать, да и…

– Я все узнаю, но для начала согрею чай и принесу обещанные плюшки.

Тихий, мягкий, спокойный ответ выбивал из колеи. Волнение, которое сковывало Ани изнутри, отступало. Роберт улыбнулся, мягко сжал ее руку, после чего подвинулся ближе и обнял, бережно гладя волосы одной рукой.

– Ты же здесь не одна, не переживай, не стоит.

Казалось, эти секунды стали самым теплыми за последнее время. Аннетт улыбалась, положив голову ему на плечо. Он чувствовал это так же, как мелкую дрожь в ее теле. Та медленно уходила, отступала, предательски нарушая их отдаленность. Роб отчаянно хотел ее сохранить. Вновь и вновь чертил невидимые линии. Возможно, белым мелом, возможно – несмываемой краской, но все, что он использовал, исчезало, растворялось. И сейчас он затаил дыхание, стараясь вернуть былые границы, вот только не осталось ни мела, ни краски.

– Спасибо…

Роберт, услышав это тихое, произнесенное на выдохе слово, отстранился и непонимающе посмотрел. У него было слишком мало времени, чтобы взять ситуацию в свои руки, вернуть на круги своя, остановить себя…

– За понимание, доверие, заботу. – Ани мягко улыбнулась и взяла его за руку. – Я просто не знала, как это сказать, там… написано слишком много странных вещей, словно все выдумка, сказка, скорее… добрая, чем страшная, но после этого письма… не знаю, что думать.

– Не за что благодарить, сколько это повторять?

Он привычно улыбнулся, после чего практически невесомо коснулся ее губ своими. Легко, словно ничего не произошло, оставляя за ней возможность отстраниться, но тут же забрал ее, внезапно повторив поцелуй. Горячие, слегка шершавые пальцы с огрубевшей от домашней работы кожей коснулись ее щеки, и, не чувствуя сопротивления, Роберт поцеловал еще раз, но настойчивее, мягко проводя языком по ее нижней губе, чуть прикусывая. Теплая, нежная, хрупкая – ее хотелось защитить, вот только она могла сделать это сама, и в моменты, когда Ани сдавалась, подчиняясь заботе, Роб ощущал эту невыносимую близость к ней, понимание, что ему верят.

– Я скоро вернусь, тебе стоит пить горячее.

Еще пару секунд он прижимал ее к себе. Не в силах отказаться от этой близости, от теплого и слегка взволнованного дыхания. Аннетт все так же доверчиво положила голову на его плечо. В этом жесте было больше, чем в словах, которые не стоит произносить, если не можешь за них ответить, если не можешь дать никаких гарантий.

Роберт задумчиво смотрел на походный котелок с водой, который повесил в камине: разогревать печь ради пары кружек кипятка глупо, а электричества не было. Вот только вместо огня мерещились темные глаза Аннетт: в них без труда читалось понимание, она знала, что ему тяжело соблюдать границы, знала и то, что давать обещаний, которые не может выполнить, – не станет. Она оставляла слишком много свободы, не думая о последствиях. Ани жила нынешним днем, жила сейчас.

– Возьми.

Он поставил поднос на стул и сел на край кровати, протягивая ей кружку с малиновым чаем. На бледном лице появился легкий румянец – смущение. Теперь можно было вздохнуть с облегчением, но Роберт не спешил чертить белые линии вновь. Он заправил прядь густых темных волос ей за ухо, легко поцеловал в щеку, после чего взял блокнот.

Возможно, все казалось чертовски неправильным, но разве это важно?

Глава 9. Мятые листы

Глаза не лгут, если их не отводят.

Мир иллюзий, чужих фантазий или, может быть, чьей-то реальности не отпускал. Роберт знакомился с записями, понимая, что пекарня – не просто еще одно место. Сквозь бесконечные строки текста являл себя небольшой остров забвения. Стоило только попасть на него – и многое для его гостей менялось. Там, на уютном и слегка потрепанном временем пространстве, можно было начать свой путь. Перепрыгивая через время, листая страницы, хотелось бежать еще дальше, окунаясь в эмоции и жизнь других, забывая на время про свои собственные. Это место писало чужие судьбы, вносило свои правки и жило только благодаря теплу сердец, которые поддерживали его магию своей чистотой.

Жаль, что с каждой страницей этот остров рушился, осыпался, исчезал, говоря о том, что их реальность может стать совершенно другой.

– Роб…

Аннетт ощущала сильное головокружение, все плыло перед глазами, смазывалось, терялось, словно она вот-вот исчезнет. Чувствовала, как Роберт сжал ее руку: сильно, уверенно, показывая – не отпустит, не оставит одну.

Перед глазами сменяли друг друга события. Сначала будто сломанный калейдоскоп: просто отрывки, лица, слова, хлеб, выпечка. Позже все становилось четче, но так же непонятно.

Их выбросило на улицу. Ани тихо вскрикнула: больно ударилась, расцарапав руку. Голова раскалывалась, словно ее сжимали в тисках. Больше не чувствовались прикосновения Роберта, она ничего не видела. Вокруг темнота… такая же, как год назад.

Она не вставала, не попыталась подняться, просто не двигалась. Силилась что-то рассмотреть сквозь пелену. Если бы можно было узнать, что произошло, предположить, что все это просто сон, иллюзия… Аннетт с трудом заставила себя встать на ноги. Сделала шаг и с неприятным предчувствием еще один. Пошатнулась, неуверенно продолжила свой путь к знакомой выцветшей двери.

В груди появилось забытое чувство разливающейся фальшивой мелодии. Тихой, пронзительной, со смазанным ритмом и неизменной неточностью, напоминающей о тех страшных днях, когда она не знала, проснется ли, будет ли этот самый следующий вдох.

– Черт возьми, – мужской голос показался знакомым…

Аннетт почувствовала, как ее подхватили на руки, и потеряла сознание.

Густой серый смог мягко окутывал тонкие верхушки деревьев. Запах жженых листьев и мусора разъедал изнутри. Медленно, по чуть-чуть отнимая остатки кислорода. Но ничего, вечерний дождь смоет этот вздымающийся вверх пепел, остудит последнее тепло земли, помогая осени собрать в свои хрупкие ладони остатки зеленой природы.

Ветер. Краткие, словно последние слова, порывы легко поднимают уличную пыль. В дальнем углу чердака собралась паутина. Она приютила крохотных паучков, которые, тая надежду, ждали заблудившихся насекомых. За все стоит платить. Они платят временем. Осень – холодными вечерами и переизбытком эмоций.

Ани дрожащими руками прижимала к груди чашку с заваренной мятой. Испуганные, слегка безумные глаза застыли. Она плакала тихо, почти беззвучно. Отвернувшись, Аннетт спрятала раскрасневшееся лицо. Ее волосы рассыпались, помогая скрыть слезы. В груди плескалась необратимость, чувство безвыходности… печаль.

В комнату вошел Коул. Он включил свет, и помещение наполнило теплое желтое свечение. Оно загнало в уголки все пляшущие тени и страхи.

– Пей. Не поможет, но согреет. Нужно не думать о случившемся – это уже прошло, так легче.

Коул щурился. Его свитер свободно свисал, но осанка выдавала в нем военного. Слегка поседевшие у висков волосы, стальные глаза…

– Покажи руку. – Коул осмотрел тонкую ладонь. – Пустяки, останется небольшой след… Через пару дней пройдет.

– Спасибо, если бы не вы… – Ани прикусила губу, стараясь сдержать слезы.

– Перестань, вы оказались здесь случайно. Это нелепость, вы едва не погибли, но это случайность.

– Я понимаю, просто…

– Со временем ко всему привыкаешь. Но сейчас началось другое время. Вы будете жить иначе. Аннетт, – Коул приподнял ее лицо за подбородок, – оставь прошлое в прошлом.

Низкий голос звучал тихо, уверенно, он заставлял верить. Неважно во что, отчасти неважно было даже то, что он говорил, главное, что тревога отступала. Аннетт чувствовала, как в ее душу проникают безразличие и пустота. Завтра ей будет казаться, что это просто сон.

– Роберт придет в себя в лучшем случае завтра. Ваш скачок во времени был тяжелым, сложным. Считайте, повезло. Не понимаю, из-за чего пекарня это сделала, возможно, вас стоило от чего-то уберечь. Правда, последствия ничем не лучше…

Он покачал головой, сел на край кровати.

– Это место смешивает реальности. Сегодня вы можете быть в привычном вам Тальвиле, завтра в солнечном городе, где никто не знал о войне, после – спустя двадцать, тридцать, может, сорок лет. Где бы вы ни были – вы там нужны, вы – хранители тепла, которое необходимо тем, кто его теряет. А помещение иногда меняет судьбы тех, кто этого заслужил. Вам не нужно ничего выбирать. Записи в блокноте, который я увидел у Роберта, старые. В них мало информации, скорее, Молли и я… там другие.

Коул тяжело вздохнул.

– Обычно мы сами с собой никогда не встречаемся. Здесь что-то пошло не так. Но не бери в голову, отдыхай. Тебе, птичка, нужен отдых.

Его широкая ладонь легко сжала ее плечо.

– Спокойной ночи… и постарайся уснуть.

Как только Коул ушел, наступила гнетущая тишина. Никогда еще мысли не были так навязчивы, как в этот раз. Они, будто снаряды, разрывались болью в голове и неумолимо разлетались осколками воспоминаний. Но что-то в этом было… приятное. И сейчас Аннетт поняла, что именно: поддержка в пекарне, тепло, с которым к ней здесь относились. Все это давало новую жизнь.

* * *

Тальвиль находился в паре часов езды от их небольшого городка. На поезде, конечно. Вот только на поврежденной железной дороге больше не было слышно громыхающего стука колес. По ней уже два дня как не ходили составы. Единственный путь шел через небольшие городки вдоль Влтарки. Широкая река растянулась на всю страну, будто рассыпанный бисер: прохладная, сверкающая, насыщенного синего цвета, который каждый раз казался каким-то другим – то светлым, то зеленым, то черным как смоль. Дул сильный ветер. Ани подняла воротник и плотнее натянула рукава. Ее тонкие пальцы удерживали надувающуюся от ветра сумку. Темно-серую, как ее брюки. Роберт озадаченно наблюдал, как девичий силуэт сливался с общей обстановкой: темное пальто, как дома, шершавое, местами в пыли, местами мокрое от влаги; черные ботинки, как земля… тяжелые, пропитанные гуталином; светлая рубашка, рукав которой выглядывал из-под верхней одежды… Ахроматичный, потерянный силуэт. Роберт прикусывал язык, чувствуя легкую щемящую боль. До завтра пройдет.

– Где твой дом? – Голос Аннетт звучал мягко и отстраненно, будто она спросила это случайно, будто можно было не отвечать.

– На юге. Я жил на юге, в портовом городе Химмель.

И тишина. Неловкая, но слишком понятная, чтобы ее нарушать. Сейчас, несмотря на то, что они почти не знакомы, все было понятным. Они находились на одной волне, чутко улавливая настроение друг друга. И поэтому молчали. Иногда так легче.

Вечерело. Первая деревня наконец-то закончилась. Пустая, без единого огонька в окнах. Мертвая. Высокие сосны медленно покачивались, зазывая в густой хвойный лес. Нельзя поддаваться. Нужно идти вдоль железной дороги. Там меньше теней, меньше призраков, желающих заманить в объятия тьмы.

Аннетт уверенно шагала по шпалам. Казалось, усталость покинула продрогшее тело. Она торопилась. Чуть дальше чем через полкилометра виднелся остановленный поезд, наверное, его бомбили. Там можно будет переночевать. Холодная железная коробка с пустыми ящиками. Зачем их везли? Оторванный вагон оказался один. Роберт не знал, правильно ли оставаться здесь на ночь, но они очень устали. Необходимо выспаться. Глаза закрывались сами собой, заставляя погрузиться в клейкий беспробудный кошмар.

Их путь начался слишком давно. И теперь утренняя серость ничем не пугала: все привычно, безлико, холодно.

В клубящемся небе не было и намека на лето. Грозовые тучи обволакивали остатки светлых промежутков, старались нависнуть над землей как можно сильнее, задушить ее своим величием. Они давили, заставляя чувствовать легкий аромат влаги. Роберт внимательно изучал потрепанную карту. До Тальвиля оставалось всего ничего.

– Снова молчишь? – Он загадочно улыбался.

– Я думала… Расскажешь о себе? Мы же почти не знакомы.

– Ты знаешь и мое имя, и фамилию, мою историю, знаешь, откуда я.

– Паспортные данные ничего не говорят о внутреннем мире человека.

– Ничего не говорят, пока не откроешь дверь в свою душу. Но перед малознакомыми такого не делают.

Аннетт поняла его ответ по-своему. В ней не было обиды, нет, просто понимала, что необходимо время. Чуть больше времени, чем пара дней дороги и широкий жест защиты. О болезненном прошлом редко говорят, еще реже о нем отвечают. А в зеленых глазах Роберта читалось слишком много.

– Устала?

– Не совсем, но почти.

– Такой истинно женский ответ. – Роберт широко улыбнулся. – Ничего, городская линия Тальвиля уже видна, осталось немного.

Никто не обращал внимания на новые лица, никому ни до чего не было дела. Роберту не нравился шум и безразличная толпа, поэтому он свернул в небольшой проулок. Там было тише. Балконы находились настолько близко друг к другу, что можно было перебраться с одного на другой без особых усилий. Роберт не понимал, зачем строить такие кварталы. Но ответ был очевиден: экономно. В домах-кубиках помещалось много людей. Коммунальные квартиры, отдельные апартаменты – неважно, чем ближе дома друг к другу, тем больше их можно построить. Бесчисленное количество серых, безликих зданий, которые через пару десятков лет покроются грибком и мхом. По фасаду пойдут первые трещины, в которых можно будет увидеть тонкие ручейки после дождя. В подъездах облезет праздничная краска, уступив место повседневности. Шершавые ступени по-прежнему будут принимать своих хозяев, а треснувшие перила оставлять занозы в коже непредусмотрительных людей. Но в этих коробках будет жизнь. Ей неважно, сколько у нее этажей и пролетов, как много квадратов и дверей. Роберт в душе мечтал об этом совершенно обывательском существовании. Но что-то внутри противилось, говорило, что оно погубит его, сделает такой же серой массой, как на соседней улице. Но разве это не счастье: иметь теплую постель и спокойствие?

Глава 10. Зеркальная гладь

Безразличие – зеркальная гладь, которая всегда холодна.

Сквозь вязкий, тревожный сон пробивался чей-то знакомый голос. Он, словно маленький светлячок, рассеивал непроглядную тьму воспоминаний Аннетт, говорил, что все в прошлом, а сейчас пора покинуть страшное время серости и холода. Все забывается, становится потертым, тусклым, нужно только подождать. Но у каждого на то свое время, не обозначенное минутами или днями, без расписания, без надежды на то, что въевшиеся чернила уйдут, оставив после себя чистый лист пожелтевшей бумаги.

– Приходи в себя, я жду на кухне.

Коул покачал головой. В его глазах читалось сочувствие и понимание. Это не нужно было озвучивать. Многое понятно без слов, если умеешь читать чужие эмоции.

– Тебе явно снились кошмары.

Он встал, еще раз мягко сжал ее тонкую руку и вышел: тесто не любит долго ждать, а на кухне и без него хватало работы.

С самого утра пекарню наполнило тепло печи. Пахло свежей выпечкой: бородинскими сухариками с тмином, яблочными пирогами с корицей и чем-то приторно-сладким.

Аннетт привела себя в порядок, спустилась и застыла, завороженно наблюдая за тем, как Коул распределял готовые блюда на стеллажи и бережно накрывал марлей, чтобы не обветривались. Легкие, выверенные движения. Для него все это было обыденностью, но тем не менее было видно, как Коул бережно и трепетно относился к своему делу. Он любил выпечку.

Атмосфера спокойствия и уюта смешивалась с внутренними эмоциями: Ани переживала. Перед глазами все еще стояла кровь Роберта. Как сказал Коул, это из-за расщепления реальностей: временные физические последствия… которые пройдут, как только Роб побудет здесь пару дней, а пока Коул накладывал повязки с лечебной мазью. Магия? Аннетт не знала, но это и неважно, лишь бы помогало. Тонкие раны затянулись, но все еще приносили боль. Сердце сжималось от мысли, что она никак не может ему помочь, взять хоть часть на себя…

Поначалу смена действительности многим давалась нелегко. Хранители тепла – просто люди, которым дали временную, замедленную жизнь, чтобы они могли оберегать судьбы других и в то же время питать пекарню человеческим неравнодушием. Она существовала только благодаря этим эмоциям. Она – место, которое меняет судьбы. И, как знать, что было бы, если Роберт и Аннетт не увидели бы объявление о работе здесь.

Отчетливо вспомнились страшные времена, запах сигарет и старой краски. Ощущение, что выхода нет, что все зря. Только недавно, спустя пару месяцев, все стало отступать. Прошлое сереет, выцветает, но не забывается. Но Аннетт была благодарна и за это. Так легче.

– Проснулась? Не стой, поешь, – Коул лишь сейчас заметил ее присутствие, улыбнулся. – Не жди никого. В этой реальности Молли не работает в пекарне. А Роберт еще слаб.

Он указал на небольшой обеденный стол, где ее ждал хлеб с джемом, скорее всего, вишневым, чашка черного чая и немного овсяной каши. Светлой, липкой, явно сделанной на воде. Не сказать, что Аннетт ее не любила, но есть могла разве что с тостами.

– Спасибо. Может, ему принести завтрак? А я потом…

– Он ел. Зайдешь после. А потом поможешь за прилавком. Сегодня выходные, будет много посетителей, мне необходима помощь.

В мягком металле его глаз отразилась усталость. Никогда ранее Аннетт не видела ее. Все здесь казалось тем же и в то же время совершенно другим. Неоднозначное восприятие происходящего выбивало из колеи. Ее не пугало то, что отныне она связана с этим местом. Страшило другое: что же реально на самом деле? Может, все это просто сон…

– Приятного аппетита.

Коул, словно чувствуя ее нерешительность, мягко сжал девичье плечо, сочувствующе посмотрел и улыбнулся.

– Не переживай, привыкнешь. Нужно немного времени.

Она не ответила, просто кивнула в знак согласия и села есть. Бывало, Аннетт пропускала завтраки, лишь бы не сталкиваться с овсяной кашей, а мать упрямо заставляла доедать ее в обед. Хотела бы она вернуть все назад? Если бы можно… И тогда заставила бы себя есть. Просто чтобы побыть рядом с близкими. А пока это возможно только в необъятных просторах сновидений с осколками прошлого. Ее отражение в зеркале было наполнено беспросветным одиночеством, с которым она не хотела мириться. Потери не забываются. Их просто становится немного легче принимать.

Если бы время можно было повернуть, если бы навсегда закрытые двери вновь открылись!.. Только сейчас она могла переступить через свои эмоции, свое юношеское восприятие и посмотреть на те действия матери иначе. Чем больше происходило, тем в, казалось бы, круглом и гладком мире становилось больше граней.

И несмотря на все странности и переживания здесь, сейчас, Ани понимала, что пекарня стала ее спасением. Ты всегда при деле, всегда занят, твоя помощь необходима, ты необходим. Именно эта, казалось бы, рутина, помогала не думать о лишнем. Тревожной оставалась только ночь. И не только для нее. Она больше сочувствовала Роберту. Он видел худшее. Немудрено: был старше, работал медиком. Казался совсем взрослым, хотя их отделяло всего пять лет… Много ли это? Иногда целая пропасть, иногда – один шаг.

Аннетт застыла, наблюдая за тем, как Коул привычно раскатывал тесто для булочек: тонко, аккуратно, добавляя немного муки, так, чтобы мягкое тесто не набрало лишнего и не стало резиновым. После посыпал корицей, немного смазал маслом, полил сахарной водой и закрутил в рулет, который тут же нарезал острым ножом на равные части. А после Коул сложил булочки на пергаментную бумагу близко друг к другу, чтобы не пересыхали во время выпечки и приобрели одинаковую, ровную форму.

По кухне растекался сладкий, чуть пряный аромат. Легкий, воздушный, в чем-то терпкий и насыщенный, но это лишь пока. После эта перенасыщенность уйдет. Останется лишь хрустящая корочка и тонкий слой теста, который будет таять во рту. Сладко, но не приторно… можно даже не запивать чаем.

– Занеси Роберту.

Коул поставил перед ней небольшой поднос со свежеиспеченными булочками и крепким черным чаем без сахара.

– Себе тоже возьми, если хочешь.

– Нет, пока нет, я только позавтракала. Спасибо.

Ани взяла сладости и направилась в их комнату. Отчего-то было волнительно. Хотелось, чтобы все стало просто: закрыл дверь – и ничего из прошлого не осталось.

– Как ты?

Тихий, слегка охрипший от волнения голос… она поставила поднос на прикроватную тумбочку, села на край кровати, мягко сжала его пальцы так, чтобы не причинить боль раненой руке.

– Все в порядке, Коул говорит, что мне еще повезло, что расщепления не было, а это так, затянется само, когда тело привыкнет к этой реальности.

Роберт, как всегда, тепло улыбнулся, бережно, едва касаясь шершавыми подушечками пальцев, провел по контуру ее лица.

– Не переживай. Не стоит.

– Безразличие не моя черта.

Аннетт все сильнее волновалась, чувствовала, как по телу растекается приятное ощущение близости. Не физической, нет, хотя его прикосновения… она не думала, хотелось вернуть тепло. Именно поэтому наклонилась, касаясь его горячими губами. Легко, невесомо, словно боясь потерять грань, разрушить их отношения. Это ведь выходило за рамки, так же, как и все его прошлые поцелуи. Но этот был ее.

– Ты дрожишь, – Роберт заправил ее волосы за уши, вернул поцелуй. – Выдохни.

Казалось, он видел ее насквозь, чувствовал каждое колебание, каждое ощущение, знал, что делать. И Ани, краснея, опустила лицо.

– Мистер Лоуренц передал тебе свежих булочек с корицей. Ты ведь любишь.

Она поставила поднос, боялась, что не так поймет, но это глупость… он слишком заботливо смотрел.

Не хотелось разрушать этот момент: нежности, тепла, его мягких, но не обязывающих прикосновений. И, к счастью, Роберт это понимал. Улыбнулся, отпил немного чая, взял булочку. Они просто молчали. Вместе. Аннетт ценила эти паузы, то, что все оставалось под вопросом, без обещаний, слов… сейчас понимала, почему Роберт никуда не торопился, почему в нем всегда оставался контраст между проявлением эмоций и, как ей казалось, безразличием. Он просто не давил, давал время. И себе, и Ани… чтобы понять свои чувства, принять их, не принимать скорых решений. Так не будут жалеть. Так будет осознанно. А пока есть время.

В дверь постучали. Но стук не разрушил волшебство. Просто заставил вздрогнуть от неожиданности.

– Ани, пора открывать прилавок. Пойдем. Роберту нужен отдых. Чем больше будет спать, тем быстрее восстановится.

Пришлось уйти. Но с теплым ощущением внутри. Аннетт спускалась на первый этаж, слегка улыбаясь и прикладывая пальцы к губам.

– В блокнот записываешь продажи и суммы, упаковка здесь, хлеб я разделил стандартно. Посетителям дополнительно не нарезаем, ты одна, работать весь день, Роберт отойдет – будет помогать, а пока так. Если что, я внизу.

Он поправил воротник ее платья, похлопал по плечу, демонстрируя свою поддержку, и оставил.

Из-за постоянно открывающейся двери в пекарню влетал приятный аромат дождя. Легкая прохлада помогала не уснуть, ведь за прилавком было тепло и так ароматно пахло выпечкой. Аннетт любила ее. Этот запах напоминал детство. Если бы ее спросили, чем пахнет счастье, она с уверенностью ответила бы, что пекарней.

За стеклом лежали свежеиспеченные булочки с корицей, несколько пирогов: два яблочных, один вишневый и три картофельных. Любимого пирога Молли не было. Молли… Ани тяжело вздохнула, вспоминая о подруге. Не стала спрашивать, почему в этой реальности ее не было с ними. Видимо, так нужно.

Она боялась узнать, что светловолосая, жизнерадостная Мол затерялась в многочисленных домах, смешалась с толпой безликих людей, исчезла в осеннем тумане обыденности, обывательского, слишком серого образа жизни. Это была бы не она. Нет.

После короткого звона колокольчика в пекарню вошли девушка и грузная женщина. Последняя поправила ворот странного темно-зеленого костюма, который сидел на ее фигуре достаточно нелепо. Это был один из тех случаев, когда модная вещь совершенно не подходила: цвет добавлял возраста, подчеркивал синяки под глазами и придавал кудрявым волосам, небрежно уложенным, причудливости. Посетительница бегло осматривала прилавок, пока Аннетт отпускала остальных покупателей. Небольшие глаза щурились, внимательно выбирали товар. Здесь, среди уюта и спокойствия, женщина, казалось, старалась разлить флакон с недоверием и плохим настроением.

– Не смотри на пироги с яблоками. Ты их есть не будешь, видишь же, что твой костюм и так плохо сидит на бедрах. – Она бросила короткий и полный пренебрежения взгляд на дочь. – А тебе через пару лет нужно выбирать жениха. И, будь добра, поправь воротник. И волосы, волосы убери с лица, что это за пряди? Ты так себя еще больше уродуешь.

После этих слов невысокая девушка опустила взгляд, послушно выполнила указания, пряча за густой прядью красивых белых локонов нахлынувшие слезы. Аккуратные, слегка пухлые губы дрогнули, но она сдержала эмоции.

– Два ржаных хлеба. И тонко порежьте, а то кое-кому стоит привести себя в порядок. И булочки с корицей, – она в уме прикинула, сколько ей необходимо, – шесть штук.

– Сегодня мы не нарезаем хлеб. – Ани взяла блокнот, чтобы записать заказ.

– Всегда нарезали, с каких пор что-то изменилось? – Ее тон резко переменился, стал более низким, сиплым.

– Пекарня делает это без оплаты, когда есть возможность.

– Вы предлагаете мне этим заниматься или намекаете на чаевые? – Широкая бровь поднялась вверх.

– Мы не нарезаем хлеб.

– Милочка, будь добра, сделай это, иначе не получишь ни цента.

– Дверь за вашей спиной, в очереди стоят другие посетители. И не кричите так, хлеб не любит злости.

Женщина сцепила зубы, побагровела, явно намереваясь высказать Ани все, что думает. В этот момент дочь несмело дернула ее за рукав.

– Не стоит, пожалуйста. В лавке с парфюмами тебя уже вовсе не обслуживают. А пекарня здесь хорошая, все всегда свежее и вкусное…

– Тильда, – она тряхнула рукой, избавляясь от прикосновения. – Закрой свой рот, иначе тебя не то что замуж, тебя вообще никуда не возьмут. Ладно, два ржаных и шесть булочек с корицей. Я пересчитаю и, учтите, вернусь, если хлеб зачерствеет завтра!

Аннетт выдержала раздраженный взгляд, взяла брезгливо брошенные деньги, отсчитала сдачу, после чего упаковала заказ.

– Спасибо вам. – Тильда виновато улыбнулась.

Но ответ уже не смогла услышать: несмотря на то, что девочке на вид было лет шестнадцать, мать дернула ее за руку, словно маленькую, после чего шикнула и по-деловому взяла сумку, вручив девушке пакет с покупками.

Часы пробили полдень, Ани отпустила последнего посетителя, не переставая думая о той неприятной ситуации. Села на стул, после задумчиво посмотрела в зеркало, которое всегда висело неподалеку от прилавка. Вот только в отражении не увидела себя. Зеркальная гладь исказилась, помутнела, покрылась рябью, словно в воду уронили небольшой камушек.

В ней показалась та самая женщина. Она злобно посматривала на дочь, пока та ела суп. Хотя супом это было сложно назвать: вода, немного моркови, лука, гороха и пара кусочков картофеля.

– Чего вздыхаешь так? Что ты устроила в пекарне? Та девушка – обслуживающий персонал. А ты? Скатилась до ее уровня… Язык стоит держать за зубами. Не выходит – прикуси. Расхлябанная, невнимательная. Кому ты нужна будешь?

– Простите…

Тильда поправила аккуратное синее платье: накрахмаленное, с пышным белым воротником и рукавами-фонариками. Светлые локоны непослушно выбились из прически, но девушка не спешила их прикалывать, просто заправила за ухо.

– Позор на мою голову. Кто тебя к нам подкинул? Неблагодарная девчонка… я ведь как лучше хочу, чтобы ты успешно вышла замуж, чтобы соседям не стыдно было рассказать о тебе. А ты что? В книгах своих да мечтах. И хватит есть, Жанна тебе слишком много положила, в платье не влезешь!

Женщина ударила ее по рукам, отобрала ложку, кинула ее в суп. Брызги разлетелись на кипенно-белую скатерть, испачкав ее, от этого мать разозлилась еще больше.

– Ты точно меня хочешь в могилу свести, желаешь смерти, чтобы я побыстрее тебя оставила! Чего молчишь? Да-да, опускай голову.

Женщина заскрежетала зубами. Ее раздражали тихие всхлипы дочери. Она наорала на прислугу, причитала и причитала, упрекала Тильду в неаккуратности, невоспитанности, дурном вкусе, который, по ее мнению, только делал Тильду более уродливой и подчеркивал недостатки, которые мать не упустила возможности перечислить. Слишком курносый нос, волосы излишне пушистые, широкие бедра, которые так не подходили ее талии, пальцы, на которые, по ее мнению, не налезет ни одно обручальное кольцо.

– Устала я от тебя… Иди занимайся фортепиано. На вечере у Гилбертов ты должна будешь произвести впечатление. Их сын достаточно обеспечен, чтобы ты не продолжала сидеть у меня на шее.

Тильда послушно встала, попросила прощения за свое поведение, после чего ушла в свою комнату, где подняла крышку фортепиано. Черное, новое. Его гладкая поверхность так блестела, что в ней можно было увидеть собственное отражение. Но смотреть не хотелось. На что? На раскрасневшееся и опухшее от слез лицо? Красные глаза и искусанные губы?

Пальцы едва слушались, поэтому девушка играла медленно, но мать не поймет, ей было неважно, что и как, главное – не ударить лицом в грязь перед новыми знакомыми. Слезы застилали глаза, и после завершения мелодии она застыла, погружаясь в собственное одиночество. Смотрела в одну точку и ничего не различала… Лишь пустота и давящая тишина. Всхлипнула, вновь начала кусать губы, зная, что завтра ее отругают за это, но не могла совладать с нервами.

«Убогая, ненужная…» – так звучал ее кошмар, который продолжался почти ежедневно. Тильда тонула в нем, захлебывалась, старалась выбраться, привыкнуть, но выбора уже не было: еще немного, и она станет совсем сломанной, по-настоящему «никакой», зато удобной.

Зеркало перед Ани пошло волнами, смешало картину, а затем вновь разгладилось. Теперь в нем виднелся небольшой приятный домик в два этажа с мансардой. На кухне готовила красивая, стройная девушка. Фартук подчеркивал узкую талию. Она старательно нарезала овощи, явно наслаждаясь процессом. Он – единственное спокойное, что было в ее жизни. Ани показалось, что она ее уже где-то видела…

– Тильда, черт возьми, когда уже будет ужин?

В помещение вошел высокий мужчина. Явно немного пьян, с расстегнутой рубашкой и следами помады на ней.

– Через полчаса… ты не говорил, что будешь раньше.

Девушка вздрогнула, подняла на него чистые голубые глаза, из-за чего тут же порезала палец.

– Вот дурнушка, внимательной умеешь быть? Как же ты мне надоела. Ни еды, ни встретить мужа, ничего толково сделать не в состоянии. Иди, погуляй. И не забудь перенести свои вещи на чердак. Нечего тебе занимать мою комнату, я хочу пожить с Эльзой. Она хотя бы в постели…

Мужчина не договорил, рассмеялся, махнул рукой.

– Да что тебе понимать, доморощенная мышка. Гуляй, гуляй.

Тильда прикусила палец. Порез был небольшой, но неприятный. Вдруг что-то замкнуло: боль и обида сдавили грудную клетку, пронзили ее новыми иглами, болезненно впились в и без того израненное сердце. Она, не обращая внимания на привычные издевки и смех, убежала в комнату, наспех собрала вещи, после чего вышла на улицу. Растерянно оглянулась и пошла куда глаза глядят.

Ани не видела, как Тильда нашла себе скромный уголок в подвале одного из домов. Теперь она жила там, прячась от всего мира и стирая вещи. Это была прачечная. Место, где никто не бывал. Приходили, конечно, но утром и вечером: отдать и забрать белье. Но даже в эти моменты ей не нужно было говорить. Этим занималась хозяйка: она так контролировала, чтобы деньги не шли мимо кассы.

Аннетт хмурилась. Тонкие ладони невольно потянулись к сердцу. Ей было так больно смотреть за тем, как девушка страдает. Она закрыла глаза: вдруг кто-то зайдет… ее неправильно поймут. А как открыла, в зеркале показалась другая картина. Та же Тильда: юная, чистая, добрая, такая, как пару часов назад в пекарне. Только ее глаза наполнились слезами счастья. Она бережно прижимала к себе конверт – приглашение в один из престижных пансионов в Тальвиле. После все дрогнуло, зарябило, и Аннетт увидела только свое отражение.

– Тише, тише…

Коул мягко коснулся плеча Ани. Хрупкая, пока что юная и чистая… Он улыбнулся, знал, что пекарня поможет ей сохранить эту человечность, не позволит стать черствой. Сильные пальцы чуть сжали хлопковую кофту. Так Коул выражал свою поддержку: по-мужски скупо. Не любил громких слов, что нужно озвучивал, но в остальном действовал. Поступки говорят больше, чем любые слова. Уж лучше поддержать тихо, как есть, чем излишне громко и бесполезно. А сейчас он понимал, насколько хрупка надежда найти хранителей для пекарни. Все, кто попадал в это место и узнавал о нем… терялись, понимая, что довлеет над их жизнью. Только бы Аннетт не ушла, угнетаемая долгом, только бы удержалась, не поддалась эмоциям. Ведь они вновь и вновь будут повторяться, когда Ани увидит возможные судьбы людей, которые точно не заслуживают того черствого отношения и ломающих их жизни событий.

– Это то, как должно было быть… история юной Тильды, которую твое теплое и доброе сердце изменило. Не бойся, я чувствую, как боль сковывает все внутри. Но переживать уже нечего. Девушка, окончив пансион, станет преподавателем в одной из школ. Ее судьба изменилась. Так работает магия пекарни. Так добрые сердца дают ей тепло. Именно для этого нужны вы: ты, Роберт, Молли. Вы даете жизнь, смешиваете реальности. Ваша открытая душа позволяет спасти тех, кто в этом нуждается.

Аннетт закрыла глаза, прогоняя слезы. И вскоре вслед за неприятными эмоциями исчезли вспышки из жизни Тильды. Стало действительно спокойно. Она готова была оставаться в любой реальности, лишь бы другим становилось от этого легче.

– Все хорошо, ты молодец. Я рад, что маленький люфт между реальностями тебя больше не пугает.

– Не пугает.

Она повторила это машинально, но глаз не открыла, не шевельнулась, так и осталась сидеть. Хотя знала, что стоило продолжать работу. Хотела, чтобы теплое ощущение осталось еще на пару секунд. Ради этого стоило знать, что такое холод.

Глава 11. Ощущение осени

Верь. Даже когда хрустальные стекла души распались на осколки.

Последний раз, когда Аннетт поднималась по лестнице, она отчетливо ощущала запах выпечки. А сейчас он исчез.

Внизу слышались голоса и позвякивание кухонных приборов. И действительно, оказавшись на кухне, Аннетт увидела Молли и Коула. Он аккуратно протирал сухой поваренной солью ножи, а его дочь тщательно их вымывала. Так уходили лишние запахи.

Вся кухонная утварь была аккуратно разложена на рабочих поверхностях. Маленькие чайные ложечки ютились возле больших столовых, неподалеку соседствовали вилки и разные приборы: скалки, черпаки, лопатки, противни, вытертые ножи и кастрюли. Нержавейка красиво отражала огонь дровяной печи. Ее топили, только когда ничего не пекли. Так хлеб и выпечка не приобретали аромат дров.

– О, Ани! Вернулась? Это хорошо. Пойди, помоги вытирать полотенцем, а то к обеду не управимся, а дел сегодня много… Пятница тринадцатое – особенный день. Приборы должны напитаться хозяйственной магией домовых.

Молли широко улыбалась. Ей явно нравилось это занятие, как и в целом день.

– Не смотри так испуганно, ты вновь в своей реальности, все хорошо. Роберт все так же спит, отойдет к вечеру. Ему почему-то все дается тяжелее…

Молли закинула светлые косы за плечи и указала пальцем на крохотное зеркало у мойки. Оно было обрамлено тяжелой узорчатой рамой, которая, казалось, скрывала почти все, что можно было в нем увидеть.

– Там, если что, всегда видна связь с теми, кто пропал из своей действительности. Мы-то в разных постоянно… а вот вы – нет. Вы в единственном экземпляре. После того, как согласились стать частью пекарни, она убрала вас из параллельных действительностей. Благодаря этому вы никогда не встретитесь сами с собой, не нарушите ничего.

На круглом лице появилась широкая улыбка.

– Перепуганная… Ничего, все такие в самом начале. Выдыхай. И пора готовиться к пятнице. А то тринадцатое число, полнолуние. Нужно это правильно использовать, если веришь в приметы. Если нет – то все равно работа есть.

Молли махнула рукой, словно говоря: «Всего не перечислить сразу». Чем вызвала у Ани полнейшее недоумение. Слишком много событий. Голова шла кругом, но единственное, что ей оставалось, – просто делать то, что говорят. Привыкнет. Ко всему привыкнет, лишь бы осталась возможность помочь тем, кто в этом нуждается.

– Хорошо… просто вытереть полотенцем мокрое?

– Да, вытри. А то я не успеваю мыть. Эти сита – головная боль.

Как бы Молли ни вздыхала, а сито – главная вещь в выпечке. Тонкие дырочки, деревянные борта, некоторые были полностью железные. Через них просеивали муку: так она очищалась от комочков, мелкого мусора, который иногда попадал при расфасовке из больших мешков, да и тесто после выпечки было пышнее. Иногда их использовали для протирки вареных овощей. Коул так придавал пирогам дополнительный вкус: добавлял пюре в тесто. Так, например, дрожжевое тесто становилось воздушным и мягким, если в него непосредственно перед выпеканием вмешивался остывший вареный картофель.

Пока все собирались на кухне, Роберт спал. Было уже совсем светло, когда он проснулся и сел на постели, хмуро глядя в окно, через которое лился поток солнечного света. На улице покачивались черные ветви с яркими оранжевыми листьями.

В первое мгновение он не мог припомнить, где находится. Сначала ощутил волнение, после – расслабление, словно произошло что-то очень приятное. Перемены… он ощущал их. После обсуждения пекарни с Коулом, после того, как Роберт стал ее частью уже осознанно, все вернулось на свои места. Роб молча принял действительность, понимая, что не оставит Ани одну. Пока ей хорошо в пекарне, он будет рядом.

