Александр Долгов

Спасти Цоя. Роман, где переплелись вымысел и реальность

© А. Долгов, текст, 2020

© А. Вайнер, иллюстрация, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Предисловие

Для тех, кто любит отечественную рок-музыку 80-х, не понаслышке знает, что такое ленинградский рок-клуб и способен перечислить поименно всех музыкальных знаменитостей того весьма неординарного времени, представлять Александра Долгова, думаю, не стоит. Бывший военный моряк-подводник, основатель (и бессменный редактор) известного журнала Fuzz, оказался еще и талантливым литератором: свидетельство тому вышедший из под его пера ряд художественных книг, посвященных русскому «Джиму Моррисону» – харизматичному основателю группы «Кино» Виктору Робертовичу Цою.

Каждой эпохе требуются свои собственные символы, объединяющие ее неким культурным признаком: Эдит Пиаф, Владимир Высоцкий… Волею судьбы Цой был избран «священной жертвой» 80-х. Подобно фронтмену The Doors (ярко выраженный сценический образ, талант, отобразивший в творчестве «болевой нерв» страны, наконец – что чрезвычайно важно для подобных символов – ранняя смерть), он был просто обречен на легенду – и она немедленно создалась, со всеми своими атрибутами, включающими в себя похищение лидера «Кино» инопланетянами и вездесущую «теорию заговоров».

Вольно или невольно Александр Долгов ухватил, на мой взгляд, самое главное: отобразил то удивительное историческое явление, которое называется «культурным мифом». А миф, если он уже сложился, если вошел в людскую память и закрепился в ней, живее самого правдивого факта. Более того, миф подменяет собой факт, начинает жить собственной жизнью, искоренить его практически невозможно – здесь фантастика самым преспокойным образом начинает уживаться с реальностью. В связи с этим желание героя «Клуба путешественников во времени» спасти Виктора путем предотвращения трагической аварии на полуденном шоссе не представляется чем-то необычным. Хорошо знающий фактуру материала, владеющий разнообразными литературными приемами (в том числе и фантастическим жанром) Александр Долгов, будучи самым преданным поклонником канувшего в лету триумфа российского рока, создает удивительный мир, возвращая нас к тем славным и наивным денькам, когда казалось, что будущее у нас «в кармане», что только стоит выйти на сцену и запеть «мы хотим перемен» – они непременно за этим и последуют…

Уже все, вроде бы, давно закончилось, все «подернулось дымкой», угли костра остыли, мы разошлись по своим делам и квартирам. Но сила любви автора к тому наивному прошлому настолько искренна, настолько убедительна, что, честное слово, отправившийся, казалось, навсегда в небытие мир отечественного рок-н-ролла вдруг возвращается во всех своих запахах и красках! Он начинает волновать нас! И сердце наше, давно уже загруженное другими временами и другими проблемами, просыпается, вспоминает и сладко щемит в ответ…

За что автору большое спасибо!

Илья Бояшов

Ольге Сарновой с благодарностью

Часть первая. Рижский клуб

Мне исполнилось двенадцать, когда не стало родителей, и с той поры уже минуло шесть лет. Два года назад мне вдруг выплатили компенсацию за их гибель, так появилась возможность оплатить обучение в университете. Будто оттуда в нужный момент отозвались, ведь на бюджетное отделение исторического факультета сам я вряд ли поступил бы. Как говорит мой дядя, старший брат отца, у которого я живу, «матушка лень родилась раньше меня». Что правда, то правда – ленив я до крайности, хотя «способности есть, и хорошие, только ума не хватает их приложить» (это тоже дядины слова). Куда бы я пошел учиться, неизвестно, но тут «свалились с неба» такие деньги… Двести тысяч долларов – сумма огромная. Но, поверьте: не раздумывая вернул бы их до последней копейки и в придачу отдал бы трехкомнатную сталинскую квартиру, переписанную на меня дядей к совершеннолетию, только бы они воскресли. Да разве такое возможно?

До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что мамы и папы давно нет. Удивительно – по ночам снятся порознь, а ведь умерли вместе, можно сказать, в одно и то же мгновение, как в волшебной сказке. Но не сказка это, а страшная беда, когда оба были в самом расцвете. До сих пор не могу им простить, ну чего ради они вписались в этот злополучный рейс, летели ли бы после посещения Святых мест в Питер – нет, взяли билеты до Новосибирска: «Прости, сынок, нас неожиданно пригласили на симпозиум, всего два дня работы, и мы вернемся домой». Как же – вернулись… Остались на веки вечные на дне Черного моря во чреве искромсанного ракетными осколками самолета. Понимаете ли, военные учения там проходили! Человеческий фактор подвел! Не тот тумблер включили! «Только не надо делать из этого трагедию, ошибки бывают всюду», – сказал после катастрофы в оправдание президент со смешной для русского уха фамилией соседней братской страны, ответственной за крушение гражданского самолета. Что бы он сказал, если бы в сбитом самолете находились его сын или дочь. На самом деле – дочь. У него единственная дочь – я в «Вике» специально посмотрел.

Наверное, не солгу, сказав, что не проходило и дня с тех пор, чтобы я не вспомнил о своих бедных родителях, и мысль о том, что я лишен простой возможности сходить к ним на могилку, терзала мою неокрепшую душу, хотя и утешал себя в дни особой горести: они для меня навсегда остались живыми и молодыми…

Вот и в тот, по-летнему теплый, майский вечер, когда я маялся от безделья, бесцельно слоняясь по квартире, привычно думал о них. Недолго посидел за компьютером, но погружаться с головой в паутину Интернета не хотелось, гулять – тоже. Может, почитать? Я был дома один, дядя задерживался на работе. Он – искусствовед, специалист по русской живописи, работает экскурсоводом в Русском музее. Экскурсии проводит в основном для иностранных групп, поскольку в совершенстве владеет немецким, но ему не влом просто побродить по залам или подменить заболевшего коллегу, чтобы провести экскурсию со школьниками. Помню, как он рассказывал про одно внезапное замещение, которое едва не закончилась конфузом: сорванцы-пятиклашки во время дядиных заоблачных разглагольствований о высоком искусстве привязали бечевкой хлястик его пиджака к антикварной вазе, стоявшей на парадной лестнице второго этажа Михайловского дворца… Короче, только хорошая реакция школьного педагога спасла положение – не иначе, это был учитель физкультуры, – но юных экскурсантов дядя с тех пор побаивается. Наши соседи за глаза называют его женоненавистником, но это не так – слабый пол ему интересен, точно про это знаю: в моей маме, например, он души не чаял и детей маленьких любит, – просто в жизни не повезло, не встретил свою половинку, а теперь, видимо, поздно думать о женитьбе – в этом году мы справили его шестидесятилетний юбилей.

Когда хлопнула входная дверь, возвестив о запоздалом приходе дяди, я выглянул в коридор из гостиной и сообщил ему о том, что приготовил отличный грибной суп с перловкой – готовить я люблю и умею. В руках я держал вороненый томик Германа Гессе, который вытащил из книжного частокола на полке за пять секунд до явления моего дядюшки, – «Степной волк». Книгу мне уже давно рекомендовали прочесть знающие люди, включая дядю, да все руки как-то не доходили, хотя она стояла себе на полке – меня дожидалась.

Дядя, сухо сообщив, что сыт и есть не будет, чем меня, понятно, обидел, сразу же уединился у себя в комнате, прихватив с собой целую кипу каких-то умных книг; он такой – книжный червь, с головой погруженный в любимое дело.

Ну а я поплелся в гостиную, по дороге заглянув в оглавление: рекомендованный роман оказался на удивление небольшим и был добит парой-тройкой других произведений, мне дотоле неизвестных. В нетерпении я зашуршал на ходу листами книги – предстояло прыгнуть на страницу 223… и тут мне под ноги спикировала старая открытка необычной квадратной формы. Я поднял ее: оказалось – не открытка, а цветная полароидная фотография – групповой снимок. Посмотрел, пригляделся внимательнее и остолбенел! Этого фото я никогда раньше не видел. На нем был мой молодой папа в красной ветровке, на одной руке он держал двухгодовалого карапуза в синем комбинезоне, то есть меня, в другой – я всмотрелся, и мне показалось, что это – черный томик Германа Гессе (!), а рядом стоял… Ни за что не догадаетесь! Сам Виктор Цой! Надо же, про него говорят – «Человек в черном», а тут он в синих джинсах и светлой куртке. Может, и не он? Я перевернул фотку и увидел размашистую подпись, сделанную белым маркером по черному квадрату оборотной стороны снимка: «Удачи! В. Цой», а внизу, на белой рамке, уже шариковой ручкой и другим почерком, чтобы не забыть время и место: «13.08.1990, Юрмала, улица Йомас, дом 83» и совсем в уголке – время «14:05».

Да-а, дела…

И в это самое время круглосуточно работающий комп дзынькнул, сообщив о том, что в электронный ящик свалилось очередное письмо. Не знаю, чего ради я прервал размышления об ошарашившей меня фотографии и решил глянуть, от кого послание – скорее всего автоматически, согласитесь, что это вполне можно было сделать и позже. Увидев адресата и дату отправки письма, обомлел… потерял дар речи… у меня отвисла челюсть… со мной чуть не случился удар – все вместе и по отдельности! Забыв про Цоя и «Степного волка», я попытался врубиться… Мать честная! Да письмо-то ИЗ БУДУЩЕГО! Отправлено с моего же адреса, под моим ником, то есть самим мной, и датировано годом, когда мне должен был стукнуть девятый десяток – просто охренеть! К письму прилагались три вложения, отображенные в окне браузера декоративной скрепкой – «фенькой», характерной для Hotmail, услугами которой я пользуюсь по привычке всю сознательную жизнь; да, знаю-знаю, это нетипично для отечественного пользователя, ну что поделать, если я – белая ворона. Озадачили меня и четыре латинские буквы, заявлявшие тему: WCTM. Ума не приложу, что бы означал этот буквенный квартет, совершенно ни о чем мне не говорящий. Первое, что я испытал, был испуг – мы все страшимся всего неизвестного, необъяснимого, и я поставил галочку в «квадратике» и отправил сообщение в корзину с прочим мусором и тупо уставился на экран. Сердце отчаянно билось, готовое вылететь из грудной клетки, я с трудом перевел дыхание, еще не осознавая, с чего это вдруг так переволновался? Не прошло, наверное, и минуты, как в папку «Входящие» плюхнулось еще одно письмо – в «теме» стояла строчка-разъяснение: «Дело касается родителей».

Я в смятении хлопнул крышкой ноутбука, стремясь поскорее избавиться от пугающей неизвестности.

Чтобы как-то прийти в себя и успокоиться я пошел на кухню и дрожащими руками приготовил себе большую чашку горячего шоколада. Пил его нетерпеливо, жадно, обжигая язык и небо, отбивая зубами по тонкому фарфору мелкую дробь, точно морзянку. Тягучий сладко-приторный напиток мне явно пошел на пользу. Придя в себя, я постарался собраться с мыслями – что же такое со мной приключилось?

«Дело касается родителей» – фраза, заявленная в теме второго письма, заставила вернуться в гостиную. Я поднял крышку ноутбука, включил компьютер. По обыкновению, он загружался довольно быстро, наверное, секунд двадцать-двадцать пять, но на этот раз мне показалось, что он грузится бесконечно долго. Наконец все заработало, я забрался в почтовый ящик и ахнул – все окно браузера оказалось забитым «нераспечатанными» письмами, отмеченными, как и положено для непрочитанной почты, жирным шрифтом. Письма приходили чуть ли не каждые десять секунд, будто по составленной заранее программе… Темы всех писем по-прежнему касались родителей, кроме самого первого. Для начала я восстановил его из корзины – нужно было разобраться, что это за таинственная аббревиатура из четырех букв. К тому же мне позарез хотелось узнать, кем подписаны странные письма, и тут меня ожидало разочарование – никем. Совершенно одинаковые короткие послания, и все без подписи. Адресат и ко мне обращался не по имени, а использовал в тексте лишь обезличенное местоимение «ты», хотя мог бы, к примеру, окрестить меня по-свойски «стариком», к примеру, что, наверное, меня бы весьма позабавило.

На самом деле поначалу я оторопел, а потом разозлился: письма-то, хоть и короткие, казались откровенно шизоидными. Судите сами: отправитель на полном серьезе сообщал мне о существовании портала времени, якобы находящегося в мужском туалете ресторана «Рига» в одноименной гостинице одноименного города (?!). Вот тут и дошел до меня истинный смысл англоязычной абракадабры («инглиш» я, кстати, знаю неплохо, но «дойч» – еще лучше, поскольку окончил известную всем Петришуле). Она – эта абракадабра – означала не что иное, как «машину времени в сортире»! Вот так просто. Что за идиотизм? В конце послания мне предлагалось добровольно сделать выбор (привожу цитату): «Либо всю жизнь черпать дерьмо лопатой из клозета, либо изменить историю – спасти героя и самому стать им…» Это он намекал на Виктора Цоя, предлагая смотаться в Ригу прошлого века, чтобы предотвратить известную всем автокатастрофу.

И ни слова о родителях! Я все письма перелопатил – ничего! Открыл все приложения – их было прикреплено по три к каждому письму с соответствующими названиями: «устав Клуба», «алгоритм хронопортации» и даже «полезные советы», – нигде ничего!

Вот сволочь – ведь сознательно запустил «пулю» – приманку насчет родителей, – чтобы заставить меня перелопатить его «сортирное руководство», и… ничего! Только душу растравил… Я нажал мышкой на слово «ответить» и ожесточенно застучал по клавиатуре, не стесняясь в выражениях, – настрочил разгневанное письмо. Отправил.

Через пару секунд дзынькнуло. У меня. Письмо возвратилось, что означало: «мяч влетал только в одни ворота»: у моего неведомого адресата стояло что-то вроде обратного клапана – оттуда письма приходили исправно, а отправить туда я был бессилен. В бешенстве я хлопнул крышкой ноутбука.

Вот так я и узнал об этом чертовом Клубе. Мыслей о том, что это был элементарный розыгрыш, ловко устроенный кем-то из друзей или недругов, у меня почему-то не возникло. Более того, я сразу уверовал, что послание пришло каким-то образом из будущего от меня самого – сомнений на этот счет не было никаких. Я ощущал это всей кожей – верилось, и все тут. Другое дело – что с этой клозетной информацией делать дальше, я пока не знал… На удивление, дядя, погруженный по самую макушку в высокое искусство, все-таки уловил мое нервозное состояние, стал допытываться, отчего я не в своей тарелке, что мне пришлось объяснить невезухой с латинским языком. «Я знаю, что ничего не знаю», – буркнул я уныло на латыни. А что я мог ему еще сказать? Впереди действительно маячили экзамены, заранее вызывавшие мандраж, а истинной причине он бы все равно не поверил. Короче, посвящать его в эту дерьмовую историю (в прямом и переносном смысле) с самого начала я не планировал – уж как-нибудь сам разберусь. Да к тому же человек я, говоря начистоту, – довольно скрытный, мне бы в разведке работать аналитиком, а не в универе на лекциях штаны просиживать.

С тех самых пор писем из будущего больше не приходило, что, конечно, тоже держало в постоянном напряжении, не давая расслабиться, и возникал закономерный вопрос: а каким это образом там стало известно, что послания дошли и прочитаны? Да, ответить на него я, как ни старался, не мог… Поначалу хотел даже сбросить их в «корзину», забыть раз и навсегда о загадочном эпизоде, но так и не решился – а вдруг существует то, что нам пока в диковину? Да и, по совести говоря, не хотелось рвать тонкую ниточку надежды. А вдруг это действительно единственный, невероятный – хоть пока и неясный – шанс спасти родителей? Так и оставил мэйлы нетронутыми – ладно, думаю, что будет, то будет.

Незаметно подкатило время летней сессии, следовало, пока не поздно, хвататься за учебники, дабы не завалить экзамены. Учился я, как уже упоминал, «через пень колоду», тянул себе лямку наук, не надрываясь, но особых опасений о неудах не было. И действительно три экзамена спихнул на «госоценку», то есть трояк, один – на заслуженное «хорошо», а вот последний, пятый – ненавистную латынь – все-таки завалил. И тут дело было даже не в моих способностях, может, у другого преподавателя я вырубил бы даже твердую «четверку», но только не у Обморока – уж больно злопамятным он оказался. (Это я про Валентина Петровича, нашего преподавателя латинского языка, говорю. «Обмороком» студенты прозвали его с незапамятных времен из-за нездоровой худобы и вечных синюшных кругов под глазами – видимо, от чрезмерного курения.) А все потому, что как-то на занятиях по глупости или под дурное настроение назвал латынь мертвым языком: мол, кому он сегодня нужен – разве что фармацевтам да упертым юристам, может быть. «Что, скажете, не мертвый?! Однозначно – мертвый…» Понятное дело, Обморок оскорбился до глубины души и решил поквитаться со мной на экзамене. Я особенно не переживал, надеясь через пару деньков спихнуть мертвый «хвост», но не тут-то было – Валентин Петрович не без удовольствия, издевательски глядя мне в глаза, сообщил, что переэкзаменовка состоится не сейчас, а осенью: «Готовьтесь, молодой человек, – говорит, – времени у вас предостаточно!» – и укатил по-быстрому на курорт в Минеральные Воды, видимо, поправлять не на шутку пошатнувшееся здоровье. У меня же лето оказалось подпорченным перед неминуемым поединком с преподавателем.

Вот тогда-то я и получил заказное письмо из Риги. Я шел за ним на почту, и состояние было сродни тому животному страху, которое я испытал, «распечатывая» футуристические послания от самого себя. К моему изумлению, в конверте оказалось вполне реальное приглашение на мое имя для оформления визы в Еврозону от некоего Шпилькина Ильи Даниловича, проживающего в Риге по адресу улица Элизабетес, дом такой-то, квартира такая-то. Уму непостижимо, кто такой этот Шпилькин, – не было у меня никаких знакомых во всей Латвии. И вообще, судя по найденному в книге полароидному снимку, я побывал в Риге с родителями в младенчестве и, конечно, ничего не мог помнить; никаких ассоциаций не приходило на ум, наверное, еще и потому, что отец с матерью ничего не рассказывали об этой поездке. «Может, это знакомый родителей, кто знает?» – размышлял я.

Не мудрствуя долго, набрал в поисковике нужные данные и, что вы думаете, сразу же получил ссылку на официальную страничку этого перца, если это действительно тот Шпилькин И. Д. Как выяснилось, Илья Данилович – известный рижский профессор истории пятидесяти лет, предлагающий (среди прочих гуманитарных услуг) курс лекций по истории Ливонии и организацию пешеходных экскурсий для туристов. «Прогулки по средневековой Риге» – так называлась одна из них, на которую я отчего-то сразу обратил внимание. Для связи предлагался номер мобильника, но звонить, чтобы узнать, тот этот Шпилькин или не тот, счел преждевременным – я еще ничего не решил для себя, всерьез сомневаясь, справлюсь ли я с поставленной задачкой и каким образом… Ведь мне не предложили никакого определенного плана, полагалось действовать на свой страх и риск по обстоятельствам, никакой конкретики, ничего.

Я снова взялся за инструкции из будущего, полез в злосчастный электронный письмовник, с тщанием пересмотрел все приложения – на поверку, кстати, они оказались не столь обширными и подробными, видимо, составлялись по-быстрому, наспех; инструкций по спасению «иконы русского рока» там не нашлось. Несложный, почти что тривиальный алгоритм перехода во времени был, краткий устав Клуба из пяти коротких пунктов был, немногочисленные советы были – на них я и сосредоточил внимание. Предлагалось взять в поездку из отцовской фонотеки – ни много ни мало – пару кило винила; я пробежался глазами по списку из дюжены наименований, и меня чуть не стошнило от нафталиновых имен – сплошное ископаемое рок-старье, и кому оно нужно?

Но, видимо, в будущем на этот счет было другое мнение. Следуя поставленному условию, я тут же полез на антресоли, куда отец самолично забросил все грампластинки, после того как «кукукнулась» его ископаемая «вертушка» еще советских времен, давно отжившая свой срок. Новой он покупать не стал, поскольку начиналась эра «цифры».

На пыльные виниловые раскопки я угробил целый день – найдя нужные пластинки вынул их из конвертов и стал тщательно изучать в надежде отыскать хоть малейшую зацепку, скрытый знак, ответы на мучившие меня вопросы, но тщетно. Весь винил оказался в идеальном, просто первозданном состоянии, пластинки – не «запиленные»… Но вот альбом Vanilla Fudge… Я не на шутку разволновался: на «яблоке» первой стороны красовалось огромное чернильное пятно, затруднявшее чтение списка песен. Кто поставил кляксу? Какой нерадивый любитель пионеров американского психодела? К тому же внешне невзрачный конверт оказался крайне потрепанным (еще и с оторванным правым верхним уголком), и почему-то спрятан в отдельную картонную коробку Ленинградского завода грампластинок, незаметно примостившуюся возле шершавой бетонной стены…

Не найдя ответов, я решил прибавить к двенадцати фирменным альбомам – пластинку группы «Кино», выпущенную во Франции в 1989 году под названием Le Dernier Des Héros, то есть «Последний герой», дерзко превратив приснопамятную дюжину в чертову. Дай думаю, заодно подпишу альбом у Цоя, раз уж взялся спасать Виктора… Эх, знал бы я тогда, что пластинке с автографом «последнего героя», как и остальным ее «компаньонкам» по отцовской коллекции, не суждено будет вернуться домой, не занимался бы подобной самодеятельностью.

Да, кстати, не удивляйтесь моим меломанским познаниям: в чем-чем, а в рок-музыке я шарю, как подлинный профессионал, подкован стараниями знатока-папашки. Многому успел меня научить, светлая ему память!

Ладно, с виниловым заданием я вроде как разобрался, и с антресолей альбомы прямиком перекочевали в рюкзак и затем в мою комнату.

Вторым пунктом в списке рекомендаций значился Игорь Покровский по прозвищу Пиночет, или просто Пиня для своих, известный как ближайший друг Цоя. О нем я, конечно, слышал и кое-что знал – благодаря прочитанной в свое время культовой книжке «“Кино” с самого начала», приобретенной отцом через год после смерти Цоя, но лично с Пиночетом знаком не был, и мне теперь предстояло с ним встретиться и познакомиться («кровь из носу» – так было сказано в послании). Вопросов по поводу необходимости этой встречи у меня не возникло – и дураку ясно: раз Пиночет – ближайший друг Виктора, то однозначно мог пролить свет на трагедию и, соответственно, помочь мне нащупать пути спасения Цоя. Правда, координат его не указали, что меня особо не волновало. Уж кто-кто, а я его без труда найду. Забыл с вами поделиться: я уже больше года сотрудничал с рок-н-ролльным журналом – строчил для них статьи на правах фрилансера. Таких внештатников в журнале было пруд пруди – в основном, конечно, молодняк типа меня, но попадались и старички с именем. Так что я легко мог обо всем справиться в редакции. Не откладывая, позвонил туда. Трубку взял сам Долгов, их главный редактор. Я озвучил просьбу, и он тут же продиктовал номер телефона, только предупредил: «Как говорится, услуга за услугу: нужно написать репортаж с одного из ближайших мероприятий», имея в виду вояж знаменитого клавишника Кита Эмерсона, афиши сольного проекта которого с эффектно горящим концертным роялем пестрели в Питере на каждом углу, и предложил срочно ознакомиться с творческим наследием британской группы ELP. Что ж, я был не против.

Завладев мобильным телефоном Пиночета, позвонил ему, представился, как и принято в подобных случаях, журналистом, сказал, что хочу взять интервью для Fuzz. Тот не удивился – мои коллеги по перу время от времени пытали его насчет звездного дружка, как правило, в июне или в августе – перед известными памятными датами. Теперь, правда, стоял жаркий июль… Пиночет сказал, что ненадолго отбывает из города, и предложил встретиться сегодня или после возвращения. Я, не раздумывая, произнес: «Сегодня», и он с ходу пригласил меня к себе домой.

Терять время в моем положении резона не было, я торопился на встречу в надежде на то, что Пиночет воспоминаниями прольет свет или поможет нащупать дно в загадочной истории. Подробности того дня были крайне важны для меня: каждая незначительная деталь, всякая мелочь, любой нюанс могли стать неожиданным ключом для расшифровки посланий. Вот почему они так четко отпечатались в моей памяти, и потому я столь последовательно и скрупулезно могу привести их здесь почти в репортажном стиле, тем более что ощущал себя при встрече не студентом-горемыкой с хвостом по латыни, а настоящим журналистом. «О, святая простота… самонадеянной молодости!» – добавил бы я сейчас на ненавистном «мертвом языке».

Игорь с незапамятных лет жил в ухоженной пятиэтажке – дом ведомственный – на углу улиц Кузнецовской и Варшавской. Доехал на метро до «Электросилы», а дальше пешочком по Московскому проспекту до Кузнецовской – идти не больше двадцати пяти минут быстрым шагом. Повернул направо, и вот он – дом сталинской постройки, такой же, кстати, как и наш с дядей, фасад самый обычный, кирпичный, без особых архитектурных излишеств, во дворе будка с охранником, внизу домофон. Набираю номер квартиры, мне мгновенно открывают дверь, и я пулей взлетаю на последний, пятый этаж – лифта здесь нет. Чувствуется, что в парадной недавно сделан ремонт, стены чистые, без граффити, не вымаранные скабрезными надписями, на окнах новехонькие стеклопакеты, на подоконниках красуются пальмы в горшках. На этом фоне старая обшарпанная дверь родом из шестидесятых со щелью-проемом для почты разительно контрастирует с ухоженной лестницей. Звоню в дверь, и тотчас раздается яростный лай собаки, дверь распахивается настежь, и… ко мне на грудь бросается здоровенная немецкая овчарка – такое ощущение, что дверь открыла сама собака. От испуга я даже отпрянул назад. «Лайма, свои!» – рявкает Пиночет, облаченный в джинсы и футболку. Лайма, которая, впрочем, не собиралась меня кусать, лаяла больше для проформы, по-быстрому меня обнюхала и тут же дружелюбно завиляла хвостом, уткнувшись мне в бок слюнявой мордой, чтобы я ее погладил. Седовласый Пиночет приглашает в гостиную. Квартирка со знакомой планировкой – у меня такая же, только трехкомнатная, а здесь по левую сторону гостиная, прямо – маленькая комната, справа кухня и ванная с туалетом. В туалете рядом с унитазом архаичная ножная педаль со сливом – еще работает, а у нас с дядей давно снята. Прохожу в гостиную, она же спальня – кругом фирменный винил, прямо горы виниловые, даже постель завалена нераспечатанными альбомами в блестящей целлофановой упаковке. Как похвастал Пиночет, «самый качественный японский винил, только что получил из Токио» – классический набор британского хард-рока: Black Sabbath, Uriah Heep, Deep Purple – короче, все то, что пользуется спросом до сих пор. Перепродажа грампластинок для Пиночета, как и раньше, главная статья дохода. Я сажусь в низкое кресло у стены напротив большой двуспальной кровати, достаю блокнот и шариковую ручку (терпеть не могу записывать интервью на диктофон), осматриваюсь. Плотные гардины на широком окне пропускают мало света. В глаза бросается большой портрет какой-то царской особы, я ошибочно принимаю ее за царевну Анастасию, но Пиночет говорит, что это – царица Александра Федоровна. Тут же рядом с ним знакомый мне по газетным и журнальным публикациям фотопортрет царской семьи Романовых. Вся стена у изголовья кровати увешана изображениями Божьей Матери, Иисуса Христа, святых угодников, великомучеников – я насчитал более десятка икон разных размеров. Признаться, я ожидал здесь увидеть скорее какой-нибудь рок-н-ролльный иконостас… Обратил внимание на миниатюрное пожелтевшее, еще дореволюционное фото в простой деревянной рамочке: однорукий инвалид в солдатской фуражке, надетой набекрень по тогдашней моде, находящийся, судя по интерьеру, на лечении в лазарете. Спрашиваю: «Кто это?» – «Дед, воевавший в Первую мировую за царя и отечество». В общем, известный рок-н-ролльщик на поверку оказался патриотом и монархистом. («Ну как же – вся наша семья преданно служила царю…») В углу комнаты громоздится навороченная стереосистема – тюнер, магнитола, вертушка, по бокам от нее высятся огромные черные колонки. Здесь же рядом с ними на стене висит приколотый булавками хорошо знакомый мне постер с ликом Виктора и типографским оттиском его автографа под портретом. «А реального у меня нет, – с грустной улыбкой произносит Пиночет, будто отвечая на мой вопросительный взгляд. – Был один подписанный плакатик, так я его знакомому подарил, потом, уже после гибели Витьки, просил вернуть, но тот наотрез отказался». Игорь без лишних предисловий ставит на сильной громкости альбом «45» – идеальный фон для откровенного разговора о Цое: «Очень люблю этот альбом, а еще “Черный” – без слез слушать его не могу…» Мой интервьюируемый сам легко разговорился, и, кстати, на животрепещущие для меня темы. По ходу разговора выясняю поразительную вещь: оказывается, Пиночет побывал на последнем рижском концерте группы «Кино», ездил в Ригу специально для того, чтобы повидаться там с Виктором, хотя все и произошло почти случайно. Новость, для меня имеющая первостепенное значение, просто бомба, я слушал, затаив дыхание, хотел узнать больше подробностей. Вот что он мне рассказал.

– Об этом концерте я узнал через знакомого, того самого, которому отдал плакат. Из Риги я хотел привезти кассетный магнитофон с колонками, по слухам, он там свободно продавался и стоил недорого. Сергей – так звали моего приятеля – сказал: «Поехали вместе». Он был рижанин, а учился в ленинградском вузе. «Купишь маг, и заодно сходим на концерт». Сам он очень хотел получить автограф Цоя. И еще интересное совпадение – его дворовые друзья детства играли в довольно известной, по рижским меркам, рок-группе, которая должна была играть на «разогреве» перед «Кино», от них-то он и узнал о предстоящем концерте.

Пиночет приехал в Ригу 13 июня, и ровно через два месяца, 13 августа, в 14:05, судя по надписи на памятной фотке, мы с папой в Юрмале случайно встретились с Цоем у ювелирного магазина… Что же из этого следует, какой вывод напрашивается, как это связать воедино, чтобы справиться, казалось бы, с нереальной задачей – спасти последнего героя и… родителей?

Мы проговорили битых три часа, за это время Пиночет рассказал много интересного: как он посетил гримерную группы «Кино» перед концертом, буквально нашпигованной «киношной» рекламной продукцией – футболками, плакатами, календарями, вспомнил, во что был одет Виктор и кто находился с ним в артистической комнате, что там конкретно происходило, а также – как прошел сам концерт. Поведал и о том, что попросил Цоя перед выходом на сцену спеть для него песню «Мои друзья идут по жизни маршем», но тот по какой-то причине не выполнил просьбы, возможно, потому, что не говорил в тот вечер с публикой напрямую, пел песни без конферанса; а старых вообще не спел. И самое важное, что это был последний раз, когда он видел в живых своего друга Витьку и, честно говоря, сам Витька, его общее состояние ему жутко не понравилось – уж больно уставшим он ему показался, уставшим от всей этой бесконечной концертной суеты.

Уже прощаясь, едва ли не в дверях, я зачем-то спросил Пино-чета о том, какую музыку он предпочитал слушать в 90-м году, спросил, даже не ожидая ответа, по какому-то наитию – кто ж такое вспомнит почти через двадцать лет. Но он вспомнил, заставив меня содрогнуться…

– Американский психоделический рок. Vanilla Fudge – мне тогда безумно нравилась эта группа. Сейчас покажу.

Извинившись, он вернулся в гостиную и через пару минут вынес потрепанный временем аляповатый альбом с оторванным правым уголком (!), при виде которого я вовсе потерял дар речи.

– Эту редкую пластинку, – пояснил Пиночет, – я выменял тогда в Риге за проходку на концерт «Кино».

– А у кого выменяли, не помните? – глухим голосом спросил я, предчувствуя ответ, и сам испугался ожидаемого.

– Да у какого-то паренька, – на минуту задумавшись, точно вспоминая подробности того обмена, произнес он. – Неприметный такой паренек был, в черной бейсболке с каким-то клеймом – хоть убей, не вспомню каким. Он сказал, что тоже из Питера и что знает меня, мол, встречались в клубе филофонистов. С тех пор я больше его не видел, – и, помолчав, добавил: – Кстати, вы чем-то схожи – один типаж.

Меня аж перекосило от этих слов, но Пиночет, ничего не заметив, повертел перед моим носом знакомым конвертом, потом вытащил из него вороненый блин пластинки, аккуратно зажал ее ребра между ладонями и, как заправский филофонист, с наслаждением поиграл плотной пластмассой, наслаждаясь упругим звуком вибрации винила. Я же… успел разглядеть чернильное пятно-кляксу на одном из «яблок», нисколько не сомневаясь в том, что эта грязная отметина красовалась именно на первой стороне пластинки. С ужасом предположил: если проверить заводские номера «близняшек», если б я вздумал их проверить, они оказались бы абсолютно идентичными! Как такое возможно – две абсолютно одинаковые пластинки? В голове просто не укладывалась подобная хрень – когда, в каком измерении и каким образом эта старая пластинка раздвоилась, материализовалась в два идентичных предмета, параллельно существующих в одном и том же времени? И что означало это парадоксальное раздвоение лично для меня? Неужто мне действительно суждено восстановить кем-то нарушенную реальность, а для этого вернуть отцовскую пластинку в прошлое, чтобы устранить создавшийся временной парадокс? Интуитивно я чувствовал, что дело обстоит именно так. Я, как мог спокойно, пытался разобраться в дьявольском клубке своих вопросов и своих же ответов. Как же эта чертова пластинка попала в отцовскую коллекцию? Я не знал и вряд ли узнаю, а вот пиночетовская – ясно как: получена из моих собственных рук от меня в Риге в июне 1990 года. Только в моей памяти этот факт еще не зафиксирован, поскольку я этого еще не совершал (!), хоть это событие уже произошло. С ума можно сойти! Значит, для того чтобы устранить этот парадокс, следует изъять пластинку из отцовской коллекции и отправить ее в прошлое к Пино-чету и таким образом разрешить проблему? Так ведь? Ну, это проще простого – с этим справится любой начинающий путешественник во времени… Другое дело – достаточно ли этого для спасения родителей и Цоя? На этот вопрос ответа я не находил, да и кто мог мне его дать, ведь отныне я должен был за все отвечать сам. И после некоторого колебания я решил рискнуть. Да, попробовать стоило!

Я забыл сказать, что еще был третий пункт в списке рекомендаций, довольно странный, а именно – зачем-то достать маску Брюса Ли, которыми обычно торгуют в сувенирных лавках вместе с масками других знаменитостей, и непременно взять с собой в Ригу. Уж не знаю, для чего она там понадобилась эта сувенирная безделушка, но спорить не стал и вскоре приобрел ее в одной из лавочек, что в подземном переходе на углу Невского и Садовой улицы. Маску, как и пластинки, я уложил в рюкзак, засунув во внутренний карман. Положил и начисто забыл о ней… на многие десятилетия.

Конкретного «плана по спасению» по-прежнему не возникало – один сумбур и переполнявшие меня эмоции, но, как говаривал один великий французский полководец, «главное – ввязаться в бой, а там посмотрим…» В моем же аномальном случае (немного перефразируя) – «влипнуть в историю, а там посмотрим…» И я немедленно подал документы в латвийское консульство для оформления визы.

В Ригу я решил ехать на машине – зачем тратиться на билеты? Права у меня имелись, получил еще за полгода до этой истории – решил сам себе сделать подарок на совершеннолетие. Экзамены в ГАИ сдал без сучка и задоринки с первого раза, сам такому результату удивился, – это при моей-то лени. Постарался на славу в пику моему одиозному инструктору Виктору, вечно ходившему с недельной щетиной и любившему стращать подопечных историей о каком-то горемыке, который раз двадцать безуспешно сдавал экзамены.

Поначалу я управлял автомобилем не ахти как, и потому тачку решил брать не новую, а потрепанную временем и бездорожьем. Прислушался к совету Виктора: «Все равно, – говорит, – побьешь ее по первости, а так старую особо жалеть не будешь». Главред Долгов, услышав, что мне нужен подержанный автомобиль, предложил купить редакционную машину, развозившую тираж по точкам продажи журнала. Цену назначил символическую, да и пробег был небольшой, я сразу согласился: отечественная «Лада», 99-я модель, реэкспортный вариант, пригнанная из Италии, ярко-изумрудного цвета, хоть и с нещадно обтрепанными крыльями, меня вполне устраивала. В первый же день после сделки я получил боевое крещение, не вписавшись в подворотню своего дома: разбил правую переднюю фару и ободрал уже не раз покорябанное крыло. Впрочем, я особо не расстраивался и до отъезда в Ригу старался побольше практиковаться, особенно в разворотах – мое слабое место.

Тем временем, помня про обещание, данное Долгову, зря времени не терял: закачал в свой MP3-плеер все творческое наследие ELP (на два гигабайта – в него около 500 песен входит, никак не меньше). В подборку вошли десять классических альбомов, два самых известных концертных – я, понятное дело, о «Картинах с выставки» говорю и о Welcome back. Вошли туда и пара сборников, составленных из самых известных треков, на которых я и решил сконцентрироваться, поскольку весь материал оказался крайне обширным – и за месяц не переслушаешь, а мне нужен был результат как можно быстрее – я спешил в Ригу.

Честно скажу, что к прог-року и его адептам я почти равнодушен – там много пафоса, на мой взгляд. Я сам другую музыку люблю, давно болен психоделическим новоделом – диагноз хронический. Мои бесспорные фавориты – портлендская команда The Dandy Warhols, готов слушать ее круглые сутки, все их песни знаю назубок. Правда, не уверен, слышал ли о них сам господин Эмерсон, но в том, что моим любимчикам, вне всяких сомнений, известно имя лучшего клавишника всех времен и народов, не сомневаюсь нисколько. Я же и подавно знаю, какую роль сыграл прославленный музыкант в истории рока, и для того чтобы о нем правдиво написать, то есть объективно, не брюзжа и ехидничая насчет возраста и прочего, надо лишь помнить о том, какой шум в свое время наделало знаменитое британское трио – они оказались настоящими рок-революционерами, единственными в своем роде, полностью изменившими представление о современной рок-музыке. Стоило мне только вообразить на миг, какое впечатление их неповторимые творения могли произвести на молодого слушателя три с половиной десятка лет назад, и все сразу встало на свои места – я понял, в каком ключе надо писать.

Подошло время ответственного задания, днем я забежал в редакцию забрать проходку на концерт. Долгов сообщил, что никаких встреч прессы с Эмерсоном не предполагается, он, якобы, в данном туре интервью не дает, и попутно рассказал пару занятных баек про маэстро. До концерта оставалась еще куча времени. Тачку я оставил припаркованной у дома, рассчитывая немного расслабиться пивом, что иногда себе позволяю. (Да, могу выпить немного вина или пива, а вот крепкие напитки не переношу, после того как меня однажды дружки-журналисты напоили коньяком, я тогда чуть дуба не врезал, так мне плохо было.) Опускаться в метро в солнечный денек не хотелось, и я махнул пешком через мост – до Дворца культуры имени Ленсовета было не так далеко, да и по дороге было о чем поразмышлять. Прошлой ночью дочитал «Степного волка» – читал медленно, смакуя каждую строчку, перемежая удовольствие с зубрежкой латинского букваря, и, честно скажу, роман стал отдушиной, а финал полностью отражал мое состояние: «Я чувствовал себя опустошенным и готовым проспать хоть целый год». Но вместо того чтобы завалиться спать, я вновь раскрыл книгу и принялся перечитывать начало, «предисловие издателя», написанным, понятное дело, самим автором. И вот в самом конце предисловия я натыкаюсь на такой замечательный пассаж – и как это только я его проглядел по первости?! – «Настоящим страданием, адом человеческая жизнь становится только там, где пересекаются две эпохи, две культуры и две религии. Если бы человеку античности пришлось жить в средневековье, он бы, бедняга, в нем задохнулся, как задохнулся бы дикарь в нашей цивилизации». Вот эти самые слова про столкновение двух эпох меня, по правде говоря, просто ошеломили, и какое счастье, подумалось мне тогда, что я собрался прыгнуть не в другую эпоху, а… подумаешь, через какие-то 16 лет! Что они вообще значат для вечности – всего лишь миг!

Когда я, погруженный в философские размышления о бесконечности бытия, наконец подошел к ДК Ленсовета, до начала концерта оказалось «палкой не добросить». Главный вход был закрыт, и я сунулся на служебный, моя проходка мне давала такое право – дай, думаю, загляну в закулисное кафе, может, увижу что интересное, да мне и нравилось там бывать. За столиками никого не было, только у стойки буфета толпился кое-какой народец. Я пристроился за импозантным дядечкой в черных кожаных штанах и черной шелковой рубахе навыпуск (по виду – великовозрастный хиппи с явно крашеными волосами). И я подумал: наверняка вечером в зале увижу немало подобной публики, ведь предстоящий концерт вызвал нешуточный интерес у любителей прог-рока, я даже узнал из сети, что страждущие хотят добраться сюда аж из Украины и Белоруссии.

Буфетчица обслуживала расторопно и вот уже стала принимать заказ от хиппаря (на деле оказавшегося всамделишным «фирмачом», как назвал бы его мой покойный батюшка). И тут она испытала небольшое языковое затруднение: поняла, что ему, как настоящему англичанину, требуется черный чай с молоком, но споткнулась над значением незнакомого, мягко звучащего слова.

– Трудности перевода? – улыбнулся я буфетчице, мгновенно придя на помощь. – Ему мед нужен. – И когда длинноволосый повернулся на мой голос, ослепив бриллиантовой сережкой в мочке левого уха, я его сразу признал – это был Кит Эмерсон собственной персоной! ……!!! (Прошу прощения.)

Перед походом на концерт я плотно посидел в Интернете и основательно полистал ленту с фотками звездного клавишника – архивные и нынешние в большом количестве – и скажу со всей определенностью, что Кит Эмерсон хоть и изменился внешне с молодых пор, но узнать его можно без труда. Он ничуть не похож на старика, а ведь ему уже пошел седьмой десяток. Он до сих пор выглядел молодцом хоть куда, по-прежнему был бодр и внешне эффектен. Да, не ожидал я, совсем не ожидал увидеть, что он здесь будет передо мной чаи распивать или что-нибудь покрепче (Долгов упомянул, что Эмерсон известный на весь мир выпивоха.)

– Нет проблем, мед у нас имеется, и, без сомнений, самый лучший, – защебетала буфетчица, выставив на стойку стеклянную баночку башкирского меда.

– Вы ему, пожалуйста, еще пару тостов сделайте… э-э-э… из белого хлеба, – добавил я, выяснив, что еще желает маэстро.

– Будет сделано в лучшем виде, – отрапортовала она, зарядила тостер и озвучила стоимость заказа, а для верности подсунула Эмерсону калькулятор. Маэстро пошуршал в кармане штанов наличностью, достал оттуда помятые купюры и, неуверенно повертев их, почти в ступоре уставился на подставленный калькулятор. Тут уж пришла на помощь сама буфетчица, деньги приняла прямо из руки, отсчитала сдачу звонкими монетами и с ходу принялась обслуживать меня. Эмерсон, подхватив поднос, пробурчал странноватую фразу: «Я вновь чужак в стране чужой…» – как бы сказанную про себя.

Уж не знаю почему (может, от волнения), я попросил налить бокал красного вина, как и положено, предъявив буфетчице паспорт (правила я знаю и строго соблюдаю их), хотя до этого вроде как намеревался выпить пива. Конечно же, взбудораженный неожиданной встречей со звездой, заставшей меня врасплох, теперь я лихорадочно соображал, как же по максимуму использовать подвернувшийся случай пообщаться с самим Эмерсоном. «Чужак в стране чужой», говоришь… что-то знакомое, только вот вспомнить никак не могу, откуда эта фраза мне известна… И тут меня осенило – как же я мог забыть?!

Маэстро тем временем уселся за столик у стены под зеркалом и, когда я взял свой бокал и огляделся, дал знак, чтобы я подсел к нему. Вот так просто все и случилось, и не надо было так переживать. Да, ничего не скажешь, повезло так повезло!

– Вы любите Хайнлайна? – произнес я, едва опустившись на стул.

– Что? – вскинул брови Эмерсон, не поняв неожиданного вопроса.

– Ну, Роберт Хайнлайн, знаменитый писатель-фантаст… Вы только что упомянули один из его романов…

– Ах да, – оживился Эмерсон, – обожаю его книги, почти все, что им написано, прочитал.

– А я вот только одну – «Дверь в лето».

– Ну, какие твои годы, еще успеешь всего Хайнлайна прочитать, и не по одному разу, – утешил он меня, а потом, заговорщицки подмигнув, заметил. – Небось спишь и видишь, как сам путешествуешь во времени? – имея в виду ту самую книжку, которую я уже прочел.

В ответ я только хмыкнул. Знал бы он, куда я собрался, таких бы шуточек наверняка не отпускал в мой адрес.

Так мы и разговорились. Эмерсон объяснил свою недавнюю метафору, как впервые в жизни себя почувствовал «чужаком в стране чужой». В 1972 году, когда побывал в Японии на гастролях, у него там были два концерта в Токио и Осаке и обширная культурная программа в течение недели. Группа ELP арендовала реактивный чартерный самолет, привезла с собой из Лондона целую стаю британских журналистов и восемь тонн музыкального оборудования, а схожие чувства маэстро испытал теперь, когда наконец-то добрался до России, – здесь другая жизнь, культура, традиции и, наконец, непонятный алфавит – какая-то марсианская кириллица.

Потом я, как бы между прочим, подивился тому факту, что он за свой счет купил поесть – ведь у него в гримерке вдоволь всего: и питье, и еда и, как я понимаю, абсолютно бесплатно.

– Так и есть, – подтвердил Эмерсон, – промоутером выставлено все – от нужного размера махрового полотенца до нужной марки спиртного – согласно бытовому райдеру.

– А почему же в таком случае вы здесь, а не там?

– Понимаешь ли, ведь скука смертная одному сидеть в грим-уборной. А здесь я могу перекинуться с кем-нибудь парой-тройкой фраз. Хотя бы с тобой.

– Может, тогда не стоило требовать отдельную комнату? – съязвил я.

– Стоит, не стоит – все это пустые разговоры… Пойми одно: по моему статусу так положено – отдельная грим-уборная, как и отдельный лимузин, хотя я, кстати, могу ездить на чем угодно, даже на велосипеде, – и шутливо добавил. – Стал звездой, вот и сиди в гордом одиночестве.

Мы рассмеялись.

– А это правда, что вы не даете интервью?

– Первый раз об этом слышу, еще не далее, как вчера плотно общался с журналистами в Москве. А почему мой юный друг интересуется этим вопросом?

Я представился, сказав, что прибыл на концерт по заданию редакции рок-н-ролльного журнала писать отчет о концерте. Маэстро не поверил моим словам, видимо, сбил с толку мой юный вид.

– Ты действительно журналист?! Ничего не придумываешь?!

Пришлось показать журналистское редакционное удостоверение. Эмерсон, конечно, от него отмахнулся, мол, верю, верю, прости парень, не хотел обидеть, только и спросил, косясь на мой бокал с вином, есть ли мне уже 18 лет.

– Не волнуйтесь, с этим все в порядке, – произнес я, демонстративно пригубив из бокала вино.

И тут краем глаза перехватил жадный взгляд Эмерсона – мы сглотнули с ним одновременно: я – вино, а он – чай с молоком.

– По совести говоря, – признался он, – я сам бы с удовольствием сейчас пропустил бы бокальчик-другой красного… Вино я люблю, а вот к пиву равнодушен, правда, с недавних пор перед концертом вообще не употребляю алкоголя, строго соблюдаю «сухой закон».

– Мне, в отличие от вас, на сцену выходить не надо, – поддержал я новую тему нашего разговора.

– А когда-то музыкальная братия называла меня за глаза «Мистер Курвуазье». Знаешь? Нет?

Я неопределенно мотнул головой, Долгов про это не упоминал.

– Да, «Мистер Курвуазье», – повторил маэстро, продолжая откровенничать. – Это прозвище, помнится, дал мне Джерри Губмен, скрипач «Оркестра Махавишну». И не случайно – в годы расцвета ELP бутылка отменного французского коньяка на сцене стала частью моего арсенала… Она прочно заняла место в моей жизни, как на сцене, так и в быту. Она, между прочим, всегда вызывала аплодисменты у публики, когда в середине соло на фортепиано, играя левой рукой останато, я протягивал руку, брал бутылку и пил прямо из горла… – сделав длинную паузу, он добавил. – Тем не менее я никогда, – повторяю: никогда! – так и напиши в своей статье: Кит Эмерсон никогда не отменял концерта из-за подпития или похмелья.

У меня не было слов, честно говоря, я был просто ошарашен подобными откровениями звезды, мне только и оставалось, что внимательно слушать. Он много о чем поведал: про скоростные японские мотоциклы, пилотирование спортивных самолетов, хорошо выдержанный коньяк с запахом луговых трав, который надо пить непременно теплым, короче, про все то, что он любил и о чем думал. О синтезаторах, электроорганах и концертном рояле «Стейнвей», занимавших не менее важное место в его существовании, чем вышеперечисленное, он, конечно, тоже упомянул.

Вспомнив одну из баек, рассказанных Долговым, спросил:

– Вы действительно являетесь лауреатом московского Конкурса имени Чайковского?

Он аж поперхнулся чаем, так его обескуражил вопрос, но, откашлявшись, переспросил:

– Какого-какого конкурса?

Я повторил, и тут он развеселился.

– Первый раз про такое слышу. И чего только люди не выдумают… Ну что ж, могу прокомментировать… Хоть у меня весьма быстрая манера игры на фортепиано – про это всем известно, – но все-таки пальцы рук не настолько длинны, чтобы стать вторым Вэном Клайберном, – он покачал головой и усмехнулся. – Думаю, что в Москве на конкурсе мне ловить было бы нечего.

Потом, глянув на Rollex из белого золота, предупредил:

– Давай последний вопрос, а то скоро концерт.

Хмы, последний вопрос – только какой? Знаю одно: сидя сейчас с Кортни Тейлор-Тейлором, лидером моей любимой группы, я бы сам себя об этом не спрашивал. Но тут Эмерсон явно застал меня врасплох. О чем же еще спросить? Но неожиданно понял, что последний вопрос должен быть исключительно о музыке, о ее роли в жизни прославленного клавишника. Итак, чем для вас является музыка, что она значит для вас, глубокоуважаемый мистер Эмерсон?

– Хороший вопрос… очень важный, – покачал он в раздумье головой, собираясь с мыслями. – Для меня играть – как дышать… Я потерял двадцать пять процентов слуха в правом ухе вследствие тяжелого рок-н-ролльного образа жизни, но это не все мои потери за годы «молотьбы» по клавишам. Когда я в октябре 1993 года оказался в больнице с диагнозом дисфункциональности правой руки, я был разрушен – не только финансово, но физически и морально… Неужели я не смогу больше играть? – вот что меня мучило и пугало… Слава богу, операция прошла успешно… Я играю до сих пор, помня о том, что я всего лишь клавишник – до тех пор, пока могу играть.

Прощаясь, Эмерсон подарил мне на память занятный медальон с изображением фантастического существа: по виду как бы лев, но вовсе не лев – с человекообразным лицом, драконьими лапами и мощным хвостом скорпиона. И еще кое-что дал весьма важное, но раскрывать, что именно, пока не стану.

Перед началом концерта в фойе я неожиданно встретил седовласого Пиночета. Впрочем, отчего ж неожиданно? Как истому меломану со стажем, каковым являлся Игорь, ему и полагалось в этот вечер быть только здесь и нигде более. Под мышкой он держал стопку фирменных альбомов ELP, видимо, рассчитывая после концерта подписать их у рок-звезды. Я ему обрадовался, как старшему доброму товарищу, да что греха таить, меня распирало от потребности поделиться с кем-то неожиданной удачей – знакомством с маэстро, интервью с ним и, конечно, похвастаться медальоном. Пиночет ткнул пальцем в чудище:

– Ух ты, вот так номер – мантикора!

– Что еще за мантикора? – удивился я.

Пришлось ему тут же прочитать короткую лекцию на тему «Концепция второго альбома Tarkus британской рок-группы ELP и его графическое решение в оформлении внутреннего разворота пластинки». Из услышанного я уяснил следующее: сама легенда о Таркусе – фантастическом киборге, гусеничном броненосце с пушками, рожденном из гигантского яйца во время извержения вулкана – плод фантазии Кита Эмерсона. Броненосный монстр, по задумке маэстро, должен был олицетворять собой ни много ни мало весь военно-промышленный комплекс нашей планеты. Таркус сражается за право первенствовать над другими полумеханическими фантастическими созданиями. В конце концов в эпической битве Таркус терпит поражение от Мантикоры (в противовес остальным побежденным монстрам, являющимся хоть и фантастическими, но все же биологическими созданиями). Вся эта гиперреальная, по-настоящему сюрреальная история феерически представлена в картинках на развороте альбома. Говорят, что группа рассчитывала на помощь самого Сальвадора Дали, но мастер заломил астрономическую цену за свои услуги в оформлении пластинки, так что пришлось довольствоваться графикой не столь знаменитого художника. Его фамилию Пиночет запамятовал, зато рассказал, что через полтора года после выхода «Таркуса» именем чудища-победителя музыканты группы ELP назвали не только собственный рекорд-лейбл, но и всю свою штаб-квартиру, расположенную в брошенном кинотеатре, где могли подсчитывать денежки за проданные альбомы и отыгранные концерты и плодотворно работать – сочинять, репетировать и записываться в студии. И не только сами, но и другие дружественные музыканты, например, такие рок-гиганты, как Led Zeppelin, которые на сцене театра «Мантикора» оттачивали новую концертную программу в творческом содружестве с лондонскими стриптизершами.

Короче говоря, после вышесказанного Игорь предложил мне медальон продать или обменять на что-то полезное для меня. Я, разумеется, отказался.

Публика в зале, как я и предполагал, в основной массе собралась в возрасте, но встречались и отдельные юные поклонники прог-рока. Сам концерт мне понравился. Символично, что он начался с концептуальной пьесы Karn Evil 9: 1st impression, как в былые концертные годы ELP. Правда, в отличие от прошлого, известные каждому фанату слова-представление «Добро пожаловать, друзья, на шоу, которое никогда не кончается!» скороговоркой прокричал не Грег Лейк, певец и гитарист Emerson, Lake and Palmer, а Марк Бонилла, гитарист и певец Keith Emerson Band, по паспорту американец, как и два других участника группы – басист и ударник. Шоу и правда завораживало. И хотя Эмерсон не втыкал ножи в клавиатуру, не пинал ногами орган Хэммонда и не возносился под потолок вместе с летающим роялем, как бывало когда-то (в молодые годы), на сцене он по-прежнему был очень подвижен и в меру эксцентричен, вертясь волчком вокруг своих музыкальных агрегатов. Он неутомимо бил по клавишам почти на протяжении трех часов, что было немыслимо для его возраста (63 года). Семичастная хрестоматийная сюита «Таркус», эта «визитная карточка» Кита Эмерсона на все времена, прозвучала в завершающей части программы. Взрывной пролог, виртуозно сыгранный Эмерсоном одновременно на электрооргане и синтезаторе, вызвал шквал восторженных аплодисментов – этот номер фаны терпеливо ожидали с самого начала концерта. Двадцатиминутная инструментально-вокальная композиция, хорошо знакомая мне, в концертном варианте разрослась до получасового импровизационного эпика – играть так, как записано на альбоме, музыкантам было явно скучно и неинтересно, поэтому пьесу сдобрили продолжительными соло на ударных, электрооргане, загадочном антеннообразном терменвоксе и внешне неприметном портативном синтезаторе «муг», этакой доске без клавиш, напичканной электроникой, с разнообразными кнопками и рычажками на лицевой панели. С ней маэстро отважно нырнул прямо в зал извлекать необычно булькающие звуки вместе с публикой, к неописуемому восторгу переполошенных зрителей. Финалом эпатажной вылазки стал неожиданный фортель, когда Эмерсон, вернувшись на сцену, приложил мини-синтезатор к оттопыренной пятой точке и… сыграл ею несколько подозрительных звуков, чем весьма развеселил зал.

На бис по давней традиции «подали» Чайковского – рок-н-ролльную вариацию Nutrocker на тему «Марша оловянных солдатиков», проверенный временем рок-боевик, с первых аккордов которого весь партер пустился в пляс.

Уже на выходе в разгоряченной зрительской толпе я случайно услышал разговор двух старичков, фанатов Эмерсона, крепко поддатых и внешне похожих – с большими залысинами и характерными «рудиментными» седыми хвостиками на затылке. Но какие у них были ГЛАЗА! Хоть и мутные с красными прожилками в белках, но горящие молодым озорным огнем.

– Да, без малого сорок лет мы ждали этого сладостного момента, – высокопарно изрек один из старичков.

– И не говори, Петруха, теперь и помирать можно, – поддержал его другой.

Помнится, услышав их реплики, я подумал тогда: а вот я сам через двадцать или даже хотя бы десять лет – как буду относиться к своим сегодняшним кумирам из Портленда, к предмету своего нынешнего фанатизма? Смогу ли сохранить трепетную любовь, пронести ее через десятилетия? Да, интересный вопрос, только вот ответа нет.

Вернувшись домой, по горячим следам сразу же сел за компьютер, решив не вставать из-за стола, пока не напишу весь материал. А начал я свой опус, кстати, с тех самых невольно подслушанных слов. «Гвоздем» статьи стало, разумеется, эксклюзивное интервью с маэстро, вне всяких сомнений – жемчужина будущего номера. К утру статья была готова, и я тут же отправил ее в редакцию по «мылу». Все, решил я, отосплюсь и не сегодня-завтра отвалю по маршруту Санкт-Петербург – Рига. Меня ничего больше не держало в городе: виза и грин-карта на авто уже лежали в кармане, дяде скажу, что получил важное редакционное задание, он поймет. И с чувством выполненного редакционного долга я лег спать. Где-то около полудня меня разбудил телефонный звонок. Звонил Долгов – он поблагодарил за интересный материал, сказав буквально следующее: мол, не ожидал от тебя такой журналистской прыти, молодец, далеко пойдешь (не скрою, мне было лестно услышать отзыв от авторитетного человека) – и попросил зайти в редакцию по одному делу. Я был заинтригован. Что ж, в Ригу отправимся завтра, а пока – на «Выборгскую».

Когда я пришел в редакцию почти через три часа после телефонного разговора, Долгова не застал, но сотрудники сообщили, что тот скоро вернется. Дожидаться главреда я решил в дизайнерской комнате, составив компанию дизайнеру Саше, корпевшему за двадцати-дюймовым «Макинтошем». Здесь всегда было интересно – вся стена увешана свежими гранками, распечатками сверстанных журнальных страниц, разворотами еще не вышедшего номера. Сразу привлек внимание центральный материал, так называемый кавер-стори, посвященный неожиданно подкатившему юбилею художественного фильма, в котором в главной роли снялся Виктор Цой. Материал выгодно отличался от остальных полос из-за наличия в верстке рисунков, выполненных в манере комиксов, вместо привычных фотографий. Обложка будущего номера вообще была просто блеск! Я глядел из-за плеча дизайнера на экран монитора и не мог наглядеться: комиксовый взлохмаченный Цой в распахнутом пальто с пижонисто поднятым воротником в героическом ракурсе будто со сцены сверху вниз смотрит на будущих читателей. На моей памяти такое было впервые в истории журнала. На виртуальной обложке – пока никаких надписей, кроме необычно-алого логотипа журнала, и дизайнер прикидывал варианты шрифтов у меня на глазах, располагая анонс, состоявший из короткого названия фильма, прямо по черному пальто последнего героя. Надпись то пропадала, то опять появлялась, наконец дизайнер поставил нестандартный – тот самый, узнаваемый вариант из титров фильма, и все встало на свои места.

– Ну как? Что скажешь? – спросил меня дизайнер Саша.

– Здорово! – восхищенно выдохнул я.

Обложка и вправду получалась великолепной и, главное, – необычной, когда все обложки журналов с фотографиями, а тут – рисунок, да какой!

Дизайнер довольно крякнул и вышел из комнаты. Не знаю уж, какая муха меня укусила, но я, повинуясь внутреннему голосу, быстро, прямо по-шпионски сфоткал на телефон понравившуюся обложку на светящемся мониторе, а потом всю подборку и все четыре журнальных разворота с главной статьей. Каюсь – согрешил, но уж больно мне это все пришлось по душе, и совесть не мучила: я же не собирался фото где-либо выкладывать или тем более сливать кому-то за деньги, нет-нет, исключительно для собственного удовольствия. Сама съемка у меня не заняла много времени, и, когда дизайнер вернулся, я сидел как ни в чем не бывало, так что он остался в неведении о моей авантюре. А тут и Долгов появился, еще раз меня поздравил с отличным материалом, сказал, что напечатают через номер, и сразу перешел к делу.

– Помнится, ты говорил, что у тебя есть архивный снимок с Цоем, снятый на «Полароид»…

– Да. А в чем дело?

– В связи с этим родилась одна интересная идея. Сейчас объясню. Ты ведь в Ригу собрался?

Ответа от меня он не дождался, я насторожился и задумался – стало быть, опять что-то назревало. Но что?! Долгов тем временем крутил в руке сувенирную зажигалку, с журнальным клеймом на боку, поймав мой взгляд, сказал:

– На держи – на память! – потом распахнул дверцы стенного шкафа и вытащил с верхней полки увесистую штуковину. Ну надо же!.. Это был фотоаппарат «Полароид». Я уже ничему не удивлялся, так вот, значит, кому суждено сделать историческое фото. То есть, что это я говорю – сделать? Оно уже существует, лежит дома, меня дожидается… У меня, между прочим, ни один мускул на лице не дрогнул, внутренне я был готов к любому повороту событий. Теперь мне стало понятно, кому в действительности принадлежит авторство известного памятного снимка с Цоем, но что еще важней – я догадался, в какой из дней 1990 года мне следовало хронопортироваться: однозначно 13 августа!

Этот «Полароид» попал в редакцию еще в середине 90-х благодаря спонсорской помощи «Светозара», фирмы, которая стала производить в СССР по лицензии американские портативные аппараты моментальной фотосъемки еще на заре «перестройки», а в начале нулевых благополучно обанкротилась. Фотоаппарат в комплекте с четырьмя кассетами, в каждой из которых имелось по десять фотопластин, провалялся без дела на верхней полке шкафа чуть ли не десять лет (о нем банально забыли), и вот на тебе – у Долгова появилась идея! Суть ее заключалась в следующем: он решил запустить новый журнальный проект – рубрику «Путеводитель», которая бы знакомила читателей с памятными рок-местами – не только в Петербурге, повсюду. Открыть рубрику предполагалось как раз материалом о десяти памятных местах Латвии, связанных с именем Виктора Цоя. Той моей фотке и предназначалось, по его замыслу, выполнить важную роль – создать иллюзию, что все фотоснимки новоиспеченной рубрики сделаны одним и тем же человеком, случайным очевидцем последнего променада Виктора Цоя по улице Йомас. Я только молча кивал, восхищенно слушая Долгова, дивясь тому, как это он попал в точку? Александр Владимирович продолжал рассуждать:

– Всем известно, что Виктор Цой погиб в автокатастрофе, находясь на отдыхе в Юрмале. Последние три года он проводил летний отпуск с Наташей Разлоговой в одном и том же месте – в рыбацком поселке Плиеньциемс, кстати, известном с давних пор латвийском курорте. Там даже иные царствующие особы Российской империи в свое время не гнушались отдыхать. Поселок маленький, уютный, в нем тихо и спокойно. И что любопытно: улиц там нет, а каждый дом имеет собственное название вместо привычного номера. Дом, в котором жил Цой, называется «Зелтини». Как я слышал, обычный дом с печным отоплением, в нем Виктор с Наташей снимали комнату с отдельным входом. Повторяю еще раз: все это – общеизвестные факты. А нас в первую очередь интересует все неизвестное, хотелось бы узнать – откуда, с какой почты приходила корреспонденция, адресованная на имя Цоя, к примеру, телеграммы. Откуда он, скажем, мог позвонить по межгороду в Москву или Питер – ведь неотложных дел, несмотря на отпуск, было немало? Вот, скажем, ожидаемый выпуск очередного альбома, запись демонстрационной версии которого завершилась за пару дней до аварии. Где конкретно она проходила – в доме «Зелтини», в одной из комнат, или в другом месте – непонятно. И где находится то озеро, на котором Цой рыбачил в последний свой день? Все это тебе следует досконально разузнать, отснять на «Полароид» все объекты и написать к фото сопроводительный текст. По времени это не горит, торопить тебя не буду, главное, чтобы в итоге все получилось занимательно.