Рядом обнаружилась крохотная записка: Молли желала ему доброго утра и напоминала о пятнице тринадцатого.

– Черт возьми!

Он встал с постели, открыл окно – деревянная рама поддалась с трудом, а ведь он недавно ее смазывал. Но с нынешней, осенней, влажностью это неудивительно. Вдохнул свежего воздуха, после чего начал собираться. Специально выбрал два разных носка (один темно-синий, второй черный), надел их, выдохнул. Верил, что это хорошая примета, которая спасет его от неприятностей. И после обязательных утренних процедур Роберт спустился на кухню.

– Проснулся? Отлично! И для тебя работа найдется. Хлеб мы сегодня не выпекаем, но возьми вон те коробочки с печеньем и расставь возле каждой двери справа. Так задобрим домовых духов. Сладости они любят… И, пожалуй, пора отключить электричество. Поэтому достань свечи и подсвечники. Будем зажигать их при надобности.

Коул как раз нарезал красные нити и принялся завязывать ими мешки. Молли в это время рассказывала, что так домовые не смогут их развязать и рассыпать все по подвалу. Казалось, ее это веселило.

– Ани, заменишь меня сегодня за прилавком? Мне нужно сварить грибной суп. Бабушка всегда так делала: приманивала духов-оберегов дома. А пекарня ведь уже достаточно старая. Ей не помешает помощь.

Роберт застыл на пороге. Все выглядело и звучало настолько странно, что он, уже смирившийся с магией реальностей, все равно ошарашенно смотрел на Ани и взглядом спрашивал: «Это все мне не чудится?» Его удивляли правила, которым следовали в пекарне. На что Аннетт лишь улыбнулась и потуже затянула резинку на волосах: боялась, что распустятся. А это, по словам ее матери, просто катастрофа: в волосах могла запутаться нечистая сила, и потом тринадцать дней сможет портить ей жизнь.

Дальше все было словно в тумане. Подготовка к открытию пекарни, уборка, коробочки с печеньем, упаковка печенья, нарезка пирогов… Работа в доме кипела. Все вновь наполнилось привычным теплом, хлопотами, и тревожные мысли ушли сами собой.

– Ах, это чудесно! Люблю грушевый компот. Еще одна кастрюля будет готова после обеда, чтобы посетители получали горячий напиток. И придется мыть много стаканов. Хорошо, чтобы возвращали, – иначе беда.

Молли закрыла глаза, а после и вовсе зажмурилась от удовольствия. Она улыбалась, вдыхая аромат из огромной эмалированной кастрюли. Насыпала немного корицы и добавила напоследок еще чуть-чуть сахара.

– Роб, отнесешь? И табличку повесь, что мы наливаем его бесплатно… я забыла… Ох! И колокольчики не сняла.

Мол покачала головой. Переживала, что их звук может потревожить невидимых гостей: души, которые будут приходить на пламя свечей.

– Хорошо. Сделаю.

Он кивнул, взял разноцветные прихватки, сшитые когда-то Ани из лоскутов ткани.

– И иди отдыхай. Ран нет, но усталость никуда не делась. Тебе тяжело дается смена реальностей, – Коул протянул ему черный блокнот. – Почитай, если не выйдет уснуть.

Аннетт в это время уже стояла за прилавком. Она аккуратно упаковывала печенье в маленькие отрезки бумаги, перевязывала бечевкой и складывала, чтобы отдавать с каждым тринадцатым заказом.

Везде царила атмосфера легкой суеты, тепла и, пожалуй, чего-то праздничного. Словно все хлопоты, которыми они занимались с самого утра, и вправду перекрыли тревогу этой пятницы.

Ани сделала медленный глубокий вдох, и еще ярче ощутила витающие в воздухе ароматы: нежный, теплый – выпечки, в нем было немного корицы, сдобы, яблок, сахара и, пожалуй, немного тмина, которым веяло от кирпичиков, лежащих по правую сторону; сладкий и пряный – компота, Аннетт разливала его в граненые стаканы тем, кто просил; необъяснимо теплый – осени, он всегда был каким-то особенным. В последнем чувствовалась смесь всего: пожелтевших листьев, мха, легкой сырости, мокрой земли и камней… так пахла приятная грусть. Она – прощание с летом и в то же время напоминание о нем.

От приятных ощущений пришлось отвлечься: зашел новый покупатель. Высокий военный, казалось, она его уже видела. Кажется, он покупал хлеб и чем-то испугал Молли.

– Напишете одно слово?

Аннетт предлагала это сделать всем. Посетители должны были написать что-то свое на маленьком кусочке бумаги и бросить в круглую вазу и, если хотели, доставали предсказание для себя.

– Напишу.

В его темном, пугающем взгляде появился отблеск чего-то теплого. Мужчина выполнил просьбу, выбрал себе листик.

– Влюбленность?

На строгом лице появилась кривая ухмылка.

– До встречи.

Ани растерянно протянула ему упакованный заказ. После его ухода вновь наступила тишина.

Она тонкими пальцами перемешала предсказания и, развлечения ради, достала слово для себя.

«Сквозняк».

Его она не любила. От одного воспоминания невольно поежилась. Теперь она выглядела словно маленький воробушек, которого сгонял с ветки ледяной ветер, а тот упрямо оставался, раз за разом пытаясь удержаться.

Темнота вновь напомнила о себе. Наступили сумерки. И теперь пламя свечей, которые одиноко висели в подставках возле окна и стояли возле прилавка, отбрасывало тени. Они уродливо извивались, нагнетая воспоминания. От этого ощущения Ани горько усмехнулась. Быть может, от этого никогда не сбежать?

Взгляд невольно скользил по окружающим ее предметам и остановился на гладкой зеркальной поверхности. Может, это из-за него?

Ее одиночество и размышления прервала Молли. Она постучала пальцами по столешнице прилавка. Это была ее обычная манера – так она обдумывала то, что забыла, и то, что сделала. Маленькая причуда, которая, как ни странно, работала.

Этот звук вынудил Аннетт поспешно спрятать мятую бумажку в карман. Ей казалось, что она слишком личная и ценная: ее никто не должен увидеть.

– Можешь сегодня в него не смотреть. Ничего не увидишь. В пятницу тринадцатого в нем только реальность, и больше ничего. Этот день для душ и домовых.

Молли беспрерывно поглядывала в широкое, поделенное на квадраты окно. У нее было неприятное чувство, словно что-то могло нарушить ту идиллию, к которой они вместе с отцом так долго шли. Найти хранителей для пекарни было слишком сложно. Еще сложнее выбрать правильных, из той действительности, которая еще оставила в их сердцах тепло, но уже показала, что такое боль.

Вот только ответить Ани не успела. Голова закружилась, начало подташнивать. Она прижала руки к груди. Перемещение? Не была уверена, пока не заметила, как изменились детали: исчез компот, вывеска о бесплатном напитке, появились колокольчики на двери, по-другому стоял хлеб на прилавке и уже не было пирогов. Видимо, вечер.

Вокруг была неприятная, гнетущая атмосфера. Она почти незаметным сквозняком просочилась в щели и окружила встревоженную Аннетт. Последний раз она ощущала что-то подобное ранним утром в гараже. Тогда небо напоминало свернувшийся и плохо размешанный кисель. В некоторых местах темно-красный, похожий на кровь, в некоторых бледный, плавно переходящий в серый. Ни прохожих, ни души…

Зазвенели колокольчики. После скрипнула дверь, и в помещение вошел мальчишка. Невысокий, худенький. Она бы дала ему лет десять, не больше. Он сомневался, идти к прилавку или нет. Уже собирался выйти, когда увидел приветливую улыбку и решил остаться ненадолго – погреться.

Несколько минут он просто рассматривал хлеб. Темные глаза задумчиво и слишком по-взрослому изучали ассортимент. Он явно не думал о выпечке. В его глазах не было детского восторга и радости. Только страшная глубина, та, что появляется у людей, испытавших трудности, та, которая говорит о перенесенных боли и несчастьях.

– Полбуханки ржаного и…

Мальчик хмуро посмотрел на монеты в своей ладони. Подумал.

– Четверть пшеничного. Если вам не сложно, могли бы тонко нарезать? У вас ножи большие, острые. У меня так не выйдет.

– Да, конечно, подожди немного.

Аннетт не ждала денег. Даже брать их не собиралась. Видела, что юный гость пекарни – беспризорник: аккуратная, но очень изношенная одежда на вырост, местами в угольной пыли, местами в земле, которую старательно пытались оттереть. И даже та мелочь, которая у него была, явно добыта тяжелым трудом, а не попрошайничеством – Ани была в этом уверена. Слишком он ценил то, что имел. Да и руки в мазуте… Так что она просто нарезала буханку ржаного и пшеничного хлеба, аккуратно упаковала, после чего достала из-под прилавка пару пирожков с яблоками.

– Возьми.

– Мне нечем заплатить за это, простите.

Мальчик хмуро и как-то даже виновато посмотрел.

– Плата не нужна. Просто возьми. И приходи под вечер, что-то всегда остается. Хорошо? – Ани не спрашивала разрешения у Коула. Делала то, что подсказывало ей сердце. Хлеб не залеживался долго, завтра будет новый.

– Тогда это слишком много, я не могу, – он сложил руки за спиной.

– Ты ничего не должен. Просто возьми. – Ани улыбнулась, после чего протянула ему пакет. – Позволь мне сделать что-то хорошее. Ладно?

– Спасибо вам.

На совсем юном лице появилась улыбка, а в темных, грустных глазах отразился проблеск надежды. Так смотрят, когда вновь начинают верить в то, что давным-давно стало неосуществимой мечтой.

– Беги, скоро начнет смеркаться.

– Я запомню вас. Может, как-то понадоблюсь. Меня зовут Яков.

Мальчишка прижал к груди пакет: бережно, будто в его руках было что-то невероятно ценное и хрупкое, почти что живое. И ушел. О его присутствии напоминал только звон маленьких колокольчиков, эхом звучащий после закрытия дверей.

Аннетт не знала, опасно на улицах или нет, поэтому с тревогой смотрела ему вслед.

На этот раз пекарня не дала ей никаких подсказок, ничего. Даже спросить не у кого: ни Коула, ни Молли, ни Роберта не было. А без них она ощущала себя одиноко. Казалось, из-за их отсутствия и в самом доме стало прохладнее. Отчетливо ощущались сквозняк и сырость. К горлу подступило отвратительное чувство одиночества. Как тогда, у дома родственников. Если бы не Роб…

Дальше Ани не стала вспоминать. Не стоит. Ее терзала совесть, но сейчас эта тревога лишняя: она может вывернуть наружу все, что так долго пряталось на задворках души, сломать, сделать безоружной, наполненной болью до самых краев. Никому это не поможет. Никому. Именно из-за этого Аннетт училась жить по-новому: с чувством потери, но без жалости к себе, без разрешения на боль. Ей важно было помнить хорошее. Никто из родных не желал бы ей мучений, не наслаждался бы теми слезами, которые катились по щекам сами собой.

Влага застилала глаза, и Аннетт не сразу поняла, что зеркало что-то показывает. Новую историю. Одну из тех, что затем наполнит ее воспоминаниями. Но это пока горстью, после их станет больше…

Первое, что удалось рассмотреть, – завод. Угрюмое, темное здание, состоящее из разных пристроек, которые закрывали друг друга, пытаясь заслонить и без того узкие длинные окна. Они служили естественным освещением: ни больше ни меньше, ровно по стандартам. Так, словно все расчеты не хотели пропускать в помещения угрюмый вечерний свет.

Такие постройки вряд ли кому-то понравятся: темно-красный кирпич уже давно стал почти черным, завод казался непреодолимой громадой, которая вот-вот задавит крохотный детский силуэт. Это был Яков. На нем был смешной клетчатый картуз темно-зеленого цвета. Тот сползал набок: был большим. Зато немного защищал от холодного ветра, пробирающего до костей.

Темнота ступала по пятам, а мальчишка упрямо не обращал на нее внимания, зябко кутаясь в потертый пиджак, словно от этого тепла станет больше.

Яков проскользнул в узкую, покрытую ржавчиной дверь. Та неприветливо заскрежетала, сама по себе закрываясь: стояла криво и оттого не нужно было заморачиваться. Еще секунда, и раздался легкий хлопок. Он эхом разлетелся в пустынном, широком коридоре. Его потолки были настолько высокими, что мальчик казался совершенно крошечным. Стены освещала старая газовая лампа. Временами она мигала, и это навевало определенный ужас, но мальчик, судя по всему, к этому привык. Он здесь далеко не впервые. Шершавые стены с темно-зеленой масляной краской уже давным-давно ему почти родные.

Пробравшись через лабиринт хозяйственных помещений, он попал в большой и хорошо освещенный цех. Здесь было так шумно, что с трудом можно было различить звук работающих станков. Рослые мужчины что-то обсуждали. Один, тот, что был чуть ниже и в засаленном фартуке, выбирал почерневшей тряпкой детали и бросал их в ящик. Второй переносил их в один из углов комнаты.

– Как всегда без опозданий, юный работник. Готов? Ишь, Рей, ты посмотри, совсем продрог, бедняга. Поставь ему сегодня место возле печи, а то заболеет, и что нам делать? Искать новых мальчишек неохота. Этот единственный, кто не сачкует.

Мужчина подмигнул малому, подтолкнул его к печи. После перед ним поставили ящик с гайками и протянули проверочный болт.

– Закончишь два ящика сегодня?

– Да, сэр.

Яков зябко поежился, сел поближе к большой, можно сказать, громадной чугунной печи. Она уже давным-давно закоптилась, покрылась металлической пылью с мазутом, а закаленное стекло пожелтело. Заледеневшие пальцы с трудом сжали деталь.

– И зачем ему прямо сейчас начинать? Совесть у тебя есть, а? Он же совсем холодный. Почти как мертвец.

Рей покачал головой, плеснул в кружку из фляги горячей воды, сунул в руки. Местами грязный и гнутый металл обжег кожу. От мужчины веяло запахом древесной стружки и трав, чем-то сладким, домашним, живым. Отчего-то сразу стало спокойнее, и мальчишка, уже не стуча зубами, сделал глоток.

– Спасибо, сэр.

– Ишь, сердобольный, тебе спасибо говорят. А теперь пойдем работать, начальство вот-вот вернется, беда будет, если застанут вот так…

Яков отогрелся и стал проверять гайки на брак. Подходящие отправлялись в светлый ящик, а те, что нет, в старый и обветшалый.

Спустя полчаса за прямоугольными узкими окнами стало совсем темно. Все вокруг затихло, перестали работать многие цеха. Уже не скрипел мостовой кран, но Яков упорно продолжал работу. До самого рассвета. Пока не начали слипаться веки, пока все не поплыло перед глазами.

– Бери, ступай. Никто не должен тебя видеть. Ты же знаешь, что все по дружбе. А то мне как этими руками, – Рей демонстративно показал большие ладони, – проверять эту мелочь?

Мужчина дал ему деньги и дождался, пока за Яковом захлопнется дверь.

– Жаль его… беспризорника. Толковый, не то что…

– Не говори глупости, Рей. Все они одинаковые. Этот мальчишка только сейчас такой, видимо, недавно попал. А потом станет как все. Оклемается, привыкнет. И либо воровать начнет, либо пить. Хотя, может, и то и другое. Черт их знает.

– Никто не хочет жить впроголодь. Они не от хорошей жизни это делают. А умереть не так легко, как кажется.

Мужчина покачал головой.

Яков хотел успеть на ночлег до того, как на улицы хлынет народ, до того, как в разноцветных двухэтажных домах откроются створки. Но нет, видимо, не судьба.

Чья-то рука вынырнула из утреннего сумрака, дернула его за плечо. После чего раздался громкий смех. На него смотрел долговязый рыжий подросток. Он нагло ухмылялся, стоя в окружении своих ребят.

– Ну что? Все еще не передумал присоединиться? Мы обещаем тебе интересную и увлекательную жизнь.

Рыжий издевательски толкнул его. Но Якову показалось, что он смотрит на него не только с надменностью, но и с завистью, мол, у Якова еще были шансы не погрязнуть в уличной жизни навсегда. Именно это раздражало местных, как их называли, дворняг. Он не такой, как все, у него свой выбор. Именно из-за этого общество отвергало его. Выплевывало, пыталось больно надавить, утопить в грязи и не дать шанса выплыть на берег.

Яков лишь опустил голову. Веки тяжелели, сил ни на что не осталось. Что уж говорить о сопротивлении целой шайке? Это было невозможно. Но даже будь он отдохнувшим, все равно не стал бы лезть в драку и что-то доказывать. Глупо. Когда ты один – ты один. В реальности не как в книжках, здесь нельзя надеяться на того, кто спасет, на то, что одному исхудавшему мальчишке вдруг удастся одолеть с десяток жестоких сверстников.

Именно поэтому он осознанно выбрал позицию жертвы. Ощущая преимущество и, в некой мере, подчинение лидерам, такая жертва становилась неинтересна. Нет смысла дразнить и издеваться, если это не доставит удовольствия. Не те ощущения.

Яков шмыгнул носом, вытер грязным рукавом лицо. Слушал какие-то издевки, вопросы, выкрики. Но все это пролетало сквозь него. В карих глазах затаилась злость, в них зрела решимость продолжать делать то, что он делает. Быть другим.

Все окончилось внезапно. За углом раздался свист, и толпа, понимая, что это условный знак, рассыпалась по улице. Настало время искусных краж: жители города шли на работу.

Волнительные минуты закончились. Было ли ему страшно? Нет. Ожидал ли он побоев и издевательств, как было с другим, таким же, как он? Нет. Яков был уверен: обижают тех, кто этого боится.

Он покачал головой. Приложил ладонь чуть ниже сердца. Там, в потайном кармане, зашелестела мелочь. На посиневших от холода губах появилась улыбка, и Яков отправился в свой ночлег. Это был укромный и холодный чердак одной старушки. Она позволяла ему там иногда бывать взамен на то, что мальчишка будет помогать ей относить на рынок мешки с вязаными вещами.

В крошечном пространстве, среди разбитых горшков, сена, сломанных рам от картин Яков жил. Он собирал намокший картон на рынке, ждал, пока тот немного подсохнет, и обкладывал им себе место возле дымовой трубы: так не сквозило, так было теплее. В углу, под куском чьего-то плаща, был надежно спрятан от влаги хлеб. Мальчик достал кусочек, жадно съел, а остальное спрятал. Так же, как и заработанные деньги.

Аннетт сжала губы, сдерживая нахлынувшее волнение и сочувствие. Она замерла: никак не могла отойти от увиденного.

Еще четверть часа она пыталась что-то увидеть в зеркале, как тогда, как с Тильдой. Но ничего, кроме своего отражения, не видела.

Ее окружала тишина. Пустая вечерняя улица. Легкий шум начинающегося дождя и легкий сквозняк: так ощущалась осень.

Глава 12. Ледяной сквозняк

Крошечный уголек может дать больше тепла, чем кажется.

В пекарне впервые было неуютно и зябко. В помещениях витал сквозняк. Почти незаметный, легкий, но если не надеть вовремя кофту, то проберет до дрожи.

Аннетт задумчиво мерила шагами помещение. Каблуки кожаных ботиночек приятно стучали, разбавляя угнетающую тишину. Она одернула рукава свитера, чтобы согреть онемевшие от холода пальцы. Стоило бы спуститься и сделать чай, а может, просто выпить теплой воды. Вот только Аннетт чувствовала себя неуверенно. Ее словно закрыли в маленьком мире страха и нового чувства ненависти к себе.

Это ощущение ослабило ее. Оно брало свое начало из маленькой червоточащей мысли, которая расползлась тонкими черными ветвями внутри и захватила почти все светлые чувства и теплые воспоминания, которые Ани так долго собирала. Из-за этого исчезли надежды на будущее, появились мысли, что она одна. А если придется жить в этой реальности? Самой… без Коула, Молли и Роберта?

Роб. Временами ей не хотелось думать об их взаимоотношениях. Так легче, так не нужно ничего обещать, решать, веришь или нет. Рано или поздно судьба расставит все по местам. А пока… пока хотелось не потерять то крошечное тепло, которое иногда вспыхивало в ее сердце. Аннетт цеплялась за него, стараясь абстрагироваться от внешнего холода, стараясь не думать об увиденном в зеркале, стараясь верить, что это не конечная остановка, что она еще встретится с близкими людьми.

Подвал напомнил время до пекарни. То, которое было самым трудным. То, в котором Ани каждую ночь вздрагивала от любого шороха. После видела бледное лицо брата. Как его глаза теряют свой блеск, как он угасает. И тонула, захлебываясь в мутной черной воде воспоминаний и дурных снов. А после просыпалась от своего крика.

Наверное, единственное, что было страшнее снов… это одиночество. Пустота внутри, которую разрушал Роберт. Он мягко касался ее плеча, слегка тормошил, показывая, что она жива, что пора очнуться, что серость и холод временные. Выход был, ведь ее могли вытащить из кошмаров. А сейчас? Сейчас она отчетливо понимала, насколько верила Роберту, насколько полагалась на его небезразличие. А ведь он мог оставить, уйти.

– Роберт?

Ответа не последовало. Зачем спрашивала?

Ани хмуро окинула взглядом помещение. Не понимала, почему никто не отозвался. Приборы одиноко, но аккуратно висели на стене. Стопка прихваток покоилась на табуретке. Что ж, может, показалось. Может, тишина временная. А ее предположение о том, что никого больше нет, всего лишь страх. Глупое волнение и боязнь оказаться в плену невидимого, но почти осязаемого ужаса. Он кружил, витал возле нее, нагоняя дурные мысли. От этого у Аннетт потускнели глаза, поникли плечи. А все попытки не думать заканчивались новым приступом паники.

Часы пробили полночь, тем самым напомнив Аннетт о времени. Пусть здесь ничего нет, но ведь за прилавком лежал свежий хлеб, значит, завтра ее ждет работа.

Без освещения чердак напоминал ей какое-то чудовище: холодное и грустное, скользкое и темно-серое. Ани стало неуютно и страшно. Но она собралась с духом, переоделась и легла в постель.

Ей необходимо уснуть, уснуть, чтобы наутро оказаться в другой реальности, там, где сырость прошлого не наступает по пятам, там, где воспоминания не забирают цвета из нынешнего времени. А пока… все было серым, пустым и холодным.

Аннетт плотнее укрылась одеялом и ждала, пока согреется. Может, так будет легче. В любом случае ей необходимо было тепло. Так не заболеет.

Где-то в углу трещала батарея: то ли в систему попал воздух, то ли из котельной подавали воду с песком или кусочками камней. Когда-то Коул сетовал на это, мол, засоряют трубы, оттого и приходится жечь камин.

Думать о жизни в пекарне было тепло. Именно это помогло ей уснуть. Сначала сон был тревожным, поверхностным: любой шум – и проснется, но в доме никого не было. Тишина, в которой Ани забылась. На время.

Первое время ей снились грязные улицы, покрытые тонким слоем снега. Начало зимы – самое нелюбимое время. Везде слякоть, постоянно мокрые ноги, грязные ботинки и тоска. Тоска… Даже во сне она наполняла ее сознание, расплывалась ощущениями прошлого: без событий и людей. Только чувства.

– Ани, Аннетт.

Роб мягко будил ее, едва ощутимо касаясь растрепавшихся волос. Он бережно убрал пряди с ее лица, провел тыльной стороной ладони по щеке и аккуратно коснулся губами ее виска.

– Просыпайся…

Он шептал, стараясь как можно мягче вырвать ее из плена ночных кошмаров. Переживал, наблюдая за тем, как она хмурится, как бледнеют губы, когда Ани их сжимает, явно сдерживая эмоции.

– Ани…

От легкого сквозняка свеча на столе почти погасла, пламя отчаянно пыталось вспыхнуть с новой силой, боролось до последнего и вновь загорелось, как только Роберт плотнее закрыл дверь комнаты: язычок в замке иногда заедал и не защелкивался до конца.

– Проснись, ну же.

Роберт вернулся к ее кровати и слегка потряс за плечо. Она вновь нахмурилась, после чего резко распахнула глаза и принялась жадно глотать воздух. Растерянно посмотрела на Роба, словно не верила, что он действительно рядом, и постаралась отодвинуться.

– Тише, все хорошо, все в порядке.

Теплые пальцы успокаивающе гладили ее, сжимали руку. Вот только это не помогало. Перед глазами Ани все еще стоял кошмар.

Уродливые тени, выползающие из каждой щели пекарни. Они скользили по полу, образуя силуэты людей. Те шевелились, тянули свои руки к ней, подступая все ближе и ближе. Хотелось кричать, но кто-то будто сжал ее горло, мешая сделать вдох.

Аннетт сбежала бы, ушла из пекарни и никогда не возвращалась, знай, что попадет в этот кошмар. Внутри похолодело. Хотелось дернуться, сопротивляться, но никак не выходило. Она закрыла глаза и отчего-то протянула руку, касаясь существ. Ее пальцы обволокло что-то липкое, холодное, напоминающее промокшую и перегнившую веревку, которая уже расползлась, но местами сохранила свою текстуру. А после… комнату наполнила черная вода. Она медленно поднималась, плескалась возле кровати, затекала в ботинки, которые, казалось, намертво прилипли к полу. Жидкость поглощала тепло и, казалось, забирала ее жизнь, стараясь вытянуть из сознания воспоминания о хорошем и заменить их страхом.

Холодные капли уже скользили по ее рукам, очищая от нитей-призраков. Хотелось прижать руки к груди, вот только тело не слушалось. Ани тяжело, прерывисто дышала. Уже не ощущалось, как мокрая одежда противно липла к телу. Но сейчас это не имело значения. Она внимательно вглядывалась в темное окно, чтобы точно знать, что это конец, что выхода нет. И вот… за стеклом вспыхнул слабый огонек. Он, как свеча на ветру, то уменьшался, то разгорался с новой силой.

Что-то сильно сжимало ее изнутри, мешая воспринимать навязчивый голос, который раз за разом нарушал плеск воды.

– Все завершилось, просто дурной сон, просто сон. Я рядом.

Роберт помог ей сесть, после чего обнял, согревая теплом своего тела.

– Ани? – Его голос звучал низко и приятно.

Но она не ответила. Прижалась лбом к его плечу и провела ладонью по его груди. Замерла, слыша, как равномерно и спокойно бьется его сердце. Это успокаивало. Ани подумала, что этого маленького счастливого мгновения хватит, чтобы перекрыть ночные ужасы и на время наполнить пространство теплом.

– Ты другая, ты перемещаешься в реальностях без проблем, а меня пекарня отправляет за тобой в нужные моменты. Я не ее часть. Я здесь, потому что нужен тебе.

– А Молли и Коул? – Ани заговорила тихо, почти неслышно, словно боялась собственного голоса.

– Они часть пекарни, но настолько давно, что уже не могут питать ее, не могут быть ее сердцем. Их назначение другое: Молли и Коул оберегают хранителей тепла. Не всегда, правда.

– Значит?..

– Нет, они живые, настоящие. Как мы с тобой. Просто у них другая жизнь. Они не могут быть всегда рядом. Поэтому слегка другие в разных реальностях.

Он достал из кармана небольшой блокнот. Тот, что дал ему Коул прошлый раз. В нем хранились все ответы о пекарне. Вот только прочесть их мог только Роберт. Аннетт видела лишь белые листы.

Ани обдумывала сказанное, понемногу привыкая к происходящему и пытаясь как-то уложить все в голове. Роберт прижимал ее к себе, грея в объятиях и не позволяя вернуться в тот кошмар, который ей снился. Он повторится. Не раз, не два. Темная сторона всегда будет обнажать слабости и тревожить чувствительную душу. Она – дверь в то старое и некрасивое здание, которым может стать любая реальность, если в пекарне и сердцах людей исчезнет тепло.

– Роб…

– Я буду рядом столько, сколько тебе нужно. Ты мне небезразлична.

Эти слова прозвучали по-особенному. Словно речь шла не о заботе и поддержке, а о чем-то большем. Но ведь это большее в словах не нуждается. Ани понимала, что не хотела бы услышать название того, что сейчас витало в воздухе. Она посмотрела на него с растерянностью и зарождающимся беспокойством. Но в теплом взгляде Роберта не читалось намерение что-либо говорить. Он улыбнулся, поцеловал ее в висок.

– Поспи. Завтра тебе за прилавок. А я постараюсь привести в порядок кухню. Здесь слишком давно никого не было.

– А хлеб?

– Он появляется сам собой. Из других реальностей. Не беспокойся об этом.

На этот раз сон окутал ее чем-то теплым, приятным. Под утро только хотелось быстрее проснуться, чтобы развеять иллюзию одиночества. Теперь она понимала, что побег – это не решение проблемы. Если уйти из пекарни, ничего не изменится. Страх одиночества будет ступать за ней по пятам все время. А ведь Яков, к примеру, всегда был сам по себе среди мокрых и неуютных улиц Тальвиля. Но ему хватало смелости идти к своей цели и просыпаться каждое утро с новой надеждой. Ему было достаточно небольшой помощи, чтобы встать на ноги.

Неохотно выбравшись из теплой постели, Аннетт переоделась, выпила ромашковый чай, оставила Роберту незамысловатый завтрак из яичницы и тостов, чтобы тот по возвращении с улицы перекусил. Ей нравилась такая еда: хрустящий хлеб с теплым помидором под слоем расплавленного сыра и сладость ароматного чая.

После ночного разговора она поняла: ей некуда уходить. Ее дом здесь. И если Аннетт может помочь кому-то своим присутствием, то сделает это.

С этими мыслями девушка поднялась в магазин, где почти весь день задумчиво сидела за прилавком. Посетителей не было. Просто пустота и свист ветра с улицы. Пекарню покидало тепло. Тихий, едва заметный сквозняк забирал его, уносил куда-то далеко. Может, прятал, может… это было неважно. От размышлений ее отвлекла девочка.

Она стояла возле широкого окна и заглядывала в одну из створок. Карие глаза смотрели куда-то сквозь прилавок. Ребенок фантазировал, мечтал. Губы расплылись в легкой улыбке, после чего она сжала пальцами явно мужской свитер. Тот был ей вместо пальто, на которое, судя по всему, не было средств.

Аннетт пару секунд наблюдала за незнакомкой, удивляясь, как ей удавалось сохранить умение мечтать, верить во что-то. Но просто смотреть не хотелось. Ани подошла к двери, открыла ее, изрядно напугав этим девочку.

– Тише, тише, не волнуйся так. Заходи, я налью тебе чай, ты совсем замерзла.

– Спасибо, не стоит беспокоиться, мне просто нравится смотреть.

Она опустила взгляд, поправила выбившуюся прядь темных волос.

– Заходи.

Ани открыла ей дверь и протянула руку. Девочка немного подумала и, прихрамывая, вошла в пекарню. Она нерешительно остановилась у прилавка, поежилась, явно ощущая, как тепло помещения пощипывает замерзшую кожу. Шаркнула сапогом, но случайно. Обувь была не то что не ее размера, а взрослая, мужская. Именно из-за этого маленькая незнакомка едва шла.

– Подожди минутку. И сядь, не бойся.

В этой реальности магазин выглядел иначе: в нем не было круглых столиков с кружевными скатертями и резных стульев, которые Коул заказывал у своего друга-столяра. Поэтому Ани вынесла из-за прилавка табуретку и поставила перед девочкой. Убедилась, что ребенок послушно, но с явным трудом, сел, и отправилась заваривать чай. Выбрала ромашку и листья мяты, а пока кипяток напитывался ароматом трав, достала из-под марли булочки с корицей.

– Выпей и поешь. Согреешься, потом пойдешь домой. Я попрошу тебя проводить.

– Не нужно, спасибо. Вы и так слишком добры.

Она взяла чашку, отломила немного сладости, а остальное бережно завернула в платок, который сняла с головы.

– У меня еще две сестры дома, отец. Я не могу им не оставить.

Ани едва сдержала нахлынувшие слезы. Сама ведь не ела ничего, и явно давно, а думает о других…

– Приходи по пятницам, мы раздаем бесплатный хлеб в это время.

– Я не могу… – Девочка опустила глаза. – Мой день сегодня, а в пятницу без обуви идти так далеко холодно.

– Как тебя зовут?

– Хала, как булочка, но просто Хала.

– Аннетт.

В ответ девочка улыбнулась и продолжила греть руки о чашку: пить было рано, слишком горячо.

В это время Ани нарезала хлеб, сложила его в бумагу и перевязала бечевкой, насыпала в пакет ромашки, мяты и немного чая, сложила пару булочек, после чего поставила девочке на прилавок.

– Возьми с собой. Вам лишним не будет. А добро, как говорят, возвращается. Где-то ты кому-то помогла, – Ани говорила с ней мягко, тихо.

Хала сначала задумчиво посмотрела на сверток. Размышляла о том, что не может отказаться, но и не знала, как принять эту помощь. Словно впервые ее мечты, фантазии осуществлялись. Будто впервые надежда оправдалась и стала не вымышленной иллюзией, а реальностью. Девочка нерешительно покачала головой, явно пытаясь отогнать странное ощущение, что спит.

– Спасибо за тепло… но мне пора, смеркается, а в поселок идти далеко, отец будет ругаться, что задержалась.

Слезы привычно подступили к горлу. Хала не жалела себя, нет, просто волновалась, боялась, что что-то сделала не так. Ее голос звучал не громче шепота, нижняя губа дрожала, но ей удалось сдержать эмоции.

– Беги и будь осторожна.

Хала взяла упакованную еду, улыбнулась, прижимая сверток к себе и, еще раз поблагодарив, поспешила уйти.

Ани еще долго смотрела, как небольшая фигурка уменьшалась, приближаясь к горизонту, а после и вовсе исчезла. Удивительно, как в жестоком и холодном мире в чистых сердцах остается вера во что-то лучшее. Мать всегда говорила, что нельзя жить надеждой, но как иначе? Как просыпаться по утрам, зная, что ничего светлого больше не будет? Поэтому Аннетт упрямо считала: вера, пожалуй, единственное, что держит на краю обрыва.

На несколько минут улица залилась алыми лучами, которые совсем скоро скрылись за домами и, казалось, утонули в окнах, оставшись в них желтыми настольными лампами, свечами или горящими каминами. Но так лишь казалось…

Аннетт опомнилась только после того, как вышла за девочкой. Постояв у двери, замерзла. А ведь не одета… но ее это не волновало. Больше беспокоила девочка, которая в такой осенний холод была в свитере. И если Ани, войдя в помещение, согреется, то Хала, возможно, даже не сможет найти горстку дров для печи.

Пришлось дуть на ладони, чтобы отогреть озябшие пальцы, а тем временем взгляд невольно скользил по прилавку и остановился на зеркале. То покрылось рябью, и Ани с определенным страхом ждала… что на этот раз покажет холодная гладь.

Она видела, как Хала вернулась домой. Небольшой дом топился старой грубкой, на которой спала вся семья. Помещение обогревали слабо, экономили дрова. Все бедно, но чисто. Аккуратно сложенная одежда лежала возле печи: так не отсыреет и дольше прослужит. В углу поставила единственные сапоги, те самые, в которых она ходила в город. В углу висели иконы, обрамленные вышитыми полотенцами. Тихо, пусто. Старшая сестра что-то шила, средняя сидела у окна, стараясь разглядеть что-то в учебнике благодаря алому свечению заката. Отец ремонтировал инструменты.

Девочка поделила сладости между близкими и аккуратно спрятала часть хлеба на потом, чтобы можно было утолить голод, когда совсем ничего не останется. Несколько ломтиков она нарезала маленькими кубиками и положила на марлю возле печи: засохнут, станут сухарями, можно будет перекусить. А после насыпала немного ромашки в большой казанок с горячей водой. Пару минут назад его из печи достал отец. Мужчина явно тяжело болел. На строгом лице уже были первые морщины, бледность подчеркивали синяки под глазами. Он закашлялся в кулак, тяжело вобрал в себя воздух, но продолжил складывать инструмент в ящик.

Горстки травы было недостаточно для того, чтобы наполнить кипяток вкусом. Вода окрасилась в слегка желтоватый цвет и приобрела легкий привкус успокаивающих цветов.

– Перебери картошку, оставленную для посадки, завтра пойду ее продавать. Часть отложи. Навари очищенную, а из шелухи сделай суп. Можешь добавить немного моркови и крапивы, что сушила летом.

Несмотря на холод и усталость, Хала даже не думала о сне. Она спустилась со свечой в холодный погреб, ступени которого были настолько высокими, что иногда приходилось с них слезать, опускаясь на четвереньки. Там и осталась почти до полуночи, аккуратно перебирая и сортируя картошку.

Уже утром, едва посерело небо, девочка насыпала козе сухой травы и принялась за готовку. Когда все дела с вчера были выполнены, она взяла потертые шерстяные носки, положила в них сено, после чего накрыла тряпками (чтобы не кололось) и надела: так не будут леденеть ноги. И вышла.

Дорога была неблизкой, до столовой, куда Халу взяли посудомойкой, идти пришлось больше часа.

Она проскользнула в здание никем не замеченной.

Помещение столовой располагалось на первом этаже. Окрашенные в зеленый цвет стены, частично облицованные квадратной белой плиткой с черными швами. Странные полы, вроде из камня, а вроде и нет. Будто это бетон с вкраплениями щебня. Длинные газовые лампы в рифленых коробах. Все тускло, безвкусно и по-своему убого.

Но Халу это не угнетало. Ей казалось, что в большом, практически промышленном здании тепло. Так оно и было, здесь однозначно теплее, чем у нее дома.

Девочка прошла на кухню, после в подсобку, где располагались мойки, и принялась за работу. Огромные кастрюли были едва ли не больше ее самой, но она не думала об этом. Старательно мыла, драила железной щеткой пригоревшее дно.

Как только часть работы была выполнена, Хала решила отнести вымытую посуду в соседнее помещение, туда, где готовили.

Идти было тяжело. На глаза наворачивались слезы, но девочка старательно скрывала боль, которая изо дня в день только усиливалась. И вот, споткнувшись о порог, она упала. Виновато посмотрела на повара, извинилась.

– А ну-ка, встань и закатай брюки. Ну же.

Хала, вытерев слезы, выполнила просьбу. Не смотрела. Было страшно. Знала, что уже ничего не поделать с этим, но каждый раз пыталась не думать, абстрагироваться.

– Господи… тебе бы к врачу. – Мужчина покачал головой.

– Незачем. Мне выписали лекарства, но где их взять? Больших денег стоят.

– Назови. Завтра достану, ничего не будешь должна, не спрашивай. Вылечишься, возвращайся на работу, никого вместо тебя не возьмем, не бойся.

На этом все оборвалось. Ани почувствовала мертвецкий холод: дверь пекарни почему-то была открытой, и через нее внутрь проникал ветер. Неподалеку послышался выстрел. Один, после второй, третий.

Внутри все замерло, сжалось. Аннетт застыла, не в состоянии сдвинуться с места.

Теперь она отчетливо поняла, что в этой реальности пекарню тепло покидает навсегда.

Глава 13. Чай с корицей

Ощущение холода и тревоги сменилось головокружением. Теплые утренние лучи солнца согрели пекарню. Яркие блики зайчиками рассыпались по стенам, то и дело колыхаясь, как только кто-то открывал дверь.

По прилавку были рассыпаны хлебные крошки. Они напомнили Аннетт, что стоит работать. И пусть в ее сердце все еще болезненно откликались воспоминания о недавней реальности, Аннетт заправила за уши волосы и переспросила покупателя, что он заказывал. На размышления не было времени. Жизнь не ждет.

– Буханку ржаного. Вам нехорошо?

Мужчина взволнованно посмотрел. Не стал торопить и злиться. Его мягкий взгляд успокаивал. Казалось, пекарня специально выбрала именно этот момент для перемещения. Словно говорила, что отогреет и поможет спастись от тяжелых воспоминаний. Хотелось в это верить.

И Ани старалась забыть обо всем, отпустить волнения. Так раны не напоминали о себе, и стало легче дышать. Она ценила эти небольшие моменты света, старалась переступить через неприятие и страх магической реальности, в которой она была просто небольшим сердцем, питающим чьи-то жизни теплом.

– Не переживайте так, я ведь не спешил. А вот посетительница у окна, – он украдкой оглянулся на высокую, слегка несуразную женщину, – явно не в восторге. Но вы не обращайте внимания. Она живет неподалеку от меня. Скажем, ее угрозы ничего не значат. Все ее влияние, пожалуй, на словах и завершается. Мисс Дестер успевает скандалить почти со всеми магазинами в округе. А вы, видимо, недавно здесь. Не переживайте. И хорошего вам дня!

Мужчина улыбнулся, радуясь ответной реакции Ани. Искренне хотел помочь, но понимал: работы много, поэтому не задерживал. Облокотился о трость, взял под мышку пакет и уступил место следующему покупателю.

Несколько секунд Аннетт пыталась вспомнить, кого ей напоминает мисс Дестер, и сразу же нахмурилась. Это именно та женщина, с которой была Тильда. Сердце неприятно кольнуло. Неужели зеркало обмануло и ничего не изменится?

– Мистер Уильтер! Я так рада встретить вас в этой пекарне. Не думала, что она настолько популярна. Какой хлеб любите? – Женщина широко улыбнулась.

Мать Тильды расправила плечи, гордо приподняла подбородок, явно демонстрируя свою уверенность и положение в обществе, ведь не каждый решился бы заговорить с владельцем птицефабрики, учитывая, что тот ведет общение в кругу высокопоставленных и обеспеченных лиц. Впрочем, так только говорили. Он был достаточно скрытным человеком и старательно избегал шумихи вокруг своей персоны. Молли рассказывала, что его часто видели на окраине города, там, где в серых домах-коробках жили малообеспеченные семьи. По ее словам, он им помогал.

– Я озвучу свой заказ возле прилавка. Если не ошибаюсь, мисс Дестер, верно?

На фоне спокойной вежливости мистера Уильтера напыщенность женщины выглядела очень странно.

– Для вас просто Женевьева.

Ее губы расплылись в улыбке. Она была слащавой, наигранной. Аннетт невольно нахмурилась, наблюдая за этим. Помнила, как в зеркале смотрела за общением мисс Дестер с дочерью. Там не было даже тени приятных эмоций, попыток быть мягче, пусть не по-настоящему.

– Я неправильно посчитал?

– Нет, нет, все в порядке.

Аннетт завернула хлеб для военного. Однажды он уже заходил в пекарню, тогда ему удалось до красноты смутить Молли одним своим присутствием.

– Благодарю, до встречи!

За прилавком становилось слишком душно. Ани спешила выполнять заказы и записывать их в блокнот, но краем глаза наблюдала за мисс Дестер. История ее дочери неприятным осадком осталась внутри. Он то исчезал, то накатывал вновь, нарушая спокойствие и спеша напомнить, что испытывала Тильда.

– О, я так рада слышать, что вы придете к нам на вечер! Он будет особенным, моя дочь поступила в закрытый элитный пансион. В Тальвиле он один из самых лучших, не считая мужского, но ее ведь не примут туда.

– Поступила? Насколько я знаю, они выбирают детей сами. И критерии отбора, мне кажется, не зависят от оценок.

– Значит, ее выбрали. Или хотите сказать, что это не престижно?

Женевьева подняла бровь, отчетливо чувствуя неладное. Настрой мистера Уильтера ей не нравился, но, видимо, его статус и желание заполучить такого гостя взяли верх, и женщина покачала головой, стараясь убрать с лица возмущение.

– Это шанс, что ваша дочь получит хорошее образование. Мне кажется, это важнее престижа. Разве нет?

Он смерил ее взглядом, с легкой ухмылкой наблюдая за спектром эмоций собеседницы. Она была поставлена в тупик и не знала, что ответить.

– У вас больше в этом опыта. Кажется, оба сына уже поступили в университет?

– Я дам вам небольшой совет, если вы поймете, к чему он. – Мистер Уильтер поправил очки. – Цените то, что внутри, а не снаружи.

– Что же, все верно. Надеюсь, обучение не обойдется мне в целое состояние. Как-то я слишком обрадовалась новости и не задумалась, потяну ли. Ведь у нас еще репетитор по речи, фортепиано, вокал… Скоро Тильда пойдет на уроки танцев. В моде много нового. Ей необходимо успевать за этим. И ткани, ткани! Нужно заказать ей новой одежды. Ох, одни хлопоты. Наверное, с мальчиками легче?

Женевьева самодовольно поправила широкое жабо, одернула рукава, выдавая свою нервозность. Ей хотелось, чтобы собеседник оценил или хотя бы одобрил ее старания, показать ему, насколько она важна дочери и сколько для нее делает.

– Со всеми одинаково. Эльза не любит танцы, да и игра на фортепиано ее не особо интересует. Мне кажется, ваши хлопоты излишни, если так утруждают вас.

Мужчина будто специально давил на больное, показывая, что суета и ее тяжелый труд – не то, что необходимо девочке. Однажды он видел Тильду на своем приеме, и тогда ее уставший взгляд наполнялся слезами, когда кто-то из гостей предлагал ей угощения.

– Не знала, что у вас есть дочь. И чем же она занимается? Неужели вы ей даете конструкторы и пускаете в гараж?

– Она с братом часто бывает на птицефабрике и любит проводить время в приюте.

– Что же юная мисс делает там?

Услышанное привело мисс Дестер в полнейший ужас, который она даже не пыталась скрыть. Приют? С грязными оборванцами, которые сбегают на улицы, чтобы беспризорничать?

– Знакомит детей с книгами. Ей нравится читать им перед тихим часом. Эльза хочет стать преподавателем.

Женевьева не понимала, шутит ее собеседник или нет, поэтому не нашлась, что ответить. К счастью, как раз подошла их очередь, и разговор был завершен.

– Две буханки овсяного, кирпич пшеничного хлеба. И здесь список для приюта, мистер Лоуренц сможет выполнить его к концу недели?

Мужчина говорил с Аннетт мягко и вежливо. В глазах цвета кофе было много тепла и уважения к юной девушке, которая, несмотря на усталость и временами хамоватых посетителей, им улыбалась.

– Да, я все передам, и, если не ошибаюсь, в пятницу он привезет вам весь заказ.

– Лучше в субботу, пусть булочки с корицей попадут на выходные.

– Хорошо, приятного вам дня!

– И тебе. Если будет время, в эту субботу моя дочь открывает клуб читателей. Приходи. Наша библиотека будет для тебя открыта, сможешь читать в свое удовольствие. Пусть мир книг не заменит реальности, но в нем можно немного пожить. Так легче. И…

Он задумчиво посмотрел на зеркало, висящее на стене. Казалось, все знал, именно поэтому приглашал отдохнуть от переживаний и побыть где-то далеко от волнующей реальности.

– Проверяй старый почтовый ящик.

Это прозвучало тихо, скорее, Ани читала по губам. И отчего-то верила мужчине. Пусть Молли часто повторяла: «Доверие делает жизнь сложнее – чаще наступаешь на грабли», но страшно жить без него.

Мужчина забрал свой заказ, расплатился и хотел было выйти, как дорогу преградила мисс Дестер.

– Мистер Уильтер, вы ведь будете на вечере в моем доме в эту пятницу? Очень хотела бы познакомить Тильду с вашей дочерью, мне кажется, они бы подружились.

Женевьева лучезарно улыбалась. Неудачно нанесенная пудра только подчеркивала морщины на ее лице. Слегка расплывшаяся бордовая помада, которая, скорее всего, тоже вошла в моду, желтила зубы, но это ничем ее не смущало. Женщина верила, что этого достаточно для очарования.

– Хорошо, простите, мне пора.

Он вежливо попрощался и поспешил уйти от греха подальше, явно улавливая: его в покое просто так не оставят. Отчасти Ани понимала его согласие нанести визит. Скорее всего, судьба Тильды не была ему безразлична. Или просто в это хотелось верить.

– Кхм, кхм, – мать Тильды прервала ее размышления, явно раздраженно напоминая о своем присутствии. – Не больно-то радуйся подачкам высокопоставленных особ. Может, тебя для развлечения его сыновей позвали. Подружку прихвати, чтобы не так страшно было. Желательно кого-то из оборванок, эти умеют дать пару тумаков нерадивым юношам. Ишь, ее пригласили. Две буханки ржаного и десять сладких булочек. Каждого вида по одной. Смотри, чтобы не сырые! Верну и заставлю съесть самой.

От такого напора Аннетт опешила. Ее широко распахнутые глаза явно удовлетворили посетительницу, и она довольно хмыкнула, получив удовольствие от умения влиять на обслуживающий персонал.

– И чего застыла? Кроме меня, здесь никого нет. Поспеши, а то с такой медлительностью потеряешь клиентов. И уволят. Точно уволят! Владелец пекарни, кажется, мистер Лоуренц… странно, что я его не видела нигде в свете. Дело-то прибыльное.

Пока женщина что-то бормотала себе под нос, Ани положила ее заказ, упаковала, выдала сдачу и поставила табличку «Перерыв». У нее попросту не хватало самообладания, чтобы вежливо улыбаться. Стоило прийти в себя.

– Фух, эта сумасшедшая наконец-то ушла. Ты не бери в голову, мне она обещала розги в детском приюте, хотя… кто меня туда возьмет, если пекарня частично принадлежит мне. Хотя… я ведь ее часть.

С этими словами Молли зашла за прилавок, мягко сжала руку Ани и обняла ее.

– Я скучала. Так жаль, что мои реальности не меняются… иногда, правда, случаются сбои, как тогда с ранением, или… – она нахмурилась. – Я ведь просто ищу и поддерживаю хранителей и сердца пекарни. Хм… ладно, с этим потом разберемся, пойдем, тебя ждет чай с корицей, стоит отдохнуть.

Молли не дала ей возможности опомниться и, крепко сжав тонкие пальцы, повела вниз.

– Я все объясню… Сейчас ты там, где родилась. Это твоя жизнь, твое время. И оно всегда будет основным. Пекарня позаботится, чтобы большую часть времени ты проводила там, где комфортно. Мисс Дестер старая карга, о ней потом. Приглашение в книжный клуб – это хорошо, мистер Уильтер делает для города много хороших дел. И… по правде говоря, немного был частью пекарни, но не прижился. Он в возрасте, ему тяжело.

– Мол, прости, но не тараторь так, голова болит.

Ани сжала виски, на пару секунд зажмурилась, пережидая волну неприятных ощущений.

– Чувствительность к чужим эмоциям… пей чай, после успокоительное дам. А хочешь сладкого? Помогает не хуже, чем лекарства.

За короткое время Аннетт отвыкла от активности и девичьего щебетания подруги. Ей стоило заново привыкать ко всему, что было знакомо каких-то пару недель назад. Или дней? Она запуталась. Память играла с ней злую шутку: размазывала воспоминания, смешивала их, превращая в единый поток событий, не привязанных ко времени.

Аннетт со вздохом принялась пить чай, грела руки, пытаясь все осмыслить и прийти в норму. Мягкое освещение кухни вызывало приятные ассоциации. Не заметила, как съела несколько любимых булочек. Стало легче, спокойнее. Главное – вовремя переключиться, тогда легче.

– Тильда, кстати… не переживай о ней. Ее судьба изменилась. Я следила за тобой через зеркальце.

Она указала на то, которое висело над раковиной в кухне.

– Ей станет легче. Вот увидишь. В пансион она неспроста попала. Кто-кто, а ты иллюзий в отражении не увидишь. Главное – не поддаваться темноте и волнениям. Но в этом и я, и Роберт тебе поможем.

Молли улыбнулась, взяла ее за руку.

– А теперь пойди отдыхать. Если Роберт вернется, я помогу. Хотя, чего так сразу… все с ним в порядке. Придет к тебе.

– В порядке? Ко мне?

Аннетт тяжело вдохнула. Воздух наполнил легкие, на пару секунд оставляя возможность ничего не ощущать. После выдоха тревога, словно чернильная клякса, растеклась внутри. Она заполнила душу, почти утопила приятные ощущения и вернула страшные эмоции, от которых Аннетт старалась избавиться. И если пару часов назад ее тревожила судьба людей, которых она видела в зеркале, то сейчас перед глазами вновь стояли уродливые тени. Они густым частоколом закрыли печь, слились с мерцающим светом огня. Хотя сейчас день, откуда свечи? Что-то стискивало горло, кололо в груди, показывая Ани ее бессилие. Мысли о черной воде, смерти, боли… одна хуже другой, но в этот раз все зашло дальше: что, если с Робертом что-то случилось, и ничего не поможет?

– Хей, очнись, очнись!

Ледяная вода подействовала лучше, чем встревоженный оклик Мол. Та оросила ее лицо, сжала тонкие пальцы.

– Тебе мерещится, ты разрываешься между реальностями. Ох, хорошая, милая, ты слишком привязываешься к тем, кого видишь. Пойми, изувеченные души не могут стать ровной и красивой тканью. На ней уже есть швы, дырки, нити. Как ни крои – новой не станет. Будет лучше, легче, но не идеально.

Но слова не помогали. Это было неважно, не так значимо, как теплые касания Роберта, его молчаливая поддержка. Он был частью ее жизни, по которой идти в одиночку слишком страшно. Останься она тогда одна у разрушенного дома… какой дорогой пошла бы? Горечь подкатывала к горлу, душила. Справилась бы. Как тогда с Томасом. Вновь взяла себя в руки и старалась жить дальше: без боли, без мыслей о прошлом. Они ведь как сорняки… Сколько ни трави, ни вырывай, а в моменты слабости дадут новые ростки, и тонкие корни пустят в душу обреченность и страх.

– Ани, послушай же, – Молли потрясла ее за плечи. – Не живи чужими эмоциями. А если все дело в прошлом, то не думай. Оно далеко, да-ле-ко. Да, не радостное, да, не забыть. Но хочешь сказать, что стоит жить этими потерями и упустить самое ценное «сейчас»?

Аннетт не слушала. Молли казалась ей непривычной, слишком взрослой и уверенной в своих действиях. Она ли это? Все ли настоящее?

– Сделай вдох, выдох, так, уже лучше. Ты ведь тени видишь, их?

Пришлось кивнуть, нельзя же молчать. Упорство и навязчивость подруги делали свое дело. Они отвлекали.

– Это пройдет, пройдет, когда научишься жить своей жизнью, а не теми, которые видишь. И за Роберта глупо переживать. Как бы то ни было, пекарня поможет ему.

– Тебе ведь не помогла.

– Помогла. Роберт меня подлатал, а кто его выбрал? Не я ведь. Мы с отцом долго искали вас, но… вас среди разных реальностей. Тех, настоящих, а не возможных. Ты ведь не думаешь, что все они настоящие? Это проекции. Где-то может быть так, где-то иначе. А ты их смешиваешь. В одну. Просто я не знаю, какая из них правдивая, потому что она твоя и Роберта.

Ани вытерла слезы, немного непонимающе посмотрела на Молли.

– Но… ты же настоящая?

– И да, и нет. У меня нет реальности. Я вполне себе живая, просто… ничего не помню. Кроме жизни здесь, разумеется. Коул говорит, что мы слишком долго владеем этим местом. Все из-за этого. Застыли в одном времени, и все. Жить по-настоящему начали только с вашим появлением.

Аннетт промолчала. Все не укладывалось в голове, путалось. Молли говорила так быстро и так много, и все настолько несопоставимо с простой жизнью…

– Выдохни, допей свой чай, и в постель.

– Я ведь не смогу спать.

– Да ничего не станет с твоим Робертом. Вон, нагло улыбается, радуется, что волнуешься. Небезразличен, видать.

Молли широко улыбнулась, хитро глянула, но спрашивать ничего не стала.

– Перемещения в реальностях отобрали слишком много сил, и тени… сам знаешь. Роберт, твоя задача следить за ней. Особенно за ее снами.

Они переглянулись, кивнули друг другу, подтверждая, что поняли, о чем речь. После этого Роб помог Ани встать, взял за руку и повел наверх. Все были настолько уверены в своих действиях, что Аннетт невольно поддалась этому, доверилась, позволяя другим позаботиться о ней.

– Тебя долго не было, ты устала.

Он укрыл ее одеялом, сел на край кровати, бережно и заботливо гладил шелковые волосы.

– Не вечер, но отдохни.

– Мы ведь виделись…

Аннетт сейчас напоминала замерзшего испуганного воробушка, который с трудом привыкал к теплу и с опаской принимал любую помощь. Но ненавязчивая и мягкая забота делала свое дело. Горечь отступила, воспоминания, ржавчиной разъедающие хрупкую фигурку, сменились легким волнением и трепетом. Тем самым, который говорит о влюбленности и желании верить. Роберту можно.

– Тише, об этом потом. Просто знай, что ты в безопасности. Все хорошо.

Горячая ладонь приятно согревала плечо. Он ничего не просил, не требовал. Ани с уверенность могла назвать его своим другом. Они столько прошли вместе… но язык не поворачивался сказать, что это отношения, – боялась.

– Спи, спи…

Роберт поцеловал ее в висок, укрыл сверху пледом. Ночь будет слишком холодной.

* * *

Метель за окном усилилась, все чаще напоминая о себе завыванием ветра и настойчивым свистом, с которым сквозняк пробивался в крошечные щели небольшого окна на кухне. Белая пелена скрывала Тальвиль от дремучей ночи и заставляла редких прохожих быстрее прятаться в домах или пережидать непогоду в сырых и едва отапливаемых подъездах. Город спал беспробудным ледяным сном.

– Она такая хрупкая и тревожная, – у Молли, прислонившейся спиной к столу, выступили слезы на глазах. – Ее затягивает хворь, чернота, и бедняжка никак не привыкнет к своей роли. Ей не хватает тепла. Даже изменение судеб не сильно влияет. Сделай хоть что-то, мне страшно ей обещать, что все наладится. А если нет?

– Что я могу сделать? Ни в одном из ваших блокнотов нет ничего о помощи. Сердце либо приходит в норму, либо тонет в вязкой черной жиже этих сновидений.

Роберт сидел за столом, опустив голову. В чашке с недопитым напитком виднелись утонувшие цветы и травы. Они напитались водой и теперь напоминали крошечный летний сад, в котором пахнет липой, вишней и теплом.

– Ты знаешь. И явно промолчишь. Зачем тянуть резину? Я ведь вижу, как смотришь, как она реагирует на твое присутствие.

– Молли, пойми, чувства не то, с чем торопятся. Тем более сейчас, когда ей страшно, одиноко и больно. Не стоит наполнять грязную чашу чистой водой. – Он сделал небольшой глоток, вздохнул, после чего продолжил: – Я не хочу, чтобы влюбленность осталась в ее душе тесно связанной с мраком и переживаниями.

– Но ты ведь не безразличен ей…

Она нахмурилась, а после притихла, понимая, что скажет лишнее и глупое. Ей, как девушке, хотелось бы знать, что она любима, важна.

– Но не потому, что помогаю. Я не хочу, чтобы она от меня зависела, чтобы пряталась в чувствах от безысходности. Сейчас ей нужна дружба, тепло и поддержка, не более.

Молли не задумывалась об этом. Сейчас все выглядело игрой и нерешительностью, попытками вызвать влюбленность, то приближаясь, то отдаляясь… но нет, Роберт все ограничивал намеренно, оставляя Ани право выбора, не лишая поддержки и заботы.

– Я тронута… значит, ты ее ценишь. Но смотри, так недалеко остаться другом навсегда. Сегодня ей хочется перейти грань и стать ближе, а завтра, не чувствуя отдачи, она закроется, заставит себя забыть о чувствах, поплачет в подушку и больше не наступит на те же грабли.

– Так было у тебя, потому что ты всегда куда-то торопилась. Или… не любила.

Роберт говорил осторожно, зная, что задел.

– Любила.

Ее шепот утонул в свисте чайника, девушка поспешила выключить плиту. Суетилась, старательно пряча слезы. Если с Ани ей удавалось чувствовать себя уверенной, взрослой и говорить правильные слова, то с Робом всегда складывалось иначе. Он видел ее насквозь, хотя ничего не спрашивал. Иногда хотелось сбежать и никогда не заглядывать в его зеленые глаза. Они, как болото, затягивали и топили в своих глубинах.

– Прости, должен был промолчать, но, Молли… – Он взял ее за плечи, повернул к себе. – Сними с себя ответственность за ее чувства ко мне. Если нужно остаться другом, значит, так решила Ани. Не говори с ней об этом, не настаивай. Дай возможность принять свое решение, а не решиться на что-либо только потому, что другие мужчины могут сделать больно.

Молли отшатнулась, ей не хватало самообладания, и слезы сами по себе оросили щеки.

– Я не хотел тебя задеть или обидеть. Просто дай ей жить своей жизнью.

– Не обидел, а вот ее можешь. И эта боль может стать последней каплей для нее в пекарне. Что мне тогда делать? Вновь скитаться по реальностям в поиске нового хранителя и сердца?

– Не дрожи так. – Он, несмотря на легкое сопротивление, обнял ее. – И не обвиняй меня в том, что сделали с тобой.

– Прости…

Молли расплакалась, спрятала лицо у него на груди, стараясь успокоиться, но ей не удавалось. Осознание своих ошибок змеиными кольцами сжимало горло.

– Иди в комнату. Завтра с утра прилавок на тебе.

Он чуть отошел, сжал ее ладошку. Такая взрослая и в то же время такая юная.

– Спокойной ночи… и… не говори ничего Ани о том, что ее ждет, если все не наладится. Не стоит тревожить. Ни чувствами, ни тем, что, возможно, не сбудется.

Молли залила кипятком кастрюлю, наполненную сушеными яблоками, сняла разноцветный фартук и, пряча заплаканный взгляд, поспешила к себе. Немного постояла у окна, раздумывая о том, как снег укрывает землю, кутая ее и оберегая от холодов.

Неожиданно откровенный разговор с Робертом заставил о многом задуматься, вот только бессонная ночь не поможет завтра работать за прилавком. Хотелось вновь проявить слабость и позволить горьким слезам вырваться наружу, но Молли сдержалась и, тяжело вздохнув, забралась в холодную постель.

Комнату наполнила темнота: электрическая лампочка предательски заморгала, поборолась за жизнь и потухла. Скорее всего, метель оборвала провода.

Глава 14. Влтарка

Темное небо, нависающее над Тальвилем, начало сереть. Совсем скоро в широкое окно будет видеться морозная синева, а если разойдутся тучи, то солнечные лучи проникнут в магазинчик яркими бликами. Но пока пекарню наполняло желтое свечение ламп Эдисона. Проволока интересно спутанных спиралей иногда дрожала, создавая легкое мерцание.

Неторопливые и сонные посетители, заходя внутрь, разбавляли тишину звоном колокольчиков, висящих на двери. Две женщины о чем-то перешептывались между собой, явно недовольно поглядывая на часы.

– Можно быстрее? Время же не резиновое, нам на работу, – та, что была в темно-зеленом плаще, самодовольно поправила шляпку. – Зачем же вы открываетесь в пятницу так рано, если не можете принять всех посетителей?

– Чтобы после работы у вас осталось время сходить на свидание к мистеру Ридману, под предлогом присмотреть новую картину, а то муж не отпустил бы вас одну. – Молли раздраженно поправила фартук. – Так что, попросить уступить вам очередь только потому, что вы женщина и вам не хватает внимания?

– Да как вы… – Она побагровела, но не нашлась что сказать, поэтому зло глянула на подругу. – Тише говорить нужно. Это все ты!

На удивленный взгляд своей знакомой она махнула рукой, еще раз раздраженно втянула воздух и выскочила из пекарни, надеясь, что никто не узнал ее и не запомнил сказанное продавщицей, мало ли, дойдет до мужа.

– Да, делиться своими тайнами в очереди – не лучшая идея. – Молодой человек, подошедший к прилавку, тепло улыбнулся. – Нарежьте ячменного хлеба и заверните два кусочка пирога с капустой. И, может, подскажете, когда зайти, чтобы купить овсяный кирпичик? У вас они очень вкусные.

– Не лучшая идея хамить с утра пораньше. А тайна, сказанная в общественном месте, уже сплетня, – Молли все еще была немного зла. – Овсяного не будет еще пару недель. Приходите к концу месяца. Предположительно к последней среде. Если нужно, я отложу вам.

– Запишите на меня заказ, Яков Броуди. Оплата сейчас?

– Нет, вы ведь не десять буханок просите, – Мол улыбнулась, ей была приятна вежливость.

– И, странный вопрос, но вы делаете сухари? Тогда заказал бы больше. Мне одному зараз столько хлеба не одолеть, а в дороге пропадет ведь.

– Сушеный нарезанный хлеб. Будет удобно в перелеты брать, – добавил он на озадаченный взгляд Молли.

– Но война ведь окончена. – Молли нахмурилась. – Нет, сухари делаем только после Рождества, сейчас не хватает времени, много заказов.

До этого момента она не видела в нем военного, а сейчас, окинув его взглядом, не могла не заметить армейскую выправку и ту безликую грусть, которая таилась во взглядах тех, кто побывал по ту сторону мира.

– Это не значит, что самолеты не летают.

Яков взял свой заказ, расплатился, после чего поправил растрепавшиеся русые волосы.

– Спасибо, приятного вам дня…

– Просто Молли.

Сказала и не подумала, словно так было нужно. Никто ведь за язык не тянул заводить знакомство. Но Яков, к ее удивлению, просто улыбнулся и покинул пекарню. Ничего не предлагал, не навязывался. Это простое, вежливое поведение вызвало много размышлений. Не то чтобы все цеплялись, но чаще всего показывали свои симпатии. А он нет. Вот только времени отвлекаться не было.

– Такая задумчивая, устала?

Ани подошла к прилавку, тепло улыбнулась подруге. После крепкого сна ее тревоги и переживания казались всего лишь кошмаром. Хотелось все забыть и начать с чистого листа. Так легче. Легче…

– Да, но сейчас дела на кухне. Побудь здесь, если хочешь, накрой зеркало чем-то, будет спокойнее. Пара дней отдыха никому не помешает… и никак не повлияет на твою помощь.

Молли коснулась ее плеча.

– Ты – сердце пекарни, твое сочувствие помогает без зеркала, там ты просто видишь эту помощь.

– Скорее наблюдаю за тем, как жизнь калечит судьбы людей.

– Их калечит не жизнь, а окружающие. И, прости, я должна помочь Коулу.

Молли коротко ее обняла, явно показывая, что не хочет продолжать этот разговор, и поспешила на кухню. Ей и хотелось бы помочь подруге, вот только Ани должна была научиться справляться с этим сама, ведь во многих реальностях ее и Коула может не оказаться рядом. Они всего лишь частичка пекарни, но не ее жизнь.

Утро тянулось томительно и скучно, словно клейкая смола, которая никак не хотела отлипнуть и стекала по стволу дерева.

Посетителей было немного, и Ани в основном упаковывала заранее оформленные заказы, которые начнут забирать после обеда. За окном, на удивление, ярко светило солнце. Его лучи попадали внутрь и рассыпались в отражении зеркальных поверхностей. Хотелось приоткрыть дверь, чтобы вдохнуть морозный воздух, который напоминал о Рождестве и тех приятных ощущениях, которые испытывают дети во время зимних каникул. Хотелось дышать.

Аннетт улыбалась, вспоминая, как ее брат радовался подаркам, как мать скупо произносила короткие поздравления. Тогда это было немного обидно, казалось, что она не любит праздники и не чувствует того волшебства, которым наполняются дома. Но сейчас повзрослевшей Ани все виделось иначе: мать не умела выразить свои эмоции, не умела расслабляться и переключаться с работы на семью. Она везде была одним и тем же человеком. Вот только Ани поняла это слишком поздно…

Погода, казалось, подыгрывала настроению Аннетт. Она менялась, плавно обволакивая город снежными тучами, а после метелью. Зима всегда неоднозначна. Забудься на долю секунды, и не вспомнишь те теплые времена у камина.

Вот и сейчас Аннетт зябко поежилась и накинула вязаную кофту. Холод напомнил о себе сквозняком, гуляющим в помещении.

Колокольчики приятно зазвенели, оповещая о посетителе. Ани оторвалась от упаковки кирпичиков ржаного хлеба и внимательно посмотрела в сторону двери. Сердце наполнилось ощущением чего-то близкого, но давно утерянного.

В заснеженной мужской фигуре она не сразу узнала старого знакомого. Он стряхнул с темного пальто снег, снял шапку, после чего поправил непослушные светлые волосы, которые смешно торчали в разные стороны, и поднял на Ани чистые светло-голубые глаза.

На нее с легкой полуулыбкой смотрел Эдвард. В его облике появилось что-то новое и пока неуловимое для Ани. Не вышло сдержать улыбки, ведь Иордман был частичкой того короткого теплого прошлого, тех мгновений тепла, которые впервые согрели ее после длительных холодов и боли.

– Рад вновь увидеть тебя. Ты в порядке? – Голос Эда был слегка осипшим, но звучал все так же мягко, как и тогда, когда он заходил попрощаться и взять немного хлеба в дорогу.

Аннетт взволнованно смотрела на него. Последний раз она видела его в тот вечер… и не знала, почему Эд так торопился, не спросила, все ли в порядке. Внутри невидимым узором расползалось неприятное чувство вины.

– И да и нет. Что-то будешь или?..

– Я зашел увидеться. Прости, что так исчез. Были дела в другом городе, но все уладилось. Найдешь немного времени на прогулку со мной?

Ани нахмурилась. Так просто просил… и ведь хотелось согласиться. Это поможет развеяться, побыть немного вне этих стен, ощутить себя живой, отдельной. Она прикусила губу, немного подумала и решилась. Молли ведь говорила, что нужно жить.

– Думаю, на выходных, после книжного клуба… будет пара часов на отдых.

– Книжного клуба? – Он посмотрел непонимающе.

– У мистера Уильтера. Давай встретимся в четыре у первого моста через Влтарку?

– Хорошо. Буду ждать, Ани.

Он произнес ее имя по-особенному мягко. Хотел что-то сказать, но в пекарню зашел мужчина, забрать свой заказ, и Эд понимающе кивнул, прошептал, что скучал, улыбнулся на прощание и, надев шапку, вышел. Из-за сильного снегопада его силуэт почти сразу потонул в белой пелене.

Ани растерянно выслушала клиента, отдала упакованный хлеб и задумчиво села на стул. Визит Эдварда взволновал ее, и тревожные мысли одна за одной вертелись в голове. Казалось, что, согласившись на встречу, она давала согласие на что-то большее. Но ведь то, что не озвучено прямо, ничего не значит.

* * *

Тихое утро субботы пахло корицей и подрумянившейся карамелью. За окном летали крупные хлопья снега. Они кружили в задумчивом зимнем вальсе, а после плавно опускались, становясь частичкой белого покрывала, скрывающего Тальвиль от сильных морозов. Кое-где горели уличные фонари, наверное, рассеянный рабочий забыл их отключить. Ани поправила вязаный синий шарф и вышла на улицу. Стоя на пороге пекарни, она поежилась от холода. Мороз пощипывал кожу и неприятно кусался, забирая себе немного тепла, а в голове роились мыли о Роберте. Он любил читать, и можно было бы позвать его с собой, но после чтений у мистера Уильтера Ани ждала встреча с Эдвардом.

В воздухе витало ощущение праздника. По крайней мере, для Аннетт. Она переступила с ноги на ногу, закрыла дверь на замок и поспешила по хрустящим протоптанным дорожкам к мистеру Уильтеру.

Его дом находился неподалеку от Влтарки, реки, разделяющей Тальвиль.

Аннетт не сразу нашла тропинку к воротам: немногочисленные следы гостей уже замело. Резная калитка с трудом поддалась, но Аннетт это не останавливало. Внутри теплилось странное ощущение, что это важный визит, что книжный клуб станет долгожданным отдыхом от окружающих ее обстоятельств. Во всяком случае, хотелось в это верить.

– Я уже думал, что ты не придешь, – мистер Уильтер открыл двери лично. – Проходи, ты ведь наверняка замерзла в этом пальто.

Ани переступила порог, подула на пальцы, надеясь, что так они быстрее отогреются и неприятное покалывание уйдет.

– Пойдем, немного придешь в себя, познакомишься с моей дочерью.

Мистер Уильтер помог снять пальто, предложил теплые тапочки и шерстяную шаль. Был заботлив, спокоен.

Если до этого момента Ани казалось, что, говоря о библиотеке, он подразумевал несколько стеллажей с книгами, то сейчас, войдя в просторное помещение, она удивленно застыла.

Вокруг стояли ряды книжных шкафов, несколько уютных кресел с небольшими кофейными столиками. Пахло бумагой, чернилами, вишневым деревом и корицей.

– Эльза, моя дочь, – мистер Уильтер представил Аннетт светловолосую девушку.

Та сидела в одном из кресел и что-то читала. Темное платье с белыми оборками делало ее похожей на фарфоровую куколку со вздернутым носиком.

– Рада знакомству, Ани, отец много о вас рассказывал. И, конечно, о волшебных пирогах с творогом и клубникой. Но из-за обучения мне еще ни разу не повезло на них попасть.

Эльза широко улыбнулась, приветственно пожала руку гостье, после чего откинула длинную косу за плечи.

– Наш клуб пока что небольшой. Но, надеюсь, со временем это исправится. Давай помогу тебе выбрать что-то для чтения? Или в другой раз?

– Я бы с удовольствием взяла что-нибудь почитать.

Эльза широко улыбнулась. Она тепло отзывалась о каждой книге, которую доставала с полки, казалось, девушка перечитала все, что было в библиотеке.

– Рада, что ты пришла.

Аннетт выбрала небольшой сборник рассказов, поблагодарила за заботу и села в мягкое велюровое кресло. Ей было неловко, казалось, что Уильтеры пустили ее в свой небольшой закрытый мир тепла и уюта. Но спустя пару часов это ощущение неловкости ушло.

Все шло своим чередом: после пары глав она погрузилась в пусть и выдуманный, но волшебный мир, после немного поговорила с Эльзой. Та рассказала ей о себе, о братьях, немного об отце и их делах с приютом. Семья старалась поддерживать детей, устраивать им праздники и помогать в образовании. Преподавателей там не хватало. Немногие соглашались на скромный оклад.

– Ани, поможешь приготовить чай?

– Да, конечно.

Аннетт показалось, что мистер Уильтер хочет рассказать ей что-то важное. Поэтому последовала за ним на кухню и помогла с готовкой: расставила чашки на поднос, пока хозяин дома наливал кипяток в керамический чайник, насыпал корицу, мед и добавлял заварку.

– Мы могли бы поговорить откровенно? – Мистер Уильтер не смотрел на Ани, занимался напитком.

– Да, – Ани насторожилась.

Для нее было непонятно и странно, что практически незнакомый человек обращается с такой просьбой. Пусть он их постоянный посетитель, и она часто передает и принимает заказы, но это ведь не сближает, это просто работа.

– Я знаю о пекарне немного больше тебя. – Он передал ей креманку с дольками лимона. – Брось в чашки, пожалуйста.

И, пока девушка выполняла его просьбу, он положил на стол черный блокнот. Такой же, как у Молли, такой же, как у Роберта и Коула.

– Не бойся, говорить не нужно, я и так знаю, что ты Сердце. Знаю, что тебе нелегко. Сам был на этой должности.

Мужчина улыбнулся, внимательно глядя на растерянную Аннетт.

– Я жил пекарней, пока не пришло время выбирать между ней и семьей, – его взгляд потеплел. – Чтобы ты не думала: это не клетка и не тюрьма. Ты можешь быть свободна, но будь готова к тому, что жизнь начнется заново. Без Молли, без Коула. Вновь одна. Все с самого начала. Конечно, что-то в твоей судьбе изменится, в чем-то пекарня поможет, но только первое время.

– Когда станет легче? – Ани нервно заправила волосы за уши.

– Как только ты поймешь, что нельзя жить чужой жизнью. И… после того как отпустишь свои эмоции. Если ты знаешь, чего боишься, – легче смотреть в темноту, ведь ты предполагаешь то, что можешь увидеть.

– Пап, там пришли… – Взволнованная Эльза зашла на кухню.

– Да, сейчас. Ани, – он положил руку на ее плечо, – я не должен был этого говорить, пусть останется нашей тайной. Но тебе нужно принять действительность и перестать так тревожиться. Ты юна, у тебя столько всего впереди. Не позволяй прошлому погубить себя.

Он оставил на кухне поднос с чашками и поспешил к незваным гостям. Эльза виновато улыбнулась, понимая, что прервала их разговор. Они выпили чай на кухне, разговаривая о прочитанном, пока не вернулся мистер Уильтер. Тот попросил дочь собраться, и та, попрощавшись с Ани, ушла.

– Аннетт, прости, возникли дела в приюте, и нам с Эльзой нужно его посетить, – пояснил он после того, как его дочь ушла. – Я надеюсь, ты понимаешь, что помощь другим – это не только магия пекарни, но и действия. И, если когда-то решишься ее покинуть, не думай, что ты перестала делать что-то хорошее и полезное. Все в твоих руках. И заглядывай к нам в клуб, если будет время.

Он внимательно посмотрел на девушку.

– Я не должен был ничего говорить, не должен был вмешиваться, но, Аннетт… Ты слишком испугана, словно маленький загнанный зверек, который попал в клетку. Это не поможет тебе освоиться. В юношестве я тоже таким был. Точно так же видел кошмары и прятался на чердаке в надежде, что все закончится. Молли переживала и не знала, чем помочь. Это нормально, но через свои страхи стоит переступать.

– Молли?

Ани смотрела растерянно. Как Молли могла быть с ним, если ей только этой весной исполнится восемнадцать…

– Это место останавливает твое физическое время, сохраняя в том возрасте, в котором ты попал туда. Но Коул и Молли задержались там слишком надолго. Они стали самой пекарней, их образы и жизни появились почти во всех реальностях. Потому что жизнь не вечна.

– Они мертвы? – Слова сорвались с губ до того, как Аннетт успела осознать, о чем подумала.

– И да и нет. Их время исчерпано, но они будут жить до тех пор, пока будут частью пекарни. После… зависит от их желания. Возможно, у каждого будет шанс прожить новую жизнь вне этих стен. Если они того захотят.

Мистер Уильтер помог ей с пальто, протянул шарф, заботливо просушенный на обогревателе.