Редакцию я покидал заправским сотрудником, хоть и внештатным: обновка, подаренная Долговым бейсбольная кепка черного цвета, тисненная спереди броским белоснежным логотипом издания, лихо надетая мной задом наперед, безусловно, была мне к лицу. В руках я держал пакет с массивным «Полароидом». Но главным было задание, такое необычное, интригующее…

Тут, думаю, самое время прояснить причину интереса Долгова к так называемому почтово-озерному вопросу. Дело в том, что он сочинил любопытный киносценарий, не так давно опубликованный в качестве брошюры-приложения к журналу и уже успевший наделать шума в рок-сообществе. События в сценарии разворачиваются в параллельном мире, где Виктор Цой по-прежнему жив. Так вот, завязкой истории и выступает пресловутый почтовый эпизод – кинорежиссер Рашид Нугманов ранним утром 15 августа, предчувствуя беду, посылает Виктору в Плиеньциемс телеграмму-молнию о начале съемок нового фильма и просит быть осторожным. Телеграмму доставляет на озеро Наташа Разлогова за час до автокатастрофы, благодаря чему Цой избегает аварии. Его автомобиль «Москвич-2141» и встречный автобус «Икарус-250» разъезжаются на злополучном 35-м километре трассы Слока – Талсы в разные стороны.

Вернувшись домой, я тут же взялся за работу, залез в Интернет, и к полуночи передо мной лежал список из десяти пунктов, первым из которых, ясное дело, числился дом № 83 по улице Йомас, этакий местный Бродвей в Юрмале. Я выяснил, что теперь в здании располагается летнее кафе, а в те далекие советские годы там находился ювелирный магазинчик, возможно, Цой туда заходил и, кто знает, может, что-нибудь и прикупил в день фотосъемки 13 августа. Далее по списку следовал Дворец культуры Рижского института инженеров гражданской авиации. Здесь весной 1987 года состоялся концерт ленинградской «Поп-Механики», в составе которой играли все участники группы «Кино», включая Цоя. Затем – стадион «Даугава» и гостиница «Юрмала», оба места связаны с последним концертом группы «Кино» в Риге. Конечно же, в списке присутствовал старый рыбацкий поселок Плиеньциемс. Кроме упомянутого Долговым дома «Зелтини» в этой локации всплыл новый объект – небольшой одноэтажный сарай, крытый черепицей, находящийся рядом с домом. Именно здесь и была записана «болванка» последнего альбома при содействии Юрия Каспаряна. Цой пел и играл на гитаре, Каспарян программировал. Запись сделана при помощи портативной студии, подаренной некогда группе «Кино» Джоанной Стингрей. Портостудию в Плиеньциемс привез Юрий Каспарян на своей машине, и он же увез ее обратно в Ленинград по завершении записи за день до аварии.

Теперь пресловутый почтовый вопрос, ставший для меня настоящим камнем преткновения. На него я угробил весь вечер, но в конце концов разобрался, что к чему. Оказалось, что в поселке Плиеньциемс своего почтового отделения нет, местные жители пользуются услугами почтового отделения соседнего поселка – Апшуциемс, его современный почтовый индекс – LV-3116. Мой список завершали три следующих объекта: во-первых, озеро Ридели, находящееся в 80 километрах от Риги, рядом с трассой Слока – Талсы, именно с него Цой возвращался после рыбалки в Плиеньциемс. Во-вторых, мостик через речушку Тейтупе на 35-м злополучном километре, в нескольких метрах от которого и произошла автокатастрофа, ну и в-третьих, конечно, памятник Цою, выполненный в граните и бронзе, установленный в нескольких шагах от мостика.

Ранним утром, когда дядя еще спал (он вообще-то у меня – сова, как и положено нормальному музейному работнику), я чиркнул ему записку, что отчаливаю в Ригу по заданию редакции, и рекомендовал заглянуть в «зону свежести» нашего пузатого никелированного холодильника, где оставил заботливо сварганенный на завтрак сэндвич с сыром и ветчиной. С собой захватил рюкзак, набитый винилом, туда же запихнул «Полароид» и сухой паек на сутки, взял и теплый бушлат из крепкого флотского сукна на случай холодной погоды. Ноутбук брать не стал, здраво рассудив, что там, куда я собираюсь, он будет ненужным балластом. Наличной «зелени» у меня было достаточно, причем припасенной в разных купюрах, чтобы с обменом на латвийские латы не возникало проблем. В пути всякое может приключиться, и деньги здесь – первая подмога. Проблем с маршрутом не предвиделось, я заранее его проработал в Яндексе, скрупулезно изучив карты. На всякий пожарный еще и обзавелся навигатором. Как говорится, береженого Бог бережет. С ним точно доеду, куда надо.

Чтобы было веселее ехать, врубил на всю катушку допотопную магнитолу, предназначенную для прослушивания радио и аудиокассет. К поездке приготовился заблаговременно и тщательно: осознавая, что сидеть за рулем в наушниках, слушая MP3-плеер небезопасно, с закачкой файлов не заморачивался, а просто по старинке записал с десяток кассет, забив ими «бардачок», и теперь менял по дороге одну за другой. Я был в превосходном настроении, душа пела, и сам я подпевал вслед за портлендскими любимцами, упиваясь обретенной свободой и пьянящим чувством гордости от нежданно свалившейся миссии переписчика истории.

До Пскова добрался без происшествий. Заправил там полный бак и решил немного передохнуть, припарковался на одной из тихих улиц на окраине, разложил переднее кресло и тут же отключился (пару часов я могу проспать, где угодно, бессонницей не страдаю). Ночью опять двинул дальше, до Латвии уже было рукой подать. Мне повезло, там страждущих пересечь границу оказалось не шибко много, я быстро прошел пограничный и таможенный контроль, обменял «зеленые» на «тяжелые» латы, которых на руках оказалось в два раза меньше американских долларов, и снова отправился в путь.

Ригу я проскочил ранним утром, и через час после столицы уже подъезжал к злополучному месту. Когда миновал тот самый слепой поворот рядом с невзрачным хуторком Дреймани, сразу увидел мостик через реку Тейтупе, с оградой, увешанной портретами Цоя, а потом – высившийся слева от него монумент. Рядом с ним и затормозил. Подножие памятника было завалено цветами, стоящими в бутылках и лежащими на гранитных плитах, распечатанными пачками сигарет, разными фенечками. Вышел из автомобиля и зашатался из стороны в сторону; вначале испугался, но потом понял, что с непривычки от слишком долгого сидения за рулем.

Так вот какое это место! Теперь ни за что не забуду… Сколько же с тех пор здесь побывало людей? А теперь – ни одной живой души, тихо вокруг, только и слышно, как шумит ветер в кроне деревьев да беспокойно щебечут лесные пичуги, растревоженные моим появлением. Было прохладно, по неширокому полю стелился молочный туман с рваными серыми проплешинами. Я застегнул на все пуговицы бушлат и поднял воротник, но это слабо помогло – меня трясло, как в лихорадке, и скорее не от холода, а от присутствия на трагической точке. Но главное, от мысли, которую я пытался осознать: что за непосильную ношу я взваливаю на свои плечи. Неужели именно мне, безусому юнцу, суждено повернуть вспять колесо истории?!

Мне сделалось жутко. Но… едва вспомнив о родителях, успокоился, и все встало на свои места. Я достал «Полароид» и решительно принялся за работу. Долгов будет доволен, получит все, что хотел. К слову, самым трудным из объектов списка стало озеро Ридели: разыскивая, угробил уйму времени, навигатор меня подвел, заведя неведомо куда. Помогли местные рыбаки. Живописное место располагалось посреди леса и оказалось вовсе не озером, а искусственным вытянутым водоемом с крохотным островком посередине.

И хоть на каждой локации я делал по два-три снимка, еще осталась нетронутая кассета, которую я отложил в загашник, один из тайных отсеков рюкзака. Ближе к вечеру, вернувшись из Юрмалы в Ригу, я наконец закончил работу – отснял все, что требовалось. Последним объектом стал главный вход стадиона «Даугава» в багряных лучах заходящего солнца; снимок получился что надо, было в нем даже что-то особенное. Я это почувствовал, но сформулировать, что именно, пока не мог.

Пока не стемнело я изрядно поколесил по городу, точнее, району, расположенному на правом берегу Даугавы, но Вецригу, то есть старую Ригу, пришлось объехать стороной – там в основном пешеходные зоны, так что полюбоваться красотами Домского собора и другими достопримечательностями рижского средневековья решил в другой раз. Да мне тогда было не до экскурсий, честно говоря. Ну что еще сказать о первых впечатлениях от нового для меня города? То, что я видел из окон машины, радовало глаз, город, хоть и маленький по питерским меркам, но, безусловно, красивый и очень зеленый – повсюду парки, сады и скверы, в отличие от родного Питера. На фасадах домов центральных улиц пиршествовал архитектурный стиль «модерн»: от обилия характерных для него элементов в виде причудливых орнаментов, экзотичных масок, цветных вкраплений на керамических плитах и кирпичах рябило в глазах. Резким диссонансом выступали изредка попадавшиеся – в том числе и на самой главной улице города Бривибас, а не только на окраинах – двухэтажные деревянные дома с облупившейся краской, Бог его знает, какого года постройки, они выглядели не просто провинциально, а казались нарочито разбросанными деталями, дабы подпортить гармонию столицы. Рига показалась мне «спящим», опустевшим городом этим будничным вечером; на улицах, конечно, попадались люди, но их было не так много, как, впрочем, и машин, что мне оказалось на руку – никаких пробок в центре (в отличие от родного Петербурга). А отсутствие толпы меня не удивило – из-за экономических трудностей и проблем с трудоустройством после вхождения Латвии в Евросоюз многие подались на заработки за границу, главным образом в Ирландию с ее суровым климатом.

Что ж, мне оставалось сделать последний аккорд в поручении Долгова: срочно отправить в Петербург отснятые фотографии, лежавшие в рюкзаке и тяготившие меня, – что касается моих отношений с редакцией, я был крайне обязательным. Необходимо было подстраховаться: кто знает, когда я смогу вернуться домой? Ведь я и предположить не мог, что за опасные приключения меня ожидают в клозетных чертогах, куда я намеревался попасть на свою мятежную голову?

Подкатив к почте, находящейся у железнодорожного вокзала, я с расстройством увидел, что из-под капота неожиданно повалил густой белый дым – верный признак того, что закипел тосол; про зловредную напасть машины Долгов честно предупредил. Следовало срочно обратиться за помощью в ближайший автосервис. Да где его найти, тем более уже вечерело, поэтому я просто плюнул на возникшую проблему, решив обойтись без машины. Все, похоже, отъездила моя лошадка! И мне еще повезло, что неприятность случилось сейчас, а не где-нибудь на полдороге.

Получив на руки тарабарскую квитанцию об отправке ценной бандероли по редакционному адресу, с чистой совестью стал размышлять о дальнейших действиях. Есть почему-то не хотелось, хотя остатки сухого пайка я грохнул еще утром, мотаясь по Юрмале, с той поры у меня во рту и маковой росинки не было. И тогда я подумал, что самое время позвонить по известному номеру – к чему тянуть кота за хвост? – быстро набрал на мобиле заученную комбинацию цифр мобильного телефона Шпилькина.

Дозвонился сразу, ответил скрипучий старческий голос:

– Слушаю вас.

Я поздоровался, назвав себя, и в тот же миг бесцветные интонации, в которых не слышалось никаких признаков жизни, внезапно расцвели, обретя неожиданную молодежную окраску.

– Чувак! – радостно проорал в трубку Илья Данилович. – Как я рад слышать тебя!

Честно говоря, панибратский тон Шпилькина сбил меня с толку – чего-чего, а такого неординарного обращения я от него не ожидал. Создавалось впечатление, что мы с ним знакомы чуть ли не тысячу лет, но как это возможно? Мне восемнадцать, а ему в два с половиной раза больше, и узнал я о нем только несколько недель назад, получив вызов. Так я размышлял, напряженно дыша в трубку, а Шпилькин тем временем продолжил разговор в том же духе:

– Чего молчишь, словно в рот воды набрал? Ты в Риге?

– Да.

– Слушай, нам надо срочно встретиться и поговорить.

– А по какому делу?

– Все узнаешь, чувачок, но в свое время… Ты, часом, в «Шкаф» еще не заявлялся?

– В шкаф?! Какой шкаф? – изумился я, да все ли у него дома, у этого старикашки?

– Ладно, неважно. Ты просто пока не в курсе, потом расскажу… Короче, чувак, дело это безотлагательной срочности, не хочу тебя пугать, но… нам обоим грозит смертельная опасность, и с этим срочно надо что-то делать!

– Илья Данилович, – перебил его я, сподобившись обратиться к нему по имени-отчеству, – я в самом деле ничего не понимаю…

– Вот что, чувак, – решительным тоном заявил Шпилькин, – давай обойдемся без лишнего пафоса, он нам ни к чему, зови меня просто Шульц, как прежде.

– Шульц? Просто Шульц?

– Именно! Ты где сейчас?

– У вокзала.

– Отлично. Это недалеко от моего дома. Пятнадцать минут ходу. Встречаемся у «Ленты Мебиуса» через четверть часа.

– Что за лента, где это?

Я зря забеспокоился, он все доходчиво объяснил – как с привокзальной площади выйти на улицу Элизабетес и дальше пройти до пересечения с улицей Бривибас, где как раз и размещается эта местная достопримечательность, воздвигнутая там пять лет тому назад по случаю 800-летия Риги. Эту подробность мне также успел сообщить Шпилькин. То есть, тьфу ты, Шульц!

И я отправился указанным маршрутом. Людей на улицах не прибавилось. Впрочем, на эти обстоятельства я уже не обращал никакого внимания, погруженный в свои тяжкие думы. О чем таком важном он хочет поведать? Какие такие страсти-мордасти нас поджидают? И что это за «шкаф»? Тоже мне нашелся великовозрастный чувак… Ну и все в таком же роде… Я шел быстрым шагом. Мимо уютного сада Верманис с открытой летней эстрадой (слева от меня), мимо помпезного кинотеатра «Рига» (справа), мимо типичного для Риги «модернового» дома № 57-а, стоявшего во внутреннем дворике между двумя примыкавшими к нему зданиями. В этом доме и проживал Шпилькин, помнится, я еще тогда подумал, чего это ради он назначил встречу у какой-то несуразной «ленты», а не дома… Кстати, а вот и она – стоит прямо посреди пешеходного тротуара, идущего вдоль газонов с высаженными деревьями – здесь улица Бривибас почти на два квартала превращалась в бульвар. Как я уже упоминал, шел я быстро, и потому оказался на месте не через пятнадцать минут, а значительно раньше. Два раза обошел концептуальную скульптуру, состоявшую из трех стилизованных лент Мебиуса, образующих число 800. Она, честно говоря, меня не впечатлила, глазам не за что зацепиться, наверное, поэтому я здесь и не задержался, а отправился в обратную сторону. Снова пересек Бривибас, но вышел почему-то теперь на противоположную сторону улицы Элизабетес, встал у пешеходного перехода, ожидая разрешающего зеленого света – только-только загорелся красный. И тут я увидел, как из внутреннего дворика дома № 57-а вышел пожилой человек – достаточно бодро для его возраста – с длинными всклокоченными седыми волосами, развевавшимися на ветру во все стороны. Вне всяких сомнений, это был Шульц, я его сразу узнал по выставленному на его страничке фото, правда, там он был помоложе. Шульц меня тоже узнал, приветливо махнул мне рукой и ускорил шаг, и в это же самое время краем глаза я успел приметить, как на улицу Элизабетес из-за сада Верманис вырулила легковая машина. Она ехала в нашу сторону, водитель явно пытался успеть проскочить на зеленый свет, уже начавший мигать, поэтому прибавил газу и уже включил правый поворотник, готовясь повернуть на Бривибас. Шульц остановился на краю тротуара, как и я, ожидая зеленого. Мы посмотрели друг другу в глаза, и клянусь, на его лице я не заметил ни тени тревоги, никакого беспокойства, наоборот, оно светилось радостью, как я теперь понимаю, от встречи со старым другом; думаю, в эту минуту он ощущал себя по-настоящему счастливым человеком. Шульц еще раз мне улыбнулся, а потом шагнул на проезжую часть дороги… прямо под колеса мчащегося автомобиля!

Все произошло неожиданно и быстро. Водитель, конечно же, видел, как под колеса его машины кто-то стремительно и опрометчиво шагнул, но свернуть в сторону не успел. Раздался глухой удар, и Шульц, точно тряпичная кукла, неловко кувырнулся сначала вбок, потом на землю. Я зажмурился, инстинктивно втянув плечи внутрь, весь скукожился, сжался в комок – было такое чувство, будто это меня самого шибануло автомобильным крылом. Только и услышал, как противно взвизгнули покрышки уезжавшего с места происшествия автомобиля. Открыв глаза, увидел на тротуаре метрах в трех от проезжей части абсолютно недвижимого Шульца, лежащего на спине с раскинутыми в стороны руками и неестественно вывернутыми ногами. В расплывающейся багровой луже крови пугающе выделялась голова с разметанными по асфальту седыми волосами. Как увидел его таким, так сразу понял: он – мертвый, живые люди так не лежат. Стоял, наверное, секунд пять как вкопанный, остолбенев от дикого ужаса, и просто не мог поверить глазам, а потом бросился бежать в сторону сада Верманис. У меня элементарно сдали нервы, и первым желанием было избавиться от внезапно возникшего кошмара. Уже на привокзальной площади меня догнал скулящий вой одинокой сирены «скорой помощи» или полиции, прибывших к бедному Шульцу.

Интуитивно я стремился к своей «Ладе», точно к спасательному кругу. Вот и она, стоит, дожидаясь хозяина. Клацая зубами, точно отбивая морзянку, долго не мог вставить в щель ключ зажигания – руки тряслись, как у алкаша. Хотел только одного – как можно быстрее убраться из Риги и мчаться обратно в Питер, вновь оказаться в привычной домашней обстановке, быть рядом с дядей, готовить нам обоим еду, зубрить латынь – да-да, я грезил даже об этом пренеприятном факторе (у меня, как известно, переэкзаменовка была не за горами, чтобы избавиться от ненавистного «хвоста»; «пора уж браться за ум», как говаривал мой добрый дядюшка). Так я себя успокаивал, пытаясь выкинуть, стереть из памяти, как ненужный файл, забыть чудовищно-страшное происшествие, свидетелем которого стал… Наконец мне удалось вставить ключ, машина завелась с пол-оборота, и я с места рванул по направлению на восток – вперед! На Питер! Но не проехал, наверное, и километра, как из-под капота повалил белый дым – опять закипел тосол. В бешенстве саданул пару раз по клаксону. «Лада» просигналила душераздирающе звонко, и этот неугомонный звук неожиданно привел меня в нормальное состояние. Я смог спокойно припарковать машину к обочине и задуматься. Куда бегу? От кого? И главное – зачем? Мне выпал шанс изменить историю. Кто спасет моих родителей, кроме меня? Действительно – ну кто еще выполнит эту миссию? Нет, рано мне сдаваться, еще ничего толком не предприняв… И тут мне пришло в голову: а вдруг удастся неким чудесным образом подправить сложившуюся реальность и Шульц, так нелепо погибший у меня на глазах, в конечном итоге останется в живых. Бред? А вдруг!.. Да, эту партию стоило сыграть. Так что, дружок, сказал я себе тоном, не терпящим возражений, вытаскивай тощий зад из салона авто и делай то, что предписано!

Перво-наперво я решил вернуться на место происшествия и проверить – а вдруг Шульц жив? Меня, точно преступника, тянуло туда, но… я себя, конечно же, таковым не считал, совесть у меня была чиста, без сомнения, произошедшее – фатальная случайность. Для Шульца, само собой. Уже издалека увидел мерцающий свет от включенных «мигалок» – двух полицейских машин и одной «скорой помощи», припаркованной прямо на тротуаре. Улица Элизабетес в обе стороны была закрыта для дорожного движения. Здесь уже толпилась стайка зевак, полицейские, шустро работая рулетками, заносили данные в протокол, тело Шульца лежало на носилках, с головой покрытое белой тканью, а на тротуаре, где растеклась лужа крови, на месте жертвы остались лишь обведенные мелом очертания – все было ясно.

Мне тут делать нечего, ну действительно, чем я мог помочь? Дать показания полиции, чтобы найти убийцу-водителя, но я не запомнил номера машины, да что там говорить – даже цвет автомобиля не мог вспомнить, а не то что его марку. Нет, старику Шульцу я не помощник, да и ему самому вся эта возня уже «до фонаря», к сожалению, с того света свидетельскими показаниями человека не вернуть. Я медленно прошествовал мимо бренного тела, мысленно прощаясь с ним, и завернул налево за угол, выйдя на бульвар Бривибас. В полукилометре от меня маячил величественный обелиск Памятника Свободы, по периметру красиво освещенный прожекторами, и я зашагал в ту сторону.

Через полчаса я уже сидел за столиком в ресторане гостиницы «Рига». Ноги меня, кстати, сами туда принесли, шел себе и шел, пока глаза не уткнулись в вывеску, отливающую золотом, с надписью из двух слов – Viesnica Riga. Кстати, гостиница расположена буквально в двух шагах от Памятника Свободы, и идти пришлось совсем недолго. Я по-прежнему находился в подавленном состоянии, наверное, еще и часа не прошло с того момента, как разыгралась трагедия, и у меня перед глазами стоял Шульц, делающий роковой шаг навстречу смерти… Однако, почувствовав отдаленный запах съестного, понял: если немедленно не перехвачу чего-нибудь, со мной случится голодный обморок или что еще похуже. Конкретных планов по-прежнему не было, поэтому разумнее было сперва поесть, а там решать, что делать дальше.

В зале ресторана, полупустом этим будним вечером, ресторанный бэнд негромко играл что-то сентиментальное, как раз для влюбленных – и кто-то из пар зря времени не терял, медленно двигаясь на пятачке перед невысокой эстрадой, в то время как я ложку за ложкой уплетал наваристый мясной суп. Доев суп, попросил долговязого флегматичного официанта, принявшего у меня заказ, принести добавку (аппетит разыгрался, возможно, отчасти на нервной почве). Уминая вторую порцию, я думал только о дальнейших действиях, проигрывая в уме возможные варианты (понятно, что эта тема меня терзала беспрестанно и касалась возможного в самом ближайшем будущем гипотетического прыжка во времени, хотя именно за столом и не следовало заострять внимание на приведенных ниже деталях). И в самом деле, стоило мне мысленно переключиться на несоответствующую трапезе тему (не успев в полной мере насладиться отменными говяжьими фрикадельками в супе, что оказались, честно говоря, не хуже моих), как я был тотчас наказан: фрикаделька попала в дыхательные пути, я закашлялся, беспомощно размахивая руками, что расторопный официант принял за призыв о помощи и хорошенько приложился кулаком промеж лопаток. Я был спасен и беспечно продолжил свои философствования.

Вот, скажем, оплатил я квитанцию с требуемой датой перемещения, вручил ее хранителю сортира, простите, э-э-э, временного портала, потом зашел в кабинку туалета, справил там малую нужду, смыл, значит, как положено (это указано в алгоритме действий), и хронопортировался туда, куда требовалось – и тут незадача-конфуз-осечка: а вдруг в то время, что прописано в квитанции, кабинка уже кем-то занята? И я сваливаюсь на голову ничего не подозревающему человеку, восседающему на унитазе, – вот это кино так кино! Да, такая перспектива не сильно вдохновляла. С другой стороны, как говорится, волков бояться – в лес не ходить… Ведь черным по белому в кратком уставе Клуба значится (четвертый пункт, по-моему, из имеющихся пяти, то есть предпоследний), что каждый член Клуба путешествует во времени на свой страх и риск, администрация не несет ответственности за сбои в перемещении, то есть, проще говоря, за то, что попал не туда, куда предполагал, ну и все такое прочее… Раздумья на сытый желудок привели к выводу, что разделить очко на пару с незнакомым субъектом – не самое страшное испытание, ожидающее меня в авантюрном предприятии.

После двух тарелок отменного первого блюда меня разморило, и пока не принесли второго, решил, что самое время прогуляться – наведаться в туалет, чтобы, так сказать, осмотреться на «местности», прежде чем рискну сигануть куда-нибудь. Бейсболку с рюкзаком оставил на месте.

У ресторана было два входа – со стороны холла гостиницы, там, где располагался ресепшн (откуда я и появился здесь), и уличный вход с бульвара Аспазияс. Туалеты размещались как раз в той стороне. Слева на выходе из ресторанного зала находился уютный китайский ресторанчик, зазывавший на огонек разноцветными фонариками и прочими восточными мульками, а дальше за ним располагался узкий коридорчик, ведущий к туалетным комнатам. Если пройти мимо и спуститься по ступенькам, попадешь прямо в гардероб с выходом на бульвар Аспазияс. Я постарался хорошенько запомнить обстановку на случай экстренного отхода или прочих действий, ощущая себя чуть ли не спецагентом.

Толкнул туалетную дверь, с скрипом отворившуюся настежь, и сразу увидел миниатюрную конторку у стены напротив туалетных кабинок. За нею сгорбившись сидел хмурый старикан весьма и весьма преклонного возраста. Меня удивила надетая на него нательная рубаха без ворота светло-бежевого окраса, которую я тут же принял за форменную – точно такие носили солдаты Вермахта во времена Второй мировой войны, видел их в военных фильмах. Туалетный работник, яйцеобразная голова которого, наверное, облетела еще задолго до моего рождения, чем-то занятый, даже не поднял на меня глаз из-под насупленных мохнатых бровей. Сделав несколько шагов под странный шуршащий звук, доносившийся из-под конторки, я догадался, а потом и увидел, что он драил маленькой щеточкой латунные пуговицы на суконном мундире мышиного цвета. А чтобы не замарать сукно чистящей пастой, тюбик которой валялся на стойке, он использовал приспособление – пластмассовую планку типа линейки с узкой прорезью посередине, куда и загонялись пуговицы.

Наконец он бросил на меня косой взгляд и даже сквозь зубы пробурчал что-то недоброе на своем тарабарском языке (что именно сказал – не знаю, но интонации я уловил верно, мол, шатаются тут всякие без дела, отвлекают от работы)… Не обращая на старого хрыча внимания, я прошелся вдоль кабинок – их было пять – и даже заглянул в одну, ту, что по центру, она оказалась свободной. Кабинка как кабинка, ничего особенного, белый фаянсовый унитаз со сливным устройством, рулон туалетной бумаги в спецконтейнере с высунутым хвостом… Я прикрыл дверцу и уже собрался уходить, как вдруг совершенно отчетливо услышал, что внутри щелкнула задвижка. Странно. И неожиданно. Протянул руку к дверной ручке, чтобы проверить – может, послышалось, но вдруг оттуда до меня донеслись новые звуки – шумный плеск смываемой воды. Я сразу подумал, что унитаз на автомате сработал, бывает, что некоторые так настроены, а потом, когда вода перестала шуметь, услышал, как за дверцей кто-то громко икнул. Сомнений не было – там кто-то находился. Более того, он пытался выйти. Пару раз безрезультатно пихнув дверь, неизвестный рассвирепел – послышались яростные ругательства, после чего кабинка заходила ходуном. Не выдержав напора, дверца внезапно слетела с петель и с дьявольским грохотом рухнула на кафельный пол, а вслед за ней плашмя свалилось, точно мешок с песком, чье-то тело… Чье-то?! Как бы не так – субъект был одет в мой «флотский» бушлат, за плечами виднелся мой рюкзак, на голове красовалась моя бейсболка, из ушей торчали мои желтые наушники-пуговки! Я просто обалдел! Если честно, в первую секунду, увидев личные вещи, подумал, что это я сам вывалился, справив нужду неизвестно в каком временном измерении, отчего у меня, кстати, чуть крыша не поехала, просто волосы встали дыбом. Потом смекнул, что это – вовсе не я, хоть и лица из-за длинного козырька фуззовской бейсболки было не разглядеть; у меня нет таких длинных неряшливых косм и клешеных вельветовых штанов ядовито-вишневого цвета.

С грехом пополам, чертыхаясь и кряхтя, парень встал на четвереньки и затряс патлатой башкой, точно эпилептик, видимо, пытаясь справиться с рвотными позывами. Я с опаской отпрянул назад, но было уже поздно – его вывернуло бурным потоком прямо на мои новые белоснежные кроссовки Converse, которыми я так дорожил. С отвращением обнаружил, что он заляпал и весь низ черных джинсов. Вот скотина! И где он так успел нализаться?! Утершись рукавом, он попробовал встать и протянул ко мне руку. Брезгливо морщась, я все же помог ему. Когда он встал во весь рост, то оказался почти на голову выше меня, возможно, из-за старомодных башмаков на платформе. Парень сощурился, пытаясь сфокусировать меня, и его лицо расплылось в пьяной улыбке.

– Чувак, – преувеличенно возликовал парень и полез обниматься, стараясь не дышать зловониями в мою сторону, – вот уж не думал, что встречу тебя здесь, – а потом виновато добавил заплетающимся языком. – Прости, чувачок, что блеванул на твои шузы!

Это был… Шульц! Правда, лет на тридцать моложе того, что погиб час назад на моих глазах.

Да, это был он. Живой. Целый и невредимый. Молодой. И крепко пьяный. Сказать, что я обрадовался, значит, ничего не сказать. Я обалдел! Вот такого поворота событий я никак не ожидал. Просто фантастика какая-то!

Открыв кран холодной воды в умывальнике, Шульц сунул лохматую башку под бурлящую струю и так в полусогнутом положении простоял минуты две, точно лошадь на водопое, отфыркиваясь и отплевываясь во все стороны. Включать электрическую сушилку не удосужился, вероятнее всего, не знал, как эта штука работает. Я оторвал пару кусков от бумажного полотенца и дал ему утереться – с него текло, как из ведра. Водные процедуры пошли ему явно на пользу. Пока он вытирался, я, как мог, привел в порядок свои заблеванные джинсы и загаженные кроссовки, изведя чуть ли не весь рулон.

Мы уже собрались покинуть туалетную комнату, как в дверях, преграждая путь, встал смотритель. Намертво. При параде. Успев натянуть на тщедушное тело кургузый военный френч со споротыми погонами и ослепительно надраенными, отливающими золотом латунными пуговицами.

– Те че надо, старый хрыч? – пошатываясь из стороны в сторону, грозно спросил Шульц. – За все давно уплачено.

Старикан злобно завращал мутными слезящимися глазами и начал что-то блеять на тарабарском языке, нервно жестикулируя костлявыми ручонками, – он показывал в сторону варварски выломанной дверцы, видимо, требуя компенсации. Я обратил внимание, как мало у него зубов, да и те, что остались, казались гнилыми трухлявыми пеньками. И до чего же рожа у него мерзкая! Меня аж передернуло. Шульц перебросился с ним парой фраз на латышском, с досадой хмыкнул, потом достал из карманов клешей какие-то мятые разноцветные фантики, при виде которых работник сортира пришел в ярость.

– Чувак, – морщась, как от зубной боли, обратился ко мне Шульц, – у тебя найдется в долг немного валюты?

– Без проблем, – порывшись в карманах, я достал две пятидолларовые купюры. – Этого хватит?

– За глаза!

Этого в самом деле оказалось достаточно, старик, полностью удовлетворенный, благодушно отступил к стене, давая нам пройти. Выйдя из сортира, Шульц в сердцах враждебно прошипел, но так, чтобы старикашка не услышал:

– У-у-у, эсэсовский недобиток!

А ведь верно! Этот туалетный работник – самый натуральный фашистский прихвостень. На левом рукаве его куцего пиджачка я сразу приметил известный мне шеврон латышского легионера СС, наспех присобаченный к сукну размашистыми стежками – на живую нитку. Видно, в молодые годы старичок от души пострелял из «шмайсера», вовсю оторвавшись на Восточном фронте… Сколько наших положил, одному Богу, наверное, известно. Вот тебе и хранитель времени – с таким лучше не связываться, а то еще отправит не туда, куда надо, а потом выбирайся неведомо как.

Сообщив Шульцу о столике в ресторане, мы без промедления туда зашагали. Мой знакомый крайне нетвердо держался на ногах, и я на всякий случай подхватил его под руку – вдруг завалится. По пути он изумленно вертел головой по сторонам – думаю, привычный для него ресторанный интерьер кардинально изменился за каких-то там… всего несколько минут. Увидев китайский ресторанчик, зазывавший посетителей мигавшими лампочками, он спросил:

– Это что еще за порнография?

– Как видишь, ресторан с китайской кухней для любителей восточной экзотики. Короче, забегаловка китайская.

– Здесь же всю жизнь, сколько себя помню, всегда был «Шкаф»!

«Шкаф»! Опять я услышал это слово. Что оно означает? В правильном для данного момента нужном контексте. «Шкаф», черт его дери!.. Но спрашивать почему-то не стал – то ли побоялся, то ли не рискнул услышать туманный ответ моего прилично клюкнувшего товарища.

Мы сели за столик друг против друга, Шульц скинул бейсболку с рюкзаком, а вот из ушей желтые затычки вынимать не стал. Что же он там слушал? Что за глупый вопрос? Если у него вдобавок ко всем моим вещичкам еще и мой MP3-плеер в придачу имеется, то однозначно – ELP. Ничего другого у меня там не было. Сплошной ELP… На устах Шульца заиграла блаженная улыбка, и он в экстазе закатил глаза.

– О-о-о! – восторженно вскрикнул он. – Кайфовая вещица! – перегнувшись через стол, он сунул мне в ухо одну из «пуговок». – Зацени, чувак!

До меня донеслись задорные трели намеренно расстроенного фортепиано, будто сыгранные для ковбоев слегка поддатым тапером в салуне Дикого Запада. Эмерсон такие штуки обожал творить. Да, знакомая песенка, Jeremy Bender называется, помнится, она тоже запала мне в душу.

Тут появился расторопный официант с подносом, где дымилось жаркое из тушеной говядины с черносливом и дивно пахнущими приправами. Галантно поставив второе блюдо передо мной, вежливо поинтересовался у Шульца, что он закажет, и тот, недолго думая, выпалил:

– Кофе без сливок, пожалуйста.

Официант бесстрастно принял заказ и удалился по направлению к кухне. Буквально через минуту появился вновь с пустым подносом и сухо сообщил:

– Вы знаете, я посмотрел, сливок на кухне нет, к сожалению, закончились. Могу предложить в таком случае кофе без молока.

– Годится, – не торгуясь, согласился Шульц.

Право слово, они друг друга стоили. Я покатывался от распиравшего меня хохота, не рискуя взяться за еду.

Еще через минуту дымящаяся чашка, источающая ароматные запахи свежесваренного кофе, уже грела руки Шульца. Да, что ни говори, в его теперешнем состоянии – это то, что ему нужно, то, что, вне сомнений, поможет стать полноценным человеком. Шульц трезвел на глазах, что неудивительно – ведь последний раз он употреблял алкоголь – подумать только! – в прошлом веке! Пора, пора уж ему очухаться…

Я мысленно аплодировал Шульцу, парень он оказался с юмором, явно не промах, и язык подвешен что надо. Он мне с каждой минутой нравился все больше и больше, я и стал забывать, что он мне заблевал кроссовки. Но, вдоволь посмеявшись, снова задумался: откуда, черт побери, у него мои вещи? Как они к нему попали? И почему теперь их стало ровно по паре? Что это за футуристический выверт такой? Откуда «тараканы»? Не ошибусь, если предположу, что эти странные штучки – из той же серии, что и приснопамятная пластинка Vanilla Fudge. Впрочем, чего здесь гадать на кофейной гуще? Уж лучше спросить у самого владельца…

– Чувак! – заорал на весь ресторан взбаламученный Шульц. – Ты что, действительно ни-че-го не помнишь?!

Я сокрушенно помотал головой.

– Хмы… Ты ж мне тогда сам свои вещички всучил – и бушлат, и рюкзак, и кепочку… и эту чудесную милую хренотень, название которой, хоть тресни, не могу запомнить, – Шульц, довольный, похлопал по внутреннему карману бушлата, откуда змеился к его ушам длинный тонкий желтый проводок. – За эту хрень тебе отдельный респект, ты даже не представляешь, насколько она меня сделала счастливым… Понимаешь, чувак?! Музыку можно слушать круглые сутки, ходи где хочешь с ним, только аккумуляторы заряжай.

– Понимаю… А когда я это все сотворил? – спросил я упавшим голосом.

– Когда-когда, – передразнил Шульц, – известно когда – в семьдесят втором году, летом дело было, в самом начале августа во время каникул, вот когда… – помолчав, будто раскладывая факты в своей трезвеющей голове, он с сожалением резюмировал. – Ну ты и олух, чувачок, как можно про такое забыть?

Вот так номер! Я ни сном ни духом еще не ведаю об этом удивительном факте своего путешествия в советское прошлое, а ему все давно известно. Как такое возможно? У Шульца, как видно, ко мне вопросов совсем не имелось, а вот у меня были – целый воз и еще маленькая тележка в придачу. А ну-ка, друг любезный, давай, колись, выкладывай по порядку, как там дело было?

Мы будто поменялись местами: я находился точно в пьяном ступоре, не понимая и не помня, а он, ясно мыслящий, вкладывал в меня недостающую информацию. Выяснилось, что я действительно побывал у него в гостях. Каких-то там несчастных… а если точно, тридцать четыре года назад это было. Завис я тогда на Элизабетес аж на целых трое суток, сам Шульц предложил остаться, когда каким-то невероятным образом поверил во все, что я поведал про чертов Клуб. Мы тогда, по его словам, крепко подружились и очень славно провели время: он с утра до вечера водил меня по Старой Риге, рассказывая ее удивительную историю, показывая средневековые достопримечательности. По вечерам мы ошивались в «Шкафу», на поверку оказавшемся обыкновенным винным баром при ресторане «Рига» И, кстати, официально безымянным, это рижские мажоры прозвали его «Шкафом» за колоритный интерьер. Я же прибыл к Шульцу с единственной целью – отвадить его на всю жизнь от опасных путешествий во времени. И что же? Вот он, живой гость из прошлого – сидит, понимаешь ли, передо мной, попивает себе кофеек, не внявший советам и с простодушной улыбкой рассуждающий о том, что нельзя упустить уникальный шанс, выпавший, быть может, единственный раз в жизни, и не попасть на концерт Кита Эмерсона. Вот уж не думал не гадал, что судьба сведет меня с истым фанатом ELP, вынырнувшим прямиком из 70-х, которому следует находится не на рок-тусовке, а скорее в натуральном дурдоме.

– Должен тебя огорчить, Шульц, – гробовым голосом заметил я по завершении его рассказа, – ты не попадешь на концерт Эмерсона.

– Почему? – переполошился он, с придыханием вопросив. – Эмерсон скончался? Говори скорее, не томи!

– Не боись, жив маэстро, – успокоил его я, – только вот концерты его уже прошли. И в Москве, и в Питере. А сам он, думаю, уже давно дома, в Санта-Монике, – я вскинул руку и посмотрел на часы (так, разница во времени, как я помнил, составляла восемь часов, значит, там наступило утро), – и сейчас… мистер Эмерсон, наверное, пьет утренний кофе.

– В Санта-Монике? Где это?

– В Америке, разумеется. Как известно, это пригород Лос-Анджелеса.

– Он же британец по рождению и по паспорту, какого лешего ему в Америке делать? – изумился Шульц.

Я не стал читать пространную лекцию о том, что практически все великие британские рокеры давным-давно покинули насиженные места, перебравшись за океан на постоянное место жительства, совершив неблизкий переезд сугубо по меркантильным причинам, спасая доходы, а просто пояснил:

– В Санта-Монике у Эмерсона дом, живет там и никакой беды не знает с начала девяностых, с тех самых пор, как развелся с женой, а в аккомпанирующем составе его группы, чтоб ты знал, Шульц, теперь одни американцы. Отличные, кстати, музыканты. Жаль, конечно, что ты их вживую не увидишь, что поделаешь – российский тур закончен, и все, включая маэстро, улетели за океан.

Он, наверное, с минуту сидел, молча насупившись, переваривая полученную информацию, а потом со всего размаху как врежет по столу кулаком – так что все приборы вместе с тарелками и бокалами подпрыгнули сантиметров на десять. Сидевшие около нас за столиками испуганно вздрогнули – неужто пьяный дебош начинается? Шульц, не обращая внимания на осуждающие взгляды, сказал, как отрезал:

– Все. Решено!

– Что решено?

– Делаю повторный заход. Я – не я, если не попаду к Эмерсону на концерт.

Тут я попытался вернуть его на землю, объясняя, что с тех пор как я, по его словам, побывал у него в гостях в Риге, много чего изменилось в мире, к примеру, Советский Союз развалился к чертям собачьим, а Латвия получила национальную независимость.

– Шульц, дурья твоя голова, да известно ли тебе, что теперь для въезда на территорию Российской Федерации необходима виза, вклеиваемая в загранпаспорт. Как ты ее получишь, если у тебя даже паспорта никакого нет и, кстати, денег тоже нет, чтобы купить билет и добраться до Питера?

– У тебя в долг возьму.

Я отрицательно помотал головой, мол, в этом предприятии участия не принимаю.

– Что ж… что-нибудь да придумаю… автостопом доберусь, – беспечно заявил Шульц.

– А границу как пересекать будешь?

– Ерунда какая – нелегально перейду.

– Да ты точно, Шульц, на всю голову больной, за это ж положена уголовная статья! Упекут тебя в тюрягу… Я тебя оттуда вызволять не собираюсь.

Шульц никак не мог смириться с мыслью, что его планы «накрылись медным тазом», я же старался ему втолковать, что наивное желание увидеть живьем своего кумира – с самого начала полная авантюра, не сулившая ничего хорошего: без загранпаспорта, без российской визы, наконец, без денег – куда он вообще собрался? Я попытался его утешить, осознавая собственную вину: ведь это я сам растравил ему душу в «прошлом», растрезвонив в подробностях о концерте Эмерсона. Бедняга, к моему великому удивлению, даже выучил назубок мою неопубликованную статью, записанную с моих слов, чем не преминул похвастать, она стала для него чем-то вроде фетиша, который потрогать или понюхать-то невозможно, только и можно декламировать вслух… В общем, мои увещевания оказались тщетными.

Он настолько расчувствовался, что у него на глаза навернулись слезы. Надо сказать, что его настроение сильно скакало, видно, под воздействием еще не выветрившихся до конца алкогольных паров. Он часто-часто заморгал длинными, как у девушки, ресницами, нижняя губа нервно задрожала, еще секунда – и он, наверное, разревелся бы… Я даже и не предполагал, что такой бравый малый, как Шульц, мог оказаться сентиментальным плаксой, и все же тот усилием воли взял себя в руки, только и сказал сокрушенно дрожащим, как студень, голосом:

– Как же я мог так облажаться? Я же все просчитал.

– Ты устав Клуба знаешь? – ледяным тоном спросил я. – Четвертую статью читал?

Он кивнул лохматой шевелюрой и нервно сглотнул слюну.

– И о чем она гласит? – как на допросе пытал я.

– О том, что вся ответственность за перемещения во времени целиком и полностью лежит на самом путешественнике.

– Именно – на путешественнике! Так что не распускай нюни, как кисейная барышня, и благодари судьбу, что попал на встречу со мной.

Мне было жалко Шульца. Как же его взбодрить? И тут меня осенило – как же я мог забыть, вот осел! Дело в том, что Кит Эмерсон, прощаясь со мной, всучил мне номер мобильника – так, на всякий пожарный случай, сказав: «Вдруг окажешься в Лос-Анджелесе, звони, с удовольствием уделю тебе часок-другой свободного времени, сходим куда-нибудь» (он ведь заядлый тусовщик – всем известно), так прямо и сказал, на полном серьезе.

– Шульц, – торжественным голосом сказал я, достав из кармана телефон, – хочешь поговорить с Китом Эмерсоном?

Честно говоря, я таких глаз, какие стали у Шульца – круглые, огромные, как блюдца, ошарашенные, в пол-лица глазищи, – никогда в жизни ни у кого не видел. В его голове, не до конца протрезвевшей, не укладывалось – как такое возможно? Конечно же, он согласен и нервно закивал.

Я быстро пролистал записную книжку, нашел нужный номер и вызвал маэстро, он долго не отвечал, потом в трубке что-то щелкнуло, звякнуло, раздались странные булькающие звуки и затем сквозь них донесся зевающий голос – неужто я его разбудил?

– Мистер Эмерсон?

– Да… кто это?

– Добрый вечер, вернее сказать – доброе утро, мистер Эмерсон, это говорит журналист из Петербурга, – затараторил я, – мы с вами пообщались в баре перед концертом… Помните меня?

– Конечно, сынок, помню… Ты что, в Лос-Анджелесе, следом за мной вылетел?

– Нет-нет, я в Риге…

– Хмы, в какой-такой Риге?!

– Да в столице Латвии. Это – Восточная Европа, рядом с Россией… Здесь уже скоро ночь будет.

– А-а… Так что ты хочешь, мой юный друг?

– Понимаете, я познакомился в Риге с вашим фанатом… хмы… старым вашим фанатом, который с восторгом слушает вашу музыку с самых семидесятых… Он просто обожает ELP. Вы не могли бы поговорить с ним пару минут? Для него это очень важно.

– Да-да, понимаю, о чем ты, – легко согласился Эмерсон, – пожалуй, могу… Вот только отхлебну пару раз кофе… Я тут завтракаю.

Пока он пил кофе, я прикрыл трубку и быстро спросил Шульца:

– Ты по-английски шаришь?

Шульц сокрушенно замотал головой, и вид у него стал при этом, как у провинившегося школьника, получившего двойку.

– Мистер Эмерсон… алло… вы слушаете меня?

– Да.

– Только, знаете, он английским не владеет.

– Как же мы с ним тогда поговорим?

– Да, без проблем, я переведу, – успокоил я и врубил на телефоне громкую связь, а потом представил маэстро окончательно обомлевшего Шульца.

– Итак, внимательно вас слушаю, мистер Шульц – очень доброжелательно прозвучала трубка слегка надтреснутым голосом Эмерсона.

Но Шульц почему-то молчал – тупо таращил на меня глаза и молчал, точно парализованный. Я стал пихать его локтем под ребра – все без толку, а на том конце провода и сам маэстро с пониманием подбадривал:

– Ну, смелее, мистер Шульц, смелее, я весь внимание…

И тут Шульц очнулся и погнал такую пургу, что я обалдел, только успевал переводить и вовремя его останавливать. Суть душераздирающего повествования заключалась в том, что музыка ELP, ни много ни мало, спасла Шульцу жизнь! Как это случилось? Ему разбила сердце молодая особа, по которой Шульц сох с первого класса, девица ему отвечала взаимностью, собирались даже пожениться и уже подали заявление в загс, но та в последний момент передумала: встретила другого – зрелого мужчину, от которого, как утверждала, совсем потеряла голову, и, разумеется, уже ни о какой свадьбе с Шульцем не помышляла. От невозможности справиться с сердечной болью он пошел топиться в Даугаву, выбрав для себя простой и не особо страшный способ сведения счетов с жизнью. Уже и пару кирпичей на шею прицепил, и на парапет взобрался, готовый сигануть вниз, как внезапно вспомнил, что еще не слышал нового альбома ELP – Trilogy, недавно вышедшего в Англии и наконец добравшегося до советской Латвии с помощью одного знакомого, выезжающего за границу. А за пластинку Trilogy он уже отдал аванс – кровные сорок рублей! Мысль, что он сейчас шагнет в вечность и никогда, никогда больше не услышит нового альбома, вернула его к жизни, за что Шульц бесконечно благодарен маэстро.

В эфире между Ригой и Санта-Моникой повисла тишина, потом музыкант сказал:

– Ничего подобного в жизни еще не слышал ни от одного из своих фанов! Как я понимаю, эта история случилась в 1972 году? Бог мой, как летит время…

Чувствуя себя обязанным откликнуться на подобное откровение своим трагическим эпизодом, так сказать, отплатить той же монетой, Эмерсон поведал о своем:

– А я в том 72-м поменял мотоцикл!.. «Нортон 750», скажу я вам, – то что надо – вместо «Хонды». Спросите: почему? Отвечу коротко: скорость. Ведь тогда я купил дом в сельской местности – в Суссексе. До Лондона – два часа. Вот и гонял! Представляете, носился без шлема – молодость плюс безрассудство! За что и поплатился: поскользнулся на льду, въехал в витрину магазина, пробил башку… В больнице доктор зашивает рану над правым глазом, а я еще и шутить пытаюсь: «На что мой шрам похож?» – «Буква “К”, вроде…» – «Хорошо бы над другим глазом букву “Е” прифигачить». Тот, видно, решил, что от наркоза заговариваюсь… Да я в ту пору и без наркоза ляпал, что в голову взбредет. Приятно вспомнить!

Выждав, пока я переведу последние фразы и Шульц пробормочет что-то вроде слов благодарности, он вдруг с подозрением спросил:

– Что-то голос у вас слишком молодо звучит, мистер Шульц. Сколько же вам лет?

Вопрос я переводить не стал, да и зажимать рот Шульцу тоже не счел необходимым, ведь Эмерсон русским языком не владел, сразу ответил за Шульца – мол, на десяток лет моложе вас. Маэстро подивился, что так хорошо сохранился голос, потом повторил, что очень-очень растроган, даже ошеломлен услышанным от Шульца, посетовав, что нет возможности что-нибудь подарить на память, и тут же нашел выход, предложив скинуть адрес эсэмэской на его телефон, чтобы отправить подарок с дарственной надписью. Домашний адрес Шульца в моей памяти зарубцевался навеки, я тут же набрал его, указав подлинные имя и фамилию.

Шульц ошалело глядел на мои ловкие манипуляции, а потом вдруг заметил, косясь на широкую светящуюся панель мобильника:

– Вот уж не думал, чувак, что в двадцать первом веке телефоны будут как лопаты!

Проследив за тем, как ушло сообщение, я удовлетворенно произнес:

– Ну, Шульц, жди теперь посылочку из Америки.

– Чувак, это сколько ж мне будет лет, когда посылка дойдет? – озадаченно спросил Шульц, пытаясь в уме высчитать свой теперешний возраст. Его вопрос так и повис в воздухе…

Теперь следовало отправляться в дорогу. И тут я подумал: не взять ли мне с собой Шульца? Вдвоем всяко будет веселее, терять мне его нельзя – надо разбираться с его «темным будущим», и с ходу предложил отправиться в 1990-й год.

– Что – Цоя спасать? – весело подмигнул он, ничуть не удивившись.

Я же поначалу ошарашенно уставился на Шульца, но спрашивать его: «А ты откуда знаешь?» – не стал, сообразив, что я сам, видно, хорошо поработал в прошлом времени, просто отлично поработал, раз он в курсе многих событий, про Виктора Цоя в том числе.

– Да я с тобой, чувак, теперь… – с жаром выпалил Шульц, едва не разорвав на себе рубаху от переполнивших его эмоций. – Теперь, чувак, с тобой хоть на край света готов, за такое должен буду тебе по гроб жизни!

Осталось немногое – согласно известному регламенту перехода следовало заказать горячительный коктейль под названием «Кристапс» – адскую смесь рижского бальзама и русской водки, смешанных в равных пропорциях. Для совершения перехода необходимо было выпить этой гадости ровно по сто грамм на брата, можно, конечно, и больше – это не возбранялось, главное, не меньше.

Жестом я подозвал официанта, тот с готовностью, но с возрастающим недоумением слушал произнесенное мною слово. «Простите, что? Кристапс? К сожалению…» Он был явно в замешательстве. Я не сразу сообразил, что в лабиринте временных пертурбаций молодой официант нашего времени мог и слыхом не слыхивать о популярном напитке советских времен. Неувязочка вышла! В другой раз следует быть внимательней. Я как можно более мягко принялся объяснять, что нам следует приготовить и в каком количестве. Смятение официанта постепенно сменялось привычным «чего изволите?» и уже через несколько минут перед нами стоял графинчик с подозрительной жидкостью, по внешнему виду своему более всего напоминавшей… обычную нефть. Щульц, находившийся в состоянии эйфории после общения с кумиром, похоже, и не понял недоразумения, мечтательно глядя на наполняемые емкости.

Я выпил свою порцию залпом, чтобы не растягивать неприятных ощущений при заглатывании редкостной дряни, и сказать по правде, меня все равно чуть не вырвало, настолько омерзительно на вкус то пойло. Шульц наоборот – заправски маханул бокалом – привычное дело, – занюхал хлебушком и даже прослезился от удовольствия. Я попросил официанта подать два счета непременно с записью о заказанном коктейле.

Расплатившись с официантом и щедро оставив ему «на чай» мы еще посидели за столом, размышляя, какое точное время указать на обороте счета, означавшее время нашей хронопортации. Посовещавшись, решили: самое раннее, чтобы по времени была фора, мы же должны успеть добраться до Юрмалы. Написали: девять утра, тогда обычно открывался ресторан, чтобы накормить завтраком гостей отеля. С датой не возникло никаких вопросов: тот самый день, когда мы с отцом встретили Виктора Цоя у ювелирного магазина… Поэтому должно быть только и только…

13 августа 1990-года

Вольготно развалившись на жесткой деревянной скамье электрички, я с интересом вертел в руках советские деньги, подсунутые мне Шульцем для ознакомления. Ага, вот она характерная примета времени – смутно знакомый ленинский профиль на банковском билете… По-моему, я подобные банкноты видел впервые в жизни, может, в младенчестве они и попадались мне на глаза, но я этого не помню. Давеча в туалете я даже принял их за цветные бумажки, не сразу разобрался, что это – «тугрики» из советского прошлого… А теперь я их мял, сгибал, ощупывал пальцами, переворачивал туда-сюда, только не обнюхивал – короче, знакомился с ними воочию, удивляясь тому, какие они все-таки несуразные. Небольшие по размеру, явно не новые, блеклые по расцветке, пусть и с водяными знаками, но по внешнему виду они скорее смахивали на непрезентабельные фантики от дешевых конфет, чем на солидные денежные купюры. Ассигнации были разного цвета и разного номинала, и, как разъяснил Шульц на советском жаргоне, в народе каждая банкнота ходила под своим именем: голубая – «пятерка», красная – «чирик», фиолетовая – «четвертной», зеленая – «трешка» и, наконец, бежевая (рубль) – в просторечии просто «рваный». Для пущей внушительности на лицевой стороне самых крупных – 10 и 25 рублей – были отпечатаны ленинские портреты.

Я подсчитал деньги. Три «четвертных», один «чирик», «пятерка», «трояк» и пара «рваных» до кучи… Всего около ста рублей. Просто смешно – куда это Шульц собрался с таким анекдотично несерьезным кэшем? Ну в самом деле, что такое сто рублей в наше время? Пару раз на метро прокатиться или чашку кофе выпить. Но я ошибался – в то время, из которого прибыл Шульц, то есть тридцать с гаком лет назад, это была вполне приличная сумма: семья из двух человек, по свидетельству Шульца, могла на них запросто прожить целый месяц, беды не зная… Тут нечем крыть – его правда, ведь Шульц за нашу поездку в Майори на электричке в оба конца заплатил сущие копейки: сунул в кассу «рваный» (в буквальном смысле), сам был тому свидетель, так ему вместе с бумажными билетиками еще и отсыпали пригоршню сдачи мелочью – это меня, конечно, поразило.

Обилие впечатлений переполняло меня, но, главное, я все еще не мог очухаться от перехода во времени, прошедшего, с одной стороны, вроде вполне буднично – ну подумаешь, справили малую нужду в две струи (Шульц-придурок и тут отличился – чуть не обоссал мне правую штанину, благо, я вовремя увернулся, но, честно говоря, в кабинке вдвоем, да еще с рюкзаками за плечами, не протолкнуться), потом, само собой, спустили воду в унитазе, в общем, ничего особенного… Но, с другой стороны, одновременно произошли удивительные метаморфозы, и они разом перекроили существовавшую до того реальность. Внезапно зыбко задрожали стены туалетной кабинки, а вместе с ней сам унитаз – то ли фарфоровый, то ли фаянсовый, точно уж не знаю какой, я в сантехнике не шибко разбираюсь, одним словом, задрожал вместе с массивным бачком – точно это была искаженная картина Фата-Морганы только с той разницей, что все происходило не где-то в отдалении, а перед самым нашим носом. Внезапно изменилась сама конструкция «толчка» – сливной бак был одним, и – раз! – уже стал другим, значительно больше… Но главное потрясение нас ожидало на улице – такое вообще невозможно представить наяву, разве что во сне: только что была ночь, вокруг темным-темно, повсюду в парке ярко светили фонари (из окна ресторана видел) – и вдруг, будто по мановению волшебной палочки, моментально рассвело, наступило утро… День, правда, выдался пасмурный, солнце затерялось в многочисленных серых дождевых облаках – ни одного просвета, и было довольно прохладно; поначалу, пока шли к вокзалу, я озяб, да и Шульц тоже стучал от холода зубами и елозил ладонями по предплечьям, но, надо отдать должное качественному флотскому сукну бушлатов – оно вскоре нас согрело, можно сказать, даже спасло от пронизывающего сырого северного ветра.

…Я огляделся по сторонам: город ожил, людей на улицах стало гораздо больше, все куда-то спешили: должно быть, на работу, весело трезвонили трамваи, битком забитые пассажирами, нещадно чадили выхлопными газами неповоротливые спаренные «Икарусы», на дороге заметно поубавилось легковых машин. И – о чудо! – я не увидел ни одной иномарки! Да, это был гимн отечественному автопрому – сплошные «Волги», «Жигули», «Москвичи», даже повстречалась на нашем пути одна жутко тарахтящая «консервная банка» – кто не в курсе, это я про «Запорожец».

По дороге Шульц, согревшись и заметно повеселев, успел рассказать еще одну любовную историю из своего бурного прошлого, в очередной раз поразив меня. Вроде бы мы с ним – ровесники (во всяком случае, в нынешних обстоятельствах), я же подобным опытом похвастать не мог, к своему стыду, оставаясь до сих пор нецелованным девственником. По сути, его очередная история стала продолжением душераздирающего рассказа, поведанного Эмерсону, когда Шульц из-за неразделенной любви пошел топиться и от намеченного суицида его удивительным образом спас непрослушанный альбом ELP. Музыка музыкой, но взбунтовавшиеся юношеские гормоны не давали покоя – он продолжал сохнуть по любимой, что было вдвойне глупо, если учесть, что та давно выскочила замуж и по слухам была вполне довольна выбором. С этим обстоятельством Шульц никак не мог смириться, искал с ней встреч, днем и ночью бродил около ее дома, таскался за ней по пятам, и наконец ее терпение лопнуло. Экс-невеста Шульца пригрозила его матери, что заявит в милицию, если он не образумится. Мамочка сразу взяла инициативу в свои руки и очень оперативно, пока единственный и горячо любимый сын окончательно не рехнулся от неразделенной любви, свела его со знакомой воспитательницей детского сада. Обаятельная «разведенка» оказалась старше Шульца лет на десять, что не помешало ей утешить отпрыска старой приятельницы. Сказано – сделано! Шульц тут же позабыл прежнюю зазнобу, и неудивительно: партнерша оказалась той еще штучкой, знающей толк в постельных утехах. Между прочим, познакомила Шульца с древнеиндийским трактатом о любви «Камасутра», ставшим для него настольной книгой. Про себя он называл сочинение пособием по технике занятиями сексом, в чем воспитательнице не было равных. (И что от нее муж удрал? Видно, не выдержал натиска…) Новая пассия обожала фотографироваться. Разумеется, голой. Шульц, к ее радости, оказался заядлым фотолюбителем, и за время их недолгого знакомства весьма преуспел в этом деле, по его словам, хоть в профессиональном эротическом фотоконкурсе принимай участие. Жаль, что в то время таковых не имелось…

– А фотки-то сами где? Сохранились?

– Спрашиваешь! В укромном месте спрятаны.

– Чтоб мамаша не нашла?

И Шульц раскололся, где именно схоронил фотографии секс-училки в стиле «ню». Действительно, в таком укромном месте – матушке в жизнь не отыскать.

Мы вышли на привокзальную площадь. Что за чудеса? Вокзал предстал перед нами в первозданном виде – без многочисленных пристроек и современной облицовки, а на сорокаметровой башне, что высилась у главного входа, вместо часов со стрелками, которые я видел еще «вчера», оказались электронные – они показывали четверть десятого.

Шульц заученным голосом экскурсовода разъяснял:

– Главные городские башенные часы заработали в 1964 году, здание служит для вокзала и водонапорной башней. А впрочем, я не уверен, просто слышал однажды… Два года назад часы со стрелками… – продолжил Шульц и запнулся. – Тьфу, ты, черт, что это я говорю? Какие два года назад? В самом конце 1970 года часы со стрелками заменили на цифровые.

«Вот это да! – подивился я. – Кто бы мог подумать, что все вернется на круги своя?»

Перейдя площадь по подземному переходу, мы вошли в зал пригородных касс и через пять минут уже сидели в электричке, готовой отвалить от перрона. Еще через минуту, подъезжая к железнодорожному мосту, перекинутому через Даугаву, мы уже любовались великолепным видом широкой реки, неспешно несущей темные воды в сторону Рижского залива.

– Чувак! – в изумлении воскликнул Шульц. – Что это за красавец-мост виднеется за Октябрьским мостом? – его глаза были устремлены вдаль на стометровый железобетонный пилон, вздымавшийся из мостовой конструкции ближе к левому низкому берегу реки, как бы уравновешивающий высокую историческую застройку Вецриги. Стальные тросы – ванты, идущие от пилона влево и вправо, напоминали струны гигантской арфы.

– Это – Вантовый мост, в недавнем прошлом Горьковский, построен в 1981 году, – пояснил я.

– Откуда ты знаешь?

– Прочитал в интернете, – особо не задумываясь, буркнул я. Перед отъездом в Ригу я основательно перелопатил его – надо было досконально изучить город, в котором собирался действовать.

– Интернет? А что это такое?

– Глобальная сеть. Она же – всемирная паутина, – я продолжал сыпать стандартными терминами, известными всякому современному человеку, но окутанными тайной для моего несведущего друга.

– Паутина?.. Какая паутина? – недоуменно вскрикнул Шульц.

– О-о-о! – я закатил глаза, осознавая бесполезность скороспелых объяснений, сказал, как отрезал, – что б ты знал, Шульц, интернет – это новый тип информационного пространства, без которого немыслим нынешний мир. О достоинствах и недостатках интернета подробно расскажу тебе как-нибудь в другой раз.

Тем временем мы стремительно проскочили Даугаву по железнодорожному мосту с высокими металлическими фермами и уже катили в сторону Юрмалы, откуда навстречу пронеслась переполненная электричка, не в пример нашей безлюдной…

Шульц сидел напротив меня и читал развернутую свежую газету «Правда», купленную в киоске «Союзпечать» перед отправлением электрички, ту ее часть, где печатались новости из-за рубежа. Под газетным логотипом с информацией о том, чей это печатный орган, стояла нужная нам дата – «Понедельник 13 августа 1990 года»; на первой полосе публиковался текст указа Горбачева о реабилитации жертв репрессий 1920–1930-х годов, общее количество которых переваливало за 4 миллиона человек (я скользнул глазами по убористому тексту и выхватил оттуда эту страшную цифру), а вот Шульца заинтересовали новости с Ближнего Востока: войска Саддама Хусейна захватили Кувейт, и теперь западная коалиция союзников во главе с США встала на защиту этой небольшой арабской страны, готовясь нанести ответный удар.

Пока Шульц читал новости, я, воспользовавшись паузой в бесконечных разговорах, внимательно изучал своего попутчика. Тот довольно полуулыбался – что он там такое сладкое вычитал? В этот момент я даже загляделся на него – статный, мускулистый, с темными волнистыми вихрами, эффектно выбивавшимися из-под бейсболки, и тонкими чертами лица… Что ни говори, красавец-парень, вот везет же некоторым со внешностью, не в пример иным (это я про себя). Решил сделать ему приятное – по-тихому вытащил из рюкзака «Полароид» и сделал историческое фото: щелкнул его прямо как Ленина на известном всем снимке в Кремле, где он сидит в кресле и читает «Правду». Только никакого Ленина из него не получилось – от вспышки Шульц зажмурился, так я его и снял. Шульц ошалело спросил:

– Ты че это, чувак, творишь? – а потом, разглядев «Полароид», спросил. – Что это у тебя за штуковина?

Судя по его реакции, он впервые в жизни столкнулся с действием моментальной фотосъемки – пришлось объяснить. Шульц был в восторге. Из аппарата медленно выползла пока еще черная фотокарточка, я ее выхватил и стал помахивать, пока не проявился снимок.

– Держи, – сказал я, – на память.

– Что-то я не очень получился! – разочарованно протянул Шульц, уставившись в фотку. – Может, повторишь, чувачок?

– Прости, Шульц, не получится, пленки осталось – кот наплакал. А нам сегодня надо еще кой-кого поснимать.

В голове был невообразимый сумбур, я никак не мог сосредоточиться, наметить план действий. Меня буквально распирало от избытка чувств, что неудивительно: я уже добрый час находился в другом временном измерении – хоть и верил в это, видя собственными глазами, как изменилась окружающая меня реальность, и в то же время не мог представить себе, что через час-другой встречусь с отцом; такое просто не укладывалось в мозгу.

Планов не строил, полагался на случай в надежде, что сама ситуация вывезет меня туда, куда надо. Шульца посвящать в суть дела не стал – зачем? Его расспросы только внесут сумятицу. Все само как-нибудь утрясется, и, конечно, о том, что я еду на встречу с родным отцом и тем более – что уж совсем за гранью понимания – с самим собой, хоть и маленьким, говорить не стал, даже не намекнул, убежденный, что намечавшееся рандеву – дело исключительно личное.

В Майори мы спрыгнули на платформу с тамбурной лесенки вагона (кстати говоря, в Латвии на станциях как, впрочем, и на вокзале в Риге, нет привычных для Питера и Ленинградской области высоких и удобных платформ). Погода нам не благоприятствовала, совсем некстати заморосил косой дождик, но, к счастью, он продолжался недолго.