– Буду рад видеть тебя в следующую субботу. И, надеюсь, наш разговор останется тайной.

– Спасибо. Вы, пожалуй, единственный, кто объяснил все как есть.

– Я просто вижу, что ты готова к этим словам. Береги себя.

Аннетт кивнула, обернула шарф, надела перчатки и вышла на улицу.

После посещения книжного клуба стало легче. Но лишь на пару минут. Затем ее вновь окутало волнение. Аннетт ждала встреча с Эдвардом, и девушка не до конца была уверена, с какой целью на нее согласилась.

Начинало темнеть. Тальвиль окутал пушистый снег. Он крупными хлопьями посыпал дороги, укрыл черные ветви деревьев и спрятал под своим покрывалом брусчатку от вечернего мороза.

Ани поежилась, зря выбрала это пальто – слишком прохладное. Промокшие перчатки неприятно холодили пальцы, и она сняла их, спрятав руки в карманы. Волновалась. Ее не покидали сомнения и желание не явиться. Где-то внутри Аннетт понимала: Эдвард предлагал не дружескую прогулку.

В этом году зима выдалась особо снежной и холодной. По улицам бродил колючий ветер, вихрями поднимая легкий сухой снег. Аннетт стиснула зубы, стараясь себя успокоить. В голове роились навязчивые мысли о встрече, которая вот-вот состоится. Не хотелось начинать разговор об отношениях, но… что-то внутри подсказывало: Эдвард именно для этого ее и пригласил.

Она понимала, что это удобный вариант, и Молли точно одобрила бы его, но внутри все старалось отвергнуть мысли об отношениях. Пусть Эдвард испытывал симпатию… но она не была взаимной. По телу прошелся холодок. Отказывать всегда тяжело, в особенности когда ты знаешь, что делаешь больно. Как бы беззаботно Эд ни реагировал на ее отстраненность ранее, он явно показывал интерес. Вот только он не казался ей тем, с кем можно было бы проводить время, говорить часами напролет, быть близкими. Они разные, и Ани не хотелось впускать его в свою душу.

Влтарка замерзла, покрылась льдом и слоем снега, местами вытоптанного рыбаками. Ани подошла к перилам моста и застыла, наблюдая за тем, как извилистая река уходит за горизонт.

– Ани… Давно ждешь?

Эдвард коснулся ее плеча, чем здорово напугал.

– Нет, нет…

Ветер развевал его густые светлые волосы, в глазах, как всегда, читалось то, чего Аннетт так боялась: симпатия, мечты и толика грусти.

Разговор не клеился. Эдвард привычно старался поддерживать инициативу, а Аннетт по большей части отмалчивалась.

– Что-то случилось?

Он широко улыбнулся, добродушно и по-дружески ее обнял.

– Нет, я просто устала и немного замерзла.

– Пойдем ко мне. Не бойся, Берта хотела тебя увидеть. Говорит, скучала. Тебя долго не было. К ней заходила Молли, но она ей порядком надоела болтовней. А ты… ей ведь не докажешь, что у всех свои дела. Говорит, у вас есть свои секреты…

– Как она?

Ани всмотрелась в потемневшее лицо Эда. Он явно волновался.

– Держится, но таблетки перестали помогать. Ничего, через несколько недель прием у врача, может, придумает что-то новое. А пока зайди к нам. Погреешься, ты ведь совсем замерзла.

– Хорошо.

Еще пару минут назад Аннетт была твердо уверена, что не пойдет, но миссис Нордман многое для нее сделала, начиная от теплых разговоров и заканчивая информацией о пекарне. Тот блокнот открыл многое, показал другую сторону ее жизни. Стоило поблагодарить.

Весь путь Эд рассказывал что-то о печатной мастерской, журналистике, своей сестре и других делах, которыми был занят во время отъезда. Но все это смешивалось с шумом ветра и вьюгой, которая все сильнее заметала улицы.

Попав в дом, Аннетт неохотно сняла пальто и прошла внутрь. Все было на своих местах, казалось, с последнего визита ничего не изменилось. А миссис Нордман курила трубку, задумчиво листая книгу.

– О, милочка, ты все-таки пришла. Я рада. Все в порядке?

– Да, спасибо. Вы тогда очень помогли.

– Пустяки. Чего ты так дрожишь? Да ты совсем замерзла! Эд, – женщина посмотрела на него с легким упреком, – ты в своем уме – так долго бродить по улицам в мороз? Налей нам вина. Ты, деточка, красное или белое любишь?

– Я бы выпила чай, наверное… – Ани нерешительно села в кресло, на которое ей указала Берта.

– Налей белого, тебе придется выпить пару бокалов. Согреешься, разгонишь кровь, будет меньше шансов заболеть. В пекарне ведь отпуск тебе не дадут. Я знаю Молли, ей на месте никогда не сиделось.

– Да, она такая.

Аннетт широко улыбнулась, думая о подруге. Чуть позже задумчиво посмотрела на миссис Нордман и нахмурилась. Все сходилось: близкое знакомство с Коулом и его дочерью, черный блокнот, который миссис Нордман передала ей… Она, как и мистер Уильтер, была частью пекарни.

– Не удивляйся, мы много времени провели вместе. А после замужество, другая жизнь, внуки, старость. Да и я почти ничего не помню. В юности хотелось забыть, чтобы не жалеть о своем решении уйти. Ты тоже будешь жалеть. Женщины более восприимчивы, они живут сердцем.

– Возьми, – Эд протянул ей бокал вина. – Оно легкое, сладкое.

– Спасибо.

Ани сделала пару глотков, чуть поморщилась, ощущая непривычный и не особо приятный вкус. Не любила алкоголь.

– Вино пятилетней выдержки, – женщина рассмеялась, наблюдая за реакцией Аннетт. – Ничего, первое время всегда так, а после привыкнешь, будешь различать палитру вкусов.

– Надеюсь, нет.

– И правильно, нечего заливать свои проблемы вином. Его пьют в удовольствие, ради легкого пьянящего ощущения, сладости, горечи или других привкусов. Я люблю с кислинкой. Лучше бы тебе было выпить красного, но у меня только крепкое. Коул меня не простит, если ты вернешься домой пьяной.

Берта приподняла бокал, после выпила ровно половину. Ани, напротив, делала небольшие глотки, стараясь понять, о чем говорит женщина. После пятого глотка вкус спирта стал ощущаться не так ярко и перешел в легкую свежесть. Во рту отчетливее чувствовалась виноградная сладость. Второй бокал и вовсе убрал легкое отвращение, оставив после себя сладковатое послевкусие.

– Вот так лучше. И вроде метель утихла. Эдвард, найди пальто своей сестры. Оно где-то в ее комнате. Эта плутовка здесь больше не появится, а Ани точно нужно что-то сухое и более теплое, чем та тряпка, в которой она пришла. Ну же, чего застыл. Быстрее, нечего в темень шастать. Даже если ты ее проводишь – время не из приятных.

Вечером действительно было опасно: в газетах все чаще писали об исчезновениях и новых взрывах в Нордлессе.

– Деточка, – она оглянулась, убеждаясь, что внук ушел. – Не ломай себе жизнь сомнениями. В ней слишком мало времени для того, чтобы его тратить впустую. И будь честна с собой: ты нуждаешься в пекарне, как и она в тебе. Уйдут лишние эмоции, твои хрупкие волнения станут привычны и обыденны. Научишься жить иначе, наберешься опыта и уйдешь в свободное плавание. Там ведь прощают ошибки, в реальной жизни – нет. Наслаждайся этим.

Она хотела сказать что-то еще, но услышала шаги Эдварда.

– Это?

Он показывал черное зимнее пальто с теплым мехом внутри. Аккуратное, с широким поясом на талии и верхом-накидкой.

– Да, размерчик будет как раз, может, чуть длинновато, но в такой холод и до пят сойдет, лишь бы тепло. Ну все, помоги надеть и ступайте. Смеркается ведь.

– Спасибо вам. За все.

– Идите, нечего тут благодарить. Так бы каждый поступил.

Берта выпила еще, после чего с легкой хитринкой оглядела своего внука.

– Береги себя, деточка. Береги.

Как только калитка у дома неприятно заскрипела, Ани выдохнула. Просто дойти домой и попрощаться. Это звучало несложно, но что-то внутри подсказывало: Эдвард рассчитывает совсем на другое. Но он молчал. За всю дорогу Нордман ни разу не заговорил и только возле самой пекарни вдруг взял Анни за руку, приподнял ее лицо и печально улыбнулся.

– Ты немного пьяна, – Эд убрал ее волосы и поправил капюшон. – Я рад, что ты согласилась на прогулку, Аннетт…

Он сделал шаг вперед, но Батлер отступила, стараясь сохранить дистанцию и не позволить быть ближе.

– И слишком юна. – Он понимающе кивнул, но, несмотря на ее жест, обнял. – Ничего, время летит быстро, если знаешь, чего ждешь. До встречи, Ани.

– Возраст не ограничивает чувств, просто иногда они принадлежат кому-то другому. Не стоит верить в несбыточное. До встречи, Эд. Я рада, что между нами нет ложных надежд.

– Но всегда есть маленький шанс. Увидимся, Аннетт.

Он поцеловал ее замерзшие пальцы, после чего улыбнулся. Хотел что-то сказать, но передумал.

– Береги себя.

Эдвард позволил себе пару секунд побыть рядом и ушел.

Ани тяжело вздохнула. Рано или поздно им стоило объясниться. Хорошо, что не пришлось извиняться и подбирать слова. Хотелось верить, что Эдвард все понял.

Она открыла дверь, постаралась как можно тише поставить задвижку, чтобы никого не разбудить. Несколько секунд постояла, прислонившись спиной к мягкой внутренней обшивке.

После пары бокалов вина в голове приятно шумело. Аннетт понимала, что это не лечение и не способ забыться. Так, немного вольности, которая помогла ей расслабиться, но лишь на этот вечер. Знала, что пагубная привычка начинается с малого, а после становится бездонным карьером, из которого невозможно выбраться. Дашь себе слабину, тем самым сделаешь этот шаг в бездну.

Ключ провернулся в замке, и тот привычно заскрипел. В пекарне витал сладкий аромат выпечки.

Ани медленно спустилась по темной лестнице, как можно тише открыла дверь и застыла, увидев Роберта.

– Ты поздно.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку. Растрепанные волосы, синяки под глазами, мятая футболка, испачканная в машинном масле. Роберту шла легкая небрежность и простота. Это делало его по-особенному теплым и близким. Вот только колючий взгляд заставил Ани поежиться.

– Ужинала?

Аннетт не смогла сдержать улыбки: он умел сглаживать углы, даже если сам их и создавал.

– Ужинала, но, если хочешь, могу заварить мятной воды с корицей.

– Отдохни, завтра будет сложный день. Все в порядке?

Его горячие пальцы приятно коснулись прохладных щек Ани. Отчего-то этот простой, можно сказать, дружеский жест показался ей невероятно личным.

– Да. Просто тебя явно раздражает Эдвард. Точнее, прогулки с ним. Роберт…

– Не говори ничего. Сейчас будет лишним. Ступай, вечер – не время для разговора, о котором ты утром пожалеешь.

Он чувствовал легкий аромат вина, видел, как блестели ее глаза, но не мог ничего сказать. Роберт понимал, что она свободна, и не отнимал этого. Крошечным птицам не нужно все небо: они не долетят и до половины. Именно поэтому не стоило лишний раз напоминать о судьбе, прочно связанной с пекарней: Ани теперь ее часть и не сможет жить вне этого здания. Здесь тепло, а там, в безграничных ледяных просторах снежного купола, Аннетт будет наедине с тенями прошлого. Там ей будет некому помочь.

– Лучше жалеть о том, что сделал, чем корить себя за бездействие.

Аннетт улыбнулась, сделала шаг вперед, чтобы оказаться совсем близко. Теперь она отчетливо слышала тихое, равномерное дыхание, которое становилось глубже и тревожнее. Вот только Роберт не переживал – он, как всегда, хотел сохранить их дистанцию.

– И сказать, потому что непроизнесенные слова будут отбирать воздух по ночам. И, скорее всего, у тебя.

Дверь скрипнула, и полоска искусственного света едва не развеяла их уединение и опасную близость. Одно движение, маленький жест близости – и белую полосу мела смоет дождь. Даже не придется переступать, осознанно нарушая границы.

– Но если тебе так хочется играть в молчание, пусть.

Ани почти невесомо положила руку на грудь Роберта, чуть приподнялась и коснулась его пересохших губ своими.

– Спокойной ночи. Следующий раз просто скажи, что тебе не безразлично.

Роберт хотел положить свою ладонь поверх ее, но девушка отступила, беззаботно улыбнулась. Так, словно за ее спиной не было страшного прошлого, так, словно она умела жить или слишком повзрослела, искусно пряча в темноте свои страхи, пока находилась в полумраке.

– Не делай того, о чем пожалеешь утром. Ты ведь очень аккуратный, правильный и заботливый.

Аннетт покачала головой и, шире приоткрыв дверь, проскользнула на кухню. На губах все еще чувствовалось короткое прикосновение. Перед глазами… его взгляд. В нем царили растерянность и замкнутость, которую Роберт не мог преодолеть. Но стоило ли? Ей впервые было легко. Никаких ожиданий, сомнений и взвешенных решений. Хотелось просто жить.

Глава 15. Остатки тепла

Роберт не догонял Аннетт. Он остался в прихожей. Задумчивый, взволнованный. Нужно было поговорить, но Роб хотел дать время выветриться вину, которое Ани однозначно пила. Он ни с чем не мог спутать этот сладковатый аромат алкоголя. Злился, ведь знал, что после книжного клуба она встречалась с Эдвардом. Об этом ему говорила Молли, пока Роб помогал складывать хлеб на стеллажи.

А теперь в голове все время вертелась брошенная ему фраза о правильности и решительности. Она, словно жучки-короеды, разъедала и давила на больное. Но оправдания ничего не исправят. Они просто слова, а им, как и обещаниям, не принято верить.

Роберт сложил инструменты, отнес их в кладовую, после чего не спеша поднялся и ненадолго остановился у двери их комнаты, чтобы собраться с мыслями. Затем решительно вошел, собираясь поговорить с Ани, но она уже была в постели.

Волосы рассыпались по подушке и закрывали часть лица. Она прижимала к груди теплое пуховое одеяло и слегка улыбалась во сне. Спокойная, расслабленная. Он сел на край кровати, замер, надеясь, что не разбудит. Улыбнулся, когда она слегка нахмурилась, ощущая его присутствие, и тут же легким жестом убрал волосы с ее лица.

Маленькая, но жестокая пытка – решиться на большее, рискнуть, надеясь, что Аннетт действительно понимает, что соглашается быть с ним.

– Спокойной ночи, сердце.

Роберт тяжело вздохнул, едва коснулся губами ее виска. Кого он убеждал, что все стабильно? Себя или взволнованную Молли? Он не должен был, не имел права, но не мог не чувствовать. Ани была ему важна. И сегодня, злясь на самого себя, когда Аннетт гуляла с Эдвардом, Роб принял решение говорить открыто. Как бы странно все ни звучало.

* * *

Обычно понедельник в пекарне выходной, но перед зимними праздниками было слишком много покупателей, поэтому Коул перенес отдых на другой день.

Сегодня Ани разносила небольшие заказы, и в списке значилась фамилия Нордман. Это в особенности портило и без того незадавшийся день Роберта. Ему так и не удалось с ней поговорить: Аннетт избегала его, а он не хотел давить. Считал, что вчера она могла сказать лишнего и теперь жалела.

Нож, которым он нарезал хлеб, выпал из рук. Роберт выругался. В ответ Молли нахмурилась.

– Мы на кухне, понимаешь? Хлеб, как и еда, не любит негатива. Нельзя так.

Молли выключила плиту и поставила кастрюлю с супом на железную подставку рядом.

– Прости.

– Положи нож в мойку. И иди отдыхать, я доделаю сама. Ты какой-то совсем расклеенный. Ревность выбила из колеи?

Она принялась мыть посуду. Светлые волосы выбились из косы и обрамляли ее лицо аккуратными кудрями.

– Не язви, просто закроем тему.

– Ты всегда увиливаешь от разговора. Слабо быть откровенным? Мы, черт возьми, здесь надолго, если ты, конечно, не хочешь разрушить ту стабильность, которая появилась в пекарне, и уйти. – Она зло повесила полотенце. – Хотя, если так хочется, дверь позади тебя. Не ты первый сдался, не ты последний. Хранители, по обыкновению, здесь долго не задерживаются.

Молли сказала это безжалостно и непривычно жестко, но, к ее удивлению, Роберт не стал спорить и никуда не ушел. Он задумчиво кивнул, налил воду в чайник и поставил его на плиту.

– С корицей и лимоном?

– Я хочу с мятой. – Мол окинула его задумчивым взглядом, удобно устроилась на стуле возле остывающей печи.

Роберт кивнул и достал две большие кружки. В одну добавил немного молотой корицы, щепотку сушеной мяты, столовую ложку липового меда с разнотравьем и немного чайной заварки. Во вторую насыпал чай и добавил лимонные дольки, те, что при выварке варенья добавляли для вкуса.

– У тебя ведь аллергия? Прошлый раз ты отказывался.

– Тебе забрать дольки хотелось больше.

– Ладно… Но нехорошо ведь лгать, – растерялась Молли.

– Ничего страшного. Тебе приятно, а мне не жалко.

Спустя несколько минут на столе стояли две чашки с напитком. Ароматный пар густыми клубами поднимался вверх, наполняя кухню запахом корицы и лимона.

– Раз не жалко, налей немного вина, так горло пройдет быстрее.

– Ради пары столовых ложек не буду – выдохнется, пока будет ждать следующего раза. А напиваться тебе явно не стоит.

– Может, так легче будет?

– Легче? Молли, скажи, чем?

– Перестану думать…

Она вздохнула. Ее тревожили разные мысли. Сначала не выходил из головы военный, после Роберт и его отношения с Ани… Они только тревожили ее, и Мол не знала почему. Хотя нет, знала, ведь боялась, что пекарня потеряет Хранителя и Сердце, и тогда она вновь будет скитаться по реальностям без остановок, а так хотелось тепла и стабильности. Пусть и в этой хмурой, но постоянной действительности.

– Что тебя так беспокоит?

Он прислонился к столешнице, отпил немного горячего напитка. Расслабленный, немного сонный, с растрепанными волосами.

– Ты, – Молли вздохнула, но поспешила продолжить, – и ваши отношения с Аннетт.

– Отношения? – Он удивленно поднял бровь.

– Не смотри так. Я вижу, как ты нервничаешь, как Ани замирает и расстраивается, если вы не находите общий язык. Ее переживания… слезы. Вы слишком открыты: один боится сделать что-то неправильно и старается сохранить дружбу ради доверия и относительной близости, вторая не решается говорить о том, что ей этого мало.

Роберт вздохнул:

– Ну вот, приехали. С каких пор веселая и юная Молли говорит так серьезно? Не ты ли…

– Помолчи, – она оборвала его на полуслове. – Мои отношения – это мои ошибки. Вот только это не значит, что в чужих я не разбираюсь. Столько всего видела, столько пережила. И вся наивность, которая тебе кажется юностью и неопытностью, – просто желание быть собой, а не думать о том, что я пережила. Возраст, он не в годах. Хотя я здесь очень давно. Страшно говорить, сколько. И ушла бы, ушла, чтобы прожить одну жизнь до конца… просто не с кем.

– Не вижу в этом ничего страшного. Лучше долго не решаться и выбирать, чем все время ошибаться и испытывать боль из-за ложных надежд.

– В моем случае – да. В вашем – это глупость. Понимаешь, ты уже перешел черту. В тот момент, когда позволил себе проявлять больше заботы, чем принято.

– Нет, Мол, забота – это нормально. Как по отношению к тебе, так и к Ани.

Роберт грустно улыбнулся, отпил горячий чай, хотел выругаться вновь, ведь обжег язык, но сдержался.

– Тем более с тенями. То, что она должна пережить сама. Свыкнуться, что нет хорошего и плохого, что все – просто обстоятельства, где в кромешном мраке возможность поесть – это счастье. И порой куда большее, чем безграничный хлеб, который не лезет в горло.

Она налила себе холодной воды в кружку, сделала пару глотков, чтобы смочить горло.

– Вот Ани… Тильда. Она из-за нее так переживает и расстраивается. Почему? Из-за того, что с такой матерью девочка станет безвольной работницей в прачечной? У нее будет работа, кров, еда. Хочется, чтобы по волшебству все исправилось, и да, пекарня дала ей это. Тильда будет в пансионе, без влияния Женевьевы, но отменяет ли это то, что она должна учиться жить сама в этом мире? Делать осознанный выбор и не позволять чужим калечить ее? Ведь мужчину, там, в видении Аннетт, можно было бросить, а не готовить ему еду и чего-то ждать.

– Не все могут. Не у всех есть опыт.

– Его нет первое время. Но спустя год, два, три… Несколько похожих ситуаций, пара недель слез по ночам, а после что-то должно меняться.

– Не у всех есть силы бороться. Молли, если все было бы так просто, никто не страдал бы. И не стоит отрицать, что у тебя есть поддержка. У Ани я, а у той девушки никого. Ее единственный шанс увидеть, что бывает иначе, – покинуть стены родного дома.

– Мы о разном. Да, нужен стимул и повод. Но одно дело мечтать о пироге, другое желать его и учиться готовить. Даже без рецептов и книг.

– Мол, я уверен, что без опыта, рецептов, книг и подсказок все реально. Со временем. И, конечно, для тех, у кого достаточно силы воли, продуктов и понимания, что ошибки – это исправимо, а завтра будет лучше. Всем нужна помощь.

Молли вздохнула, продолжила пить. Ее злило, что Роберт прав, еще больше, пожалуй, раздражало, как легко он принял ее позицию и упреки… и ничего на это не ответил. Будто разговор в пустоту.

– Мне пора. Ты ведь все пакеты перевязала?

Роберт явно хотел завершить этот разговор. Мол задела его за живое, и болезненные воспоминания сеткой сжимали его изнутри. Хотелось все бросить, перестать делать. Так будет лучше. Но Роберт уже не мог: те поцелуи уже говорили не о дружбе. И, будь у него шанс вернуться назад… сделал бы все точно так же, ведь Ани ему небезразлична.

– Все. Иди уже, не маячь перед глазами.

– Молли, мы ведь поняли друг друга или?..

– Поняли, но ты меня не совсем. Надеюсь, когда-то до тебя дойдет, что нужно пытаться и не бояться ошибок, а не ждать, пока кто-то, – тут она сделала многозначительную паузу, открыто смотря на Роберта, – получит внимание первым.

Роберт застыл у входной двери и, задумавшись, взял мешки с заказами и сани. Он делал все быстро, но лишь для того, чтобы отвлечься от мыслей, остыть. Чувствовал, что потерял контроль, поддаваясь едва забытым волнениям. Ани не должна испытывать на себе последствия его прошлого. Не должна. Роберт чертыхнулся. У него не оставалось права на слабость. Не с ней. Не сейчас.

Вот только воспоминания, словно песок, просачивались в самые тонкие щели, раз за разом рисуя узоры старых событий. Роберт невольно поддавался соблазну отрицать свои чувства, а теперь Молли, почти неосознанно, приоткрыла дверцу старого шкафа, выпуская наружу все то, что он так долго туда складировал.

Нельзя жить дальше, если не простил самого себя. Так тишина – лишь небольшое затишье перед бурей.

Дверь пекарни захлопнулась. Роберт не стал закрывать на замок: тот заедал из-за сильных морозов. Пока его главная задача привезти вовремя заказы. После – наконец-то стать честным перед собой. Если хватит сил.

* * *

Утро не задалось с самого начала. Аннетт перепутала адреса, пару заказов. Пришлось исправлять. Она прекрасно понимала, что все это нервы, ведь ей к вечеру нужно было доставить Берте Нордман ее яблочный пирог и буханку гречневого хлеба. И, скорее всего, встретиться с Эдвардом.

День почти что пролетел за хлопотами. И вот… Аннетт задумчиво подошла к дому, постучала. Один раз, второй, третий. Тишина. С опасением нажала на ручку двери, и та, на удивление, поддалась.

– Есть кто? Я принесла заказ, там было время…

Ани сверилась с часами. Все верно, на этот раз ошибки не было. Она еще раз переспросила, есть ли кто. Ответа не последовало. Просто так уходить она не хотела, прошла в гостиную, предварительно сняв обувь.

Камин почти потух. Остатки тепла едва обогревали помещение. Большие старинные часы раз за разом стучали, отмеряя время. Скорее всего, стоило смазать стрелки. В воздухе витала какая-то тревога, и Ани отчетливо ощущала пустоту и угнетение.

Он дошла до лестницы на второй этаж, подниматься и заходить в комнаты Аннетт не решилась. Ани положила пакет на тумбочку у выхода, оглянулась и застыла. Ей показалось, что все медленно теряет краски, становится старым, испорченным. Стены будто пропитались влагой и покосились, любимый торшер миссис Нордман почернел, а его подставка проржавела. Мягкая велюровая ткань кресел покрылась плесенью и выцвела.

Аннетт понимала, что законсервированное помещение ей чудится, поэтому поторопилась надеть ботинки и уйти. Стоило выспаться, наверное, попить пустырник на ночь. Такое точно просто так не приснится.

Она закрыла дверь, до калитки почти что добежала, тревожно открыла ее, оглянулась. Теперь особняк был надежно спрятан посреди густых веток заброшенного сада. Его окутывал сумрак, скрывая потрескавшуюся краску и местами выбитые окна. Дом Нордманов будто никогда и не существовал. Ани казалось, что эта груда развалин давно загнивала в болотистых землях.

– Не ищи никого. – Эдвард встретил ее на улице. – Здесь больше нет жильцов.

Голос заставил ее вздрогнуть от испуга. Силуэт Эда слабо виднелся в свете фонаря, и Аннетт не сразу поняла, кто с ней говорит, но внутреннее ощущение подсказывало, что все в порядке.

Подойдя ближе, она вздохнула с облегчением и с явным сожалением, словно не желала прощаться, переступила границу участка, закрыв после себя калитку.

– Я оставила заказ на тумбочке у входа.

– Он не понадобится. Дом – всего лишь старая рухлядь.

Оглянувшись, Ани отчетливо почувствовала холод. Такой, какой витает среди могил. Казалось, особняк стал черным безликим склепом. По телу побежали мурашки.

– Как не нужен? А миссис Нордман? – Ани сделала паузу. – А ты?

– Берта в другой реальности. Там ее давно ждали. Милая мисс Батлер, неужели ты полагаешь, что пекарня не позаботилась бы о тебе?

– В каком смысле?

– Моя жизнь далека от твоей. Я по ту сторону зеркала, как принято говорить. Здесь, кажется, я погиб на фронте, полтора года назад, если верно понимаю время, – он склонил голову. – Но что-то пошло не так. Поначалу я долго привыкал к новой жизни. Берта тем более. Она предполагала, что давно попрощалась с пекарней и сможет отдохнуть. Не вышло. А потом появилась ты: серый, замерзший воробушек, который боялся собственной тени. Мы думали, что нужно тебя успокоить, отогреть. Я наблюдал за тем, как тебе становилось легче от разговоров с Бертой… это не помогло нам вернуться. После мы открыли тебе тайну пекарни, ведь Молли любитель все оттянуть, все время старается сделать реальность мягче, чем есть. И все осталось на своих местах.

Эдвард грустно улыбнулся.

– А потом я уловил связь: ты боишься своих чувств.

– Нельзя бояться того, что постоянно с тобой.

Аннетт нахмурилась, сделала шаг назад, ощущая, как по спине прошелся холодок.

– Послушай, ты боишься не тех, о которых говорит Молли, а совершенно других. – Он подошел настолько близко, что его горячее дыхание обожгло замерзшую кожу. – Да, этих. И не ко мне. Тебе стоило это понять. И теперь, зная, что ты смирилась с этим, я могу быть свободен.

Эдвард поцеловал ее в висок, взял за руку, крепко сжал горячими пальцами ее продрогшие ладошки.

– Береги эти остатки тепла. Они помогают жить, даже если больно, – Нордман улыбнулся. – Береги себя, птичка. Иногда ветер приносит бури.

Еще секунда, и его силуэт развеялся, оставив после себя только призрачное воспоминание.

Ани осталась одна.

Холодный Тальвиль напоминал ей о родном городе. В детстве снег радовал. Мороз приятно щипал кожу, когда она веселилась с ребятами на улице. Время летело так быстро и незаметно, а потом, словно заевшая пластинка, давало сбой: то тянулось непомерно долго, то исчезало, будто и не было, то заедало, повторяя один и тот же серый быт. Чем старше она становилась, тем отчетливее понимала, что в ледяном и снежном ветре больше нет никакой радости. Детство ушло.

Оказавшись дома, Аннетт сняла пальто и осталась наверху, за прилавком – не хотела спускаться. Знала, что Роберт хочет завершить их вчерашний разговор, но пока это казалось лишним. Ее молчание давало ему возможность подумать, а ей убедиться, что Эдвард не тот, с кем стоило бы провести большую часть своей жизни. Нордман, как и говорил, помог понять то смятение и беспокойство, которое поселилось у нее в груди. Но не претендовал на ее чувства.

– Ани, уже поздно, ты не ужинала. Чего сидишь?

Молли коснулась ее плеча, здорово этим напугав.

– Я чуть позже. Оставь на столе. К тому же не хочу лишний раз говорить с Робертом.

Ей не хотелось, чтобы задавали вопросы, не хотелось посвящать в свои мысли и тревожить то странное спокойствие, которое понемногу приходило. Если раньше разговоры с подругой помогали, то сейчас Ани собралась принять решение сама, а уже потом, когда сомнений станет меньше, обсудить с ней. Мнение со стороны всегда двояко: оно может помочь, а может развеять подсказанное сердцем.

– Ох уж ваши отношения, – Молли покачала головой.

– Отношения? Не преувеличивай.

– Разумеется, два сапога пара, – она рассмеялась. – Ладно, страдалица, отходи от своих свиданий с Эдвардом, а потом поговорим.

– Их не было. Вчера я разговаривала с миссис Нордман, а мы прогулялись, и то… не больше часа. А сегодня он исчез. Так же, как и особняк.

– Исчез?

Молли нахмурилась. После достала блокнот, хотела что-то найти, но передумала и спрятала его в карман.

– Думаю, тебе стоит поговорить с Коулом. Когда захочешь, конечно. Но… все немного странно: пекарня влияет и на твою жизнь, хотя не должна. Ты – Сердце. Ты здесь, а не там, в городе. Ты ее часть… Ай, – она махнула рукой. – Такое дело, не бери в голову. Может, я чего-то не знаю. Прости, что я так.

– Ты не должна извиняться. Все в порядке.

– Ладно, мне там посуду вытереть нужно и пересчитать хлеб, а то я где-то ошиблась.

Молли накрутила светлый локон на палец, внимательно перечитав содержимое записной книжки. После взяла карандаш, немного погрызла его и задумчиво ушла вниз, оставив Ани одну.

Тишина давила. Изредка ее нарушали завывания ветра и хруст снега за окном. Аннетт сжала в ладони рукав мягкого свитера и собралась уйти, как вдруг заметила рябь на зеркале. Вновь Тильда… Она держала в руках приглашение в пансион. Тонкие пальцы скользили по аккуратным буквам, после чего девушка положила его на стол и, поправив платье, вышла из своей комнаты.

Просторный особняк наполнился голосами первых гостей. Хозяйка приема причмокнула темно-бордовыми губами, после чего широко улыбнулась.

– Мистер Уильтер, вы пришли! Я так рада! Вы один или с детьми и супругой?

– Супруга с дочерью в театре.

– А сыновья, у вас их двое ведь, верно?

– Заняты. – Он задумчиво посмотрел на Тильду. – Покажете дом? Кажется, у вас неплохой вкус в живописи.

– Ох, вы так внимательны. Мой покойный муж выбирал эти картины. За ними многие охотились, просили даже перепродать, но я оставлю это на худшие времена. Которые, пожалуй, начнутся совсем скоро. Вы представляете, нужно самому выбрать одежду в пансион! Мне казалось, девочки должны быть все одинаковы там.

– Это не тюрьма, мисс Дестер, форму им выдадут, но теплые вещи и другое необходимое всегда за вами.

– Я, видимо, не так поняла письмо. Голова кругом. Хотя Изольда, та, которая Шестерс, очень завидовала Тильде. Ее дочь туда не принимают уже третий год. Редкая возможность, но так тяжело дается. Важно, чтобы не пришлось краснеть за ее подготовку. Вот… в правом углу, да-да, возле дорогого сервиза с серебром, стоит новый репетитор по речи. Это важно, по крайней мере, так сейчас принято.

– Дайте девушке отдохнуть. Это лучшее, что вы можете сделать перед переводом. Пройдут зимние каникулы, а там вновь нагрузка. Зачем так сильно переживать о том, что скажут другие? Она юна, ей нужно время побыть с собой, с другими.

– Ваша дочь не особо отдыхает. Столько общественной деятельности в приюте и еще мужские занятия с машинами.

– Это ее увлечения, это приносит удовольствие и делается не для чужих глаз. Вы ведь прекрасно понимаете: все, что сейчас в моде, очень быстро сменится чем-то другим, а неприятные воспоминания о том, что ты не успел, останутся.

– Ох, вы, пожалуй, не так зависимы от окружения, как я. У вас другой статус. Вам не нужно его доказывать.

Женевьева явно хмурилась. Ей не нравилось русло, в которое мистер Уильтер все время переводил разговор.

– Поступки говорят о людях значительно больше, чем костюм, только что выпущенный из ателье. Их будут помнить. Хотя, пожалуй, несуразный и неподходящий крой тоже. Люди любят обсуждать и делать выводы. Сделал кляксу – и она всегда останется на вашем листе, даже если вы вырвали полтетради. Ее видели.

Мистер Уильтер задумчиво остановился у детского портрета. Веселый, жизнерадостный ребенок крепко обнимал игрушечную собаку и смеялся.

– Я ведь просила ее убрать, ох, Моника вновь за свое, – Женевьева начала оглядываться в поиске прислуги. – Простите, мне пора, прием в самом разгаре, стоит со многими поговорить, пока не начались танцы.

– Разумеется.

Женевьева нахмурилась, хмыкнула, но решила, что этой реакции достаточно для выражения своей обиды. Вновь посмотрела на картину, побагровела от злости и отправилась в зал, в поиске кого-то, кто мог бы убрать безобразие с дорогих шелковых обоев.

Уильтер задумчиво осмотрелся. Его не интересовало то, что происходило в доме. Цель была в другом, и пока, избавившись от хозяйки, он пытался высмотреть в толпе хрупкий силуэт Тильды.

– Доброго вечера, мисс Дестер.

Он улыбнулся, подал ей руку, приглашая пройтись. Девушка немного сомневалась, но взяла его под локоть, понимая, что мать устроит ей выговор за отказ от разговора с владельцем птицефабрики. Тем, кого она так долго пыталась заполучить на приемы.

– Я поздравляю вас с зачислением в пансион.

– Спасибо, мистер Уильтер.

Она улыбнулась, поправила волосы и чуть склонила голову, как учили, как требовали.

– Не стоит этого делать. Этикет и навязанные правила – разные понятия. В пансионе так нельзя. Там ценят тебя такую, какая ты есть. Его задача не вырастить красивую куклу, а сохранить и развить то настоящее, что внутри тебя. – Он остановился возле окна и задумчиво посмотрел вдаль. – Ты личность, позволь себе жить. Там это возможно.

– Вы были там? – Она удивленно и растерянно посмотрела, чуть отошла.

– Я там преподаю экономику.

– Матушка будет рада этой новости.

– Не стоит ей говорить. Боюсь, ее карточка влиятельных персон собрана, поэтому не стоит дразнить ее еще одной возможностью засветиться.

Мужчина убрал прядь волос с ее лица.

– Тильда, ты очень юна, ты чистый блокнот, который должен быть заполнен тобой, а не кем-то другим. Осталось совсем немного, всего лишь зимние каникулы.

Тильда опустила взгляд. Понимала, о чем он говорит, понимала, что пансион – единственное место, где у нее будет шанс стать собой.

– И не бойся говорить «нет». Твоя мать, – он запнулся после этого слова, – не может опекать тебя все время. Пусть отдохнет. Не отталкивай ее, не противься. Прояви заботу – это поможет ослабить путы. Поддайся, немного терпения – и ты сможешь жить.

– Отец тоже так говорил, – она вздохнула, было тяжело о нем вспоминать. – Смеялся и старался сделать все иначе, но чтобы она не поняла этого.

– В жизни не всегда стоит идти напролом или отступать. Сильны те, кто признает свою слабость. А теперь ступай.

Он тепло посмотрел, после чего широко улыбнулся мужчине, который подошел к ним. Главная задача – показать Тильде, что она не одна, что ей помогут, была выполнена, а теперь дела. Приемы всегда были небольшими партнерскими встречами. Все только формально выглядело как праздник и приятное времяпрепровождение.

Начала играть музыка, поплыл дым от сигар. Совсем скоро в бокалах будет плескаться вино, гости разделятся на отдельные компании, совмещая полезное с приятным: отдых и общие дела.

Сигаретный туман, казалось, скрыл происходящее от Аннетт, и она собиралась отойти от зеркала, как увидела Тильду посреди густого яблоневого сада. Она явно была взрослее, чем на приеме. Светлые волосы выбились из простой прически, аккуратное темно-синее платье подчеркивало ее тонкую талию. В одно из мгновений кто-то развязал ее ленту, которой Тильда перевязала прическу.

– Хей, так нельзя!

– Все можно, если это приносит удовольствие и не причиняет вред другим.

Дальше послышался смех, и все исчезло. Пекарня вновь погрузилась в вечернюю тишину.

Аннетт хотелось увидеть, все ли будет в порядке, но, видимо, именно этот мимолетный фрагмент со счастливым смехом послужил ответом. История Тильды на нем завершилась. Пекарня направила ее жизнь в другую колею.

Глава 16. Мята

Вокруг кипела работа. Коул уехал за продуктами, Роберт разносил заказы, а Ани с Мол делали пироги.

Тепло подвала приятно обволакивало и согревало. Уют, который, по мнению Аннетт, покинул ее, возвращался. На стеллажах остывали кирпичики хлеба. Вокруг пахло яблоками, черничным вареньем и ароматным травяным чаем. Именно он согревал слегка простуженное горло.

– В этом году у мистера Майлза невероятно сладкие груши. Нужно обязательно оставить десяток на Рождество и сделать их в вине, – Молли с удовольствием дожевывала одну из них.

Она нарезала только что почищенные фрукты, иногда позволяя себе взять один-два кусочка.

– В вине? Лучше просто… зачем вино?

– Будет вкусно! Особенно с корицей и горячей карамелью, которой я покрою вываренные груши.

– Ладно, поверю на слово, – Аннетт продолжала аккуратно заворачивать в раскатанное тесто начинку.

– Ладно, о еде потом, иначе мы пойдем на обед раньше положенного. Я заметила, что ты не говоришь с Робертом… это какая-то игра в молчание?

– Это время подумать, прежде, чем что-либо ответить.

Ани вздохнула, хмуро посмотрела на подругу и вновь принялась за свою работу.

– Ладно, не будем говорить о том, чего нет. Но после той встречи с Эдвардом ты очень изменилась. Иногда мне кажется, что лучше бы он остался и трепал мне нервы своим присутствием, чем смотреть на то, как ты пытаешься скрыть свои эмоции.

– Я хочу ко всему привыкнуть.

– Ну послушай же, ты не одна. Есть я, я выслушаю. Он обидел тебя?

– Нет. Я просто предложила ему подумать. Не смотри так, ничего не скрываю ведь, рассказала так, как было.

– Ладно, – Молли покачала головой, явно хотела услышать что-то другое. – Пойду наверх, пора открывать пекарню. Поставь все в духовку, Коул заберет, как раз должен вернуться.

– Я зайду к тебе. И за пирогами послежу.

Время тянулось неспешно. Пироги один за другим отправлялись в духовку. Коул опаздывал, видимо, замело дороги. Так что выпечка легла на плечи Ани.

Тесто подрумянилось, по пекарне разлетелся приятный аромат сладких груш. Он напоминал о предстоящих праздниках. Работы было немного, и Аннетт решила подняться наверх, к прилавку, хотела попросить у Молли списки заказов, чтобы упаковать их заранее, и застыла… Подруга разговаривала с кем-то до боли знакомым. Пару секунд Аннетт сомневалась, но сейчас была уверена – это Яков. Только взрослый. Те же черты лица, глаза, взгляд. Нет, она не ошибается. Коул говорил, что зеркало может показывать прошлое, и, выходит, если тогда на его судьбу ничего не повлияло, то Ани видела моменты его жизни.

Догадка ее взволновала. С одной стороны, стало спокойно, ведь он выжил и, судя по всему, судьба Якова сложилась хорошо. С другой… Молли так смущенно с ним разговаривала. Разрумянившаяся и сияющая. Молли широко улыбалась, иногда взволнованно поправляя фартук.

Ани не хотела перебивать их разговор, поэтому замерла у входа в прилавок, решив дождаться, пока Яков уйдет.

– На Рождество в пекарне выходной?

– Нет, просто сокращенный день. В полдень закроемся, а после мы будем раздавать бесплатные булочки и, возможно, пирожки, если я успею помочь с ними. Но вечером я свободна. Да, думаю, точно свободна.

– А как же семейный ужин и подарки?

Яков явно был удивлен ее ответом. Для него это было странное решение, ведь нет ничего ценнее семьи. Или, может, ему так казалось, потому что у него ее не было.

– До ужина точно будет пара часов. Да и ты можешь прийти. Не думаю, что кто-то будет против пары чашек чая, – Молли прикусила губу.

– Хорошо, надеюсь, мой визит не станет сюрпризом. Будет неловко.

Яков задумчиво хмурился. Его строгость сменилась легким переживанием, и он, явно озадаченный, написал на бумаге свой адрес.

– Отправь записку. Боюсь, завтра я буду в разъездах, поэтому не смогу зайти. И, Молли, не спеши никуда. Мы можем прогуляться после Рождества.

– Тогда волшебство развеется, а я не хочу, – она произнесла это с какой-то грустью. – Тем более мне не хочется ничего скрывать от отца и Роберта с Ани. Они, как и общение с тобой, часть моей жизни.

– Хорошо, – Яков тяжело вздохнул. – Если тебе так спокойнее – пусть. Надеюсь, никто не будет против сладостей из кондитерской Иришей?

– Нет, уверена, нет. И… не принимай это как попытку что-либо ускорить. Просто общение, но без тайн.

Молли сильно нервничала, прикусывала губу, перебирала пальцами край фартука. Ани не видела ее такой, вот только сейчас Аннетт волновало другое: если у Мол с Яковом еще ничего нет, зачем настолько торопить события? Это не укладывалось в голове, тем более что… да, она видела его в пекарне, и достаточно часто. Но не обращала внимания до этого момента.

– До встречи, мисс Лоуренц, – он сказал это в шутку, мягко; практически не касаясь, поцеловал ее руку. – Мне пора.

Аннетт решилась переступить порог только после того, как за Яковом закрылась дверь.

– Ничего не говори, знаю, что ты все слышала. – Мол приложила ладони к алым щекам. – Ничего нет. Мы просто говорим, он заходит в пекарню, иногда помогает разносить заказы.

– Это твое дело, я ведь не буду ничего говорить. Просто…

– Вот и молчи. Я соберу заказы, а ты побудь за прилавком. Так будет быстрее.

Она опустила взгляд, но улыбалась. Молли явно смущалась и поэтому решила спуститься вниз.

Аннетт лишь рассеянно пожала плечами и встала за прилавок. Несмотря на тепло, витающее вокруг, она отчетливо ощущала сквозняк. Именно поэтому посмотрела на свое отражение в зеркале. Оно побледнело, размылось, вновь открывая для Ани историю Халы.

Она сидела на кухне. Ее тонкие пальцы мяли черную ткань, но как только в помещение вошла грузная женщина, занятие пришлось отложить.

– Муж разбил окно в подъезде. Вновь напился, словно черт. Скоро и рога вырастут, а может, хвост. Белкой называют, да? – Она достала из холодильника большую кастрюлю, плеснула содержимое в тарелку, стоящую возле раковины, и села есть. – Представляешь, отказались платить за переработки, а у меня два голодранца под боком. Где им одежду взять?

Женщина принялась есть, причмокивая, чтобы почувствовать хоть какой-то вкус вчерашней похлебки.

– Я-то понимаю: пить меньше нужно, деньги уходят… улетают просто! А ему невдомек. Хотя, может, мне тоже пристраститься, показать, какое горе в семье он делает?

Она нахмурилась, дожевала, посмотрела на жижу, в которой плавали овощи и жир.

– А тебе не понять, ты ведь одинокая. Ну ладно, увидишь свое потом. Ты что вечерами напролет на кухне? Сидишь, смотришь куда-то. Спать неохота? Или электричество общее, значит, можно и дела поделать?

Из коридора послышалась ругань, шум, после все стихло.

– Да ладно, претензий нет, сиди сколько угодно. Но довольная такая. Что в твоей головушке юной?

– Представляю, как живу в просторной квартире, где большая кухня, своя плита и огромный холодильник. Представляешь, сколько свободы в каких-то семи квадратах?

На мгновение Хала закрыла глаза: представляла себе комнатушку.

– Пустые фантазии, зачем тебе это? Мы в коммуналке, будь реалистом: выбраться из этого болота практически невозможно.

– Мечтай. Мечты помогают двигаться дальше, несмотря на тяжелые моменты. С ними неважно, как много у тебя денег до завтра. Так проще. Зачем смотреть на засаленные стены, если за окном зацвела вишня?

Хала задумчиво улыбнулась, зная, что даже эта трясина, в которой она тонет, раньше была всего лишь желанием иметь крышу над головой и крохотную постель со старым потрепанным пледом, но свою.

– К черту эти цветы. – Соседка вытерла грязные пальцы о фартук. – Тебе на работу, мне завтра детей в садик. Нечего лясы точить.

– Ты иди, у меня полно дел.

– И что же за дела? Вновь будешь шить свое платье из тряпок? Кому оно на твоей работе нужно? Санитарок в кино не водят.

Женщина перелила суп из тарелки обратно в кастрюлю, закрыла крышку и с трудом впихнула в крошечный холодильник.

– Ай, ладно. Твое дело, из-за чего не спать ночами. А я пошла.

– Спокойной ночи.

Хала дождалась, пока соседка выйдет с кухни, включила настольную лампу, заправила нитку в ушко иголки и продолжила делать стежки. Пусть все так, как говорят, но когда-то пригодится. Есть платье – будет случай. Главное – верить. Мечты сбываются, если что-то для этого делать.

– Вы так и будете смотреть на свое отражение? Я опаздываю из-за вашего промедления. Две минуты!

Аннетт невольно вздрогнула, отвлекаясь от видения, и непонимающе посмотрела на посетительницу. Та хмурилась, поджимала и без того узкие губы и нервно поглядывала на часы.

– Прошу прощения. Вам хлеб или пироги?

– Половинку темного хлеба, половинку овсяного. Какой кошмар, я правда должна тратить двадцать секунд, чтобы повторить один и тот же заказ?

– Посетителей много, да и не мое дело изучать, кто и сколько ест.

– Ну так режьте, что вы медлите. Я опаздываю на чай с мисс Уайлт, ах, какой позор! – Женщина покачала головой, поправила темно-зеленый берет и гордо подняла голову. – Столько правок в ежедневнике из-за какой-то пекарни.

Она говорила сама с собой, иногда потирая длинный нос с горбинкой и все время внося пометки в блокнот.

– Возьмите.

– Тут без сдачи, хоть в чем-то я экономлю время, – незнакомка смерила Аннетт пренебрежительным взглядом, взяла под одну руку портфель, под вторую свой упакованный хлеб. – Учитесь ценить чужое время, тогда и свое приобретет хоть какую-то стоимость. Такая юная и уснула за прилавком…

Женщина хмыкнула, заметив, что все-таки ей удалось задеть Ани, и поспешила уйти. После нее остался шлейф парфюмов с нотой опиума. Аннетт невольно поморщилась, стараясь как можно меньше вдыхать этот вязкий, тяжелый и приторно-сладкий аромат. Он никак не вязался с хрупким силуэтом и немного старомодной одеждой не по возрасту. Казалось, незнакомка пытается выглядеть старше своих лет.

– Послушай же! Ты должна была запомнить адрес, а теперь мы опаздываем, опаздываем! И все из-за тебя. Кто просил хватать трубку?

В зеркале показалась посетительница. Она раздраженно тянула за руку мальчишку лет пяти. Тот едва поспевал, шмыгал носом, стараясь не плакать: нельзя.

– Это твои занятия, для твоего будущего, – она дала ему оплеуху, после чего потрясла за плечи. – Кто же тебя учил так поступать? Ты считаешь себя взрослым? Слишком умный?

– Ида…

– Ну хоть «мать» перестал говорить, – она достаточно жестко стряхнула снег с его шубки. – Мы опаздываем! И вытри нос, что мне учительнице говорить?

– Вы бы помягче с ребенком! – сказал один из посетителей.

– Будет свой – воспитывайте, а этот – мое дело. Идите куда шли.

Ида подтолкнула сына в спину, тот поскользнулся на гладком, вытоптанном снегу и упал.

– Горе, вставай, – она подняла его за шиворот, поставила. На этот раз стряхивать снег не стала. – Все не так, как надо, все не как у всех. Сдался же ты мне. Одно лицо со своим отцом. Что тот не умел жить по графику, как положено, что ты.

Она шла быстро, не обращая внимания на то, что ребенок едва поспевает за ней. Всю дорогу ее рот не закрывался из-за причитаний. И только после того, как Ида сдала мальчишку на занятия, успокоилась.

– Теперь есть время побыть в тишине.

На узком лице появилось облегчение. Ида сняла перчатку, достала карандаш и блокнот, поставила аккуратную галочку напротив пункта в графике.

– Так-то лучше. Научим, научим жить идеально, тогда будет легче. А то весь в отца, выродок. Весь в отца.

Аннетт поймала себя на мысли, что лучше бы не видела ничего. Дальше наблюдать сил не хватило, и она накрыла зеркало полотенцем. Старые обиды внутри отозвались легкой волной боли. Ее мать любила порядок и верила в идеальный мир. В жизнь, где все по правилам, и неважно, насколько они жестоки.

– Ты взволнована. Что-то случилось?

Коул аккуратно положил горячую ладонь на плечо Аннетт.

– Нет, все в порядке. Просто… я не вижу, что произошло с некоторыми гостями пекарни. Зеркало не отображает изменения, их судьбу. Ничего, просто ничего…

– Потому что помощь не всегда в изменении жизни. Волшебного порошка не существует. Кому-то нужны другие обстоятельства, кому-то урок. Для кого-то достаточно немного тепла и хлеба, чтобы дожить до завтра. Через зеркало ты можешь наблюдать, но все время вмешиваться не выйдет. Но если тебе важно – проси, тогда все увидишь.

Он убрал руку, позволяя Ани встать со стула. Внимательно заглянул в ее глаза и сказал:

– Не бойся видеть то, что есть. У них свой путь, пекарня не создана, чтобы его ломать. Она просто зритель, который помогает в самые трудные моменты. Молли заменит тебя за прилавком, ладно?

– Хорошо…

– Ступай вниз, тебе нужен отдых, – он покачал головой. – Ты слишком привязана к своим эмоциям. Не перегори, Ани, не перегори.

Коул взял ее руки в свои.

– Ани, жизнь – это калейдоскоп: одни и те же детали формируют свой уникальный узор. Научись наблюдать за ним, улавливай схожесть, но не бойся, когда все рассыпается. Так нужно, это помогает делать новые шаги.

Он хотел сказать что-то еще, но замолчал. Отпустил прохладные ладошки и уступил путь к лестнице.

– Роберт уехал. Он отвезет заказ в один особняк на окраину Тальвиля. Вернется завтра к ночи, может, позже. Зависит от того, какой будет дорога.

– Спасибо… – Аннетт вздохнула, понимая, что он говорил это не просто так.

– Он просил передать тебе это. – Коул достал из кармана небольшое письмо. – Что бы там ни было, помни, что ты нужна пекарне.

– Хорошо.

Аннетт взяла конверт, аккуратно сложила его пополам и спрятала в широком кармане вязаной кофты. Хотела распечатать его потом, когда пальцы перестанут дрожать от волнения.

Видимо, ее калейдоскоп застыл, ожидая новых лучей, чтобы вновь показывать разноцветные, но непонятные картины.

* * *

– Ани…

Роберт застыл на пороге. Он закатал рукава свитера и посмотрел на нее. Говорят, глаза – зеркало души. И сейчас, в темном, почти болотном оттенке можно было увидеть больше, чем просто эмоции. Он, казалось, открыл все свои карты, при этом не произнеся ни слова. И посмотрел на Аннетт. Не стал скрывать переживаний, которые, как пламя свечи в комнате, мерцали и переливались.

– Прости, разговоры не мой конек. – Роб грустно улыбнулся. – Но я виноват. Ты слишком близка, чтобы я сохранял наши акварельные границы дружбы.

Аннетт застыла, чувствуя, как перехватило дыхание. Она боялась его слов, боялась этого разговора, но прекрасно понимала, что первая начала. В тот вечер, когда простилась с Эдвардом и, ведомая странным чувством, высказала Роберту накопившееся в душе. А сейчас… просто молчала, не решаясь нарушить тишину. Она предвкушала момент, ведь уже знала, что последует дальше. И все равно замирала, представляя, как это будет.

– Аннетт, ты важна мне. И все равно, что мы не имеем права на чувства. Я уйду из пекарни, но останусь честен с тобой. – Он вздохнул, крепко сжимая руки в кулаки. – Ты мне нужна.

Роберт подошел, ласково провел пальцами по ее щеке. Привычный, ничего не значащий жест, но что-то изменилось. Для них он значил большее.

Воздух казался непривычно теплым, легким. Ани поднялась со стула, оказавшись близко к Роберту, закрыла глаза и робко коснулась его губ своими. Задержала дыхание, прислушиваясь к тому, как часто бьется ее сердце, но не отступила. Позволила этому осознанному поцелую продлиться, зайти дальше. Хотелось чувствовать близость, влажные прикосновения губ и горячие руки Роберта. Ни о чем не жалела, ни в чем не сомневалась.

– Не дрожи.

После поцелуя Роберт посмотрел на Ани, коснулся губами щеки и хотел взять ее ладони в свои, но Аннетт покачала головой и помешала ему.

– Мне не холодно.

– Я знаю, – Роберт провел пальцами по ее волосам, обнял, прижимая к себе. – Ты не одна, больше не одна.

– Спасибо.

Хотелось насладиться этим моментом, замереть, не дышать… В нем было столько нежности, бережности, и Ани без сомнений ответила на новый поцелуй. Ей важно было поделиться своими чувствами, отдать их.

– Как думаешь…

Аннетт собиралась что-то сказать, но Роб остановил ее, приложив палец к ее губам, а после накрыл их коротким поцелуем, словно оставлял шанс сделать шаг назад.

– Я не собираюсь отказываться от своих слов. – Она взволнованно дышала, ощущая, как по телу разливается непривычное тепло. – Просто… мы ведь…

– Просто вместе.

Роберт позволил себе вновь ее поцеловать. На этот раз сладко, нежно и все так же коротко, раз за разом едва касаясь ее мягких губ, а потом вновь прекратил поцелуй, оставляя Ани время сделать вдох. Но все так же стоял рядом.

– Не думай о моих словах, что все против правил пекарни. Это моя ответственность.

Роберт обнял Ани, зарываясь носом в растрепанные волосы девушки, будто наслаждаясь тем, что может себе это позволить. Хотелось уберечь это хрупкое доверие. Роб сам не заметил, как начал перебирать пряди, нежно поглаживать затылок, шею.

– Все будет в порядке. Слышишь?

От еле слышного шепота ей на ушко Ани зарумянилась сильнее. Понимала, что это не просто брошенные на ветер слова, а нечто большее.

У Аннетт перехватило дыхание от нежности, заботы, мягкости и при этом полной уверенности в своих действиях. Роберт стер белую разделяющую полосу между ними и теперь был максимально близко, осыпая нежными поцелуями ее лицо. Ему казалось, что это мгновение вот-вот исчезнет, что все – сон. Но вот их губы вновь соприкоснулись в нежном, почти невесомом поцелуе, и Роберт шумно выдохнул, не в силах остановиться. Он прижал девушку крепче, провел языком по ее нижней губе, приоткрывая рот и словно спрашивая разрешения, чтобы перейти к тому пьянящему, долгому и желанному. И едва сдержал стон облегчения, когда Ани сама подалась к нему, отвечая на каждое его движение. Глаза закрыты, тонкие пальчики сжимаются на его плечах, словно в попытке быть ближе. Полное, долгожданное доверие.

Оторвавшись от ее губ, Роберт взял милое лицо в ладони, нежно проводя пальцами по контуру. На губах Ани оставалась та, немного непривычная, мягкая улыбка, ему нравилось наблюдать за смущением девушки.

– Ани? – Роберта смутило раскрасневшееся лицо девушки, и он коснулся ее лба губами. – Ты температуришь.

– С утра. Ночью было так холодно… Молли предположила, что я просто была где-то в другой реальности, ведь она заходила…

Роберт вздохнул, коснулся пальцами ее подбородка, чуть поднимая лицо, и с тревогой заглянул в чуть воспаленные глаза. Прижал к себе, словно этим мог сберечь, но после одумался.

– Я принесу что-нибудь горячее.

Ани явно неохотно отстранилась, отпуская его. С улыбкой провела пальцами по своим губам, садясь на кровать. Сейчас не важен был ни холод, ни ее самочувствие, ведь внутри она ощущала облегчение. Будто все стало на свои места, все фрагменты пазла сошлись, и теперь можно было посмотреть на готовую картину.

Роберт вернулся с чашкой травяного напитка. Это был альпийский луг: смесь травяного, цветочного, ягодного и зеленого чая. Лимонная трава придавала ему свежести, мягко подчеркивала вкус ромашки и местами сливалась с мятой. Сделав пару глотков, Ани с уверенностью могла сказать, что там есть шиповник – она его не любила.

– Так лучше, а теперь ложись. Завтра я помогу за прилавком, а ты отдохнешь.

– Не уходи.

Ее ладонь неуверенно коснулась его груди. Ани волновалась. В карих глазах вновь появился страх. Последние ночи ей снились кошмары. Они давили, лишали возможности верить во что-то светлое. Каждый раз она просыпалась, едва дыша.

– Я буду рядом.

Роберт понимающе кивнул. Лег рядом с ней, бережно обнимая. Ани была горячей из-за температуры, и доверчиво прижималась к Робу, ища в его объятиях поддержку. Он ценил это, гладил ее плечи, улыбнулся, когда она уткнулась ему в плечо и начала медленно засыпать, ощущая мягкие касания.

Уже ночью в сон Аннетт пробралась темнота. Она испытывала ее, напоминала о старых ранах, будоражила прошлое и не давала Ани проснуться, чтобы снять с себя эту пелену видений. Она тонула в чужих судьбах. Они наполняли ее болью и состраданием, накрывали волной несправедливости и затягивали в свои сети. Хотелось выбраться, перестать блуждать среди облезлых обоев общежитий, страшных подвалов, наполненных чужими страданиями… Каждая минута, проведенная в этих сновидениях, отбирала ее жизнь, выпивала ее тепло до дна и жадно просила еще, но больше ничего не оставалось. Ани начала задыхаться, к ней вновь пришли черные тени, наполняющие своей слизью чердак пекарни. Еще немного, и она захлебнется, перестанет дышать, а слизь обожжет горло и легкие: не откашляешься.

– Тише, тише… – Роберт мягко шептал, сжимая ее тонкие и теплые пальцы. – Это кошмар, просто кошмар. Аннетт, Ани, не живи только сердцем, пекарня ведь говорит об этом, она помогает тебе воспринимать все спокойнее. Так решения будут обдуманными и правильными.

– М-может…

Она тревожно дышала, но понемногу успокаивалась, чувствуя, как Роберт мягко касается ее волос, рук, шеи.

– Не мы выбираем себе испытания, не в наших силах их изменить, но это не значит, что стоит опускать руки. Ани, ты другой, отдельный человек. Живи своей жизнью. Все эти истории – пример. Твоя задача делать выводы. Со временем поймешь, для чего.

– Со временем пойму, – Ани устало вздохнула и вновь закрыла глаза.

Роберт покачал головой, нежно прикоснулся губами к ее виску и крепче обнял, надеясь, что его тепла будет достаточно, чтобы отогнать призраков.

Комнату наполнила тишина. В ней, в нежных касаниях Роберта таилось странное успокоение, смешанное с непривычным чувством. Его не хотелось озвучивать. Пусть останется немым согласием и тем самым крошечным угольком, от которого веет жаром. Главное – не обжечься.

Глава 17. Осязание

Аннетт не могла оторвать взгляда от румяного хлеба в печке.

– Сколько еще выпекаться? – Молли хлопотала на кухне с блокнотом.

– Четверть часа, может, немного меньше, – голос предательски хрипел, выдавая ее простуду.

– Ох, Ани, – Мол покачала головой. – Роберт, помоги ей доделать пироги. Это последние заказы, завтра разнесем. Коул говорил, когда вернется с новыми санями? Таскать корзины тяжело, тем более в такую метель.

Она начала грызть карандаш. Светлые волосы выбились из косы и непослушными завитками обрамляли круглое лицо. Казалось, ей неважен был ответ. Просто сказала и погрузилась в свои мысли.

– Через час. Я помогу достать из духовки, а тебе пора за прилавок.

– Да-да, прилавок, – она махнула рукой, мол, подождет, и продолжила что-то записывать. – Держи, здесь список продуктов, которые нужны. И для кухни небольшой список. И да, ой… я же опаздываю!

Молли вложила в ладонь Роберта вырванный лист из блокнота и, шепча себе что-то под нос, побежала наверх.

– Что с ней? – Роберт внимательно посмотрел на Аннетт.

– Я так полагаю… она в своих мечтах, – ответила Ани с улыбкой.

– Себе составила список желаемых подарков на Рождество? Могу одолжить бумагу. – Он широко улыбнулся.

– Роб… ты в своем уме? Насколько я помню, подарок – это что-то приятное, неожиданное, а не список товаров. Достаточно простой мелочи, ведь она – проявление внимания.

– Никакой романтики. – Он картинно закатил глаза, передразнивая Молли, и рассмеялся. – Как ты себя чувствуешь?

Правда, ответа он не ждал, бережно коснулся поцелуем ее губ, улыбнулся, видя, как Ани растерялась от неожиданности.

– Мы вернемся через два дня, к вечеру Рождества. Береги себя, ладно?

– Хорошо.

Ани прижалась лбом к его груди и взяла за руку, переплетая пальцы. Эти прикосновения были для нее новыми, ведь никто ранее не был для нее настолько близок. Душевно близок.

– Не думал, что, уходя, буду волноваться.

Роберт погладил ее волосы свободной рукой, поднял лицо за подбородок и посмотрел в глаза.

– Что бы ни снилось – тебе ничего не угрожает, ты не одна. Ладно?

– Не одна. – На ее лице появилась улыбка, и Ани вернула ему поцелуй.

Она затаила дыхание, отчетливо чувствуя что-то светлое и трепетное внутри. Но это ощущение не рушило ее спокойствия, скорее, поддерживало его, создавало иллюзию безопасности. Не страшно впустить в свою душу… не страшно верить в слова Роберта. Сейчас он был прежним, таким, каким она видела его в их недолгом путешествии в Тальвиль: серьезным, строгим, но заботливым и сильным. Мужчиной.

Дверь в пекарню тихо заскрипела.

– Коул вернулся, мне пора.

Роберт чуть отошел, накинул на себя пальто и аккуратно спрятал список в нагрудный карман. Еще раз взглянул на Ани и, не прощаясь, поспешил наверх. Сани все равно оставят у входа, нет смысла спускать.

Аннетт все время казалось, что Роберт рядом. Казалось, что на волосах, ладони, губах еще остались его прикосновения.

– Ушли? Да, ушли, я же машину видела. Ты чего застыла? Ах, точно, любовь.

Молли нарушила ее уединение и ничуть не беспокоилась об этом, с улыбкой наблюдая за немым возмущением Аннетт.

– Привыкнешь, а пока давай, нам нужно доделать пироги с яблоками и грушами.

– Конечно.

Ани думала о словах подруги. Так просто говорить о чувствах других и так сложно о своих. Кто знает, может, это просто ошибка. Хотелось верить, что это не имеет значения. Никакого значения, пока рядом с Робертом так спокойно и умиротворенно.

Все шло своим чередом. Тесто подошло, а теперь скалка легко раскатывала его. Аннетт вырезала круги железной формочкой, так выходили ровные края, которые она подворачивала и оформляла с помощью вилки. Дальше мука, которой стоило присыпать низ – не размокнет из-за фруктов до того, как пирог попадет в духовку.

– Послушай, ты ведь и вовсе затихла. Как Роберт уехал с Коулом, так совсем перестала говорить. Вы не решили вашу проблему?

Молли нарезала яблоки дольками и выложила на два пирога. Сегодня она решила делать открытую шарлотку, но для ужина, а не на прилавок.

– Так хотела бы сделать что-то с шоколадом… – Мол вздохнула, отложила приборы и взяла Ани за руку. – Не буду готовить, пока не начнешь со мной разговаривать.

– Прости, я…

– Ах, голос хрипит. А ну-ка. – Она проверила ее лоб. – Горло болит, температуришь, и вот она – причина молчания. Кто тебе сказал, что в таком состоянии стоит работать? Сядь, иначе я обижусь.

– Все, сдаюсь, – Ани подняла руки, оставляя тесто.

– Сейчас я тебе вина со специями сделаю. Роберт, конечно, не одобрит, но мне всегда помогает. Хотя ты… ладно, не смотри так, не будет вина. Ну его, этот алкоголь. Чай тоже ничего. Главное, мед добавить. Гречишный… или нет, лучше не добавлять, а так, с ложки есть, горло сразу отпустит. И сегодня я разнесу заказы. Нечего тебе делать на улице.

– Хорошо, только не тараторь так, голова болеть начинает.

– Ничего, зато в следующий раз скажешь сразу, а не будешь себя доводить до бессилия. На Рождество и болеть – просто отвратительно. Давай, собирайся с духом, вот тебе мед, ложка, чай, – ай! – Молли чуть не пролила кипяток мимо кружки. – Жди его, жди.

– Спасибо тебе.

Аннетт накинула на плечи свитер мистера Коула. Тот висел на спинке стула, явно забытый, но ее знобило, а идти наверх и оставаться одной не хотелось.

– Так с Робертом что там?

– Все нормально. Мы решили попробовать, глупо ведь прятать свои чувства, если они есть. Он переживает, что не оправдает ожиданий или придется уйти из пекарни. А я… я просто нервничаю.

– Ладно, про пекарню все логично. Хранитель и Сердце не должны быть вместе, потому что их отношения могут перекрыть возможность воспринимать чужие жизни. Но у вас, видимо, все работает иначе. Нет ведь правил без исключений.

Она вручила чашку с чаем с корицей и еще какими-то пряностями. Ани задумчиво попробовала мед, закашлялась, ощущая, как он жжет горло: горький и сладкий, приятный и излишне насыщенный. Из-за неоднозначных ощущений хотелось побыстрее его запить.

– Не переживай, вы ведь любите друг друга. Уйдете, как и многие другие, но, надеюсь, вместе.

– А ты? – Ани задумчиво посмотрела на Молли.

Аннетт не очень нравилось то, что подруга так уверенно говорила о чужих чувствах. Со стороны, конечно, виднее, но так громко называть то, что только начинается, не хотелось.

– А я… не знаю, у меня никогда не складывалось. Ты ведь знаешь, – ответила Молли.

– Знаю.

– Поэтому… но я бы очень хотела, чтобы Яков мог остаться здесь, не вынуждал меня покинуть родное место. Но, может, если не согласится, то я уйду. Как Коул решит, – сказала Молли.

Она явно растерялась, нервно перебирая край фартука.

– Ладно, чего я о далеком будущем? Яков даже приходить сюда согласился с каким-то опасением. Вдруг он решил, что у нас просто дружба?

– Дружба? Молли, куда ты так спешишь? – Ани говорила взволнованно, переживала за подругу, ведь ей хотелось, чтобы инициативу проявил Яков.

– А сколько ждать? Как тебе с Робертом – вечность?

– Нам стоило понять, не испортим ли мы друг другу жизнь, – отозвалась Ани.

– И как? До сих пор решаете, как я поняла. То, что вы пробуете, не значит, что вместе. Вон, приедет и вновь скажет, мол, прости, Ани, стоит еще друг друга узнать.

Молли поставила пироги в печь. Всплеснула руками, когда посмотрела на часы.

– Заказы, точно, а я на встречу опаздываю! Только не говори пока никому, что я с ним так часто вижусь. Ладно? – Мол прикусила губу, ожидая ответа.

– Ладно.

– И за Роберта прости, ты мне важна, я ведь вижу, как его поступки тебя задевают. И хочу, чтобы все наладилось. Так что верю – никуда не уйдет. Так трогательно тебя обнимал перед тем, как уехать, – она улыбнулась. – Я просто нервничаю. Прости.

– Ты всегда нервничаешь, когда новые чувства накрывают тебя волнами. Иди уже, я достану пироги, ничего со мной не случится.

– Милая Ани… спасибо!

Молли крепко ее обняла и поспешила к себе. Одевшись, взяла сани, чтобы легче было с заказами. Знала, Яков поможет, но всяко лучше корзинки. Тем более что их собралось явно больше, чем влезет в плетенку. Вздохнула, посмотрев на то, как Ани греется возле печи, и вышла.

Снег приятно скрипел под ботинками. Мороз слегка пощипывал щеки. Завтра Рождество… Домашний, теплый праздник. В пекарне закроют шторы, Коул оставит гореть любимые лампы Молли. Обязательно будет шоколадное печенье и бисквит, пропитанный вишневым вареньем.

– Задумчивая, – Яков аккуратно придержал Молли за плечи. – Замечталась?

– Немного. – Она покраснела, смущенно опустила взгляд.

Прикосновения были для нее приятны, и Молли улыбнулась. На миг показалось, что все это всего лишь мечтания, но нет. Вон он… Смотрит пронзительными темными глазами, улыбается. Смешная шапка с закрытыми ушами, зеленый шарф, который ей очень не нравится.

– Возьми, руки ведь совсем замерзли, – Яков протянул ей свои перчатки. – Мол, здесь стужа и холод.

– Ты прям совсем как мой отец. Я спешила, мне нужно разнести десяток заказов, чтобы освободить завтрашний вечер и не ходить по домам на Рождество, – она вздохнула, но улыбнулась и надела их.

– Я ведь обещал помочь, будет легче, по крайней мере, санки с хлебом я в состоянии отвезти. Не стоит никуда торопиться, – он спрятал руки в карманы, чтобы сохранить тепло.

Молли не ответила. Ей было приятно, что Яков помогает и заботится, но отчего-то хотелось не только действий, но и поговорить об их будущем. Чтобы их общение переросло в отношения.

– Завтра я зайду в пекарню сам. У тебя будет много дел, прогулки точно лишние. Тем более в такие холода. Хорошо, если будет снег, кажется, так праздник ощущается ярче.

– Дело ведь не в снеге, а в возможности побыть с родными. Такое… маленькое предвкушение чего-то приятного и счастливого.

Она улыбнулась, потерла руки, чтобы те быстрее отогрелись.

– Послушай, а я ведь не знаю, что подарить Роберту. Он отшучивается, говорит, ничего не нужно, а я так не могу. Внимание важно, особенно в Рождество. С Ани все проще, она ведь точно не купила бы себе это платье… Да и я ей такой парфюм нашла…

Молли рассказывала об аромате, который, как ей казалось, идеально подходит подруге, о планах на праздник и любимых напитках… И не замечала, как летело время, и что Яков, помогая отдавать заказы, ни разу не дал тяжелые пакеты ей в руки. Он молча улыбался, брал упакованный заказ, который Мол проверяла в списке, и отдавал.

За разговорами они разнесли все заказы. К этому времени на улице потемнело, зажглись фонари.

– Послушай, уже поздно. Давай прогулку отложим на потом?

Яков бережно стряхнул снег с ее плеч, взял за руки. И с сожалением посмотрел на Молли. Ее щеки покраснели от мороза. Но ничего, они уже возле пекарни, отогреется.

– На потом? – Молли не хотелось прощаться.

– Я ведь зайду к вам завтра. Заодно увижу Роберта, он когда-то выручил меня в лазарете, – улыбаясь, произнес Яков. – Странно, что ты не рассказывала о нем раньше. А я все думал, где его найти. Его след после войны затерялся.

– Завтра… да, завтра…

Она нахмурилась, явно не понимая, почему он говорит о Роберте вместо того, чтобы поговорить об их отношениях. Коул ведь точно спросит, к чему все это, не отвечать же, что они просто узнают друг о друге и гуляют вместе. Просто так.

– Хорошо, береги себя, Мол. И отдохни, тебе это нужно.

Яков бережно ее обнял, прижимая уже изрядно продрогшую девушку к своей груди. Смешная, юная, светлая.

– Я потом… Ани приболела, поэтому…

– Поэтому ты должна позаботиться о себе, Молли, ты мне важна, я хочу, чтобы ты научилась думать о себе.

Яков взял ее лицо в свои руки, мягко поцеловал.

– И я тебя люблю… – она затаила дыхание, боясь открывать глаза.

– Не спеши, как знать, может, через пару недель ты передумаешь. – Он горько улыбнулся.

– Передумаю? Не говори чепухи. Мы ведь давно общаемся.

– Я знаю, Молли, просто хочу, чтобы мы чуть больше провели времени вместе, может, я жду момента попросить твоей руки у Коула.

– Нет, глупости какие, – Молли рассмеялась.

– Может, и нет. Беги, совсем замерзнешь. И до завтра.

– До завтра…

Яков обнял ее на прощание, а Молли с улыбкой поцеловала его в щеку. После чего подошла к двери пекарни, обернулась, помахав ему рукой, и ушла.

* * *

Ани грелась у камина на втором этаже. Пекарня была закрыта, и Аннетт, пользуясь свободной минутой, отдыхала. Чашка отдавала свой жар пальцам, шелковая шаль приятно касалась открытой шеи, то грея ее, то создавая мягкую прохладу.

За окном шел снег. Его хлопья кружились в медленном танце, дом напротив был полностью скрыт белой пеленой.

Когда-нибудь на подоконнике растает лед, и талая вода тонкими струйками начнет стекать по стене здания. Весной станет легче. Все изменится, а пока стоит привыкнуть к странным скачкам реальностей, к тому, что можно вмешиваться и наблюдать за чужими жизнями.

Хотелось поговорить об этом, но и Молли, и Коул устали от постоянных вопросов, на которые был один-единственный ответ: нужно время. И никто не знал, сколько.

Вот только этим вечером все изменилось. Ани с беспечным видом заглядывала в зеркало, не боясь увидеть чью-то историю. Но зеркальная гладь показывала лишь ее отражение.

Тишина. Тихое потрескивание камина, шум радио… Аннетт и не заметила, как уснула, крепко сжимая в руке пустую чашку. Теперь она часть другой реальности. В ней она тень.

* * *

Большой зал был наполнен служащими и юношами, ожидающими своей очереди. Хотелось сразу же выйти, вот только куда? Как бы Ани ни пыталась сдвинуться с места – не выходило.

– Ничего не происходит просто так. Ты ведь понимаешь, – военный задумчиво изучал анкету юноши в потертом свитере с заплатами на локтях.

Тот внимательно смотрел, хмурился, скрывая за холодом взгляда свои тревоги. Война не то что было ему близка, но это был выход, путь, который даст ему шанс жить другой жизнью, получить образование и начать все с чистого листа.

Аннетт без труда угадала в нем Якова. Это не мог быть кто-то другой.

Вот только картинка все время менялась. Аннетт терялась во времени, в образах юноши. Сначала казармы, после винный завод. Бордовые реки напитка и пряный аромат специй в одном из кафе. Иногда ей казалось, что все это какой-то бред. Хотя внутреннее ощущение подсказывало – это не так. События, места, люди… все – жизнь Якова. Его калейдоскоп, который она не в состоянии остановить. И он менялся, показывал его переживания, стойкость, слабости и непреодолимое желание чего-то достичь. Из маленького мальчика с грустными темными глазами он превратился в мужчину, уверенно идущего к своей цели.

Вновь смена кадра… Одна из, но от этого беспощадно кружилась голова. Что-то менялось, но что? Осознание пришло с неприятным ощущением смерти. Война…

И Ани стала тенью Якова, следовала по пятам. Раз за разом просила жить, надеясь, что Яков ее слышит. И он с трудом старался делать вдох за вдохом. Несмотря на боль, несмотря на отсутствие веры и силы открыть глаза. Каждый глоток отдавался болью и жжением. Вот только это не самое страшное, не то, чего опасалась Ани, наблюдая за его жизнью. Она отчетливо видела, как угасает его желание двигаться дальше. У Якова опускались руки, и он позволял себе плыть по течению, которое несло его в подземную пропасть. Из темных вод смерти нет выхода.

– Живи, черт возьми, живи!

Голос Ани хрипел, срывался, но она упрямо тормошила его за плечи, буквально заставляя подняться. Впервые Аннетт ощущала себя не наблюдателем, а тем, кто может помочь, и делала это. Упрямо, настойчиво, с полными пониманием, что если не она, то никто. И это передавалось Якову.

Холод неприятно напомнил ему о жизни. Боль волнами растекалась по телу, но именно это позволяло сознанию цепляться за реальность. В уставшей странной улыбке и в уверенном горящем взгляде вновь появилось стремление. И Яков, преодолевая слабость, встал. В нем горела надежда и что-то неуловимое, то, что Ани видела в его детстве.