Мне вдруг захотелось сделать приятное самому себе – маленькому; дай, думаю, подарю набор хороших конфет, если, конечно, отец примет подношение от незнакомого молодого человека. Зашли в местный магазинчик, я спросил у Шульца, какие конфеты лучше купить. Он говорит, однозначно фирмы «Лайма», бери, мол, коробку ассорти, не прогадаешь. Я выбрал самую красивую и уже протягиваю деньги тощей, как доска, продавщице, да не тут-то было… Не продают. Что такое? Почему? Деньги не те? В чем дело, милейшая? Оказывается, на излете советской эпохи все не так просто: да, шоколад в наличии есть, но его продают только по предъявлении визитной карты покупателя с целью отсечения иногородних от дефицита. Я призвал Шульца на помощь. Пришлось ему на время распрощаться с ELP, вытащив затычки из ушей, чтобы разрешить проблему. Минут пять, наверное, он балаболил на тарабарском с продавщицей и наконец-то вложил мне в руки вожделенную коробку. Мы отошли в сторонку, он сам был порядком озадачен – ну и времена, говорит, наступили… шоколада не купить… вот до чего дожили… Пришлось прикинуться дурачком, сказать, что пресловутую карту забыл дома, вот и все.

Пешеходная улица Йомас была не особо заполнена курортниками, немногочисленный отдыхающий народец фланировал туда-сюда, разминая ноги после ночного сна, лениво заглядывая в витрины. Сказывалась прохладная погода, да и пик летнего сезона – июль – уже остался позади. Свободного времени у нас было с избытком, и мы избороздили юрмальский «Бродвей» вдоль и поперек. На Шульца, конечно, обращали внимание – на фоне стиля тех лет, в которых повсеместно царствовали штаны-бананы и куртки-косухи, со своими клешами и ботинками на платформе он выглядел инопланетянином. Есть нам, понятное дело, не хотелось, вечерняя трапеза в ресторане плотно заправила нас на сутки вперед.

И тут меня осенило, как следует приманить отца: пластинки! Не случайно же по электронному указанию пер такую тяжесть! Я вытащил из рюкзака охапку фирменных дисков и демонстративно взял в руки – наверняка клюнет, как только увидит это добро, он же у меня – меломан!

Но первым, разумеется, клюнул Шульц.

– Ого, пласты, – изумившись присвистнул он, – дай-ка позырить.

Я передал ему стопку. Он внимательно рассмотрел каждый альбом и по завершении осмотра разочарованно спросил:

– А почему нет ELP?

Вот он – типичный образец фанатичного отношения к обожаемому предмету, Шульца интересовала исключительно ELP, и ничего больше, но я нашелся, что ответить.

– Потому что, Шульц, – назидательным тоном произнес я, – в мировом роке существует много другой музыки, не менее интересной. Стыд и позор этого не знать такому меломану, как ты.

На мою колкость Шульц не отреагировал, поспешив уйти в привычную прострацию звуков.

Где-то за полчаса до времени «Ч» мы встали неподалеку от входа в ювелирный магазин так, чтобы нас было видно со всех сторон. Шульц уставился в витрину с золотыми безделушками, продолжая слушать бессмертную музыку Кита Эмерсона и его сотоварищей, а я крутил головой по сторонам… И вот наконец увидел тех, с кем жаждал встречи, – двое знакомцев показались на горизонте… Молодой мужчина с наметившимися залысинами в красной ветровке (под мышкой зажата та самая книга) вел за руку двухгодовалого малыша в летнем комбинезоне синего цвета и натянутой по самые уши шапочке и капюшоне. Они шли не торопясь, наслаждаясь прогулкой, папа что-то рассказывал мне, а я крутил указательным пальчиком правой руки… (Момент настолько невероятный и трогательный, что мои глаза увлажнились.) Отец, почувствовав на себе пристальный взгляд, скользнул по мне глазами сверху вниз и остановил взор на пластинках… Неужели зацепило?

В голове бешено закрутились вопросы: как предупредить его о грозящей в будущем опасности? И возможно ли сделать так, чтобы он поверил моим словам и не принял меня за шарлатана или просто безумца? В последнее мгновение, перед тем как он подошел совсем близко, я отвел глаза: не хотелось, чтобы отец заподозрил меня в преднамеренности встречи – все должно казаться абсолютно случайным.

– Молодой человек! – обратился он ко мне.

– Да?

– Вы это продаете? – папа ткнул пальцем в сторону фирменного винила, я отрицательно мотнул головой. – И все же, может, позволите взглянуть на ваши пластинки?

Я молча протянул стопку. Пока он их рассматривал, с интересом перебирая одну за другой, я – маленький – юлой вертелся у него между ног; при виде Vanilla Fudge отец прямо обомлел, у него аж глаза загорелись. Меня же всего колотило, словно в ознобе, понятно, что изо всех сил я старался скрыть невероятное волнение.

– Слушай, дружище, может, уступишь Vanilla Fudge? – он по-приятельски перешел на «ты». – Я давно за ней гоняюсь. За ценой не постою.

– Я бы с радостью, – ответил я хриплым от волнения голосом, – но эта пластинка уже обещана другому человеку, – каюсь, пришлось соврать. И прокашлявшись, добавил. – Берите любую другую.

– Другие у меня как раз уже есть, – разочарованно произнес папа и, заметно расстроенный, отдал всю стопку назад. Если честно, мне было его жалко. Но по-другому поступить я никак не мог.

Он уже хотел повернуться и отойти, как вдруг рядом с нами материализовался сам Виктор Цой – именно материализовался, появившись буквально ниоткуда, другого слова, более точного, подобрать не могу. Откуда он в действительности возник, не понял, настолько был поглощен разговором с отцом. Как и ожидалось, на нем были синие джинсы и светлая куртка. Он насмешливо уставился на нас с Шульцем и произнес странную фразу:

– А-а, двое из ларца! Не ожидали встречи? – сказал он скороговоркой так, словно был знаком с нами с незапамятных времен. У меня прямо челюсть отвисла от удивления. Что касается Шульца, тот вообще ничего не понял и ничего не услышал, поскольку всем своим существом пребывал известно где. Виктор тем временем по его поводу тут же очень правильно прошелся, обращаясь уже непосредственно к Шульцу:

– Ну что, лохматый, все архаику свою слушаешь? Я же тебе говорил в прошлый раз – музыка ELP сегодня не актуальна.

Шульц, разумеется, только глазами заморгал в ответ, не врубившись в его реплику. Но я, прекрасно уловив слова, судорожно пытался понять смысл и не мог, по-видимому, в мозгах какая-то нестыковка произошла: мы что, с Цоем уже встречались? Но когда? При каких обстоятельствах?

Отец, безусловно узнавший Цоя и оттого на время потерявший дар речи, деликатно отодвинулся в сторонку и даже тихо прикрикнул на меня – маленького, чтобы я не мешал, и, как мне показалось, уже другими глазами посмотрел на МЕНЯ – более уважительно, все-таки человек знаком с самим Цоем… Впрочем, тональность разговора менялась с космической скоростью. И изменялось отношение его ко мне – взрослому – из-за того, что мы с Шульцем якобы совершили что-то неблаговидное, поскольку Цой без обиняков спросил:

– Ребята, зачем вы стырили у меня журнал?

– Какой журнал?! – его неожиданный вопрос опять застал меня врасплох.

– Не прикидывайтесь идиотами – тот самый, с моей мордой на обложке, вот какой!

– ?! В первый раз про такое слышу…

– Значит, в дурилку будем играть? – Цой не на шутку рассердился. – Все, ребята, с этой минуты больше ко мне на пушечный выстрел не подходите!

В этот весьма неприятный для меня момент я понял, что прожекты по спасению «последнего героя» и родителей безвозвратно порушены. Во всяком случае, на этот раз.

Тут в разговор неожиданно включился отец – надо заметить, очень вовремя, а так ведь однозначно после отповеди, устроенной нам Цоем, тот бы точно покинул место встречи. И на том бы все и закончилось.

– Виктор, простите великодушно, – обратился он к звезде, – во-первых, здравствуйте… – Он волновался, видимо, хотел найти подходящие слова для неловкой минуты. Цой вежливо к нему повернулся и весь обратился в слух, к фанатам он относился с искренним уважением, едва ли не с почтением, а мой отец как раз и являлся таковым. – Во-вторых, не могу не выразить своего восхищения… Обожаю группу «Кино»…

– А вы бывали на наших концертах? – Виктор перебил отца с неподдельным интересом.

– Да, конечно, не один раз, особенно запомнилось выступление во Дворце спорта «Юбилейный» в начале декабря 1988 года. Тогда, если не ошибаюсь, за три дня вы дали пять аншлаговых концертов.

– Абсолютно верно – два дневных и три вечерних… Очень хорошо помню те концерты. Стараниями нашего нового директора на афишах впервые появилась фотография группы, но в расклейке по городу афиши по большой части остались без фоток, их фанаты все повырезали…

– В числе нарушителей был и я, – признался папа.

– Так вы, выходит, из Питера?.. Отдыхаете здесь?

– Да, с сыном и женой в доме отдыха… Жена там осталась, а мы с сынишкой гулять пошли… Я, кстати, на те концерты как раз с женой и ходил, такая давка была в стоячем партере, что ей толпа все пуговицы на пальто оторвала… но она особо не переживала. Больше волновалась за сынишку, ему тогда полгода исполнилось, оставили спящего с моим братом, благо, концерт коротким был, по-моему, минут 55… Конечно, нам, поклонникам «Кино», было мало, но в тех обстоятельствах оказалось на руку. Уж извините!

Мы все дружно рассмеялись, а папа продолжал делиться воспоминаниями:

– Еще помню, что публика вела себя по-скотски – забросала всю сцену, несмотря на предупреждения администрации, горящими бенгальскими огнями, поджигали их в экстазе, чуть кулисы не спалили дотла, просто стыдно за них было. В конце концов ваш барабанщик не выдержал и ответил тем же – метнул обратно в партер пару «зажигалок», тогда только все и успокоились.

– Да, Густав у нас такой, ни себя, ни друзей в обиду не даст, – подтвердил Цой.

Пока они беседовали, я понял, что надо срочно вытаскивать из рюкзака «Полароид», чтобы не упустить момент.

– А давайте я вас на память сниму… – предложил я с добродушной улыбкой, будто вовсе и не было обвинений в наш адрес, подпортивших настроение. – Это моментальная фотосъемка. Я долго не задержу.

Все согласились – Виктор к тому времени уже оттаял, – дружно встали напротив витрины ювелирного, я щелкнул их вместе, потом и по отдельности, после чего вручил каждому по снимку. Папа же, получив фото, тут же попросил Цоя поставить на нем автограф – вот так все и случилось. Вышло просто замечательно. Виктор, еще помню, восторгался фотоаппаратом, думаю, из вежливости – поди, Джоанна Стингрей из Америки и не такое привозила… И чего там восторгаться? Обычное дело.

А папе я, между прочим, посоветовал фотку в красивой рамке на стенку повесить или на полку на видном месте поставить – так, глядишь, и вправду что-нибудь кардинально изменится – вроде как мелочь, незначительная вещь, а на самом деле в определенный момент сыграет свою роль. На прощание, как и задумал, подарил конфеты, вот, говорю, для вашего малыша. Папа, по-моему, был тронут. Хотя задним числом полагаю, для маленького ребенка шоколад – не самый подходящий подарок, скорее для родителей…

Когда все ушли, и мы с Шульцем остались вдвоем, мне сразу стало тошно, на душе точно кошки заскребли, вроде как радоваться надо – все-таки встретился с отцом… Не давала покоя мысль о том, что, вероятно, видел его в последний раз, но не смог предостеречь его от надвигающейся трагедии. Не лететь тем злосчастным рейсом Тель-Авив – Новосибирск… А с другой стороны, отвел бы опасность с крушением самолета, а беда бы неожиданно свалилась откуда-нибудь еще – кто знает?

Состояние мое было, прямо скажем, неважнецкое: глаза заслезились, к горлу подступил комок, лицо от душевной муки скорчилось, вот-вот сейчас зареву… Но тут Шульц, хоть и продолжал слушать свою долгоиграющую коробочку, непонятным образом уловил мое состояние, остановил музон и с участием спросил о мужчине с мальчиком: «Кто они?»

Отмалчиваться или юлить не было никакого смысла.

– Мой папа и я сам, – ответил я сдавленным голосом, изо всех сил борясь с подступившими слезами; он был в курсе, что мои родители трагически погибли в авиакатастрофе.

– Я так и подумал… А почему меня не предупредил?

– Не был уверен, что встретим, – ответил я, взяв себя в руки. – Ладно, Шульц, потопали на станцию. Обсудим, что будем делать дальше.

Да, не мешало бы крепко поразмыслить, ведь с Цоем что-то не заладилось с самого начала, я еще толком не успел ему ничего сказать, а он уже погнал на нас, обвиняя черт знает в чем… И откуда он только нас знает, вернее сказать – когда узнал? И что за журнал имелся в виду, на обложке которого красовалась морда «последнего героя»?

На обратном пути, уже сидя в электричке, я все ломал голову над этим животрепещущим вопросом, как вдруг меня осенило: я понял, что за журнал, и от внезапного прозрения меня аж холодный пот прошиб… Но как такое возможно? Что еще за временные выкрутасы? Смутные догадки, терзавшие меня, заставили взять в оборот Шульца. Я насильно вытащил из его ушей затычки и засыпал вопросами, заставив вспомнить во всех подробностях факт моего появления у него дома в далеком 1972 году. С чем, с какими необычными предметами из будущего я к нему прибыл, кроме подаренных.

Оказалось, как я и подозревал, прибыл с журналом Fuzz с комиксовым Цоем на обложке, с тем самым номером, готовившимся к печати, да так и не успевшим выйти до моего отъезда в Ригу. По словам Шульца, журнал я ему предъявил в качестве неоспоримого доказательства, что прибыл к нему из будущего, – там же год и месяц были указаны на обложке и в выходных данных… Только вот журнал показался ему странным, хоть и весьма занятным – отпечатанный на прекрасной мелованной бумаге и с красочными снимками. Подобных глянцевых изданий в те годы Шульц не встречал в киосках «Союзпечати».

– А в чем странность-то была?

– Да я толком и не понял прикола, там страницы намеренно с исправленными ошибками на полях напечатаны; я подумал, что такой стиль принят в будущем.

Признаться, воспоминания Шульца меня здорово озадачили, хотя я и догадался, о чем речь идет – конечно же, о гранках. Но, позвольте, как, каким образом ненапечатанный номер, существующий только в электронном виде в мозгах компьютера да на бумажных распечатках, хоть и в цвете, но не собранных, не склеенных по порядку, каким образом виртуальный номер смог трансформироваться в нечто материальное, что можно пощупать, полистать и почитать? На этот вопрос у меня ответа не было. Впрочем, мои догадки стоило проверить. Я достал телефон, который по своему прямому предназначению был абсолютно бесполезен, но в плане держателя необходимой электронной информации незаменим, нашел там нужный файл, открыл его и пролистал фотки.

– Эта обложка? И страницы те же?

– Они самые, – кивнул Шульц.

– А где журнал?

– У меня дома остался.

– Та-а-ак, – процедил я, – интересное кино получается. А каким макаром он к Цою попал?

– А я почем знаю? – вскипел Шульц. – Журнал твой, чувак, вот сам за него и отвечай!

В общем, понятно, что ничего не понятно!

Вернувшись обратно на железнодорожный вокзал, мы первым делом отыскали огромное табло с расписанием поездов, висевшее в одном из залов. Меня, само собой, интересовал только один поезд, ежедневно по утрам прибывающий в Ригу из Ленинграда. Пора было приступать к плану «Б».

В гостиницу с вокзала (сам не знаю почему) мы потопали окольным путем вдоль городского канала и сквера по бульвару Райниса прямиком к Памятнику Свободы. Видимо, просто заговорились с Шульцем и пошли прямо, никуда не сворачивая. По дороге мои глаза наткнулись на невзрачную трансформаторную будку, мимо которой я пройти не мог: там висела старая афиша, возвещавшая о двух концертах группы «Кино» и отлично сохранившаяся. Я еще поразился тогда – надо же, уже два месяца тут висит, никто не сдирает, и сразу представил себе другую картинку, что с этой афишей станет через два-три дня, когда все узнают о случившейся автокатастрофе в Юрмале, – изорвут ее на мелкие кусочки, разнесут на сувениры, ничего не оставят…

Действовать! Надо срочно действовать!

Выйдя к Памятнику Свободы, я обнаружил явное несоответствие: еще «вчера», если так можно выразиться, у подножия монумента я наблюдал почетный караул, застывший в строю с оружием в руках, а сегодня от него не осталось и следа. Так, понятно – его время еще не пришло. Шульц изумился еще больше:

– Чувак, здесь же у памятника всегда размещалось троллейбусное кольцо, а теперь… пешеходная зона, – затем, устремив взгляд вперед, куда смотрит латвийская свобода, то есть на юго-запад, громко присвистнул: – А это что еще за буча?

На углу улицы Кальке и бульвара Бастея рядом с домом, где «вчера» располагался ресторан «Макдоналдс», а сегодня, наверное, привычное для Шульца кафе «Луна», собралась большая толпа, мешавшая трамвайному движению в обе стороны. Все как ненормальные восторженно орали, размахивали руками и смотрели на верхние этажи дома, где в одном из распахнутых окон был вывешен флаг темно-бордового окраса с белой горизонтальной полосой посередине.

– Чувак, почему эти люди ликуют при виде национального флага Австрии?

Я только ухмыльнулся в ответ, довольный возможностью щегольнуть эрудицией:

– Ты ошибаешься Шульц, это вовсе не австрийский стяг – там, да будет тебе известно, две красные полосы разделены белой, равной им по размерам, а здесь совсем другой флаг.

– Чей?

– Буржуазной Латвии.

– Чего ради его тут вывесили?!

– Думаю, латвийские националисты проводят городской перформанс.

– Националисты?.. Откуда им взяться в советской Латвии?

– Видимо, сидели в подполье, своего часа дожидались.

– Почему же менты их не свинтят?

– Ох, Шульц, длинная это история… Могу сказать одно: дезинтеграционные процессы в Советском Союзе уже давно запущены, через год все его пятнадцать республик обретут национальную независимость – кто с радостью, а кто и без… Вообще-то хочу тебе напомнить, что мы прибыли в 1990-й – не советский строй спасать, а Виктора Цоя.

И без лишних разговоров увел его подальше от сборища националистов, пока он не влип в какую-нибудь историю.

В совершенно пустом еще «Шкафу» Шульц отвел душу за стопкой «Кристапса» – там, к счастью, для него все было знакомо, а вот мне бар, честно говоря, не понравился, показавшись излишне мрачным, веяло от него клаустрофобией. Почему в народе это заведение прозвали так кудряво, понял сразу, как только вошел туда: замкнутое пространство без единого окна, а все стены, включая потолок, обшиты полированными дубовыми панелями, стойка бара сварганена из тех же древесных пород – своим убранством он действительно напоминал настоящий шкаф изнутри. И темно там было, как в шкафу, – лица собутыльника не разглядеть. Мы там, к счастью, надолго не задержались, выпили по сотке «Кристапса» на брата (чтобы не так тошнотворно было, для себя заказал чашечку черного кофе) и почти сразу, еще не отдышавшись, потребовали у толстого, как хряк, бармена счет – персонально для каждого.

Оставалось указать дату и время. Здесь все было предельно просто. Ленинградский поезд, как мы выяснили, прибывал в 9:20, так что время хронопортации оставалось без изменений, как в прошлый раз. А дата, конечно, была другая – я объяснил Шульцу, что ныряем на два месяца назад: нам надо вписаться в концерт «Кино» Ему, болезному, все было по барабану, главное, чтобы по дороге аккумуляторы не разрядились… Покончив с писаниной, мы двинули дальше по маршруту.

В туалете нас ожидал сюрприз. Я задержался на несколько секунд, завязывая не ко времени развязавшийся шнурок на левой кроссовке, а Шульц тем временем распахнул дверь да так и застыл в проеме:

– Чувак, ты только посмотри!

Дело в том, что утром, успешно совершив хронопортацию и крадучись покинув кабинку, мы никого не встретили – туалет был совершенно пуст, и за конторкой, которая стояла на прежнем месте, было так же пусто. И, честно говоря, мы не придали этому факту никакого значения – другим мозги были заняты, торопились выйти на улицу, чтобы удостовериться… Теперь же за ней, как и положено, находился знакомый старикан, заметно пополневший и помолодевший, свежевыбритый, в белой рубашке и неплохо скроенном пиджачке, на лацкане которого, созвучно времени и происшедшим переменам, красовался значок, этакий миниатюрный флажок свободолюбивой Латвии в миниатюре. Он быстро взглянул на вошедших, в глазах пробежала искра узнавания, рот чуть скривился, что означало нечто вроде улыбки, ведь Шульц им уже обслуживался однажды, а второй, то есть я, был при нем – значит, одна компания, для него – постоянные клиенты. Предъявленные квитанции его полностью удовлетворили, и он хозяйским жестом указал на одну из кабинок.

13 июня 1990-года

Мы стояли на пятом пути в ожидании ленинградского поезда – до его прибытия оставалось около пяти минут. Встречающих было раз два и обчелся. Это вселяло надежду, что обойдется без толчеи и я не провороню Пиночета. Новый день снова оказался прохладным, но, слава богу, обошлось без дождя. Что ж это за погода, когда дрожишь от холода и согреваешься анекдотами про северное лето?

Коротая время, мы с Шульцем перемывали косточки туалетному работнику: опять с утра его не оказалось на месте, что, по-видимому, «добрая» традиция для привратника или даже хороший тон – с утра пораньше бортануть некоего путешественника во времени. А если вдруг кому-то срочно приспичит перепрыгнуть время? Любопытно, что на его конторке мы обнаружили табличку с тарабарской надписью – что-то новенькое! Шульц тут же перевел мне стандартную фразу: «Технический перерыв 10 минут». А когда начался перерыв, когда закончится – покрыто мраком. Короче, хронопортируйся, как знаешь! Если сможешь… Так и представляю себе ехидную улыбочку «конторщика»!

Мне вдруг стало интересно узнать, а как выглядел наш незабвенный «лесной брат» в далеком 72-м году. Спросил у Шульца, но он честно признался, что был «на таких рогах!» и абсолютно ничего не помнит из его внешнего облика, вот только бросились в глаза орденские колодки на пиджаке – аж в три ряда!

– А может, у тебя просто в глазах троилось? – со смешком съязвил я.

– Хрен его знает! Может, и троилось, но, кроме колодок, хоть убей, ничего не помню.

В это самое время рядом с нами, дико скрежеща по рельсам стальными колесами, остановился локомотив, притащивший в Ригу состав зеленого цвета. В то время, кстати, все пассажирские поезда по всему Союзу были сплошь такого окраса – как подстриженный травяной газон. Из грязно-зеленых вагонов на платформу стали выскакивать пассажиры с багажом – по большой части сонные, с припухшими веками и помятыми физиономиями. Я решил воспользоваться отработанным приемом: достал из рюкзака пластинку, на которую мог бы клюнуть Пиночет. Я же отлично помнил, что в те годы более всего его интересовал американский психоделический рок, а у меня как раз была припасена Vanilla Fudge – та самая меченая пластинка с оторванным уголком. Одним словом, наживка для меломана.

А вот и сам помолодевший Пиночет со своим приятелем! Пока они неторопливо приближались, успел хорошо его рассмотреть. Выглядел как обычно: худосочная фигура затянута в джинсу, на ногах – кроссовки. На случай дождя (предусмотрительный!) поверх джинсовой куртки накинул голубую ветровку без капюшона с броскими рукавами белого цвета, на груди, там, где сердце, – нашивка в виде белой буквы «C» – «капитан», значит. За спиной – рюкзак из прорезиненной ткани цвета «хаки», как я понял – самопальный, сшитый им самим (как потом похвастает – из довоенного плаща деда, ремни к рюкзаку сварганил из холщовых ремней для переноса багажа). Ничего себе рюкзачок получился, как фирменный. Идет Пиночет, такой довольный, улыбается во весь рот от уха до уха – практически все зубы пока что на месте!

К сожалению, мой проверенный номер не удался – Пиночет прошел мимо, занятый разговором с приятелем, как водится, на музыкальную тему. Мне осталось только одно – окликнуть его, что я незамедлительно и сделал. Признаться, Игорь порядком удивился. Встал посреди перрона, ошарашенно глядя на меня. Мне пришлось взять его за рукав и оттащить в сторону, так как пассажиры стали натыкаться на него, раздраженно чертыхаясь. Пиночетов попутчик тоже сошел с дистанции и деликатно встал поодаль от нашей компании, с любопытством наблюдая за происходящим. Игорь же наметанным глазом сразу обнаружил Vanilla Fudge у меня в руках, и тревожно-недоуменный взгляд сразу потеплел. Ну а когда я растолковал, откуда его «знаю» – пару раз встречал в ленинградском клубе филофонистов при Дворце культуры имени Первой Пятилетки, – то он и вовсе растаял, расположился ко мне, окончательно признав меня за своего, за брата-меломана. И попросил показать пластинку, спросив уже по-свойски, какого лешего я здесь делаю. Толкнув в бок Шульца, будто оступившись, я ответил, что встречаем приятеля-рижанина, приехавшего из Питера, откуда на днях прибыл и я сам. Шульц, правильно поняв предназначенный ему жест, в подтверждение моих слов резво закивал головой. Игорь окинул нас обоих оценивающим взглядом с головы до ног и произнес очень важную фразу, от которой, честно говоря, я про себя возликовал – его слова безоговорочно подтверждали правильность намеченного мною плана и давали ответ на мучивший вопрос:

– Вы прям как двое из ларца!

Так вот, значит, кто нас первым – еще до Цоя – окрестил этим ярким прозвищем! Как видно, наша внешность диктовала наше «содержание» (одно органично вытекало из другого) – не зря мы обрядились в одинаковые головные уборы да в придачу нацепили рюкзаки-близняшки. Становилось все интересней и интересней, к моему удовлетворению, все шло как по маслу.

Тут Пиночет приметил в ушах Шульца желтые затычки, которые, как известно, будут разработаны американскими инженерами лишь в следующем году.

– А это что за штуки такие?

Пришлось на ходу сочинять байку:

– Экспериментальные стереофонические головные телефоны, разработанные нашими инженерами на секретных предприятиях оборонной промышленности Советского Союза.

– Да? Отечественные? Что-то верится с трудом.

– Говорю как есть. Зуб даю!

– Ну-ка дай послушать, – сказал Пиночет Шульцу и колоритно похлопал себя по уху, – они что, к плееру у тебя подключены?

Я вновь незаметно толкнул Шульца в бок, мол, молчи, дуралей, не спутай карты – представляю себе, как был бы ошарашен Пиночет, если б увидел долгоиграющую коробочку, запрятанную во внутренний карман бушлата моего друга, да еще и узнал принцип его работы. Шульц вовремя опомнился, промычав что-то нечленораздельное.

– Ты что, глухонемой?

Отвечать тому не пришлось, поскольку, воткнув «пуговки» себе в уши, Пиночет сразу же погрузился в прослушивание… и громко причмокнул от удовольствия, сразу распознав зазвучавшую в ушах музыку.

– Вне всякого сомнения, это «Картинки с выставки», если я кое-что кумекаю в приличной музыке.

Пиночет не ошибся: он действительно услышал одну из композиций из третьего альбома группы ELP, как известно, записанного на концерте в Ньюкасле в 1971 году. От себя могу добавить, что мне при встрече рассказал Пиночет, когда мы столкнулись в фойе ДК Ленсовета: именно с этого альбома и началось его знакомство с творчеством ELP – в свое время необычную рок-интерпретацию фортепианного цикла Мусоргского откровенно по-пиратски включили в программу Ленинградского радио «Ваш магнитофон». Была такая популярная радиопередача в середине 70-х.

Но пора было брать инициативу в свои руки. Когда Игорь вернул наушники Шульцу, я его спросил:

– На концерт «Кино» приехали в Ригу?

– А ты откуда знаешь?

– Нетрудно догадаться – весь город оклеен их афишами.

И тут Пиночет разоткровенничался, попутно представив своего приятеля Сергея, сказал, что он – друг музыкантов из рижской команды «Т.В.И.Н.», которая будет играть на разогреве у «Кино», так что проблем с проходом не будет.

– Может, и нам подсобите? – нахально спросил я.

Пиночет замялся:

– Да у нас самих пока все на воде вилами писано…

На что я попер на него танком:

– Ой, да не смеши меня, Игорь! Чтобы лучший друг Витьки к нему на концерт не попал – такого быть не может. Деньги-то у нас есть, спокойно можем купить билеты сами, но мы хотим у Цоя автограф взять. И тут без тебя никак не обойтись! Помоги, будь другом, а я отблагодарю тебя пластинкой Vanilla Fudge.

Пластинка, которую до сих пор Пиночет держал в руках, и решила дело. Мы договорились встретиться перед концертом у входа на стадион «Даугава». На том и распрощались: те поторопились к выходу, а мы вовремя спохватились и сделали вид, что подождем-поищем прибывшего из Питера мифического товарища. Выждав паузу, мы с чувством выполненной задачи тоже удалились с вокзала.

Как же я был доволен, что избавился от отягощавшей меня пластинки: полдела сделано – наконец-то она оказалась у настоящего владельца, и это очень обнадеживало. События развивались по сочиненному мною сценарию, хотя, по правде говоря, на самом деле он просто соответствовал происходившему в прошлом времени, в смысле – будущем, конечно.

На площади мы в нерешительности остановились: куда отправиться? До концерта палкой было не добросить, и я спросил Шульца:

– Что делать будем?

– Пойдем на обед к моей матушке.

– Ты что, Шульц, с дуба рухнул?

– А что такое, чувачок? – раскудахтался Шульц. – Уж и пошутить нельзя!

Шутки шутками, а заморить червячка не мешало бы, что-то я и вправду проголодался, да и Шульц тоже. Без лишних разговоров он потащил меня в кафе Luna, куда часто наведывался. Как раз к открытию. Несмотря на ранний час, мы решили отобедать. Как и прежде, направились по бульвару Райниса в сторону Памятника Свободы. Афиша «Кино», само собой, была на прежнем месте, такие же – без фотографии группы, яркие, черно-желтой расцветки и потому бросавшиеся в глаза, я заметил еще в нескольких местах официальной расклейки.

Вот и «конечная точка прибытия», расположенная в доме № 18 по улице Падомью, в том самом красивом четырехэтажном здании в стиле модерн, у которого мы недавно наблюдали сборище националистов. Теперь никаких толп не было, окна на верхних этажах плотно захлопнуты, и в обе стороны по Падомью беспрепятственно курсировали трамваи. Пройдя мимо закрытого на летний сезон гардероба, мы поднялись по лестнице на второй этаж, где, собственно говоря, и располагалось кафе. «Луна», в отличие от «Шкафа», мне понравилась – светло, уютно и довольно милый интерьерчик, исполненный по нехитрым законам минимализма в черном металле: невысокие столики на тонких ножках, не очень широкие, но и не слишком узкие, такие же стулья с ажурными спинками из черненого металла. Юная официантка в темной одежде, облаченная в белоснежный кружевной передник и такой же кружевной кокошник на белокурых кудряшках, с улыбкой пригласила войти. Мы выбрали столик в конце зала у окна с красивым видом на сквер и оперный театр. Официантка вручила нам меню черного цвета с тисненым фирменным желтым логотипом и романтическим рисунком – цветущая девушка с распущенными длинными волосами в платье до щиколоток стоит босая на фоне бескрайнего звездного неба и полной луны. Само меню являло собой два машинописных листа с перечнем блюд – первых и вторых, а также закусок, десерта и напитков, отпечатанных на пишущей машинке на двух языках: слева – по-латышски, справа – по-русски. Количество предлагаемых блюд еле-еле дотягивало до двадцати, по современным меркам – не густо. Мы оба заказали одно и то же: Шульц, как постоянный посетитель заведения, рекомендовал на закуску яйцо под майонезом, мясную солянку – на первое, на второе – фирменный бифштекс «Луна», политый яичницей-глазуньей, на десерт – мороженое пломбир с орехами и для поднятия тонуса по две сотки португальского портвейна.

За неспешным обедом я поинтересовался у Шульца, откуда тот берет деньги на прожигание жизни. Выяснилось, что он – завсегдатай рижских букинистических магазинов, по-тихому от матушки распродает книжные шедевры из обширной библиотеки прадедушки, известного профессора истории, уже умершего.

– Иногда фарцовкой промышляю, так, ради спортивного интереса, что в руки попадет, то джинсы толкну, а то и пласты, – добавил Шульц и показал в окно на противоположную сторону бульвара Бривибас, который теперь носил название Ленина, как вы понимаете, последний год в своей истории, только об этом никто, кроме меня не догадывался. – Видишь, там, у перекрестка, стоят уличные часы оригинальной башенной конструкции, этакие вокзальные часы в миниатюре… Только вот не пойму, куда делась привычная надпись с их рекламного столба?

– Что за надпись?

– Да самая простая из трех букв – «Мир», написанная на его четырех гранях соответственно на четырех языках – русском, английском, немецком и латышском, а теперь там – хрень какая-то. Отсюда даже не разобрать… Что еще за удивительные метаморфозы такие? – не мог уняться Шульц.

Мне же было ясно – очередной кивок времени, случавшийся на моих глазах уже не единожды за время путешествия, и к этому нужно быть постоянно готовым. Но Шульц продолжал объяснять:

– А дальше от часов стоит колоннадный киоск, – я взглянул в ту сторону, – с виду всамделишный древнегреческий храм, только, конечно, раз в сто меньше – надо же, газетами там торгуют! – так вот, справа под ним находится подземный туалет. Там, конечно, запах неважнецкий, но, как говорится, а точнее, как говорили древние римляне, получая плату за пользование общественным туалетом, «деньги не пахнут»… Вот там все и совершается, кучкуется рижская фарца, а по вечерам здесь в «Луне» просаживают заработанную капусту, обмывают сделки.

Прослушал я тираду, и тут же возникла идея проверить профессиональные навыки моего партнера.

– Ну, так тебе и карты в руки, – заявил я, вытаскивая из рюкзака шикарный двойной альбом Physical Graffity группы Led Zeppelin. – Как считаешь, на сколько потянет?

– Сложно сказать, если вдруг подфартит и попадется под руку фанат «цеппелинов», – оторвет… За любую цену.

– Отлично! Лишние деньги – не помеха. Может, придется такси брать, всякое возможно… Ну что, толкнешь? Десять процентов твоих – гарантирую.

– О, я тебя умоляю, – поморщившись произнес Шульц. – Ладно, засекай время, за пятнадцать минут кому-нибудь впарю…

И он отправился на толчок. Интересно было наблюдать за ним сверху. Как только он с развернутым альбомом появился у рекламного столба, на котором держатся часы, так сразу к нему подрулил какой-то малый фрукт в кепочке, надвинутой на глаза. Они перебросились парой фраз, фрукт взял пластинку, повертел в руках альбом… А затем они отправились, как я понял, оформлять сделку подальше от любопытных глаз – спустились в подземный туалет. Тем временем нам принесли непритязательный десерт в металлических вазочках – три шарика белого пломбира, обсыпанного тертыми грецкими орехами, и я попросил подать счет. На двоих вышло чуть больше шести рублей.

Наверное, и десяти минут не прошло, как Шульц вернулся назад:

– Держи, чувак, рубль двадцать – и он передал мне сложенные пополам двенадцать красных червонцев. Ого! Сто двадцать рублей, по-моему, совсем неплохо – сколько мне на шее сидеть у Шульца? Вот и сам разжился советскими деньгами.

А Шульц сразу предупредил:

– И вот что еще, чувачок, забыл раньше сказать, ты свои «гренки» засунь куда-нибудь подальше.

– Гренки? – не понял я. – Какие гренки?

– Ну да – грины, то есть доллары. Тут у нас за них схлопотать статью можно.

– Да-да, знаю-знаю, я про это наслышан. В советском времени с валютой лучше не баловаться, – отреагировал я уклончиво. Американскую валюту я уж давно запрятал в укромное место рюкзака, о чем даже Шульцу знать не полагалось.

После обильной еды, заменившей нам завтрак и обед, Шульц потащил меня в Старую Ригу. Экскурсии по средневековой Риге были его коньком, этим он с малых лет занимался – дедова выучка, тот знал каждую улочку, каждый дом, да что там дом – каждый реликтовый кирпичик был ему своим. Рассказывал Шульц про стародавние времена просто захватывающе, с невероятно интригующими подробностями. Так что услышанное надолго впечаталось в мою особо не отягощенную знаниями память. Начал он экскурсию со Двора Конвента, или, как его еще называют, монастырского двора, где в самом начале XIII века был построен оплот ордена Меченосцев – Белый замок, к сожалению, не сохранившийся – сожженный рижанами в 1297 году в ходе гражданской войны между горожанами и рыцарями ордена. Осмотрели хорошо сохранившуюся орденскую церковь Святого Георгия с красной черепичной крышей и соседнее Иоанново подворье, бывшее в самом начале истории Риги замковой резиденцией основателя города немецкого епископа Альберта. Вот так насыщенно продолжился тот знаменательный для меня день. Наша экскурсия, впрочем, на этом не завершилась.

Мы вновь пересекли улицу Ленина, но теперь значительно южнее того места, откуда начали нашу прогулку-экскурсию по старому городу; наверное, в полукилометре от «Луны». Отсюда уже виднелась гранитная набережная Даугавы, красавец-мост, в ту пору носивший имя «Октябрьский», да и показалась сама водная гладь широкой реки, отливавшая серебром под яркими лучами солнца, пробившегося из-под облаков. Мы остановились напротив здания Рижского политехнического института, как сообщил Шульц, построенного в середине прошлого века. Его красновато-коричневый окрас напоминал подлинную кирпичную кладку крепостной стены, сходства с нею добавляли характерные зубчики на фасаде. Я обратил внимание Шульца на стоявшую в нише правого крыла величественную фигуру богини правосудия Фемиды со всеми полагающимися атрибутами – весами, карающим мечом и повязкой на глазах. Тот пояснил:

– Это – точная копия скульптуры, украшавшей фронтон Рижской ратуши с XVIII века. Само здание, к сожалению, не сохранилось – погибло во время немецкого артобстрела в конце июня 1941 года. На его месте как раз и построен современный корпус. Кстати, чувак, рядом с местом, где мы с тобой сейчас стоим, находилась главная и единственная площадь средневековой Риги – рыночная. Торговали здесь всем подряд, в том числе и рыбой; можешь себе представить, какой запашок стоял вокруг, воняло так, что через сто лет после основания города рижские градоначальники ввели запрет на рыбную торговлю в этом месте и все рыбные прилавки переместили за стену, ограждающую площадь. Кстати, улицу, на которой стали продавать рыбу, назвали Сельдяной… Да, кроме торговых рядов здесь стоял столб позора для преступников, а также городские весы, аптека и, надо полагать, корчма, клиентами которой могли быть как магистр ордена Меченосцев со своими братьями-рыцарями, так и Генрих Латвийский…

– Кто такой? Почему не знаю? – легкомысленно воскликнул я.

– Реальный исторический персонаж, можно сказать, личный летописец рижского епископа Альберта, знаменитый автор «Хроники Ливонии», в которой он подробно описал события Ливонского крестового похода и историю обращения в христианство местных язычников, – к моему удивлению, Шульц сыпал датами и именами так непринужденно, будто сам был свидетелем событий, и как не похож он был на того заторможенного неловкого парня, который предстал передо мной в начале нашего знакомства. – Как было принято, – продолжал он тоном знатока, – в то время хроника писалась на рифмованной латыни. Но свой труд Генрих изложил в прозе, поскольку в латинской метрике он был явно слаб. В тексте, конечно, присутствуют отдельные стихотворные вкрапления, но все же в его стихах больше старания, чем умения… Что, ничего об этом тоже не слышал? – произнес он в ответ на мое молчаливое недоумение. – А еще историк называется!

Честно говоря, мне стало стыдно за свою серость, хоть Шульц журил меня беззлобно и с искренним желанием заполнить пробелы в моих скромных познаниях. Причем делал это без напряга, получая явное удовольствие от просветительской миссии, и, как я уже упоминал, его на самом деле было очень интересно слушать. Несмотря на сверхзадачу, стоявшую передо мной, я сумел от нее на время отключиться и оказался по-настоящему благодарным слушателем, для которого неожиданный образовательный процесс приносил не только пользу, но и радость (возможность погрузиться в подлинную историю, прикоснуться, понюхать, пощупать – это вам не сухие слова в книгах или на лекциях). Подлинный интерес (я едва ли не с открытым ртом ловил информацию) прибавлял энтузиазма моему персональному гиду. Может быть, только в эти часы я и осознал, что верно выбрал будущую профессию. А Шульц… Шульц буквально вырастал в моих глазах.

Потом мы решили идти к Домскому собору – ну как без него обойтись в пешей прогулке по Риге? – и по петляющим мощеным улочкам старого города очень скоро к нему вышли (по прямой до него, наверное, не больше трехсот метров). Точнее, оказались у южного крыла Домского ансамбля, у его тыльной стороны, сумрачного красно-кирпичного здания, как снова пояснил Шульц, отстроенного в псевдоготическом стиле в конце позапрошлого века специально для публичного исторического музея. Шульц предложил мне зайти в Музей истории Риги и мореходства – такое у музея точное название, несколько забористое. Я не отказался – после экскурсии у меня разыгрался настоящий краеведческий аппетит, я бы даже назвал то состояние исторической лихорадкой, которую разжег мой новоиспеченный гуру. Стало любопытно, что там такого мореходного или чего другого? Входные билеты стоили сущие копейки – в советское время так было везде. Музейная экспозиция освещала историю города со дня его основания в 1201 году до второй половины XX столетия. И там, из окон второго этажа одного из залов, помнится, с экспонатами времен Северной войны, рассказывающих о взятии Риги в 1710 году петровскими войсками, я и увидел (и чего меня вдруг потянуло тогда в окно посмотреть?)… Я увидел удивительный внутренний дворик квадратной формы с зелеными лужайками и аккуратными дорожками, посыпанными мелкой щебенкой, который почему-то принял за монастырский двор. И не ошибся. Его с трех сторон окружала поразительной красоты массивная каменная аркада, опирающаяся на изящные известняковые колонны. Да, сверху вид был просто потрясающий! И самое интересное то, что у меня возникло чувство дежавю; с одной стороны, я это место видел впервые, но с другой, оно мне показалось очень знакомым. Задумался – может, фотки видел в сети, а может, с родителями там побывал, но помнить об этом не мог, поскольку был маленьким – всего-навсего два года, что тут вспомнишь? Мелькнула заманчивая мысль, хорошо бы снова оказаться здесь, но в далеком-далеком прошлом, скажем, в средневековье.

– Шульц, что это за место? – спросил я у своего личного гида-всезнайки.

– Крестовая галерея Домского монастыря. Названа так из-за наличия в ней характерных крестовых сводов, присущих всей архитектуре романского стиля.

– Туда можно пройти?

– Можно… Через Домский собор.

Шульц отвел меня туда, правда, снова пришлось покупать входные билеты – мелочь, несоразмерная с полученными ощущениями. Сам не знаю, почему меня туда потянуло? Туристов там почти не оказалось, я бродил по Крестовой галерее, рассеянно скользя взглядом по выставленным там музейным экспонатам – реликтовым пушкам, каменным ядрам, могильным плитам, старинным колоколам, башенным флюгерам, декоративным решеткам… Много чего еще там было, что отпечаталось в моей зрительной памяти. Внезапно мной овладели странные чувства, перед глазами встала живая «картинка» – я увидел как бы самого себя со стороны, но облаченного в черную монашескую рясу до пят и бредущего (впереди меня реального) по совершенно пустой галерее, не захламленной историческим «инвентарем» еще не прошедших веков. Я шел по галерее, засыпанной ворохом желтых листьев с облетевших яблонь несуществующего в теперешнее время сада, их беспрерывно ворошил по каменному полу ветер, залетавший сюда со двора… А ведь, напоминаю, стоял август, и яблоки еще даже не поспели… И тут на меня дыхнуло таким холодным, суровым и строгим средневековьем, что захотелось посмотреть, как же выглядела галерея, когда была только отстроена, и что здесь было во внутреннем дворике? Кладбище, как следовало из средневековых хроник, монастырский яблоневый сад или что-то еще? (Сведения, понятно, я получил от все того же Шульца, от кого же еще?) Короче, мне чертовски захотелось увидеть Крестовую галерею в первозданном виде, скажем, так в году 1225-м от Рождества Христова. Попасть в то время, конечно же, можно – наш старый знакомый это без труда устроит, а вот как выбраться оттуда и снова очутиться в нашем времени, где этого туалетного работника искать в средневековой Риге? Пугающий меня вопрос ответа не имел…

Шульц меня вернул в реальность, которая, впрочем, была напрямую связана с прошлым и косвенно – с моим потоком мыслей. Он указал на ряд ниш, расположенных над кирпичными арками с внутренней стороны галереи. Поначалу, признаться, я их даже не приметил, мимо бы прошел, а напрасно – там экспонировались различные гербы, по виду рыцарские, но, как пояснил Шульц, это был «привет» не из средневековья, а из нового времени – этакий новодел позапрошлого века. На средневековых стенах Крестовой галереи красовались гербы семейных родов, обществ и корпораций Риги, пожертвовавших средства на реставрацию Домского собора, что производилась в начале 90-х годов XIX века одновременно со строительством примкнувшего к нему здания, предназначавшегося для рижского музея. Так они и добились права увековечивания своих заслуг перед городом…

И тут Шульц погнал такую пургу: начал что-то путано рассказывать, перескакивая с одного на другое, с пятого на десятое, опять вспомнил Генриха Латвийского, епископа Альберта, орден Меченосцев, рыцарскую колонизацию Ливонии, первую реставрацию Домского собора и разное другое. Я даже не поспевал за ходом его лихорадочных рассуждений, но, когда наконец до меня дошло, что он намеревался сотворить, я потерял дар речи, осознав, что это никакая не «пурга», а чистая правда, в чем я смог убедиться всего через несколько часов. А потом не пройдет и недели после этих откровений, как я сам провалюсь в пропасть рижского средневековья. Там не раз мне на ум придут слова из «Степного волка», и на искореженном стыке времен я испытаю «настоящее страдание» и «ад человеческой жизни». Но об этом расскажу в следующий раз…

Итак, все по порядку. Намерения Шульца, надо сказать, были самые что ни на есть серьезные: ни много ни мало – сотворить историческую литературную мистификацию, короче говоря, дописать «Хронику Ливонии» за Генриха Латвийского – вот такой неслабый замах! Шульц у нас работает по-крупному! Общеизвестно (а на самом деле мало кому известно), что «Хроника» осталась незаконченной; по каким причинам автор не смог поставить точку в повествовании, до сих пор ученые ломают головы, а вот Шульц вознамерился взять на себя ответственность и закончить труд за средневекового автора-летописца. План наглый, но шикарный: хронопортироваться в Ригу 1888 года – за пару лет до начала реставрации Домского собора, а может, и раньше для отвода глаз, – замуровать в одну из ниш, где впоследствии появятся известные гербы, псевдоманускрипт и… таким образом переписать или, точнее, дописать историю. Только вот как обратно вернуться, Шульц не знал, как и я в своих исторических грезах, что в конечном итоге и удержало его от опрометчивого шага.

У меня просто не было слов! Шульц, безусловно, оказался авантюрнее меня в сто раз. Не меньше. Его вряд ли переплюнешь! Но надо отметить, снова забегая вперед, что для меня его безумные прожекты стали не последним потрясением того памятного дня.

…С трудом освободившись от паутины Средневековья, мы зашли в кафе на Домской площади, благо ходить далеко не надо – все под рукой, заказали кофе и пирожные, передохнули, а потом двинули дальше по намеченному маршруту – на стадион «Даугава», поймав по дороге такси – время уже поджимало.

Там творилось что-то невообразимое. Толпы народа и полная сумятица – на стадион пока что зрителей не пускали по причине того, что на сцене не завершилась настройка звука. Обычное дело… Мы же рыскали взглядом по толпе, тщетно пытаясь отыскать там Пино-чета. Смотрю, вдруг Шульц весь разом побледнел, как-то съежился и вовсе замер на месте, точно увидел привидение. Спрашиваю: «Что с тобой», а он мне в ответ, задыхаясь от волнения:

– Только что себя самого увидел… с бородой кудлатой и здоровенной лысиной, представляешь?

– Не может быть! – поразился я.

Но Шульц трясся, клялся и божился, что это был точно он, правда, старый. Ну как старый… Просто на 18 лет старше того, что стоял сейчас со мной.

– А где ты его увидел?

– Вон там – перед входом на стадион.

Я посмотрел, но там была такая толпень, что в глазах рябило.

– Может, померещилось?

– Нет, – проговорил он дрожащим голосом, – точно. Я был.

– Он тебя заметил?

– Не думаю.

Потом, немного помолчав добавил:

– Не иначе, чувак, под твоим воздействием я здесь оказался… Не нравится мне это.

Может, он и прав, но зачем в меня тыкать? И я не стал отвечать, что толку огрызаться? Тем более что мне ситуация тоже не понравилась. Чего вдруг «старший» Шульц здесь оказался – не иначе, заявился сюда спутать нам карты? Меня тоже затрясло. Но что ж теперь делать? При любом раскладе надо ждать Пиночета. Должен, должен прийти… Хотя, не скрою, мелькнула у меня мыслишка: вдруг Игорь продинамит, но вовремя ее отогнал – не такой человек Пиночет!

Кстати, на самого Шульца встреча с «привидением» оказала потрясающее воздействие: он распрощался со своей долгоиграющей коробочкой, вытащил из ушей наушники, спрятал их в карман и с унылым видом погрузился в свои мысли, отключившись от реальности.

Мы проболтались у входа на стадион, наверное, битых три часа, продрогли на ветру, как собаки, зуб на зуб не попадал… Я весь извелся, ходил туда-сюда, подпрыгивал, пытаясь увидеть нашего благодетеля, словом, был как на иголках… Перед стадионом толпа уже заметно поредела, а потом и вовсе остались мы с Шульцем да стайка зевак, у которых, как я понял, не было денег на покупку билетов, намеревавшихся послушать концерт со стороны под завывания ветра. И когда со стадиона вдруг донеслось бодрое «бум-бум-бум» – на сцену вышла разогревающая команда, этакий рижский клон американской хеви-метал группы Bon Jovi – и наши надежды практически растаяли – швах! – неожиданно из толпы вынырнул озабоченный запыхавшийся Пиночет. «Тут такое дело», – говорит, ничего толком не объясняя, а только глаза закатывая и бормоча что-то несуразное как бы в оправдание и извинение для очистки совести. После чего внятно спросил:

– Наушники – это чудо отечественной инженерии – при вас?.. Витька ими заинтересовался, хочет посмотреть.

Ну, мы с Шульцем, конечно, обалдели и в унисон кивнули. Ну точно, – «двое из ларца»!

Пиночет повел нас какими-то узкими коридорами в раздевалку. По пути успел рассказать о том, что его задержало. Оказывается, в гримерку нагрянул какой-то бородатый сумасшедший, возомнивший себя провидцем-вещуном: хотел предостеречь Цоя от близкой гибели в автокатастрофе – все размахивал каким-то журналом, как доказательством своего пророчества.

– Прорвался через охрану, влетел, как ураган, в гримерку, вцепился в Витьку мертвой хваткой, точно бульдог, стал его умолять не ездить на «Москвиче» как потенциальном источнике несчастья, короче, понес такой несусветный бред, что пришлось мужика буквально отдирать от звезды, тащить волоком в медпункт, вызывать «скорую», или как она там называется, транспорт из психушки, поскольку тот совсем съехал с катушек, пена на губах, все кричал о том, что Цою осталось жить два месяца!..

Он рассказывал, а мы с Шульцем тревожно взглядывали друг на друга, так как видели и понимали эпизод совсем в ином ракурсе, нежели очевидцы. По этой причине все сказанное я запомнил слово в слово и смог воспроизвести сейчас, и возможно, по этой же причине детали скандального происшествия, как позднее выяснилось, напрочь выпали из памяти Пиночета, стерлись из мозга, как при амнезии, ведь для него, как и для всех, это было только хулиганской выходкой. Лишь прозвучавший тогда отрезок времени всплыл в его голове яркой вспышкой после трагических событий в августе. «Два месяца, два…»

Войдя в гримерную, мы увидели переодевавшегося Густава – он менял брюки неимоверно кислотного цвета на темные штаны-бананы, в которых обычно играл на сцене. На его макушке красовалась соломенная шляпа с узкими полями, которую он не удосужился снять в помещении – переодевался прямо в ней, в концертной кутерьме не до тонкостей этикета, и штаны менял без малейшего стеснения. Увидев нас, со смешком сказал:

– Двое из ларца, одинаковых с лица! – имея в виду, конечно же, схожесть в нашем гардеробе: оба в черных кепках и бушлатах, за плечами красные рюкзаки. Сказал, нисколько не удивившись нашему появлению, будто нас здесь давно ждали.

В огромной раздевалке с зеркалами на стенах толпилось множество людей: в первую очередь, вся группа «Кино» в полном составе, но Виктора, как ни странно, я приметил не сразу, как, скажем, барабанщика Густава на переднем плане, которого собратья по группе – сами «киношники» – чаще называли художником, фотографом, короче говоря, кем угодно, но только не ударником рок-группы. Повторяю, там было полно народу: кто-то с видеокамерой снимал горы атрибутики на столах – плакаты, футболки, сувениры с «киношной» символикой, готовившиеся для продажи… Пиночет пихнул меня в бок, и тут в глубине раздевалки я увидел Цоя, неприметно сидевшего в уголке на небольшом диване в компании с молодой красивой шатенкой, в которой я без труда узнал Наташу Разлогову, спутницу Виктора, она часто с ним бывала на гастролях (узнал по многочисленным фото, гуляющим в Интернете). Я оторопело разглядывал Виктора. В черной рубашке с закатанными по локоть рукавами, черных джинсах, ворот на рубахе расстегнут на три пуговицы, на шее – черный шнурок с необычным амулетом… А под тем диваном… увидел пресловутый журнал с комиксовым Цоем. Никем не замеченный, он лежал, красуясь последней красно-черной страницей обложки с напечатанной на ней кровавой рекламой аттракциона для взрослых «Ужасы Петербурга». Свидетельство недавней безумной выходки того ненормального – журнал наверняка выпал из рук смутьяна, когда его отрывали от Цоя, упал под диван и в суматохе никто на него не обратил внимания. Я прямо поледенел весь, когда увидел журнал, – вот сюрприз так сюрприз! Хотя, по совести говоря, нечто подобное ожидал. Тем временем Пиночет подвел нас к Цою.

– Вот, Витя, эти двое – счастливые обладатели волшебных «телефонов», про которых я говорил, – представил нас Пиночет, – тех самых, у которых… Словом, твои питерские поклонники просят дать автограф. – При этих словах Шульц надвинул кепку на самые глаза. Почему? Понял только я.

– А где отечественное чудо техники-то? – спросил Цой.

Пришлось Шульцу достать из кармана наушники, заодно включить и музон.

Цой тут же вставил затычки в уши и разочарованно спросил:

– Это что за архаика такая?

– Британское трио «Эмерсон, Лейк энд Палмер», – отрапортовал Шульц из-под кепки.

– Слышу, что не группа The Cure… Не слишком ли поздно для 90-го года?

– Зато в самый раз для 72-го, – гордо парировал Шульц.

Цой в ответ только хмыкнул, вытащил наушники и стал их рассматривать, а я, воспользовавшись паузой, быстро достал из рюкзака припасенный диск «Кино», выпущенный во Франции, и достал черный маркер, которым Виктор и написал известные теперь всем слова: «Удачи! В. Цой» и поставил дату.

Потом он пристально посмотрел в сторону Шульца, выдвинувшегося вперед, чтобы поглазеть на «последнего героя», о котором я прожужжал ему все уши. По лицу Виктора пробежала тень изумления, и, немного подумав, он сказал Шульцу негромким глухим голосом, пронзив его озадаченным взглядом:

– Что-то твое лицо мне знакомо…

Но все-таки не признал в нем «старшего» Шульца. Сказал, как бы невзначай, и продолжил прерванный разговор с Наташей. Шульц, конечно же, его слова прекрасно понял – подозрения насчет «двойника – кровного брата» полностью подтвердились. Мы по-тихому отошли в сторону, шушукаясь, что же нам делать дальше, и в своем намерении быть незаметными, при этом оставаясь свидетелями происходящего, превратились в бесшумные тени, впечатавшись в стену. Это, конечно, аллегория, но очень близкая к истине. В этот самый момент по громкой связи объявили, что группу «Кино» приглашают к выходу на сцену. Все повскакивали с мест, засуетились: музыкантам – на сцену, ну а зрителям пора и на трибуны. Мы же с Шульцем, наоборот, тихонько отошли в сторону, чтобы не мешать остальным, и через пару минут оказались в гримерной вдвоем. Особо не раздумывая, просто следуя шестому чувству, я поднял лежавший под диванчиком журнал, оставленный Цоем без внимания, и быстро отправил в чрево рюкзака вместе с подписанной пластинкой. Надо было подчищать следы, убирать вещественные доказательства, невесть кем оставленные в прошлом. И затем опрометью бросились к арене: попасть за кулисы в гримерку к Виктору Цою и не послушать концерт группы «Кино» – это уж точно из разряда преступлений, даже если и не сумели выполнить задуманного.

Трибуны ревели так, что слышалось в коридоре, по которому мы бежали вприпрыжку, чтобы успеть к концерту. Зрители неистово требовали тех, ради которых купили билеты. Мы, к счастью, выскочили на трибуну до того, как на сцене появились музыканты «Кино». У беговых дорожек на арене влево и вправо расползлась мрачная туча милиции, облаченной в серую униформу, – стражи порядка тройным кольцом обступали трибуны и были настроены решительно в плане соблюдения общественного порядка. Публика же, вернее сказать, ее хулиганствующая часть, явно развлекаясь от нечего делать, бросала в них чем ни попадя: медными монетами, обертками от конфет, смятыми сигаретными пачками, разным мусором и даже поджигала бумажные самолетики, не говоря уже о бенгальских огнях – коронной выходке самых безрассудных зрителей того времени. Сцена стояла на поле прямо перед трибунами, довольно неказистая, хоть и высокая, построенная, как видно, из подручных материалов, без задника, без привычных современному глазу стандартных алюминиевых ферм, практически без светового оборудования и даже без всякой крыши – а если вдруг дождь?.. Звуковые колонки громоздились бесформенной горой справа и слева от сцены, точно гигантские поленницы, никаких экранов и в помине не было – даже самых простых, не говоря о современных светодиодных… Мне, как искушенному зрителю, за год сотрудничества с журналом, избалованному редакционными заданиями о разных рок-концертах, конечно, было смешно смотреть на то, как было обставлено это действо. Но тут вышли они… и, знаете, я моментально забыл про все организационные огрехи.

Ор, возникший при их появлении, был таким, что я сразу оглох на оба уха и так же, как все, завороженно устремил взгляд на сцену. Рок-музыканты смотрелись героически: на авансцене трое, одетые в черное, держали белые гитары, в центре – Цой, по правую руку – Каспарян, по левую – Тихомиров, позади них за куцей ударной установкой Густав Гурьянов, стоящий в полный рост; на всех концертах он барабанил стоя. Поначалу вышел в своей дурацкой соломенной шляпе, но из-за сильного ветра скоро ее забросил куда подальше. Концерт, как известно, шел без всякого конферанса, песни исполнялись нон-стоп, практически без пауз – одна за другой. Только раз Виктор посетовал в микрофон, что ветер сильный, отгоняет звук в сторону от трибун, вот и все…

Ну а сам концерт… Выступление группа «Кино» начала со ставшей теперь хрестоматийной песни «Звезда по имени Солнце», но на тот момент сравнительно новой, сочиненной Цоем, как известно сегодня каждому «киношному» фану, за два года до этого – в Алма-Ате на съемках фильма «Игла» в квартире у Рашида Нугманова. И тут у меня словно мороз по коже пошел… Я сам удивился подобной реакции, ведь песню я назубок знал, раз тысячу слышал – и такое сильное впечатление! И это при том, что слышимость была неважная из-за непрекращающегося сильного ветра, да и трибуны помогали – устроили такое дружное хоровое пение. Честно говоря, я ничего подобного раньше не слышал. Особенно старались парни-юнцы, юные поклонники «Кино», сидевшие сзади от меня. Так что у меня окончательно заложило уши, будто я летел в сверхзвуковом самолете, стремительно набиравшем высоту… Забегая вперед, скажу, что концерт был коротким – чуть меньше часа, совсем как у «каких-нибудь» The Beatles на стадионе Shea в Нью-Йорке, впрочем, «битлы» там отыграли в 1965 году еще меньше – всего 37 минут, но публика, как и в Риге, осталась довольна. Вот это я понимаю – ШОУ! Пиночет вспоминал потом, и совершенно правильно: на концерте не исполнили ни одной старой песни, все только новые или относительно новые, и могу сказать однозначно, что прозвучали – пусть и в хоровом варианте (что ж с того?) – все мои самые любимые песни. Меланхоличная «Пачка сигарет» с пронзительно-щемящим гитарным соло Юрия Каспаряна, сыгранная почему-то нарочито медленно, во всяком случае, заметно медленнее студийного варианта, и оттого ставшая еще печальней; зашифрованная «Бошетунмай», во время исполнения которой «киношники» очень ритмично и зажигательно пританцовывали с гитарами наперевес, так что, не удержавшись, я и сам пустился в пляс вместе с окружавшими меня зрителями… Уже под завязку, предчувствуя финал концерта, видимо, боясь не услышать, публика настойчиво стала требовать популярную «Перемен!», скандируя ее название, и музыканты не стали разочаровывать поклонников – исполнили напористо, на одном дыхании. Все завершилось хоровым исполнением героической песни «Группа крови». К тому времени я совершенно сорвал голос, думаю, как и многие на трибунах, если не все, а в ушах зависли пробки из звуков…

На бис группа не вышла, хотя все орали, свистели, хлопали и топали ногами так, что едва не проломили трибуны. Отбитые ладони болели и на следующий день.

14 августа 1990-года

Для наблюдения за обстановкой мы засели в густых кустах напротив дома «Зелтени», отделанного желтым песчаником, за что, должно быть, он и получил свое название – дом действительно отливал золотом в ярких лучах заходящего солнца. Как я уже упоминал, нумерация домов здесь не использовалась. Рыбацкий поселок Плиеньциемс был небольшим, и нужный дом мы сравнительно быстро нашли по надписи на почтовом ящике рядом с калиткой. Точно так же, как я это проделал почти сутками раньше, когда приехал сюда из Риги (если считать время в последовательности моих передвижений и действий). Правда, это происходило совсем в другом временном пространстве – на 16 лет вперед… Весь дом и прилегающий к нему садовый участок были как на ладони. Разместились мы как раз напротив главного входа; как положено, была еще одна дверь – задняя, но ею вроде бы за все время нашего бдения в кустах никто так и не воспользовался. Сидим по-тихому в кустах в дозоре – вот такой он, наш рок-н-ролл, молчим, размышляем каждый о своем. При чем здесь рок-н-ролл, спросите? Потому что думалось мне тогда о злоключениях прошедшего дня, и попутно мозг долбила одна прилипчивая фразочка: «Рок-н-ролл без обломов не бывает». В трудные моменты, когда что-то шло не так, эту прибаутку любил повторять Александр Долгов.

И еще мне на память пришла гипотеза, которую Александр Владимирович выдвинул в своей книге «Цой. Черный квадрат», о том, что причиной автокатастрофы лобового столкновения на 35-м километре трассы Слока – Талсы стал не сон водителя за рулем «Москвича-2141», как гласит официальная версия, а… бродячая собака, бросившаяся под колеса автомобиля Цоя. Что ж, вполне реальная версия. Сам не раз видел, как обезумевшие псы с лаем остервенело бросаются прямо под колеса проезжающих машин. А далее все было так, как написано в материалах дела о ДТП: Виктору пришлось резко вывернуть вправо, и, съехав на обочину, он потерял управление машиной. Проехав метров 200–250 по направлению к мосту через реку Тейтупе, автомобиль ударился об оградной столбик моста, машину выбросило на встречную полосу, по которой уже двигался автобус, и… случилось то, что случилось.

Я взглянул на Шульца, который, погружаясь в звуки музыки, не сильно обременял себя мыслительной деятельностью, сейчас же без привычных наушников, крайне сосредоточенный на своей важной исторической миссии, не произносил ни слова. Не отрывая взгляда от дома, я снова вернулся к реальности сегодняшнего дня… Да, вот уж действительно – «рок-н-ролл без обломов не бывает»! Весь день по сути пошел коту под хвост. Ничего из намеченного выполнить не удалось. Еще в электричке по дороге к Тукумсу после успешной хронопортации мы провели мозговой штурм. Шульц, воодушевленный выпавшей на его долю ответственной ролью, предложил ряд нестандартных решений по нейтрализации участников будущей автокатастрофы на 35-м километре трассы Слока – Талсы. В очередной раз я убедился, что голова у него работает лихо. К примеру, он сразу предложил вырубить шофера того самого «Икаруса», с которым по вине последнего героя должно произойти лобовое столкновение, рассуждая логично: «Нет соучастника ДТП, нет и самого ДТП». – «Как, – спрашиваю, – ты намерен его вырубить?» – «Пурген подсыпать в компот». – «Тогда уж лучше сразу клофелина». – «Чего-чего?» – не понял Шульц, незнакомый с действием препарата, что неудивительно: в 70-х годах это вырубающее средство еще широко не культивировалось в стане мошенников. «А для стопроцентной гарантии успеха, – продолжал разглагольствовать Шульц, – надо в топливный бак автобуса подсыпать сахарку, и он двух километров после этого не протянет». И тут же рассказал поучительную историю о том, как успешно опробовал этот метод на легковушке вреднюги-соседа, который парковал свою «копейку» канареечного цвета прямо у подъезда, мешая проходу, – просто достал, сволочь. Правда, этот фортель самому Шульцу дорого обошелся, вернее сказать, его матушке, которой пришлось оплатить ремонт попорченной машины, а то в противном случае сосед грозил «накатать телегу» в ментовку.

Короче говоря, нам была прямая дорога в Автопредприятие № 29, в котором числился злополучный автобус «Икарус-250» под госномером «05–18 ВРН». Туда мы и направились, выйдя на небольшой железнодорожной станции в Тукумсе. Решили действовать по обстановке. На проходной сидел старичок в кепке с взлохмаченными седыми бровями и такими же взлохмаченными седыми усами, скрывавшими верхнюю губу; на чистом русском языке он поинтересовался, зачем мы сюда пожаловали. Отрекомендовались мы начинающими журналистами, мол, по заданию редакции хотим написать очерк о вышеозначенном автопредприятии. «Автопредприятии?» – вахтер аж крякнул, потом спросил:

– А вы сами-то, ребята, откуда будете?

– Из Петербурга, – машинально произнес я и тут же осекся, поняв, что допустил непростительную ошибку, тут же, смутившись, поправился: – В смысле – из Ленинграда, конечно, это я так… пошутил.

– Из ЛЕ-НИН-ГРА-ДА? – удивленно протянул вахтер и с подозрением спросил: – А тут что делаете?

– Отдыхаем, – не очень уверенно ответил я.

– Так вы – журналисты или отдыхающие? – Видно, уж очень бдительный вахтер попался.

– Мы отдыхающие журналисты. Отдыхаем здесь и пишем очерк, чтобы прославить работников вашего уважаемого предприятия…

– Ославить?

– Да нет, вы не поняли…

– Все я понял, как надо… А документы у вас имеются? – с хитрецой в прищуренных глазах полюбопытствовал старичок. Видно, рад был развлечься чем-то новеньким. А тут такие два подозрительных «свежака» заявились.

Я небрежно похлопал по карманам и как можно беспечнее ответил:

– Знаете, все в палатке оставили… Не думали, что у вас все так строго.

Это было первое, что в голову пришло.

Вахтер протянул руку и снял тяжелую трубку черного допотопного эбонитового телефона, набрал трехзначный номер, ему скоро ответили, и он доложил:

– Товарищ директор, тут к вам журналисты пожаловали… Из самого Ленинграда… Говорят, что желают написать о нашем автопредприятии… Документов у них нету… Что?.. На кого похожи?.. Не знаю, скорее на молокососов каких-то… Что? Гнать в шею?!

Это только в художественных кинофильмах перед юнкорами распахиваются все двери, включая директорские, на самом деле – все намного прозаичнее. Конца телефонного разговора мы, разумеется, не дослушали, решив «не дразнить гусей», ретироваться от греха подальше. Шульц, правда, предложил все-таки сигануть через забор, чтобы довести задуманное до логического конца, но я наотрез отказался, решив, что подобный заход явно закончится приводом в ментовку. Ни меня, ни Шульца не ждало ничего хорошего от общения с представителями правопорядка; вразумительного ответа, откуда мы взялись, а точнее, свалились, не могли предоставить, так что нам оттуда светила только одна дорога – в дурдом. Да, «рок-н-ролл без обломов не бывает»! Обломались мы в этом чертовом Автопредприятии № 29 по полной программе, а ведь какие грандиозные планы поначалу были! Уже намного позже, после завершения всех моих необычайных и опасных приключений, я выяснил, что наш визит на Автопредприятие № 29 именно 14 августа был абсолютно пустой затеей. Дело в том, что нужный нам автобус в это время находился в ремонте и на маршрут должен был выехать еще пустым, без пассажиров, только на следующий день – как раз перед самой катастрофой.

Не теряя зря времени, мы поймали на станции такси, которое, кстати, также оказалось приписанным к вожделенному автопредприятию – у него на лобовом стекле с внутренней стороны имелась соответствующая бумажка. Мы, разумеется, не заикнулись, что там побывали, и направились прямиком в Плиеньциемс. Ехали недолго – минут пятнадцать. По надписи на почтовом ящике отыскали нужный дом и засели в близлежащих кустах. По счастью, поблизости дворовых собак не оказалось, а то бы нам не сдобровать – псы без труда бы учуяли нас и подняли бы переполох в поселке. По всему видать – хозяева ближайших домов дорожили своей тихой уединенной жизнью. Да, важная деталь: у дома две легковушки стояли, темная – машина Цоя, а светлая – Каспаряна. Это я знал доподлинно, мне еще Долгов об этом рассказывал. Работая над своим «Черным квадратом», он опрашивал друзей и знакомых Виктора Цоя, пытаясь восстановить мельчайшие подробности последних дней жизни. Так вот, одним из них был Юрий Каспарян, который, как известно, покинул Плиеньциемс вечером накануне гибели Цоя, завершив работу над очередным альбомом группы «Кино» – записывали черновой вариант.

Солнце припекало вовсю – день выдался на удивление жаркий, можно сказать, что вернулось лето. Я давно скинул бушлат, как и Шульц; мы сидели на них, чтобы было удобнее, от тепла и усталости меня потянуло в сон… Последний раз, если не ошибаюсь, я смог немного покемарить в Пскове, перед тем как пересечь границу, да и то – сон был короткий, нервный, а теперь я и вовсе сбился со счета, сколько бодрствую, перескакивая из одного времени в другое…

Как ни пыжился, но все равно продолжал клевать носом, периодически вырубаясь и снова встряхиваясь. А вот Шульц держался молодцом – бдительно нес вахту, то и дело пихая меня в бок: «Это еще кто?» – если из дома вдруг выходили или, наоборот, входили. И я ему рапортовал: «Это Каспарян, гитарист “Кино”».

– Здесь что, вся группа в полном составе собралась?

– Да нет, что ты. Каспарян один приехал специально для того, чтобы с Цоем записать болванку следующего альбома.

И про себя добавил: «Черного», как после выхода в свет его негласно окрестили поклонники Виктора Цоя, только вот сами рок-творцы, ваявшие альбом, об этом трагичном названии даже не догадывались. И дай-то Бог, чтобы эта работа для группы «Кино» не стала последней в их дискографии, а сам альбом в конце концов вышел под другим названием – ободряющим, оптимистичным, обнадеживающим… Ну хотя бы «Кончится лето» – по названию открывающей альбом песни. А что? Отличная вещь, очень эмоциональная, вполне достойная дать название всему альбому.

Позднее мы с Шульцем наблюдали, как Каспарян готовился к отъезду, перетаскивал инструменты, портостудию, усилитель с колонками из прилегающего к дому одноэтажного сарайчика, где была оборудована временная студия, в чрево открытого багажника автомобиля, готового выехать в Ленинград. Мы осознавали: на наших глазах происходил знаменательный момент… Ну вот и все: что надо, погружено, друзья перекинулись последними фразами, крепко обнялись в последний раз. Неужто тоже в последний раз? Ну нет, это мы еще посмотрим… Исход истории еще не предрешен, фортуна в наших руках, мы в силах повернуть колесо времени вспять, и это нам по силам.

Машина отъехала. Виктор вернулся в дом. Можно было ослабить внимание…

Мои расплывчатые размышления в полудреме прервались очередным тычком меж ребер – Шульц интересовался, что за пожилая седая женщина вышла из дома нарвать зелени на огороде.

– Должно быть, хозяйка дома – Бироте Луге, работница местного рыболовного заводика.

Позже, когда хозяйка вернулась в дом, на лужайку выскочили двое мальчишек, наверное, лет пяти и десяти. Тот же вопрос.

– Я думаю, это дети Виктора и Наташи. Тот, что помладше, – Саша, пятилетний сын Виктора.

Виктор возле дома больше не появлялся – может, рыболовные снасти ладил, ведь он собирался рано утром ехать на рыбалку. В тот вечер, как вспоминала позднее Бироте Луге, ее столичные квартиранты-дачники допоздна засиделись в гостиной, заговорились, хотя Виктору предстояло встать в пять утра.

Наконец во всех окнах дома погас свет. Мы еще выждали часок, чтобы очередного облома не случилось, а потом, как завзятые воришки, перемахнув через невысокий заборчик, неслышно на цыпочках подкрались к припаркованному у дома «Москвичу». Шульц порывался отгрузить пачку сахара прямиком в бензобак, уже и заглушку открутил, но я ему не позволил: нечего машину хорошего человека гробить, она ему еще пригодится – для этого мы и здесь! В общем, ограничились тем, что попросту проткнули шину шилом из запасников Шульца, которое тот выудил из своего необъятного рюкзака. Потом еще одну. Я стоял и с преступным упоением слушал, как из покрышек с шипением выдувается сдавленный воздух. Машина прямо на глазах просела на один борт. Мы так же тихо, как пришли, убрались восвояси. Взошла луна. На небе зажглись звезды. Теперь можно было расслабиться. В лунном свете был хорошо виден результат наших скромных усилий – машина заметно покривела. Все. Дело сделано. Вот так просто. Даже не верилось. Что теперь? Я взглянул на циферблат: часы показывали полночь. Начинались новые сутки.

15 августа 1990-года

Заночевать мы решили на пляже у моря. Оно было рядом. Сразу за домом. Поднявшись на высокую песчаную дюну, мы очень скоро оказались между стройными рядами высоких корабельных сосен, растущих на ней. Шли вслепую, на шум прибоя, который с каждым шагом становился все громче и громче, и вскоре, увязая в сухом песке, оказались на пляже – ни одного огонька вокруг, только на воде живописно отливала серебром лунная дорожка. Тут мы, гордые от содеянного, дали волю нашим чувствам, которые с избытком переполняли нас. Наверное, без малого минут десять носились с воплями по песку, ликуя, как черти угорелые, кувыркаясь, хохоча и бегая взад-вперед, заодно разминая затекшее тело. Неожиданно Шульц, едва переведя дыхание, выудил из рюкзака бутылку померанцевой водки и две банки с консервами – «Шпроты», со всем известной характерной черно-золотой наклейкой.

– Давай, – говорит, – это дело по-людски отметим… Да и пожрать не мешает.

Консервный нож у него тоже не залежался – допотопный, из советского прошлого, с деревянной ручкой, а в придачу он достал краюху черного хлеба. И когда он только всем этим добром затарился? Я даже не заметил.

Пить пришлось, само собой, из горла. А как иначе? Для проформы, чтобы создать видимость соучастия в распитии, я чуть-чуть приложился к горлышку, а сам пить не стал, то есть не стал проглатывать внутрь эту гадость – я же уже говорил, что терпеть не могу крепкие напитки, в особенности водку, так что, не привлекая внимания напарника, просто выплюнул ее в сторону. Благо, в темноте он не заметил. Вот Шульц налегал как надо и все приговаривал:

– Ты давай, давай, чувачок, закусывай, а то быстро закосеешь.

Закосел, конечно, не я, а он сам. Вылакал в одиночку почти всю бутылку и отрубился, упав носом в песок, я его отволок под сосну на случай дождя; он настолько лыка не вязал – даже не ойкнул, только пару раз громко всхрапнул, точно хряк в свинарнике. Пора было подумать о еде. Есть и правда очень хотелось. Я слегка поковырялся в банке и не заметил, как вычистил содержимое корочкой хлеба, только червячка заморил. Одно название – «шпроты», а съестного там – на один зубок. Потом пошел собирать дрова для костра – впереди же ночь, и с моря задувало будь здоров как. Костер пытался разжечь при помощи «фуззовой» зажигалки и стыренного журнала, но это оказалось пустой затеей. Глянцевые странички, которые я безжалостно выдирал с мясом из журнального хребта, гореть не хотели, сворачивались в трубочку, скукоживались на глазах и, рассыпаясь в пепел, нещадно чадили, огня практически не давали и плохо разгорались не в пример сухим сосновым веткам, горевших быстро и ярко. Так что в конце концов я плюнул на бумажную растопку и когда костер трескуче разгорелся, без зазрения совести спалил в огне весь журнал вместе с обложкой.

При свете костра приступил к важному делу – уничтожению вещественных доказательств: вытащил из рюкзака «Полароид» – мне необходимо было замести следы, выступив в роли «чистильщика времени», чтобы, не дай бог, что-нибудь где-нибудь ненароком не вылезло… Неподалеку нашел здоровенную сосновую корягу и начал ею рыть яму; думаю: схороню в ней все, что является лишним для нынешнего времени. Осечек больше быть не должно, хватит с меня обломов. В будущем такое не должно повториться. Или в прошлом? Вдаваться в тонкости не стал, чтобы не расслабляться…

Рассыпчатый песок хорошо поддавался импровизированной лопате. Скоро вырыл довольно глубокую яму, насколько это было возможно в таких некомфортных условиях, и отправил на ее дно громоздкий фотоаппарат, мобильный телефон, предварительно вытащив и разломив на кусочки сим-карту, положил сверху MP3-плеер с наушниками вместе с музыкальной коробочкой Шульца и, нисколько не сомневаясь в правильности своих действий, без всяких угрызений напоследок вытряхнул все из его рюкзака. Насчет долгоиграющей шкатулки Шульца я не сомневался – закопать побыстрее к чертям собачьим и навеки забыть, что она существовала. Тем более что после встречи со своим двойником Шульц к ней охладел, больше не включал, словно его замкнуло. А на мой вопрос по этому поводу он очень оригинально ответил (я даже не ожидал): «Знаешь, чувак, честно говоря, твой плеер мне больше не нужен, у меня вся музыка ELP давно уже сама собой в башке играет – альбом за альбомом». О как!

Рюкзак Шульца был набит всякой всячиной: мне понятно, зачем он захватил с собой фонарик, пусть еще старого образца, тяжелый, в алюминиевом корпусе, или, скажем, консервный нож, вскрывавший банку со шпротами, но вот зачем ему понадобилось брать с собой здоровенную теннисную ракетку с пружинистой сеткой из крепких капроновых нитей? Одну, без сестры-близняшки и братца-волана? Ума не приложу… С кем играть? От кого отбиваться? Клиника! Вот дебил, лучше б саперную лопатку, что ли, прихватил с собой, мне б копать легче было…

Но это все прелюдия, и не она привлекла мое внимание, а нечто другое… Поначалу ничего необычного – мешок. Я поднес его ближе к свету костра, чтобы получше рассмотреть: мешок мешком, вроде кожаной котомки, сработанной из грубой свиной кожи, с затянутым и обвязанным вокруг горловины кожаным шнурком, правда, необычной квадратной формы. Я покрутил мешок с интересом, но и с опаской, будто там могла быть спрятана гремучая живая змея. А что, с Шульца станется, он и не такое способен отмочить. Пощупал со всех сторон, там что-то лежало, похожее на короткий круглый брусок… Что еще за палка-выручалка? Развязав шнурок и вытащив на свет божий – лучше сказать на свет, рожденный мерцающим огнем костра, – понял, что это – древний свиток! Ничего себе! Реликтовый манускрипт. Материальное свидетельство серьезности мистификационных намерений Шульца. Да, да, это был, несомненно, плод его творческих авантюрных амбиций, плод созидательной самореализации! От неожиданности прямо ноги подкосились, и я сел на песок… Да-а! В очередной раз я подивился талантам моего друга. Значит, это была не пустая болтовня, а самая что ни на есть серьезная попытка ввести в заблуждение исторические умы. Короче говоря, настоящая миссия… На ощупь материал упругого свитка напоминал обыкновенную кожу, только очень тонкую, вроде той, из которой шьют дамские лайковые перчатки. Документ представлял собой свернутую в трубу длинную полосу из тонкой кожи, с внешней стороны черную, а с внутренней – светлую, всю испещренную затейливым каллиграфическим шрифтом, выполненным, видимо, черной тушью и пером – не думаю, что гусиным, скорее всего стальным… Ага, латынь! Моих познаний вполне хватило, чтобы бегло пробежаться по тексту и понять, что он представляет собой не что иное, как несуществующую в подлинной истории 31-ю (финальную) главу «Хроники Ливонии». Текст был подписан Генрихом из Папендорфа. Надо полагать, тем самым Генрихом Латвийским, или Генрихом из Леттии, или Генрихом Ливонским, или просто Генрихом Латышом, как спустя многие века все ученые стали называть этого хрониста. В очередной раз Шульц меня поразил. Ну что за умница этот парень! Чем еще он сможет удивить? Какие еще коленца выкинет? Но и того, что я знал про него, уже было достаточно, чтобы им восхищаться. На первый взгляд – простак и балагур. А ведь подумать только – он уже в десятилетнем возрасте, благодаря наукам прадеда-историка, шпарил на латыни и запросто сочинял тексты, стилизованные под средневековую хронику… Фантастика!

Уничтожить манускрипт вместе с другими вещами – да у меня даже и малейшей мысли не возникло. Закапывалось все, что было связано с будущим, а не с прошлым – техновшества, гаджеты, а одежда Шульца или рюкзак, полученные от меня, тут совсем ни при чем.

Странно, мне совсем не хотелось спать, как будто открылось второе дыхание, а ведь всего несколько часов назад в дозоре у дома «Зел-тени» я буквально засыпал. Подумалось, как с рассветом покинем пляж и отправимся в Ригу, если, конечно, Шульц оклемается. А пока, восхищенный мистификаторским примером Шульца, решил, образно говоря, «примерить на себя черную сутану средневекового хрониста» и, достав из рюкзака ручку и девственный молескин начал писать, решив, что самое время зафиксировать на бумаге историю моих невероятных приключений. «Мне исполнилось двенадцать, когда не стало родителей, и с той поры уже минуло шесть лет. Два года назад мне вдруг выплатили компенсацию за их гибель, так появилась возможность оплатить обучение в университете. Будто оттуда в нужный момент отозвались…» – таков был первый абзац. Писал долго, без устали, страницу за страницей, откуда только силы взялись? Отстрочив несколько часов подряд без передыха, как говорится, «на автомате», исписав добрую половину блокнота, дойдя до своих впечатлений посещения злополучного поворота, уже на рассвете, когда небо посветлело, на нем давно погасли звезды, а над морем вот-вот должно было взойти солнце, с первым его лучом я мгновенно вырубился, выронив из рук и ручку, и блокнот, повалившись головой на песок… Как я отключился, хоть убейте, не помню.

Проснулся мгновенно, как и уснул, чувство было такое, что спал недолго – минут пять, на самом деле – несколько часов; сказалась, конечно же, смертельная усталость, связанная с беспрерывными прыжками во времени и полной потерей его счета… Рядом бревном валялось безжизненное тело Шульца. Солнце стояло почти в зените, беспокойно кричали чайки, но пляж был по-прежнему безлюден, все-таки уединенное место – этот рыбацкий поселок Плиеньциемс, не зря Виктор с Наташей выбрали его для отдыха… Виктор?.. Как я мог забыть о нем? Он же мне только что приснился! От этого я и проснулся. Перед глазами еще стояла картинка из сновидения – сидящий за рулем, решительный и сосредоточенный. Цой. Цой в неотвратимо мчащейся навстречу своей судьбе машине…

Дурные предчувствия заставили вскочить на ноги и мчаться сломя голову к дому «Зелтени». Все последовавшее за этим напоминало собой кошмарный сон. Как я и предполагал, «Москвича» у дома не оказалось. Пустое место. Никакой машины… Ее и след простыл. Полное крушение моих надежд. Вот тут я и пожалел, что не дал Шульцу позабавиться с сахаром, не дал загубить машину. От ужаса тело буквально парализовало, я стоял на месте, вертя во все стороны головой, не в силах осознать, взять в толк, что же случилось? Как произошел облом? Снова облом! Почему все обломилось? Полетело в тартарары? Что за дьявольский шиномонтаж здесь произошел? В голове крутились бредовые мысли: может, в «Москвиче-2141» шины с самоподдувом? Что-то не слыхал про это чудо отечественного автопрома… Произошло что-то ирреальное, фантастическое, из ряда вон выходящее, не поддающееся осмыслению… Что же делать? В полном ужасе я рванул обратно, наверное, в двадцать секунд миновал дюну и уже тормошил чуть живого Шульца. За ночь он так и не протрезвел, смотрел на меня очумелыми глазами в красных прожилках и все твердил одно и то же: «Где моя бутылка водки, чувак?» Я, разумеется, не стал ему говорить о том, что я с нею сотворил ночью, безжалостно вылив остатки, а то бедняге стало бы еще хуже. Шульца зверски мутило, смотреть на него было больно, и при других обстоятельствах, может, я бы от него и отстал, но… он вообще не был похож на человека, способного что-либо делать, кроме периодического блевания. Он жалобно просил водки или хотя бы глоток питьевой воды. По счастью, вода у меня нашлась – перед отъездом в Ригу я захватил с собой отцовскую фляжку, с которой он ходил на армейские сборы. Но как только Шульц сделал большой глоток, его тут же фонтаном вывернуло наизнанку, и он упал на карачки, ну в точности как в тот раз в сортире, правда, на этот раз, славу богу, обошлось без марания моих кроссовок. Я нервно взглянул на часы – время неотвратимо приближалось к роковой отметке, до автокатастрофы оставался ровно час. Вот почему я страшно паниковал. Хотел уж было бросить Шульца, но не смог – где его потом искать? Я ведь так и не открыл ему глаза на грозившую ему в будущем смертельную опасность. Подхватив под руку стонущего и причитающего Шульца, я потащил его в сторону шоссе, надеясь там поймать попутку – нам срочно надо было рвать когти к 35-му километру. И нам несказанно повезло – через 10 минут после того, как мы утонули в продавленном заднем диване видавшей виды допотопной «Победы», мы выгрузились прямо на мосту через реку Тейтупе. В дороге Шульца укачало, и он прямиком из машины скатился в кювет – его нестерпимо тошнило, алкаш несчастный! Водитель только головой покачал и рванул с места, обдав нас клубами газов…

Вот и опять я здесь, на этом же месте. Через шестнадцать лет. Просто не верится. И само собой – мост еще стоит абсолютно чистый, без всякой фанатской мишуры. Пока… Тихо вокруг. Ни души. Кроме нас с Шульцем. Только птицы щебечут, да листва шумит в роще. Мне кажется даже, что деревья стали пониже, впрочем, не знаю, не уверен. Солнце в зените. Ни одного облачка на небе. Марево. Запоздавшая жара уходящего лета, похоже, вступает в апогей. Пот заливает лицо – от полуденного зноя и от животного страха, что не успею… До катастрофы остаются считанные минуты, а в мозгу стучит – 12:28, 12:28… Двенадцать – двадцать восемь… Роковое число. Да, несчастливое число. Чтобы это понять, достаточно сложить все цифры – один… два… снова два… восемь.

Тогда в голове творилась невообразимая чехарда, меня бросало из крайности в крайность: я уже жалел, что сразу не бросился в «Зел-тени» поднимать шум, бить в набат… Конечно, конечно, надо было приехать сюда вместе с Наташей Разлоговой, и только с ней! А теперь поздно… Но что же теперь делать? Уж поздно куда бы то ни было ехать. Скоро, совсем скоро он появится здесь… В мозгу стучало отбойным молотком, не давая сосредоточиться, успокоиться, собраться с мыслями – что же можно придумать? С последними минутами я терял последнее самообладание, и, не в силах справиться со страхом, с ужасом, душившим мое сердце, я бросился туда, откуда Виктор через несколько минут должен выскочить на темно-синем «Москвиче» с известным теперь госномером «Я 68–32 МН». Я бросился от моста вперед, навстречу машине, которая с минуты на минуту должна показаться на шоссе. Лихорадочно мелькнула шальная мысль – найти в кювете стеклянную бутылку, разбить ее на дороге, чтобы проколоть-таки шины «Москвича»… Уже пробежал сто метров, и ничего подходящего нет. Двести – опять ничего… Я продолжал бежать, выискивая глазами то, что нужно, но кювет был абсолютно чистый. Как все-таки вылизано все у этих прибалтийских чистоплюев!

И в этот самый момент я услышал отдаленный звук приближающейся машины, сначала похожий на жужжание шмеля. С каждой секундой звук разрастался и вскоре завыл, как мотор гоночной машины, – прямо на меня мчался «Москвич». Не придумав ничего лучшего и нисколько не поколебавшись, я вышел на середину дороги, широко раскинул руки в стороны, решив совершенно безрассудным способом остановить машину. Темно-синий «Москвич» издалека смотрелся черным авто. Того, кто вел машину, я не успел рассмотреть, будто машина сама двигалась на меня, без всякого управления! Скорость была невероятной, просто фантастической, так гоняют только на спортивных болидах, и от этого в глазах рябило, да и нервы у меня сдали… В страхе я зажмурил глаза, продолжая стоять с широко раскинутыми руками, и застыл на месте как вкопанный. Как раз в это время из-за поворота навстречу «Москвичу» (как и суждено было случиться) на дорогу выползла огромная туша «Икаруса-250». Разумеется, сам я этого не видел, поскольку стоял спиной, мне об этом позже Шульц рассказал…

Ясно было одно: колода карт разложена дьявольской рукой. Сомнений не было, он точно приложил здесь руку! «Москвич», не сбавляя скорости, резко принял влево от меня, надрывно взвизгнули и истошно завыли тормоза и покрышки, машина помчалась по обочине, поднимая за собой клубы дорожной пыли… Водителя я по-прежнему не видел, а вот он, похоже, меня отлично разглядел – уж больно шапка у меня была примечательной, словом, двое из ларца – как тут не признать?

Машина вихрем пронеслась мимо, едва не коснувшись меня, должно быть, промчалась в каких-то миллиметрах от пальцев левой руки, такое чувство, что средний палец чиркнуло об горячий корпус легковушки, его точно обожгло, а от сильного мощного воздушного потока, созданного всей массой авто, промчавшегося с невероятной скоростью, ударило в лицо жаркой воздушной волной; я отступил на шаг назад, бейсболку рывком сбросило с головы и унесло в кювет, при этом взъерошив волосы. Через несколько мгновений раздался адский грохот, как будто мир раскололся пополам, и с этим страшным звуком, от которого внутри у меня все разом обвалилось, умерла последняя надежда на спасение «последнего героя». Наступившая тишина оглушила, впрочем, у меня продолжало звенеть в ушах…

Медленно, точно в рапиде фильма-катастрофы, оборачиваюсь и с ужасом вижу (а в ушах еще звенит от страшного удара) искореженный в лепешку «Москвич», вставший на мосту поперек дороги… автобус, съехавший передними колесами в речку… темный силуэт водителя, застывшего за рулем от парализовавшего его шока…

А прямо на меня с перекошенным и бледным лицом, как сомнамбула, как призрак, бредет Шульц… В мозгу долбит одна лишь мысль, что Шульца спасти еще можно, а вот остальных – уже нет… Спасти можно лишь одного человека. И нужно. Шульца. Осталось спасать его одного. И больше никого.

Часть вторая. Мумия

Вторая половина дня пятнадцатого августа прошла для нас как в тумане. Ближе к вечеру после утомительных блужданий по лесам и дюнам мы наконец-то выбрались на шоссе и сели в рейсовый автобус, следующий до Риги, и около семи вечера уже оказались в центре города, но «Шкаф» обошли стороной. Туда заявляться было преждевременно – мы совершенно не представляли себе, как действовать, дальше. Для начала стоило перевести дух, а, отдышавшись попробовать собраться с мыслями. Именно за этим мы и пришли в «Птичник» – открытое летнее кафе под тентами, расположенное в миниатюрном сквере, на углу Вальню и Бривибас, ой, простите – что это я? – конечно, не Бривибас, а улицы Ленина, поскольку на дворе-то стоял август 90-го. Хотя советская власть в Латвии уже шаталась, но до повального переименования рижских улиц дело пока что не дошло. Официального названия кафе на латышском, хоть убейте, теперь и не вспомню, а «Птичником» его прозвали за то, что тамошняя публика (в основном фарцовщики, карманные воришки и «веселые девицы») приваживала сюда голубей и воробьев. Здесь пернатых было с избытком, ничуть не боясь людей, они шныряли под столами в поисках съестного. Шустрые и нахальные воробьи тут же из-за корма устраивали скоротечные потасовки, а вальяжные голуби-самцы между делом не гнушались обхаживать голубок.

Чувствовал я себя хреново… А как еще может ощущать себя человек, ставший свидетелем автокатастрофы, которую безуспешно попытался предотвратить?.. Конечно, хреново! Впрочем, это еще мягко сказано… Не люблю метафорических сравнений, но то, что случилось на моих глазах несколько часов назад, стало для меня настоящей личной катастрофой, полным крушением надежд… И главное, в чем я не сомневался, не было никаких сил и желания начинать все сызнова, вновь браться за эту историю, во всяком случае, прямо сейчас, сегодня или завтра… Возможно, когда-нибудь потом можно будет попробовать, но точно не теперь – я будто был вывернут наизнанку и выпотрошен.

Шульцу было не лучше. Его, видать, до сих пор мутило. Казалось, вот-вот стошнит. На лице ни кровинки – застывшая белая маска и остекленевшие глаза в красных прожилках, сверлящие асфальт немигающим взглядом. Впрочем, нет, справедливости ради, надо заметить, что вокруг нас лежал вовсе не асфальт и не допотопная брусчатка из круглых булыжников, столь характерная для кривых узких улочек Вецриги, которая кое-где еще встречается, а примитивные бетонные плиты – местечко, в котором мы окопались, было вполне современное. Я кинул взгляд в сторону друга – да-а, видок неважнецкий, его продолжало мутить… Вспомнив о том, как при нашем знакомстве он испоганил рвотой мои кроссовки и джинсы, я предусмотрительно пересел на другой стул – подальше от непутевого товарища, решив малость подстраховаться, как говорится, береженого Бог бережет, если уместно здесь помянуть эту затертую поговорку.

В голове просто не укладывалось то, что нам пришлось пережить несколько часов назад: перед глазами еще стояла жуткая картина столкновения автобуса и машины, а в ушах звучали отголоски адского грохота… Да, такое увидишь – точно никогда не забудешь!.. А вокруг нас ни одна живая душа даже не догадывалась ни о чем таком… Да что там «Птичник»! – бьюсь об заклад, весь город пока пребывал в полном неведении о трагедии, случившейся под Ригой. Как известно, ситуация кардинально изменится только на следующие сутки, когда вечером 16 августа в эфир выйдет информационная программа «Время»… Точно обухом по голове стукнет советских обывателей ошеломляющим известием – от услышанного они потеряют дар речи и замрут перед экранами своих телевизоров. Ленинград буквально встанет на уши, нескончаемые толпы людей понесут цветы на улицу Рубинштейна в питерский рок-клуб. Среди фанатов Цоя, не пожелавших расставаться со своим кумиром, по всему Союзу прокатится волна самоубийств. Как странно, как странно все это… Ведь в другое – уже мое время – подобные жуткие новости становятся известны чуть ли не через пару минут после того, как произойдут благодаря современным средствам коммуникации, а тут – полное безмолвие. Полное безмолвие и покой.

Я пил маленькими глотками кофе, маленький двойной без сахара, что принято сегодня называть «эспрессо», с опаской посматривая в сторону Шульца, и на чем свет клеймил себя позором за то, что так безрассудно ввязался во всю эту историю, пусть и из благих намерений – что ж с того? Однако перекроить ситуацию не вышло, а вот человека невинного, считай, из-за тех самых неразумных действий, угробил. Я про Шульца, конечно, талдычу – не того оболтуса, что передо мной сидит, а старого Шульца, Илью Даниловича Шпилькина, сбитого автомашиной в двух шагах от его дома. И что с этим делать?.. Как мне предупредить его о грядущей опасности?.. И сколько ему ждать этой опасности? Шестнадцать лет или все тридцать два? – И как это сосчитать? Вот, к примеру, сколько мы с Шульцем вместе куролесим? Такое чувство, что не более суток, а на самом деле, если сложить воедино все те часы, что мы с ним в спарринге отпахали, получится почти трое. И я подумал: ни хрена себе! Трех суток не прошло, а уже два трупа!

– Чувак, какие трупы? – среди бесчисленных вопросов, копошившихся в моей несчастной голове, словно надоедливые насекомые, неожиданно прорезался вопрос Шульца, голос у него еще тот был – глухой, будто звучащий из-под могильной плиты.

У меня от удивления отвисла челюсть. Не зная, что сказать, только резко взмахнул рукой, и безмятежно ворковавшие подо мной голуби с перепугу взметнулись вверх, а с ними, повинуясь инстинкту самосохранения, вспорхнули и остальные птицы. Движение воздуха от добрых десятков хлопающих крыльев оказалось столь сильным, что взъерошило длинноволосую шевелюру Шульца, на что он не обратил никакого внимания.

– Ты только что про них сказал, про эти трупы, – продолжил Шульц, – ладно, с первым мне все ясно, а кто второй-то?

Выходит, я уже стал излагать мысли вслух – может, от пережитого я понемногу схожу с ума? Видимо, так, и первая стадия помешательства мной пройдена успешно. А Шульц – молодец, вроде как оклемался и совсем раздумал блевать. Что ж, это даже к лучшему, скажу ему обо всем прямо сейчас, чего тянуть кота за хвост?

И я честно поведал, как стал очевидцем его смерти в двадцать первом столетии.

Шульц выслушал с непроницаемым лицом, потом деловито осведомился:

– И когда же это случится?

– В день, когда я приеду в Ригу.

– Точную дату назови.

Я сказал. Он что-то подсчитал в уме, закатив глаза, а потом выдал:

– Мне ж тогда уже пятьдесят стукнет, – он сделал гримасу, точно от острой зубной боли. – Хочу тебя успокоить, чувак, до этого прискорбного события, надеюсь, не дожить.

– Что ты имеешь в виду, Шульц? – не понял я.

– Поясняю для идиотов: мужчина старше тридцати лет для меня – ветхий старик, очень надеюсь, до этого дряхлого возраста я не доживу – предпочитаю умереть молодым, как настоящий герой рок-н-ролла.

И тут я решил малость подшутить, сыграв на его известных чувствах к группе ELP:

– Шульц, а как же посылка от Эмерсона, которую ты получишь осенью 2006 года? Наверняка там для тебя будет что-то необычное и приятное… Что, скажешь, я зря попросил маэстро об этой услуге?

Шульц остолбенел – так и застыл с чашкой дымящегося кофе в руке – мой провокационный вопрос ломал на корню всю его бредовую философию, на лице его отразилась борьба противоречий между прежней установкой и моими соблазнительными доводами. Наконец, он поставил чашку на стол, поморщился и уверенным тоном сказал:

– Чувак, ради такого стоит дожить и до пятидесяти!

Я вздохнул с облегчением, значит, есть еще шанс наставить моего товарища на путь истинный, просто нужно найти подходящий момент, чтобы разобраться во всех нюансах – и тогда Шульц будет спасен! Обсуждение же этого животрепещущего вопроса я решил отложить на ближайшее будущее, поэтому и расставаться с ним не имело смысла, да уж и привык к нему.

Голубиная стая тем временем, сделав над «Птичником» пару-тройку кругов, вновь приземлилась на приваженном месте.

– Кстати, чувак, – спросил Шульц, безрезультатно шаря по карманам в поисках «долгоиграющей шкатулки» – а где мой… черт его дери… э-э-э… ну как там его?

– Плеер, что ли?

– Во-во, плеер!

– Там же, где и мой…

– Не понял – где это?

– Где надо, Шульц. Закопал в дюнах… ночью, когда ты пребывал в полной отключке, вылакав всю водяру, короче, избавился, так сказать, от греха подальше… надеюсь, мотивы моих действий тебе понятны?

– Понятны-понятны, – недовольно буркнул мой товарищ, думаю, навеки попрощавшись с техническим новшеством XXI века, ну, не на век, конечно, на три десятка лет – как пить дать.

Шульц разом поник весь, в глазах застыла печаль, и он надолго замолчал…

– Я домой, чувак, хочу, – наконец упавшим голосом проныл он. – Хочу в спокойной обстановке послушать Эмерсона, лежа на любимом диване. Хочу врубить его на полную катушку, чтобы всем соседям тошно стало. Надоело мне болтаться во времени, как дерьмо в проруби. Голова кругом идет… Где мы? Что мы? – Он боязливо покрутил головой и нахохлился, ну, точно пугливый воробей. – А если мы еще здесь того самого… ну, моего двойника плешивого… из будущего… встретим, у меня точно крыша съедет! Не выдержу… Домой хочу…

– А меня с собой возьмешь? – мгновенно отреагировал я, прервав его стенания.

– Какой может быть разговор? Сочту за честь, – приободрился Шульц.

– Что ж, тогда ноги в руки и бегом в «Шкаф»!

Скажу без лишней скромности, что «Шкаф» встретил нас с распростертыми объятиями. Хоть перед входом и стоял приличный «хвост» страждующих развлечься этим вечером, нам удалось просочиться внутрь без всяких проволочек. Стоило Шульцу помахать перед носом швейцара мятой трешкой (стандартная плата прохода для того времени – рваный с рыла, а нас только двое, как тут не пройти?) – и нас мигом впустили. Все как обычно, все как всегда, ну, и славно.

В баре мы особо не задержались – незачем там штаны протирать, мы торопились в другое время. Выпили по-быстрому, что положено по Уставу, рассчитались с барменом, оставив приличные чаевые и поспешили к выходу, чтобы через пару минут вернуться, отмотав в сортирных чертогах почти два десятка лет назад. Это была идея Шульца: у него неожиданно прорезалось желание по прибытии в ЕГО время непременно раскатать со мною бутылочку «Киндзмараули» на радостях, по случаю счастливого возвращения домой, – вот смешной, как будто нельзя в теперешнем времени. Но Шульц на мое замечание высказался безапелляционно: «Уверяю тебя, чувак, в то время все было вкусней и слаще, включая вино и водку!» Что ж, проверим его убеждение на практике, хотя, по правде говоря, я не такой ценитель грузинских вин, как Шульц.

В сортире у нас, однако, вышла небольшая заминка – нас обслужили не сразу. Туалетный работник, особо не церемонясь, разбирался с клиентом – коротко стриженным пухлым коротышкой примерно нашего возраста, выряженного по тогдашней моде в джинсовые штаны-бананы, неприлично туго обтягивающие его пухлый зад. И, судя по всему, разговор был не из приятных, ну, само собой, не для старикана, а его сопливого собеседника. Мы с Шульцем переглянулись, этого пижона мы точно видели впервые, – неужто, парень из наших? – ну, в смысле, таких же, как мы, путешественников во времени? На деле все оказалось прозаичнее: он оказался начинающим прожигателем жизни, которому банально не хватило «капусты» рассчитаться по счету то ли в баре, то ли в ресторане, вот и приперся занять у старика.

– Товарищ Янсонс, – плаксивым голосом канючили «штаны-бананы», – я больше вас не подведу, в последний раз, клянусь маминым здоровьем, товарищ Янсонс!

– Тамбовский волк тебе товарищ! – рявкнул старикан на безупречно чистом русском, да так неожиданно и громко, что коротышка вздрогнул, – для начала верни червонец с процентами, который ты брал на прошлой неделе, а потом уж поговорим о новой ссуде.

– Но официанты меня ж отколотят!

– Не мои проблемы!

– Умоляю, – продолжал стенать коротышка, – нет – заклинаю вас, дайте, пожалуйста, еще раз в долг, я все обязательно верну, верну с процентами – не сомневайтесь!.. вот в залог могу оставить мамины… – он осекся и вытащил из кармана за узкий белый ремешок изящные дамские часики с циферблатом, украшенным стразами, и протянул их работнику, – фирменные часы, японские, совсем новые, возьмите, товарищ Янсонс…

Старик был непреклонен.

– Здесь тебе не ломбард и не касса взаимопомощи, а вполне пристойное место, – и окончательно разозлившись, проорал ему прямо в ухо, – проваливай, щенок, и без денег ко мне не заявляйся!

Коротышка, понуро опустив голову, удалился ни с чем, а хранитель времени моментально переключил внимание на нас.

– Чем могу служить? – с лакейскими нотками в голосе спросил он, одарив нас широкой улыбкой. Ничего не скажешь, первоклассный актер – ему бы на театральных подмостках служить, а не в туалете. Не было никаких сомнений, что товарищ Янсонс – теперь мы узнали его настоящее имя – признал нас, как старых клиентов и без всяких там квитанций, мы же с ним, теперешним, помнится, уже встречались. Когда?.. дайте вспомнить, э-э-э, последний раз – четырнадцатого августа, вот когда… Он выглядел бодро (не то что в первый вечер нашего знакомства), свежевыбритый, в белоснежной рубашке и ладно скроенном пиджачке, на лацкане которого, как я уже говорил, созвучно времени и происшедшим переменам красовался миниатюрный флажок свободолюбивой Латвии.

– К вашим услугам, молодые люди, – повторил он.

В ответ мы протянули ему свои квитанции.

Ознакомившись с указанной датой (Шульц успел намалевать ее на обеих бумажках), покивал в раздумьях головой, хмыкнул и молча указал рукой на открытую кабинку – вторую слева. Я уже прошмыгнул туда и вдруг слышу, как старик произнес:

– Постой, паря, не спеши, – это он Шульцу, само собой, сказал, а Шульц следом за мной плелся, – у тебя клапан на рюкзаке расстегнут… Да не снимай, я помогу, мало ли по дороге что-нибудь нужное обронишь.

Потом я услышал, как звучно щелкнула застежка на рюкзаке у Шульца, и вот он сам через секунду-другую стоял уже рядом со мной, чертыхаясь на чем свет стоит, потому что в кабинке вдвоем не развернуться.

Гулко хлопнула дверца. Следом клацнула задвижка. Потом застрекотал характерный звук двух расстегивающихся молний и… здесь, пожалуй, не удержусь от удовольствия описать пикантные подробности натуралистической сцены – две мощные струи желтоватого оттенка с шумом ударили о стенки унитаза, подняв фонтан брызг, потом ненадолго пересеклись и снова разойдясь в разные стороны стали живописно закручивать журчащие воронки на дне ватерклозета. Дальше, как водится, нажали рычажок на бачке… вернее, нажал Шульц, он же ведущим теперь был, а я так, для компании… И тут же – одновременно со смывом воды – мелко-мелко задрожали стены кабины, прямо на глазах изменилась конфигурация унитаза, современный бачок растаял, словно облачко пара, а на его месте вырос отросток трубы, который прямо на глазах стал расти в высоту, ну, точно волшебный бамбук из японской народной сказки, и очень скоро присобачился к громоздкому промывочному бачку, появившемуся из ниоткуда, выросшему под потолком, прямо над нашими головами, и как бы плывущему в воздухе, на самом деле жестко прикрепленному железными скобами к стене, в этом мы убедились всего через пару мгновений. С бачка свисала длинная никелированная цепь с затейливым фаянсовым держаком на конце, напомнившая мне знаменитый хвост ослика Иа, что использовала Сова для дверного звонка… Короче, если кто не понял – добро пожаловать в СЕМИДЕСЯТЫЕ! Потрясающе: по времени прошло всего ничего – каких-то две-три минуты, а двух десятилетий как не бывало…

День первый

Когда мы с Шульцем, толкаясь и натыкаясь друг на друга, наконец выбрались из кабинки, – враз потеряли дар речи: за конторкой нас встречал… Гитлер. Да-да, сам Гитлер. Одетый с иголочки в коричневую униформу штурмовика, он тут же вскинул в нацистском приветствии правую руку. «Та-а-к, куда это нас занесло на этот раз? – первая мысль, пришедшая мне в голову при виде фюрера, – к чему этот нелепый национал-социалистский маскарад?» Присмотревшись к «Гитлеру» более внимательно, понял, что перед нами, конечно, никакой не фюрер, а просто переодетый товарищ… или правильней сказать для текущего момента – геноссе Янсонс, – он, он собственной персоной, чертяка такой и растакой, и никакие усики а-ля Адольф Гитлер и косые челки меня с толку не собьют. Я еще раз пригляделся, точно – он! Правда, разительно помолодевший, лет так на двадцать, ну, это понятно почему.

Не говоря ни слова, мы тихо, можно сказать, на цыпочках прошествовали мимо конторки. А Янсонс в это время не смог сдержаться, чтобы не полицедействовать перед нами – какие-никакие, а мы ж все-таки зрители – и он выразительно показал выступающего на трибуне Гитлера, отрывисто пролаяв несколько характерных для него фраз – ага, он еще и немецким владеет, ну и старикан! – в общем, выдал что-то из человеконенавистнического наследия бесноватого фюрера – насчет жизненного пространства на Востоке и прочего. Получилось, кстати, очень достоверно, хоть и смешно. Я чуть не заржал, как жеребец, но вовремя сдержался – мало ли что, еще старик не поймет, обидится и отреагирует по-фашистки. Ну, а дальше… дальше стало совсем не до смеха.

Едва мы открыли дверь, чтобы выйти из сортира, как были смяты шумной гурьбой крепко поддатых вояк, видимо, спешащих отлить и горлопанящих между собой на тарабарском, смачно приправляя свою речь русскими матюгами. В нос ударило вонючим перегаром. И даже не извинились – вот скоты! Их было четверо, четверо здоровенных мужиков, просто амбалов, а нас – только двое, начинать драку бессмысленно, слишком неравные силы, хоть те и были пьяные вдрызг, и мы с Шульцем благоразумно ретировались. Стыдно, конечно, но что тут скажешь!

Все четверо были выряжены в немецкие полевые мундиры, на левых рукавах красовался известный нам шеврон латышского легиона СС. И надо заметить, что они не были похожи на членов добровольного военно-исторического общества, этаких любителей-реконструкторов, играющих в свободное время в «войнушку», – те, как известно, по большей части по лесам да по полям шныряют с муляжными «шмайсерами» наперевес – разыгрывают там потешные баталии, а не в ресторанах оттягиваются. Скорее уж они смахивали на ветеранов-фронтовиков, собравшихся в компании боевых товарищей отметить важную дату, связанную с воинским подразделением, в котором служили в годы войны. И по возрасту, кстати, подходили – все ровесники, на вид лет по пятьдесят каждому, вот и получается, что, если они призывались в войска СС двадцатилетними в году так сорок втором – сорок третьем (как раз во времена фашистской оккупации Латвии), то с той поры, выходит, тридцать лет минуло или около того – все сходится… Но если это так, то куда, черт побери, мы попали!? – Уж явно не в советское прошлое, но куда?..

Легионеры тем временем по очереди вскинули вверх руки, приветствуя партайгеноссе Гитлера, в смысле Янсонса и, шумно хлопая дверцами, разбрелись по кабинкам справлять нужду, а мы, наконец, выбрались в вестибюль. И остановились, как вкопанные. Увиденное и услышанное подтвердило наихудшие опасения…

– Наверное, кино про войну снимают, – робко высказал предположение Шульц, озираясь по сторонам. Вот бедолага, он, как пресловутый утопающий, был рад ухватиться даже за соломинку, где в качестве «соломинки» выступали гипотетические киносъемки, которых на самом деле и в помине не было.

– Неужели? – скептически проговорил я, – и где ты видишь здесь хоть каких-нибудь киношников?

– Пока не подъехали. И оборудование еще не подвезли… Идет обычная репетиция массовки, – продолжал гнуть свою линию Шульц.

Я же был совсем другого мнения, что настойчиво подтверждало и шестое чувство.

– Да? И куда, интересно, спрятался режиссер и его ассистенты, случайно не подскажешь?

Пугливо, уже с заметной опаской озираясь по сторонам, Шульц оставил мой саркастический вопрос без ответа. Признаться, я тоже струхнул, хоть поначалу старался не показать виду… Стены вестибюля пестрели нацистской символикой – сплошные свастики, имперские орлы и сдвоенные руны с разящими наповал молниями. Над входом в ресторан висел девиз, накатанный черным готическим шрифтом Meine Ehre heist Treue, что в переводе с немецкого означает «Моя честь называется верность» – известный эсэсовский лозунг, собравший, как я понял, этим вечером под одной крышей тех, кто три десятка лет назад клялся в верности фюреру и Фатерланду – нацистской Германии. В ресторане главный свет был выключен, горело несколько ламп где-то сбоку, что позволяло увидеть толпу людей, будто чего-то ожидавших. Большинство – в эсэсовской форме, хотя кое-кто – в гражданской одежде, присутствовали и дамы в вечерних платьях. С разных концов зала доносились громкие выкрики, шумные аплодисменты, нервический смех… Аудитория волновалась в предвкушении какого-то действа.

Вдруг ресторанный полусумрак прорезал тусклый пучок света, видимо, задействованный проектор оказался не достаточно мощным, и позади музыкантов, застывших с инструментами на невысокой эстраде, возникло первое изображение с титрами, вызвавшее у присутствовавших бешеную бурю восторга. Еще бы, архивные фотографии представляли собравшейся публике боевой путь 15–й гренадерской дивизии латышского легиона СС. И одновременно с картинками зазвучали бодрые звуки аккордеона, затем мелодию бравурного марша дружно подхватили остальные музыканты, и тотчас весь ресторан наполнился громким хоровым пением публики. Незнакомая мне музыка, по-видимому, была строевым маршем тех самых латышских гренадеров. На экране, сменяя друг друга, появлялись и исчезали старые черно-белые фотографии, иные плохого качества – нечеткие, размытые, нерезкие, тем не менее, настойчиво рассказывающие о тыловых и фронтовых буднях воинского подразделения. Попадались среди них совсем уж зловещие фото, шокирующие свидетельства «ратных подвигов» латышских легионеров – расправы над советскими военнопленными, расстрелы партизан, устрашающие казни мирных людей… Кровь стыла от живодерских доказательств деяний латышских эсэсовцев. Однако никто из присутствующих не срамился снимков, наоборот – с гордостью и воодушевлением они приветствовали зверские кадры аплодисментами и громкими выкриками, мол, только так и надобно было поступать с этими проклятыми кревками и жидами – вот мрази! Молча мы смотрели друг на друга, с ужасом осознавая: во времени, в котором мы очутились, Третий рейх и его союзники одержали бесспорную победу во Второй мировой войне, никакого Нюрнбергского процесса над нацистскими преступниками нет и в помине, ведь победителей, как известно, не судят…

– Мне кажется, Шульц, – наконец в волнении выдавил я, – теперь тебе вряд ли придется смаковать «Киндзмараули», будешь с тоски по советскому периоду глушить вражеский шнапс…

Пустым трепом я попытался заглушить охватившее меня смятение – на такие обстоятельства я никак не рассчитывал. Что делать?.. Для начала в связи с промахом во времени следовало разжиться наличностью для решения неожиданно возникших проблем. Деньги-то у нас были, да на беду – совсем не те. Понятно, в карманах – ни пфеннига, не говоря уже о хрустящих рейхсмарках. Так что рыпаться, бежать обратно в бар, заказывать кристапс, чтобы сделать новый прыжок – не на что. Да и есть ли там в баре водка, наверняка – один малоградусный шнапс… Ладно, главное – не паниковать. Разберемся… Я потянул Шульца за рукав и потащил в сторону выхода из ресторана. И вовремя, на нас уже стали косо поглядывать. Я поежился, от обилия колючих взглядов чувствуя себя неуютно и даже небезопасно. Мы явно привлекали внимание – пора сматывать удочки. Но куда?.. Для начала – бегом из этого рассадника нацизма, где окружающая обстановка действовала на нервы. На улицу, скорей – скорей. Слайд-шоу (говоря по моему подлинному времени) уже закончилось. Включили верхний свет, и тут же празднично заиграли многочисленные хрустальные подвески на бронзовых люстрах, причудливо раскрасив серыми тенями стены и потолок. Впрочем, нам было не до красот. Побыстрей бы выбраться. Музыканты заиграли новую мелодию, приглашая к танцу. Это был хорошо знакомый мне шлягер советских времен про листья желтые, которые над городом кружатся, – песню узнал с первых тактов, хоть и запели ее на латышском – я знал, что в народе ее в шутку окрестили «песенкой китайских парашютистов», как говорил о песне своей молодости дядюшка, он ее насвистывал в минуты хорошего настроения. На танцевальный пятачок вереницей потянулись пожилые парочки. Что ж… Ничто человеческое им не чуждо – промелькнуло в голове, чья это фраза, кстати?.. Но видели б вы лицо Шульца в этот момент – он, безусловно, вне всяких сомнений, тоже признал песню, – сам видел, как у него от удивления глаза на лоб полезли – как такое возможно? Что было, конечно, за гранью его понимания, и что совсем не удивительно – ведь популярная песенка – визитная карточка советского времени, его времени, вдруг оказалась хитом у латышских эсэсовцев! Внезапно нам преградил дорогу худощавый манерный старичок с козлиной бородкой и любительской кинокамерой в трясущихся руках, щедро побитыми старческими пигментными пятнами. Он поймал нас в кадр и не выпускал, мерзавец, запечатляя наши рожи на пленку, до тех пор, пока мы чуть ли не бегом покинули зал.

Скорей, скорей на свежий воздух, давно пора проветрить мозги… Мы миновали полупустой бар – лобби с шипящей паром допотопной кофейной машиной… Я что-то спрашивал у Шульца, но он не отвечал… Странно… Скорей, скорей на выход… стойка портье с частоколом ключей осталась за спиной… то ли адмирал, то ли швейцар, блистая золотом на эполетах, услужливо распахнул перед нами дверь… вот мы и на улице. Но и здесь наше опасное погружение в новую враждебную среду обитания имело продолжение; нас ожидали очередные потрясения, не менее сногсшибательные, чем предыдущие. Пространство перед нами – дома и фонарные столбы – были увешаны знаменами Германского рейха – официальными черно-бело-красными флагами и флагами со свастикой. На здании Национальной оперы, что возвышалось от нас по левую руку, на ветру полоскался огроменный баннер, развернутый во всю стену вдоль бульвара Аспазия от верха до низа. С гигантской обложки книги Mein Kampf нам в глаза глядел молодой Адольф Гитлер, обряженный в коричневую форму штурмовика – харизматичный вождь немецких национал-социалистов – как раз тех самых лет, когда творил свой программный труд своего движения, сидя за решеткой баварской тюрьмы и мечтая стать фюрером нации. Текст баннера на немецком и латышском языках возвещал, что начало продаж книги в двух томах «Моя борьба» (издание новое, дополненное, снабженное фотографиями из личного архива автора) начнется в День Сплоченной Европы 16 августа, и в этот же день в рижском книжном магазине на бульваре Адольфа Гитлера в 17:00 состоится встреча с автором и автограф-сессия.

Видели б вы глаза Шульца в этот момент – круглые, размером с чайные блюдца… Он по-прежнему молчал. Честно говоря, я не на шутку перепугался за его здоровье. Внимательно присмотревшись, я обнаружил, что тот впал в состояние помутнения рассудка, затяжного оцепенения, видимо, не понимая, снится ему происходящее или происходит наяву… А вдруг от потрясений у него действительно произошел сдвиг? Что тогда?.. Я попытался понять его душевное состояние, поставил себя на его место: может, и у меня бы крыша съехала, если бы заранее психологически не настроился на крутые повороты событий. Шульц же не был готов, размышлял я, ведь он не был элементарно знаком с кинотворчеством Роберта Земекиса и Стивена Спилберга, уверен, даже знать не знал, кто они такие, по одной простой причине, что эта голливудская парочка начала свое плодотворное сотрудничество, как всем известно, в 80-х в эпоху расцвета видео, а никак не в 70-х годах… Я же раз сто – не меньше, смотрел их знаменитую трилогию про путешествие во времени все помню назубок, изучил историю вдоль и поперек. Особенно мне нравилась вторая часть, где герои случайно попадают в странную ситуацию, связанную с провалом в альтернативный 1985 год, где все было шиворот-навыворот. Нечто подобное случилось и с нами. Я постарался успокоить себя: Шульц попривыкнет, адаптируется и оклемается…

Но пора было выводить его из состояния ступора, и самое верное – задать вопрос, на который он точно знает ответ.

– Шульц, – как можно более невозмутимым голосом обратился я к другу, – какое число и год ты указал на квитанции?

Шульц шумно сглотнул слюну и затараторил, словно оправдываясь:

– Чувак, как сейчас помню – 16 августа… 16 августа 1972 года… именно оттуда я прыгнул в будущее, именно туда и планировал вернуться, – а потом сам спросил, многозначительно обведя окружающее глазами, – чувак, куда мы вообще попали?

– Не все сразу, Шульц, – многозначительно ответил я.

Что ж, для полного уточнения деталей оставалось немногое. И я не побрезговал залезть в ближайшую урну (они, само собой, каждую ночь опустошаются, ведь Рига – чистый город), порывшись среди окурков и мелкого мусора, как и ожидал, выудил свежую газету, свернутую в трубочку, утреннюю «Молодежь Латвии». Дата та же. 16 августа. А вот год – не тот. 1974. А в квитанции – 1972. Погрешность в два года. Своего рода – временной «клин»?

Ну, а клин, как и положено, клином вышибают.

– Шульц, ты случайно не знаешь – где находится бульвар Адоль-фа Гитлера?

Он ответил молниеносно:

– Там же, где в мое время – улица Ленина.

Что ни говори, а Шульц – краевед первоклассный, о чем ни спросишь, все знает. Он точно приходил в норму.

– А магазин ближайший книжный?

– Да вот же тут, напротив нас, – он махнул рукой.

И точно. Прямо через дорогу на пятиэтажном доме в типичном для Риги архитектурном стиле «модерн» парили две вывески – на латышском и немецком – GRAMATAS – DIE BÜCHER («КНИГИ»). Вход украшала чета бронзовых сов, подвешенных на уровне второго этажа – они с достоинством восседали на паре увесистых фолиантов, как символы мудрости и образованности, а их стеклянные глаза маняще сверкали изумрудным светом.

– Ты что – Mein Kampf решил спереть на память? – не без ехидства поинтересовался Шульц, он, слава Богу, потихоньку оживал, постепенно превращаясь в себя прежнего. Он был прав – стибрить книгу в этих условиях – чего проще? – никаких тебе электронных штрих-кодов и прочих защитных штучек.

– Шульц, ты невнимательно ознакомился с информацией, книга только завтра поступит в продажу.

На входе в магазин нас вновь встретил фюрер, но уже… картонный, в полный рост, кстати, – ничего не скажешь, реклама у них развернута с размахом – там имелась та же самая информация об автограф-сессии, что и на гигантском транспаранте. Гитлер, как живой символ Третьего рейха, его портреты здесь были повсюду: плакаты, значки, открытки, футболки, флажки и прочая сувенирная дребедень ждала своего покупателя, а вот самих покупателей было что-то не густо. Книги были представлены на двух языках. Я кинулся, само собой, к немецким полкам, в раздел детской литературы и очень быстро нашел то, что мне было нужно – иллюстрированную историческую энциклопедию. Шульцу велел раздобыть аналогичную на латышском. Сел рядом с полкой прямо на пол, нашел главу новейшей истории и начал жадно изучать. Прежде всего меня интересовали итоги Второй мировой и послевоенное устройство мира.

То, что я узнал – повергло меня в шок. Картина вырисовывалась катастрофичная, просто губительная. Для меня, для Шульца, для всех моих соплеменников и для всей нашей многострадальной Родины. Вот на какие гримасы способно время, сыгравшее злую шутку с мощным Советским Союзом – все дело решил какой-то жалкий месяц. Да-да, всего лишь один месяц. Сейчас поясню.

Как оказалось, нацистская Германия напала на СССР месяцем раньше – 15 мая 1941 года – Гитлер отказался от Балканской операции по захвату Югославии и Греции, поставив первоочередную задачу перед Вермахтом – разгромить Советский Союз еще до наступления осени. Это решение по сути и предопределило исход войны в пользу Третьего рейха. Но «блицкрига», как ожидалось, не вышло, все равно получилась затяжная и кровопролитная война. Ленинград был захвачен немцами уже в середине лета, та же участь вскоре постигла Крым и Севастополь. Москва пала к 7 ноября 1941 года, что сразу же повлекло за собой вступление в войну на стороне Гитлера Турции и Японии. К лету 1942 года совместно с турецкими войсками Вермахтом был полностью захвачен Кавказ, включая бакинские нефтепромыслы. Оборона Сталинграда завершилась катастрофой для Красной Армии в самом конце 1942 года. Советский Союз, не выдержав войны на три фронта к 1944 году, запросил мира, откатился за Урал, потеряв всю европейскую часть территории, девять советских республик, две трети промышленного и сельскохозяйственного производства и более половины своего населения, но сумев все же удержать за собой Сибирь, Среднюю Азию, Камчатку и Чукотку. Новой столицей усеченного Советского Союза стал Красноярск. Приморье с Владивостоком, остров Сахалин и Курилы отошли к Японии. Монголию удалось отстоять. Как и обещал Гитлер, Украина и Кубань стали житницами Третьего рейха. Крым – германской здравницей имперского значения, туда из Германии проложили скоростные автобаны, и в тамошних санаториях поправляли здоровье партийные бонзы, военные деятели и активисты различных нацистских движений, таких как «Союз немецких девушек», «Гитлерюгенд», «Сила через радость» и прочих, а также многодетные немецкие семьи. Москва и Ленинград стерты с лица земли. Советские города обезлюдели и только на треть заселены переселенцами из Восточной Европы и… не удивляйтесь – англичанами. Дело в том, что Великобритания тоже потерпела поражение в войне и перестала существовать как государство в августе 1944 года после высадки гитлеровских войск в Шотландии и Уэльсе. Уинстон Черчилль и правительство Ее Величества, предпринявшие попытку сбежать в США на борту американской подлодки, были потоплены асами «волчьей стаи» гросс-адмирала Редера. Королевская семья и все подданные Объединенного королевства в наказание за многолетнее сопротивление Гитлеру депортированы на территорию разрушенной России. Туманный Альбион превращен нацистами в гигантский концентрационный лагерь, став местом вечной ссылки для евреев и всех инакомыслящих.

В альтернативном 1974 году войны нет – ранее враждовавшие стороны мирно сосуществуют. Все европейские страны, номинально сохранившие свою государственность, за исключением нейтральных Швеции и Швейцарии, объединены в квазигосударство под названием «Сплоченная Европа» – по своей сути это тот же Третий рейх, но простирающийся на гигантские территории всей континентальной Европы – с запада на восток от Атлантики до Урала и с севера на юг от Норвегии до Африканского континента. Гитлеру 85 лет. И он по – прежнему у власти.

Вот вкратце все, что я узнал…

Шульц пребывал в аналогичном – ошарашенном – состоянии.

От полученной информации мы испытывали нешуточный стресс, осознавая, что попали в исключительно враждебную среду, ничего хорошего нам не сулившую, особенно для Шульца, учитывая пятую графу в его советском паспорте. Шурша глянцевыми страницами, как заведенный дрожащим голосом он вещал: «Первый спутник – немецкий!..» «Первый человек в космосе – немец!..» «Первый человек на Луне – тоже немец!..» «Американцы по всем статьям проиграли немцам битву за космос!..»

– А как иначе, Шульц? Ведь у них не оказалось своего Вернера фон Брауна! – как можно спокойнее произнес я, пытаясь притушить накал его эмоций. Бесполезно. Он смотрел на меня безумным взглядом.

– Чувак, что ты несешь?! А где Королёв с Гагариным? И отряд советских космонавтов? Куда они все делись? И вообще, объясни, пожалуйста, что мне – еврею по паспорту и по крови – прикажешь здесь делать? Ждать своей очереди в крематорий?

– Не боись, Шульц, – как мог снова постарался успокоить его, – может, сойдешь внешним видом за «макаронника». Как у тебя, кстати, с итальянским?

– Пошел ты в жопу со своим итальянским! – рассердился Шульц, не оценив моего унылого юмора, – ты мне можешь по-человечески объяснить, куда мы вообще попали?

Легко сказать – объясни… Попробуй объясни, если человек не видел фильма «Назад в будущее»… Но растолковать, конечно, придется. Впрочем, кое-что вселяло мизерную надежду на позитивный исход нашего незапланированного вояжа в альтернативный 1974-й год. В самом деле: подумаешь, несколько десятков ряженых нациков встретили, никто вроде к стенке никого не ставит, наверное, давным-давно уже всех врагов рейха перестреляли (евреев, кажется, на улицах не отлавливают, и вообще никого не хватают и никуда не тащат). Тогда чего бояться?.. Ладно, не вдаваясь в подробности, попытаюсь парню объяснить, что мы просто-напросто попали в несуществующую реальность.

– Параллельная реальность? – переспросил мой друг, – что это за хрень такая – параллельная реальность? Первый раз про такое слышу, как это возможно?

Я понял, что смысла нет читать ему пространную лекцию, а уж тем более рассказывать о фильме «Назад в будущее» – зачем? Это ж как спойлер, разрушающий интригу и портящий впечатление от художественного произведения. Зачем человека лишать наслаждения от будущего просмотра. Вот пусть десяток лет проживет, сам увидит фильм и над собой теперешним посмеется.

– Шульц, если ты путешествуешь во времени, – назидательным тоном бывалого произнес я, – будь готов ко всему; забыл, что ли, про четвертую статью Устава?