– Живу…

Он не отвечал на ее слова. Сиплый голос констатировал факт. Его неуверенные шаги стали причиной странного облегчения для Ани. Впервые за время пребывания в пекарне она поняла, о чем говорили Коул, Молли и Роберт. Не все нуждаются в изменениях судьбы, многим важна поддержка, помощь, тепло. Это помогает им быть сильнее, идти к своей цели и при этом не ломает предначертанное.

Яков что-то шептал бледными, потрескавшимися губами. Возможно, звал на помощь, возможно, просто помогал себе остаться в сознании.

Ани не хотелось его покидать, но остаться в этом моменте не вышло. Они оказались в лазарете. Вопреки привычке, белые стены сейчас не угнетали.

Яков морщился от боли, когда одна из медсестер делала перевязку. Ему казалось, что после пережитого он не должен так остро реагировать, но, видимо, тело не желало работать. И он добела сжал костяшки пальцев.

– Сильно болит?

Услышав этот голос, Аннетт вздрогнула. Слишком знакомый, настолько, что сердце невольно пропустило удар. Во враче, подошедшем к Якову, она узнала Роберта. Ее Роберта. Вот только здесь он был бледен, строг. Исхудавшее лицо и тени под глазами говорили о том, что он практически не спит, стараясь помочь всем, кто попадает в эти стены. Но он по-прежнему держал осанку, не позволяя усталости опустить его плечи.

– Сойдет, – Яков сжал зубы и хрипло простонал.

– Нет, так не должно быть. Кэт, когда у нас свободна смотровая и операционная? Кто его зашивал? – Роб взял карту, нахмурился.

– Доктор Рейд, но…

– Найди возможность его записать повторно.

Роберт аккуратно прощупал место возле раны, покачал головой, наблюдая за реакцией.

– Судя по дате, все должно идти на спад. У него воспаление. – Роб был серьезен и строг, что в какой-то мере обижало девушку, ведь ей хотелось от него внимания.

Кэт нахмурилась, она явно собиралась попросить оставить раненого в покое, но что-то не позволяло.

– Мистер Рейд не даст разрешения, послушай… – Она взяла его за руку, погладила тыльную сторону ладони большим пальцем: небольшой знак близости. – Не ввязывайся.

– Я третий раз повторять не стану.

– Он же тебя прогонит! Не понимаешь?

– Кэт, мы в зале. Здесь раненые. Им нужна помощь, а ему дополнительные обследования и, скорее всего, операция. Я жду новостей, а пока мне пора ассистировать.

Медсестра прикусила нижнюю губу, ловко поймала его руку, делая вид, что забирает карту больного.

– Поспи хоть немного.

– Хорошо, я отдохну после того, как помогу, – Роберт мягко коснулся ее щеки. – Ступай. Я закончу перевязку.

Аннетт отчетливо ощущала, как вокруг сгущались тучи, как тускнел свет. Она была уверена – это смерть. Она окутывала помещение своим холодом, наполняла его страхом. Аннетт чувствовала это. Осязала кончиками пальцев, вдыхала запах и старалась как можно меньше глотать воздуха, лишь бы не чувствовать подходящий комом к горлу ужас. Теперь белые стены лазарета напоминали безграничное серое небо. То, которое она видела каждый раз перед гибелью кого-то из родных. То, которое наполняло Нордлесс пылью от взрывов, а ее душу отчаянием и болью. Не передать, не вырвать… не забыть.

– Эй, очнись, очнись, ну же! – Голос Молли раздавался сквозь невидимую пелену.

Она взяла стакан с холодной водой. Несколько секунд сомневалась, правильно ли делает, но затем вздохнула и плеснула содержимое в лицо Ани. Та испуганно уронила чашку с недопитым чаем. Капли оросили одежду и затекли за воротник. По телу прошла дрожь.

– Ну наконец-то! Я уже испугалась, – подруга была явно взволнована. – Коула нет, Роберта тоже… тебя одну не оставить. Держись, слышишь? Нельзя, нельзя настолько переходить в другие реальности.

– Но я ему помогла. Яков жив…

– Яков? – Мол прикусила губу. – Слушай, сейчас не время для шуток. Мы не можем видеть жизни тех, кто нам близок.

– Мне так не кажется…

Ани вытерла платком лицо, с помощью подруги пересела на диван. Голова по-прежнему немного кружилась, но становилось легче. Она чувствовала, что наконец-то на своем месте, наконец-то понимает, что схемы и правила, по которым живут Лоуренцы, не ограничивают ее возможностей.

– Ты так хитро улыбаешься, словно это я чего-то не знаю, – Молли явно нервничала. – Как Яков? Что с ним?

– Все в порядке. Он ведь с тобой, ты же к нему сбегала?

– Уходила, скажем так, – она вздохнула.

– И почему молчишь, будто воды в рот набрала?

– Я его не понимаю. Говорит, что я важна ему, и ничего не делает. Просто прогулки, общение, все время интересуется, чем я занимаюсь и что люблю. И ничего… Мы даже целовались всего пару раз, и то на прощание.

Молли растерянно и слегка нервно начала расплетать свою косу.

– Потому что ты для него не игрушка. Ты влюблена, все время смущаешься, но он ведь мужчина. И если не для игры завел с тобой отношения, то некуда и торопиться. Вам нужно привыкнуть друг к другу. И, пожалуйста, дай Якову возможность делать первые шаги. На Роберта ты ведь тоже из-за его медлительности обижалась. Мол, чувства не спичка – если вспыхнули и погасли, значит, ненастоящие.

– В чем-то ты права. Давай об этом завтра? Я должна понять все… подумать. В особенности узнать, почему ты видишь тех, кто тебе знаком. Это… не по правилам, такого не было…

– Может, и не нужно ничего знать?

Аннетт застыла, наблюдая за тем, как тухнет пламя в камине. В ее карих глазах плясало отражение оранжевых и красных язычков, а после – небольшой свет углей.

– Дрова забыла подкинуть… разжигать заново, – Молли, казалось, была озабочена всем подряд и не могла найти себе места. Она явно забыла, о чем только что говорила с подругой.

– Не нужно. Жара достаточно, чтобы сухие поленья разгорелись.

Ани поднялась, аккуратно подкинула дрова и посмотрела на Молли.

– А отдыхать кто будет? Куда встала? – Мол спрашивала, хотя понимала: Ани знает, что делает. Именно поэтому улыбнулась, осознавая, что Сердце пекарни теперь на своем месте.

Глава 18. Тишина

Ани не осталась сидеть у камина. Ей хотелось побыть наедине. Она думала о Молли. Та, казалось, хочет уловить все происходящее в пекарне, проверить это и записать. Будто без ее вмешательства и опеки все пойдет по наклонной. Временами наивная и чувствительная, Молли имела власть в этом доме. От нее не ускользали сплетни посетителей, истории их жизни и новости города. Мол заполняла собой пространство и не позволяла выйти из него, пока ты был ей интересен.

Странно, но в ее смены посетители были более общительными и открытыми. Их разговоры плавно перетекали в тайны, выпуская на свет сокровенное и порой очень опасное для них самих. А Молли слушала, слушала и записывала что-то в свой блокнот, задумчиво грызя карандаш.

Совсем недавно Аннетт стала замечать, что по средам в пекарню заходят достаточно влиятельные люди. Позавчера это была высокая, худощавая женщина. Молли тогда хмуро выслушала историю пунктуальной дамы, упрекающей своего ребенка в том, что он недостаточно взрослый, чтобы жить по ее идеальным правилам. А после разговора дама попросила разобраться в этом вопросе и, отдав Мол какую-то бумагу, ушла.

В общении Молли оживала. В ее светлой и простой улыбке всегда таилось загадочное понимание. Живые светлые глаза подмечали мелочи, которые порой меняли жизни других. В этом была ее роль. Молли была ключом. Тем самым, о котором шла речь в блокноте мистера Уильтера. Ее задача плести паутину, которая станет матрацем, чтобы было мягче падать.

Ани достала из тумбочки небольшую тетрадь в черной обложке, нашла страничку с загнутым уголком и продолжила читать. Странно, что вся информация появлялась в нужное время, тогда, когда Аннетт была готова это понять. Пекарня ограничивала ее мир. Мир, который был поначалу чуждым, жестоким и болезненным. Она сузила его до одного окошка и витрины, а после, как только Ани отогрелась, открыла новые места. Так, по ступеням, сквозь двери чужих жизней, мир расширялся, становясь безграничным городом Тальвиль. Местом, где за зеркалом были чужие судьбы.

– Сердце…

Это слово звучало так странно и многогранно, так трепетно и в то же время просто. Размашистый почерк мистера Уильтера в паре предложений объяснил все, что так умно и сложно рассказывала Молли.

Пекарня просто место, место пересечения реальностей. Она дает возможность видеть и передавать чувства. В ее стенах слова эхом отражаются в далеких и незнакомых временах… но все происходит в одном-единственном: сейчас. И это «сейчас» привязано к тому, кто является этим чувством. Сердце видит, осязает, передает свои эмоции. Хранитель… (здесь Ани тепло улыбнулась, думая о Роберте) создает в пекарне тишину и спокойствие. Его задача оказывать помощь тем, кто в этом нуждается. Ключ собирает информацию, владеет словом. А слова зачастую могут сделать больше, чем поступки. И Якорь. Он отвечал за стабильность, за работу пекарни. Всегда вдали, всегда спокоен, всегда уверенно держит на месте корабль, даже если море начинает волноваться.

– Ты еще не спишь?

Молли вошла без стука, чем здорово испугала Аннетт. Та вздрогнула и едва не обронила блокнот.

– Не спишь. Хочется все узнать, я понимаю. Ладно, ты завтра выспись, хорошо? Я с утра помогу с прилавком, а после уйду на кухню. Рождественский ужин на мне. А ты отнесешь заказы и заодно отвлечешься. Скучаешь?

– Не то чтобы, просто непривычно…

– А к такому и не стоит привыкать, – Мол хитро улыбнулась. – Ты ведь пытаешься найти причину, почему вам нельзя быть вместе?

Она не дала ответить, покачала головой, села на край кровати, закрыла тетрадь и отложила ее на тумбочку.

– Послушай, – Мол вздохнула. – В привычном укладе Роберт – хранитель. За ним твое спокойствие и помощь жителям пекарни, а отношения… это шторм, постоянный шторм, в котором невозможно пребывать в том самом спокойствии. Но вам, видимо, порознь только хуже. И Эдвард… тому доказательство. Это же нужно – послать кого-то из прошлого, чтобы ты еще больше поверила в свои чувства.

– Я к нему привыкла.

– Нет, нет, не говори глупостей. – Она улыбнулась. – Ты пойми, не в привычке дело. Не в ней. Но ладно, если так спокойнее. До завтра. И ложись, поздно совсем.

Молли мягко улыбнулась, сжала прохладные пальцы Ани.

– Спокойной ночи.

Щелкнула дверь. Еще немного слышались шаги Молли, а после все стихло.

Аннетт огляделась. Все стояло на своих местах. Но в голове вертелись воспоминания о том, как выглядела мансарда в самом начале, когда они с Робертом согласились работать в пекарне.

С тех пор многое изменилось. Пыльный беспорядок, заведенный Молли, которая редко сюда наведывалась, сменился чистотой и обжитостью. Вместо старых и выцветших покрывал появились пуховые одеяла из разноцветных лоскутов. К ним Аннетт сшила темно-коричневые пледы из мягкой ткани, купленной на ярмарке в начале зимы. Окно, пропускающее серебряное сияние луны, Роберт переделал: заменил створки и утеплил. Рамки без фотографий отправились в камин, а кривой и поцарапанный журнальный стол они вместе отшлифовали и покрыли лаком.

Со временем заменили старый и грузный шкаф. Теперь ничего не нависало над кроватями. Новый стоял в конце мансарды, будто был ее второй стеной. Темный, аккуратный, собранный умелыми руками Роберта. Там хранилась одежда и швейные принадлежности Ани.

Аннетт открыла ящик, задумчиво рассматривая его содержимое. Там лежали свечи: почти догоревшие и новые. Они приятно пахли пчелиным воском, навевая ощущение тепла и заботы. Если закрыть глаза и еще раз вдохнуть аромат, то можно было представить цветочное поле и теплый летний ветер. Иногда Аннетт так и делала, но не сегодня… Сейчас она задвинула ящик, задумчиво провела пальцами по книге, которую сейчас читал Роб, и встала. Нужно было отдохнуть.

Правда, уснуть сразу не вышло. Ей было непривычно ощущать, что в мансарде она совсем одна. Казалось, Роберт был для нее маяком, помогающим двигаться в нужном направлении. И в его отсутствие все вокруг окутывала тьма. Она расползалась по стенам, затекала в щели старого паркета, подбиралась к кровати и явно собиралась утопить в себе Аннетт, но Ани не собиралась ей этого позволить.

* * *

В прошлом

Роберт шел впереди. Он старался держаться у кромки леса, но не пересекать ее, чтобы с поля никто не смог заметить два маленьких силуэта.

Тишина, которая их окружала, дарила своеобразное спокойствие. Будто ничего страшного не было, будто все просто сон. Хотелось закрыть глаза и как можно глубже вдыхать прохладный аромат сырой земли и мокрых листьев.

Иногда среди густых кустарников и стволов деревьев виднелись избы. Они – кусочек истории, которую с каждым годом искажала природа, показывая, что творения человека рано или поздно покроются травой, мхом, а после и вовсе скроются в зарослях.

– Забытые места…

Ани остановилась из-за удушающего кашля. Она закрыла рот ладошками, стараясь вести себя как можно тише.

– Неудивительно. – Роберт поставил на землю рюкзак. – Болота, топи… кто здесь будет жить, кроме пары старых бабушек, оставшихся в своих домах из-за привычки? Торфяники перестали приносить выгоду.

– Думаешь, здесь кто-то еще есть?

Она побледнела. Ей не хотелось наткнуться на патруль или военных.

– Нет. – Роб покачал головой. – Не пугайся ты так. Кому охота мочить ноги в такой холод? Ты не сможешь идти всю ночь. Тебе нужен отдых.

Он в очередной раз вздохнул, после чего направился к практически разрушенному дому.

Тот затаился посреди мшистой и влажной земли. Окруженный болотом и топями, которые пришлось проходить очень аккуратно.

– И печь цела, отлично. Я заварю тебе что-нибудь горячее. Ночью никто и не увидит, не костер. Окна завесим тряпками. Благо их здесь хватает.

Роберт помог ей сесть на старую, но крепкую лавку у самой печи. Сам ушел. Он часто вот так молча исчезал, возвращаясь с черствым хлебом или крупой. Роб умел выходить из любых ситуаций и всегда верил в удачу. Точнее, шел к ней сам, не надеясь на помощь извне.

Нынешнее время

Сейчас Аннетт отчетливо понимала, что тогда, посреди болот, она приняла единственно правильное решение: несмотря на страх, довериться помощи.

Теперь воспоминания о том, как Ани ежилась от сырости и ледяного ветра, не приносили боли. Она видела другую сторону событий, замечала тепло, которое Роберт нес весь их путь в Тальвиль.

За этими размышлениями стало легче. Аннетт вновь и вновь повторяла про себя, что не одна… и так и уснула, до самого рассвета, видя во сне отголоски прошлого, которое предстало перед ней в новом свете.

* * *

– Ани, Ани, просыпайся, ну же! У нас сложный день, а мне пора отправить тебя за прилавок.

Молли тормошила девушку за плечо, качала головой, понимая, что лучше бы подруге поспать еще. Бледная, уставшая, под глазами залегла тень.

– Прости, сейчас…

– Я знаю, что тяжело, но нам до вечера помощи не ждать. Так что сами, сами… Ох, – Молли прижала руки к груди и густо покраснела. – К ужину придет Яков, слышишь? Я вчера не стала тебя тревожить, понимаю, нужен был отдых. А сейчас, пока собираешься…

Она с воодушевлением говорила об их встрече, о том, как Яков помогал ей, заботился, берег.

– И представляешь, отказался… да как отказался, он просто сказал, что я ему важна. Не торопись… А как? Мне ведь небезразлично, я же чувствую сейчас, не потом. Может, я ему не интересна?

– Молли, он просто принимает взвешенные решения. Как мужчина. – Аннетт завязывала волосы. – Ходил бы он просто так к тебе пару месяцев, помогал за так.

– Нет, но…

– Но что? Молли, сделай глубокий вдох, после – выдох и вспомни, что мы не в романтической книге. В жизни не бывает, что герои познакомились, а через полстраницы решили жить вместе до конца. Вам стоит узнать друг друга прежде, чем вы сломаете свои жизни.

– Ты так драматизируешь! Разойдемся, ничего ведь страшного.

– Он явно не настроен на отношения длиной в пару недель. Ему важно большее, а значит, после этого «большего» вы будете уже совсем другими. Как камушки с новой огранкой. И назад не восстановить, и ошибки исправить выйдет, только уменьшая грани.

– Роберт твой тоже… алмаз. Приятно, что он так медлил, прощупывал почву и решал, стоит или нет? – Мол явно раздражалась, ей не нравилось сказанное.

– Зато я привыкла к нему, а не передумала через пару недель, когда заметила, что он чашку ставит не на подставку, как я люблю.

– Я понимаю, о чем ты, но мне так тяжело, – она закрыла лицо руками, вздохнула.

– Знаю, но немного терпения. Коула ведь он не испугался.

Аннетт обняла Молли, погладила пушистые светлые волосы, которые струились по плечам. Она напоминала ей упрямый весенний ландыш.

– Нет, надеюсь, нет… ох, ты глянь, уже почти десять. Мы ничего не успеем.

– Успеем, пойдем, я что-то перекушу и сменю тебя за прилавком.

– А если… вновь пекарня и чужие судьбы? – Молли поторопилась вытереть нахлынувшие от переживаний слезы.

– Значит, я на своем месте.

Девушки молча спустились на кухню. Ани взяла пару кусочков темного хлеба, положила на них масло и посыпала солью. Наспех сжевала, запивая прохладным чаем, который ее ждал благодаря Молли.

– Ладно, у меня здесь пироги… я не буду резать, вдруг кому-то нужен целый, и мне работы меньше.

Мол суетилась, смотрела в блокнот, не понимая, что сделала, а что нет. Паника отчетливо читалась в ее взволнованных жестах.

– Пироги… А мы выпекли вчера все?

– Все выпекли. Тебе только заготовки на ужин нужно сделать и поставить шоколадный пудинг после прихода Роберта. Печи почистим уже потом, Коул просил просто прогреть их хорошо.

– Точно-точно….

Она грызла карандаш, задумчиво изучая список, и слушала подругу вполуха.

– Ладно, я пойду, пока посетители не устроили бунт.

Ани улыбнулась, сделала еще один глоток и оставила Молли на кухне одну. Чуть позже постарается помочь ей приготовить рождественский ужин, но, скорее всего, по возвращении Коула и Роберта.

В канун праздника спрос на хлеб и пироги возрастал вдвое, если не втрое. С одной стороны, Аннетт нравилось молча упаковывать заказы и слушать истории посетителей. С другой, она очень уставала от постоянного шума. Рано или поздно диалоги превращались в монотонный бубнеж, и Аннетт все чаще и чаще смотрела в сторону зеркала, в надежде, что какое-то из видений даст ей возможность передохнуть хотя бы пять минут.

Казалось, что время за прилавком тянулось вечность. Аннетт хотелось побыстрее подняться в мансарду и упаковать рождественские подарки, пока Молли занята, а Роберт с Коулом не вернулись. Тем более что ближе к вечеру нужно будет помочь на кухне. Не то чтобы ей было в тягость, просто Ани неважно себя чувствовала.

Основной поток покупателей схлынул после полудня. Все стихло. Стало легче. Перестала болеть голова от перешептываний и разговоров, и от громких криков детей, которые пытались выклянчить себе что-то вкусное.

Аннетт как раз упаковывала хлеб для одного из посетителей, когда ее внимание привлекла маленькая девочка. Она сняла шапку и отдала ее в руки сопровождающей, стряхнула с ног снег, постучав крошечными ботинками по коврику у порога, и только тогда зашла в пекарню. Чем достаточно разозлила женщину, вошедшую после них.

Та косо посмотрела, сняла заснеженную бордовую шаль и, высокомерно вздернув подбородок, заняла очередь.

– А мы здесь надолго? Я немного устала… – девочка не жаловалась, просто говорила.

– Подожди, выберем сладости на рождественский ужин, а после домой. Замерзла, да?

Ани сначала подумала, что девушка, разговаривающая с ребенком, сестра, но после ответа малышки все стало на свои места:

– Хорошо, мам. Это пекарня? Пекарня… Сюда ходит наша гувернантка за хлебом?

– Да, здесь пекут самый вкусный хлеб в городе. И, разумеется, делают пироги. Какой бы ты хотела: сладкий или соленый?

Девочка задумчиво подошла к прилавку, приложила пальцы к стеклу и растерянно посмотрела на маму.

– Соленый это с солью? – Она немного поморщилась. – Я позавчера попробовала соль ложкой. Эдит была в ужасе… и я тоже. Так неприятно.

– Нет, – послышался приятный тихий смех. – С капустой, с картошкой и грибами, помнишь, ты вчера на ужин ела пюре?

Малышка задумчиво изучала прилавок, думая, что ответить. Она не водила пальцами по стеклу, зная, что так не принято. Не тыкала пальцем, как часто делали другие дети, а с интересом рассматривала пироги, явно обдумывая решение. Чуть позже улыбнулась и посмотрела на маму.

– Если пюре ела, то лучше с капустой. А сладкий тоже можно? Там с яблоками, Эдит такой делала, только очень маленький.

– Хорошо, возьмем два.

– Мам, а можно, чтобы мы и Эдит взяли кусочек? – Девочка прикусила губу, задумчиво наблюдая за тем, как Ани упаковывает хлеб для посетителя.

– Мы возьмем два целых пирога. Хватит всем.

Мама протянула девочке ее шапку, а сама обратилась к Аннетт:

– Пирог с капустой и пирог с яблоками. Не кусочками, а целые, у вас есть? Если нет, то пусть будут те, что остались. И… кирпичик гречневого хлеба.

– На кухне есть целые, если подождете пару минут, я принесу. И кирпичик… – она записала это в блокнот.

– Да, конечно, мы подождем. – Она взяла дочку за руку, чтобы та встала подальше от неприветливой женщины, которая пристально изучала ее ребенка.

Ани сходила за пирогами и, вернувшись, стала их упаковывать.

А незнакомка явно устала ждать. Сначала косо смотрела на девочку, а после вздернула подбородок, делая вид, что ее вовсе не интересует ребенок, и нервно искала, за что зацепиться взглядом. Вот только не получалось.

– Прошу прощения, а сколько ребенку? – Голос незнакомки прозвучал нервно и неприятно.

– Шесть. Полагаю, вам любопытен и мой возраст. – Женщина покачала головой. – Не переживайте, она родилась после заключения брака и запланированно. Внешний вид обманчив, он иногда позволяет думать то, что вам хочется, а не то, как есть на самом деле.

– А вы наглая. – Незнакомка поправила воротник своего пальто. – Мало ли что вы там полагаете.

Ее явно поставили в неудобное положение.

– Лезть с расспросами о ребенке также не особо тактично, учитывая, что мы не знакомы. Желаю вам удачи. – Она расплатилась, взяла заказ. – Пойдем, хорошая. Угостим Эдит, пока за ней не прислали машину.

– Она уедет на праздники? – Девочка явно расстроилась. – Кто же нам составит компанию на вечере?

– Ей нужен отдых, а мы с тобой пойдем в гости, давай?

Их разговор оборвался, как только закрылась дверь пекарни.

– Отвратительно, гувернантка, гувернантка для маленького ребенка, а сама? Сама с ней просто играет и откупается сладостями! – Женщину явно что-то злило. – И так общаются, так просто! Хотя уверена, она и минуты не провела у ее кровати…

– Вы что-то хотели? – Ани было неприятно наблюдать, как незнакомку захлестывает зависть.

– Хотела, теперь не хочу, – она собралась было уйти, но передумала. – Ладно, чего это я. Дайте пирог с клубникой, два кусочка.

Женщина нервно стучала пальцами по прилавку, бросила деньги, забрала свой заказ и вышла, громко хлопнув дверью.

– Отвратительно…

Аннетт поморщилась от неприятных ощущений. И в чем-то была восхищена тем, с какой легкостью женщину поставили на место.

Ей хотелось закрыть пекарню и спуститься, чтобы помочь Молли с готовкой праздничного ужина, но она уловила в зеркале отражение жизни посетительницы.

На этот раз она испытывала любопытство и желание узнать, что там, за ширмой ее раздражительности.

В зеркале показалась девочка, похожая на незнакомку из пекарни, она задумчиво сидела над книгой, аккуратно переписывая каждую строчку. Она знала текст наизусть, но упорно продолжала учить. Это отвлекало, помогало не думать о тревогах, разрастающихся внутри. Быть может, это останется ее единственной отдушиной. Во время уроков мать редко ее беспокоила, и она старалась как можно чаще прятаться за этим делом.

Скрипнула дверь, и в полутемное помещение (они экономили свет) вошла та самая женщина, которую Аннетт видела в пекарне.

Она повертела в руках сверток, задумчиво посмотрела на девочку и решилась заговорить.

– Послушай, я купила тебе пирог, – женщина поставил пакет на письменный стол. – Теперь ты поешь, а потом мы пойдем на праздник к Милвестам. Нужно только выбрать платье… скрывающее твой лишний вес. Хотя ты очень похудела за последнее время, а аппетит тот же. Уверена, все это чай у миссис Пенсиваль.

Она задумчиво подняла лицо девочки за подбородок.

– И ресницы нужно подкрасить, а то будешь хуже других девочек. С твоей неповоротливостью, конечно, это не поможет… забудь, просто собирайся.

Девочка отвернулась, сдерживая тяжелое участившееся дыхание. Ей было до боли обидно за слова матери. Не хотелось есть. Вот только сегодня она и не ела толком, если не считать овсяной каши на завтрак. Да и вчера удалось вызвать рвоту так, чтобы никто не заметил. Она делала так достаточно часто, пока однажды ей не сделалось совсем плохо на занятиях. Тогда пришлось отказаться от этой затеи в обед.

– Да не плачь ты. Все образуется. Найдем тебе выгодного мужа, там не нужно будет учиться. Родишь детишек, фигура не будет иметь значения. Вон наша соседка родила уже троих. Не идеальна, а какой мужчина рядом, – женщина тяжело вздохнула. – Линда, вытри слезы, я ведь должна буду накрасить тебе ресницы. Вдруг какой-то из сыновей миссис Кларин обратит на тебя внимание. Уверена, их мать не советует им выбирать девчушек с идеальными пропорциями, чтобы не ущемлять свои права.

Женщина нахмурилась, после чего пробормотала что-то невнятное.

– Лин, мы ведь подруги, поделись, что тебя так расстраивает?

– Все в порядке, я просто переживаю из-за проверки миссис Пенсиваль. Мне завтра контрольную писать.

Она тяжело вздохнула и отвела взгляд. Так точно не будет расспросов. Всегда работало: скажи что-то про обучение, и все остальное уходило на второй план. Вот только было так больно и одиноко, что хотелось повеситься. Пару раз она подумывала об этом всерьез… Но тогда становилось так жаль себя. Линда задумывалась о том, что ее ждет по ту сторону жизни. Если там пустота? Или, как говорит миссис Пенсиваль, ад. Да и навряд ли это избавит ее от переживаний. Они так и останутся внутри. На этом размышления завершались. Линда упрямо верила, что перестанет много есть, будет чаще задерживаться после занятий и ходить по улицам. Тогда, наверное, все наладится. Первые достижения уже были: она немного ушила свое платье, и оно перестало быть мешковатым.

– Ты из-за этого не хочешь никуда идти? – Кажется, мать даже не заметила минутного молчания дочери. – Ладно… тогда в другой раз. Пирог, кстати, твой, я не хочу готовить ужин. А на мое жалованье гувернантки не нанять, довольствуйся этим.

Она растрепала волосы дочери и улыбнулась. В этих жестах сквозило полное удовлетворение своими поступками. По мнению Аннетт, она определенно была горда тем, что говорит с дочерью почти так же, как та девушка с ребенком в пекарне.

Ани отчаянно хотела, чтобы девушка нашла себе что-то извне, что-то, что могло бы отвлечь ее и вытянуть из мрака, в котором девочка тонула, захлебываясь своими слезами.

– Рассказывай мне, что тебя так тревожит, будет легче. Вот как сейчас. Уже и отвлеклась. Завтра все сдашь.

* * *

Сдать контрольную не составило никакого труда. Лин так много времени проводила за учебниками, что тут даже глупый выучил бы. Поэтому после занятий позволила себе сделать крюк вокруг площади. Во дворах никто не обратит на нее внимания, да и вряд ли здесь будут гулять знакомые матери.

Единственное, что ее смущало: урчание в животе. Есть хотелось невыносимо, но она твердо решила не отступать от своего плана. Так к концу года сможет надеть эталонное платье, которое мать когда-то надевала на выпускной. Ей нравилась темно-синяя ткань и аккуратные кружева по низу юбки.

Знала бы мисс Пенсиваль, что Лин собиралась сделать, точно бы ей руки оторвала. Но эта фраза звучала настолько часто, что уже не пугала. Поэтому девушка достала пакет с ланчем, раскрыла его, изучила, что туда положила мать, и собиралась спрятать за лестницей у подъезда.

– Эй, ты что, еду выбросить собралась?

Ее догнал мальчишка, года на два старше. Она видела его на занятиях. Тогда он был в красивом и явно дорогом костюме, а сейчас в потертых штанах с латками на коленях и в смешной застиранной рубашке.

– Нет, просто… – Линда растерялась, а пальцы невольно сжали бутерброд.

– Тогда делись, ты явно не в восторге от сыра. Не любишь?

Он протянул испачканную ладонь. С его головы слетел картуз, под которым оказались растрепанные русые волосы.

– Люблю, – она протянула ему свой пакет.

– Спасибо, если тебя заставляют их есть – могу забирать. Я после игры так устаю, что ланча не хватает. А гувернантка упрямо твердит, что нельзя больше, аппетит потеряю перед обедом.

Он с явным наслаждением откусил едва ли не половину бутерброда и поднял картуз.

– Такой вкусный, – жуя, проговорил он, после вытер руку о штанину и протянул ее Лин. – Томас Рейл.

– Линда Тисс.

Она неохотно протянула ему руку, боялась, что он ее испачкает, и придется объясняться, откуда грязь на платье. Но Томас на удивление аккуратно сжал ее пальцы. Все осталось чистым.

– Я заканчиваю игру как раз после твоих занятий, – он кивнул в сторону портфеля. – У миссис Пенсиваль все ходят с такими бордовыми тетрадями, которые едва влазят в сумку. Проходил, знаю. Странная женщина, но умная, умная…

– Она всегда делает все вовремя. Живет по таймеру…

– Да-да, поговаривают, ее даже в приют не взяли преподавателем. Вот и дает частные уроки на дому.

– Собирать сплетни нехорошо. – Лин нахмурилась, но призналась себе, что было интересно узнать что-то новое, пусть и сплетни.

– Откуда ты такая смешная взялась? – Томас захохотал. – Слухи всего лишь приукрашенная правда. Их важно знать, а то мало ли… А вот сплетни действительно дурня – навыдумывают и живи потом, гадай. Так вот, вкусные ланчи тебе дают. Если так неохота их есть – отдавай мне.

Он с явным удовольствием облизал пальцы, явно не обращая внимания на шокированную Линду.

– Посчитаю твое молчание согласием. И не смотри так, никто ведь не видит, что я делаю. Это на всяких приемах нужно вести себя прилично. А мы во дворе, на улице. Кому какое дело.

– А сплетни? Так ведь никто и внимания потом не обратит.

Она прикусила губу, понимая, что говорит точь-в-точь словами матери.

– Сплетни – выдумка. И вообще, забудь о том, что говорят. Это же твоя жизнь. Пойдем, в благодарность донесу твой портфель. – Он без спросу поднял его с пола. – Глаза словно блюдечки. Ох, Линда, тяжело тебе живется. Никто не увидит, отдам его в конце улицы, а там сама.

– Может, не стоит? Он не такой тяжелый…

Ани ощущала ее волнение, но ей так хотелось, чтобы Лин решилась принять помощь, что, казалось, это передалось девочке, и она согласно кивнула.

– Тяжелый или нет, а тебе бы пальцы поберечь. Моя матушка точно взяла бы тебя в свой клуб игры на фортепиано. Такие тонкие – просто мечта.

Он рассмеялся, замечая смущенный взгляд девушки.

– И щеки такие красные. Вас определенно стоит познакомить. Она души в тебе чаять не будет, и еще посетует на то, как я распоясался и неприлично себя веду. Но мне-то можно. Тебе, впрочем, тоже… Моя мама в детстве играла в мяч, прямо во дворе. Представляешь?

Он болтал без умолку, не обращая внимания на то, что Линда чувствовала себя безумно неловко. Но это вскоре прошло. К концу их прогулки девочка забыла обо всем, с интересом слушая истории о его приключениях в школе.

– Ладно, Линда, можно же просто Лин? – Томас отдал ей портфель прямо у дверей подъезда, где она жила. – До встречи.

– До встречи.

Линда не решилась назвать его по имени. Забрала свою сумку и поспешила подняться домой, надеясь, что красные щеки можно списать на то, что она слишком быстро бежала. Соврет, что торопилась рассказать о результатах контрольной. Точно подойдет.

– Ани, тебя долго ждать? Ой…

Молли застыла. Она впервые видела что-то в зеркале. Но недолго, как только Аннетт повернулась, все исчезло.

– Да, иду.

– Отлично, рождественский ужин сам себя не приготовит.

Глава 19. Аромат выпечки

Аннетт собиралась было пойти за Молли, но вдруг поняла, что не может оставить видение в зеркале. Ей важно знать, что будет дальше, она понимала, что влияет на жизнь девушки. Неосознанно, неуверенно, но это помогает.

Она сказала Молли, что немного задержится, и после неодобрительного вздоха подруги вернулась к зеркалу, погружаясь в историю Линды Тисс.

– Пойдем, ну чего ты так смотришь? Пойдем, не упрямься, никому нет дела до того, с кем ты бываешь в пекарне. – Томас взял Лин за руку и уверенно открыл дверь. – Здесь вкусно пахнет. И всегда, всегда свежий хлеб. А еще… ты посмотри, лимонный пирог остался! Зуб даю, ты его не ела.

Он видел, как Линда испуганно сжалась. В ее глазах отражались вовсе не огоньки ламп Эдисона, а паника и страх.

– Так вот в чем дело…

Том покачал головой. Теперь он понял, почему она отдавала бутерброды и почему так часто была бледна. Дело не в усталости от занятий – в еде. Страшная догадка повергла его в шоковое состояние, но лишь на первые несколько секунд, после которых он уверенно заказал кусок лимонного пирога. Как только Молли – а Ани видела, что за прилавком была именно она, – что-то записала и отдала пакетик, Томас вывел Лин на улицу.

– Я не заставляю, не переживай. Это все ваши женские заморочки. Однажды матушка тоже пыталась ничего не есть. Путного ничего не вышло, только с желудком начались проблемы. Ох, семейный доктор был в ужасе от ее методов голодания. Сказал, что все глупости.

– Зато помогает. Я почти могу застегнуть мамино выпускное платье, а как все выйдет… перестану голодать. Тогда она больше не сможет ничего говорить…

– Она и так ничего не может говорить. – Томас отломал небольшой кусочек пирога. – Ты просто попробуй. Ничего не случится. Если случится, должен буду… Ты театр любишь? Уверен, туда тебя точно отпустят. Тем более если пригласят мои родители.

Томас рассмеялся, никак не мог произнести то, что пришло ему в голову. И пока Линда наблюдала за этим, не заметила, как съела кусочек лимонного пирога. Он не был сладким… скорее, слегка кислым и горьким, хотя что-то нежное и вовсе не приторное проскальзывало в непривычном сочетании вкусов.

– У твоей матери челюсть отвиснет. Но и поделом ей. И ты ведь не откажешь мне в приглашении?

– Я не уверена, что смогу, в театр в школьной форме не ходят.

Линда очень хотела там побывать. Когда-то в школе их водили туда на небольшой спектакль. Она слабо помнила, что именно они смотрели, но ей однозначно хотелось побывать там еще раз.

– И не нужно в школьной форме. Мы зайдем к Гретте, она шьет мне все правильные костюмы, – он закатил глаза. – Уверен, у нее найдется какое-нибудь симпатичное платье для тебя. И не нужно будет думать о том, которое явно не по тебе сшито. Гретта говорит, что важно не то, что ты надеваешь, а как оно на тебе сидит. Вот буквально вчера она снимала новые мерки и думала, как бы перешить мою парадную рубашку! А всего-то разницы на полразмера.

– Нет, послушай…

Лин покраснела от неловкости, ведь у нее не было денег на новое платье, да и от мысли о сантиметре, который покажет, насколько она полная, хотелось закрыться в комнате и никуда не выходить. Вот только ей нужно было поесть…

– Послушаю, но комплименты от Гретты. Поверь мне, одно, два, да даже три платья никак не скажутся на моих расходах. Просто позволь мне сделать небольшой праздник. Тем более что шьет-то она в основном на мальчишек и часто бормочет о желании найти себе хорошенькую девушку для платьев.

Тут Томас откровенно преувеличивал. Гретта отдавала платья в Дом моды на главной улице Тальвиля, так что в девочках точно не нуждалась, но очень любила кружева и красивые, как говорила, девчачьи ткани.

– Это слишком… Как я все объясню?

– А разве нужно что-то объяснять? Я займусь этим сам, ты, главное, такие глаза круглые от ужаса не делай, да и все.

Аннетт не сдержала улыбки, радуясь тому, как Лин смущенно опускает взгляд, как прячет покрасневшее лицо и берет еще один кусочек пирога. Эта история становилась отправной точкой, в которой Ани принимала участие как наблюдатель, но не концентрировалась на боли ее героев, а наоборот, старалась влить в жизнь юной Линды немного тепла.

Аннетт наблюдала, как зеркало показывает разные моменты из жизни Линды. Прогулки с Томасом, вечера, когда Лин засыпала, прижимая к груди очередную книгу, которую Томас брал для нее из своей библиотеки. Мать однажды заметила, что дочь часто их меняет, но ответ, что ей дает почитать какая-то девочка из школы, полностью удовлетворил любопытство. Сидит дома, читает, и ладно.

В один из вечеров женщина вернулась от преподавательницы, к которой Лин ходила на дополнительные занятия. Это были бесплатные групповые уроки, которые давала ее подруга. И место, куда она сплавляла дочь, чтобы заняться собой.

– Преподавательница тебя очень хвалит. Успехи в обучении – это важно. Я рада, что ты наконец-то взялась за ум и перестала тратить время на какую-то ерунду. И в школе… ты ведь там завела друзей? Или так и держишься на расстоянии, уткнувшись в учебники?

– Нет, все нормально, мам. Просто у них другие ценности, как говорит миссис Пенсиваль. – Линда сделала паузу, покачала головой, как учил ее Томас, и, собравшись с мыслями, продолжила: – Она осуждает желание хвастаться дорогими вещами и походами в рестораны. Часто повторяет, что модная одежда только скрывает внутреннюю красоту. А в школе этого не понимают. Я стараюсь быть выше.