– Уже вспомнил, – угрюмо отозвался тот.

– Так-то лучше! – обрадовался я. – А вообще нам надо подумать, как побыстрее разжиться наличкой.

– Чувак, ты меня удивляешь, – мгновенно воспрял духом Шульц, – у тебя в рюкзаке пять кило самого первоклассного винила, это даже лучше конвертируемой валюты – прочь сомнения! Если не можешь сам, я толкну товар без проблем, но половина суммы от продажи будет моей.

– Шульц, у тебя случайно губа не треснет? – поддел я друга.

– Не нравится – сам продавай! Не возражаю.

– Хрен с тобой, – согласился я, мысленно завидуя предприимчивости пронырливого приятеля. Точно, у него лучше получится, – давай, только побыстрей, а то жрать больно хочется, в животе бурчит – сил нет терпеть. На почве стресса аппетит прорезался.

И мы быстро зашагали в направление часов Мира или… как там они назывались в это время? Оглянувшись назад в сторону фюрера, парящего над Оперой в лучах прожекторов, Шульц, совершенно не задумываясь о последствиях, по-хулигаски показал фюреру средний палец. Слава богу, неприличный жест никем замечен не был, а то бы – явно несдобровать. Неожиданно он с интонациями профессионального чтеца, продекламировал занятное четверостишие, кстати, с очень правильными и своевременными словами.

«Если стремишься к возвышенной цели,

Если ты судьбы Вселенной вершишь,

Если взял верх над духом и телом,

Значит… (он хихикнул и подмигнул мне)

…хороший попался ГАШИШ!»

– О-о! Да ты, Шульц, еще и поэт!

– Увы, стихи не мои… Полгода назад один американский фильмец посмотрел с длинным и странным названием «Благослови зверей и детей»… Не смотрел?

– Нет, а что – хороший?

– Не то слово – классное кино! Режиссер – Стенли Крамер, старичок, кстати. Ему уже за шестьдесят, а кино на удивление снял молодежное, чем меня просто убил. Наповал. Короче, Крамер. Американский кинорежиссер – знаешь такого?

– Не слыхал.

– Чувак, ты, я вижу, многое упустил в своей жизни, если не видел такого кайфового фильма. Стихи оттуда, один из главных героев читает в момент, так сказать, крайних невзгод.

Уделав меня, Шульц с довольной улыбкой замолчал.

«И неприличный жест со “срамным” пальцем, надо полагать, тоже оттуда, – подумал я. – Надо же, я его собирался прошибить голливудскими сопляками Спилбергом да Земекисом, а он меня запросто нокаутировал неизвестным Крамером, годящимся им в отцы… Мда, ничего не скажешь, много еще пробелов в моем образовании, много, много… есть над чем работать».

Давно наступил вечер, бульвар Аспазияс был залит неоновым светом. Изредка нам попадались пешеходы, одетые, само собой, по моде семидесятых – брюки клеш, широкие лацканы на пиджаках, обувь на платформе, у женщин – доминировали «мини»… Шокировавших нас прежде эсэсовцев с гестаповцами на нашем пути больше не попадалось, не видно было и полицейских, как их там в Третьем рейхе звали? – шуцманы, вроде как, – вполне себе спокойно вокруг. В двухстах шагах прямо перед нами светилась ядовито-желтым светом неоновая вывеска кафе Luna, вселявшая некоторую надежду на стабильность. Хоть что-то осталось прежним.

– Хоть что-то осталось прежним, – пробурчал под нос Шульц, будто услышав мои мысли.

И тут я вздрогнул, потому что вместо часов «Мира» увидел… часы «Рейха» со свастикой. Ну, а что там действительно могло еще стоять, в самом деле!? Ведь мы же находились в нацистской Риге – главном городе рейхскомиссариата «Остланд», являющегося неотъемлемой частью Германского рейха и, естественно, здесь должны находиться часы Рейха! Какие ж еще?

Чего греха таить, мы с Шульцем внутренне подготовились к любым неожиданностям, но то, что нам представилось вместо знакомого памятника Свободы, повергло во всамделишный шок – такое только в кошмарном сне может присниться!

Памятник, выросший в лучах прожекторов в своей величественной красе был другим!? Да-да, внешне он, конечно, напоминал прежний, остроконечный пилон с медной статуей наверху и опоясывающей его гранитной балюстрадой с барельефами у основания, но вместо привычной – отлитой из меди позеленевшей от времени женской фигуры с воздетыми к небу руками, державшими три золотые звезды, мы увидели мужскую – в церковном римско-католическом облачении с посохом в правой руке и остроконечной шапкой на голове, увенчанной крестом.

– Мать честна́я! Не иначе как епископ Альберт при полном параде, – присвистнул от изумления Шульц.

По бокам монумента реяли на ветру два знамени на длинных флагштоках: слева черно-бело-красный, а справа – со свастикой.

Я как парализованный глядел и глядел на памятник, но тут Шульц больно толкнул в бок и прошептал:

– Смотри-ка у сортира вроде как шпики пасутся…

И точно рядом со входом в подземный туалет, где мы рассчитывали толкнуть мой винил, торчали две подозрительные личности, экипированные в длинные кожаные плащи с поднятыми воротниками и в шляпах, надвинутых по самые брови. Не иначе, как переодетые шуцманы… И дураку было ясно: соваться в подвал по коммерческим делам на глазах у дежуривших молодчиков – значило с ходу попасть в ловко расставленную мышеловку. К тому же вход в туалет оказался платным… Мы с безразличным видом проследовали мимо них, – самые обыкновенные туристы из провинции, глазеющие на исторический монумент.

Поскольку добыча вожделенных банкнот была задачей первостепенной, то отходить от туалета и памятника не имело смысла, поэтому мы погрузились в долгое созерцание «произведения искусства» в надежде, что «братья-близнецы» покинут свой пост.

Мы неторопливо обходили сооружение, безмолвно дивясь произошедшим метаморфозам: внешне, как я уже говорил, он напоминал старый Памятник Свободы – размерами, формой и материалами (серого и красного гранита, бетона и меди). Теперь он стал другим по сути, – я нашел кучу поразительных отличий: у основания стояли скульптуры, я насчитал тринадцать штук, все «родом» из тринадцатого века, в основном изображавшие католических монахов и рыцарей-меченосцев. Барельефы на тему победоносных кровопролитных схваток с аборигенами-балтами повествовали только об истории колонизации Ливонии и торжестве германского духа, о покорении земель балтийских племен – ливов, леттов и латгалов, и их последовательном онемечивании. На фасаде памятника красовалась надпись «НЕМЕЦКОЕ ОТЕЧЕСТВО ПОМНИТ». Понятно, кого оно помнит – верного сына Фатерланда – епископа Альберта Буксгевдена, основателя Риги и Ливонской конфедерации. Словом, я погрузился в свою стихию – историческую науку.

Задрав голову, я посмотрел на Альберта, который, опираясь на посох, что-то бережно прижимал к сердцу согнутой левой рукой, что именно, разглядеть не смог, хоть прожектора ярко освещали фигуру.

– Шульц, что это он там так приобнял?

Шульц тоже глянул вверх и, вдохновленный возможностью блеснуть эрудицией, неторопливо начал:

– Предполагаю, макет церкви Святой Марии, ну, что ж еще? – это его детище, при его жизни, увы, так и не достроенное, а впоследствии стало называться Домским собором, от немецкого der Dom – церковь… Уверен, что он держит миниатюрную копию церкви, но не привычную, а с двумя башнями. Как известно, начальный замысел Альберта с двумя симметричными башнями на западном фасаде так и не воплотился в жизнь, поэтому – в реальности сегодня имеем только одну башню.

– Это еще надо проверить, что там в реальности…

– А давай-ка в самом деле проверим, сходим к Домскому собору, может, по пути что-нибудь и обломится… съестное там или чего другое.

– Было бы неплохо, а то совсем с голодухи живот разболелся. А где спать будем?

– Где-где, ясное дело, на природе, в парке каком-нибудь, больше негде, лето еще не кончилось, ночи пока теплые.

На том и порешили, тем более что шуцманы и не помышляли уходить от своего удобного местечка и, по-моему, уже нами начали интересоваться.

Напрасно я ожидал очередных потрясений – Домский собор, каким был, таким и остался, высился перед нами с одной единственной темной башней, на шпиле которой поблескивал привычный глазу золотой петух. Мы подошли как раз в тот момент, когда из собора на улицу вывалила толпа народу – только-только закончился концерт органной музыки, и публика находилась под впечатлением.

Сама же Домская площадь, в отличие от собора, предстала нашему взору другой – вместо знакомой пешеходной зоны, заставленной зонтами, столиками и стульями многочисленных летних кафе, обычно заполненных туристами, мы обнаружили… автостоянку, где, терпеливо дожидаясь пассажиров, рядами стояли экскурсионные автобусы вперемешку с легковыми машинами, преимущественно немецких марок.

Свернув на узкую и кривую Замковую улицу, мы направились к Рижскому замку. В буржуазной Латвии там находилась резиденция президента, в советские годы – Дворец пионеров, а что во времена военного лихолетья – мне было не ведомо, теперь же… Пройдя мимо католической церкви, мы вышли на безлюдную Замковую площадь, остановились, разглядывая здание: башни и стены традиционно выкрашены в канареечный цвет… Нас сразу поразил запустелый вид замка: фасад – молчаливый, вымерший, ни одного освещенного окна, более того, окна без стекол, забитые фанерой. Мне пришло в голову, что здесь прошло войско Ивана Грозного, правда, руин мы не заметили, но все было в крайне заброшенном состоянии. На стене под окнами третьего этажа чернели подпалины от огня… Пожар? Когда? Черт его знает, когда… Так и стоял замок после пожарища всеми оставленный, позабытый.

Все двери оказались запертыми, даже та, которая вела на летнюю террасу с великолепным видом на Даугаву, на ней висел огромный амбарный замок, что очень удивило Шульца:

– Странно… Обычно здесь летом работало очень симпатичное кафе… До полуночи… Давай проверим, может, открыт вход в сад, он в левом крыле замка, там еще под открытым небом выставляли образцы современной скульптуры.

Мы вернулись на площадь, прошли вдоль фронтальной части здания, подошли к железной калитке. Дернули за ручку, но, как я и предполагал, калитка оказалась запертой, нам ничего не оставалось, как отправиться отсюда не солоно хлебавши.

Едва мы завернули за угол, как нос к носу столкнулись с каким-то парнем. Застали его, скажу без обиняков, прямо на месте преступления. В том, что это – преступление, сомневаться не приходилось: то, чем он занимался, в Третьем рейхе запрещалось под страхом смерти. От неожиданности он вздрогнул и негромко вскрикнул, неловко выпустив из рук продолговатый предмет, а именно аэрозольный баллончик, что используют для быстрой покраски. Пару раз судорожно взмахнул руками, пытаясь поймать его, но тщетно – баллончик покатился по булыжной мостовой, звонко постукивая жестяными боками о камни.

– Не боись, чувачок, мы не кусаемся, – с благодушными интонациями в голосе произнес Шульц и выразительно, прямо как на театральных подмостках, простер руку в сторону парня, как бы останавливая его.

Готовый мгновенно дать деру, тот замер на месте, как мы поняли, его удержала услышанная русская речь: в тамошней альтернативной обстановке новых рижских реалий она стала редкостью, ею изъяснялись немногие русские, оставшиеся в Риге, причем, исключительно на кухне и в спальне, но никак не в общественных местах.

Парень, смачно сплюнув сквозь зубы, сделал несколько шагов в сторону упавшего баллончика, нагнулся, чтобы поднять, и тогда мы смогли увидеть плоды его противозаконной деятельности. Так вот что он прятал за спиной – жирную трафаретную надпись, пахнущую свежей краской: «Нацистское государство – это страна, управляемая преступниками». Обличающие слова на немецком языке. И еще, чтобы не оставалось сомнений по поводу степени преступности государственной власти, внизу располагалась такая же черная перечеркнутая свастика.

– Это мой гостинчик Гитлеру накануне его визита в Ригу, – кивнув на свои настенные «художества», пояснил он с едва уловимым прибалтийским акцентом.

Паренек или, изъясняясь на сленге Шульца, чувачок, которого мы повстречали, был родом из прибалтийских немцев, но с русскими корнями. Представился Катковским – именно так – по фамилии, не называя имени, но настоящая фамилия по паспорту, как мы узнали позднее, была немецкой – Берг, в переводе на русский – «гора», что отнюдь не соответствовало реальности (он был ниже среднего роста). Так вот, неизвестно как распорядилась бы нами судьба, если б не произошло встречи с этим окаянным Катковским. Может, в конце концов мы с Шульцем и смогли вполне благополучно убраться восвояси из опасного альтернативного 1974-го года, кто знает? – но не буду гадать на кофейной гуще, тем более задним числом.

Лицо Катковского было открытым, добрым, с живыми голубыми глазами, длинные соломенные волосы ниспадали до самых плеч, брюки клеш, шузы на платформе – что тут скажешь, модный парень, он внешне смахивал на Шульца, и чему тут удивляться – семидесятые они и есть семидесятые, хоть в альтернативном, хоть в нашем времени, оба оттуда… Я еще раз взглянул на него – надо же, какой бесшабашный! – без маски, хоть бы платком, что-ли, закрыл лицо на ковбойский манер – какая все-таки непростительная беспечность! Потом подумал и смекнул – а зачем, собственно говоря? Вокруг нет ни единой видеокамеры, это не то, что в нашем времени – на каждом углу понатыканы, днем и ночью следят, жить мешают, эти распроклятые камеры. Конечно, они давным-давно изобретены, но пока их, к счастью, из-за дороговизны здесь пока не ставят и, надо полагать, долго еще ставить не будут. Вот единственное, пожалуй, чем альтернативное время мне как раз и понравилось.

– А Рижский замок… э-э-э… случаем не ты спалил, чувачок? – простодушно поинтересовался Шульц.

– Нет, что ты! – Катковский нервно закашлял, – уж тут я точно не при чем… Пожар случился накануне рождественских праздников, средь бела дня, якобы некачественная электропроводка подвела, но знающие люди говорят, что это был спланированный поджог, чистая работа – три этажа с пролетами сгорели дотла. Гауляйтер Розенберг-младший чуть заживо не поджарился. Виновных до сих пор ищут.

«Ага, – подумал я, – так вот, значит, кто в Замке обретался – сам рижский гауляйтер со своей канцелярией». О его папаше я как раз был достаточно наслышан: Розенберг-старший был отпетым нацистским преступником, казненным после Нюрбергского процесса. А еще «прославился» как ярый поборник «вырождения искусства» в культуре. Его так и называли: «главным застрельщиком нацистской партийной линии, касающейся вырождающегося искусства». Понятное дело, вслух на эту тему я распространяться не стал, не до того было…

– А вы, ребята, откуда сами будете? – внезапно насторожился Катковский.

– Мы из Нарвы, – не моргнув глазом, соврал я, – на праздники приехали автостопом Ригу посмотреть.

Он вроде как поверил.

– Ну и как там в Нарве?

– Да так же, как и повсюду, – я выразительно посмотрел в сторону надписи на стене, – в одном ведь государстве живем, в стране победившего нацизма.

– Что правда, то правда, – с печальным вздохом согласился Катковский и начал быстро паковать в сумку свои причиндалы. – Вам, кстати, есть где остановиться?

– А-а, ерунда какая, в парке заночуем, – беспечно бросил Шульц.

– А где же ваша палатка? – удивился Катковский, мы только с Шульцем в ответ переглянулись: при чем тут палатка? – В парке без палатки ночью оставаться запрещено, шуцманы за бродяжничество упекут в участок. Странно, что вы этого не знаете.

– У нас… в Нарве… другие порядки, – буркнул Шульц.

– Ладно, ребята, что-нибудь да придумаем, – обнадежил нас Катковский.

Давно пора было отчаливать с места преступления, пока шуцманы не объявились и не схватили всех за жабры, и мы без промедления направились к набережной, благо до нее рукой было подать, каких-то триста метров – тут все в Вецриге рядышком. В объемистой сумке Катковского оказалась припасенная еда – литровая бутылка молока и кирпичик свежего рижского хлеба с тмином. Уговаривать нас не пришлось, быстренько все умяли, по очереди передавая бутылку: конечно, на ходу неудобно было, и я пару раз облился. Шульц, балбес несчастный, не удержался и стал подтрунивать над моими «молочными усами», а Катковский предложил бумажные салфетки, все при нем было – сразу видно культурного человека, не то что мой охламон-напарник, готовый ножку подставить ради короткой хохмы.

Широкая и красивая набережная Даугавы, залитая желтым светом уличных фонарей, смотрелась празднично, картинку портило обилие ненавистных нам нацистских стягов, вывешенных, как назло, на каждом шагу – от них просто в глазах рябило и становилось тошно. Но собравшимся здесь зевакам, похоже, нацистская символика уже примелькалась, они глазели на иллюминированные военные корабли, выстроившиеся друг за другом в парадном строю по случаю приближающегося Дня Сплоченной Европы. Их было немного – всего три вымпела: подводная лодка и два надводных корабля – один побольше, другой поменьше: конкретно какого ранга корабли – не знаю, в их классификации не особо разбираюсь.

Я пытался рассмотреть все, что могли охватить глаза в сумраке вечера: смутно проступали очертания плохо освещенного противоположного левого берега реки, но, разумеется, совсем не было видно ярких огней Вантового моста, офисного небоскреба, самого высокого здания современной Риги, носящего звучное имя «Солнечный камень» по той простой причине, что их еще не построили. Впрочем, для Шульца подобный «непарадный» вид был более чем привычным, он не удивлялся, спокойно вышагивая рядом со мной.

Внезапно со звоном разлетелась на осколки бутылка, брошенная прохожим в громоздкую каменную урну, стоявшую рядом с рекламным щитом, мимо которого мы проходили… Громкий звук заставил всех нас встрепенуться и поднять глаза на щит, снизу доверху оклеенный одинаковыми афишами, невзрачными для глаз современного человека – в серых тонах с блеклой серенькой фотографией посередке и всего с одним дополнительным малиновым цветом, такие, если даже и узришь, изучать не станешь – пройдешь мимо, но я остановился. КАК ВКОПАННЫЙ! Потому что приманка – название на афише, тисненное тем самым малиновым цветом, столь любимым слабым полом всей планеты, было названием всемирно известного квартета – нет, нет, не «Битлз», другого, где двое из четырех участников ансамбля – девушки, и двое – парни, все родом из Швеции. И в отличие от «битлов», их название состояло из четырех букв – по первой букве имени каждого исполнителя: … АГНЕТА…БЬОРН… БЕННИ…АННИ-ФРИД…

Ах, как обожала их необычайно мелодичные и такие разные песни моя покойная матушка – я, конечно же, про группу ABBA говорю, если вы до сих пор не догадались сами. Я еще раз глянул на афиши и обратил внимание на то, что логотип группы, первоначальный, еще нетронутый фантазией дизайнера – без зеркально отраженной первой буквы B. Афиша возвещала о скором сольном выступлении в знаменитом концертном зале «Дзинтари», который, как известно, расположен в Юрмале.

– Что с тобой, чувак? – оглянувшись назад, Шульц увидел, что я пришел в замешательство, – в чем причина остановки? – объяснять ему про триумф ABBA было преждевременно, ведь он у нас, как известно, прибыл из 1972-го, все равно ничего не поймет.

Катковский тоже остановился озадаченный, ничего не понимающий:

– В чем дело, старик?

– ABBA? – удивленно вопрошал я, показав пальцем на афишу.

– ABBA, – подтвердил Катковский, – а что тут такого необычного?

– Победители «Евровидения-74»?

– Ну, да, – опять утвердительно кивнул Катковский и не смог не высказать собственного весьма субъективного мнения, – тупее этого псевдоконкурса, так обожаемого глупыми домохозяйками во всей Европе и не сыскать… Если не изменяет память, в апреле этого года ABBA там победила с песней «Лейпциг», – презрительно усмехнулся Катковский, – дешевка, захудаленькая мутотень… поют, как и все вокруг, на немецком, физически не могу их слышать.

– «Лейпциг»? – удивился я, – ты ничего не путаешь? Может, «Ватерлоо»?

– Какое там «Ватерлоо»? Говорю тебе – «Лейпциг». Этим «Лейпцигом» треклятым уже все уши прожужжали.

– А песня-то про что?

– Да пошлятина неимоверная, – гримасу состроил такую, будто целый лимон только что слопал, – противно рассказывать: поют от имени девушки, готовой сдаться возлюбленному, подобно тому, как Наполеону пришлось сдаться под Лейпцигом!

– Это вы про «Битву народов», что ли? – встрял в разговор Шульц, почуяв родную стихию, – если что, имейте в виду, Наполеон под Лейпцигом не сдался, а потерпел сокрушительное поражение.

– Правильно говоришь, Шульц, – поддержал приятеля я, в чем-чем, а в наполеоновских войнах, как и в рок-музыке, я – бесспорный дока. – Наполеону там намяли бока четыре союзных армии – России, Австрии, Пруссии и Швеции. Дело было в октябре 1813 года.

– Ого, да вы, как я вижу – историки!.. И откуда вы только такие умные взялись?

– Известно откуда – из Нарвы, – снова соврал я, – и мы в натуре учимся на историческом факультете.

– Я так и предположил, – Катковский, к счастью, не стал допытываться, где именно мы получаем исторические знания, а то бы, думаю, вышла бы неувязка. – Вот что, историки, поехали теперь ко мне домой. Думаю, это единственное правильное решение.

Мы сели в трамвай под номером «1» и махнули на левый берег, поехали на самую окраину Риги, через мост, который внешне хоть и не шибко отличался от того моста, который мне был хорошо знаком и во времени Шульца назывался Октябрьским, а потом переименован в Каменный, но все же был другой – Августовский, как представил его Катковский, объяснив, что назван так в честь августовского Дня Сплоченной Европы и построенный немцами аккурат к десятилетию окончания Второй мировой войны, то есть получалось, что в 1954 году.

Трамвай был практически пустым и мы, не таясь, смогли поговорить, заняв два двойных сидения в самом хвосте вагона. Было, было о чем поговорить трем молодым людям и прежде всего, само собой, о рок-музыке – о чем же еще? Когда я вытащил из рюкзака фирменные глянцевые конверты с американским «волосатым» роком – The Grateful Dead, Creedence Clearwater Revival, Grand Funk Railroad и Steppenwolf, Катковский прямо потерял дар речи. О британском роке, которого вообще в природе не существовало в силу произошедших социально-политических свершений, случившихся в альтернативном мире, ясно, ни гу-гу. Я и Шульца по-тихому предупредил, чтобы не заикался про свой обожаемый ELP. Так что британские пластинки, лежавшие в рюкзаке, так там и остались, чтобы не спалиться.

Катковский меня поразил – при кажущейся тотальной информационной голодухе – он много кого и чего знал, и это была настоящая музыка! К примеру, он был просто помешан на Steppenwolf, и я сходу подарил ему альбом Dunhill с целой россыпью рок-хитов. Поначалу Катковский отказался его принимать, но мы настояли, и он, в конце концов, немного поломавшись, сдался, твердо заявив, что остальные альбомы покупает оптом по рыночной цене – все, кроме The Grateful Dead, музыку которой он не любит, считая ее чересчур эклектичной, но зато знает, кто ее у меня оторвет, как говорится, с руками и ногами – деньги при нем, кстати, имелись, вот так мы наконец-то и разжились необходимым кэшем – рейхсмарками. Такая удача – кто бы мог представить! Катковский был на седьмом небе от счастья и только повторял: «Откуда, откуда только такое богатство?» Пришлось опять соврать, сказал, мол, знакомые иностранные моряки из-за океана контрабандой доставили. А что тут еще скажешь, если американский рок-н-ролл, официально объявлен Министерством пропаганды Третьего рейха (в рамках пресловутой борьбы против «вырождения искусства») музыкой низшей расы, фактически находится под запретом. В европейских магазинах грампластинок его днем с огнем не сыскать, ну, разве на подпольных толчках можно купить втридорога у «жучков», но за это, если поймают, можно схлопотать тюремный срок.

И тут на радостях я не удержался, чтобы малость не проэкзаменовать Катковского, попросил его пролить свет на название его любимой группы, мол, знает ли он, откуда оно взялось? Конечно, ответил тот – дело не обошлось без одноименного романа Германа Гессе. Кстати, запрещенного в Третьем рейхе, как и сотни, тысячи других книг. Поэтому, в отличие, от меня роман «Степной волк» не смог прочитать, но очень мечтает. Когда-нибудь, сказал, это случится. И откуда он про все это узнал? Оказалось, из музыкальных программ «Голоса Америки», они дважды по будням вечером в понедельник и в среду передавали на коротких волнах получасовые «Концерт Поп-музыки № 2» и «Концерт Поп-музыки № 1» – именно в такой последовательности. Поймать их волну, конечно, сложно – «Голос» нещадно глушится, но за пределами города все же можно, так что Катковский старался не пропускать ни одной программы, записывая на магнитофон либо вечером, либо утром, когда идет повтор.

Применительно к Steppenwolf оставался один пикантный вопрос. Дело в том, что ее харизматичный лидер вокалист Джон Кей, по праву называемый американской рок-легендой, на самом деле никакой не Джон, а Йоахим – чистокровный немец, родившийся в Тильзите в апреле 1944 года. В пять лет с матерью перебрался из Восточной Германии, оккупированной советскими войсками, в Западную, где подростком, слушая радио янки, вещавшее для американских оккупационных войск, познакомился с новой модной музыкой. Его кумирами стали черные звезды рок-н-ролла – Литл Ричард и Чак Берри. Неизлечимо заболев роком в четырнадцать лет, эмигрировал в Канаду, а затем в США – так Steppenwolf «прописался» в Лос-Анджелесе. Все эта история хорошо мне известна, она случилась в реальном времени, а что произошло с Йоахимом и его группой в альтернативном? Ведь Steppenwolf, как ни странно, здесь существует? Катковский основательно нас просветил. Выяснилось, что и тут, наслушавшись «Голоса Америки», в четырнадцать лет Джон Кей сбежал из опостылевшей Германии. Помог заграничный моряк, числившийся на канадском сухогрузе простым палубным матросом, конечно, не бескорыстно, за приличную мзду, пришлось тогда Йоахиму расстаться с дорогими сердцу семейными реликвиями. После удавшегося побега все пошло, как и должно было идти.

Прошу прощения за столь пространный рассказ, но он помогает разобраться в событиях культурной жизни, так называемого, Тысячелетнего рейха, которому на тот момент исполнился всего лишь сорок один год.

Заболтавшись, Катковский проворонил нужную остановку, и мы выскочили только на следующей – напротив сиротливо стоявшего двухэтажного здания довольно унылого вида, оказавшегося местным кинотеатром с тускло освещенным входом и рекламными тумбами у стены. Там слонялся кое-какой народец, раздумывающий, потратить или нет свои денежки этим поздним вечером – наступало время последнего сеанса.

– «Дзинтарпилс» – единственный кинотеатр в нашем захолустном краю, один зал на двести пятьдесят человек с жесткими креслами, буфета нет, – представил Катковский местный очаг культуры и коротко добавил, – в переводе на русский означает «янтарный дворец».

– По-моему, больше смахивает на армейскую казарму, – мрачно буркнул я.

– Согласен – вид неказистый, но фильмы порой крутят хорошие, вот, кстати, сейчас здесь идет, как, впрочем, и по всей Риге, новая немецкая комедия «Трое на снегу». Говорят, очень веселая картина. Смотрели?

В ответ мы с Шульцем отрицательно мотнули головами.

– Если соберетесь, лучше сходите в «Сплендид Палас» – самый шикарный кинотеатр в Риге. Это в самом центре, рядом с садом Верманес. Правда, там билеты значительно дороже.

Шульц только многозначительно хмыкнул, и я тут же пихнул его в бок локтем, мол, лучше помалкивай, дурень! Катковский, ясное дело, ничего не заметил и бодро продолжил:

– Ладно, историки, потопали назад… Да не переживайте – это рядом, идти пять минут. Будете спать в дровяном сарае. Как «прынцы»! Там у меня двухспальная кровать с периной, большое ватное одеяло имеется… ребята знакомые из Даугавпилса дрыхли три ночи подряд… в конце марта… по ночам еще сильно морозило, но ничего – живы остались. Правда, спали в зимних шапках, так что не переживайте, если что, и шапками вас укомплектую… Удобства, правда, на улице, в смысле, в саду, чтобы по надобности в дом не идти, а то всех перебудите. Да к тому же мы входные двери на ночь закрываем. А в саду, кстати, яблок – видимо – невидимо…

Вдохновленные перспективой скорого отдыха мы дружно зашагали, через трамвайные пути перешли на противоположную сторону улицы Слокас, вымощенную булыжниками. Скупые фонари освещали изредка попадавшиеся флаги на домах, не то, что в центре… Миновали какую-то улицу, поднимавшуюся в горку, и вскоре уже свернули на другую, больше напоминавшую проулок в сельской местности, чем городскую улицу – она была грунтовой, поросшей по обочине очень высокой осокой. Похоже, ее никогда не косили. Справа и слева за невысокими заборчиками и огородами стояли одно или двухэтажные домики, по большей части деревянные. Одним словом, натуральная глухомань, на которую и настраивал нас Катковский. Да, что там ни говори, тихое местечко, главное, спокойное – ни одного шуцмана здесь не повстречаешь. А нам как раз такое и нужно, если вдруг приспичит, залечь на самое дно – образно выражаясь.

Катковский открыл скрипучую калитку, приглашая войти. Было темно, как у черта за пазухой. Ближайший к нам уличный фонарь, понуро качавшийся на ветру из стороны в сторону, висел под ржавым жестяным козырьком на высоком деревянном столбе, похоже, освещал исключительно самого себя. К счастью, из-за тучи вышла луна, осветив пейзаж с одноэтажным каменным домом, опоясанным со всех сторон яблоневым садом с посеребренной листвой, картина, скажу я вам, оказалась исключительно живописной: яблони с отяжелевшими от созревших плодов ветками низко кланялись нам. Прав был Катковский, прав – яблок в этом году уродилось тьма тьмущая – он тут же сорвал несколько и протянул нам с Шульцем. Мы дружно хрустнули и пошли гуськом за Катковским по дорожке вдоль дома. Время было позднее, в окнах – ни огонька, все спали. Кроме Катковского с матерью, в доме жила многодетная латышская семья. Про них он сказал, что все они работяги – пашут с утра до ночи, и вполне себе приличные люди. А завтра поутру они отправятся в гости к родственникам в провинцию… Вход с высоким крыльцом, сложенным из кирпича, располагался с торца дома. Но мы прошли мимо него, поскольку нам для ночлега предназначался дровяной сарай. Он находился на самом краю заднего двора, подпирая своей стеной довольно высокий – только в этом месте – дощатый забор. По другую сторону вплотную к забору прилепился соседский «тезка», запертый на висячий замок.

Катковский щелкнул выключателем, вспыхнула желтым светом тусклая лампочка, подвешенная под плоской крышей. В сарае стояла кровать, занимавшая три четверти пространства, и была просто загляденье – широкая, где запросто могли уместиться три человека.

– Сейчас соображу что-нибудь пожрать, – сказал Катковский и тут же исчез, а мы с Шульцем, сбросив с плеч рюкзаки, с блаженством рухнули на кровать.

Катковский вернулся так быстро, что мы даже толком не успели между собой обменяться впечатлениями и обсудить дальнейшие действия. Еды он притащил много, похоже, хватал все, что под руку попадалось – полную кастрюлю остывшей вареной картошки (лично мне больше по вкусу холодная, нежели горячая), а также он приволок черный хлеб, сыр, ветчину и свежих огурцов. Все припасы громоздились в большой плетеной корзине вперемешку со стаканами, тарелками, вилками и большим хозяйственным ножом. Вес немалый, как только ручка у корзины не обломилась… Из кармана брюк – к восторгу Шульца – многообещающе торчало узкое горлышко поллитровки. Надо полагать, шнапса. Ну, а чего же еще? Надо ж по русской традиции обмыть неожиданную встречу и знакомство – алкаши проклятые!

Катковский проворно вытащил откуда-то из-под кровати большой лист толстой фанеры, по-хозяйски водрузил его на кровать поверх одеяла, привычно устроив незатейливый столик. Я, конечно, настроился вовсе не брать в рот ни капли вражеской водки – по мне так настоящей отравы, но эти двое собутыльников так на меня насели: «давай-давай, разливай, выпьем за знакомство», и все такое прочее, что пришлось отступить от принципов. На свою голову, черт бы их побрал!

Надо заметить, что шнапс вмиг развязал язык Катковского, его понесло на откровения, он оказался на удивление открытым парнем, хотя окружающая обстановка требовала как раз совсем другого – секретности, он же по сути был подпольщиком. Подпольщиком-одиночкой, не связанным с организованным подпольем, которого, возможно, и не было в Риге, действуя исключительно по собственной инициативе на свой страх и риск. Думаю, мы с Шульцем в самом деле располагали к доверию, и уже после второго стакана, слегка захмелев, он стал клясться в вечной дружбе и любви. И много чего интересного рассказал про себя и свою семью, которая оказалась весьма не типичной для рижских реалий.

Катковский был на два года старше нас, работал монтировщиком сцены в национальной Опере. Его отец был из так называемых «фольксдойче» и, как я уже упоминал, с достаточно распространенной среди немцев фамилией, которую сын хоть и носил по паспорту, но предпочитал представляться другой, отнюдь не немецкой. Отца он знал исключительно по рассказам матери, да еще по старым фоткам из семейного альбома. В 1940-м году, уже будучи совершеннолетним, тот совершенно непатриотично отказался репатриировать вместе с родителями по зову фюрера в нацистскую Германию. (Из-за любви к девушке польского происхождения, обрусевшей сироте, воспитанной русской семьей.) Таких как он, оставшихся в Прибалтике было более тридцати тысяч. Потом, уже во время немецкой оккупации, был призван в Вермахт на восточный фронт, воевал пехотинцем под Сталинградом в 6-й армии Паулюса, к тому времени ставшего фельдмаршалом, и в декабре 1942 года, как раз перед самым Рождеством, ликвидируя последние очаги сопротивления русских в городе, был тяжело ранен разорвавшейся миной. Стояли трескучие морозы, а санитары подобрали его не сразу, потому он сильно обморозился – немчура воевала без валенок в простых сапогах, набитых газетами. Одну ногу ампутировали… Вернулся в Ригу калекой, женился на девушке, верно дожидавшейся возлюбленного. Носил протез, причинявший массу неудобств и страданий. Несмотря на увечья и болезни, старался оставаться полноценным человеком, добросовестно зарабатывая на кусок хлеба для семьи. Увлекаясь с детства радиоделом, устроился на радиотехнический завод, расположенный неподалеку от дома. Был счастлив в браке, но двух первых детей не уберег: девочка и мальчик умерли в младенчестве. Младшего сына не дождался – за месяц до его появления на свет, умер после долгой тяжелой болезни от увечий, полученных на фронте.

Мы с удивлением узнали, что Катковский – еще и рок-музыкант: он барабанил в группе, игравшую инструментальную рок-музыку, адаптированную под классику, и делая ставку на переработку классических произведений Баха и Вагнера, ну, и других известных классических немецких композиторов, потому группа и называлась Walküre («Валькирия»). В банде, кроме Катковского, играли еще три музыканта – клавишник, трубач и бас-гитарист, все с последнего курса консерватории, ребята молодые, амбициозные, которым стало тесно в рамках академического искусства, вот и понесло их в экспериментальное поле – сплавлять рок с классикой. У них уже было несколько концертных ангажементов, включая несколько в «Дзинтарпилсе» и даже один в «Сплендид Паласе» – пусть короткие, всего по пятнадцать минут перед показом фильмов, зато оплаченные администрацией кинотеатров. Маячил и выпуск дебютного миньона, в творческом багаже имелись профессионально сделанные студийные записи. Крепко поддавший Шульц посоветовал Катковскому обратить внимание на фортепианный цикл Модеста Мусоргского «Картинки с выставки», таивший, по словам пьяненького Шульца, бездну бесценного материала для их группы, просто кладезь будущих интерпретаций. Ничего другого в этот вечер я и не ожидал услышать от своего друга, благо, про ELP не проговорился. Впрочем, реакция Катковского мне была понятна:

– Интерпретировать Мусоргского, со всем моим к нему уважением, в наше время – непатриотично, с таким материалом нас не выпустят на сцену.

Составом группы, выбором репертуара и исполнением исключительно инструментальной музыки Walküre мне сходу напомнила голландскую группу Ekseption, ставшую известной в Европе в начале 70 – как раз на ниве интерпретации классического материала. Но это было в реальном времени, а как с этим обстоят дела в альтернативном? Я поинтересовался у Катковского, говорит ли ему о чем-нибудь название Ekseption?

– В первый раз слышу, – ответил он, – такой группы не знаю. Говоришь – голландская, а почему в таком случае название у нее английское, а не голландское, не говоря уже про немецкое?

Хороший вопрос… Да, действительно, почему? – но ответить, как нужно, по понятным причинам, я не мог, если она – группа Ekseption – и есть здесь в природе, то явно существует под другой «вывеской» и играет, возможно, совсем другую музыку, поэтому я в ответ только пожал плечами.

Уловив в моем вопросе подтекст, связанный с возможными музыкальными влияниями, оказавшими воздействие на их выбранный стиль, Катковский заметил, что в качестве ориентира они вполне сознательно предпочли американскую группу Renaissance.

– Американскую? Ты ничего не путаешь? – изумился я, поскольку еще от отца был наслышан об одноименной английской рок-группе, а мой папа был музыкальным энциклопедистом, отлично разбирался практически во всех стилях и направлениях рок-музыки, но особенно по душе ему был так называемый прог или прогрессивный рок, поэтому он и звучал у нас дома, наверное, чаще других – King Crimson, ELP, Pink Floyd и, конечно, Renaissance с голландским Ekseption, которые справедливости ради, стоит признать, были не столь известны, как другие их более именитые собратья по стилю.

– Американская, американская, не сомневайся, она – из Нью-Йорка, – подтвердил Катковский, – слышал ее в одной из программ «Голоса Америки», известна тем, что все ее участники – с консерваторским образованием и являются детьми выходцев из Англии, в самом начале Второй мировой войны эмигрировавших в Америку. Как и мы, они играют исключительно инструментальную музыку.

«Господи, а куда же подевался божественно чистый женский вокал, эта визитная карточка английского “Ренессанса”? – мне только и оставалось про себя подивиться, – что, опять очередной футуристический выверт? и чего только не случится в этом перевернутом с ног на голову времени, в которое мы попали, просто с ума сойти можно!»

…Попойка, естественно, не закончилось одной бутылкой; Катков-ский посреди ночи сбегал за другой, – куда он там бегал, на какой «пьяный» угол, не знаю, но точно – не домой, его не было где-то с полчаса, а, может, и больше, не помню, точно, за временем не следил, уже пребывая в легкой прострации, перед глазами уже круги плыли, я начал икать, помню только, что Шульц весь извелся, начал чертыхаться, что выпивку не несут, им-то что двоим, для них это дело привычное, а вот мне пришлось туго, утром едва концы не отдал. Но забегать вперед не буду…

Хоть той ночью мы много и говорили о музыке, но для нас с Шульцем была важна тема, связанная с повседневной жизнью молодого рижанина в новой обстановке. Коснулись мы и чисто исторических вопросов, узнали много нового и интересного. К примеру, почему вместо Памятника Свободы в сердце Риги стоит монумент, воздвигнутый в честь епископа Альберта? Оказалось, что немцы не простили латышским националистам непродолжительного, но ожесточенного сопротивления, которое «лесные братья» вели несколько лет после окончания войны. Костяк партизанских отрядов составили бывшие офицеры армии буржуазной Латвии и демобилизованные эсэсовцы из Латышского легиона, не согласные с тем, что Гитлер отказался предоставлять национальный суверенитет Латвии, как ожидалось здесь многими. Семь лет после окончания войны «лесные братья» бродили с хутора на хутор, наводя ужас на крестьян, жгли дома гитлеровских приспешников, безжалостно расправляясь и с самими немцами; акты возмездия успешно проводились даже в Риге. Мятежников возглавил некто Янсонс. Как только Катковский произнес знакомую нам с Шульцем фамилию – мы оба, хоть и поддатые были, но сразу навострили уши.

– Кто, кто? – пьяно переспросил я, не к месту громко икнув, вышло смешно.

– Янсонс. Мартиньш Янсонс, – ответил Катковский и шутливо заметил, – этому историку больше не наливать.

Наверное, однофамилец, подумал я. Трудно было себе представить геноссе Янсонса, этого сортирного проныру, беспощадно поливающим из «шмайсера» смертоносным свинцом немецких карателей, прочесывающих леса во время облав на латышских партизан. Еще сложнее – несломленным героем с петлей на шее где-нибудь на Ратушной площади перед толпой насильно согнанных соплеменников. Нет, точно – не он. Просто – однофамилец, однако, странное совпадение.

В конечном итоге, благодаря предательству одного из подпольщиков этот Мартиньш Янсонс был схвачен гестапо, осужден и прилюдно повешен, националистическое подполье в Риге разгромлено, «лесные братья» поголовно уничтожены, а Памятник Свободы, называемый латышами между собой «Милда», как символ свободы и независимости нации, уничтожен – взорван. На его месте через несколько лет соорудили монумент, посвященный верному сыну Фатерланда епископу Альберту, основоположнику немецкого города Риги.

Я уже был не в состоянии участвовать в пьяных разглагольствованиях товарищей, в глазах давно троилось, к горлу все настойчивей подступал тошнотворный комок, мысли от меня постоянно ускользали, кроме одной – «эти алкаши меня до добра не доведут…» Но вот что интересно, временами до моего сознания долетали обрывки фраз, непонятно как врезаясь в память: «…мумия всех соперников уничтожил еще двадцать лет назад…» «…слышал небось, что в Сибири построена тьма новых городов у русских?..» «… ты в Крыму был? – вот где райское место!..» «…про Курчатова, отца советской атомной бомбы, не в курсе?..» «…а Гагарина знаешь?..» «… в мире теперь четыре атомных державы – Германия, Япония, Советский Союз и Америка…» «…коммунистический Вьетнам уж который год дает прикурить япошкам…» «…а у мумии как не было, так и нет преемника…» И снова про мумию: «…мумия… Мумия… МУМИЯ!!!» Сдалась им эта мумия! Товарищ по их милости концы отдает, а они: мумия… мумия!

Они бы и дальше так балагурили до самого утра, если б меня вдруг не вырвало, да не фонтаном, а водопадом, хотя я долго и стойко боролся с неотвратимо подступающей дурнотой. Мой организм напрочь отказался принимать неприятельский шнапс, и чтобы отключиться, мне хватило, смешно сказать, всего каких-то полстакана этого пойла. Я же говорил, что совершенно не принимаю крепких напитков, но как дурак продолжал сидеть на кровати… Меня вырвало прямо на Шульца, вот так я с ним и поквитался, но, конечно, это получилось не нарочно, но как говорится, долг платежом красен, Катковский, кстати, тоже попал под раздачу.

Все сразу вскочили, будто ошпаренные кипятком, заорали на меня дурными голосами, но мне уж все «до лампочки» было – только б выбраться из сарая да глотнуть свежего воздуха, и я, хоть и с опозданием, все-таки смог выйти самостоятельно – лучше сказать, выползти из сарая, – пошатываясь, по стеночке, по стеночке, держась за нее, родную, и уж там, на лужайке, меня вывернуло по полной программе, после чего я удовлетворенно завалился в душистую мягкую траву.

День второй

Пробуждение было кошмарным – в голове стучала тысяча отбойных молотков. Меня продолжало мутить. В горле было сухо, как в какой-нибудь Сахаре. Жутко хотелось пить. Наверное, все отдал бы за стакан прохладной воды. С некоторым удивлением обнаружил себя лежащим поперек кровати. Рядом со мной на фанере стояло отхожее ведро… Наполовину полное или наполовину пустое? Непонятно… Спросить было не у кого…

Доковыляв на непослушных ногах до отворенной двери сарая, увидел под одной из яблонь, сидящих за деревянным столом Катков-ского и Шульца, судя по их довольным мордам, уже опохмелившихся, как ни в чем не бывало, они пили чай с бутербродами и слушали радио – на столе стоял транзисторный радиоприемник с выдвинутой вверх серебристой антенной.

– Доброе утро, историк, – приветствовал меня Катковский, – присоединяйся, давай позавтракаем, – кивком головы он указал на вторую деревянную скамью.

Я с отвращением скривил лицо – при виде съестного к горлу моментально подступил тошнотворный комок.

– Тогда, может, опохмелишься? Сразу человеком станешь. Мы специально для тебя чуток оставили, – предложил Шульц, доставая из-под стола почти опорожненную бутылку, на донышке которой еще плескался шнапс, грамм сто или сто пятьдесят. Призыв опохмелиться ускорил рвотный рефлекс, я судорожно зажал рот руками и, очертя голову, бросился за сарай в густые заросли травы.

Оклемался я только спустя некоторое время благодаря свежему холодному молоку, оперативно доставленному Катковским из ближайшей продуктовой лавки. «Вот верное средство, чтобы вновь обрести человеческий облик», – авторитетно отрапортовал он, вручая мне две ледяные бутылки. Я сходу взялся за активную детоксикацию своего организма, пострадавшего от непривычного возлияния. Правда, первая бутылка пошла мне явно не впрок – желудок тут же извергал выпитое молоко обратно, но уже в виде… творога, как на молокоперерабатывающем заводе, ей-богу! Но начиная со второй дело пошло на лад, и я с каждым новым глотком действительно начал обретать утраченный было человеческий облик.

Сам «лекарь» Катковский вскоре отбыл на работу – вечером в рижской опере давали «Лоэнгрина», ожидалось посещение спектакля фюрером. Власти постарались подгадать с выбором культурной программы, чтобы Гитлер остался доволен, здесь, как и везде в мире, знали, с каким почитанием фюрер относится к творчеству Вагнера.

Пока я продолжал оттягиваться молоком, в городе происходили важные события: Гитлер, прибывший в Ригу ночным авиарейсом из Берлина, на набережной принимал военный парад. Затем в сопровождении нацистской свиты торжественно возложил цветы к монументу архиепископа Альберта, а потом в присутствии лучших представителей немецкой общины Риги отобедал в парадном зале Большой Гильдии, где за обедом произнес программную речь о том, что Рига – исконно немецкий город и после этого готовился следовать на презентацию двухтомника «Майн Кампф»… Шульц приволок в сарай транзисторный приемник, и мы вместе слушали новости о передвижениях фюрера по городу. На другой частоте транслировался прямой репортаж из переполненного зеваками центрального книжного магазина на бульваре Адольфа Гитлера. Публика там томилась в ожидании именитого автора, уже второй час радиоведущий с пафосным упоением преподносил грядущее событие не иначе как эпохальное, поскольку книга «Майн Кампф» доселе в двух томах ранее не издавалась, и навязчиво зазывал слушателей поспешить на презентацию. Однако фюрер не появлялся, и поэтому в затянувшейся паузе в радиоэфире грянул бравурный марш «Хорст Вессель», официальный гимн национал-социалистов. И тут Шульц не выдержал и, смачно сплюнув, вырубил приемник:

– Осточертел мне этот нацистский базар!

Немного помолчав, спросил:

– Ну, что делать будем, чувак?

– А давай-ка махнем в кино, – неожиданно даже для самого себя предложил я на радостях, что рвотные позывы прекратились, и хоть еще ощущал слабость и чуть-чуть побаливал затылок, в целом я уже ожил.

– Почему нет? – бодро откликнулся Шульц.

Мы уже вышли из калитки, когда он решительно заявил:

– Знаешь, чувак, пойдем не в здешний псевдоянтарный дворец, – он, понятное дело, имел в виду затрапезный «Дзинтарпилс», – а в «Ригу»… или, как там теперь кличут самый лучший рижский кинотеатр?

– «Сплендид Палас», – подсказал я.

– Точно. «Сплендид Палас». Скажу, не кривя душой, что прежнее название – «Рига» – для меня родней, привычней и точно – благозвучнее, в мое время он звался так, как надо было тогда… Если б ты только знал, чувак, сколько раз я там перебывал мальчишкой, – понесло Шульца на воспоминания, – «Верная рука – друг индейцев» или «Виннету вождь апачей»… Слышал про такие фильмы? Раз по сто их смотрел; для тебя, думаю, эти вычурные названия – пустой звук?

– Ну отчего же, – возразил я.

– Что, неужто видел их?

– Обожаю кино про индейцев.

Подобных признаний Шульц не ожидал от меня, и когда я ему рассказал, что посмотрел с десяток кинокартин из цикла о Виннету – всего их было снято западногерманскими кинематографистами, кажется, шестнадцать – он и совсем обалдел. Досужие кинокритики эти фильмы особо не жаловали, брезгливо обзывая их шницель-вестернами, но подростки от них были в полном восторге.

– Где ты их видел, чувак?.. в каком кинотеатре? повторного показа? – только и промямлил Шульц. Сам он, к слову, мог похвастать только четырьмя названиями фильмов из той серии, и которые, по его словам, произвели настоящий фурор в советском прокате.

– На «видике», – не задумываясь, небрежно обронил я.

– На каком таком ВИДИКЕ? – опешил Шульц.

Пришлось мне опять просвещать его на тему неминуемого торжества технического прогресса, рассказать о грядущем в скором времени – само собой, его времени – перевороте в области домашнего кинопросмотра, когда бытовые видеомагнитофоны станут вполне обыденной вещью, вроде обычного электрочайника, о том, что тогда «видиком» обзаведется сам Шульц; рассказал я и о моем дяде – настоящем синефиле, собирателе кинофильмов в разных жанрах, счастливом обладателе фильмотеки в две тысячи наименований.

– Сколько-сколько их у твоего дядьки? – Шульц был явно впечатлен. – Чувак, это ж сколько фильмов надо крутить в день, чтобы их всех за год пересмотреть?

– Думаю… не меньше шести.

Шульц только присвистнул.

А я в свою очередь уже не вслух, а про себя – это было глубоко личное – вспомнил добрым словом своего дядюшку. Ведь это именно он шесть лет тому назад таким нетривиальным способом – нашим совместным просмотром фильмов о благородном вожде Виннету – пытался вылечить мою сиротскую душу от невозвратимой утери родителей. По сути этими картинами он и спас меня тогда. Чем еще они оказались полезными? – по мудрому совету дяди я их смотрел без русского перевода – так и выучил немецкий. И знал его лучше всех в классе. Конечно, поначалу Виннету, вещающий с экрана на немецком, выглядел чудно – да, это было нечто! Наверное, почти то же самое, что киношный Гитлер, толкующий … по-украински, никак не меньше.

Тогда же дядя подарил мне и знаменитую трилогию о благородном вожде апачей, послужившую литературной основой для западногерманских «евровестернов». Уверен на все сто – именно в двенадцать лет и надо читать подобные книги! Карла Мая, автора книжного цикла о Виннету, самого популярного писателя, когда-либо писавшего на немецком языке, у нас только начали издавать, и надо признать, со столетним опозданием, если не считать, конечно, дореволюционных публикаций. В Советском Союзе Мая не жаловали, более того, напрочь игнорировали, поскольку тот, как считалось, имел клеймо «литературного любимчика фюрера».

Хоть Шульц и обожал фильмы про Виннету, но в силу вышеописанных причин и понятия не имел, кто на самом деле выдумал благородного вождя апачей, а о существования немецкого писателя Карла Мая он даже не догадывался, впрочем, как и любой другой подросток советского времени. Пришлось мне ему «раскрыть глаза». Опять раньше положенного времени.

В пространных разговорах про кино, видео и шницель-вестерны мы добрались до «Сплендид Паласа» и вскоре уже держали билеты на ближайший киносеанс. Фильм был тот самый, что упоминал Катков-ский, «Трое на снегу». Я, как глянул на рекламную афишу – с тремя веселыми мужиками в зимних шубах, мчащихся на всех парах в санях с заснеженного склона, так сразу вспомнил картинку на одном из DVD-дисков из дядюшкиной коллекции. До определенного возраста мне не разрешалось пользоваться по назначению его заветными сокровищами, зато он позволял разглядывать обложки дисков, вот я и читал аннотации на оборотной стороне, если завлекали картинки или заманивало название фильма. Впрочем, изображения, хоть и были схожими, но все же отличались – в дядюшкином варианте один из трех мужчин был пышущий здоровьем и недюжинной физической силой негр или, выражаясь политкорректно, чернокожий, а здесь – какой-то сухопарый узкоглазый субъект, судя по всему, японец. Одним словом, «союзник» по Нацистскому пакту. Очередной выверт альтернативного времени, этакие ёрнические гримасы.

До начала сеанса еще оставалось время, и Шульц – мало ему предыдущих стрессов – начал подбивать меня зайти к нему домой! Самому, естественно, было жутковато, а вдруг маму встретит или себя самого?! Дом находился в двух шагах от кинотеатра на злосчастной улице Элизабетес, вот и приспичило ему со страшной силой… Уж так хотелось посмотреть, кто там сейчас живет!.. Меня долго уговаривать не пришлось, мне-то что? – зашел и вышел, меня уж точно никто там не знает. Шульц из предосторожности остался ждать на лестничной площадке этажом ниже.

На дверях его квартиры сияла медная табличка на немецком, сообщавшая, что здесь проживает профессор… герр Шульц. Я содрогнулся – такое невероятное совпадение! Минуту, никак не меньше, раздумывал – позвонить или нет, но, услышав нервный кашель Шульца, доносившийся снизу, все-таки решился. Прямо скажу – с волнением и страхом. Но когда открыла дверь молодая и красивая немка, брюнетка с короткой стрижкой, облаченная в коротенький белоснежный халатик по моде семидесятых, облегающий стройную фигурку и высоко обнажавший стройные загорелые ноги, я просто остолбенел. Настоящая секс-бомба, ей бы только в порнофильмах сниматься… От порочных мыслей я весь залился густой краской до корней волос. В нос ударило сладкими духами – такое дурманящее амбре, что у меня аж дыхание перехватило, я не мог выговорить ни слова, стоял перед ней прямо как истукан. Сам не ожидал, что окажусь столь впечатлительным.

С понимающими смешинками в карих глазах она вежливо осведомилась, что мне угодно.

– Простите, – робко промямлил я, – тут, кажется, жили… Шпилькины, – и чуть ли не шепотом добавил, – когда-то… очень давно.

– Шпилькины? – переспросила она, завлекательно переступая с ноги на ногу и покачала головой, – Впервые о таких слышу, – и потом с легкой усмешкой добавила, – я служу у герра Шульца очень давно, но никогда не слышала ни о каких Шпилькиных. Кстати, а что это за фамилия? – русская? – или, может, еврейская? – она подозрительно нахмурила тонко выщипанные бровки.

– Русская, русская, – я поспешил ее успокоить.

– Во всем доме живут одни немцы. Есть еще латыши. Они занимают первый этаж во втором подъезде.

– А скажите, пожалуйста, с каких пор здесь живет… э-э-э… герр профессор?

– Давно живет. Насколько я знаю, переехал сразу после войны.

– А до этого, кто здесь жил, случайно не знаете?

– Не знаю, – сухо ответила она, теряя терпение. – Вам следует обратиться с этим вопросом… в адресный стол или… лучше всего… в полицию.

«Премного благодарен за дельный совет!» – язвительно подумал я, но вслух этого, конечно, не сказал, и еще раз извинился за беспокойство. Она безразлично кивнула и гулко захлопнула дверь.

Я спустился на нижний этаж, где на площадке стоял белый, как полотно, Шульц. Он, конечно, слышал наш разговор.

– Теперь доволен? – спросил я.

Он ничего не ответил, а потом неожиданно спросил потерянным тоном:

– Знаешь, что такое Юденфрай?

– Страна, свободная от евреев, – ответил я.

– У меня такое чувство, чувак, что я – здесь единственный, оставшийся в живых еврей… И это – неподъемный груз, – тяжко выдохнул Шульц. Некоторое время он молчал, потом я заметил, что его глаза увлажнились, по щеке скатилась слеза, и он спросил осипшим голосом:

– Где моя мама, чувак?..

Что я мог ему ответить? В этом мире для нее явно не было места… Но как сказать ему? Я не мог, не хватило духу…

Шульц рассказал мне невероятную историю о спасении его матери из рижского гетто поздней осенью 1941 года. Сбежать удалось чудом – через лаз в канализации, настолько узкий, что пролезть мог только ребенок. Перед тем, как отправить дочь в зловонный туннель, родителям удалось осветлить ей волосы, сделав из девятилетней еврейской девочки-брюнетки «натуральную» блондинку. Потом ей посчастливилось попасть в семью праведных латышей, прятавших ее до последнего дня немецкой оккупации. Подобных ей, спасенных и дождавшихся освобождения евреев, оказалось совсем немного – не более тысячи человек на всю Латвию. Так произошло с матерью Шульца в реальном времени, а что случилось здесь – неизвестно…

Мы молча вышли из подъезда и направились к кинотеатру.

«Сплендид Палас» мне сразу понравился, поразив эклектичной роскошью, стилизацией фасада и внутреннего убранства под стиль рококо и, как ни странно, напомнил родной кинотеатр «Аврора», что на Невском – та же пышность, тот же шик, только в «Авроре» – два зала, а тут – один… Народу собралось «под завязку» – оно и понятно, выходной день, люди пришли отдохнуть, развеяться, насладиться комедией. Просмотр фильма предварял выпуск «Немецкого еженедельного обозрения» с титрами на латышском, снятого берлинской киностудией «Ufa». Документальный журнал (в цвете) продолжительностью около пятнадцати минут состоял из нескольких коротких сюжетов, большинство которых не изгладились из памяти по сей день, уж очень мощную эмоциональную встряску я тогда получил. Опишу их подробно, возможно, для того, чтобы освободить свою память. Уж потерпите…

Первый примерно трехминутный сюжет рассказывал об открытии в Берлине художественной выставки современных немецких живописцев, посвященной 750-летию с начала германской экспансии в Пруссии и образованию Государства Тевтонского ордена. Именно в 1224 году, как провещал диктор, на прусские земли, простиравшиеся вдоль Балтийского побережья между польскими и литовскими территориями, вступил небольшой отряд – горстка тевтонских рыцарей в сопровождении оруженосцев, орденских сержантов и слуг – всего около сотни человек, построивших на восточном берегу Вислы на высоком холме маленький замок Фогельзанг, что в переводе на русский означает «птичья песенка». С этого короткого эпизода как раз и начинается многовековая кровопролитная история покорения и германизации Пруссии… Поскольку нацисты, как известно, с незапамятных времен громогласно провозгласили себя наследниками Тевтонского ордена, ничего удивительного не было в том, что сам Гитлер открывал эту выставку, да и круглая дата обязывала… Удивительно было другое – реакция публики в зале при появлении фюрера на экране, тщедушного отощалого старика, с редким седым ежиком на голове, темными впалыми щеками и едва уловимой щеточкой привычных, явно крашеных, усов под длинным носом. Я даже не сразу его и признал, в отличие от присутствующих, которые тут же дружно начали смеяться! Да-да, и смех был прямо-таки издевательский. Зал сразу же ожил, все стали перебрасываться шуточками, ухо уловило слово «мумия». Гитлер и вправду смахивал на высохшую мумию, костюм болтался точно на вешалке, в облике не было ничего зловещего или отталкивающего, скорее он был нелеп и смешон, вот зрители и покатывались, словно от ужимок известного комика.

Второй сюжет представлял зрителю новый скоростной автобан Берлин – Симферополь, носивший высокомерное название «Тысячелетний рейх». Протяженностью аж в две тысячи с лишним километров и открытый в преддверии празднования тридцатилетней победы в войне, оснащенный разветвленной сетью автозаправок и комфортабельных мотелей и позволяющий добраться до Крыма менее чем за трое суток. По сообщению министерства туризма Германского рейха в этом году в Крыму побывало рекордное число отдыхающих – более десяти миллионов человек, а открытие трехполосного автомобильного движения в обе стороны сулило уже в следующем году значительно увеличить турпоток.

Два следующих сюжета касались политических и военных событий, происходящих в мире. Первый – из Америки: там неделю назад, 9 августа точно в полдень перед угрозой неминуемого импичмента подал в отставку президент США Ричард Никсон. Политический скандал Уотергейт продолжался два года и закончился весьма трагично для политической карьеры действующего президента страны – единственный случай за всю историю США, когда президент при жизни досрочно прекратил исполнение обязанностей.

Во втором сюжете военные кинодокументалисты Ufa знакомили зрителя с боевыми действиями в джунглях Индокитая: так называемое, коммунистическое подполье Вьетминя, возглавляемое старым подпольщиком Хо Ши Мином, уже 34 года продолжало оказывать ожесточенное сопротивление японским оккупационным войскам. Диктор в самых черных красках клеймил позором СССР и США, уверяя зрителей, что, не будь активной советско-американской военной помощи Вьетминю, сопротивление вьетнамских партизан давно было бы сломлено.

Выпуск завершали два сюжета, связанные тематически и снятые в манере «два мира – две цивилизации». Они противопоставляли культурную жизнь в разных уголках Германского рейха, наглядно демонстрируя зрителю, где настоящее искусство, а где вырождающееся. Особенно любопытен был предпоследний ролик – по мне так просто бомба! – снятый где-то в Поволжье, заселенной сплошь и рядом переселенцами из Англии. В бывшем обшарпанном советском доме культуры по выходным проходили танцевальные вечера для английской молодежи. Сюжет, смонтированный чуть ли не в темпе ускоренной перемотки, все же позволял глазам выхватить из череды быстро сменяющихся кадров самое интересное: как на сцене бесновалась четверка агрессивных молодых музыкантов с всклокоченными шевелюрами, зло и беспощадно терзая гитары, вне всяких сомнений – самопальные, на фабричные денег у ребят явно не было, исполняли что-то совсем невообразимое – этакую протопанковскую «Анархию в… Третьем рейхе». А публика… – да какая! – под стать тем, что на сцене – ершистые короткие прически, малиновые волосы, густой макияж на лицах, булавки в ушах и чернильные пятна на щеках… Неистово подпрыгивая вверх, толкаясь и падая, молодая неотесанная публика танцевала… ПОГО! Так вот, значит, где всплыли в конце концов неистовые британские панки – на волжских берегах! И кто бы мог подумать – на целых два года раньше срока!

Завершающий сюжет, как антитеза предыдущему, рассказывал о торжестве немецкого оперного искусства (чуть не сказал – духа, немецкого духа) и восстановлении на сцене Рижского театра оперы Вагнера «Летучий Голландец». Художественный руководитель – дородная импозантная дама, в прошлом примадонна и обладательница меццо-сопрано, давала комментарий по поводу надвигающейся премьеры, отметив, что спектакль занимает особое место в их репертуаре, поскольку опера напрямую связана с Ригой. Как утверждают, знатоки и биографы Рихарда Вагнера, именно впечатления от бури, настигшей парусник, на котором летом 1839 года 26-летний капельмейстер рижского городского театра, спасаясь от кредиторов, отплыл из Риги, явился импульсом к созданию оперы. Второй нюанс – воссозданный спектакль подготовлен специально к приезду Адольфа Гитлера в Ригу, что делает честь театру и всему коллективу, и прочие дежурные словеса в адрес партийных бонз… В момент упоминания фюрера в зале вновь раздались смешки, после чего последовали аплодисменты – терпение зрителей иссякло, они заждались большого кино.

«Трое на снегу» оказался веселым, беззаботным фильмом – этакая «Золушка» наоборот, в том смысле, что в качестве «Золушки» выступает молодой автомеханик с голубыми глазами, а в роли «принца»… впрочем, не буду пересказывать сюжет, кому интересно, пусть сам посмотрит. Но что самое невероятное – я даже не понимаю, как подобное кино сняли в тоталитарном Третьем рейхе? В фильме ни разу за все полтора часа на экране не промелькнул ни один из нацистских символов, даже отдаленно, к примеру, на кокарде фуражки какого-нибудь госслужащего или военного – ничего. Такое чувство, что картина снималась не в родных для нацистов германских Альпах, а где-то в исконно нейтральных швейцарских – где тут нацистская цензура, где Министерство пропаганды Третьего рейха? – совсем нюх потеряли что ли? Еще раз повторюсь, что у меня нет никакого желания пересказывать сюжет, только скажу о главном отличии между фильмами, условно говоря, «альтернативным» и «реальным». Это довольно забавно: охранителем главного героя Отто Тоблера, владельца «заводов, пароходов и…» – сноровистого дельца и завзятого авантюриста – в реальном варианте был негр – профессиональный боксер, оставивший ринг ради контракта с Тоблером, а в альтернативном – японец-каратист. Добавлю, что я пересмотрел фильм «Трое на снегу», вернувшись домой после калейдоскопа невероятных и опасных приключений… Пересмотрел не сразу, поскольку прибыл ОТТУДА в весьма разобранном состоянии, благо, что вообще остался живой, если б вышло по-другому, то я сейчас не вел бы этот разговор. Так вот, однажды, когда пришел в норму и на меня наплыло соответствующее настроение, я разыскал фильм на одной из полок дядюшкиной домашней фильмотеки, но прежде чем заправить диск в чрево плеера, прочитал аннотацию и опять подивился синхроничному совпадению: режиссером картины был Альфред Форер, тот самый, который девятью годами ранее снял фильм «Верная Рука – друг индейцев», оставивший яркие детские впечатления у Шульца – он и не подозревал о том, что это работы одного и того же режиссера. Вестерн, к слову сказать, так же находился в коллекции дядюшки… А «Трое на снегу» я тогда пересмотрел буквально со слезами на глазах – а как иначе? – после всего пережитого и после произошедшего с Шульцем…

Не могу не упомянуть еще об одном совпадении. Тоже синхроничном. Прямо-таки сериальном… Придется все же немного раскрыть сюжетные перипетии фильма о приключениях Отто Тоблера в альпийском отеле «Хохтигуль». Чтобы исключить излишнее внимание администрации гостиницы к своей персоне, он отправляется на отдых инкогнито – под личиной бедного парикмахера… Шульце. Да, согласен, фамилия чуть-чуть другая, но, безусловно, созвучная, я, помнится, изумился двойному совпадению за столь короткий промежуток времени – Шульц в квартире, а Шульце – в кинокартине.

Вдоволь насмеявшись, мы вышли на улицу после сеанса, и я, помнится, спросил у Шульца, откуда пошло его прозвище. Оказалось, что в детстве, как и многие советские мальчишки, он взахлеб зачитывался книжками про индейцев, а в фаворитах у него значился не Майн Рид или Фенимор Купер, а совсем другой западный писатель – Джеймс Шульц, прославившийся тем, что суровую северо-американскую индейскую жизнь знал не понаслышке – в молодости он много лет провел в вигвамах индейского племени. Вместе с черноногими охотился на бизонов и даже не на жизнь, а на смерть сражался с их заклятыми врагами – индейцами из племени кроу, его жена была индианкой, и сам он стал индейцем – хоть и не по крови, а по духу – это уж точно! Обо всем автор впоследствии достоверно написал в своей замечательной прозе. Томик из серии «Библиотека приключений» «Ошибка Одинокого Бизона», подаренный матерью за успешное окончание четвертого класса, стал первой книгой Шульца, прочитанной Илюшей Шпилькиным. Сборник повестей, написанных от первого лица, захватил его с первых строк, малец ее «проглотил» за два дня, читал и перечитывал, не расставаясь с книгой до конца лета, изучая индейские быт и нравы… В школе, само собой, прожужжал уши одноклассникам – все Шульц да Шульц, абсолютно неведомый его сверстникам, вот и стали называть мальчишку чудным прозвищем.

Мы было собрались идти к саду Верманес, чтобы там немного прогуляться, но потом передумали и вернулись назад. Уже подходя к бульвару Адольфа Гитлера мы услышали суматошные детские крики, доносившиеся из-за угла: «Мумия!.. мумия!.. мумия!..» Потом увидели бегущую оттуда ватагу возбужденных мальчишек, вывернувших на улицу Элизабетес прямо навстречу нам – они вдруг остановились у перекрестка и весело подпрыгивая, продолжали громко вызывать «мумифицированного мертвяка». Он не замедлил появиться под неуемный вой полицейских сирен – мимо нас на приличной скорости по направлению к памятнику епископа Альберта пронеслась кавалькада черных «мерседесов» с полоскавшимися на ветру нацистскими флажками. По-видимому, у фюрера завершилась громкая презентация двухтомника.

Нас, кстати, перестало раздражать обилие знамен с паукастой свастикой. Можно сказать, что мы их уже в упор не замечали – человек ко всему привыкает. И достаточно быстро. Вдруг мой приятель остановился и, задрав голову, стал рассматривать верхушку железобетонной высотки, стоявшей прямо перед нами, на крыше которой алела вывеска на немецком «Гостиница Ливония».

– Невероятно! – воскликнул Шульц.

– Что именно? – с кой-каким испугом спросил я.

– Да эта гостиница! В моем времени – ее уже три года строят, никак достроить не могут, – посетовал Шульц по поводу известного рижского долгостроя советского времени, – а здесь стоит готовенькая и, судя по всему, уже давно функционирует… во немцы – дают!

Пока он рассматривал здание, я вспомнил, что видел эту гостиницу, но под именем «Латвия», стоявшую метрах в трехстах от Памятника Свободы, когда дожидался профессора Шпилькина у ленты Мебиуса. И тут же память преподнесла информацию, попавшую на глаза в интернете, когда я собирался в Ригу и по-быстрому знакомился с городом. Я немедля озвучил свои познания приятелю – не все же ему читать лекции по истории!

– После того, как целый квартал деревянных домов снесли, начали строить здание в 69-м, на твоих глазах все происходило, коробку построили полностью году в 72-м, – а про то, что в строй гостиницу ввели только в конце 70-х, ты наверняка не в курсе, там были какие-то проблемы с устойчивостью, вроде бы заливали бетон в основание…

Шульц не дал мне закончить эту тираду, рассмеявшись прямо в лицо:

– И он еще будет мне рассказывать, как снесли деревянный квартал!.. Да если хочешь знать, меня мама туда водила с трех лет, там самый вкусный молочный коктейль подавали – во всей Риге днем с огнем такого было не сыскать!

Что правда, то правда – об этом мне еще родители говаривали, не один раз вспоминая чудесный отдых на рижском взморье, уютные рижские кафе и в том числе неповторимые на вкус рижские молочные коктейли.

– А знаешь, что, чувак, давай поднимемся наверх, – предложил Шульц, зачарованно глядя ввысь. – Двадцать один этаж – это что-то! – ох и красивый, наверное, оттуда вид на старую Ригу и Даугаву… я так мечтал об этом!

Сказано – сделано, и через две минуты мы уже были в холле гостиницы, привычно сунули несколько марок в руку фасонистому швейцару-латышу, и вопросов к нам больше никаких не последовало. Поднялись на лифте на последний этаж. Вид был и вправду завораживающий. На город уже начали надвигаться сумерки, яркое закатное солнце слепило глаза, неповторимо окрашивая в багряный цвет причудливые облака. Тут Шульцу совсем не к месту приспичило в туалет, он отправился на его поиски, а я остался один, еще немного полюбовался волшебным видом, потом забеспокоился: уж очень надолго Шульц запропастился. Я начал не на шутку нервничать и пошел к лифту. Уже спускаясь вниз, почему-то внезапно решил вернуться, нажал на кнопку – тут я совсем распсиховался, вышел из кабины непонятно на каком этаже, прошелся неизвестно зачем по коридору… вернулся назад… снова вызвал лифт… он, как мне показалось, долго не приходил… наконец… дверь открылась, и тогда я их увидел… всех четверых!

АГНЕТА… БЬОРН… БЕННИ… АННИ-ФРИД…

ABBA… Невероятно! Вся четверка полным составом, облаченная во все молочное, точно проповедники из секты белого братства. Резким диссонансом в море лилейного цвета выступала лишь черная кожаная жилетка на бородатом Бенни Андерсоне.

От неожиданной встречи я просто окаменел. Но, слава Богу, хватило решимости войти в лифт. Надо же, как хорошо встали – парни по левую, девушки – по правую сторону, молча подпирая полированные стены кабины, я – между ними, и в большом зеркале лифта – эпохальная (для меня) картина. Смотрел и не верил своим глазам: я и ABBA!

Они были одни. Совершенно одни, понимаете?.. Без всякого телохранителя или продувного тур-менеджера. И даже без именитого директора, который, как известно, кроме выполнения прямых служебных обязанностей еще и сочинял тексты песен для группы. Я, конечно, про Стига Андерсона говорю. Нет, он не родственник Бенни, просто однофамилец. Андерсон, к слову сказать, одна из самых распространенных фамилий в Швеции. Позднее я его тоже увижу, но не буду обгонять события – обо всем по порядку.

– Гутен таг, – с глуповатой улыбочкой произнес я. Вообще-то правильней было бы сказать «гутен абенд» – дело-то к вечеру двигалось, но, как вы понимаете, я совершенно растерялся.

Мне вежливо ответили тоже по-немецки. От шока и волнения в памяти тут же всплыла дурацкая кричалка из детства «гутен морген гутен так, бьют по морде бьют и так». Бить меня, конечно, никто не собирался, но эта мысль меня так развеселила, и я истерически рассмеялся – нервишки сдали… Думаю, что у меня был весьма и весьма идиотский вид, и это еще мягко сказано, и, пожалуй, мой дурацкий смешок показался окружающим чересчур затяжным – четыре пары глаз стали в недоумении переглядываться.

Лифт уже двигался вниз, когда до меня наконец-то дошло, что это не сон и не глюки, а происходит наяву. Очухавшись я вытащил из кармана джинсов мятый листок и огрызок карандаша, мгновенно набросал еще не рожденный на свет логотип группы ABBA, где вторая буква зеркально перевернута, и показал его добродушно улыбающемуся в кудрявую бороду Бенни Андерсону, он стоял ближе всех:

– Вам не приходила в голову подобная идея? – спросил я по-немецки.

Бенни, едва взглянув на бумажку, издал возглас изумления, остальные, заинтригованные столь неординарной реакцией, стали тоже заглядывать, и вскоре бумажка пошла гулять по рукам.

– Вы дизайнер? – с интересом спросил Бенни.

– Нет, – ответил я, осмелев от внимания к своей персоне, – не дизайнер, а музыкальный журналист, и хочу взять у группы интервью!

– Ого! – восхитился Бенни.

Представившись, я сказал, что хотел бы побеседовать об их творчестве, которое, как и всех, меня не оставляет равнодушным, даже успел обмолвиться о маме, которая была без ума от их музыки, знала назубок все их песни, часто напевала, чтобы поднять настроение. Как я мог не вспомнить маму в эту историческую минуту?

Они не очень-то поверили, думаю, их сбил с толку мой зеленый возраст, как в свое время и Кита Эмерсона: «Ты действительно журналист!? Ничего не придумываешь!?»

Пришлось достать журналистское удостоверение, что было, конечно, полным безрассудством – предъявлять пресс-карту, запаянную в пластик аж в XXI веке, а что еще можно было предпринять? Действовал спонтанно. Впрочем, от удостоверения они отмахнулись, ничего не скажешь – цивилизованные люди – мол, верим-верим, парень, прости, совсем не хотели тебя обидеть, но все же успели прочитать незатасканное название журнала, которое сразу оценили по достоинству, и неудивительно – специализированное музыкальное издание для 70-х было и вправду в диковинку… Слава Богу, что не пришлось ничего рассказывать про журнал… Хотя я им сумел бы наплести что-нибудь, приврал с три короба, будьте уверены, если б, конечно, спросили.

Тут лифт наконец-то добрался до первого этажа (я еще подумал, хорошо, что лифт не скоростной, иначе не удалось бы так удачно пообщаться). Двери открылись, и, хотя мы не договорились об интервью, но было видно, что они заинтригованы моим внезапным появлением, я ведь будто с неба к ним свалился со своим ненормальным предложением, и так просто отпускать меня они не собирались. Я не преувеличиваю…

Не могу не обратить внимание на одну важную подробность: пусть ABBA и выиграла конкурс Евровидения четыре месяца назад, и победа стала звездным часом группы, но время «аббамании» еще не наступило (но уже стояло на пороге, это я знал точно), и поэтому – не удивляйтесь! – в холле вместо толпы шальных фанатов группу встретил только один человек… ее директор. Вот так я и познакомился с представительным Стигом Андерсоном. Ничего не скажешь – солидный дядька! Ему тогда уже за сорок было, и он, как хваткий предприниматель, моментально просек выгоды, сулившие группе обновленным лого: только глянул в мою бумажку и все правильно понял. Короче говоря, не зря торговал с младых лет лимонадом в разлив в своей лавчонке, поэтому и стал главой фирмы грамзаписи, кстати, самой известной в Швеции. А может и не поэтому… Он тут же взял меня под белы рученьки и вежливо посадил в шикарный лимузин, припаркованный у гостиницы, мало того, еще и налил бокал шампанского. И будьте уверены – самого лучшего, французского. А уж что за этим последовало дальше… сказка, да и только!

Весьма вместительный лимузин заметно просел, когда мы друг за дружкой загрузились. Я шустро нырнул внутрь, всем телом утонув в мягком кожаном диване. Лимузин, кстати, американской марки Cadillac. (Несмотря на холодную войну со Штатами, взаимовыгодная торговлишка между стародавними врагами шла своим чередом, даже процветала.) Перед тем, как сесть в лимузин, для очистки совести я успел оглядеться по сторонам – нет ли Шульца поблизости? – но напрасно. «Не боись, чувак, – успокоил я самого себя, – Шульц не пропадет, он же – коренной рижанин. Встретимся через несколько часов в сарае у Катковского». При таких исключительных обстоятельствах я вообще имел полное право про Шульца напрочь забыть, думаю, как и всякий на моем счастливом месте…

В то время как Бенни, Бьорн и Стиг бурно обсуждали новый оригинальный логотип, восхитительная блондинка Агнета, вспомнив мой восторженный пассаж про отношение моей мамы к группе ABBA, спросила, какая у «муттерхен» любимая песня, видимо, желая отблагодарить меня своим вниманием. И тут я, к стыду, попал впросак.

– Dancing Queen? – изумилась она, округлив прекрасные голубые глаза, – в нашем репертуаре нет такой песни!

«Нет, так – будет!» – хотелось мне выпалить, но вслух, разумеется, эту фразу я не произнес.

– И мы не поем на английском, – добавила очаровательная шатенка Анни-Фрид, вступив в разговор.

Ну, и остолоп – позабыл, что ли, где сейчас пребываю! Память, видно, отшибло на радостях от знакомства со звездами?.. Конечно, этой замечательной песни Dancing Queen в танцевальных диско-ритмах, еще нет в природе. Пока нет. Она будет сочинена примерно через год, издана на пластинке через полтора и сразу станет хитом. В том числе и в Америке – что немаловажно! – единственная песня, которая прорвется в американские чарты за всю историю группы ABBA. Уж это я помнил абсолютно точно!

Мне надо было им срочно «запудрить мозги», уйти от темы «любимая песня мамы», потому что какую бы песню не назвал, все равно бы прокололся и остался в дураках – я же их «немецкого» репертуара не знал. С другой стороны, мне надо было как-то развить дальше линию Dancing Queen, невпопад начатую мной, и я, нисколько не сомневаясь в правильности выбранного курса, погнал такую «телегу», понес такую «пургу», что сам поразился. Сказал им, что уже давно искал с ними встречи, только и мечтал об этом, а сегодня ночью – это просто фантастика, что-то невероятное! – мне приснился вещий сон – как побывал у них на американском (!) концерте в «Карнеги Холле», самом престижном зале Америки, и услышал там их новый хит, это просто бомба, а не песня, и называется она Dancing Queen. Зал бушевал от восторга, «все стояли на ушах»!

Они слушали меня с искренним интересом, буквально раскрыв рты, включая Бенни, Бьорна и Стига, отложивших до времени обсуждение идеи логотипа.

– Про что эта песня, можешь рассказать? – поинтересовался Стиг.

– Конечно, все запомнил в мельчайших подробностях. Песня про то, как юная девушка семнадцати лет, королева местного дансинга, куда приходит танцевать по вечерам в пятницу и ищет там своего короля… Немного банальная, конечно, история, но уж поверьте: мне – восемнадцать, и я знаю, о чем говорю! – это как раз то, что жаждут услышать от вас тысячи подростков. Если вы сотворите эту песню и запоете ее на английском, то будьте уверены – вы непременно взорвете чарты в Штатах!.. И еще одна подсказка – аранжировать ее надо исключительно в ритмах диско. Это залог успеха!

– Откуда ты все знаешь, парень? – изумился Стиг.

– Понятия не имею, – отшутился я, но потом серьезно добавил, – говорю же: вещий сон видел. И им принято верить.

– А что за мелодия у этой песни? Напеть можешь? – подключился к обсуждению Бенни.

– Пропеть не пропою, но насвистеть могу запросто, – и я им тут же просвистел куплет с припевом. Мелодия всем понравилась и – что важнее всего! – она была запоминающейся.

Тут я обязан отступить от последовательного повествования для того, чтобы подчеркнуть важность момента. На моих глазах впервые был нарушен выработанный метод сочинительства песен. И при моем непосредственном участии. Их творческий метод известен: они часами наигрывают различные музыкальные фрагменты – Бенни на фортепьяно, Бьорн – на гитаре, пока им не удается поймать ускользающую мелодию, заслуживавшую того, чтобы развить ее. При этом они напевают бессмысленные сочетания слов, пытаясь увязать их с подходящей мелодией. В большинстве случаев в таком виде песня поступает в студию, а окончательный текст сочиняется Стигом уже после того, как определили стиль песни, разработали аранжировку и записали инструментальный аккомпанемент, так называемую «болванку».

– Ну что ж, – уверенно сказал Стиг, внимательно выслушав мою прочувствованную речь, – когда есть идея и название, сочинение текста не представляет особого труда и не отнимет много времени, тем более, если есть опыт написания текста на английском, а он у меня, к счастью, имеется.

И он, довольно хмыкнув, достал ручку и компактный блокнот в твердом черном переплете, что-то типа популярного молескина, который, похоже, таскал с собой повсюду – для поэта, ищущего подходящую рифму на протяжении всего дня, это как глоток живительного воздуха. Я, между прочим, и тут ему помог, уж не осуждайте меня за нескромность, тем более, что помог их же будущим сочинениям! Чтобы он быстрее поймал нужный поэтический ритм песни, подсказал ему пару строчек из зачина, да ему и подсказывать ничего не надо было – он уже так быстро строчил в блокноте, будто стрелял из пулемета очередью, не прекращающейся ни на секунду.

Тем временем Бенни с Бьорном, не имея под рукой музыкальных инструментов, стали доводить мелодию до ума, просто играя… на губах – почти так же, как герои незабвенной советской комедии «Веселые ребята».

А я… я наслаждался моментом и продолжал потягивать первоклассное шампанское, Стиг не забывал время от времени мне его подливать, хоть и занимался сочинительством, – очень он обходительный дядька оказался! Что ни говори, а эксперимент получился любопытный и стремительный: уже подъезжая к месту нашей высадки, Стиг огласил текст, и, по-моему, он слово в слово соответствовал оригиналу, ну, тому самому, который появится только в следующем году. Как такое случилось – уму непостижимо! – но чудеса, как видите, еще бывают.

Агнета и Анни-Фрид даже успели пропеть песню а капелла с листа, конечно, текст-то они впервые увидели, когда лимузин парковался у концертного зала. Первоначальным результатом все участники остались довольны. Отличная вещь получилась! Но, конечно же, об исполнении сырого материала этим же вечером не могло быть и речи.

На интервью времени не оставалось, но я не огорчился, хоть и обожал экспромты, по большому счету к серьезному разговору не был готов, да и где это «винтажное» интервью публиковать? Только, пожалуй, в каком-нибудь футуристическом альманахе для любителей фантастической литературы. Договорились встретиться после концерта и обстоятельно побеседовать обо всем, включая их выступление; набравшись свежих впечатлений, будет, о чем предметно поговорить. Да, забыл упомянуть про очень важное – я ведь успел им дарственную начирикать на мои озвученные «идейки», естественно, не рассчитывая на дивиденды – а как иначе? – разве я мог претендовать на то, что им и так по праву принадлежит. Вы-то понимаете? Стиг, разумеется, остался доволен моим «благородством».

На том и расстались: bis später! Я с билетом в зубах отправился в «Дзинтари», что в переводе с латышского означает «янтари», отыскивать свое место, а участники ABBA припустили в гримерную палатку надевать концертные костюмы – они ж не рок-группа в традиционном смысле слова, когда музыканты в чем по жизни ходят, в том и появляются на сцене.

«Дзинтари» произвел на меня приятное впечатление: зал не очень большой, но и не маленький, мест, наверное, на шестьсот-восемьсот, точно не скажу, в открытых залах со столь романтичной атмосферой я, признаться, вообще еще ни разу до тех пор не бывал. Деревья располагались по периметру зала, очерчивая его пространство, и листва, подсвеченная приборами, переливалась разными цветами, причудливо и празднично.

Концерт начался точно по расписанию и ожидаемо с главной на тот момент песней – я, конечно же, имею в виду «Ватерлоо» – ой, что это я говорю? вот что значит условный рефлекс! – не «Ватерлоо», а «Лейпциг», спетой по-немецки, на самом-то деле – «Ватерлоо», мелодия и ритм один в один. Выбор, безусловно, правильный – чего там рассусоливать, надо сразу брать быка за рога, в смысле – публику. Смотрелась четверка на сцене очень эффектно: одетые в яркие блестящие костюмы, обильно декорированные эполетами, золотыми цепочками и прочими аксессуарами военного мундира. Однако внимание публики вне всяких сомнений было сконцентрировано на двух изящных вокалистках, выигрышно отличавшихся друг от друга разным типажом и цветом волос. В целом группа состояла из шести человек: Бенни восседал за концертным роялем – справа на сцене, Бьорн с гитарой в форме звезды, сверкающей как бриллиант, стоял слева, в центре – две поющие прелестные дивы, высокий басист с усами как у Франца Фердинанда и совсем молоденький барабанщик, одетый в черное. Группе аккомпанировал эстрадно-симфонический оркестр, что, безусловно, придавало мощи их замечательной музыке, а командовал действом этакий «Наполеон» с дирижерской палочкой, облаченный в треуголку, военный мундир, белые рейтузы и сапоги с отворотами. Программа состояла из лучших песен с первых двух студийных альбомов, спетых, как вы понимаете, на немецком, но, безусловно для меня знакомых – все их я слышал уже в раннем детстве и не по одному разу. Зал, неистовствовавший от восторга, трещал по швам от переполнявшей его публики.

Концерт оказался непродолжительным – меньше часа, но и его мне пришлось дослушивать в открытом ресторанчике, расположенном как раз напротив зала «Дзинтари». Как я там оказался? Обыкновенно: есть захотелось так, что не было мочи терпеть. Едва сел на место, сразу же раздался трубный зов из пустого желудка, распугавший соседей – едва ли не громче звуков, доносившихся со сцены, а уже после второй песни желудок вовсе встал на дыбы, там внутри такая утробная пальба началась, что я бросился из зала наутек – стыд-то какой! – еле-еле дождался паузы между песнями. Неудивительно, ведь с прошлого вечера не держал во рту и маковой росинки.

Из ресторанчика все было прекрасно слышно, почти как в зале, только, правда, ни черта не видно. Заказал себе тривиальный шницель по-венски с печеным картофелем и на десерт мороженое. Шоу, как я и предполагал, завершилось повторением триумфального «Лейпцига». Слышал, как публика, неистово хлопая, вызывала группу «на бис», и ABBA уже в третий раз за этот вечер исполнила песню, обеспечившую им победу на конкурсе.

После еды я ощутил смертельную усталость, на меня вдруг налетела такая сонная пелена, что едва не заснул прямо за столом. Видимо, от избытка впечатлений и переутомления, вдобавок от непривычного возлияния накануне мое настроение тогда менялось мгновенно, я не мог его контролировать, оставалось только подчиняться. Пропал и былой кураж, не могло быть речи, чтобы продолжать общение с ABBA. Исчезли и силы, и желание… Впрочем, все, что я хотел им сказать, уже было сказано, благое дело совершено, добавить более нечего, ну, а мне… мне, видать, пора сматывать удочки и поскорее укладываться на боковую. Как тут не вспомнить, что «бытие определяет сознание»? Решив пропасть с их горизонта так же, как появился – таинственно и неожиданно, я с чистой совестью исчез по-английски, не попрощавшись.

И вновь я шел по улице Йомас… На первый взгляд она не очень-то изменилась, облик вроде прежний, но в чем-то все же другой… Ага, все вывески на немецком… Да, точно, улица Йомас другая, другая… Из чужого времени, где нет места ни мне, ни Шульцу, ни моим родителям, ни тридцати миллионам соотечественников, сгинувшим в пекле прошедшей войны… На меня нахлынули тяжкие мысли, но я сумел сдержать слезы – распускаться нельзя.

Дорогу я помнил, направлялся прямо к железнодорожной станции Майори с намерением сесть в первую же электричку и побыстрей оказаться в Риге. Вот и дом № 83, где в свое время оказались и папа, и Цой, и я, только теперь здесь – не ювелирный магазин, а фотоателье. В витрине выставлены портреты: молодожены, новорожденный, юбиляры, первоклассница и даже пушистый четвероногий друг (из семейства кошачих, если не поняли)… И тут же портрет эсэсовского чина в парадной форме. Что ж, еще одно мрачное напоминание о реалиях нынешнего времени…

В голове внезапно стукнуло: «Елки-палки! Я же был здесь на днях…13 августа… 13 августа 1990 года!» Это я хорошо помнил – тот самый день, когда я в последний раз видел отца… «Где-то он сейчас?… а я, где?.. какого черта лысого я вообще здесь делаю!? В этом и состоит парадокс времени?» Не в силах справиться с эмоциями, я… все-таки заплакал. От одиночества и беспомощности перед происходящим…

В вагоне электрички, с напрягом погрузившей желающих вернуться в город, негде было яблоку упасть, но я все-таки умудрился отыскать местечко у окна, плюхнулся на лавку возле поддатых бюргеров, отменно оттянувшихся за день и залившихся пивом под самую завязку. И даже это меня устроило, поскольку стоять уже мочи не было. Я попытался задремать, время от времени стукаясь башкой о стекло и деревянную раму окна, автоматически открывал глаза: после отдыха за городом народ возвращался домой, кое-кто – после концерта, делясь впечатлениями. В основном – немцы и латыши. Русских я не приметил, может они молчали в тряпочку, совсем как я… Терзаемый нехорошими предчувствиями я на короткое время забылся.

Очнулся на подъезде к Риге, когда электричка катила по железнодорожному мосту через Даугаву. Как раз раздался первый залп праздничного салюта, высветив остроконечные шпили с петушиными флюгерами Вецриги – картинка впечатляющая, до сих пор стоит перед глазами, но она меня не обрадовала, на сердце было грустно, тяготила мысль, что я – инородное тело, присутствую на чужом празднике. Зачем, зачем я здесь?

В тот поздний вечер я едва не предал Шульца, опрометчиво решив бросить его. Стыдно до сих пор… Это была та самая минута слабости, что порой посещает любого человека и которую я, к счастью, все же сумел преодолеть… Мне стало настолько тошно и невыносимо страшно, что я торопливо направился к спасительному «Шкафу». На входе в гостиницу «Рига» внезапно остановился рядом с урной, откуда вчера выудил утреннюю газету. У парадных дверей, как и положено, стоял детина-швейцар, тот самый, что дежурил в первый день нашего появления. Он украдкой смолил сигарету, сделав пару глубоких затяжек щелчком пальца снайперски отправил бычок в середину урны – как только в меня не попал? – и отправился в вестибюль, оставив меня под вывешенными над головой нацистскими флагами. Как ни странно, отвлекшись на швейцара, я немного пришел в себя. Медленно огляделся вокруг – на здании оперы, как и вчера, на ветру полоскался портрет молодого фюрера – ничего общего с теперешней мумией, даже усы – не те! Я долго глядел в ненавистное лицо, так долго, что мне почудилось, что он издевательски подмигнул – или мне показалось? – мол, никуда – никуда ты, приятель, из моего Третьего рейха не денешься – или вправду показалось? Что ж, глумись, скотина, посмотрим, чья возьмет, сплюнул в сердцах и быстро зашагал к трамвайной остановке.

Через полчаса я уже открывал знакомую калитку на улице Эйженияс, давно погруженной в сновидения, не дрыхнул только наш сарай, где горел свет. Шульц встретил меня мрачнее черной тучи, в руках он вертел ракетку от бадминтона, перебрасывая ее из руки в руку.

– Явился – не запылился, – сурово процедил он, – ты где это, чувак, столько времени болтался?

– Там, где я был, меня уже давно нет, – огрызнулся я, после его мрачного приема у меня пропало всякое желание посвящать его в волшебство этого вечера, и в тон ему язвительно спросил, – ты с кем это собрался в бадминтон играть?

Неожиданно на полном серьезе он объяснил:

– Представь себе, у Катковского нашлась вторая ракетка и пара воланов. Мы бы с ним давно уже сыграли, да он торопился на работу. Завтра с утреца и сыграем. Проигравший, как водится, будет проставляться выпивкой.

Признаться, я тут же чуть не грохнулся наземь – нет, не от перспективы неминучей пьянки, которую я, разумеется, проигнорирую, онемел совсем по другой причине – только подумайте! – это ж надо было переть через такой нешуточный зигзаг времени дурацкую ракетку, чтобы сразиться в бадминтон в альтернативном времени ради выпивки. У меня просто не было слов. Идиотизм!

Я устал зверски и уже готов был завалиться спать. (Катковского нам ждать было бессмысленно, он предупредил, что «Лоэнгрин» – опера чудовищно длинная: в трех действиях с двумя двадцатиминутными антрактами, заканчивается в полночь, а ему еще потом на сцене ишачить.)

Но Шульц на покой не собирался, он долго шебуршился в необъятном рюкзаке, пока с удивлением не вытащил из него пакет, завернутый в вощеную бумагу – на ночь глядя, понимаете ли, решил заняться ревизией имущества, никак не может угомониться. Он развернул пакет и с изумлением вскрикнул:

– Это что еще за хрень такая, чувак? Пластилин, что ли!?

Я как глянул на его «пластилин», так у меня все внутри похолодело. С опаской взял в руки, повертел, внимательно осмотрел…

Это был брикет, спрессованный из однородной тестообразной массы светло-коричневого цвета, довольно-таки правильной формы. Весом примерно около килограмма. По виду своему и на ощупь вещество действительно напоминало пластилин, вернее сказать – пластилин с песком… но сомнений в его реальном назначении у меня не было никаких.

– Шульц, это не пластилин. Это… пластит.

– Пластит? – непонимающе протянул Шульц. – А что это такое?

– Другими словами – пластичное взрывчатое вещество. По мощности почти как динамит будет. Если рванет – от нас одни рожки без ножек останутся.

Шульц боязливо отодвинулся в сторону.

– Не дрейфь, чувак, – успокоил я его. – Сам по себе пластит не взорвется, его можно мять, бить, даже можно стрелять в него – все эти действия все равно не вызовут детонации, – для наглядности я начал интенсивно мять брикет, но Шульц попросил не делать этого, и я не стал трепать ему нервы, спокойно продолжив растолковывать, – чтобы пластит рванул, кроме взрывчатого вещества необходим взрыватель. А его, как видишь, тут нет…

– Погоди секунду, – вдруг прервал меня Шульц и нерешительно сунул руку в рюкзак, пошарил там и вытащил второй сверток, размером побольше первого, он опасливо передал мне трясущимися, как у алкаша, руками. Едва я развернул бумагу, как на колени вывалились все недостающие причиндалы к «адской машине»: широкий скотч, деревянный штырь, с помощью которого делается отверстие в пластите для закладки капсюля-детонатора, пара-тройка детонаторов в виде медных трубочек, запаянных с одного конца – для безопасности они стояли, наполовину утопленные в гнезда компактного деревянного пенала и, сам механизм, потребный для приведения детонатора в действие, в данном случае – самые обыкновенные карманные часы с тремя стрелками, снабженные тонкими цветными проводками. Часики, кстати говоря, были на ходу – красная тоненькая стрелка, мелко вздрагивая, отбивала секунду за секундой… Волнуясь я, тем не менее, скрупулезно все объяснил и показал – что, куда и как присоединяется, словно являлся бывалым подрывником. На самом деле, объяснения помогли мне успокоиться и сосредоточиться, но, главное, внушить Шульцу мысль о серьезной опасности, заключавшейся в предметах, дабы по незнанию он не натворил глупостей. Особое внимание я обратил на осторожное обращение с детонаторами, так как от удара, трения и нагревания они могут сами по себе взорваться, и тогда можно запросто остаться без трех пальцев или глаза, а то и жизни лишиться, если сдетонирует пластит.

На самом деле никакого подрывного опыта у меня отродясь не бывало. Просто полгода назад «проштудировал» одну книжицу из интернета – и чего только на этой виртуальной помойке не сыщешь?! Книга эта, появившаяся в США в самом начале семидесятых и давно обросшая легендами, была популярна в среде радикально настроенной молодежи, сам я подрывными устремлениями не грешил и тем более подрывать устои государства не собирался, но пройти мимо скандального «бестселлера» не мог, да и запретный плод, как известно, сладок. Впрочем, «Поваренная книга анархиста» – именно так она называется – не только не была запрещенной, а официально издана в России лет десять тому назад, то есть в середине девяностых в самый разгул бандитизма и, кстати, достаточно приличным тиражом в тридцать тысяч экземпляров! Вот уж чего понять не могу, как можно было легально издать откровенную «Азбуку террориста» (я так ее про себя переименовал), более того – «Азбуку террориста и наркомана» – а как иначе? – если в книге наряду с главами о взрывчатых веществах и навыках рукопашного боя имелся обширный раздел о том, как из подручных средств в домашних условиях сделать наркотические вещества и… даже яды! Короче говоря, опасная и мерзкая во всех отношениях книжонка, обучающая безжалостно убивать, – ни в коем случае не читайте ее!

В общем, теперь вам ясно, откуда я набрался столь чудовищных знаний?

Шульц, бледный как смерть, в ужасе таращил на меня глазищи.

– Откуда ты все знаешь, чувак? – наконец с хрипотцой спросил, сверля меня безумным взглядом.

Понятное дело, что Шульцу про пособие для потенциальных террористов я рассказывать не собирался, нечего ему голову забивать всяким дерьмом, с него и так хватит «полезной» информации, от которой не сегодня-завтра «котелок» взорвется, поэтому я только отмахнулся:

– Это не так важно… сейчас главнее разобраться, как все это добро оказалось в твоем рюкзаке?

– Ума не приложу, чувак, – хоть он и состроил уморительно-глуповатую рожицу, я даже не улыбнулся.

Шульц погрузился в раздумья, и вскоре его лицо озарила догадка:

– Постой-постой, да это, наверное, мне тот отщепенец подсунул.

– Какой отщепенец? – не понял я.

– Да, этот – лесной брат… как его там… товарищ Янсонс… подложил, значит, мне, когда я в кабинку входил вслед за тобой, помнишь?

Что-то такое и вправду припомнилось…

– Точно-точно, – теперь уже нисколько не сомневаясь выпалил Шульц, – он, он, черт проклятый, хрен моржовый!

– А зачем? С какой целью?

– А я почем знаю, чувак! – надулся Шульц. И наивно добавил, ну, совсем как простодушный Буратино. – Может спросить у него самого?

– Как же ты, балда, спросишь, если он остался там, а мы с тобой здесь.

– Верно-верно, – смекнул Шульц, – этот, что заправляет здешним сортиром вроде как не при делах, чего его спрашивать?.. Спросим того, кто подсунул, когда вернемся.

– Куда это, Шульц, мы вернемся? – в ужасе проговорил я. – Опять, что ли в 1990-й год собрался, дурья твоя башка?

– Да-а-а, – почти в отчаянии протянул Шульц, – ты прав, туда нельзя, – и через секунду «протявкал» в свойственной ему беспечной манере, – а может, взрывчатка и здесь на что-нибудь сгодится?

– Что – рыбу глушить?

– Зачем? Бери выше, к примеру, МУМИЮ подорвать!

– Ты это брось, дурак! – не на шутку разозлился я. – Всех нас сгубить хочешь? Представь себе, я еще девственность потерять не успел, жить хочу, домой вернуться хочу, понял меня?

– Понял, – миролюбиво согласился Шульц, и бережно, даже с опаской, уложил свертки в рюкзак. Потом отнес его в противоположный угол сарая, и прикрыл несколькими поленьями, – ладно, чувак, давай спать, утро вечера мудренее.

Едва голова коснулась подушки, я заснул мертвым сном, проспал, как убитый до утра. Вот почему я тогда не избавился от смертоносного груза, покоившегося в рюкзаке моего друга. Мог бы по-тихому закопать, что ли, если бы хоть раз за ночь проснулся – поздние бесполезные сожаления…

День третий

– Доброе утро, историки! – раздался в сарае бодрый голос Катковского (он вернулся домой первым трамваем), и тут же совсем рядом заливисто прокукарекал петух, – вот вам и местный будильник! – Вставайте-вставайте, сейчас яичницу сварганю, позавтракаем, – он хихикнул в сторону Шульца. – Партия в бадминтон отменяется.

– Это почему еще, чувак? – сонным голосом проскрипел из-под одеяла Шульц.

– Планы изменились, мы сегодня играем концерт. Ровно в полдень у нас репетиция, если хотите – можете поприсутствовать, я уже договорился.

За завтраком все и прояснилось.

Интересно, каким образом у группы Walküre внезапно нарисовался весьма необычный ангажемент… Рассказываю со слов Катковского. Удружила им, как ни странно, родная бабка клавишника Конрада, лидера и основного аранжировщика группы. «Старушка», кстати говоря, и раньше активно помогала внучку в раскрутке группы – добрым словом и конкретным делом. Она считала заслуживающим внимания тот нешуточный эксперимент, который затеял ее любимчик по сплаву рока с классической музыкой. Говорила, что они – «единственные и неповторимые в своем роде». Потому и отдала вполне комфортабельный подвал своего особняка в полное их распоряжение – там теперь и располагалась репетиционная точка группы. Я слушал и ушам не верил – уж совсем нетипичная, даже запредельная история для мира рок-музыки – да кто она вообще такая, эта рок-н-ролльная бабка?.. Оказалось, Катковский был хорошо знаком с ней и поведал, что она – тот самый худрук рижской Оперы, что толковала с экрана про «Летучего Голландца» в завершающем сюжете «Еженедельного немецкого обозрения». Вот это да! – я даже не предполагал, что мир настолько тесен… Поначалу очень подивился такому противоестественному раскладу, как все причудливо переплелось, но, поразмыслив, сообразил, что тут ничего удивительного и нет. Рига – сравнительно небольшой город, и вся артистическая тусовка варится здесь в одном котле, тем более, когда, образно выражаясь, ингредиенты «варева» приходятся друг другу еще и родственниками.

На бабусиной вилле сегодня вечером и намечался светский раут с многочисленными гостями, прессой, в том числе и телевизионщиками, где в вечерней программе и предполагалось выступление Walküre. Для группы все решилось неожиданно, прямо-таки спонтанно – совсем в духе взбалмошного характера «рок-н-ролльной бабки» – сразу же по окончании спектакля «Лоэнгрин». Пришедшие за кулисы поздравить с аншлаговым спектаклем тут же получали от госпожи Мартинсоне приглашение на вечеринку: «Будет интересно, обязательно приходите», – загадочно обещала она направо и налево, не раскрывая, однако, интриги.

Она тут же сообщила о концерте и участникам группы, благо, ребята находились буквально под рукой, служа в ее театре – кто перед сценой в симфоническом оркестре, кто за сценой – монтировщиком (это я про Катковского, конечно). Госпожа Мартинсоне горячо убеждала стушевавшихся было членов группы, что нельзя упустить уникальный шанс громко заявить о себе, и что в успехе она ничуть не сомневается. После принятия ее прямо-таки революционного решения ребята пребывали в некотором смятении, даже дрейфили: смогут ли оправдать возложенное доверие и не облажаться? – ведь соберется достаточно искушенная публика, много чего повидавшая… Но назад хода не было, поэтому для последней сверки часов ровно в полдень назначили генеральную репетицию, после которой планировалась подготовка площадки к выступлению – монтаж оборудования, для чего следовало прозаически своими силами перетаскать из подвала на сцену их немалое хозяйство – колонки, мониторы, усилители, музыкальные инструменты и прочие причиндалы.

После завтрака и долгой тирады Катковский отправился спать, чтобы набраться сил перед ответственным выступлением. Напоследок, уже стоя в дверях, обернулся и обратился ко мне:

– Кстати, Конрад очень интересовался альбомом Grateful Dead, он у нас большой поклонник Джерри Гарсиа. Просил продать.

– Заметано.

– Ну, тогда не забудь прихватить пластинку.

– Не беспокойся, все мое всегда при мне.

После его ухода Шульц моментально засуетился, чтобы куда-то отправиться. На мой вопрос «куда и зачем» ответил туманно: «в город по делам»… По каким таким делам, черт его знает… Мол, надо и все – схватил свой рюкзак и был таков. Мне ничего не оставалось другого, как снова завалиться спать, и с превеликим наслаждением: после вчерашних похождений еще до конца не очухался, и сладкий сон был чудодейственным средством, чтобы окончательно прийти в себя.

Проснулся я от того, что Катковский с добродушной усмешкой щекотал меня по лицу долговязой травинкой с кусачими колосками на конце. Увидев, что я открыл глаза, он дурашливо протрубил побудку.

– Ты вроде как на ударных играл раньше, – съязвил я спросонья.

– Как видишь – могу и на трубе, – и добавил, – но, если серьезно, я пробовал и на трубе, брал уроки у нашего трубача Андриса, но мне не понравилось. Знаешь, в чем главная опасность игры на том инструменте?

Я непонимающе мотнул головой.

– Когда с азартом играешь на трубе и входишь в раж, – назидательно проговорил Катковский и для большей доверительности понизил голос, – можно ненароком от натуги так пердануть, что… сдует всех зрителей из первых рядов.

От его грубой шутки я громко прыснул:

– Да, облом так облом; и тогда все девушки мира уж точно тебя разлюбят. Что может быть страшней для начинающего музыканта?!

Вслед за мной хохотнул и сам Катковский. Потом, как и положено приличному меломану, счел необходимым поделиться последними музыкальными впечатлениями. Оказывается, пока я дрых, он без конца слушал Grand Funk, так толком и не поспал – каждые двадцать минут вскакивал с постели, чтобы перевернуть пласт на вертушке. Особенно его зацепил альбом We’re An American Band, признался, что совершенно очарован ярким барабанным вступлением к заглавной «открывашке» – в этой песне Дон Брюер и вправду отличился: мало того, что неподражаемо молотил по барабанам, так еще и песню собственного сочинения запевал так, что по телу бежали мурашки восторга.

– Невообразимо мощная группа – этот Grand Funk! – восторгался Катковский американцами с Восточного побережья, – цельная и патриотичная, и не фальшивая – таких в Третьем рейхе нет!.. Не жалко, что альбом продал? – нет?! странно… я б никогда с ним не расстался…

Потом глянул на часы и спохватился:

– Мать честна́я, у меня ж – репетиция!

Без промедления мы вскочили на ноги и направились к калитке.

Отсутствие Шульца его ничуть не смутило, оказывается, он предупредил об отлучке и предусмотрительно взял адрес виллы, куда собрался прибыть после завершения своих таинственных дел. По дороге Катковский рассказал о товарищах по группе. Все они – латыши и старше его на два-три года. Все из богатых семей, без пяти минут с консерваторским образованием, одним словом – мажоры. Но к нему относятся вполне прилично – с уважением и по-дружески, понимая, что второго такого, как Катковский доподлинно рок-н-ролльного барабанщика, врубающегося в тонкости их музыкального стиля, им вряд ли найти.

– Walküre для меня – прежде всего перспективная работа, уникальная возможность получить профессиональный опыт и изменить статус… – разъяснил свою позицию Катковский, – убежден, настоящий профи обязан уметь играть в любом стиле – хоть классику, хоть джаз, хоть черта лысого в ступе… Лично я, как ты уже, наверное, понял, люблю совсем другую музыку.

Мы срезали часть пути, миновав небольшой пруд, сплошь заросший камышом, потом по узкой тропинке прошли через дикое поле с травой по пояс мимо какого-то захудаленного заводика в полтора этажа, с чадящей трубой, несмотря на праздники! – и скоро вышли на проселочную грунтовую дорогу, похожую на улицу Эйженияс, но с совсем другими домами, домами состоятельных людей – двухэтажными каменными зданиями за крепкими заборами, с теплыми гаражами и солидными хозяйственными постройками.

Вскоре мы подошли к последнему дому на улице, больше походящему на загородную виллу. Из-за забора доносилось негромкое журчание воды…

– Один-единственный дом с фонтаном во всей округе, и еще кое с чем, – загадочно сказал Катковский, – словом… добро пожаловать на виллу «Ля Мур».

Прежде чем нажать на звонок у калитки, Катковский указал рукой на двухэтажный дом из красного кирпича на противоположной стороне – явно нежилой фонд. Он судорожно вздохнул и изменившимся голосом произнес:

– Вот где вкалывал мой отец до самой смерти, обеспечивая куском хлеба семью – помнишь мой полуночный рассказ?… Завод «Радиотехника». Выпускал известные ламповые радиоприемники «Рига», сейчас его, по-моему, перепрофилировали, да и приемники давно на транзисторах работают.

Калитку открыл пожилой привратник и молча привел нас в просторную комнату первого этажа. В ожидании хозяйки я успел осмотреться: нет, назвать комнатой ее язык не поворачивался – большой зал с изразцовым камином и огромными окнами: одни выходили на южную сторону – с видом на фруктовый сад, другие – на северную, с гаражом и дровяным сараем. Середину зала занимал черный концертный рояль, а вокруг на полу стояли вазы с розами – прямо-таки глаза разбегались от их изобилия, ассоциировавшихся с былым успешным спектаклем. Стены украшали картины, добрая половина которых была посвящена балету – танцующие балерины «плыли» по воздуху, шнуровали пуанты, упражнялись у станка с зеркалом, отдыхали на скамейке… Висел здесь и портрет самой примадонны в молодости, одетой в театральный костюм, – мадам Баттерфляй?.. может, рабыня Аида?.. Впрочем, не берусь точно сказать, кого конкретно представляла она, не такой уж я знаток оперного искусства. А то, что это – портрет хозяйки дома, я догадался сразу. Катковский же молчал, ничего не объясняя мне, только с любопытством следил за моей реакцией.

А когда она вошла, я не сразу узнал ее, и неудивительно – неприбранная, без грима, с распущенными седыми волосами в пеньюаре, видно, только встала с постели. Пеньюар, спору нет, был роскошный, из нежного струящегося шелка изумрудного цвета, и остроконечные туфельки, похожие на восточную обувь, тоже замечательные, но в целом – чучело-чучелом…

Мы поздоровались. Катковский, ничуть не робея, представил меня, как друга из Нарвы, заметив, что мой родной язык – русский, но уточнил, что владею и немецким.

– Зачем немецкий? – произнесла госпожа Мартинсоне приятным грудным голосом и засмеялась, – я еще не успела забыть русского.

Я тут же сказал, что вчера видел ее в кинохронике, но она отреагировала как-то вяло, как бы намеренно пропустив мимо ушей мой восхищенный возглас, по-видимому, я далеко не первый сообщил новость, и она устала принимать поздравления.

Катковского она называла напыщенно – Рудольфом и обращалась к нему только на «вы», что мне резало слух. Говорили они на латышском, иногда переходя на русский, чтобы и мне было понятно. Ситуация вырисовывалась следующая. Репетиция отложена на более позднее время. Дело в том, что посреди ночи Конрада осенило, и он решил, что им следует выступать в театральных костюмах. Позвонил бабке, разбудив ее, – та идею одобрила и сразу же дала распоряжение театральному костюмеру помочь ребятам в выборе костюмов. Чем те в настоящее время и занимаются, находясь в Опере. Приедут, следовательно, позже.

– А поскольку, дорогой Рудольф, вы единственный у нас без городского телефона, то соответственно и узнали обо всех новостях последним – лично от меня, – поставила точку госпожа Мартинсоне.

Видно было сразу, что ей не с руки было нами заниматься, поэтому она предложила нам погулять по саду и дождаться кофе, который нам скоро подадут. Мы вышли в сад через летнюю веранду, встроенную в дом, где над ней располагался открытый солярий, и сразу же остановились у фонтана. Он был великолепен (для частного дома даже чересчур): не слишком большой – диаметр бассейна составлял, наверное, метра три-четыре, но достаточно глубокий, чтобы в жаркий день можно было окунуться с головой. Сильная струя воды била довольно высоко из сердцевины верхней чаши, с шумом разбиваясь о края, и стекала бесчисленными струями в нижнюю. Оттуда через открытые разинутые пасти львов вода четырьмя потоками с шумом изливалась в бассейн, округлые края которого обрамлял вычурный каменный узор.

Теперь уж Катковский не скупился на пояснения: оказывается, здание было построено в середине двадцатых годов, сооружали его по заказу примы-балерины латвийской Национальной оперы, одновременно являвшейся и главным балетмейстером балетной труппы. Она была русской, уроженкой Санкт-Петербурга, бывшей солисткой Мариинского театра (еще того – дореволюционного), попала на столь почетную должность по приглашению министерства культуры Латвии и по протекции известного русского хореографа Михаила Фокина, бывшего в Риге на гастролях. По сути, стала основоположницей Рижской балетной школы, осуществив почти два десятка театральных постановок и основав частную студию балета. Шумные премьеры в Опере обычно заканчивались зваными вечерами на вилле «Ля Мур». На приемы съезжались многочисленные именитые гости, чьи шикарные автомобили – в ту пору еще редкие – парковались на углу двух «вишнево-садовых» улиц – Киршу и Дарзу. Дети из ближайших домов прибегали глазеть на «Паккарды», «Форды», «Опели» и другие диковины… Публика собиралась богемная – женщины в элегантных платьях, мужчины – во фраках, для них играл камерный оркестр, обычно располагавшийся на ступенях летней веранды. Фуршетные столики ставили на лужайке под яблонями поближе к прохладе красавца-фонтана. Впрочем, «взаимная любовь» между главным балетмейстером Оперы и Министерством культуры буржуазной Латвии продолжалась недолго – семь театральных сезонов, может, и того меньше. К середине тридцатых годов в рамках пресловутой борьбы с засевшими в латвийской культуре инородцами она в конце концов потеряла работу, руководить балетной школой ей также не разрешили, поскольку она не являлась гражданкой Латвии. В конечном итоге в преддверии Второй мировой войны вместе с семьей она покинула Ригу. Сначала уехала в Германию, а потом и за океан – в Америку, где также занималась балетом. По слухам, два года назад, уже будучи в весьма почтенном возрасте, она скончалась. Виллу «Ля Мур» перед отъездом продала (совсем недорого) восходящей оперной звезде. Как вы догадались, ею была госпожа Мартинсоне…

Мы с Катковским прохаживались по дорожке, выложенной массивными каменными плитами, тянувшейся через весь сад от ступеней веранды и до калитки, проходя всякий раз мимо чудесной статуи из мрамора в виде смешливого амурчика, играющего на крошечной лире, своеобразного символа виллы «Ля Мур», как вскользь заметил Катковский.

А вот и обещанный кофе в руках горничной! Она поставила поднос на плетеный столик у яблони, и, сделав быстрый книксен, удалилась. Мы уселись в такие же ротанговые кресла и неспешно насладились кофе и превосходным домашним печеньем, греясь на солнышке, – погода стояла прекрасная. Поскольку музыканты так и не появлялись, Катков-ский предложил посмотреть их репетиционную «базу»; мы зашли в дом с северной стороны, где располагался черный вход для прислуги, и рядом с кухней – вход в подвал.

– Осторожно, не оступись, прямо за порогом – лестница, – предупредил Катковский, включив свет и отворив стальную дверь, такую же, наверное, массивную, как в бункере рейхсканцелярии, не раз виденной в кино: бетонные ступени круто убегали вниз, а потом от стены поворачивали резко вправо. Катковский, на правах своего в доме, продолжал меня просвещать:

– Тут недавно у нас один гость побывал – настоящим каскадером оказался – спикировал вниз, чуть шею себе не свернул, мы с трудом его привели в чувство – отпоили глинтвейном. Он, бедняга, чуть не помер со страху.

Помещение подвала оказалось сухим и теплым, с белыми стенами, из углов не тянуло могильным холодом, словно в заколдованном замке, как могло бы показаться, спускаясь по экзотической лестнице. Сразу же в глаза бросились громоздкий двухмануальный электроорган и навороченная ударная установка с многочисленными тарелками и барабанами.

– Ух ты! – в восторге воскликнул я. – Ну у тебя и «кухня» – просто загляденье!

– По правде говоря «кухня» не моя, у меня просто таких денег нет, это все собственность Конрада, как и всего остального, включая наш главный инструмент орган «Хэммонд», кстати, это единственный экземпляр в Риге – предмет зависти коллег. У нас весь «аппарат» фирменный – семья Конрада на его приобретение деньги явно не жалеет, верит, что мы раскрутимся.

Там, кстати, кроме пары-тройки гитар стояли горкой и другие клавишные – я приметил немецкий «Хонер-клавинет» и даже американский синтезатор «Муг». Да, что ни говори, Walküre была «упакована» что надо! – профессионалы моего времени могли позавидовать.

– Здесь звукоизоляция превосходная – стены все метровые, – продолжал нахваливать «точку» Катковский, – можно репетировать с утра до ночи до полной усрачки – все равно никто не услышит.

Катковский уселся за барабаны, это была ударная установка Sonor, родом из Германии. Он выхватил откуда-то палочки, начав неспешно и ритмично постукивать по своей «кухне». Каждый новый брейк оказывался быстрее и изобретательнее предыдущего, они сменяли друг дружку с нарастающей скоростью, все больше и больше инструментов включалось в игру, наконец, натруженно заухала бас-бочка, и все соло завершилось непродолжительным, но эффектным крещендо на тарелках. Не больше двух минут продолжалось барабанное соло, но впечатление было ошеломляющим.

У меня в ушах еще слышались звуки меди, а Катковский уже стоял передо мной. И без барабанных палочек.

– Э-э-х, – сокрушенно выдохнул он, – не дают мне разгуляться товарищи по группе, всю дорогу твердят – тише, тише, мягче играй… считают меня чересчур громким и агрессивным барабанщиком.

Никто и никогда не учил Катковского барабанному искусству. Он был самоучкой – снимал на слух соло своих любимых музыкантов, записанных на магнитофон… Ему не было еще и пяти, когда в нем проснулся талант барабанщика: однажды ни с того ни с сего начал стучать по жестяным банкам из-под круп – за неимением деревянных палочек в ход пошли карандаши. Банки он, само собой, испортил, оставив на них вмятины, сломанные карандаши тоже пришлось выбросить. Занятие ему так понравилось, что, несмотря на взыскание от матери, он стал стучать по всей кухонной утвари – в ход шли кастрюли, сковородки, тарелки, блюдца, чашки и даже дуршлаг. Разнообразие звуков его зачаровывало… В первом классе, смирившись со странным увлечением сына, мама подарила ему малый барабан, и что тут началось! Он играл с утра до ночи, выводя из себя соседей по дому. Полной ударной установки – собственной – у него никогда не было, всегда пользовался чужими, играл где придется и с кем придется. Как правило, все «инструменты» были никуда не годными ржавыми развалюхами, но он все равно играл, оттачивая мастерство, мечтая стать профессиональным барабанщиком с уникальным стилем исполнения. Устроившись на работу в Оперу, познакомился с Конрадом, который как раз набирал состав для будущей рок-группы и искал барабанщика (у себя в консерватории подходящей кандидатуры не нашел) – вот тут фортуна и улыбнулась Катковскому.

– Интересно узнать, кто из именитых музыкантов у тебя в качестве ориентира?

– Однозначно – Дон Брюер. Вот кто для меня – барабанный эталон. Брюер – это настоящий человек-молотобойня, восхищаюсь им. Его пятиминутное соло на дебютном альбоме Grand Funk – это… словами трудно выразить… это – такой невероятный взрыв энергии! – знаю его наизусть и могу сыграть без запинки.

Спору нет, Брюер – очень техничный барабанщик с ярким индивидуальным стилем, но что бы Катковский сказал, услышав умопомрачительное барабанное соло Джона Бонэма, барабанщика Led Zeppelin в песне Moby Dick с их первого альбома. Впрочем, о чем это я? – в этом мире нет места для группы Led Zeppelin, как и для любой другой с туманных берегов Альбиона – весь британский рок вместе со всей современной культурой Великобритании сгинул в черной дыре альтернативного времени.

Пока суть да дело, я осмотрелся: в дальнем углу – громоздкое крутящееся кожаное кресло с подлокотниками и высокой спинкой, две потертые оттоманки – подобие зоны отдыха. Возле кресла на журнальном столике – настоящая музейная редкость – портативный патефон с открытой крышкой, который мог удобно укладываться в чемоданчик с ручкой.

– Вот полюбуйся, – пояснил Катковский, – еще довоенная, импортная модель из Франции, по теперешним временам настоящий антиквариат. Находится здесь для создания соответствующего рабочего настроения и вдохновения. Конрад приволок с какой-то помойки. А вон там, – Катковский показал рукой на обшарпанный кожаный чемоданчик, стоявший под столиком, – граммофонные пластинки.

Неожиданно на подволоке загорелась сигнальная лампа красного цвета. Катковский заторопился наверх:

– Ну, все, мне пора. Ребята приехали, пойду помогу им разгрузиться, а ты, если хочешь, сыграй на ударных соло. Если сможешь!

Он выразительно подмигнул мне и убежал. Вот шутник!

Понятное дело, о барабанах я никогда и не помышлял, зато старые граммофонные пласты… к таким я еще не прикасался! Щелкнув ржавыми замками, я опасливо приоткрыл чемоданчик, но… несмотря на мою осторожность, из него на пол грудой посыпались увесистые вороненые блины; отвалилась крышка вместе с прогнившими петлями… Хорошо еще, что ни одна пластинка при этом не разбилась – не хватало угробить антиквариат, да вдобавок чужой!.. Поднял одну из них – оказалась грампластинка с музыкой Рихарда Штрауса – фрагмент из симфонической поэмы «Так говорил Заратустра», вернее сказать – самое ее начало. Произведение, известное мне с детства благодаря родителям. Они, как и многие тогда, были страстными поклонниками интеллектуальной телеигры «Что? Где? Когда?», где начальной темой звучала музыка Рихарда Штрауса. Можно без преувеличения сказать, что родители буквально жили от выпуска до выпуска программы, ну, и я вместе с ними… Не ошибусь, если скажу, что тогда изумился внезапной «встрече» – к чему бы это? – подумалось мне, явно неспроста.

Пластинка была односторонняя, 1930-го года выпуска. Немецкая. Остальные представляли собой тематическое продолжение серии, по-видимому, симфоническая поэма продавалась комплектом пластинок, хранившемся в ветхом чемоданчике.

Я осмотрел иглу на головке звукоснимателя – она была сапфировой, а не стальной, значит, многократного использования. Потом насадил тяжелый черный блин на штырь диска, бережно, чтобы ненароком что-нибудь не сломать, завел патефон ручкой, торчавшей хвостом на его корпусе. Включил. Надо же – работает!.. Диск со скрипом закружился. Осторожно водрузил иголку на край кружащейся пластинки… Рупор, встроенный в корпус патефона, отозвался характерным пересыпанием «песка», многократно усиленным…

Звук, доносившийся из рупора, был чудовищным – для современного уха, избалованного акустическими возможностями HI-FI аппаратуры, оказался совершенно неудобоваримым – хриплым, визгливым, с сильными звуковыми искажениями… но музыка… МУЗЫКА была просто БОЖЕСТВЕННАЯ! – Торжественная и величественная, с фанфарами, литаврами, триумфальными барабанами и постепенно затухающим органом в финале – она была короткой, чуть более двух минут… И тут меня осенило – а что, если?.. Но мысль моя прервалась быстрыми шагами на лестнице – в подвал пулей влетел Катковский.

– Конрад привез комплект костюмов, а вместе с ними и полный микроавтобус девчонок, у меня аж глаза разбежались – на любой вкус: блондинки, шатенки, брюнетки, – с горящими глазами выпалил он.

– Девчонки? И где они?

– Да, кто где: одни в солярий пошли загорать, другие в фонтане плещутся, точно русалки.

Вслед за Катковским появились и остальные участники группы Walküre – все бородатые и волосатые, в обуви на платформе, обряженные с головы до ног в джинсу и обвешанные прорвой «фенечек», словом – всамделишные хиппи, выглядевшие намного старше своих лет; на их фоне Катковский смотрелся очень зелено, не говоря уже обо мне.

Я сразу же полез в рюкзак за обещанной пластинкой; Конрад вручил мне рейхсмарки, а я ему – пласт. Мы обменялись несколькими фразами на немецком, он не знал русского, я – латышского. Конрад был рыжим, высоким, субтильным и внешне напомнил мне клавишника Рика ван дер Линдена, лидера группы Ekseption. Конрад оставлял приятное впечатление: вполне себе культурный человек и американскую рок-музыку отлично знает, и было, было о чем с ним поговорить… Впрочем, ему было не до бесед – надо было репетировать и выстраивать программу.

Я же устроился в уголке рядом с патефоном и затих, весь превратившись в слух. Интересно было наблюдать за музыкантами, поскольку подобные впечатления для меня были впервые; я никогда раньше не присутствовал на репетициях. Ребята прогоняли подряд весь материал – играли одну вещь за другой, порой даже не заканчивая, если Конрад считал, что с ней все в порядке. Споткнулись они на интерпретации Сен-Санса – что-то с «Пляской смерти» у них не получалось – раз десять, наверное, начинали играть, и все без толку – как надо не выходило. Конрад только и рявкал: «Стоп! Стоп!» И опять все сначала. Сделали перерыв.

В очередной раз я дивился происходившему на моих глазах синхроничному раскладу, от которого впору было свихнуться (я уж про это не раз упоминал) – ведь набор композиций почти в точности повторял репертуар голландской группы Ekseption, а они же про голландских коллег и слыхом не слыхивали, здесь такой группы не существует – как такое возможно? – просто в голове не укладывается. И еще я вспомнил, что завершающей темой в программе «Что? Где? Когда?» была как раз «Пляска смерти» Сен-Санса в исполнении… кого бы вы думали?.. Правильно, голландской группы Ekseption. Но это в нормальном времени, поэтому я музыкантам не стал голову морочить, а предложил идею, которую я не успел додумать, сыроватую, но заслуживающую того, чтобы озвучить именно сейчас. Как я решился примерить на себя «костюмчик» режиссера-постановщика будущего феерического шоу у фонтана? Не знаю. Но в том, что оно будет сногсшибательным, – я не сомневался.

– А с чего это ты решил, что увертюра Штрауса украсит наше выступление? – спросил Конрад, внимательно выслушав мою горячую тираду.

– Уверен на все сто. Она не просто понравится; исполненная в начале концерта настроит всех на правильный лад – вы ж все-таки адаптированную классику играете, правильно?

Конрад кивнул.

– К тому же, – ободренный, я продолжил развивать свою идею, – вы не первые будете, кто взял на вооружение в качестве увертюры, открывающей программу, музыку Штрауса.

– Да? – удивился Конрад. – И кто еще это сделал?

– Элвис Пресли и Grand Funk!.. кроме того, Стэнли Кубрик включил ее в звуковую дорожку своего нашумевшего фантастического блокбастера. Видели фильм «2001: Космическая Одиссея»?

Все ошалело и непонимающе смотрели на меня.

– Откуда ты это знаешь? – изумился Конрад.

– «Голос Америки» слушаю регулярно, – скромно ответил я.

И хотя в их глазах я был слегка не в себе, но, видимо, рассудив, что и в сумасшедших идеях бывает смысл, они тут же завели патефон, прослушали пластинку и согласились: вещь действительно подходит для того, чтобы ею открывать рок-концерты. Оставались лишь незначительные технические детали, связанные с подзвучкой патефона, но розовощекий упитанный «звукарь» Айварс заверил, что с этим заморочек как раз не будет, сказав «вы лучше сами потренируйтесь, чтобы все прошло синхронно».

Репетиция закончилась появлением горничной с огромным плетеным сундуком и большим термосом горячего кофе, чем вызвало нескрываемый энтузиазм. Я с удивлением рассматривал содержимое сундука, где помимо еды, более чем достаточной для проголодавшейся команды, в ячейках располагались необходимые для пикника приборы – с этим европейским комфортом и шиком я столкнулся впервые.

Последующие часы пролетели быстро и ушли на перетаскивание огромного музыкального хозяйства группы – таскали на своем горбу, но никто не жаловался, я тоже помогал, и с непривычки с меня сошло семь потов. Потом приехали телевизионщики в громадном фургоне с передвижной студией. Техники стали сновать туда-сюда, одни разматывали и протягивали вдоль проходов длиннющие кабели, напоминавшие… кишки динозавров, другие с усилием перевозили тяжелые камеры на колесиках. Глядя на допотопное оборудование, я тихонько усмехался про себя. Как-то в Петербурге в Екатерининском сквере (в простонародье – Катькином садике) мне довелось в толпе зевак наблюдать за процессом телевизионной съемки и видеть камеры нашего времени – легкие и удобные в управлении.

Телеоператоры тем временем, в ожидании команды режиссера разойтись по рабочим местам, с огромными наушниками в руках важно фланировали по территории, разглядывая достопримечательности, балагуря между собой и заигрывая с девушками…

Мало-помалу стали прибывать гости, сад постепенно наполнялся публикой. Их принимала сама госпожа Мартинсоне, расфуфыренная в пух и прах, вот именно такой я ее и запомнил по кинохронике. Ее украшала длинная и широкая накидка из тонкой струящейся ткани, переливающейся блестками, и скрывавшая ее пышные формы, парик платинового оттенка был увенчан небольшой диадемой с бриллиантами. Она выглядела царственно, но при этом достаточно скромно, чтобы не конкурировать с эффектными нарядами дам, – ничего общего с утренней затрапезной мымрой.

Часы в доме еле слышно пробили восемь раз, солнце давно уже зашло, и наступившие сумерки живо сменила долгожданная тьма, так необходимая для лучшего восприятия шоу. По краям аллеи разгорались расставленные в шаге друг от друга масляные лампадки, незаметно зажженные прислугой, отчего прогулочная дорожка с огоньками приобрела необыкновенный вид, ассоциируясь… видимо, для каждого со своим… Мне, к примеру, она представилась взлетно-посадочной полосой, подготовленной в лесной глуши партизанами, но в миниатюре, для приема игрушечных летательных аппаратов.