Отчасти она была согласна с тем, что стоимость одежды ничего не говорит о ней как о человеке. Впрочем, это же показал своим поступком и Томас. Он помог ей забрать учебники, которые отдали на следующее полугодие, прямо на глазах у всего класса. Несмотря на то, что был сыном влиятельных людей в Тальвиле. Девочки тогда были в таком шоке, что забыли об игнорировании Линды, начав расспрашивать, как ей удалось познакомиться с выпускником.

– Да, все верно, все верно, ты молодец. Я рада, что все стало на свои места и тебя больше не волнуют все эти тряпки. Может, к концу года нам что-то перепадет из одежды, которую отдают в приют. У меня есть знакомая, она поможет. Все равно ты из нее вырастешь через полгода, нечего покупать что-то новое.

Она хотела сказать что-то еще, как в дверь настойчиво позвонили.

– И кого это черти носят в выходной день?

Но звонки повторялись. Мать Линды неохотно подошла к двери и с раздражением распахнула ее.

– Кто вас учил быть настолько нахальным… – она прервалась на полуслове. – Томас Рейл? Прошу прощения.

Женщина растерянно отступила, пропуская юношу. В городе прекрасно знали его семью. Том был частью обеспеченной молодежи, чьи родители располагали большими средствами.

– Миссис Тисс, рад встрече! Я зашел передать Линде платье на сегодняшний спектакль, – его губы растянулись в улыбке.

– Какой спектакль? – Она ошарашенно посмотрела на дочь.

– А, Линда решила не идти никуда с классом? Ничего, я приглашаю ее лично, пусть не переживает, что у нее нет билетов. Культурное образование прежде всего. Вы не злитесь на нее, она же хотела вас не расстраивать.

Томас лгал настолько искренне, что у миссис Тисс не закралось и тени сомнения. Она даже покачала головой, обдумывая, что Лин позаботилась о ней.

– Вы передайте ей платье, а я подожду на кухне. У вас ведь нет прислуги, давайте я сам приготовлю чай. Только расскажите, где искать.

– Не беспокойтесь, думаю, с платьем Лин справится сама. А я все сделаю.

– Вы так гостеприимны, благодарю. Мне, между прочим, позволяют проводить чтение в приюте, может, Лин также стоило бы попробовать? Это дает дополнительные баллы при поступлении. – Томас не спешил передавать платье, хотя видел, что женщина сгорала от любопытства.

– Не думаю, что Линде стоит поступать. Закончит хорошо, а дальше как жизнь покажет.

– Ох, платье не передал. – Томас слегка улыбнулся. – Простите, передам ей лично, а потом приду к вам на кухню, пока она собирается.

– Не считаете ли это слишком наглым? Заходить в комнату моей дочери, учитывая, что я вижу вас впервые!

– Таким же наглым, как и то, что вы решаете, как Лин жить дальше, вовсе не обращая внимания на ее склонность к обучению.

Он смерил ее высокомерным взглядом. После чего миссис Тисс решила отступить от двери Линды.

– Надеюсь, вы пьете черный чай.

– Да, но если найдется ложка сахара – не откажусь.

Правда, чай пить не довелось. Линда собралась как можно быстрее, после чего Томас вежливо откланялся и вышел с ней на улицу.

Лин молчала. Она все еще не верила отражению в зеркале, которое видела пару минут назад. Платье сидело идеально. И это несмотря на то, что последнее время она перестала отказывать себе в еде.

– Ты невероятно красива!

Томас остановился недалеко от дома, улыбнулся, осматривая девушку и ее темно-синее платье с аккуратными кружевами. На смущение Лин Томас приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал.

– Еще полгода, и ты никогда не будешь думать о том, что что-то ей должна, – он крепко ее обнял. – Я рядом. Всегда. Даже если ты выберешь свою дорогу.

– Ани, ты так и будешь праздновать Рождество за прилавком?

Молли явно была рассержена. Ей не хотелось провести весь день за плитой, тем более в тишине.

– Прости, я не могла не досмотреть, мне было важно. Мои эмоции ведь важны.

– Конечно, а жить ты когда будешь? Так и останешься сидеть у зеркала, потеряв счет дням? Погрузишься в чужие судьбы, будешь помогать, исправлять несправедливости, пока не настигнет истощение?

– Нет, я ведь…

– Ты все чаще и чаще пропадаешь. Чем легче тебе это дается, тем меньше времени проводишь с близкими. Неужели не понимаешь, что нельзя так?

Ани растерянно посмотрела на подругу. Она чувствовала себя провинившейся ученицей, которую отчитали за плохое поведение. Стало неприятно, хотелось сжаться, опустить плечи и забыть о достижениях и том тепле, что помогало ей согревать не только свое сердце, но и чужие.

– Давай, хватит хмуриться и делать вид, что я не права. Сейчас суп выкипит, пойдем.

В кухне витал приятный аромат выпечки: Молли поставила в духовку лимонный пирог, который Ани до беспамятства любила. Сладкий и немного кислый, горький и нежный, с тонким коржом, он буквально таял во рту и оставлял приятное цитрусовое послевкусие.

– Увидела свое любимое блюдо? – Мол улыбнулась, перевязала волосы и поставила на стол грибы, лук и морковь. – Почисти, нарежь. Будем делать жареные грибы со сметаной и тонкий жареный картофель. Еще овощи потушим, суп готов, а…

– Ничего больше не нужно, не переживай. У нас будет один гость, а не целая толпа, еды на всех хватит.

– Я забыла поставить мясо в духовку! – Молли испуганно закрыла ладошкой рот. – Ох, надеюсь, оно не слишком пропиталось маринадом. Отец не любит, когда специи перебивают основной вкус.

– Не страшно, смешная.

Голос Коула здорово напугал их.

– Подожди, Роберт разберет продукты со мной, а я потом вам помогу, – он обнял дочь, окутывая ее зимней свежестью и прохладой. – Пирог вышел отличным!

– Ты его не видел! – Молли смутилась и опустила глаза.

– Я ощущаю аромат. У меня достаточно опыта, чтобы знать, каким будет вкус, еще до того, как ты достанешь его из печи.

Похвала отца и поддержка Ани успокоили и отвлекли Мол. Она расцвела, прикладывая прохладные ладони к алым щекам.

– Послушай, мы тут, я решила приготовить…

Коул с улыбкой слушал перечисление блюд и идеи того, что стоило бы подать. Улавливал волнение из-за гостя, о котором она прожужжала ему все уши.

– Милая, не переживай, ладно? Сегодня праздник, значит, все должно быть хорошо. Не перебарщивай с готовкой, того, что вы делаете, достаточно. Лучше отдохни, мм?

Он мягко гладил светлые волосы, прижимая дочь к себе. Старался передать спокойствие.

– Ладно, я тогда подготовлю платье Ани и свое. Их нужно хорошо прогладить! Особенно кружева.

– Беги, мы справимся.

Работы было совсем немного: ужин почти готов, да и разгрузить мешки с какао, мукой и молотым кофе – дел на час. Пока Аннетт нарезала овощи и тушила грибы в сметане, предварительно хорошо обжарив вместе с луком, Коул достал лимонник, поставил в духовку мясо и помог Роберту с мешками.

– Ну вот и все, беги собираться. – Роб забрал у нее тяжелую кастрюлю с супом. – Я накрою на стол, а ты побудешь в руках Молли. Она не простит, если ты откажешься от ее магии перевоплощений.

– Да, она сказала, что платье – подарок. Сгораю от нетерпения его увидеть, – Ани улыбнулась.

– Или посмотреть на то, как она краснеет при Якове?

Роберт тепло ее обнял, показывая этим простым жестом нежность и заботу.

– После его появления Молли заметно расцвела.

Про себя Ани подумала о том, что ее подруга и прежде была улыбчивой и счастливой, но сейчас она стала спокойнее.

– Вот и хорошо, – Роб убрал прядь волос с лица Ани и коснулся ее губ своими, после чего прошептал: – Она, как и ты, не должна быть одна. Беги, а то точно опоздаешь.

Он неохотно выпустил ее из своих объятий, после чего продолжил складывать посуду, которую стоило отнести наверх.

* * *

В гостиной потрескивал камин, обогревая прохладное помещение. Ани аккуратно раскладывала подол платья, чтобы то не помялось, а Роберт, в шутку, укладывал его в другую сторону, смеша и в то же время зля девушку.

За столом сгустилось напряжение. Воздух потяжелел, словно вот-вот начнется гроза. Каждый звук вынуждал вздрагивать, в ожидании того, что за ним последует. Молли нервно кусала губы, не обращая внимания на то, что легкая розовая помада почти стерлась. С каждой секундой она становилась все более хмурой и расстроенной. Если Яков не придет через полчаса – опоздает, и Коул может подумать, что он безответственный. А так хотелось, чтобы парень пришелся ему по душе.

– Как прошло утро? – Коул прервал молчание, прекрасно понимая волнение дочери.

– Неплохо, только Ани все чаще у зеркала, я ей говорила, говорила… а она никак не отрывалась.

Молли сказала это так спокойно, что любой, даже не знакомый с ней человек, ощутил подтекст «Я же говорила, что вот так все закончится».

– Ничего, все с чего-то начинают. – Он тепло посмотрел на Молли, про себя отмечая, насколько спокойнее она стала реагировать на все события и разговоры. – Ани, не бери в голову переживания Мол, она слишком боится потерять тебя, поэтому чрезмерно опекает. К сожалению, участие в жизни других… не то, что должно заменить твою собственную, но ты придешь к этому со временем.

– Она может сойти с ума! Забыть о еде, сне…

– Не забудет. – Коул посмотрел на Роберта, после на дочь. – Аннетт в надежных руках, а хранители знают свое дело.

– Спасибо.

Роберт кивнул, чуть крепче обнял Ани и прошептал ей что-то приятное, после чего она улыбнулась.

– Ладно, я паникую, паникую. – Молли подняла руки вверх, признавая, что принимает их позицию. – Но если что…

– Ты предупреждала, – Коул кивнул.

Мол хотела ответить, но тут раздался звонок в дверь. Она встала с кресла и, не подумав, что все это выглядит странно и выдает ее эмоции, поспешила открыть.

Ее сердце билось так сильно, что пришлось выждать небольшую паузу, прежде чем повернуть ключ в замке. Она приложила прохладные ладони к алым щекам, пару раз глубоко вдохнула и выдохнула, после чего открыла дверь.

Яков вошел в помещение вместе с сильным и пронзительным ледяным ветром. Тот влетел в пекарню вместе со снегом, который витал повсюду, словно крошечные привидения.

– Подожди, я закрою, а то тебя продует.

Он коротко поцеловал ее в губы и поспешил сохранить тепло, плотно закрыв дверь. Снял пальто, шапку, после чего повесил их на крючок у входа.

Молли на мгновение застыла, испытывая смешанные чувства. Хотелось думать о привычном волнении, предвкушении объятий и внимании, вот только внутри растекалось новое ощущение ожидания чего-то большего и полного отсутствия предположений, что будет. Яков оставался для нее загадкой – он вел отношения, а не она. Все было двояко: с одной стороны, Молли ценила заботу, с другой – хотела, чтобы Яков не затягивал, а сразу очертил их отношения каким-то привычным шаблоном. Она не понимала, что его спокойствие и сдержанность никак не связаны с силой его симпатии. И это давало в их связи легкую трещину, люфт, мешающий полному соединению деталей.

– Я принес торт и трюфельные пирожные. Ты ведь говорила, что любишь бисквиты и какао.

Яков улыбнулся, пропуская приветствие. Казалось, они виделись совсем недавно, хотя это было вчера.

– Да, и, послушай, там… мой отец…

Мол нервно заламывала пальцы, не зная, чем ему помочь в знакомстве с Коулом.

– Тише, – он поставил пакеты и крепко ее обнял. – Не переживай, ладно? Это наше знакомство, моя ответственность. Не порть себе праздник.

– Все – твоя ответственность, – она вздохнула, но сдалась. – Хорошо, я согласна. Только еще одно… там есть твой знакомый.

– Роберт, я знаю, я виделся с ним возле пекарни, мы пару раз говорили. Когда-то он здорово меня выручил, выбив дополнительную операцию.

Яков тепло улыбнулся, взял пакеты, еще раз поцеловал Молли, только на этот раз в висок.

– Тебе невероятно идет это темное платье.

После этих слов Молли еще больше залилась румянцем, поправила вьющуюся прядь волос и поспешила вниз. Переживания сменились предвкушением.

Вот только и здесь все пошло не так, как она фантазировала. Коул и Яков коротко и достаточно сухо поздоровались, после чего Роберт предложил безалкогольный глинтвейн.

– Вы любите… – Ани не знала, что отрезать гостю: торт или пирог с лимоном.

– Можно на «ты», – Яков тепло улыбнулся. – Люблю лимонник, кажется, в пекарне его готовят не часто и кусочек отхватить редкость?

– Все верно, как тогда в госпитале: почти что по праздникам. – Роберт поставил тарелки.

В это время Молли аккуратно нарезала тоненькими кусочками запеченное в духовке мясо со специями.

– Да, к счастью, сейчас праздники спокойнее. – Яков кивнул, после чего обратился к Коулу: – Я слышал, вы отличный стрелок и когда-то преподавали в колледже.

– Были и такие времена, но пекарня мне ближе. Здесь можно сохранить человеческое тепло.

Их разговор лился настолько просто и легко, что взбудораженная своими опасениями и фантазиями Молли успокоилась. Привычные темы, хлеб, блюда. Комплименты ужину и разговоры о машинах.

Коул легко вел беседу с Яковом, словно они были давно знакомы. Коул замечал, как волновалась его дочь, что определенно говорило о ее чувствах, но больше всего ценил спокойствие парня. Яков ничего не обещал, не рассказывал о будущих планах, надеждах и мечтаниях о совместной жизни. Для обоих этот вечер был знакомством, которое понемногу открывало их друг для друга, помогая многое понять.

– Молли говорила, что у нее будут выходные на следующей неделе. Я бы мог ее пригласить в театр, кино, может, в кафе, если она будет не против?

Яков спрашивал это с такой же легкостью, как говорил о машинном масле пару минут назад. Будто это давалось ему без волнений. Вот только Молли, в силу своих переживаний, пропустила то, что не ускользнуло от ее отца: Яков спрашивал разрешения с теплом. Явно хотел быть рядом, ему важно было одобрение отца.

– Да, с понедельника у нее отдых, – Коул улыбнулся. – Пусть немного развеется от подсчетов хлеба, гостей пекарни и этих двоих.

Коул посмотрел в сторону Ани и Роберта, которые сосредоточенно пытались отрезать самый маленький кусочек от торта. Победитель, насколько он слышал, получит последнюю порцию себе.

– Ты говорил, что знаком с мистером Варном, верно? Он держит небольшой магазин с автомобильными товарами, – поддержал разговор с Яковом Коул.

Это, казалось бы, простое общение заставило Молли обидеться. Первые пару секунд она готова была высказать свое раздражение от того, что о ее прогулках просили так, между делом, будто она имеет ровно такое же значение, как и накладка на руль в машине. И сказала бы, если бы не взгляд Аннетт, которая покачала головой, замечая, как подруга нахмурилась.

Пара глубоких вдохов, немного горячего шоколада, в который Аннетт добавила корицу, и Мол постаралась подумать о хорошем… О том, что отец не просто был не против, а оставался абсолютно спокоен, прекрасно понимая, что Яков буквально просил разрешения об ухаживаниях.

Остаток вечера она провела словно на иголках, почти не разговаривая. Даже Ани не удалось разболтать ее и отвлечь от мыслей.

Когда Молли ушла провожать Якова и они остались у входной двери, Мол взволнованно прикусила губу.

– Ты так нервничаешь… – Яков крепко обнял ее.

– Да! Я не могу иначе.

– Все ведь в порядке. Я зайду во вторник, сходим куда-нибудь?

– Да, просто ты ведь знаешь, насколько все это выглядит… серьезным?

– Конечно. – Он взял ее лицо в свои руки, мягко коснулся ее губ своими, после чего прижал к груди. – Просто не торопись. Мне важно одобрение твоего отца. Когда я предлагал тебе быть вместе, я понимал, что ты мне близка, что я хотел бы остаться с тобой так долго, как ты того пожелаешь. И не собираюсь отказываться от своих слов.

Молли посмотрела на него большими глазами. Ей хотелось плакать и улыбаться.

– Я просто люблю тебя и буду рядом, только теперь об этом знает твоя семья.

– И я…

– Мне пора, на улице начинается метель, – Яков еще раз поцеловал ее. – Спокойной ночи!

– До встречи!

Она неохотно отпустила его, завязала широкий клетчатый шарф поверх черного пальто Якова и закрыла дверь.

Внутри разливалось непривычное тепло и спокойствие. Яков не торопился, хотел, чтобы все было по правилам, с разрешения родителей. Хотел показать серьезность своих намерений. И об этом же ей говорили Ани и Роб. Теперь слова о «не спешить» звучали иначе: «Дать Якову возможность делать первые шаги».

С этими мыслями Молли поспешила вниз, надеясь, что Коул еще не ушел из гостиной. Ей нужно было поговорить с отцом.

– Куда ты так бежишь?

Коул складывал приборы в подставку.

– Хотела спросить… – она опустила глаза, не зная, какие подобрать слова.

– Молли, дорогая моя, просто будь счастлива, – он по-отцовски тепло ее обнял. – Я рад, что ты нашла человека, которому готова отдать свои чувства. А теперь ступай спать, ты так переволновалась.

– Прости. – Молли уткнулась носом в его грудь.

– Все в порядке, я всегда рядом, всегда за тебя.

Глава 20. Расстояние

Аннетт не стала будить Молли. Решила, что подменит ее за прилавком, заодно вернется к зеркалу. Она привыкла к тому, что является частью чего-то важного. Наблюдая за жизнями, она помещала в них свои переживания, отдавала эмоции и тепло, хранила прошлое и жила там. Судьбы посетителей тесно переплетались с ее видением ситуации, но каждый раз открывали новые грани. Аннетт училась жить иначе.

Если раньше зеркало казалось ей могилой, в которой закапывали боль, то сейчас это была река, наполняемая ручьями-эмоциями. Ани убеждала себя, что однажды ей удастся собраться с духом и оставить наблюдение. Когда-нибудь, но, разумеется, не сейчас.

Открывать пекарню было нетрудно. Ранним утром Коул и Роберт наполняли стеллажи с хлебом за прилавком, а Молли раскладывала свежие пироги и булочки, после чего спускалась к себе досыпать. Все, что оставалось, – поднять светлые занавески и открыть дверь, сменив табличку «Закрыто» на «Открыто».

Часы отбили девять. После праздника лавка открывалась на час позже обычного. Из-за этого первое время посетителей накапливалось так много, что просторный холл едва их вмещал. Поэтому Ани торопилась вовремя повесить новую табличку.

Выйдя на улицу, Аннетт поежилась – утренняя прохлада напоминала, что до весны совсем немного, какая-то пара месяцев, и весь снег растает. В прошлом году они пролетели слишком быстро. Хлопоты всегда делают минуты незаметными.

Висящую табличку сразу достать не удалось – высоковато. Если раньше ее можно было просто перевернуть, то недавно Коул приобрел новые «Открыто» и «Закрыто». Одна табличка имела одну и ту же надпись с обеих сторон. Так мальчишки, явно ради забавы, не могли закрыть пекарню, перевернув вывеску.

За прилавком Ани накинула шаль – сразу стало теплее. Она уже сто раз отругала себя за то, что не взяла ее на улицу. Подышав на прохладные пальцы, она принялась нарезать бечевку. Нитка неприятно касалась кожи, вынуждая морщиться от шероховатости.

– Вы ведь открыты, верно?

Возле прилавка появилась невысокая девушка, чуть старше самой Аннетт. Она с улыбкой посмотрела на продавщицу, после, чуть щурясь, на прилавок.

– Подскажите, а вы продаете целые пироги или нарезаете?

– Нарезаем, по весу. Но если вам нужен целый, то они есть, просто я спущусь вниз.

– Нет, нет, мне как раз нужно немного. Эм… – Она наклонила голову, отчего длинные темные кудри рассыпались по темно-зеленому заснеженному пальто. – А заранее не режете, да? Я просто не знаю, сколько нужно.

– Нет, заранее нет, так начинка может потечь раньше времени. С утра-то они совсем горячие были. Я сейчас покажу… ножиком, а вы скажете, так резать или больше.

– Да, мне тогда с капустой… и с мясом есть, верно?

– Да, мясо, морковь и грецкие орехи.

Ани аккуратно сделала надсечку и приложила нож чуть дальше, показывая примерный кусочек.

– Да, давайте вот таких два, в разные пакеты. И еще с яблоками, там с корицей? Простите, плохо вижу, не могу прочитать.

– Корица, яблоки и апельсиновые дольки. Он рождественский.

– Отлично, будет чудесный подарок сестре! Она так любит ваши пироги, но не может прийти, приболела. Не подскажете, где можно было бы купить чай?

– На соседней улице есть чайная лавка. Там сборы трав. Лучше возьмите черный чай с ромашкой, сушеными апельсиновыми корочками и чабрецом, он ароматный, но там много разных. Миссис Рэйн знает о травах больше, чем я.

– Спасибо вам. Так рада, что зашла! До встречи!

Девушка расплатилась, аккуратно взяла пакет с пирогами, которые Ани бережно завернула в бумагу и перевязала. Пару раз повторила названия трав, но шепотом, явно стараясь запомнить, и поспешила в лавку с чаем.

Казалось, что вот она – новая история, сейчас стоит посмотреть в зеркало, как появится и эта девушка, и ее сестра, но нет. Поверхность отражала только взволнованное лицо Ани и место за прилавком. Все аккуратно сложено, посчитано, подготовлено. Молли, как и Коул, любила идеальный порядок и счет всему.

В пекарню вошла женщина с ребенком. Девочка аккуратно, следуя примеру мамы, вытерла ботиночки о коврик у двери и побежала к прилавку.

– Выберешь для бабушки самый вкусный пирог?

– А как я угадаю, что она любит? Мы ведь ей готовим блинчики, блинчики ей нравятся.

– А с чем мы делаем блинчики, помнишь?

– С яблоками!

– Так возьмем с ними пирог?

– А такие бывают? С яблоками… они же круглые, а пирог нет.

– Их чистят и нарезают, разве ты не помнишь, что мы их складывали в тарелочку?

– Помню. Тогда нужен пирог с яблоками, – доверительным тоном сообщила девочка.

– Дайте, пожалуйста, половину пирога с яблоками. И, если можно, нарежьте на небольшие кусочки. Нам далеко ехать, хотелось бы, чтобы пирог не промок.

– Да, конечно.

Аннетт завернула каждую часть в бумагу, после, все вместе, в один пакет. Взяла плату, отдала заказ.

– Счастливого Рождества!

Девочка широко улыбнулась, немного недоверчиво посмотрела на протянутый ей пакетик с сушеными яблоками.

– Спасибо! – Она, немного подумав, взяла угощение.

– И тебе счастливого Рождества. Беги, мама ждет у выхода.

Как только они вышли, в пекарню зашли новые посетители. На этот раз их было много. Мэр города с семьей, за ним преподаватель литературы в приюте, мистер Уильтер, который немного поболтал с Ани, но вынужден был уйти, чтобы не задерживать очередь. Работа кипела.

Через час пришлось спуститься и попросить сонного Роберта принести пирогов, потому что все закончились. Он поставил недопитый чай, откусил немного хлеба с джемом и кивнул, обещая, что сейчас все будет.

Из-за работы все мысли сводились к подсчету проданного, сдачи и упаковке. Голова шла кругом, но раз за разом Ани поглядывала в сторону зеркала. Ей казалось, что если она ничем и никому не помогает, то зря тратит время. Нужно быть полезной…

Ближе к обеду просторный холл перед прилавком наполнился людьми. Еще немного, и очередь будет уже на улице. Аннетт невольно слышала отрывки разговора тех, кто стоял не так далеко от нее.

– Ну нужно же было идти именно сейчас… не подумала, а ведь выходные после праздника!

Одна из женщин покачала головой, обращаясь к подруге:

– Ханна, думаешь, без вкусных пирогов сидеть будет веселее? Постоим немного, не закончатся. В пекарне явно же не забыли, что после Рождества можно себя немного побаловать, зная, что впереди два дня отдыха.

– Ой, ладно, постоим. Я не договорила о Лилиан! Ты представляешь, она сиропным таким голосочком говорила, мол, любит, всегда будет рядом, а в итоге? Взяла и уехала в другой город с новым мужем. Да и как мужем! Даже неофициальным. А вот в этом году я Марию помогала собирать в школу. Бабушке не до этого, корзины плетет на продажу. Да и как ей возиться в таком-то возрасте?

– Фанни, может, девочку лучше в приют? Там и обучение хорошее, они приглашают добровольцев на выходных развлекать детей. Чтение, рисование. Кто придет – тому и учат. Да и накормят, напоят.

– Она ведь не сирота! Кто ее возьмет?

– А в пансион? Говорят, там хорошо…

– Но туда попасть нужно. Им за одежду нечем платить, а ты – пансион… Ханна, ее просто нужно забрать к нам. Все равно соседи. Бабушку будет часто видеть. Мать грозилась вернуться, даже деньги высылала. Но тех копеек…

Фанни махнула рукой, поправила зеленый шарф. Она внимательно изучала прилавок, дожидаясь своей очереди. Хотела выбрать что-то вкусное к ужину.

– А если Лилиан вернется? – Ханна явно не одобряла эту идею. – Привяжется к тебе девочка, что же потом делать?

– Вернулась… Вспомни… и вот на тебе, прям первое выполненное обещание: говорила, после Рождества приедет, – женщина покосилась в сторону входа. – Ты помолчи, очередь большая, мало ли, услышат.

– А пусть, что будет? Бросила, а теперь что? Там не сложилось, решила вернуться туда, где должны всегда ждать?

– У любви нет срока годности.

– Если эта любовь есть.

– Ханна, лучше выбери что-то к столу. Приглашу их в гости, покажу, что такое семья, а не мама, приезжающая после праздника с пирогами. Лучше бы картошки купила, моркови. Будто на этом сладком долго протянешь.

Женщина завелась, злилась. Ей хотелось поставить все на свои места и спасти ребенка. Но она не могла. Пока у девочки есть бабушка и мать – любые попытки тщетны.

– Прошу прощения, я занимал очередь перед вами, – между женщин втиснулся невысокий парень.

– Иди, мы не спешим, – Ханна широко улыбнулась. – Давай возьмем лимонный пирог. Он так редко бывает на прилавке!

* * *

Аннетт с улыбкой проводила последнего посетителя и закрыла пекарню. День был окончен раньше обычного, но ведь это первый рабочий день после праздников, да и хлеба не осталось.

Роберт и Коул вновь уехали за продуктами. Сегодня у них была встреча с мистером Уильтером, у которого они брали мясо птицы для пирогов.

Аннетт удобнее перехватила вывеску, забралась на стул и положила ее на верхнюю полку за прилавком: там хранился разный инвентарь.

– И что же ты ей сделаешь-то?

Услышав женский голос, Аннетт встревоженно оглянулась… никого. Что-то внутри настаивало быть внимательнее, ведь не могло показаться, не так сильно она устала.

Ани обвела взглядом помещение и остановилась на зеркале. Новая история жизни… как же она сразу не поняла? В рамке виднелся невысокий дом-коробка, как говорил Роберт, а возле него Фанни, именно так звали женщину, которая обсуждала с подругой судьбу своей соседки.

Фанни стояла у детской площадки, взволнованно перебирая ручку сумки. Она явно решалась на что-то и никак не могла сделать тот самый первый шаг.

Причиной волнения стала белокурая девочка, играющая с потрепанной куклой. Еще пара минут сомнений, и женщина все-таки подошла к ребенку.

– Как же тебя зовут, хорошая? – Голос Фанни прозвучал мягко, но взволнованно, явно показывая небезразличие.

– Мария. – Она отвлеклась от игры и показала соседке потрепанную куклу. – А это Лис, как животное, но имя.

Девочка поправила рвано постриженные волосы игрушки, засаленное платье зеленого цвета, после чего улыбнулась, явно довольная тем, что позаботилась о Лис.

– Любопытно, а кто сделал ей такую интересную прическу?

– Я не знаю, я нашла ее такой вот там. – Она указала тонкой ручкой на мусорный бак. – Лис там точно не хорошо, со мной теплее. Может, не так, как у Фели дома, но точно лучше. А еще у меня есть Бубенчик. Собачка, которую прислала мама в прошлое Рождество.

– Я слышала, что твоя мама далеко. Пойдем, бабушка сказала, что ты погостишь пару дней у нас.

– Никуда я не пойду, мы не знакомы.

– Ну как же нет? Я Фанни, мы с мужем поселились рядом с вами на прошлой неделе.

Девочка прищурилась, задумчиво осмотрела женщину.

– И у вас был желтый шарф? Такой мягкий и пушистый…

– Почему же был? И сейчас есть.

– Я помню вас, бабушка еще сказала, что квартиру, которую вы купили, нужно хорошенько отмыть. Там жили неряхи. Странное такое слово: не-ря-ха, – она задумчиво протянула слоги. – А вы покажете, что видно из окна?

Мария больше не опасалась соседки, Фанни полностью завладела ее вниманием.

– Пойдем, расскажешь мне, что удалось увидеть.

Женщина взяла девочку за руку, покачала головой, понимая, что пальчики почти ледяные. Нужно будет ее отогреть. Благо муж починил старый масляный обогреватель.

Так они и нашли друг друга: два одиночества. Фанни – надуманное (ей казалось, что после работы в шляпном магазине должность на почте, где она перебирала письма, давила на нее), Мария – настоящее (малышка часто была предоставлена сама себе, а в ближайших домах детей, кроме нее, не было).

Аннетт с улыбкой наблюдала за тем, как два, казалось бы, незнакомых человека стали близки. Вот так просто рассказывая друг другу о том, что видят за стеклом, и фантазируя о том, чего им не хватает.

Фанни часто забирала девочку на выходные, чтобы ее бабушка могла провести время на рынке, продавая плетеные корзины. Временами она задумывалась, как бы забирать Марию чаще, вот только никак не находился предлог.

Все бы могло быть хорошо, но мать Марии, Лилиан, вернулась в одну из самых снежных зим. Она нарушила привычный быт и временный покой в многоквартирном доме, лишив Фанни возможности проводить время с уже повзрослевшей девушкой.

* * *

Для Аннетт эта история длилась пару минут, для Марии почти десять лет.

За это время она стала немного замкнутым, живущим в своем выдуманном мирке подростком. Мечтания о том, что было бы, если… спасали от реальности.

Но даже этот мир иллюзий старались разрушить. В комнату настойчиво постучали, после чего заскрипела ручка, и открылась дверь.

– Мария, послушай, мы ведь договаривались, что ты будешь с нами ужинать, за столом.

– А еще о том, что я стану выкладывать тебе все произошедшее за день.

Девушка даже не повернулась, так и смотрела на стекло, правда, видела уже отражение матери, вызывающее желание закрыться в себе.

– Да, а сейчас ты ведешь себя так… словно хочешь показать, что мы друг другу не нужны, – женщина старалась держать себя в руках, но в голосе проскальзывала обида. – Еще скажи, что тебе делать уроки! А я ведь хочу побыть с тобой…

– Уже побыла. Этого ведь хватит? Как и рождественской игрушки, она там, – Мария указала на шкаф. – Возьми, поиграй.

– Ты тогда была совсем маленькой…

Лили покачала головой, хотела было подойти, но не стала, понимала: закончится как прошлый раз. И не хотела быть вновь отверженной собственной дочерью.

– А теперь выросла и стала интересной?

На лице Марии появилась кривая полуулыбка. Она хмыкнула, собираясь добавить, что мнимый муж, с которым мать хотела устроить личную жизнь, бросив ее с бабушкой, тоже имел к ней интерес и почему-то потерял. Вот и теперь Мария имеет право сделать так же. Всех ведь используют, только по-разному.

– Не говори так…

– Как и не повторять, что я не могу тебе не доверять. Да, должна быть открытой. Но ровно настолько, насколько можно быть близким с тем, кто всегда отсутствовал.

– Не начинай снова эту песню… Мария, мы должны быть…

Лилиан часто задышала, стараясь справиться с нахлынувшей волной обиды, но ничего не выходило. Она душила ее, вызывала злость, непонимание и явное отрицание своих ошибок. Для Лили причина их разногласий была проста – подростковое упрямство.

– Я ничего тебе не должна. Бабушке – да. И я оплачиваю ее счета, работая на почте благодаря Фанни, так же, как и она платила мои, продавая плетенки на рынке.

Девушка оставалась абсолютно спокойной. Ее апатичный взгляд вызывал у матери волну раздражения и явное желание вновь, будто майский жук, биться о стекло, а потом жаловаться на боль.

– Мы поговорим завтра, когда твои психи пройдут.

Лилиан не дослушала. Она хлопнула дверью и ушла на кухню. Пусть перебесится. Женщина была уверена: все происходящее – напускное безразличие. И отчасти была права. Но Аннетт видела, как Мария плакала в подушку: беззвучно, чтобы никто не видел ее слабости. Утром она возьмет себя в руки, но ночь – время, когда не видно слез. Время, когда стены болезненно давят, напоминая, что свобода всего лишь выдумка, в которую хочется верить.

Лили же заламывала руки, причитая и выливая свои проблемы на уставшую Сэм, домывающую посуду.

– Лили, тебя не было десять лет… она не должна быть с тобой близка!

Бабушка тяжело вздохнула, явно болезненно переживая ссоры в доме.

– Я не бросила ее на улице, никому не подкинула, а оставила с тобой. Ты ведь просила, чтобы Мария была у нас. Тебе хотелось ее нянчить. Я и оставила, пойми, твоей необъятной и удушающей любви хватило бы и на троих внуков, а тут одна!

– Нянчить – не растить.

– Зато у меня был шанс наладить жизнь, а после взять ее к себе. Сделать все, чтобы образовалась семья, создать счастье! Я ради этого уехала, а она хлопает дверью!

– И правильно! Зачем ей мать, которой не было? Подачки, конфеты, которые никому не нужны, если на столе нет даже хлеба… игрушки, фантики. Все это красивая обертка отсутствия любви.

– Но ведь ты мне ничего не говорила, стоило, наверное, написать, что вам не хватает моих подачек, – Лилиан нервно сжимала руки.

– Я писала, в ответ получала немного денег, которые уходили на одежду Марии, на школу и мелочи. А дальше что? Или ты думаешь, что, продав твои игрушки, высланные на Рождество, можно было купить еды на пару недель?

Сэм поджала губы, но постаралась сдержать эмоции. Нет смысла говорить. Все без толку. Всегда без толку. В выдуманный мир не насыпать горьких крошек правды – они все равно станут мякишем, тонущим в слезах жалости к себе.

* * *

До дрожи неприятны были грязные обои: они пожелтели от влаги и отклеились, обнажая кирпичные стены. Казалось, будто там, под слоем пыли, могло храниться что-то важное, ценное, но нет… всего лишь каркас дома. Дома, в котором потрескались плинтуса, промок потолок (никак не могли отремонтировать крышу, и каждую весну она текла). Все вокруг говорило о безысходности, смирении с происходящим.

Старые батареи не могли наполнить теплом небольшую квартиру, в которой ютились три совершенно разных жизни. Но у них было одно общее: каждая в свое время приняла решение жить самостоятельно. Сэм, после того, как ее дочь решила строить новую жизнь вдали от ребенка. Лилиан, когда Мария отказалась идти на контакт, оставаясь сама по себе. Мария, в момент, когда привыкла к одиночеству. Ей стало в нем комфортно, по-своему уютно. Больше не хотелось просить тепла, искать шума разговоров и смеха. Когда она закрывалась в своей комнате, ее больше не угнетала плесень, расползающаяся по стене.

– Не хочу есть, спасибо. Я просто останусь у себя, ладно? Мне завтра в школу, да и Фанни прибавила работы.

Мария вздохнула, спрятала голову под подушку, крепко зажав ладонями уши: не хотела слышать ответ. Ничего. Ничего, кроме тишины и шума крови в висках. Так легче, так понимаешь, что живешь.

Аннетт невольно подалась к Марии, коснулась плеча в надежде передать хоть немного своего тепла. С Яковом ведь вышло, может, получится и сейчас. Она сосредоточилась, постаралась представить что-то нежное, успокаивающее, создать новую историю, в которой Мария живет в другом доме.

Но как Ани ни пыталась помочь, ничего не происходило. Мария так и уснула с ощущением своего бессилия. А с утра неторопливо натянула старую блузку и надела заношенный школьный сарафан, подошла к двери, прислушиваясь к разговору, доносившемуся из кухни. Улыбнулась, понимая: все хорошо, мать ушла, а звонкий голос принадлежал Фанни. Она наверняка зашла, чтобы они пошли на работу вместе.

– Садись завтракать, вчера ведь совсем ничего не ела, – бабушка тепло посмотрела на нее, поставила овсяную кашу.

– Спасибо, не переживай, все в порядке, – Мария обняла Сэм, прижимаясь чуть крепче обычного.

Она чувствовала что-то… необратимое, холодное, страшное. Ощущала, как это витает в воздухе и пытается отобрать у нее самое ценное и близкое – бабушку. И с каждым днем неприятное ощущение все сильнее и сильнее проникало внутрь.

Она наспех поела и ушла с Фанни на работу. В просторной и едва обогреваемой комнате приходилось сортировать письма и раскладывать их в ячейки на длинных стеллажах, занимающих почти все помещение. Так чужие слова и эмоции, важные новости и тепло попадали в нужные дома.

Аннетт смотрела за исхудавшим и посеревшим от волнений лицом Марии и буквально задыхалась от чужого горя и сопереживания ему. Все смешалось воедино. Казалось, она могла ощущать все, что таилось на полках почтового отделения. И эта волна захлестывала ее, лишала воздуха, давила и, ей так думалось, собиралась утопить.

По стенам вновь поплыли знакомые черные тени. Они наступали, угрожающе напевая мелодию смерти. Тихую, спокойную, словно это вовсе не музыка, а свист холодного ветра, который так часто пугал ее по ночам.

Аннетт старалась вспомнить что-то хорошее, представить жизнь Марии в другом свете, но ни девочки, ни ее истории уже не было. Остался только собственный страх. Он растекался по паркету черной жижей, скрывая чужие тела, линялые мешки с письмами, шкаф с отстающей от старости дверцей. Все становилось темнотой, смешивалось с ее воспоминаниями, показывая каждый болезненный момент жизни.

Во рту появилась травяная горечь, смешалась со страхом и растеклась по телу холодком, окутывающим ее от макушки до пяток.

Нельзя отдать то, чего нет.

– Нельзя отдать себя другим…

* * *

– Ани, Ани, очнись, наконец!

Молли потрясла ее за плечо, стараясь отвлечь от видения в зеркале.

– Лучше бы тебе не злить меня…

Она нахмурилась, взяла стакан холодной воды и только хотела плеснуть содержимое на Аннетт, как та вздрогнула. К счастью, в пекарне никого не было, и когда Молли поднялась в лавку, не пришлось оправдываться перед посетителями.