Время шло, и гости уже стали маяться – в основном это была солидная публика в возрасте, но попадалась и пресловутая золотая молодежь – как тут без нее? Что касается длинноногих красавиц, тех самых, которых привез Конрад, – я насчитал около десяти, – своим присутствием они безусловно украсили вечеринку. Непринужденно переговариваясь и смеясь, девицы давно сидели на своих местах, попивая коктейли. Все столики были заняты, кроме одного, стоявшего прямо по центру напротив сцены-веранды и помеченного жирной цифрой «1», явно оставленного для супер-важной персоны. Возле него был один-единственный стул, точнее, удобное кресло, а в изящной вазочке на кружевной скатерти вызывающе одиноко рдела кровавая роза.

Госпожа Мартинсоне явно нервничала в ожидании этого весьма и весьма высокого гостя. К ней уже трижды подходил Конрад: «Бабушка, не пора ли начинать?» «Нет-нет, еще рано», – отвечала та, лихорадочно теребя в руках театральную сумочку, и даже не реагируя на бесцеремонное обращение.

Прежде чем появился долгожданный высокий гость, на вилле засновали охранники – с пяток суровых мужчин, одетых в скучные штатские костюмы. Они шныряли повсюду, принюхивались, прислушивались и пристально разглядывали публику, точно просвечивали рентгеном. После их бесцеремонного появления даже у самых недогадливых и несведущих не осталось сомнений по поводу того, кому зарезервирован особый столик.

Громко взвизгнули покрышки резко затормозившего у виллы представительского автомобиля. Привратник распахнул калитку, выходившую на улицу Дарзу. Все мгновенно замолчали, в воздухе повисла настороженная тишина, и в магическом свете чадящих лампадок материализовалась… МУМИЯ.

Госпожа Мартинсоне, сорвавшись с места, поспешила ему навстречу – на ее лице была написана торжествующая печать победы – сбылась, сбылась ее надежда и мечта. Ошеломленные гости на несколько секунд застыли, а потом как по команде вскочили со своих мест: кто-то выбрасывал руку в известном приветствии, кто-то стоя аплодировал, а кто-то тупо стоял, открыв от изумления рот.

Гитлер был одет в строгий костюм, из-за сгустившейся темноты казавшийся иссиня-черным, светлым пятном выделялась белая сорочка, разделенная посередке траурным галстуком… (расцветку костюма и галстука я разглядел позже). Помню своеобразную походку – забыть ее невозможно – шаркающую, старческую; он шел, едва волоча ноги – было такое чувство, что он вот-вот потеряет туфли, явно надетые не по размеру или упадет… Смотреть на него было жутко и… уморительно, но никто не посмел рассмеяться – оно и понятно! – кому охота пойти по этапу и оказаться в концлагере Туманного Альбиона.

И тут я поймал себя на мысли: а ведь он сейчас находится в возрасте престарелого Гинденбурга, президента Веймарской Германии, вынужденного передать в далеком 1933 году власть Гитлеру, и через год скончавшегося, было ему то ли 85, то ли 86 лет, точно не помню… И Гитлеру теперь 85!.. А преемника как не было, так и нет… И что будет с его детищем, Тысячелетним рейхом, если он помрет? Застывшая маска на лице, отягощенном тяжелыми думами… восемьдесят пять лет… восемьдесят пять… правление, невероятно долгое, затянувшееся на четыре десятка с лишком лет, по всей видимости, подходит к финалу… и всю диктаторскую власть на тот свет с собой не заберешь!..

Расторопная горничная поставила на столик фюрера бокал с морковным соком, что стало сигналом к третьему звонку. И госпожа Мартинсоне дала отмашку к началу действа – в прямом смысле слова – взмахнула белым платочком, тут же вспыхнула гирлянда ярких ламп над козырьком веранды – точь в точь, как на рампе, осветив пока еще пустую сцену. И тут я, облаченный в костюм юнги с «Летучего Голландца», ничуть не тушуясь, вышел на авансцену и… включил патефон (само собой, заблаговременно заведенный). Рупор отозвался треском и шипением, многократно усиленным парой микрофонов. И зазвучала величавая музыка Рихарда Штрауса, разрастаясь, врываясь и заполняя собой пространство естественного зала-сада, музыка, от которой у доброго числа присутствующих – я видел собственными глазами – прямо-таки зашевелились волосы на голове. Я торжествовал!

– Дамы и господа, – объявила госпожа Мартинсоне без микрофона хорошо поставленным голосом, намеренно делая многозначительные паузы между фразами:

– Я РАДА ПРЕДСТАВИТЬ ВАМ… ЧЕТВЕРКУ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ… ЧЬЯ МУЗЫКА ЭТИМ ВЕЧЕРОМ… НЕПРЕМЕННО ВЗОРВЕТ ВАШ МОЗГ… ВСТРЕЧАЙТЕ… ГРУППА… WALKÜRE!!!

Музыканты появлялись на сцене исключительно эффектно, чему способствовала музыка Штрауса, усиливая впечатление их патетичного выхода: все четверо, облаченные в театральные костюмы, возникали перед зрителями по очереди, откидывая в сторону тяжелый бархат черного занавеса, которым задрапировали распахнутые двери веранды, скрыв «закулисье». Точно вырастая из чрева преисподней, они с достоинством кланялись публике, и каждый, застыв на мгновение, занимал свое место. Первым появился бравый вояка в кивере с ранцем за спиной и саблей на боку (труба), следом за ним вышел индийский махараджа в долгополом расписном халате (гитара), потом – приземистый рогатый викинг в звериной шкуре с косматой бородой (в нем я не сразу признал барабанщика) и, наконец, самым последним из них, вышел рыжий монах-отшельник в черной рясе (клавишные), вне всяких сомнений игравший роль «первой скрипки» в представленном публике рок-оркестре. На мой субъективный взгляд, затеянный ими спонтанный маскарад был абсолютно бессмысленным, больше подходил для несерьезных адептов глэм-рока (костюмированное шоу – это как раз их стихия), нежели для капитальных рок-музыкантов, играющих адаптированную классику, но, с другой стороны, почему бы не попробовать? Для первого выступления вполне нормально, чтобы зацепить публику.

Да, совсем забыл упомянуть, что я никуда не ушел. Скажу больше, по моему замыслу я должен был сидеть в кресле, притащенном из подвала, закинув ногу на ногу и углубившись в чтение. Книгу, томик Фридриха Ницше под названием «Так говорил Заратустра», по мотивам которого Рихард Штраус и создал свое произведение, мы разыскали на полках роскошной библиотеки рок-н-ролльной бабки. Чуете, куда я клоню? Все вместе и составляло статичное представление, немузыкальную составляющую концерта, я бы даже сказал, «перфоманс».

Я хоть и оставался внешне спокойным, но, признаться, сидел как на иголках – все думал – как дальше-то покатит?.. Зря беспокоился – все пошло как по маслу. Лишь только из раструба патефона донеслись затухающие звуки духового органа, говорившие о финале увертюры Штрауса, как вступил в действие – электрический… Конрад не подкачал – он давно уже восседал за своими клавишными инструментами, расположенными горкой – на верхней крышке «Хэммонда» громоздился клавинет, а выше его – синтезатор. В нужный момент Конрад прикоснулся к клавишам… Помню, как только раздались первые громоподобные звуки электрооргана – не знаю, как других, но меня тут же пробрала нервная дрожь… Это была «Токката» Баха или, правильнее сказать, «Токката и фуга ре минор», пожалуй, самое популярное сочинение композитора, написанное для органа, авторство которой, между прочим, оспаривается некоторыми музыковедами – уж больно нетипичное для Баха произведение. Насчет этого ничего не могу сказать, но знаю точно, что баховская или вовсе не баховская «Токката» – но эта вещь, очень контрастная по темпу и фактуре музыкальных эпизодов – идеальный материал для рок-интерпретации. Манера игры у Конрада была интересная, очень динамичная и страстная – он одновременно играл на разных клавиатурах «Хэммонда» – левой рукой на нижней, правой – на верхней, потом обеими руками – на верхней, невообразимо тряся при этом в такт музыке рыжей шевелюрой, за ним было интересно наблюдать, а клавишные, кстати, были развернуты по моему совету, сами они вряд ли бы до этого додумались, – на три четверти к залу, чтобы выстроенная гора инструментов не загораживала обзор.

Я в это время как ни в чем не бывало сосредоточенно исполнял свою часть действа – методично листал страницы томика Ницше, и в какой-то момент, оторвавшись от этого занятия, бросил взгляд на Гитлера, и наши глаза встретились – он изучающе глядел на меня… Не выдержав его пристального взгляда, я отвел глаза и вновь уставился в книгу. «А ведь Мумию запросто можно было тут грохнуть, – промелькнула в голове сумасшедшая мысль, – ведь никаких тебе рамок установлено не было, ни собак-ищеек, шарящих взрывчатку, ничего, даже досмотра личных вещей не организовали, ограничились лишь визуальным осмотром, проведенным, наверное, больше для проформы, нежели для настоящего обеспечения безопасности фюрера… а ведь запросто можно было присобачить скотчем под столом взрывчатку, выставить нужное время и ликвидировать нацистского преступника № 1… постой-постой… а как же другие люди?.. гости, прислуга, музыканты, тот же Катковский – он-то в чем виноват?.. все они тоже могут погибнуть… к тому же… к тому же совсем неизвестно было точное время прибытия фюрера… как тогда выставлять время?… часовой механизм на бомбе, как известно, не используется для адресного взрыва… если, конечно, ты не террорист-смертник… как с точностью до минуты просчитать время появления жертвы?.. Да и кто, кроме госпожи Мартинсоне знал, что Мумия вообще здесь появится?..»

Тем временем «Токката» была сыграна и сыграна на одном дыхании – очень мощно она прозвучала в рок-обработке. Публика, вне всяких сомнений, была ошарашена: все сидели завороженные, не зная, как реагировать на только что услышанное и увиденное. Классика, но какая-то «ПРЕПАРИРОВАННАЯ», классика, сыгранная совершенно иначе, все жаждали продолжения и были готовы внимать… Затем очередь дошла до Моцарта с Бетховеном. Исполнили и Вивальди – «Весну» из «Времен года», и несколько собственных композиций – весьма и весьма достойных, достаточно мелодичных, написанных Конрадом в традициях барокко-рока: не зря же человек пять лет обучался на композиторском факультете консерватории!

Наконец плавно добрались до «гвоздя» программы «Полет Валькирий» Вагнера, по замыслу исполнителей он должен был окончательно выпотрошить публику и завершить сорокаминутное выступление (от «мертворожденного» Сен-Санса они предусмотрительно отказались в самый последний момент и правильно сделали). Уже с первых тактов «Полета» я был накрепко захвачен поразительно-гипнотическим воздействием вещи, музыканты шаг за шагом воздвигали следующие один за другим пласты сопровождения… они играли и играли… Но что-то явственно происходило в воздухе, окружавшем нас – какое-то молниеносное движение – сначала метнулась одна быстрая тень, потом другая и сразу – третья… Вскоре стало ясно – над нами сновала стая летучих мышей. Растревоженные звуками, светом и суетой ночные «демоны» покинули облюбованный ими чердак виллы, привнеся внезапным появлением, учащенным хлопаньем «сатанинских крыльев» и шелестящим писком ощущение беспокойства и надвигающейся бури. Мне самому тогда почудилось, что над нами кружится стая стервятников или даже эскадрилья боевых вертолетов, ведомая свихнувшимся командиром и готовая по его приказу изрыгнуть море смертоносного огня – да, да, именно такое было ощущение…

Музыка загремела из динамиков еще громче, перекрывая звуки «ночных вампиров» так, что заложило уши, похоже, «звукарь» Айварс на своем пульте давно уж вывернул все ручки вправо… И тут настал мой коронный выход – я отложил в сторону книгу и взялся за патефон, начал над ним «колдовать», совершая малопонятные для всех присутствующих, включая музыкантов, манипуляции с пластинкой и иголкой, проще говоря на диджейском жаргоне – «скретчить», то есть царапать иголкой пластинку в целях получения характерного скрежещущего звука, от которого у меня запела душа и побежали мурашки (одновременно)… В общем, не без гордости могу констатировать, что я, по всей видимости, впервые здесь на публике продемонстрировал базовую технику диджеинга, став пионером этого дела. Впрочем, мало, кто понял, что я там творил с патефоном, а скорее всего – никто ничего не понял… но звук получился отменный, позволивший забыть о нашествии летучих мышей. Да, финал вышел просто феерическим – для более полного ощущения праздника не хватало разве что настоящего фейерверка.

Все встали и долго аплодировали, в том числе и Гитлер. А потом, ко всеобщему изумлению, фюрер, шаркая немощными ногами, стал медленно подниматься на импровизированную сцену.

Краем глаза я увидел, как зрители, получив едва заметный прощальный знак от хозяйки, покидают «зрительный зал», гуськом двигаясь к выходу. «Будто крысы из мультфильма, входящие в море под дудочку Нильса, молчаливо и дисциплинированно», – промелькнула смешная мысль.

Гитлер тем временем приблизился к разгоряченным и онемевшим музыкантам, чтобы лично выразить восхищение и пожать руку каждому, включая и меня, хотя я и не был никаким музыкантом. Рукопожатие на удивление оказалось крепким – ожидаемой немощи в его старческих пальцах я не ощутил, ее там, по всей видимости, сроду не бывало. Я был поражен… Вблизи я разглядел его более тщательно: он выглядел, надо признать, скверно, изможденным, будто узник лагеря смерти. Соглашусь, применительно к Гитлеру мое сравнение звучит несколько дико, но как раз оно-то и отражает суть – передо мной стоял не фюрер нации, а будто измученный каторжными работами «зэк»-доходяга, ну, если хотите – еще вариант – высохшая за прошедшие века мумия, что, пожалуй, ближе всего к истине… Подумал: так вот, оказывается, к чему приводит многолетняя вегетарианская диета, не обернулась для фюрера добром, высосала из него все жизненные соки.

Вблизи костюм оказался не черным, а темно-синим, отлично, кстати, сшитым, но все равно болтавшимся на нем точно на вешалке, могли бы и подогнать по фигуре, все-таки фюрер, так ведь? А вот галстук – действительно, был черный – претенциозный, из дорогого шелка с замысловатым рисунком, искрившимся вышивкой черным бисером в свете ламп, из-под воротничка белой сорочки торчала тощая дряблая шея с редкими волосиками, точно у плохо ощипанного дохлого цыпленка. Лицо перепахали глубокие морщины, запавшие впалые щеки странно колыхались, и в прищуренных глазах с мутными белками я не обнаружил ни живинки… И сам весь вялый, медлительный, словно ненастоящий. Ну, мумия и мумия! Конрад услужливо пододвинул к нему кресло на колесиках, в которое Мумия с удовольствием уселся, поскрипывая суставами.

Внимательно разглядывая его, я слушал дребезжащий голос, и понял: передо мной совсем другой Гитлер – не тот устрашающий образ неврастеника и психопата, о котором мне рассказывал дядя, он-то не раз видел его в советских художественных фильмах и на документальных кадрах; и вовсе он не крикливый, говорил тихо, даже мягко, с легким придыханием. И в помине не было знаменитого на весь мир гипнотического воздействия на аудиторию, отточенного до совершенства на бесчисленных партийных съездах, да-а, что ни говори, подрастерял фюрер за безвозвратно ушедшие годы магию своего ораторского таланта, совсем старый стал, но побалагурить с молодежью по-прежнему был не прочь.

Понятно, что старичка сподвигло на выход к музыкантам вагнеровское произведение, что неудивительно, учитывая его личные пристрастия, короче, не смог устоять, чтобы не поделиться чувствами с теми, кто пробудил эти чувства.

– Сегодня вечером вы подарили мне поистине незабываемые впечатления! Обожаю Вагнера, готов слушать его сутки напролет. И «Полет Валькирий» стал украшением вашего концерта. Воистину, это произведение достойно самых престижных концертных залов, – фюрер не скупился на дифирамбы, он слегка оживился, глаза потеплели, начал слабо жестикулировать. – Признаюсь, когда я вчера после шумного успеха «Лоэнгрина» получил приглашение от госпожи Мартинсоне, засомневался – идти или нет, а теперь – после такого бурного впечатляющего финала – ничуть не жалею, и очень рад, что принял приглашение, – продолжал рассыпаться в благодарностях Гитлер, а потом, обведя всех неторопливым изучающим взглядом, спросил, – а знаете ли вы, молодые люди, какие ассоциации возникли у меня во время вашего блестящего исполнения?

Не дождавшись ответа, сказал сам:

– Войну, милые мои… я сразу вспомнил войну и нашу великую победу!

И расчувствовавшись признался, что в какой-то момент – ближе к завершению «Полета Валькирий» – его даже слеза прошибла, так разом на него нахлынули воспоминания, военные годы, бившийся с врагами непобедимый Фатерланд, многочисленные соратники и бесчисленные герои Второй мировой, летчики, танкисты, моряки, пехотинцы встали перед глазами. Он рассказал, как каждую пятницу с нетерпением ожидал очередного выпуска «Немецкого еженедельного обозрения» с непременными фронтовыми сюжетами – живое свидетельство торжества немецкого духа в воздухе, на воде и на суше, запечатленное на кинопленке для будущих поколений, смотрел новости с необычайным интересом в зале для кинопоказов рейхсканцелярии в компании с доктором Геббельсом… Вот все это и пронеслось перед его глазами благодаря «Полету Валькирий». Воскресла угасшая было «память чувств»… (Для тех, кто не в курсе: музыка Вагнера всегда сопровождала сюжеты из «Немецкого обозрения», посвященные Люфтваффе; сюжеты, сообщавшие о том, как доблестные летчики Германии бомбили вражеские города, безжалостно стирая их с лица земли.)

Гитлер сделал продолжительную паузу, посмотрел куда-то ввысь в темное небо, густо усеянное звездами, и со значением сказал:

– Когда-то давным-давно я призывал вести безжалостную очистительную войну с так называемым современным искусством… Но… времена, как правильно кто-то заметил, меняются… меняется окружающий нас мир… и люди, включая меня… Несмотря на занятость государственными делами, иногда я и сам люблю послушать хорошую музыку… в том числе и современную. И хоть рок объявлен Министерством пропаганды дегенеративной музыкой, как когда-то джаз, но это… в современных условиях геополитического противостояния – безусловно перегиб… Должен быть избирательный подход… Мне абсолютно ясно, что рок может быть разным, вот ваша музыка – она прекрасна… она вдохновляет… она делает жизнь лучше и интереснее… Ее, без всякого сомнения, надо активно пропагандировать, чтобы немецкая молодежь ее знала и имела возможность ее постоянно слушать, и на вашем примере умела отличать зерна от плевел… Ничего против такого творчества я не имею… сам обожаю творить…

Последняя фраза, по-видимому, была завершающей в тираде фюрера, поскольку он с неожиданным проворством вскочил с кресла и, ни с кем не прощаясь, развернулся к нам спиной и на удивление резво для его слабых ног спустился по ступеням веранды и вдруг замер на месте, как истукан, прислушиваясь. Со стороны улицы Киршу донеслось громкое и короткое индейское улюлюканье, как известно, предвещающее скорое нападение краснокожих. Фюрер вытянул морщинистую черепашью шею в сторону забора, но боевой клич больше не раздавался. Стало быть, померещилось… И правда, откуда в Риге взяться индейцам?!

Здесь я сделаю отступление, чтобы подготовить читателя к следующему эпизоду и приведу малоизвестные сведения, почерпнутые мною, студентом-историком, из разных источников не по университетской программе, а из исследовательского интереса.

Как и большинство немцев и австрийцев, Адик Гитлер в детстве зачитывался приключенческими романами об индейцах, читая запоем Фенимора Купера и Майн Рида, однако кумиром Гитлера всю жизнь был Карл Май. Оказываясь в сложной ситуации, Гитлер на ночь листал его книги, будто Библию. Более того, по его распоряжению в 1943 году в Россию для поднятия духа солдат Вермахта отправили 300 тысяч экземпляров книги Карла Мая «Виннету». Фюрер был буквально одержим писателем и его героем, говорил о Виннету как о лучшем примере командира роты и образце благородства, порой прозрачно намекая и на свое сходство с отважным индейцем.

…И вот, не дождавшись повторного клича краснокожих, Гитлер обернулся к сопровождавшим его музыкантам и, театрально воздев руки к небесам, патетически воскликнул:

– Бог – свидетель, если б не избранный мною жертвенный путь фюрера немецкой нации, мои занятия живопи…

Гитлер не успел закончить высокопарной фразы, потому что рядом с ним со свистом наземь грохнулся мешок – от неожиданности он вздрогнул и, пошатнувшись, отпрянул в сторону, едва удержавшись от падения, благо его поддержал стоявший рядом рогатый викинг, то есть Катковский. К моему великому изумлению мешок оказался рюкзаком – и весьма знакомым – мой? или Шульца? От обуявшего меня ужаса все внутри содрогнулось, сжалось и похолодело, в ожидании, что вот-вот сейчас рванет, но… секунда проходила за секундой, а рюкзак все не взрывался, ну, и мы вместе с ним за компанию… Мне показалось, что он прилетел откуда-то сверху – чуть ли не с крыши свалился, я глянул вверх, но там – никого не увидел. Я, поначалу предположивший самое страшное, мало-помалу приходил в себя, поняв, что взрывчатки там нет.

Неожиданно из-за забора – откуда всего пару минут назад послышалось улюлюканье – раздался демонический хохот, будто из преисподней вылез дьявол, и затем донесся нечленораздельный вопль. Забор покачнулся, сначала проклюнулись две непослушные руки, ищущие, за что бы ухватиться, и вслед за ними вылезла патлатая голова Шульца в бейсболке, надетой задом наперед. Кряхтя, он подтянулся на руках, наконец перекинул одну ногу, потом другую и, усевшись верхом на заборе, как петух на насесте, спросил, оглядев всех тяжелым пьяным взглядом:

– Ну, что, чуваки, обосрались?

Озадаченный Гитлер только и промямлил:

– Вас ист дас… м-м-м… чу-ва-ки унд…?

Он споткнулся, не в силах произнести русскую абракадабру. Никто ему не ответил – все как зачарованные уставились на Шульца, к которому с разных концов сада уже мчались охранники.

Шульц тем временем вытащил из-за пазухи початую бутылку шнапса и, задрав голову, смачно приложился к ней. Одним махом прикончив выпивку, он бросил бутылку в сторону охранников, подбегавших к забору.

– Слезай, русская свинья! – гаркнул тот, что подскочил первым, он крепко схватил парня за ногу, но Шульц ловко ее вывернул и с размаху двинул каблуком платформы прямо по его харе, да так сильно, что тот грохнулся наземь тяжелым кулем. Второй тоже был рядом и хотел было стащить Шульца, но его остановил поток рвоты, водопадом окативший его с головы до пят. Шульц, как обычно, был в своем репертуаре и остался верен себе до конца. Все просто покатывались со смеху, включая фюрера.

– Я не свинья! – утершись рукавом бушлата, с пафосом заявил Шульц на чистом немецком языке, – а как иначе, если он, как и я, учился в немецкой спецшколе. – Я – не свинья! – вновь повторил он, – Я – ВИННЕТУ… БЛАГОРОДНЫЙ ВОЖДЬ АПАЧЕЙ!

Он вытащил из-за пазухи вторую бутылку, снова приложился, сделав приличный глоток, и его тут же опять стошнило. Переборов судороги на лице, он громко произнес:

– ВИННЕТУ ПЬЕТ ДО КОНЦА!

Допить вторую бутылку до конца Шульцу все-таки не дали, сняв его с забора и при этом стащив с него шузы. Охранники тут же хотели ему «намылить шею», но фюрер подал знак рукой, мол, не надо, подведите его ко мне. Так, брезгливо держа Шульца за шиворот и отворачиваясь от его зловонного дыхания, и обутого лишь в носки не первой свежести, они и подвели его к Мумии.

Признав Гитлера, Шульц небрежно вскинув правую руку, прям совсем как сам фюрер, он рявкнул:

– Хайль Гитлер!

Фюрер нехотя ответил, кое-как махнув рукой. Просто какой-то театр абсурда! Однако, скажи Шульц вместо нацистского приветствия «Гитлер капут», уверен, его песенка была бы тут же спета, хоть мой товарищ и провозгласил себя Виннету.

Гитлер изучающе посмотрел Шульцу в лицо, как бы проверяя его на чистоту расы и, не обнаружив ничего предосудительного, отдал команду телохранителям:

– Отпустите… ВИННЕТУ… он хороший, – при этом фюрер медленно поднял руку, словно делая замах для удара, мне почудилось, что он собрался дать Шульцу оплеуху, но вместо этого он со слащавой улыбкой потрепал его по щеке, совсем так, как на знаменитой фотографии в день своего рождения, отправляя на фронт безусых немецких подростков с фаустпатронами биться с русскими ордами:

– Он… хороший… он – ВОЖДЬ… только ему надо проспаться.

И отдал короткую команду своим головорезам, указав на носки Шульца:

– Верните Виннету мокасины и уложите спать.

Притихшего Шульца подхватили под руки и повели в дом, не забыв прихватить и рюкзак, на ходу покопаться в нем, и не найдя ничего предосудительного, спокойно продолжить шествие.

Гитлер же продолжил прерванное общение, видимо, под впечатлением от неожиданного эпизода, расхотев прощаться:

– Вот уж не думал, что судьба мне пошлет подобный знак, и я вновь вспомню детство и Виннету… – сладко протянул фюрер и надолго замолчал. Мы терпеливо и вежливо стояли вокруг и ждали, что же последует дальше. Наконец он будто очнулся, огляделся вокруг и плюхнулся на ближайший стул, что было знаком длительного продолжения воспоминаний. Нам ничего не оставалось, как «преданно» внимать ему в надежде, что утомленного впечатлениями Мумию хватит ненадолго. Ничего подобного: он бодро продолжал разглагольствовать.

– Помню себя в Вене… трудное для меня время… 30 марта 1912 года… В тот день ноги сами принесли меня, уверен – не случайно, на лекцию Карла Мая… о жизни и литературе… высокий полет благородной души – вот за что должен бороться человек! – если говорить коротко о квинтэссенции этой лекции… публики собралось много, думаю, тысячи две… Это было незабываемо! Вспоминаю этот день всю жизнь… И случилось это ровно за неделю до смерти писателя… его уход заставил меня плакать… – Глубоко вздохнув, фюрер вновь надолго замолчал, потом с хитрецой спросил:

– А знаете ли вы, молодые люди, что Альфред Форер во время войны в боях на Восточном фронте потерял правую руку, после войны стал кинорежиссером, снял три фильма – про Виннету? – Мы только молча таращились на Мумию, чтобы не разрушать его «пьедестал». – Вот как бывает: герой войны, потерявший в битве с русскими руку, снял фильмы про моего любимого персонажа! Но… будем же объективны… последняя его картина – «Трое на снегу», должна быть подвергнута суровой критике! Никчемное кино и дурацкая комедия!..

Он гневно покраснел и так стукнул кулаком по столу, что мы слегка отшатнулись. Не знаю, куда бы завели его разъяренные рассуждения, если бы нам во спасение не выплыла госпожа Мартинсоне с обворожительной улыбкой во все тридцать два (искусственных) зуба.

Некоторое время они чинно прогуливались по дорожке мимо лукаво улыбающегося мраморного Амура, и до нас донеслось, как госпожа Мартинсоне приглашает Гитлера на завтрашнюю премьеру «Летучего Голландца» и объясняет значение постановки для их оперного театра, повторив все то, о чем вещала с киноэкрана. После чего фюрер покинул виллу «Ля Мур», умчавшись на представительском «Мерседесе» вместе со своей охраной, как мы предположили, – на правый берег Даугавы.

После отъезда Мумии мы наконец расслабились и, хотя перво-наперво следовало демонтировать оборудование и перетащить его обратно в подвал, однако таскать тяжести не было ни сил, ни желания: всем хотелось поскорее выпить, закусить и развлечься в компании длинноногих красавиц, и потому нас хватило лишь на то, чтобы накрыть все брезентом, ведь ночью мог пойти дождь.

Полночь ознаменовалась триумфальным выездом Конрада на сервисном столике в обнимку с ящиком шампанского; он врезался в самую гущу девиц, едва не задавив парочку из них, и под восторженный девичий визг принялся расстреливать всех пробками из-под шампанского. Громко пыхали бутылки, тут же передаваемые по кругу, на сей раз обошлись без хрустальных бокалов, пили прямо из горла, а кое-кто умудрялся еще и орошать головы друг друга в лучших традициях декадентской вечеринки. Потом купались в фонтане, само собой – нагишом, благо, оперная бабуля давно «давила клопа».

День четвертый и последний

Уже глубокой ночью Конрад доставил нас домой к Катковскому, о том, чтобы остаться на вилле не было и речи. Госпожа Мартинсоне строго предупредила внука, чтобы к утру от девиц и вех остальных не осталось и следа. Конрад был здорово «под мухой», я же, будучи во вполне вменяемом состоянии, забеспокоился, как он справится с вождением микроавтобуса. На что довольно пьяненький Катковский уверенно провозгласил, смачно икнув:

– Для нашего Конрада – это самое привычное состояние, так что не переживай, историк!

Шульца мы загрузили в микроавтобус как мешок картошки, положили прямо на пол, кинув под голову рюкзак, усаживать в кресло не было смысла – он бы оттуда обязательно спикировал. Конрад, хоть и был пьяный вдрызг, соображал на редкость трезво и горько сетовал, что «ангажемент на пару с фюрером» может выйти боком ему и его группе – бабка оказала медвежью услугу. Он-то, как истый латвийский патриот, лелеял надежду о долгожданном получении национальной независимости и скором развале Третьего рейха (не век же фюреру топтать землю). Вот почему, на чем свет стоит клеймя Мумию и одновременно выезжая со двора виллы на улицу, не вписавшись в створы ворот, он умудрился прилично ободрать бок микроавтобуса.

Дорога была недолгой, но мы успели с Конрадом переброситься парой фраз – и это был не треп, а разговор по существу.

– Не могу понять, зачем ты пластинку царапал? – спросил он.

Я объяснил. Он только хмыкнул в ответ и, немного подумав, поинтересовался:

– И кто только до такого додумался?

– Известно кто – джедаи, – почему-то автоматически выпалил я; да, видимо, выпитое шампанское дало о себе знать.

– Кто?! Джедаи? – округлил глаза Конрад. – Японцы, что ли?

– То есть… тьфу-ты… что это я говорю?.. диджеи – вот кто! или другими словами говоря – диск-жокеи. Американские, само собой.

– Американские диск-жокеи, – рассеянно повторил Конрад, сворачивая на улицу Эйженияс. Судя по всему, он был зачарован открывавшимися возможностями нового звучания группы. Хоть и пьяный был, а все просек правильно, сказал, что обязательно возьмет на вооружение ранее неведомый технический прием. Ободрившись его реакцией, я посоветовал расширить состав и для более сочного звука пригласить в группу хорошего саксофониста, сказал, что небольшой джазовый привкус пойдет им только на пользу, в этом я не сомневался. Конрад меня сердечно поблагодарил и обещал подумать.

Прибыв на место, мы выгрузили Шульца из автомобиля, подхватив его с Катковским за руки и за ноги, ударив его головой об дверь довольно сильно, но он даже не проснулся. Отнесли его в сарай и бросили на кровать, точно чурку. Шульц продолжал дрыхнуть без задних ног… Катковский, широко зевая, тоже отправился почивать, он был чуть живой, не мудрено, ведь не спал уже вторые сутки. Я было тоже прикорнул, кое-как устроившись на краешке постели, но Шульц – вот скотина! – принялся вдруг ни с того ни с сего так скрежетать зубами, что у меня весь сон в момент улетучился… я его, конечно, пихал в бок, да что толку! Временами, переставая скрежетать, он принимался храпеть, – видимо, от того, что спал, собака, на спине… Поэтому, окончательно плюнув, я покинул сарай и улегся в саду прямо на деревянном столе, жестко, конечно, было, но выбирать не приходилось, кое-как спас суконный бушлат, один край которого подложил под бок, а другим прикрылся, было довольно свежо, ночи в августе здесь прохладные. Сон у меня был рваный, я часто просыпался. Черное небо начало уже светлеть, как я вдруг услышал глухие сдавленные рыдания, доносившиеся из сарая, мгновенно проснувшись без промедления, хоть у меня от неудобного лежания на столе и затекли все члены, в два прыжка оказался в сарае.

Шульц лежал на животе и, уткнувшись в подушку, надсадно рыдал.

– Что с тобой, старичок? – участливо спросил я, тронув его рукой за плечо, сотрясаемое рыданиями.

Он долго не отвечал, потом, все так же уткнувшись в подушку лицом, глухо прошелестел:

– Я убил человека.

Я опешил, поначалу подумав, что ослышался, переспросил его:

– Что ты сказал, Шульц?

– Я-У-БИЛ-ЧЕ-ЛО-ВЕ-КА, – по слогам так же глухо, уткнувшись в подушку, произнес он.

– Ты убил человека?.. какого человека?.. когда ты его убил?.. что ты несешь, Шульц?

Он оторвал от подушки мокрое и красное лицо.

– Да. Убил. И еще – поверь мне – раз двадцать бы убил этого… этого ублюдка… если б надо было, а то и все сто, – выпалил он, потом, громко всхлипнув, ошалело добавил тихим голосом, – это уже третий труп, чувак, – ТРЕТИЙ! – и вновь, сотрясаемый рыданиями, взвыл белугой.

Я пожалел, что под рукой нет воды, чтобы привести его в чувство, бежать в дом значило всех там перебудить, да и дверь еще наверняка закрыта.

– Так, Шульц, послушай меня, – как можно спокойнее сказал я, хоть и меня затрясло как в лихорадке, – рассказывай все по порядку и с самого начала.

Но Шульц никак не мог успокоиться, он отстукивал зубами барабанную дробь, с надрывом всхлипывал, судорожно дергая конечностями: то рукой, то ногой, то плечом, точно эпилептик, но, к счастью, перестал лить слезы. С грехом пополам успокоившись, начал сбивчиво рассказывать. И поведал нечто, леденящее душу, у меня до сих пор мурашки бегут по всему телу, как вспомню. Правда, начало рассказа не предвещало ничего запредельно жуткого…

Шульц начал с того момента, как мы с ним потерялись в «Ливонии»: он меня искал на всех этажах гостиницы – и все зря, потом долго ждал внизу в гостиничном холле, а я как сквозь землю провалился, в конце концов, он плюнул и решил уехать… на кладбище. Да, да, на кладбище. Дело в том, что он припомнил, какой именно день на календаре – а было как раз 17 августа – и его как током шибануло, потому что год назад аккурат в этот день скончался его дед, точнее – прадед, профессор истории, не доживший всего месяц до своего 90-летия. Правда, это было в реальном времени, но Шульц про это даже не подумал и, ведомый чисто импульсивным порывом, преспокойно поехал на северную окраину Риги, в Московский форштадт на кладбище Шмерли, тихое спокойное место, расположенное в лесочке, где покоились все матушкины родственники, включая ее родного деда, воспитавшего осиротевшую внучку. (Он сразу разыскал ее, вернувшись в Ригу после войны.) Шульц, разумеется, в Шмерли бывал не раз и дорогу туда хорошо знал. И каково же было его потрясение, когда, прибыв на место, не обнаружил никакого кладбища и никакого леса! Теперь там почти на голом месте находился парк развлечений, носивший то же название, что и кладбище – Шмерли.

Шульц с ужасом смотрел на громадное колесо обозрения, невероятно крутые американские горки, гигантские качели, автодром с электромашинами, цепочную карусель и многие другие аттракционы – в этот праздничный вечер все работало, все крутилось, гремело, ослепляя ярким светом и оглушая скрежетом и громкой музыкой публику, пришедшую развлечься и отдохнуть… Среди развлекавшихся людей находился совершенно ошарашенный Шульц, единственный, пребывавший здесь в подавленном состоянии, потерянно бродивший по дорожкам мимо павильонов, не узнавая этого места – ведь тут раньше был лес, теперь – цивилизованный пустырь…

А если мысленно убрать все аттракционы? Шульц прикидывал в уме, в каком месте могли располагаться могилы, но так ничего и не определил – не за что было глазу зацепиться, ни малейшего ориентира, – абсолютно чужое место… Полная безнадега… Так бродил он и бродил среди праздно шатающейся и веселящейся публики, пока не забрел на окраину парка и у невзрачного вагончика с облупившейся краской не столкнулся нос к носу со старичком-латышом, вполне себе добродушного и даже курьезного вида. Несмотря на лето, тот был в зимней шапке, меховой душегрейке и крепко навеселе. Обрадовавшись внезапному визитеру, тотчас пожаловался, что давно кости не греют, вот и приходится пропускать стакан-другой, шутил, скалясь беззубым ртом и посасывая давно потухшую длинную трубку. Представился ночным сторожем, «национально думающим латышом» и безвестным героем минувшей войны – все в одном флаконе. Сообщил о том не без горького сарказма и «отпустил шпильку» в свой адрес, мол, его однополчане давным-давно выбились в крупные «шишки», а он вынужден прозябать на старости лет больной и всеми позабытый на этом поганом кладбище… «Кладбище? – поразился Шульц, – каком кладбище?..» – «Известно каком – жидовском!» – ответил старик и продолжил…

Так и узнал Шульц, что кладбище – Новое и примыкавшее к нему Старое еврейское кладбище, закрытое для погребения еще с двадцатых годов, были в буквальном смысле стерты с лица земли – деревья спилены, пни выкорчеваны, а вся территория вместе с могилами перепахана бульдозерами вдоль и поперек. Так вскоре после войны глубоко символическим образом была поставлена жирная точка в окончательном решении столь животрепещущего для Третьего рейха еврейского вопроса. (Самих евреев в Риге, к слову сказать, в живых к тому времени уже не осталось – последние четыре тысячи человек из неполных ста тысяч, ликвидированных в Латвии, были уничтожены в конце 1943 года, а вместе с ними прекратило существование и рижское гетто, об этом так же успел поведать старик.) Долгое время здесь находился пустырь, превращенный в мусорную свалку, а в начале 60-х городские власти решили устроить здесь парк развлечений.

Шульц попытался задать несколько вопросов, кое-что прояснить, но старика это насторожило – уж больно напористо Шульц начал расспрашивать – зачем, мол, волосатому парнишке понадобилось копаться в делах минувших дней, узнавать подробности военных лет, ведь тридцать лет прошло, новое поколение выросло, не нюхавшее пороху и знать не знавшее военного лихолетья, зачем ему все это? Но Шульц его успокоил, представившись студентом-историком, сказал, что сведения нужны для дела – он собирает материал для курсовой работы о латвийских героях минувшей войны. Услышав объяснение, старик поутих и даже обрадовался, заявив, что он – как раз тот человек, который и нужен Шульцу, он много чего может вспомнить, память у него отличная, склерозом пока не страдает, однако сейчас ему не до разговоров. Шульц догадался, что сторожу сильно хотелось выпить, и выпивка у него имелась, только делиться ни с кем не желал, – настоящий алкаш. Выпроваживая незваного гостя, он хитро улыбнулся беззубым ртом: «Приходи завтра, парень, тогда и поговорим, и имей в виду – одной бутылкой не отделаешься…»

Утренняя партия в бадминтон у Шульца, как помните, не задалась, он и засобирался в Шмерли, едва позавтракав со мной и Катковским. Меня посвящать в детали своей поездки не стал, Катковского тем более, посчитав это личным делом. Что касается взрывчатки – пакет он ночью перепрятал, засунул за поленницу поглубже и поехал налегке – единственное, пожалуй, что он тогда сделал разумно.

Забегая вперед, сообщу, что «безобидный» старичок оказался никем иным, как бывшим немецким полицаем, числился в рядах так называемой зондеркоманды Виктора Арайса, вспомогательной полиции, банды отъявленных убийц и безжалостных палачей, той самой, которая «прославилась» организацией еврейских погромов в Риге, массовыми расстрелами и показательными актами устрашения с сожжением синагог вместе с согнанными туда людьми в первые дни немецкой оккупации – в июле 1941 года.

Узнав, с кем он познакомился, Шульцу б по уму надо было сразу бежать из парка Шмерли без оглядки, что называется – от греха подальше, выбросив из головы страшного человека. Но ведь выяснить, кем был старик в прошлом и другие не менее важные подробности, заинтригованному Шульцу удалось, только наведавшись к сторожу во второй раз. Его тащило в Шмерли со страшной силой, видимо, он интуитивно чувствовал, что новый знакомец каким-то образом может пролить свет на обстоятельства гибели родителей его матери, сгинувших в кровавой мясорубке Холокоста. Да, встреча с ветераном-карателем, как теперь мне представляется, отнюдь не стала случайной, была предопределена свыше – судьбой и самим временем, в котором мы с Шульцем очутились. По-другому, наверное, и не могло произойти.

Надо сказать, что старик искренне обрадовался Шульцу – он с утра был с крутого бодуна и жаждал опохмелиться на дармовщинку. «Принес? Давай скорее сюда», – торопил он Шульца, его мутные глаза враз зажглись адским пламенем при виде трех пузырей со шнапсом, которые Шульц выгрузил из рюкзака, но сам бутылку откупорить и налить себе в стакан все равно не смог – так тряслись его руки, пришлось помогать. Старик и из стакана-то выпить по-людски не смог, пока ко рту поднес – все пролил… Шульц сам ему в глотку шнапса залил по его настоятельной просьбе и, когда тот выпил, ему враз полегчало, прям повеселел на глазах, да и трясучка поутихла, и он, не закусывая, тут же стал с азартом и гордостью рассказывать. Тут-то все и выяснилось… В свойственной ему манере – с шутками да прибаутками, даже если говорил о чудовищных и запредельных вещах, касающихся ликвидации тысяч и тысяч безвинных людей, большинство из которых, надо полагать, были женщины, старики и дети. Никто его за язык не тянул рассказывать про военные «подвиги», а вот выговориться ему до смерти хотелось: в том мире, в котором он жил, про Холокост уже не принято было вспоминать, евреев в Европе днем с огнем не сыскать – все до единого выкошены еще три десятка лет назад, тема давно закрыта. А кто, как не он, помогал решать пресловутый «еврейский вопрос»?! Уязвленное самолюбие не давало покоя, надоело ему помалкивать в тряпочку, делать вид, что ничего такого не было, что евреи сами собой куда-то подевались, так что пришло время всласть посмаковать. И Шульц догадался о позывах словоизвержения: старик к тому времени стал зол на нацистскую власть – попользовалась она им по полной программе и цинично выбросила за ненадобностью на мусорную свалку. «Да, парень, – многозначительно изрек старик, – быть ликвидатором, это тебе не циркуляры строчить в канцеляриях!» По его словам, в отдельные дни приходилось расстреливать по несколько тысяч человек, а в расстрельной команде было не больше двадцати человек, никакого автоматического оружия, одни лишь карабины. «Представляешь, какая нагрузка, парень!? Мы работали на пределе физических сил. Кто еще такое выдержит? Только настоящие патриоты! Патриоты и герои!»

То, о чем он рассказывал с подробностями с массой мелких деталей (память у старика и вправду оказалась отменной), повергло Шульца в жесточайший ступор, хотелось заткнуть уши, не слышать ужасов, но он слушал – не мог не слушать, и ненависть клокотала в нем, будто прах миллионов сожженных соплеменников пытался достучаться до его сердца, требуя отмщения.

«Если сравнивать с животным миром, – между тем пытался “философствовать” старик, – еврейская нация более всего напоминает мне крыс – такие же изворотливые и хитрые твари. Я знал их как облупленных, семь долгих лет перед войной горбатился у жидов на обувной фабрике, досконально изучил все их повадки и знаю, на какие хитроумные уловки они способны ради наживы или сохранения жизни, что, в принципе, одно и то же».

Старик оказался еще тем головорезом, не зря его свои же полицаи прозвали «грозой жидов», о чем он, естественно, не преминул похвастать, главное его качество, главное достоинство – он умел думать, как еврей. Поэтому в деле внешней охраны рижского гетто – он занимался и этими обязанностями в паузах между выматывающими расстрелами – он оказался незаменимым. Самолично пресек не один десяток побегов – с бежавшими расправлялись особо жестоко, убивали на глазах всего «населения» гетто, чтобы другим неповадно было. И тут же в качестве характерного примера рассказал один случай, наглядно иллюстрирующий, на какие ухищрения способны жиды: «только представь себе, парень, насколько хитрожопы были эти еврейские выродки, чтоб удрать из гетто, обесцветили чернявые волосы у малолетней дочки и отправили своего крысеныша через канализацию, там узкий проход был, взрослому не пролезть, а ребенку можно, вроде бы все рассчитали, только про меня забыли, и это была их главная ошибка, я уж с другой стороны поджидал девчонку с молотком в руке. Почему с молотком? Да все просто, парень, на крысенышей жалко пулю тратить, их обычно во время расстрелов наши прикладами забивали. А мне марать приклад своего карабина не хотелось, при мне всегда молоток имелся увесистый, я его в кармане шинели таскал, с одного удара замертво валил любого в яму, он и теперь со мной, мой верный дружок, вон там на стене висит, своего часа дожидается, ну-ка, подай его сюда, парень…»

Шульц не успел осознать до конца всю абсурдность ситуации – его мать убита в детском возрасте, значит, его самого тоже нет?! Он же, родившийся в другом времени, стоит рядом с убийцей матери – судьба предоставила ему уникальный шанс рассчитаться с ним за все содеянное.

Шульц дрожащей рукой снял с гвоздя молоток, местами тронутый ржавчиной, положил на ладонь другой руки, ощутив его тяжесть, пару раз подбросил, примериваясь для удара… Старик в это время, чему-то усмехаясь, вращал пьяными глазами… Сейчас или никогда… Шульц, размахнувшись, что было силы, жахнул молотком по голове старика так, что с него шапка слетела, по пути вырвав изо рта трубку. Хоть шапка и смягчила удар, но тот, разом обмякнув телом, повалился на дощатый пол, и Шульц, нагнувшись над ним, продолжал наносить удары – бил, бил и бил, пока мерзкая голова старика не превратилась в кровавую гущу, а шмотки мозга не забрызгали пол… Шульц очнулся, почувствовав боль в уставшей руке и тошноту… отбросил молоток в сторону… тяжело дыша, огляделся вокруг и поразился, сам не ожидал, что на подобное способен… потом сообразил, что следы надо замести… на полке нашел коробок со спичками… вылил шнапс на топчан с шерстяным одеялом… на пол… на самого старика… чиркнул … бросил горящую спичку… все моментально вспыхнуло…

Я ошарашенно молчал, потом, запинаясь, хриплым голосом спросил:

– Тебя… кто-нибудь… видел?

– Нет. Вроде, никто… было утро… аттракционы еще не работали, хотя, впрочем, не знаю…

Надолго повисла тишина, каждый из нас погрузился в свои мысли, хотя мы оба думали об одном и том же: земля под нашими ногами горит, нам здесь не место, тем более после такого… Совершено убийство, рано или поздно местная уголовная полиция или, другими словами, крипо, нападет на след Шульца, а заодно и мой – тут двух мнений быть не может, поэтому надо как можно быстрее рвать когти, сматываться отсюда. При этом мне абсолютно расхотелось двигать в сторону советских семидесятых в гости к Шульцу, я мечтал теперь только об одном – вернуться в нашу старую квартиру, включить ноутбук, приготовить обед для дядюшки и даже – как ни странно – засесть за талмуд по латыни, у меня ж как-никак переэкзаменовка на носу, короче, я страсть как захотел домой. Хватит с меня опасных приключений, сыт ими по горло. Ужас как устал от всего этого. Сил больше никаких нет. Все. Хватит. Амба!

– Шульц, – наконец произнес я, – надо поскорее сваливать отсюда.

– Надо, – согласился он и тяжко вздохнул, – только, знаешь, отсюда нам далеко не уйти, или опять попадем куда-нибудь… к черту на рога.

Я посмотрел на него непонимающе.

– Неужели до тебя до сих пор не дошло, что нас отправили сюда не для того, чтобы грохнуть убийцу моей матушки? – каратель, которого я забил молотком, а потом спалил – пешка, всего лишь винтик в этой адской машине торжества национал-социализма, таких, как он, беспрекословно выполнявших людоедские приказы, здесь тьма-тьмущая… Нет, Янсонс снабдил меня взрывчаткой для другого, чтобы я убил главного архитектора этого извращенного мира и главного нацистского преступника Гитлера, и если этого не сделать – будь уверен! – Янсонс нас отсюда не выпустит.

– Откуда ты знаешь?

– Печенкой чувствую, чувак, если тебя удовлетворит такой ответ. В последнее время я что-то больше стал доверять шестому чувству. И понял это совершенно отчетливо только сейчас, когда тебе все рассказал, и хорошо, что понял… думаешь Янсонс мне взрывчатку случайно подложил? – ага, держи карман шире! – а почему, скажем, не тебе? – я молчал, не зная, что ответить, ответил за меня сам Шульц:

– Потому что я – еврей, и это не твоя, а моя мать зверски убита в рижском гетто… Он же, старикашка поганый, все про нас знает, вся наша подноготная ему досконально известна, только каким образом, ума не приложу, – продолжил он развивать конспирологическую линию своей теории.

Я согласно кивнул: безусловно, Шульц был прав – и Янсонс выглядел теперь для меня не только наглым туалетным работником, а таинственным кукловодом, ловким манипулятором, правда, действовавшим непонятно для какой цели. Впрочем, почему – непонятной?.. если, допустим, предположить, что убиенный нацистами герой латвийского сопротивления, тот самый Мартиньш Янсонс, является ему родственником, тогда понятны его мотивы – рассчитаться с гитлеровцами за содеянное. Но чужими руками, то есть нашими. Нечего сказать – ловко придумано, ловко… Ну и хмырь поганый!

– Ты знаешь, чувак, – с жаром продолжил Шульц, – вчера на вилле у меня была уникальная возможность поквитаться с Мумией, мог запросто пырнуть его столовым ножом в живот или булыжником звездануть по черепу, а я струсил – понимаешь, банально струсил, и мне, конечно, нет прощения… Пойми, чувак, если я его не прикончу, жить дальше не смогу, понимаешь?

Я все понимал… Понимал его чувства… Мотивы, которые им управляли… Понимал и то, что после принятия решения об отмщении за наши жизни не дашь и ломаного гроша. Впрочем, те фиктивные меры безопасности вокруг фюрера, которые я давеча наблюдал, находясь на вилле «Ля Мур», вселяли некоторую надежду – верилось, что подложить взрывчатку под одно из кресел в президентской ложе будет плевым делом. Но как мы туда проникнем? Где ключ раздобыть? И тут осенило: а Катковский, спрашивается, на что?

– Про операцию «Валькирия» что-нибудь слышал? – со знанием дела спросил я Шульца.

– Заговор 20 июля? Неудавшееся покушение высокопоставленных офицеров Вермахта на Гитлера? – оживился Шульц, в нем вновь проснулся азарт дотошного историка, – да будет тебе известно, что это – одна из моих любимейших тем в истории гитлеровской Германии.

Хоть бомба в «Волчьем логове» тогда взорвалась в присутствии Гитлера, но отправить фюрера на тот свет заговорщикам не удалось – помешало роковое стечение обстоятельств, не позволившее свершиться правосудию. Я не был уверен, что в альтернативном времени покушение имело место, скорее всего, не было вовсе, поскольку война для Германии стала победоносной и завершилась уже в 1944 году. Да это и не столь важно для нас – состоялось или нет то покушение, главное, что Гитлер до сих пор живой, так что есть шанс стать первыми в этом благородном деле. Шульц моментально воспрянул духом, ему явно пришелся по душе мой шапкозакидательский настрой.

– Это же потрясающе, чувак! То, что не удалось совершить немецким патриотам тридцать лет тому назад, сделаем мы, – с пафосом провозгласил Шульц, доставая из глубины поленницы спрятанную там взрывчатку. – Предлагаю предстоящую операцию назвать «Валькирия-2».

– Версия Два. Точка. Ноль, – поправил я Шульца на современный лад.

– Что-что? – не врубился Шульц.

– Неважно, – сказал я, – лучше повторим пройденный материал.

– Заметано, чувак, – согласился Шульц, разворачивая пакеты, – итак… все по порядку… деревянный штырь… кило пластита… запалы в футляре… хранятся отдельно… часо…

Он осекся на полуслове, потому что скрипнула дверь, и на пороге сарая внезапно возник Катковский, в руках он держал поднос с дымящимся кофейником, кружками и ломтями домашнего хлеба. В сарае аппетитно запахло… домом.

Шульц, не ожидавший его появления и застигнутый врасплох со своим преступным занятием, поначалу замер, а потом, мгновенно собрав все в кучу, стал впопыхах запихивать адский набор в рюкзак, с первого раза, конечно, не получилось, коробка с детонаторами выпала из рук, хорошо еще, что упала на кровать, – вот бестолочь! – а то бы рвануло, у меня даже сердце остановилось, – к счастью, обошлось, а то бы я сейчас не вел с вами разговора… И дураку было ясно, что Шульц прячет что-то запрещенное, и Катковский, само собой, сразу раскусил, что к чему – это я по его глазам понял, но вида он не подал, деликатный человек, решил, видать, что это не его ума дело.

– Перебрал я вчера с шампанским, историки, – пожаловался он, – голова трещит так, что готова расколоться пополам.

Вид у него и правда был неважнецкий: лицо серое, безжизненное, голова туго стянута вафельным полотенцем – таким вот допотопным способом он пытался бороться с головной болью.

– Тебе опохмелиться не помешало бы, чувак, – сочувственно покачал головой Шульц, завершив манипуляции с рюкзаком и аккуратно положив его к себе под ноги.

Катковский налил в кружки кофе, протянул каждому из нас:

– Пейте, пока горячий… А я… я с удовольствием опрокинул бы чекушку, да нельзя, – посетовал, он, – мне в театр скоро отправляться, у нас с этим строго, вышвырнут за двери в два счета, если что заметят… да и вечером премьера… ответственная… снова фюрер ожидается… ну, вы сами слышали, о чем вчера талдычила старуха.

– Кстати, а где фюрер сидит на спектакле? – как бы невзначай поинтересовался Шульц.

– Там, где положено по его статусу и протоколу – только в президентской ложе.

Мы с Шульцем вмиг переглянулись, не решаясь спросить о главном, и только молча поглядывали на Катковского.

– Чего уставились?.. Небось ключ от президентской ложи понадобился? – игриво спросил тот.

От вопроса в лоб мы с Шульцем просто остолбенели, на что Катковский громко и с наслаждением хохотнул, но тут же сморщившись схватился за голову от внезапно подступившего приступа боли. Справившись с ней, проговорил:

– Не тушуйтесь, историки… я все про вас знаю… ключ, кстати, который вам так позарез нужен – висит перед вашим носом, – и он ткнул пальцем на старый ржавый гвоздь, вбитый в стену справа от двери – там действительно висел ключ, самый обычный, ничем не примечательный, и не скажешь даже, что он от президентской ложи.

Тут Катковский поведал нам, что где-то с месяц назад в ложах Оперы театральное начальство задумало поменять замки и поменяло-таки, но, когда заменяли старый комплект на новый, вышла путаница и в возникшей суматохе этот неприметный ключик и попал ему случайно в руки, он не растерялся и по-быстрому снял с него слепок, потом сделал дубликат, сам не зная зачем, на всякий случай, думал, чем черт не шутит, может, пригодится когда-нибудь… Дождался, вот и сгодился для благого дела.

Потом он признался, что с нашей идентификацией вышло и того проще: в первую ночь, когда мы с Шульцем уже вырубились и дрыхли без задних ног, Катковский перетряхнул наши вещички. Я на него за это не в обиде, а как иначе? В тоталитарном государстве только так и надо поступать, чтобы ненароком впросак не попасть, надо ж было разобраться, что мы за фрукты такие, а вдруг провокаторы или шпионы?.. Сначала он в моем рюкзаке раскопал загранпаспорт, который при внимательном ознакомлении рассказал ему много интересного, можно сказать, даже чересчур много нового и интересного, от чего запросто можно было тронуться умом. Потом еще, покопавшись в моем рюкзаке, наткнулся на абсолютно неведомую для него музыку, записанную еще в моно-варианте – «сорокапятки», маленькие пластинки на сорок пять оборотов с ничего для него не говорящими названиями The Beatles и The Rolling Stones, изданные, согласно выходным данным, в Англии в шестидесятые годы – в той самой Англии, откуда, как известно, всех жителей острова во главе с королевской семьей переселили в европейскую часть России… Ну, а когда Катковский полез в рюкзак Шульца, наткнулся там на два смертоносных свертка, и, как это ни парадоксально звучит, почти на сутки раньше обладателя… Тут-то он про нас все понял правильно, что мы такие же подпольщики, как и он сам, только значительно круче, хоть и моложе; короче, зауважал нас, о чем не преминул сообщить в конце своей исповеди.

– Да не глазейте вы так на меня, историки, не робейте – в гестапо закладывать не побегу. Если б надо было – давно уже настучал… А вы что, и вправду подпольщики… подпольщики из будущего?

Мы с Шульцем одновременно судорожно сглотнули и молча кивнули головами – а что нам оставалось делать? Отпираться было глупо.

– Охренеть можно! – только и воскликнул Катковский, закатив глаза и в сердцах сорвав с головы полотенце.

Посвящать Катковского в тонкости наших временных переходов, а тем более брать его с собой не входило в наши планы – достаточно с него и того, что мы открылись ему и рассказали, откуда взялись, впрочем, особо не вдаваясь в подробности, обмолвились только о том, что в том мире, в котором мы живем, гитлеровская Германия потерпела сокрушительное поражение, а сам Гитлер, когда советские войска стояли в полукилометре от рейхсканцелярии, покончил жизнь самоубийством – произошло это 30 апреля 1945 года. Катковский слушал нас, буквально открыв рот, похоже, что и про больную голову забыл… Мы тут же сочли необходимым серьезно предупредить его, что со временем шутки плохи, но зря переживали, не было у него желания болтаться на сквозняке между временами. Нет, на экскурсию в будущее он явно не собирался, его желания были гораздо приземленнее, все, о чем он мечтал – это изменить для себя среду обитания и оказаться в Америке. Планировал добраться автостопом до Лиссабона, наняться там палубным матросом на какое-нибудь судно и махнуть на нем через океан – таков был план Катковского по обретению личного счастья, совсем в духе его кумира Джона Кея.

Вот так и стал Катковский нашим нечаянным сообщником. Так что мы оперативно обсудили дальнейший план действий: взрываем Мумию и разбегаемся кто куда – мы с Шульцем в «Шкаф», а Катков-ский прямехонько в сторону Лиссабона, у него все нужные визы выправлены, а оттуда через Атлантику в вожделенную Америку. Мать, к слову сказать, давно уже благословила сына в путь-дорогу.

Перед тем, как отправиться в Оперу, ребята решили сыграть в бадминтон, так сказать, напоследок, раз уж запланировали, а больше возможности и не будет… Катковский сказал, что в это раннее время в Опере никого нет, кроме дежурного на служебном входе да пары уборщиц, так что можно особо не спешить. К нашему удивлению, «поболеть» за сына вышла мать Катковского, выглянувшая в окно. Она оказалась маленькой сухонькой пожилой женщиной, если не сказать, старушкой, мы ее увидели впервые за четыре дня. Вид у нее был болезненный, она все время куталась в пуховый платок, хоть утро и было теплым, и вскоре ушла в дом.

Катковский, надо заметить, крепко «надрал уши» Шульцу, разгромив его с сухим счетом – играл, как угорелый, не упустив ни одного очка. По завершении партии проигравший торжественно вручил свою ракетку сопернику – не тащить же ее обратно. Видимо, растроганный реакцией Катковского на подношение, он заодно решил осчастливить подарком и меня. Передавая мне презент, который заранее приготовил (это был манускрипт-мистификация вместе с кожаным мешком, в котором он хранился), Шульц пожелал мне удачной переэкзаменовки по латыни – он, разумеется, был в курсе моих студенческих проблем и надеялся, что его подарок станет для меня чем-то вроде талисмана. Излишне говорить, насколько я был тронут его внезапным проявлением дружбы, а то все чувак да чувак. Позднее, вспоминая этот момент, я думал, каким же он был дальновидным! Но тогда факту передачи рукописи я не придал сакрального значения, – просто было приятно внимание… Вовсе не задумался о том – а ПОЧЕМУ, собственно говоря, Шульц решил расстаться со своим детищем именно тогда, буквально накануне претворения в жизнь задуманного нами плана?

В Опере стояла сплошная тишь да гладь да божья благодать, выражаясь фигурально – оно и понятно, утром театр еще толком не «проснулся», но мы сразу нарушили безмятежное спокойствие и сонную дрему, едва миновали пост охраны, по пятам следуя за Катковским. Он нас долго водил по бесконечным коридорам, узким винтовым лестницам и театральным закоулкам, пока мы не вышли в один из карманов сцены, откуда попали и в сумрачный зрительный зал.

Пышная бронзовая люстра, висевшая под расписным потолком, была, понятное дело, погашена, лишь кое-где горели тусклые настенные плафоны, но и этого скудного освещения хватило, чтобы оценить великолепное убранство зала – он так и сиял золотой роскошью, в театральном интерьере доминировали белый цвет и позолота, можно было только представить, как сверкает золото при полном освещении.

Президентскую ложу мой глаз выхватил сразу: вдоль карниза висел нацистский флаг, остался, наверное, с предыдущего спектакля. Как ни странно, ложа находилась чуть ли не на сцене, вернее сказать, над сценой – на один ярус выше партера, с левой стороны. Я-то ожидал, что она по центру будет располагаться, как, к примеру, императорская в Александринке, а она вон где оказалась… Ложа мне показалась сравнительно небольшой, по бокам ее стояли белые колонны, щедро усыпанные позолотой до самой их середины, а с потолка ниспадали тяжелые бархатные занавеси лилового цвета. С противоположной – правой стороны – симметрично располагалась другая ложа, как сказал Катковский, правительственная, вечно пустовавшая на спектаклях, так сказать, в резерве, и там никаких флагов не было. Теперь стало понятно, куда нам двигать дальше – на этаж выше.

Никого не встретив по пути, мы подошли к президентской ложе. Оглянулись. Все тихо. Хвоста, вроде, нет. И хоть не родился еще террорист Иван Помидоров, но я знал – его будущий знаменитый автор уже шумно отметил с друзьями свое шестнадцатилетние, правда, в другом мире, ну, а нам пора было действовать. Встав с Катковским на шухере с обоих концов коридора, мы предоставили Шульцу возможность спокойно отворить дверь ложи, проникнуть внутрь и, выбрав одно из девяти кресел, заложить при помощи скотча под днище между ножками адскую машину. Взрывчатка должна была сработать в девятнадцать часов тридцать минут – в конце первого акта. «Лоэнгрин» тоже начался, как вспомнил Катковский, ровно в семь вечера, и Гитлер на него не опоздал. И все-таки решили сделать поправку на непредвиденную случайность – вдруг спектакль начнется позже, поэтому и выставили 19:30. Перед установкой времени сверили часы – у Шульца они чуть спешили, а у Катковского – отставали, выставили по моим кварцевым.

С Шульцем договорились дождаться взрыва и сразу бежать вприпрыжку в «Шкаф». По мне так я был готов мчаться прочь без оглядки сразу, как только заложили бомбу, но Шульц был настроен категорично: «Пока не увижу своими глазами, как Мумия взлетит на воздух, отсюда ни ногой». Что ж, ничего не попишешь, придется ждать.

Мы отправились в подсобку Катковского, расположенную на чердаке под самой крышей, замызганное оконце которой смотрело на гостиницу «Рига», там, где располагался «Шкаф». Как бы нам в насмешку… На бульваре Аспазияс тренькали проходящие трамваи. Время тянулось неимоверно медленно, пожалуй, так медленно, как никогда. Я сидел как на иголках, меня бил нервяк. И, главное, делать было совершенно нечего. Сидеть на одном месте в душной и пыльной подсобке и гонять без конца чаи – я выдул уже три стакана – дело явно не по мне, так что пришлось двигаться к туалету, после чего пошел слоняться по театру, проходка, которую предусмотрительно всучил мне Катковский, давала такое право. Знаю, знаю, что мое бессмысленное шатание не вяжется с ответственным «делом», добровольно взваленным на наши плечи… Действия легкомысленные и безответственные… Но сделайте скидку на возраст и беспечный авантюризм шалопутного юнца!..

Катковский отправился трудиться на сцене, а Шульц остался в подсобке один, он на удивление держался сосредоточенно, немногословно, пребывая в глубоких раздумьях, но определенно не нервничал, в отличие от меня, и я ему даже позавидовал – какой он все-таки молодец, настоящий боец! – от того утреннего Шульца, бившегося на моих глазах в истерике, не осталось и следа.