– А ну-ка, наклонись, ну давай же, кровь ведь идет, захлебнешься. Вот так, так лучше.

Молли явно знала, что делать. Помогла отдышаться, вытерла ее лицо смоченным в холодной воде платком, после чего посадила на стул.

– Я надеялась, что мы поняли друг друга, когда разговаривали о том, что не нужно так часто смотреть в зеркало. Ты в своем уме? Нельзя, я говорила, что нельзя погружаться в чужие жизни. Это неправильно, это отбирает твою собственную.

Глава 21. Окна

Мир замедлился, тени исчезли, оставшись неприятным металлическим привкусом во рту. Аннетт чувствовала теплые пальцы Молли, проверяющие ее пульс.

– Эй, ты меня слышишь? – Мол сжала ее ладони, стараясь отогреть безнадежно заледеневшие пальцы.

– Да, все нормально… – На измученном лице появилась слабая улыбка.

Губы едва шевелились, тело было ватным, непослушным, будто она купалась в киселе и никак не могла из него выбраться.

– Это, по-твоему, нормально? – Молли вздохнула. – Я же просила, просила не заглядывать в зеркало так часто.

– Весь день ничего в нем не было, только вечером. Одна жизнь… и то, так вышло, просто женщины говорили о девочке и…

– Ладно бы жизнь, посмотрела бы и ушла, а нет, решила вмешаться, изменить что-то. Разве не понимаешь: если суждено, значит, сбудется. Любым способом. Ты можешь помочь, немного сгладить проблемы, дать больше тепла, но не изменить судьбу.

Молли задержала дыхание, дожидалась, когда эмоции утихнут и сердце перестанет вырываться из-под ребер от переживаний. Ей было жаль, жаль, что Ани вот так тает у нее на глазах, отдавая всю себя тем, кто об этом даже не узнает.

– Многие покидают пекарню, чтобы жить для себя… идти по узкой тропе своих препятствий. Не от усталости. Изношенные сердца не могут биться так же легко, как и раньше. Их нужно менять. Вот только это жестоко. Здесь не задерживаются те, кто вот так, как ты, выжимают из себя все соки.

Ани поежилась, ощущая неприятный холодок, бегущий по спине, несмотря на теплую шаль. Острый укол боли напомнил о том, что она жива, что внутри все еще есть тепло. Не хотелось думать о смерти… нет.

– Ты мне близка. Я не смогу верить твоим обещаниям, не могу просить уйти. Твое место здесь, – Молли собралась с силами, встала с колен. – Мы исправим это иначе.

Она подошла к зеркалу, приподнялась на носочки, аккуратно сняла его со стены и поставила на пол. Выбирать не приходилось: Мол с дрожью в руках представляла, что могло бы случиться, не реши она подняться раньше обычного. Четверть часа, четверть, которая могла стоить… нет, это точно не стоит пускать в свои мысли.

– Я найду, чем накрыть, а Роберт, как вернется, спрячет его. Так не будет соблазна… какого соблазна? Не будет чувства долга. Ты никому ничего не должна. Помощь – добрая воля, а не работа.

– Только не говори ему, ладно? – Ани вдруг стало совсем не по себе.

– Нет, он должен знать. Случись что с ним, тоже молчать? О, Ани, он ведь любит тебя, ему важно быть значимым, иметь возможность помочь. Учись принимать это.

Молли взволнованно посмотрела на Аннетт, после вновь на часы: опаздывала на встречу с Яковом, но он подождет, он все поймет, всегда понимал. Вот только оставить подругу одну не могла.

– Ох, уже семь. Сколько же я с тобой сижу? И как мне уйти? Вот как? – взволнованно спрашивала Молли.

Ани не успела ответить – зашел Роберт.

– Что произошло? – Роб внимательно посмотрел на девушек.

– Я опаздываю на встречу, а Ани… не хочу оставлять ее одну, – отозвалась Молли.

– Я с ней побуду, – ответил Роберт, привалился плечом к дверному проему и наклонил голову. – Иди, Яков ждет тебя у входа. Коул остался у мистера Уильтера. Завтра привезет мясо на пироги, там задержки.

– Побудь, но это, – Молли показала на зеркало, – спрячь. Ей не стоит смотреть. Ни сегодня, ни завтра. А там как Коул скажет. Моя роль маленькая: я храню информацию и направляю в нужное русло. Твоя – забота об Ани. Она едва дышала, когда я поднялась.

Голос Молли был непривычно хриплым, а свойственная ей плавность движений сменилась взволнованными жестами. Она немного задержалась, сомневаясь, уходить или нет.

– Иди, тебе лучше развеяться. Не переживай, я помогу и сделаю все, что нужно.

– Нельзя, конечно, так делать, сердце не на месте. Но да, от моих переживаний ничего не изменится, – она улыбнулась, как всегда, широко и открыто, стараясь спрятать за улыбкой удушающую волну эмоций.

– Все будет в порядке, – успокоил ее Роберт.

– Я тебе верю, – Молли благодарно посмотрела на него и, покраснев, поспешила собираться.

Аннетт вдохнула, посмотрела в окно. За ним было пустынно – а разве должно быть иначе? Улица Лоткред была одной из самых тихих, наполненных неспешными прохожими. До тех пор, пока не открывалась пекарня. А после все вновь замирало. Как сейчас ее сердце.

– Осторожно… Давай побудем в комнате.

Роберт не ждал ее согласия, легко подхватил на руки, прижал к себе и улыбнулся тому, как Ани выразительно вскинула брови.

– Я бы сказал, что ты смотришь на меня с каким-то печальным обожанием, но воздержусь – не лучший комплимент для мужчины.

– Мне с тобой спокойно…

Ани осторожно провела пальцами по контуру его лица, коснулась обветренных губ. Она чувствовала, как от него веяло теплом, слышала, как равномерно стучало его сердце.

Страх исчез, отступила боль. Стерлись из памяти пыльные двери в почтовом отделении, где Мария монотонно сортировала письма. Вот только повисшая тишина отдаленно напоминала о только что пережитых эмоциях.

– И я тебя люблю.

Роберт коротко поцеловал ее в висок. Он уверенно ступал по скрипучим ступеням. Совсем немного – и они оказались в мансарде. Там, где так легко было встретить ночные кошмары и так же просто их отпустить, зная, что рядом тот, кто поможет.

Когда Роб сел на кровать, Аннетт уткнулась ему в грудь, задумчиво улыбаясь и вспоминая разговоры с Молли. Чувствовала, как Роберт гладит ее по спине, как аккуратно его ладонь скользит по ее свитеру, согревая заботой. Она думала… размышляла, что не хотела большего. Не хотела или не была готова – не знала.

– Все в порядке. Ты не одна.

Роб мягко улыбнулся, запрокидывая голову на подушку.

Он всегда так говорил, всегда. И почему-то работало. Горло перестал сжимать безотчетный страх. Ани больше не тонула в нем, не захлебывалась черной водой своих волнений. Все отступало. Казалось, тепло Роберта могло растопить любые ледяные глыбы.

Но там, за окном, по-прежнему витал холод и неприятный, будоражащий воспоминания, затхлый запах прогнивших листьев. Это сейчас они под слоем снега. Но еще немного, еще чуть-чуть, и весна обнажит потрескавшийся асфальт, неровную брусчатку, грязь и все то, что так хотелось затолкать поглубже и больше никогда не видеть.

Страхи всегда возвращаются, эхом отражаясь о самые спокойные моменты.

* * *

Аннетт спала. По крайней мере, ей так казалось, ведь последнее, что она помнила, были мягкие прикосновения Роберта, а дальше пустота. Отдых, который ей был так необходим.

Вот только эта тишина продлилась недолго. Аннетт снилась школа. Широкий коридор, после – класс. Она слонялась среди учеников, никем не замеченная. Аннетт находилась посреди бесконечной серой стены, из которой ей не выбраться. Хотелось бежать, но все попытки оказались тщетны.

Здание казалось ловушкой. Выкрашенные белой краской оконные рамы служили мнимым спасением от хмурого и дождливого дня.

Ани не знала, сколько прошло времени, прежде чем она очутилась в одном из классов. Просторное помещение с партами и старенькой доской, на которой кто-то нарисовал мелом что-то несуразное.

В ушах стоял гул. Шум, казалось, проникал внутрь Аннетт, наполнял ее человеческим теплом, которое тут же собирался отнять. Она поняла это, как только увидела девочку. Та сидела одна за первой партой и готовилась к уроку, бесшумно повторяя строки из книги.

Аннетт села рядом, крепко сжала руки в кулаки в надежде, что не ошиблась и именно здесь нужна ее помощь.

Сзади послышался разговор. Первое время Ани не обращала на него никакого внимания, но как только он стал громче, невольно обернулась.

– Я забыл ручку, оставил на столе и забыл. – Светловолосый мальчик раздраженно доставал из портфеля все, что в нем было.

– Возьми у Дарси. Ее точно не отругают.

– Как это взять у нее? Ей же новую никто не купит. Она сирота.

– Сирота? А как же ее мать и отец?

Второй парень с ухмылкой осматривал сжавшийся от волнения силуэт Дарси, сидящей за соседней партой.

– Мать, которая ее бросила и ушла жить в новую семью… такой себе родитель. А пьющий отец, у которого явно проблемы с головой, – он покрутил пальцем у виска. – Лучше бы и не было. Ты видел ее синяки?

– Фред, брось ты эту жалость, учительница вздохнет, пожалеет ее, и на этом кончится. А тебя отчитают!

– Нет, – он нахмурился. – Я забыл – мне отвечать. И что это за мужской поступок – прятаться за маленькой девочкой, которую некому защитить?

– Да что с тобой? Не выспался?

– Том, если ее обижают другие, а она не может дать сдачи, – не значит, что ей от этого легче. Дарси человек. Тем более девочка.

– Эта девочка на прошлой неделе поставила фингал Дину. И ее отца даже не вызвали. Еще бы, бедная, несчастная. Поплакала в кабинете, и все тут же простили.

– И поделом ему, – Фред отмахнулся. – Посмотрел бы я на тебя, если бы твой брат вернулся из Нордлесса и избивал тебя через день.

– Нет, нет, нет, не сравнивай. Ну дал ей ремнем пару раз… что такого-то?

– Он мужчина, а Дарси в два раза меньше тебя. Для нее что ремень, что рука – уже больно.

Аннетт чувствовала, как разговор ребят откликался в сердце девочки, видела, как наливались слезами ее глаза, как дрожащие пальцы собирали принадлежности со стола.

Дарси дала себе слово не плакать. Дала себе обещание молчать, даже если будут спрашивать. Она училась равнодушию к самой себе. Училась быть такой, какой ее хотят видеть, пряча в глубине души свою беду. После случившегося важно было сохранять спокойствие, такой важный отстраненный вид, не вызывающий никакой реакции у окружающих. То, что для других помощь, – для нее новая волна боли.

– Еще скажи, что ты собираешься ее защищать. С ней же никто не разговаривает почти, она никому не нужна.

– Я уже это делаю, недоумок.

Правда, этих слов Дарси не слышала. Девочка бежала по коридору, в надежде остаться незамеченной, остаться безразличной ко всему… Ведь ее ничего не значащая жизнь – пустота для других. Хотя в глубине души надеялась, что учительница прикроет, как и обещала. Пару дней назад, в кабинете, она разрешила иногда пропускать несколько занятий, если Дарси в этом нуждалась, а дальше миссис Тейрен что-то говорила… но что? В тот момент уже было неважно, она ничего не помнила. Дарси впервые поняла, происходящее – не норма. Что ее страхи – настоящие. Что она – жертва, которая не может выбраться из крепко переплетенных между собой нитей. Она в замкнутой клетке под названием «Обстоятельства».

Дарси шла вперед, зябко кутаясь в старенькое пальто. Оно было ей велико, но это пустяк. Девочка сжимала в кулаке бумажку с едким высказыванием кого-то из класса. Мерзко, обидно. Дарси злилась, но в то же время признавала свою уязвимость.

Раньше она спряталась бы в своем подъезде. Внизу, недалеко от пыльных батарей и трубопровода. Но сейчас решила сделать вид, что все происходящее незначительно. С этим нужно жить. От этой мысли стало легче дышать. Значит, небольшая поддержка учительницы стала первым шагом к другой жизни. Не все сразу. Не как в книгах.

Дома Дарси села на стул, который отец подобрал возле контейнеров с мусором. Он был высоким, с потертой тканью и пах табаком. Первое время ей не хотелось к нему прикасаться. Казалось, что чужая вещь окружала ее чем-то неприятным, отвратительным. Как знать, может, она была наследием кого-то недавно погибшего? Но эти мысли быстро ушли: без него учить уроки было неудобно. На полу холодно.

– И что ты делаешь? Дома обед не приготовлен, а она сидит, пишет!

Отец начал прямо с порога. Стало ясно: Пол вновь выпил, вновь не в настроении. Значит, ничего хорошего ее не ждет.

– Какие же каракули! И что тут? Ты думаешь, за это тебе поставят хоть какую-то оценку? Нет, мать, так не пойдет, вставай. Вставай, вырывай лист и начинай заново!

Дарси вздрогнула, но послушно выполнила просьбу. На короткий миг ее взгляд задержался на сером грозовом небе. Хмуро, стыло… как на душе. Казалось, погода понимает ее.

– Ну вот, слезы. Все вы, женщины, такие. Лишь бы плакать. Села и писать! И карандаши разбросаны!

Дарси понимала, что говорить нет смысла. Отец искал повод выплеснуть на нее злость. И все равно, что в мрачной комнате, созданной из подобранного хлама, пара школьных карандашей лежали неровно.

Она зажмурилась от ужаса. Со стола было сметено все его содержимое. Послышался треск, пара ударов…

– Открой глаза, смотри! – Он потряс перед ее лицом двумя сломанными огрызками. – Я даю тебе один. Этим и пиши. Большего ты не достойна.

Ее обдало неприятной вонью алкоголя, после чего в дрожащую ладонь был вложен остаток карандаша.

– Все, свободна. Воспитание проведено.

Мужчина пошатнулся, прокашлялся, после чего вышел. На этот раз обошлось. Обошлось.

Завтра она попросит у кого-то ручку, постарается дописать задание или получит двойку. Но это уже будет неважно. Главное, что на этот вечер ее оставили в покое.

Пугало только одно – к вечеру пришлось выйти на кухню. Желудок неприятно сводило от изжоги. Последний раз она ела утром холодные макароны, оставшиеся с прошлых дней. Больше в доме ничего не было. Хотя утром Дарси видела пару кусков хлеба. Их и хотелось найти. Перешагнуть порог комнаты вышло не сразу. Страх накатывал на нее волна за волной… но не пойти нельзя было. Стоило хотя бы выпить воды.

Думая, как остаться незамеченной, девочка зашла на кухню. Она медленно прошла мимо спящего у стола отца, взяла два кусочка отрезанного хлеба и решила было уйти, но он проснулся.

В этот момент Аннетт настолько испугалась за девочку, что не сразу заметила изменения. Она больше не была собой. Ани стала частью Дарси, стала ей.

– Ты никогда так не смотрела. – Он встал из-за стола, подошел, взял лицо девочки за подбородок и внимательно посмотрел в глаза. – Ты никогда, никогда не понимала, что я ненавижу, когда ты не самостоятельна. Вырасти наконец-то! Да, бью. Да, не бьют других. Но тебе вот так не повезло! Еще пожалей себя. Чего тебе, черт возьми, все время не хватает?

Пол чуть сжал челюсть девочки, криво улыбнулся и отпустил. Его тонкие пальцы с широкими костяшками нервно достали измятый клочок бумаги из кармана. Он помахал им перед дочерью.

– У тебя был дом, еда, одежда, школа, твои дурацкие танцы, на которые ты отказалась ходить! А теперь, благодаря этому, – он еще раз потряс бумагой, – ты ник-то, пус-то-та, не-нуж-ная.

Ани не понимала, как реагировать. Она чувствовала страх, волнение, боль… все, что ощущала Дарси, но не принимала это. В ней оставались ее эмоции, и в них таилась злость на отца девочки.

– Ну и чего ты молчишь? Язык проглотила? А он поворачивался, когда ты выливала все наше, домашнее, личное?

Мужчина явно заводился. Он тяжело дышал, нервно постукивал по полу ботинком. Его ноздри расширялись, словно у быка перед последним рывком. Но Аннетт все это не пугало. Не ее. Отчего-то в ней была уверенность в том, что помогут, что она не одна. Не одна. И эта фраза раз за разом звучала в ее голове спокойным голосом Роберта.

– Я всегда была не-нуж-ной. Мне не привыкать.

Ани отступила, сделала пару шагов назад, но продолжала смотреть в глаза отцу Дарси. Она видела, как в них появлялась агрессия, ненависть, привычное желание выплеснуть все на хрупкую и практически беззащитную девочку. И Аннетт твердо решила защитить ее.

– Откуда в тебе столько смелости? Думаешь, твоя учительница придет и поможет? Явится сюда посреди ночи и заберет в теплую постель, напоит молоком и прочитает сказку? Так не бывает, крошка. Никогда. Жизнь, как ты могла заметить, всегда проигрывает самый грустный сценарий. Но только потому, что ты его боишься.

Он сделал шаг вперед, навис над Дарси, показывая свою силу физически, ведь чем больше зверь, тем опаснее. Вот только вместо загнанной девочки была Ани. И она решительно подняла голову.

– Никто не придет. Я соберу вещи и уйду сама.

Часы отбивали свой ровный, монотонный ритм. Он нарушал идеальную тишину комнаты, где все лежало настолько аккуратно и ровно, что каждая мелочь, находящаяся не на своем месте, вызывала странное желание ее поправить.

Аннетт с каким-то ужасом ожидала. Почему она это видит? Почему во сне? Хотелось проснуться, вырваться из очередного видения, прислушаться к Молли и наконец-то исполнить свое обещание. Но нет… чужие судьбы, словно трясина, затягивали ее.

Из кошмара ее вытянули мягкие прикосновения. Сначала она пыталась им сопротивляться, но горячие ладони Роберта уверенно ее будили.

– Ани, ну же, все хорошо. Подожди минутку. Сейчас сон развеется, станет легче, подождешь, пока я сделаю что-то теплое, и вновь ляжешь спать. Тише, тише…

Он гладил ее волосы, заглядывая в сонные глаза Аннетт. Она едва дышала, наполненная волнениями. Горе, увиденное во сне, заострило черты ее лица, сделав еще красивее. Вот только в кофейных глазах поселился тот самый, знакомый всем тоскливый взгляд. От него даже у Роберта шли мурашки по коже, но он только криво улыбался, зная, что все проходит. Время стирает в порошок даже самые острые камни.

Глава 22. Калейдоскоп

– Постарайся не волноваться.

Роберт сел на край ее кровати, протянул большую чашку с травяным напитком. В его аромате отчетливо улавливалась мята, лимон и плавали кусочки яблока.

– Не кислое, не волнуйся, я добавил липовый мед и твою любимую заварку с бергамотом.

– Спасибо…

Ани вздохнула, сделала пару глотков. Она пыталась распробовать каждый вкус – это помогло отвлечься от переживаний и недавнего кошмара. Но больше всего успокаивало присутствие Роберта. Его мягкие и теплые касания, забота и внимание. Он понимал без слов, будто знал, насколько тревожно говорить о происходящем. Не спрашивал, просто принимал.

– Ани, послушай, ты устала от чужих переживаний, от их горя, – он тяжело вздохнул. – В нем не спрячешь свое.

– Я не прячу. – Ей хотелось верить в это, но что-то внутри подсказывало – это самообман.

– Ты живешь этим, выплескиваешь в сопереживании волнения, а потом едва дышишь от боли, – он взял ее лицо в свои руки. – Не лги себе, только тогда станет легче. Дело ведь не в пекарне – в тебе.

Отвечать Ани не хотела. Ей было боязно принимать правду, боязно знать, что Роберт прав. Что его слова неприятно колются пониманием. Он не говорил лишнего, не рассказывал о своем опыте, не пытался расписать словами происходящее… и именно поэтому разговоры с Молли ей не помогали. Мол брала все на себя. Роб – оставлял выбор.

– Мне нужно уйти? Я ведь не смотрю в зеркало, не ищу способы увидеть жизни других. Все происходит само собой…

– Если считаешь, что поможет, – да.

Он коснулся ее губ своими, задержался на пару секунд и обнял ее, крепко прижимая к груди.

– Что бы ты ни решила – я рядом.

* * *

В кухне витал привычный аромат еды: в печи выпекались пироги, на плите что-то жарилось и тушилось. Молли старалась везде успеть, не подпуская Ани к готовке. Ей нужен был отдых, возможность подумать и решить, что делать дальше. Да и после практически бессонной ночи помощница из нее была так себе.

В этом была вся Молли. Маленький ключ, который знал все и обо всех. Она умела получать информацию, передавать ее в правильные руки. Но иногда этих самых слов было слишком много. Именно из-за этого Ани волновалась. Видела, что Мол хочет поговорить.

– И что же ты решила делать?

Молли поставила на стол тарелки, посмотрела на них, после на плиту, где стояла сковорода и пара кастрюль, вздохнула и поставила большие чашки. Пока Ани молчаливо следила за ее действиями, налила суп, кинула в него сухари и села напротив.

– Поешь хоть, горе. Твое любимое первое: с луком, картошкой, морковкой и пшеничной крупой. А на второе я приготовила куриные котлеты с грибами в сметане и сыре, а на гарнир – гречку. И пока договорим, будут оладьи с яблоками и медом. Ой! Сгорят же!

Она подбежала к плите, подняла крышку сковороды и перевернула слегка подгоревшие оладушки.

– И что молчишь? Ани… Я волнуюсь. Не смотри так, да, волнуюсь. А за меня нечего переживать, я ночевала здесь… – она покачала головой. – Яков настоял. Даже не остался.

Аннетт хотелось ответить, но решила промолчать. Это их отношения. Хотя она была рада слышать о поступках Якова.

– Решила уйти?

– Мне не хочется уходить, мне нравится быть полезной другим. Подожду немного, пройдут кошмары, станет легче. А там научусь контролировать увиденное, и все станет как раньше.

– Сама-то веришь в свои слова? На тебе лица нет. Роберт не спал всю ночь. Я слышала, как он спускался на кухню, потом сидел у камина на втором этаже.

– И ты не спала…

– А как мне уснуть? Я волновалась.

Молли прикусила губу, нахмурилась, будто о ней говорить не стоило.

– Я понимаю, прости…

– Все понимаешь, а о себе не заботишься. И о Роберте тоже!

– Я позабочусь о себе сам, Молли. – Он вошел на кухню неслышно, чем здорово напугал. – И Ани не виновата в том, что видит больше привычных сердец пекарни. Хватит. Тебе ведь никто не читает морали о Якове. Хотя стоило бы. Шагу не даешь ему сделать со своими желаниями.

– Он так себя ведет! Медленно, спокойно. Это невыносимо, – Мол вспыхнула, хотела было сказать что-то еще, но пришлось наливать тесто на сковороду. – И…

– Меня, помнится, ты тоже донимала тем, что я не тороплюсь. Всему свое время.

– Все вы такие. Время, время… Может, у меня его немного? Может, я не хочу покидать пекарню и пытаюсь попробовать жить своей жизнью здесь. А он не уступит. Тогда неважно, как долго все тянется. Итога нет.

Молли тяжело вздохнула, ее глаза покраснели и заполнились слезами, но она отмахнулась от Ани, которая попыталась ее обнять.

– Я сама.

– Не будешь ты одна, не горячись. Я не со зла. Дай Якову время.

– Ладно… Есть садись, – Мол примирительно подняла руки. – Горячусь, как чайник.

Она рассмеялась, поставила на стол сковороду с оладьями.

– Начну с них, потом первое и второе. Здесь торопиться не страшно.

– Здесь нет.

Роберт кивнул, сел рядом с Ани, взял за руку, крепко сжал в своей ладони ее пальцы. Этот жест вызвал на ее лице улыбку. Пара минут, слов, действий, и все вновь стало на свои места. Теперь она отчетливо понимала, почему Роб хранитель.

* * *

Аннетт ежилась от холода. Ей хотелось как можно быстрее покинуть сырые улицы Тальвиля и спрятаться в пекарне. Снять промокшее пальто, сесть у печи, сделать глоток травяного чая и откусить ароматный кусочек сдобной булочки с яблоками и изюмом. А может, там будет пропитанная сметаной булочка с корицей и медом… Казалось, аромат выпечки витал вокруг нее и создавал невидимое облако тепла: ни ощутить, ни почувствовать. Но почему-то становилось легче.

Где-то неподалеку были проходные подъезды. Так быстрее: не нужно обходить всю улицу. Выбрав дверь наугад, Ани попала в темное, едва освещенное пространство. Наверху узкого прохода висела батарея. Краска на ней потрескалась, местами и вовсе откололась, обнажая чугун. Витиеватые поручни с потертой и отполированной многочисленными руками деревяшкой покосились. Трогать эту мерзость не хотелось. Отчего-то Аннетт казалось, что все вокруг не просто влажное, покрытое грибком и остатками осеннего мусора, но и заразное.

Она с трудом вдохнула затхлый воздух. Хотела было выйти, но двери не оказалось: только ступени со сколотыми краями и мерцающая лампа.

– Выбери свои двери, тогда выйдешь.

Послышался знакомый, мягкий и приятный голос. Но чей? Что это? Где она?

– Выбери свой путь.

Аннетт казалось, что все это не взаправду, выдумка… и в чем-то она оказалась права.

– Ты спишь. Все сон. Выбери свой путь, прими решение.

Хотелось сбежать, вот только куда? Пара пролетов, пара лестничных клеток с узкими двойными окнами… пыльный лифт, который застрял меж этажей и так и остался никому не нужным. Сумрак, холод, тревога.

В надежде выбраться из кошмара Аннетт открыла первую попавшуюся дверь. Ее гладкая металлическая ручка оставила на ладони кисловатый запах, но это не вызвало отвращения. Ани нужно было покинуть свой сон, и она не обращала внимания на то, что трогает и куда идет.

Внутри все оказалось темным, неприятным. В маленькой кухоньке, которая была недалеко от входа, кипел чайник. Он пускал клубы пара, а из-под крышки вытекали тонкие струйки воды, смывая разогретый жир с когда-то блестящей поверхности. Рядом что-то тушилось и громко булькало. На столе остался брошенный нож и недокрошенная капуста.

Что-то подталкивало идти дальше, и Ани последовала вглубь. Сначала она прислушалась, чуть позже решилась проскользнуть в едва прикрытую дверь. Так было легче разобрать брюзжание грузной женщины, которая проявляла недовольство к своему ребенку.

– Ну назвали нищенкой, что теперь? Будто новая одежда чем-то тебе поможет. Я и так потратилась, обменяла тебе новую форму на книги. В старую-то ты не влезла.

Женщина вытерла грязные пальцы о сальный передник. Хмыкнула, замечая в глазах дочери слезы.

– Ну кто виноват, что у тебя мои гены? Будешь полной, женихов табунами зато водить не станешь. Хотя… в эту лачугу… да и к тебе никто не пойдет. Ну-ка, быстро вытерла слезы и марш натирать морковь. Мне нужно приготовить из нее котлеты.

– Мне дописать немного… – девочка едва говорила, стараясь сдержать слезы.

Аннетт застыла, сжалась. Внутри разлились горечь и обида. Все вокруг стало тупиковым… ни сбежать, ни вырваться. Захламленная комната, мешковатая школьная форма с потертыми локтями и коленями. Сломанный торшер, перевязанный тряпкой, чтобы держался и мог хоть немного осветить стул, служащий столом для уроков.

– Какие задания-то? Есть нужно! Потом своими бумажками будешь баловаться. Пойдем!

Ани хотелось помочь, утешить, но за дверью показалась новая квартира. На этот раз аккуратная, просторная, наполненная солнечным светом и легкой осенней прохладой. Казалось, вот оно, спасение. Может, история девушки изменилась, теперь она живет в другом месте, там, где ей будет лучше.

Эти мысли очень быстро развеялись. Рядом с широкой аркой прятался мальчик. Он прижимался к стене, надеясь, что учащенное и взволнованное дыхание не выдаст его. Подслушивал.

– Мы хотели девочку, девочку, а не вот это вот, – женщина тяжело вздохнула. – Одни проблемы, одни хлопоты. Родись малышка, все было бы иначе. А что теперь? Теперь он виноват в нашем разводе. Я так больше не могу!

– Ты ведь прекрасно понимаешь, дело…

– Помолчи, будешь его оправдывать! Ты ушел к ней, потому что у Рины есть дочь! Дочь, о которой ты всегда мечтал. А это так, случайно получилось. Я сдам его в пансион. Ты его оплатишь, и забудем обо всем. Не было ни нас, ничего не было.

Слова женщины с желчью вылетали изо рта. Хотелось провалиться сквозь землю, осознавая, каково этому парню. Ани понимала, что родителям откровенно плевать на него. И ни деньги, ни красивая комната не наполнят юное сердце теплом.

Она сделала шаг, и все вновь превратилось в кашу, размылось, размазалось.

– Ты видишь жизни, ты чувствуешь их горести. Но у каждого свой путь. Им нужна поддержка, а не жизнь вместо них.

Аннетт хотелось сказать, что она так не думает, что просто помогает, и не более. Вот только внутри что-то подсказывало: все не так. Аннетт чувствовала, жила… старалась придумать, как выйти из ситуации, будь она на их месте.

Она хотела что-то сказать, подобрать слова, согласиться, но ничего не выходило. Руки сами собой открывали следующие двери…

В темной комнатке ютились две девочки. Они успокаивали друг друга, стараясь согреться в куче разбросанных вещей. Их оставили одних на пару дней, чтобы съездить в гости без «утяжеления».

После – мальчишка, который перелез через забор и что есть мочи бросился прочь. Прочь от сырого подвала и родителей, не различающих жизнь и иллюзии.

Затем была испуганная школьница, которая подперла дверь своей комнаты и упрямо зажимала уши, чтобы не слышать ругани родителей.

Все перемешалось, стало кашей, болотом, затягивающим в ил, накрывающим болью и беспокойством. Гулкие удары сердца напоминали, что она жива, что все это просто сон, сон…

Аннетт оглянулась, постаралась пройти сквозь узкий проход между шкафами. Ей точно нужно двигаться, стремиться выйти, уберечь себя.

Как только в конце комнаты показалась узкая зеленая дверца, Ани набрала как можно больше воздуха и побежала вниз по лестнице в надежде, что происходящее останется за ее спиной, что эти вспышки жизней остановятся, что ее калейдоскоп наконец-то закроет тень, скрывая разноцветные и болезненные блики чужих историй. Ей хотелось покоя.

Сердце предательски сжималось, стоило признать, что и Роберт, и Молли были правы – она перестала быть собой. Даже сейчас, отчетливо понимая, что это сон, Аннетт продолжала вселяться в тела других людей. Аннетт стала той самой черной тенью, впитывающей горе, боль, страх и волнения. Она губка, наполненная вязкой и липкой субстанцией, которая уже никогда не покинет ее душу.

Оставалось лишь верить в тепло, прислушиваться к собственному дыханию и медленно считать от десяти до нуля в надежде, что ее вытащат из этого кошмара. В надежде, что у нее есть шанс вырваться.

– Нельзя заглушить свое горе, утопив его в чужом. Оно накроет волной, скроет под толщей эмоций, опустит на дно и погребет в иле. Хранить тепло и отдавать – разное. Ты чувствовала, знала, тебя предупреждали. Пора прощаться. Пора.

Аннетт уже где-то слышала этот голос. Низкий, бархатный, спокойный… но сейчас, едва дыша от переживаний, не могла сказать, кому он принадлежит.

Эпилог

Все замедлилось, исчезло. Тело стало невыносимо тяжелым, ощутимым. Аннетт проснулась. Сбитое дыхание и учащенные удары сердца напоминали о тяжелом сне.

Ей казалось, что она все еще дышала чужими легкими, говорила не своими устами, жила не своей жизнью. Но чем дольше Ани всматривалась в колыхание веток за окном, прислушивалась к равномерному звуку стрелки часов, тем отчетливее понимала – все в порядке.

Хотелось верить, что бояться нечего, что все позади.

Как только дрожащие руки согрелись, Аннетт решила встать. Привычно подошла к столику, планируя написать список дел на сегодня, и замерла, увидев аккуратно сложенную записку.

Дорогая Аннетт!

Я рада, что ты стала частичкой нашего мира. Пекарня – место, которое ожило и дало тепло не только другим, но и тебе. Я надеюсь, что ты отдохнешь от постоянных переживаний и участия в жизни людей. Иногда важно идти своей дорогой, ведь забываясь в чужих судьбах, можно потерять свою.

Ты научилась самому нужному: оставаться собой и при этом делиться теплом и помощью, показывая, как исправить или принять различные тревоги. У каждого свое горе. Иногда с ним нужно научиться жить. Ты либо тонешь, либо плывешь к берегу.

Мы с Яковом пришли к согласию, и он останется в пекарне Хранителем. Буду очень скучать, но знаю, что вам с Робертом лучше побыть в другой реальности. В ней нет привычных печей и прилавка, но здание ваше. У вас своя жизнь. Прости, но Сердце пекарни не должно отдавать всю свою жизнь другим. Я хочу, чтобы ты наслаждалась тем, что имеешь, а не терялась в чужих судьбах и видела по ночам тени. Спасибо, что была с нами. Я верю, что у вас с Робертом все будет хорошо. Теперь ароматный хлеб будет еще в одной из реальностей. В вашей.

Будь счастлива, твоя Молли.

– Пустота не отдых…

Аннетт смяла дрожащими пальцами лист бумаги. Выждала пару секунд, надеясь успокоить сердцебиение. Ее привычный мир вновь дал трещину. Она не выбирала жизнь вне пекарни, не соглашалась ее покидать, ведь только привыкла к историям других людей, научилась сопереживать и помогать, а не жить их жизнью. И вот…

Внутри все опутывали холодные нити пустоты. Они сжимали ее, словно змеи, лишая воздуха. Ледяные прикосновения вызывали новый приступ озноба.

Но нужно было действовать. Что-то делать, так жизнь, казалось, будет продолжаться, даже если осталось совсем немного, совсем чуть-чуть.

Твердо решив найти выход из своего плена, Ани решительно открыла дверь, спустилась на первый этаж, вышла за прилавок и застыла, не веря своим глазам.

Вместо привычного зала с большим окном, уютными занавесками, стеллажом с хлебом и полками для пирогов и булочек была обычная комната с камином.

По окну стекала талая вода: весна растопила снег на крыше и подоконниках. Под подоконником приютился небольшой табурет. Он явно служил для того, чтобы кто-то не очень высокий мог дотянуться до массивной ручки и закрыть форточку.

Аннетт подошла ближе, так, чтобы шум на улице смог нарушить угнетающую тишину бывшей пекарни. Она втянула легкий свежий воздух. Пахло мокрой землей, травой и тем самым, едва уловимым, ароматом новой жизни. Его можно поймать только после зимы, когда отступают холода и ледяной ветер сменяется приятной прохладой, напоминая о том, что не за горами тепло.

Ее тревожная и уютная жизнь в пекарне Лоуренцев подошла к концу. Теперь, вспоминая разговоры с Молли, она понимала, к чему были слова о другом мире, в котором нет места чужим эмоциям. Вот только, если стоишь в том самом пространстве, не хватает чего-то очень важного и близкого.

Роберт! Сердце пропустило удар… Без него все казалось совершенно чужим, холодным, колючим.

За дверью скрипнула половица, из-за чего Ани обернулась, подошла к двери и слепо подалась назад. Щелкнул язычок, после чего на пороге комнаты показался Роб.

– Ани? – Его взволнованный голос вывел ее из оцепенения. – Все хорошо, я рядом. Мы там, где нужны.

Роберт хранил верность всему, что однажды стало ему дорого. Возможно, они с Аннетт должны жить своей жизнью, а не погружаться в чужие, отдавая остатки тепла и теряя себя.

Аннетт чувствовала его надежные и теплые объятия и понимала, что с Робертом ей всегда будет спокойно.

– Там, где наше место.

Конец

Благодарности

Спасибо моему редактору Марине и издательству Like Book и тем, кто трудился над изданием этой книги! Они поделились с «Люфтом» своим теплом, и благодаря их работе он появился на бумаге. Надеюсь, мы еще поработаем над другими текстами.

Отдельное спасибо Хельге Рей, которая читала первый черновик и вдохновляла меня на продолжение. Снежане Каримовой, за ее кропотливый труд в первой редактуре «Люфта». Ее правки и поддержка помогли сделать текст лучше. Виктории Митрофановой за ее эмоции и веру в историю. Ирине Кварталовой, Римме и Варрушке за их отклик и потрясающие арты к книге. А также всем тем, кто читал и поддерживал.

Огромное спасибо тем, кто поделился своими историями об отношениях с родителями. Ваша искренность очень ценна для меня, и я надеюсь, что в вашей жизни будет много тепла и уютных вечеров. Вы заслужили счастье!

Большое спасибо тем, кто читал мои истории! Вы – сила, вдохновение и мотивация не опускать руки в сложные моменты. Этот путь мы прошли вместе.

Я решилась начать «Люфт» осенью две тысячи семнадцатого и дописала в феврале две тысячи двадцатого года. И, к сожалению, не успела показать его близкому и важному человеку, поэтому эта книга – память, события из жизни, другая вселенная, которая тесно переплетена с воспоминаниями и кусочками жизни других людей.

Надеюсь, что «Люфт», несмотря на холод, сможет подарить вам частичку тепла и покажет, что вы не одни.

И спасибо всем, кто читает меня, поддерживает и любит книги. Знайте, я отвечаю вам тем же и надеюсь, что в скором времени мы встретимся в еще одной истории!

Хелен

2020 год

Примечания

1

Тальвиль – выдуманный городок. Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, событиями и местами – чистая случайность.

2

Отсылка к легенде Карлова моста на реке Влтава, Прага, Чехия.

В девятой основе Карлова моста был найден слой из сжатого мха. Исследования подтвердили, что еще в XIV веке этот мох собрали в пихтовом лесу и специально уложили между гравием и мельничными камнями. Есть три теории применения этого слоя: распределение веса, заполнение щелей, магические цели.

Content

Хелен Тодд
Люфт. Талая вода

Тальвиль

Глава 1. Крохотные угольки

Глава 2. Порывистый ветер

Глава 3. Восковая свеча

Глава 4. Догорающее пламя

Глава 5. Игольница

Глава 6. Момент

Глава 7. Прошлое

Глава 8. Вечернее тепло

Глава 9. Мятые листы

Глава 10. Зеркальная гладь

Глава 11. Ощущение осени

Глава 12. Ледяной сквозняк

Глава 13. Чай с корицей

Глава 14. Влтарка

Глава 15. Остатки тепла

Глава 16. Мята

Глава 17. Осязание

Глава 18. Тишина

Глава 19. Аромат выпечки

Глава 20. Расстояние

Глава 21. Окна

Глава 22. Калейдоскоп

Эпилог

Благодарности

Примечания