Шли муторные часы ожидания… И пусть до спектакля оставалось еще много времени, закулисье стало постепенно оживать, мне то и дело попадались навстречу актеры, наверное, из числа статистов или хористов – иные уже в костюме и гриме – с выбеленными лицами и темными кругами вокруг глаз, ни дать ни взять покойники с «Летучего Голландца». Попадались мужчины, облаченные в строгие черные фраки, надо полагать – оркестранты, один из них с рыжими волосами, забранными в пышный хвост, перегородил мне дорогу – я поначалу дико удивился, а потом признал в нем старого знакомого – это был офраченный Конрад, он же с товарищами по группе играл в оркестре. В просторном фойе, где уже открылся киоск, продававший программки, музыкальную литературу и сувениры, я задержался, от нечего делать, рассматривая разную дребедень на прилавке, и вскоре глаз наткнулся на знакомое произведение Адольфа Гитлера – надо же, и тут, в очаге культуры, торгуют им! Сам не знаю, зачем я взял томик в руки, полистал его, посмотрел вклеенные черно-белые фото, большинство были неизвестны мне, поскольку хронологически относились к послевоенному периоду. Рука сама потянулась к карману за деньгами, и да! – я купил эти бесноватые мемуары, но, разумеется, не за тем, чтобы взять с собой в качестве сувенира в реальное время – еще чего не хватало! – просто подумалось, быть может, книга в руках послужит чем-то вроде пропуска.

Невероятно, но театр уже распахнул двери для зрителей. Наконец-то! Хотя до начала спектакля было еще далеко… Я вернулся в подсобку, но она оказалась запертой – Шульц пропал. Может, пошел искать меня?.. Я встревожился, пошел обратно – ни Катковского, ни Шульца по дороге не встретил… Катковский, должно быть, сидит на закулисной верхотуре сцены, готовый менять декорации, а вот – где Шульц? – вопрос… Опять повторялась старая история: в наших действиях отсутствовала слаженность и координация, сплошной сумбур и неразбериха, какая-то глупая бесконечная беготня. «Эх, сейчас бы мобильник или хоть захудалый пейджер! Размечтался… На дворе-то – семьдесят четвертый год!»

В холлах и коридорах тем временем заметно прибавилось зрителей, уже вовсю работали буфеты, многие расхаживали с бокалами в руках, смакуя шампанское, открылся музей – я заглянул туда, но и там Шульца не было… Прозвенел первый звонок, зрители заторопились в зал… а Шульц мне так и не встретился… я начал паниковать… сбегал обратно в подсобку – никого… прозвучал второй звонок… вернулся назад и одновременно с моим появлением в коридоре у президентской ложи прозвучал третий… у входа в ложу стояли два суровых охранника в штатском со крещенными руками ниже пояса… значит, Мумия уже на месте.

И тут появился Шульц. Он был спокоен, как никогда. На его устах играла загадочная улыбка. Сказать, что я ему был рад – это ничего не сказать, у меня сразу на душе полегчало. Увидев у меня в руках «Майн Кампф», похвалил:

– Ты это хорошо придумал, чувак!

Книгу он тут же забрал, чуть позже она ему пригодилась, даже можно сказать – выручила. Меня он отправил в подсобку за бушлатами, которые мы там оставили, сказал, тащи сюда – скоро все закончится. Дал мне ключ, а сам остался дежурить в коридоре. Я снова бросился за кулисы – как раз в тот момент, когда в зале оркестр грянул «Хорста Весселя» – без нацистского гимна, само собой, дело не могло обойтись.

Весь в поту, я добежал до подсобки и сунул ключ в скважину – дверь не отпиралась, я понял, что он не подходит. От ложи, что ли, подсунул мне ключ, опять все перепутал придурок, на чем свет стоит клеймил я Шульца самыми последними словами. Как назло, и ключ застрял – я так и сяк пытался его вытащить, дохлый номер! Не знаю даже, сколько времени я с ним провозился. К счастью, я заметил проходившего мимо здоровенного мужика, настоящего амбала, знаете, морда ящиком, а руки-крюки, обряженного в морской костюм, но с лицом не выбеленным и без кругов под глазами, значит, точно не с «Летучего Голландца», стало быть – догадался я – из команды норвежца Даланда… и что он там делал на этой верхотуре, спектакль-то, как я уже обмолвился, был в самом разгаре. Увидев, как я мучаюсь, он пробасил по-латышски «Пагайд, пагайд…» и, отстранив меня от двери, ловким движением вытащил проклятый ключ из скважины, я его схватил и тут же, не поблагодарив благодетеля, бросился назад. На часах уже было четырнадцать минут восьмого. Успею или нет?..

Шульц по-прежнему стоял в коридоре, вернее сказать, неторопливо прогуливался. Спокойный, и я бы даже сказал, умиротворенный и расслабленный. Он совсем не удивился, что я появился без бушлатов, словно был готов к этому. Я начал чертыхаться, но он только отмахнулся:

– Чувачок, да не ругайся ты, подумаешь – перепутал ключ, с кем не бывает?

И вытащил с милой улыбкой второй ключ, а первый брать не стал, сказав, чтобы я его оставил в подсобке, когда ее открою. Я снова бросился к чердаку, от бессмысленной чехарды я давно был весь в мыле, да и в глазах уже порядком рябило…

По дороге глянул на часы – опять четырнадцать минут восьмого! Тут до меня дошло – часы встали… Проклятая батарейка – подвела в самый ответственный момент! Вот когда я позавидовал счастливым обладателям допотопных механических часов, натиравших колесиком при заводе неприятные мозоли на большом и указательном пальцах – Шульц показывал жуткие наросты, жалуясь на слишком тугую пружинку часов. Но делать нечего – побежал дальше. И как это обычно бывает в подобных случаях – заплутал. Черт побери! Бросился в один коридор – там тупик, бросился в другой – там тоже. Вернулся назад. Попытался двинуться в другую сторону. Невероятно, но на этот раз нашел-таки нужную дверь и отпер, и тогда смог вздохнуть полной грудью…

А время шло… Да не просто шло, а теперь стремительно мчалось вперед едва ли не с космической скоростью. Я чувствовал нутром, что уже не поспеваю, что опоздал уже… И тут, как гром среди ясного неба, для меня прозвучало по трансляции сообщение об антракте – за кулисами повсюду висели громкоговорители, хоть и по-латышски объявили, но, знаете ли, слово «антракт» на любом языке созвучно, и как услышал эту объяву, так у меня все обвалилось внутри, как же так? – первый акт уже закончился, а взрыва как не было, так и нет!?..

Держа в охапке бушлаты я вновь появился в коридоре, запруженном выходящими из зала зрителями. У дверей ложи увидел Шульца, он общался с охраной… Что он там делает, безумец чертов?.. Хотелось даже крикнуть ему, но, разумеется, сдержался… Судя по всему, он прорывался к Мумии… Но зачем?.. Если бомба не взорвалась вовремя, она могла рвануть в любое мгновение… Вот дурья башка!.. Шульц продолжал ломиться, охрана, естественно, его не пускала… Тут дверь приоткрылась, и в проеме показалось недовольное лицо Гитлера, обеспокоенного шумом. Он сразу узнал Шульца, а увидев книгу, протянутую ему для получения автографа, его глаза потеплели… Он произнес какую-то фразу, по-отцовски глядя на Шульца. И хоть я не умел читать по губам, как некоторые глухонемые, но понял: «ПРОПУСТИТЕ КО МНЕ ВИННЕТУ!» Охранники тут же расступились, Шульц вошел в ложу, дверь за ним затворилась, не прошло и пяти секунд, как вдруг раздался оглушительный взрыв такой чудовищной силы, что запертую дверь с треском вышибло и отбросило вместе со стоявшими у нее охранниками – их буквально размазало взрывной волной о противоположную стену, со звоном высадило и все стекла в окнах… Я инстинктивно съежился в комок, точно смертельно напуганный еж, крепко сомкнул веки, а когда открыл глаза, увидел стену пыли, одну сплошную пыль, заполнившую пространство. Мгновенно мне запорошило глаза, а в уши как будто вставили затычки. Я слышал отдаленные вопли перепуганных людей, но никого не видел, они доносились как будто из преисподней, очень приглушенно… я что, контужен, что ли?.. В носу, в ушах и на губах явственно ощущался песок… откуда ему взяться в Опере?.. Но это и в самом деле был песок – он противно скрипел на зубах и резал глаза, точно скальпелем… Когда пыль чуть-чуть осела, я увидел и людей, как полоумные они метались туда-сюда в поисках выхода… Дым смрадный едкий черный, скребущий глотку, быстро расползался по всему коридору… дышать было нечем и всюду пахло смертью… я знал, что если сейчас уйду и ЭТОГО не увижу, то никогда не найду покоя… никогда… Эти пятнадцать метров я преодолевал, наверное, как полтора километра… шел, шатаясь, по стеночке, судорожно пытаясь вздохнуть… но воздуха не хватало…

То, что я увидел на месте ложи, вызвало приступ рвоты… мертвые окровавленные тела… не пойми чьи… все обезображенные… без рук… без ног… без глаз… лежали вперемешку с искореженной мебелью… с выдранными конечностями и оторванными головами… одной большой кровавой свалкой… В память вонзились последние кадры, как яркие языки пламени лизали порванные в клочья лиловые занавеси, и как тлела одежда на мертвых…

…и на Шульце.

Я снова опоздал.

Часть третья. Вернуться домой

Вскинув руку, я машинально посмотрел на часы – четырнадцать минут восьмого… по-прежнему, как и полчаса и час тому назад – четырнадцать минут восьмого… Мой друг в это время был еще жив, собирался с духом для совершения своего безрассудного поступка, а я как полоумный носился по театру, не подозревая о его самоубийственном плане… Перед глазами до сих пор стояла жуткая картина искореженной, перевернутой вверх дном Президентской ложи, лежащие вповалку мертвые тела, тлеющая одежда на мертвяках. Последнее, что я помнил, как накрыл бушлатом безжизненное тело юного бомбиста… И в очередной раз содрогнулся от ужаса, терзаясь чувством вины. «Эх, если б я знал, – твердил я про себя, – если б только знал…»

Четырнадцать минут восьмого… часы мои как стояли, так и стоят, и будут стоять до тех самых пор, пока я не вернусь домой. Там, где я теперь нахожусь, батарейками для наручных часов еще не торгуют. Хотя… узнать точное время можно без труда. Очнувшись от тупого оцепенения огляделся: сейчас я – у гостиницы «Рига», и без промедления направился к местной достопримечательности, романтичному символу города и традиционному месту встреч рижан, стоящему, как известно, между Оперой и Бастионной горкой – я, конечно, про часы «Лайма» говорю. Они показывали ровно двенадцать, полдень. Рассеянным взглядом скользнул по их рекламному столбу и удивился – новое название! – теперь часы именовались чисто в советском духе, на каждой из граней столба сияла надпись «Мир» на четырех языках – латышском, русском, немецком и английском, и никаких тебе свастик и прочих нацистских символов. Последнее обстоятельство воодушевило и обнадежило – по всему выходило, что я попал туда, куда надо. Впрочем, радоваться было преждевременно – надо бы окончательно убедиться. И я мало-помалу убеждался; глаза выхватывали характерные приметы абсолютно нового для меня времени: перво-наперво я обнаружил отсутствие пешеходной зоны и наличие троллейбусного кольца вокруг Памятника Свободы, помнится, Шульц как-то об этом обмолвился. Сам памятник предстал передо мной, можно с уверенностью сказать, в первозданном виде – как раньше наверху стелы стояла позеленевшая Милда с воздетыми к небесам руками, державшими три золотые звезды, а от величественной фигуры епископа Альберта и барельефной истории покорения Ливонии крестоносцами, не осталось и следа, нацистский монумент растаял как мираж… Далеко впереди за Памятником Свободы высилась громада многоэтажной бетонной коробки будущей гостиницы «Латвия», окруженная работающими кранами и зиявшая пустыми глазницами окон. На углу здания я увидел табличку с номером, которая говорила, да что там говорила – кричала! – что я нахожусь на улице ЛЕНИНА… Мимо меня суетливо пробежал постовой шуцман, то есть, тьфу ты! – конечно же, милиционер, с полосатым жезлом в руке, спешивший разрулить возникшую пробку на перекрестке из-за сломавшегося светофора, на кокарде его фуражки красовался герб СССР… Автомобили, катящие по улице Ленина были отечественные – сплошные «Волги», «Жигули» и «Москвичи», проехала даже одна представительская машина, по-моему, – чехословацкая «Татра»… Мимо меня, тихо шурша шинами двигались троллейбусы, тоже чешские; к слову сказать, шума города я практически не слышал – после взрыва уши были еще крепко заложены. Ожидаемых примет было много, но я все еще сомневался, не решаясь поверить в реальность, думаю, срабатывала инерция прежнего мышления, мне, не мудрствуя попросту надо было свыкнуться с фактом… В колоннадном киоске, что стоял рядом с часами, с виду всамделишный древнегреческий храм, только миниатюрный, я решил купить свежий выпуск русскоязычной газеты. Порылся в карманах и к радости нашел завалявшийся там рваный рубль – в прямом смысле слова, рваный и мятый, не представляю даже, как киоскер рискнул принять его к оплате. За две копейки мне продали газету и щедро отсыпали пригоршню мелочи, я был богат как Крез – сдачи хватило бы на добрую дюжину порций двойного кофе, так что я отправился в «Птичник» под раскинутые тенты традиционно оранжевого окраса.

Там, как обычно, под ногами путались пернатые твари. Не обращая внимания на мирно ворковавших голубей и шнырявших рядом с ними нахальных воробьев, я сел за один из свободных столиков и стал капитально изучать газету, время от времени прихлебывая горячий кофе. Это была русскоязычная «Советская молодежь». Орган Центрального Комитета Комсомола Латвии. Номер от 15 июля 1972 года. Вторник. В «подвале» первой полосы стоял большой материал «ПАМЯТЬ СЕРДЦА» с фотографией торжественно-траурной церемонии на месте бывшего Саласпилского лагеря смерти. На черно-белом фото – в газетах цветных еще не печатали – тьма народу, все, разумеется, скорбят. В самом верху полосы – анонсы материалов, напечатанных внутри номера, так сказать заманка для читателей. Итак… СПАССКИЙ – ФИШЕР (матч на звание чемпиона мира): ПЕРВАЯ ПОБЕДА ПРЕТЕНДЕНТА И ДРУГИЕ НОВОСТИ СПОРТА… ЦЕНТР ДЕРРИ В РУИНАХ… это где, собственно говоря, что-то не могу припомнить?.. ОЖЕСТОЧЕННЫЕ БОИ ЗА КУАНГЧИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ… Южный Вьетнам, что ли?..

Развернул газету. На второй полосе в рубрике «Международная панорама», с перепечатками сообщений иностранных информагентств (собственными зарубежными корреспондентами, видать, печатный орган латвийских комсомольцев не разжился) прочитал заголовки статей: ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ КРИЗИС В НИДЕРЛАНДАХ… БОРЬБА ИСПАНСКИХ ТРУДЯЩИХСЯ… ПРАЗДНИК ИРАКСКОГО НАРОДА… и, наконец, нашел доказательство своей гипотезы насчет расположения упомянутых населенных пунктов: «…продолжаются ожесточенные бои к северу Сайгона за город Куангчи…» И еще подробности: «…только за прошлый день американская авиация совершила 16 массированных авианалетов и сбросила на Дерри более 1000 бомб…» Как я помнил из курса новейшей истории за одиннадцатый класс к этому времени позорная война США во Вьетнаме уже безнадежно проиграна, до начала мирных переговоров в Париже и вывода американских войск – оставалось меньше года, а до падения Сайгона – менее трех лет… Я вновь перевернул страницу – на последней полосе, повествующей о местной культурной жизни: в связи с гастролями в Риге Московского драматического театра имени А. С. Пушкина на сцене театра оперы и балета было опубликовано расписание спектаклей с 16 по 25 июля… Определенно, я попал туда, куда следовало.

Я сидел, попивая кофе и ломая голову над тем, что случилось в Опере на самом деле – стал ли Шульц жертвой фатальной случайности или сознательно подорвал себя бомбой, чтобы покончить с фюрером. Впрочем, до истины достучаться все равно не получится, ломай не ломай голову, хоть мозг взорви, а я уже никогда с этим не разберусь, ведь доподлинно не знаю, какое время выставлял Шульц на часах «адской машины», заложил ли он бомбу в ложе или оставил в рюкзаке, намереваясь выступить в роли смертника-террориста, я ведь в это время стоял с Катковским в коридоре «на часах». Зато важным оказалось другое – с перемещением в реальный семьдесят второй год открылось новое окно возможностей, я все мог переиначить, исправить, не допустить того, что уже дважды случалось с другом прямо на моих глазах. Вот как раз этим-то и стоило серьезно заняться. Поэтому покончив с кофе, я отправился прямиком на улицу Кирова – так теперь называлась бывшая Элизабетес – спасать Шульца.

Когда я вошел в знакомый дворик дома под номером 57-А, даже через капитально заложенные уши до меня докатились органные рулады Эмерсона и божественный голос Лейка, умолявшего «открыть глаза и не дать ему солгать». Я глянул вверх – окна на пятом этаже были настежь растворены – именно оттуда и гремела музыка группы ELP, которую Шульц врубил на всю катушку, чтобы всем соседям стало тошно. Честно признаюсь, на сердце у меня враз полегчало, будто булыжник свалился.

Прислушиваясь к царственной музыке, словно изливавшейся на меня с самых небес, я не спеша поднимался по лестнице, собираясь с мыслями и внутренне готовясь к скорой встрече с другом… А в это время Кит Эмерсон, оставив в покое электроорган, целиком и полностью отдался во власть фортепьяно, начав виртуозно отбивать по его клавишам суматошный ритм скачущей с места на место «Фуги», выдержанной автором в самых что ни есть классических традициях… Разумеется, я был хорошо знаком с этим произведением: оно разбивает на две части открывающую композицию третьего студийного альбома ELP, того самого альбома Trilogy, который, ни много ни мало, спас Шульца от самоубийства! Помните, наверное, я рассказывал эту историю, как он раздумал топиться в Даугаве из-за неразделенной любви, вспомнив, что еще не послушал очередного творения группы ELP, а аванс уже заплатил. Я тогда от души порадовался за своего друга – и долгожданный альбом приобрел, и живым остался. Эмерсон, тем временем бойко отбарабанив фугу, взялся за вторую часть вышеупомянутой композиции; вещь эта – необычная, совершенно феерическая и имеет запоминающееся название The Endless Enigma, что в вольном переводе на русский означает – «шарада без конца» или проще говоря – «бесконечная загадка»… загадка… шарада… головоломка… короче, нечто таинственное… вот и мне, по-видимому, предстояло в разговоре с Шульцем напустить на себя определенный ореол таинственности, выступив в роли этакого человека-загадки или, если хотите, «шарады без конца» во плоти и крови, словом загадочного посланца из будущего – застращать, ошеломить и оглушить, чтобы на веки вечные отбить у него охоту мотаться во времени.

Когда я наконец добрался до последней лестничной площадки и был готов уже нажать на кнопку звонка на дверях квартиры Шпилькиных – дверь, щелкнув замком, неожиданно открылась сама, как бы приглашая меня зайти внутрь, ее никто не открывал, потому что за ней никто не стоял… что-то в последнее время двери сами собой передо мной стали открываться, удивился я… может, это ветер?.. или сквозняк открыл?.. Но на площадке, как и на улице, в тот день было очень знойно и душно – ни ветерка тебе, ни малейшего дуновения… Но на меня, как ни странно, тотчас, потянуло из глубины квартиры Шпилькиных замогильным холодом, так что по коже побежали мурашки, и волосы на руках зашевелились. Я натурально почувствовал себя в Средневековье, оттого и распахнувшаяся дубовая дверь сразу напомнила мне массивные ворота замка – эффект, безусловно, усилили доносившаяся из глубины квартиры торжественные звуки трубившего рыцарского рога и суетливый колокольный перезвон – это Кит Эмерсон колдовал на своем синтезаторе, плавно подобравшись к двухминутному кульминационному завершению The Endless Enigma.

Хоть дверь и растворилась предо мной, но заходить внутрь я не решался – вдруг подумают, что я вор, поэтому позвонил… коротко так позвонил, очень робко, но никто не отозвался, тогда я позвонил во второй раз – на этот раз долго не отпуская нажатой кнопки. И вскоре в полумраке длинного коридора замаячила долговязая фигура Шульца.

«Точно воскресший!» – пронеслось в моей голове… Факт его появления произвел на меня столь сильное впечатление, что у меня просто-напросто не выдержали нервы, ну, вы сами подумайте, еще час назад он был мертв, а тут жив-здоров и привиделся мне в каком-то неестественно-сказочном облике – настолько затуманен у меня был взор. В стальном остроконечном шлеме, из-под которого красиво торчали длинные кудри все в завитушках, грудь – колесом, облаченная в длинную кольчужную рубаху, отливающую серебром, его средневековый костюм дополнял изящный плащ из парчи, отороченный соболиным мехом – ни дать ни взять принц из сказки или древнерусский витязь, это сила и энергия всепобеждающей музыки ELP, гремевшая по всему дому 57-А, добавила волшебных красок к его воображаемому портрету. Я тряхнул головой, чтобы сбросить с глаз бредовую пелену, и сразу же узрел, что на Шульце надеты занюханные треники, нелепо пузырившиеся на коленях, да старая вытянутая футболка. «Живой, живой чертяка!» – радостно воспрял я, и совсем не ко времени на глаза навернулись слезы. К горлу подступил комок, мелко-мелко задрожал подбородок, и я понял, что вот-вот упаду на грудь к своему другу и разрыдаюсь как последняя мямля. Да, переполнявшие меня эмоции последних часов явно давали о себе знать.

– Ты чего, чувачок? – с искренним сочувствием спросил Шульц, увидев мою перекошенную физиономию, – тебе что – плохо?.. Может, водички дать?

Не зная, как ответить, я только утвердительно мотнул головой, а про себя в сердцах чертыхнулся – хренов я посланец из будущего, раскис, распустил тут сопли, слабак. Шульц побежал за водой, а я тем временем постарался успокоиться.

Когда он вернулся с полным стаканом воды, ступая со смешной предосторожностью, стараясь не расплескать содержимого, я, к счастью, взял себя в руки. Одним махом выдув всю воду, вытер мокрые губы ладонью; ощутив, как вода приятно охладила внутренности, я только теперь убедился, сколь сильна была мучившая меня жажда.

– Ну, что? – спросил Шульц, принимая от меня пустой стакан. – Полегчало? – и не дождавшись, пока я ему отвечу, снова спросил, вперившись в меня настороженным взглядом, – чувак, а ты кто такой вообще?..

Пришлось соврать, но мне уж было не впервой, привык, знаете ли, за время своих странствий, можно сказать, вошел во вкус – врал не краснея, даже с наслаждением, помня о простой истине: чем нелепее ложь, тем она кажется более правдоподобной.

– А-а, – сказал я, махнув рукой как можно непринужденнее, – да вот иду себе по улице Кирова, никого не трогаю, вдруг слышу – Эмерсон надрывается на электрооргане… А вычислить квартиру было делом нехитрым.

Шульц расплылся в широкой улыбке, сразу почуяв родственную душу:

– Так ты, значит, фанат ELP?.. – и тут же нахмурил брови. – Только я одного в толк не возьму, как же ты признал, что это именно Эмерсон играет?

– А что в этом необычного? – ответил я вопросом на вопрос, не ожидая подвоха.

И тогда Шульц не без фанфаронского бахвальства изрек, что в его лице я имею удовольствие лицезреть первого и единственного в Риге счастливого обладателя супер-пупер-новейшего альбома Trilogy. Я, разумеется, помнил, что у группы ELP вышеназванный альбом датирован 1972 годом, и на его обложке как раз эта дата и указана, без всякого там месяца, хотя в истории рок-музыки известны случаи, когда даты выхода пластинок указаны более точные – вплоть до месяца и даже числа… Я, само собой, малый подкованный, но все-таки не до такой же степени, чтобы забивать в память даты релизов всех мировых рок-звезд. По совести, я едва не сел в лужу – по словам Шульца Trilogy вышел в Англии в первых числах июля, а я про это – ни сном, ни духом. И сегодня ранним утром 15 июля «свежеиспеченный пирожок» уже был у него – передан из рук в руки в аэропорту – скажу с искренним восхищением, невероятно быстро для тогдашней унылой советской действительности. Ведь страна, как мы знаем, продолжала жить за «железным занавесом», я был в полном недоумении: и двух недель не прошло, как вышел альбом, а он уже в Риге! Что ж тут скажешь? – несмотря на чинимые властью препоны, похоже, имелись лазейки и щели в пресловутом занавесе, правда, существовали они не для всех, а только для самых находчивых и ушлых в советском обществе, коим, будьте уверены, являлся и Шульц. Пластинку из Англии ему доставил один профессиональный танцор, латыш по национальности, солист фольклорного танцевального ансамбля, время от времени гастролировавшего по заграницам в рамках обмена культурными программами между государствами. С Марисом – так звали этого латыша-профи, Шульц поддерживал весьма выгодные для обеих сторон деловые отношения уже больше года – тот ему поставлял и пласты, и джинсы, и прочие модные шмотки, которыми Шульц спекулировал в среде студенческой молодежи без всякого зазрения совести. Эти криминальные подробности стали мне известны чуть позже, когда мы с Шульцем окончательно закорешились, а пока я внимал его самодовольному признанию о сегодняшнем приобретении альбома.

Так вот, значит, в чем «закавыка», наконец допер я, Шульц просто-напросто раздосадован тем, что я – неизвестно кто и звать меня никак – и вроде как в курсах, признал новую пластинку, без преувеличения, самую ожидаемую британскую прог-роковую новинку нынешнего летнего сезона, которую здесь еще, разумеется, никто в глаза не видел и в руках не держал, а тут… Словом, я сообразил, что самое время подыграть чувствам Шульца, что ж, не будем его разочаровывать, но открывать ему глаза на истину еще рано, тем более, он даже меня к себе в квартиру не впустил.

– Нет-нет, – успокоил я Шульца, – само собой нового альбома ELP я еще не слышал, даже, честно говоря, не знал, что он должен выйти в июле (тут я и вправду не покривил душой)… но догадаться, что это именно ELP, уверяю тебя, было несложно: тот, кто хоть раз в жизни слышал музыку этого великолепного трио не спутает ее ни с какой другой – ведь у группы ELP звучание просто уникальное!

Шульц остался доволен моим ответом, а я распалившись в конце своей медоточивой тирады решил слегка польстить и ему самому, чтобы еще больше расположить к себе, похвалив его мощную аппаратуру, мол, на всю улицу музон гремит, а Эмерсон с таким остервенением наяривает на электрооргане, что всем чертям, наверное, тошно стало, а не только горемычным соседям.

Шульц расплылся в самодовольной улыбочке.

– Мощная? – переспросил он и заносчиво заявил, – да уж, не сомневайся, чувак, самого высшего класса! – самолично собирал все по крупицам, столько «капусты» на это угрохал, что вспомнить страшно, но оно того стоит. Пошли! Сам сейчас увидишь.

И пропустив меня в квартиру, он затворил наконец входную дверь – в это время как раз заиграла четвертая по счету песня альбома – мелодичная баллада Грега Лейка From The Beginning, просто поразительная по своей красоте вещь, настраивающая на романтический лад, пожалуй, самая лучшая баллада Лейка и самый известный хит ELP, и вот под его чарующие звуки мы отправились по длиннющему коридору вглубь квартиры. Слева и справа от нас высились массивные книжные шкафы из красного дерева или дуба, не знаю, но сразу видно было, что очень дорогие, снизу доверху набитые бесчисленными томами – здесь, как мне удалось заметить, была не только справочная и учебная литература, но также и многотомные подписные издания с художественной прозой, пестревшие многоцветьем корешков в свете старинных хрустальных бра, располагавшихся в проемах между шкафами.

Квартира у них была просто необъятной – три или четыре комнаты, а, может, и больше, оставшаяся в наследство от прадедушки Шульца, как вы должно быть помните, известного в Риге профессора истории.

– Так ты, значит, фанат ELP… – вновь заговорил Шульц, приоткрывая по пути двери огромных комнат и показывая мне, где что находится – где гостиная, где спальня и прочее. Я же удивлялся не сколько великолепию квартиры (у нас с дядюшкой жилье в Петербурге было тоже вполне респектабельным), а тому, что вот так на голубом глазу Шульц впустил в дом совершенно незнакомого человека, просто в голове не укладывалось, что может быть такое… O tempora! O mores! Я подумал тогда о временах и нравах моего реального времени, когда и в подъезд то не попадешь, а не то что б в квартиру.

– И какой же у тебя самый любимый альбом? – спросил хозяин, остановившись перед самой последней дверью, раскрытой настежь.

Хм… Вопрос, конечно, интересный. Знаю не понаслышке, что кому-то из поклонников группы ELP более по сердцу приходится их первый концептуальный и второй по счету студийный альбом Tarkus, а кому-то – не менее концептуальный и навороченный Brain Salad Surgery, вышедший в свет через год после Trilogy, бесспорно, во всех отношениях выдающаяся и содержательная работа, этакий «салат из головного мозга»… Что касаемо лично меня, то я убежден до сих пор, ну, это, конечно, на мой субъективный взгляд, что вершиной их творчества, как ни крути, является альбом Trilogy, который на первый взгляд кажется всего лишь простым набором песен без всяких там концепт-наворотов, но зато каких песен!!! По красоте и сложности эту музыку трудно сравнить с чем-либо другим, мне про это еще папа в свое время говорил, а он-то знал, о чем говорил, уж поверьте мне… Но, сами понимаете, что в разговоре с Шульцем я обо всем этом не мог обмолвиться, чтобы, попросту говоря не спалиться, поэтому я просто сказал, что мне нравится Tarkus.

Услышав знаковое для себя название, на которое он буквально молился, Шульц аж задохнулся от восторга и тут же поведал мне еще одну примечательную историю: рассказал, что музыка Tarkus не дает ему покоя целый год и что он задался целью претворить в жизнь одну архисложную задачу – ни много ни мало записать на слух партитуру этой безумно сложной, но от того еще более интересной и заманчивой композиции, сказал, что в лепешку расшибется, а в конце концов снимет ее один в один. Процесс, как выяснилось, оказался нелегким и растянулся почти на полгода – несколько месяцев подряд Шульц списывал с не очень чистой магнитофонной записи все ноты, раз тысячу, наверное, прокручивал Tarkus, так что магнитную ленту затер почти до дыр.

– Ого, – подивился я, – ты что же, нотной грамотой владеешь?

– Да, а что тут такого? – небрежно махнул рукой Шульц, – пацаном когда-то обучался в музыкальной школе по классу фортепьяно и вполне успешно – мать мечтала запихнуть в консерваторию, чтобы сделать из меня филармоническую звезду, смешно вспомнить, зато сейчас… Другие горизонты открываются, чувак!

– А партитура-то зачем тебе понадобилась?

– Как это зачем? – тоже мне вопрос, чтобы играть, конечно же, играть, как ELP… Я группу арт-роковую хочу сколотить, первую в своем роде для Риги, только вот пока подходящих единомышленников, врубающихся в ультрасовременную музыку, не смог найти, все как полоумные вокруг меня один глэм-рок лабают, ну, в лучшем случае – хард.

Во Шульц дает! – у меня от его фонтанирующего творческого потенциала аж глаза на лоб полезли, и тут он отличился! Я и не подозревал о его музицирующих амбициях.

Вот так слово за слово мы с ним и разговорились, еще даже толком не познакомившись, не представившись друг другу. А зачем? – если есть жгучие темы, которые хочется срочно обсудить. Мы с Шульцем пребывали в том самом беспечном возрасте, когда знакомство и последующее стремительное сближение происходит мгновенно. Я бы сказал – по собачьи: нюх-нюх, – свой!

Тут Шульц опомнился и затащил меня в свою берлогу, самую дальнюю комнату, у двери которой мы так надолго зависли. Ее окна, как, впрочем, и других комнат, выходили во двор. Никакого порядка в ней не было, все перевернуто вверх тормашками. Я сразу обратил внимание на глухую стену без окон, вдоль которой громоздилась сногсшибательная аппаратура: высоченные акустические колонки, по внешнему виду, пожалуй, более годные для проведения рок-концертов, чем использования в быту, какой-то мудреный усилитель с множеством ручек и индикаторов, стационарный катушечный магнитофон вертикального исполнения, голландский Philips – про него Шульц мимоходом заметил, что он «дофигадорожечный», что позволяет существенно экономить расход магнитной пленки, – и наконец, весьма навороченная «вертушка» для проигрывания грампластинок, тоже голландская, – на ней-то как раз и крутился вороненый блин ELP – иголка звукоснимателя по-прежнему продолжала нарезать четвертую дорожку альбома – From The Beginning – Грег Лейк, прочувствованно отпев все куплеты песни и исполнив отменное соло на акустической гитаре, теперь продолжил тему на электрогитаре.

С любопытством разглядывая обиталище, я вперился взглядом в простенькую однорядную органолу, вроде бы отечественную, контрастирующую с прочей убойной аппаратурой. Поймав мой недоуменный взгляд Шульц моментально отреагировал:

– А что? Вполне приличная… Вот раскручусь с группой, тогда можно и на что-то посерьезней замахнуться!

– Неужто «Хэммондом» планируешь разжиться?

– Для начала за глаза хватит и «Вельтмастера», – отмахнулся Шульц.

Я продолжал разглядывать его жилище … Неразложенный как следовало бы полуторный диванчик со скомканной и несвежей постелью, которая никогда не убиралась и, видимо, стиралась по большим праздникам, рядом широкий полированный стол на высоких ножках, весь заваленный не пойми чем, все там свалено в кучу – книги, учебники, шмотки, пластинки, магнитные ленты и даже еда. На фарфоровой тарелке, явно старинной, благоухали три аппетитных бутерброда с нарезанными поперек мясистыми помидорами, ароматным сыром и свежим салатным листом, – один из бутербродов уже был надкушен. Прямо натюрморт: «Трапеза, прерванная незваным гостем»… При виде столь соблазнительной закуси в моем животе предательски заурчало и заныло…

Но тут мое внимание отвлек тот самый заграничный альбом, валявшийся рядышком с тарелкой, музыка которого была способна возносить на небеса. Знаю, знаю эту изящную обложку великолепного альбома, он мне хорошо знаком по отцовской виниловой коллекции… Ко времени создания третьего студийного альбома, то есть в 1972 году группа ELP, вне всяких сомнений, была самой крутой в мире и, как никогда, ощущала себя единым целым. Собственно говоря, это чувство монолитности и единства как раз и было запечатлено для истории рока художниками известной дизайнерской студии Hipgnosis на обложке Trilogy – на картинке музыканты выглядят как настоящие «основоположники марксизма-ленинизма», ой, простите, родоначальники британского прог-рока – Эмерсон, Лейк и Палмер и впрямь здесь смотрятся как сущие Маркс, Энгельс и Ленин, только молодые, безбородые и… голые. Не подумайте ничего плохого – троица всего лишь обнажена по плечи, все изображено со вкусом и тактом по отношению к ним, и к слушателям, не придерешься, а кому мало моего описания, пусть глянет в интернете и сам все увидит… Мне эта обложка, кстати говоря, не слишком нравится, хотя и продумано все просто великолепно – три монументальных героя рока в профиль на фоне полыхающего заката, – это что-то! – романтично и впечатляюще, но все же, на мой субъективный взгляд, чересчур претенциозно и слегка противоестественно (ассоциируется с сиамскими близнецами). Зато внутренний разворот альбома выполнен с бо́льшой фантазией, художественным мастерством и любовью! Вроде бы ничего особенного, обыкновенное фото, снятое на природе в платановой роще, тронутой буйными красками октября, но, если приглядеться к композиции, глаза разбегаются в разные стороны, от изобилия разноракурсных групповых снимков ELP, как бы снятых за один раз – их здесь шесть, в том-то и кроется необычность разворота, особенно впечатляет фрагмент, где троица бежит прямо на камеру, снимок сделан намеренно в движении и потому чуть смазан, есть в нем динамика, символизирующая стремительность движения и конечность всего сущего, нашего бытия, что ли… Ох, вечно я ищу во всем какие-то скрытые смыслы. Шульц взял в руки альбом, точно услышав мой внутренний голос развернул его и в восхищении сказал, тряся «осенним пейзажем»:

– Чувак, ты только посмотри, какой это шедевр! – я все утро рассматривал это удивительное фото и до сих пор насладиться не могу, – потом еще раз глянув на разворот, запорошенный опавшими листьями, и со знанием дела многозначительно добавил. – ФОТО-МОН-ТАЖ!

Да, ничего не скажешь – безукоризненно выполненный фотомонтаж, но такой реалистичный: все взаправду, потому что на внутреннем развороте не нарисованные, а живые молодые люди, одетые в повседневную одежду. Какую одежду и обувь носят его кумиры, можно рассмотреть в подробностях, а уж с лупой – возможно разглядеть даже невидимые на первый взгляд мельчайшие детали…

– Чувак, ты, кстати, шаришь в английском?

– Угу.

– Тогда помоги перевести… вот это, – Шульц ткнул пальцем в название первой композиции.

– Шарада без конца, часть первая, – отчеканил я.

– Ага, понял… шарада без конца… как интересно, – пробурчал себе под нос Шульц, ведя пальцем вниз по строчкам с перечнем композиций, – ну, это понятно – фуга она и в Африке фуга… так, теперь снова – шарада… часть вторая, а дальше – что?

В балладе From The Beginning, которой интересовался Шульц как раз в этот момент зазвучали последние аккорды финального соло, подхваченного Эмерсоном от Лейка, если так можно выразиться, и сыгранного им очень проникновенно – сначала на органе, затем на синтезаторе; пульсирующие звуки синтезатора плавно затухали, наполняя атмосферу комнаты меланхоличным настроем, чтобы, окончательно угаснув, вскоре открыть путь для следующей дорожки – песни Sheriff, как известно, завершающей первую сторону альбома.

– Английское словосочетание From The Beginning в переводе на русский означает «сначала», – объяснил я, – но, в зависимости от контекста, можно перевести и по-другому – как «испокон веку», к примеру.

– А какая тематика песен у группы, можешь сказать?

Я уж было собрался прочитать пространную лекцию Шульцу насчет ассоциативной лирики Грега Лейка, основного автора текстов, хотел отметить, что у ELP, как правило, нет в песнях конкретной и законченной истории, как вдруг неожиданно – в том числе и для себя самого – видимо, по старой привычке – получилось прям очень рефлекторно – назвал Шульца по имени – сказал и тут же осекся. Но было уж поздно – тот аж вспрыгнул от неожиданности!

– Чувак, откуда ты знаешь, как меня зовут?

Застигнутый врасплох я не сразу ответил. И первое, что он сделал, когда спросил, но не дождался ответа – поднял на вертушке тонарм звукоснимателя, видимо, того требовал возникший момент в нашем диалоге. И в ту же секунду, как только игла перестала неутомимо бежать по виниловой дорожке, музыка оборвалась, если быть уж совершенно точным, то это была даже не музыка, а шумное вступление к пятой песне – чертыхание, ругательства барабанщика Карла Пал-мера, который никак не мог попасть в такт, а потом, излив душу, как очумелый, начал неистово дубасить по своей «кухне» – вот тут то все и обрубилось… Так что на этот раз дослушать разудалую чисто «ковбойскую» песню была не судьба, как, впрочем, и всю вторую сторону пластинки.

Продолжать врать было глупо, еще глупее было бы уверять Шульца, что он ослышался или ему почудилось… Отпираться и убеждать его, что он сам мне об этом сказал, было смешно. Поэтому, прикинув по-быстрому: что ни делается – все к лучшему, я решил, что моя оговорка, произнесенная вроде так некстати, оказалась, как ни парадоксально, кстати, на руку – как говорится, пора было переходить к заключительной части акта Марлезонского балета – то есть раскрыть глаза общественности. И я выдал Шульцу информацию по полной программе – рассказал все без утайки с самого начала и до самого конца, выложил все, как на духу…

Совершенно обалдевший он рухнул в кресло при первых же моих словах, и оцепенело сидел, уставившись на мою разгоряченную физиономию. Призна́юсь, такие глаза, какие тогда сделались у Шульца – круглые, огромные, как блюдца, ошарашенные, в пол-лица глазищи – я уже видел однажды, когда предложил ему поговорить по мобильнику с Эмерсоном.

Я понимал – поверить в мой рассказ ему было не просто трудно, а невозможно, это было за гранью нормального разумения и не подлежало осознанию. Что ж, мне оставалось сделать последнее – предъявить неоспоримые вещественные доказательства к сказанным мною словам. Чтобы, так сказать, не оставалось больше никаких кривотолков и недомолвок. Как и положено в подобных случаях, я, эффектно выдержав паузу, достал из рюкзака манускрипт Шульца – гостинец из мира, перевернутого временем, что тут же заставило Шульца вздрогнуть и затрепетать.

Дрожащими руками он принял у меня свиток, развернул его и лихорадочно пробежался по тексту глазами:

– Чувак, что это? – осипшим голосом прошептал он.

– Как видишь – несуществующая тридцать первая глава «Хроники Ливонии», дерзкая историко-литературная мистификация, как я понимаю, написанная тобой специально для того, чтобы ввести в заблуждение исторические умы научного мира, по сей день занятых разгадкой незавершенности «Хроники», – я перевел дыхание, помолчал и потом счел нужным добавить, – в этой главе, как тебе хорошо известно, повествуется о событиях, что произошли в Ливонии в течение полутора лет сразу после покорения крестоносцами эстов на острове Эзель и вплоть до смерти епископа Альберта, случившейся в самом начале 1229 года, – я тяжело вздохнул, и закончил свою тираду нарочито трагическим тоном. – Он так и не дожил до полного крещения всех язычников Ливонии, к которому так стремился всю жизнь и, кстати, так и не получил долгожданного и вполне заслуженного им по делам своим сана архиепископа, о котором тоже мечтал…

Шульц упялился на труды своих рук, как баран на новые ворота, обсуждать этапы большого пути епископа Альберта в настоящий момент он был явно не готов, пребывая в полном смятении чувств и рассудка. Видно было, что он не на шутку озадачен, его глаза бегали по тексту, перескакивая от абзаца к абзацу. Но как не признать собственного труда? Это было невозможно – почерк-то бесспорно его.

– Где ты взял эту хре… – он нервно закашлял, недоговорив, потом все же справившись с кашлем, переспросил, – этот… документ?

– Я же тебе уже говорил, Шульц, – еще раз попытался я освежить его память, – что ты сам отдал его мне, чтобы… чтобы, надо полагать, сохранить его для потомков, – я намеренно не стал упоминать сейчас подробности теракта, невыносимо было вспоминать всю эту жуть снова и снова, тем более мой друг был жив-здоров.

Не выпуская из рук свитка, Шульц продолжал его изучать, крутя из стороны в сторону, переворачивая так и эдак, читая сызнова, и наконец обратил внимание на витиеватую подпись в самом конце рукописи.

– Генрих из Папендорфа, – глухо прочитал он и глубоко задумался, потом очнувшись, произнес, – постой, постой… Почему из Папендорфа, а не из Леттии?.. Откуда взялся этот Папендорф?

– Ты меня об этом спрашиваешь? – в свою очередь подивился я, – лучше спроси у самого себя.

Шульц помолчал, потом подошел к столу и, разрыв там кучу разного хлама, к моему огромному удивлению выудил оттуда на свет божий идентичный свитку продольный кусок из тонкой кожи, с внешней стороны – черный, а с внутренней – светлый, в точности совпадающий с ним по размерам, но в отличие от оригинального свитка из моего рюкзака он был практически чист – только на самом верху имелся небольшой текст, выполненный затейливым каллиграфическим почерком. Шульц положил два свитка рядом, чтобы их сравнить. И долго, очень долго смотрел на них, все сличал и сличал оба текста… А что сличать то? – начало и там, и там было одинаковым слово в слово вплоть до знаков препинания, уже знакомый мне латинский текст гласил:

«XXXI. Тридцатый год епископства Альберта.

На тридцатый год, после того как все эсты острова Эзель были покорены и крещены, церковь ливонская наслаждалась тишиной и миром, спокойно ожидая возвращения из Тевтонии в Ригу епископа Альберта вместе с новыми пилигримами, страну Ливов постигла новая беда.

В лето Господне 1228, в пятницу, 18 августа, злейшие ненавистники христиан куроны в союзе с другими язычниками семигалами овладели монастырем и замком Динаминдом, и монахи там были бесчеловечно умерщвлены различным образом. Посему, прознав про это, магистр ордена Меченосцев и его братья-рыцари вместе со множеством пилигримов, возбужденных рвением к Богу нашему Иисусу Христу, собрались в многочисленное войско, чтобы отомстить за смерть монахов. И вскоре двинулись в незваную землю и предали огню и мечу многие деревни Куронии и Семигалии, подчинив тот дикий народ христианам…»

– Как видишь, – сказал Шульц, – пороху хватило, чтобы сотворить только самый зачин моей повести, все никак не мог собраться с духом, в голове-то у меня все давно уж написано, а вот сесть за стол, взять перо, развести новые чернила и накатать всю главу до конца так и не смог, может, потому, что партитуру «Таркуса» еще не закончил. Незавершенное дело, может, мешало, а, может, и по другой какой причине, не знаю даже сам, почему… но то, что я вижу перед собой… это же, чувак, из категории волшебной сказки – я столько мечтал, чтобы написать несуществующую главу, хоть и заготовил лист для этого и уже был готов писать, но не написал по сути ничего. А тут… уж все давным-давно написано… в общем, готов документик… просто чудеса в решете!

– Не чудеса в решете, а самые что ни есть заурядные парадоксы времени.

Шульц непонимающе взглянул на меня, но я не стал вдаваться в подробности, что-то объяснять на скорую руку, нечего ему морочить голову про очередной футуристический выверт времени, даст бог – подобный случай будет для него первым и последним, для того именно я здесь и находился, чтобы все это наконец прекратить, – словом, я ничего не стал растолковывать, просто сравнил материал обоих свитков, прикоснувшись к ним пальцами – абсолютно идентичный и приятный на ощупь, точно тончайшая мягкая замша.

– Шульц, где же тебе удалось раздобыть столь превосходную кожу?

– Ой, стыдно признаться, – смутился он, – стянул у матери.

И Шульц рассказал, что уже давно положил глаз на отрез изумительной импортной лайковой кожи, который матушка когда-то приобрела по знакомству, чтобы сшить из него себе плащ, но все как-то не получалось, потом и вовсе забыла про него, отрез давно уж пылился без дела в шкафу, а сын скоренько нашел ему применение, оттяпав внушительный кусок на изготовление поддельного свитка.

В итоге я остался доволен результатом беседы – рассказанное мною произвело желаемое впечатление на Шульца, понятное дело: его точно обухом по голове стукнуло моим повествованием, особенно в той его части, где я в подробностях поведал о его героической смерти в теперешнем возрасте, ну, правда, на месяц старше, если быть дотошным. Любопытно, что факт гибели под колесами в неблизком будущем его практически не тронул, оно и понятно, Шульц, как мне было известно, не рассчитывал стать дряхлым старикашкой… Я, что называется, потирал руки от удовольствия, разумеется, мысленно, а что до Шульца, то на сегодняшний вечер он явно выпал в осадок, его было не узнать: сделался пришибленным, молчаливым и задумчивым. Я недоумевал – где тот знакомый мне Шульц, импульсивный неуемный весельчак? Будто и не было его вовсе, мне даже жалко стало парня, а вдруг, думаю, от подобной информации у него крыша съедет или чего доброго загремит в дурдом? Господи, уж сколько раз я про это думал?

Вечером, когда с работы вернулась его maman, женщина лет сорока, она тоже забеспокоилась, не узнав своего сына, встревоженно спросила, «что с тобой, мой милый, не болен ли ты?» Ну, тот, само собой, отмахнулся, сославшись на предстоящий утром экзамен по латыни, мол, есть еще вопросы, не все успел вызубрить и демонстративно схватился за талмуд, чтоб от него отстали.

Меня Шульц представил как студента историка, прибывшего в Ригу из Ленинграда по университетскому обмену, сказал, что в общаге у меня жизнь не сахар, горячей воды нет, студенческий буфет закрыт, уюта никакого, ну, и все такое прочее, да и подружились, мол, мы крепко, можно ли, дорогая и любимая мамочка, погостить пареньку у нас дня три? Разве она могла отказать в приюте юному ленинградцу? Этот риторический вопрос был здесь вполне уместен, поскольку Софья Иосифовна была просто влюблена в мой родной город, побывав там молодой студенткой, на всю жизнь сохранила в памяти счастливые дни в блистательном городе сфинксов, львов и трехсот мостов. А кроме того и я ей пришелся по душе, понравился деликатными манерами и… еще, как ни странно, аккуратной прической – на фоне лохматой шевелюры Шульца она и вправду смотрелась идеальной. Так и сказала, честное слово! С обаятельной матушкой Шульца мы сразу же нашли общий язык, тетка, да не тетка, дама оказалась умной, очень образованной, начитанной. И надо сказать, выглядела она на миллион долларов, даже дух захватывало, глядя на ее ухоженную внешность: прическа «сэссун», насколько я понял, – волосок к волоску, загадочно прикрывал большой лоб, глаза – это что-то! Один – серый, другой – карий. Вот чудо-то! Прямой нос и полные чувственные губы… Журналистка по профессии, она заведовала отделом культуры в одной из рижских газет. Обмолвилась о том, что ждет не дождется начала гастролей в Риге Московского драматического театра имени А. С. Пушкина, и восторгается талантом Николая Прокоповича, служащего в этом театре, и жаждет посмотреть все спектакли с его участием. Его фамилия, сами понимаете, мне мало, о чем говорила – я ведь не театрал, к тому же не москвич, но, чтобы поддержать разговор, спросил о ее редакции. И тут ее понесло на откровения, неожиданно для меня, видимо, просто наболело, вот и решила выговориться.

– «Ригас Балсс», что означает по-русски «Голос Риги», это ежедневная вечерняя газета, словом, вечерка на русском языке, – начала Софья Иосифовна и, скорчив кислую физиономию, добавила почти с отвращением, – настоящее кладбище замшелых сотрудников, но не в смысле возраста, а по трафаретному мышлению, клишированным фразам, штампованным материалам. Прописные истины – вот их «творческий» уровень.

Она посетовала, что тиражи газеты – ничтожны, и что издание влачит жалкое существование, чахнет на глазах, коллеги-газетчики называют газету не иначе, как «городской сплетницей» за примитивный пересказ рижских «сенсаций», репутацию не спасает даже псевдо-скандальный тон отдельных резонансных публикаций, время от времени печатающихся на страницах, где беззлобно высмеиваются местные рвачи, мошенники, пройдохи, а так же неплательщики алиментов; хоть и бойко подаются эти материалы, но написаны весьма заурядно, без всякой фантазии и полета мысли, просто стыд берет за качество. Интересные и познавательные статьи про культурную жизнь города, которую она курирует, погоды не делают – им отведен убогий «подвал» на последней полосе газеты, почти на задворках, там же, кстати, публикуются и некрологи отошедших в мир иной известных деятелей науки, культуры и других «замечательных людей», словом, заслуживающее внимание соседство, само собой, в переносном смысле и в кавычках. И как разжечь интерес у читателей, как поднять тиражи, попытаться выйти на всесоюзный уровень – никто в редакции толком не ведает, да и не задумывается всерьез, мозги будто жиром заплыли, сама же, хоть и ломает голову, не знает, как выбраться из этого болота. И она просто не представляет – способна ли вообще на подобные потуги вечерняя газета, уделом которой по определению является локальная проблематика…

Я слушал с вниманием, и тут мне сходу в голову пришла одна мысль, сам не ожидал такого, честно признаюсь, какая это муха меня вдруг укусила, все вышло спонтанно… Да, ситуация, по правде говоря, получилась довольно пикантной, если не сказать анекдотичной, ну, в самом деле что я, юнец желторотый, без году неделя пробующий силы в рок-журналистике, о чем, разумеется, теперь ни гу-гу, мог ей присоветовать такого особенного и полезного, какой дать рецепт для быстрой раскрутки газеты?.. Пожалуй, и мог, если взглянуть на суть проблемы глазами современного человека, каковым, собственно, я и являлся, – человека XXI века, до тошноты перекормленного разного рода жареными новостями, ненужными фактами и измышлениями, буквально тонущего в океанах бесполезной информации и оказавшегося по случаю в «голодных» семидесятых, я имею ввиду информационно голодных, если не поняли. Как не использовать этого преимущества? – вот я и подкинул ей одну идейку, правда, без всякой конкретики, сказал, как можно заманить в сети более широкую аудиторию, – очевидно нужно обратиться к совершенно новым темам, никем не использованным до этого здесь, условно говоря, табуированным, то есть о которых в советском обществе не принято говорить.

Теперь-то я думаю, все вышло вполне логично: сама vis-à-vis меня на это натолкнула своей природной еврейской сексуальностью. Несмотря на мою тогдашнюю неопытность ни разу не целовавшегося девственника, видимо, подействовали феромоны, исходившие от нее.

– Что ты имеешь в виду? – она не сразу поняла мою мысль и насторожилась. (Тут я должен отметить, что она поначалу стала мне «выкать», но я упросил ее говорить мне «ты». Она посопротивлялась и сдалась, видимо, вопреки своим принципам.)

– Ну, много тем интересных есть подобного рода, – замялся я, не зная, как перейти к сути, сам не ожидал от себя подобной прыти, что заговорю с ней о сексе, и я осторожно продолжил начатую мысль, правда, чуть косноязычно, немного все-таки волновался, – я хочу сказать, что есть немало тем, как говорится, замалчиваемых в официальной прессе, вот, к, примеру, злободневные вопросы полового воспитания молодежи… так сказать, сексуальные вопросы… позволю себе спросить – кто из ваших коллег разрабатывает эту жилу? – правильно, никто… вот я и порекомендовал бы вашей газете найти толкового сексолога и предложить стать колумнистом, пусть он ведет популярную рубрику, только, разумется, надо отнестись к этому творчески и нетривиально, уверен на все сто – редакционную почту немедленно завалит письмами – не только от молодежи, но и от взрослой аудитории.

– Сексолога? – в ужасе ахнула Софья Иосифовна. – Колумниста? – От неожиданности ее аж бросило в жар, и все лицо пошло алыми пятнами, не ожидал от нее такой реакции, вроде как взрослая женщина, а реакция, как у какой-то… ну, вы меня поняли, мне даже неловко стало, подумал – не перегнул ли я палку? И еще я был не уверен – существовали ли в то время эти самые советские сексологи, впрочем, как и те же колумнисты, и вообще – правильно ли она меня поняла, но… конфузиться было поздно, и я бодро продолжал сыпать дельными советами, мне и в самом деле захотелось им помочь.

– А еще, – уже напористо продолжил я, – можно начать печатать платные брачные объявления вместо ваших скорбных некрологов, никому не нужных, кроме разве родственников усопших, хорошо бы открыть газетный клуб под броским названием «КЛУБ ОДИНОКИХ СЕРДЕЦ»… во-первых, сможете на объявах заработать хорошую денежку, а во-вторых, что гораздо важнее – отвоевать у конкурентов новую аудиторию и таким образом объединить всех страждущих найти свою половинку по всему необъятному Советскому Союзу. Вы представляете, какой вас ожидает результат? – Для пущей убедительности я вскинул вверх указательный палец, – тираж вашей газеты станет расти в геометрической прогрессии, если я хоть что-то понимаю в математике…

Разволновалась она настолько, что вскочила на ноги и стала ходить туда-сюда по комнате, а на последних моих словах, где стояла, там и грохнулась, хорошо, что рядом диван оказался – для нее мое предложение оказалось настоящим шоком. Но по глазам ее я понял – моей идеей она прониклась. Да, идея хороша, хоть и возникла спонтанно, мне и самому понравилась – тут я явно обогнал их время.

На следующий день, как я уже упомянул, Шульц должен был сдавать латынь и по этому поводу вряд ли переживал. Сами понимаете, человек, дописавший «Хронику Ливонии» за Генриха Латвийского и по мудрому наущению прадеда по-настоящему выучил мертвый язык ливов (таких знатоков по всему миру не более полутора десятка), по поводу заурядного экзамена и не думал печалиться… За ночь он оклемался, обвыкся с полученной от меня информацией, и, похоже, чувствовал себя вполне недурно. Утро для него началось, как обычно, – с музицирования, еще толком не продрав глаза, не умывшись и не одевшись, он в одних трусах уселся писать партитуру, на деле оказавшуюся длинной «портянкой», как ее обычно называют в своей среде профессиональные музыканты, – длинной бумажной лентой, склеенной из листов ватмана. Шульц находился в самом финале своей кропотливой работы – ему оставалось переложить на ноты всего две последние части «Таркуса» – «Поле битвы» и завершающую инструментальную – «Акватаркус». Без конца перематывая назад магнитную пленку и ставя ее на нужное место с помощью цифровой шкалы, имевшейся на корпусе магнитофона, Шульц всякий раз пытался «поймать» самое начало «Поля битвы» – там, где после сокрушительного, но непродолжительного соло Палмера на ударных очень эффектно включается электроорган Эмерсона и так мощно и величественно вступает в игру, что аж мороз по коже дерет… Так вот, что-то у Шульца не получалось, не мог поймать нужные ноты и все крутил и крутил пленку, а параллельно пытался снять проигрываемый кусок, пробуя воспроизвести его на своем доморощенном органчике. Как сейчас помню – это была компактная «Юность-70», облицованная в пластиковый корпус бледно-оранжевой окраски, невысокая такая, стоящая на низких, чуть более полуметра, металлических ножках. Как отметил Шульц – инструмент вполне себе приличный, позволяет с помощью ручек менять тембровую окраску в большом диапазоне и добиваться характерных жанровых звучаний, начиная с эстрадной и народной музыки до звучания органа, что ему было и нужно.

– Чувак, с добрым утром! – обратился ко мне Шульц, наконец заметив, что я встал и, продолжая делать очередные пометки в партитуре, договорил, – там мать на кухне пожрать нам оставила, иди сходи подкрепись, заодно чай нам заваришь.

Но мне совсем не улыбалось хозяйничать вместо Шульца, и я решительно отвертелся, сославшись на то, что еще не проголодался.

– Ну, как знаешь, чувак, мое дело предложить, – буркнул под нос Шульц и снова, остановив пленку, крутанул ее назад.

Делать мне особенно было нечего, и я решил почитать. Книг вокруг меня была просто прорва: они валялись везде, позабытые под диваном, на столе, под столом, на подоконнике, короче, были повсюду, не говоря уже о тех сотнях, которые чинно стояли в книжных шкафах, но глаза мои почему-то уставились только на одну, лежавшую на столе прямо передо мной, рядышком со свитками. Довольно увесистый потрепанный томик, с изорванным корешком и полустертой надписью на обложке… Я потянулся за ним, вот так история – та самая «Хроника Ливонии», о которой мне Шульц прожужжал все уши, и, судя по всему, она была настольной книгой моего друга.

С интересом начал ее листать. Издание было старым, еще довоенным – 1938 года, потрепанным, с пожелтевшей от времени бумагой и блеклым, кое-где даже стертым шрифтом и множеством пометок карандашом на страницах, как латинских, так и русских, но вполне себе читаемым при дневном свете или ночью с хорошей яркой лампой. И, кстати, книга была издана в Ленинграде… Перевод с латыни Аннинского, Сергея Александровича, известного советского историка-архивиста и латиниста. Ого! – больше шестисот страниц без картинок, если не считать одну-единственную иллюстрацию с картой Ливонии начала XIII века, напечатанного в конце книги, как приложения… Заглянул в оглавление и увидел, что в книге два идентичных текста – один подлинный на латыни, другой – перевод на русский язык… Здорово! – меня это обрадовало, значит, можно будет проверить познания «мертвого» языка, решил, что буду читать оригинал, а, если станет что-то непонятно, всегда можно воспользоваться переводом, плюс к этому в книге имелись довольно обширные введение и комментарии переводчика – более двухсот страниц, сама-то «Хроника» занимала не очень много места – тоже около двухсот страниц – соответственно каждая – латинская и русская. Подумаешь две сотни – плевое дело! И я сразу прикинул, что смогу запросто ее осилить буквально за один присест, я вообще очень быстро читаю, просто пожираю книги и тут же принялся за чтение, но, собственно, взялся поначалу не за саму историю немецкой колонизации страны Ливов, занятно изложенную средневековым автором, а за краткое предисловие к книге некоего товарища Быстрянского, мимо которого никак нельзя было пройти. Умилил меня этот опус, выдержанный в самых что ни есть лучших традициях советской партийной литературы насчет руководящей роли партии большевиков и всякого такого, уже в первых строках автор ссылался на заветы и указания вождя нашей партии тов. Сталина о необходимости изучения истории народов СССР и тех народов, что в свое время – в данном случае Прибалтика – входили в состав Российский империи, а также не забыл про важные заветы других товарищей. Рангом пониже – Жданова и Кирова, последний, кстати говоря, ко времени издания книги уже четыре года как погиб от пули наемного убийцы… У меня, естественно, тут же возник вопрос, а куда, собственно говоря, подевался тов. Ленин с его заветами и указаниями? – вот они реалии 1938-го года… Странно, очень странно было это читать.

Позднее мы все-таки позавтракали, и Шульц вскоре укатил в университет, зачем-то прихватив с собой фотоаппарат, повесил его через плечо, точно заправский фотокорреспондент, к слову сказать, хороший у него был аппарат по меркам того времени, Шульц сказал, что лучше не бывает, надо полагать, полупрофессиональный, само собой советский, по-моему, «Зенит» или что-то в этом роде в кожаном коричневом футляре. Уходя, спросил меня, что я намерен делать, вместо ответа я помахал томиком «Хроники», он только хмыкнул в ответ, махнул на прощание рукой, хлопнул дверью и был таков.

Ну, а я с головой погрузился в чтение, «Хроника» меня, действительно, захватила, да что там захватила, я просто пожирал страницу за страницей, главу за главой и оглянуться не успел, как прочитал больше половины, дойдя до описания событий 1220 года или по средневековой летописи «двадцать второго года епископства Альберта…» Забегая чуть вперед, скажу, что дочитывал «Хронику» уже ночью, не в силах оторваться от нее, в общем, проглотил ее менее чем за сутки, и признаться, за временем не следил, часы то у меня, как помните, наверное, давно остановились, вот и время для меня замерло, пока читал, как вдруг неожиданно снова хлопнула входная дверь – это вернулся Шульц.

Как ушел, так и пришел – с фотоаппаратом наперевес. И в прекрасном расположении духа – латынь свою сдал на «отлично». Кто бы сомневался. Но доволен он был не столько успешной сдачей экзамена, сколько совершенно другим удачно провернутым дельцем, о котором поведал чуть позже, так что не буду по этому поводу торопиться, скажу только, что он оперативно накрыл стол – сам голодный был, как волк, а в доме у Шульца, похоже, всегда имелась еда, матушка не забывала заботиться о единственном сыне, хоть и пропадала целыми днями на работе, и позвал меня обедать или ужинать? – уж сам не пойму.

Поев на скорую руку, Шульц сразу заперся в ванной, а перед тем, как скрыться за дверью почему-то загадочно мне подмигнул. И тут я догадался, в чем дело, он же был заядлым фотолюбителем, значит, пошел проявлять пленку, интересно, что это он там нащелкал?.. А в ванной у него, между прочим, была оборудована самая настоящая фотолаборатория – там находилось все что надо, включая, разумеется, и красный фонарь, как известно, необходимый для проявки и печати.

Я же опять вернулся к «Хронике», но продолжил читать уже не авторский текст Генриха, чуть подустав от перебора в летописи всяких разных средневековых топонимов и не соответствующих современным, отчего не всегда было понятно, где конкретно происходят описываемые события, а взялся за обширное введение Аннинского, надеясь найти ответы на возникшие по ходу чтения вопросы, и стал скорее даже не читать, а просматривать текст по диагонали, перепрыгивая с абзаца на абзац в поисках чего-либо заслуживающего моего внимания. Прыгая через строчки, глаз вдруг наткнулся на знакомое название… Папендорф! – поповский двор, говоря по-русски, тот самый Папендорф, про который спрашивал Шульц, я начал читать дальше и оказалось… Впрочем, уместно обратиться к той части введения Аннинского, где на основе ливонских актовых данных рассказывается об одной занятной персоне – клирике из Папендорфа, по имени Генрих, который одно время – предположительно в конце двадцатых годов XIII века, то есть когда и создавался автором текст «Хроники» – был приходским священником в эсто-ливской области Зонтагана к северу от реки Салис, где мирно занимался рыболовством вместе с туземцами, ловя там миног… Так вот, впервые отождествил личность Генриха Латвийского, дата смерти которого так и не установлена, с этим самым плебаном из Папендорфа, умершим после 1259 года, один из позднейших исследователей «Хроники Ливонии» немецкий историк Беркгольц. Оказывается, имелись сохранившиеся средневековые документы, в которых отображен интересный факт, как в 1259 году плебан Генрих из Папендорфа – уже очень дряхлый и немощный старик, под присягой дает показания, поэтому его спешат допросить, а то вдруг еще помрет, показания свои он дает очень важные – по поводу спорных владений, всегда бывших спорными между Орденом и рижским епископом, как известно, соперничавших на протяжении всей истории Ливонии. И Беркгольц заключил, что такая важная фигура, как Генрих из Папендорфа, не могла не отобразиться в «Хронике Ливонии», но там описан только один Генрих – так называемый Henricus de Lettis, то есть Генрих из Леттии, сам автор летописи, поэтому, умозаключает Беркгольц – папендорфский плебан 1259 года и Генрих Латвийский – тождественны.

Эта довольно правдоподобная гипотеза позволяет протянуть нить биографии Генриха значительно дальше, чем делали это немецкие исследователи ранее еще до Беркгольца и, если ей верить, то в 1259 году Генриху должно было быть не менее 72 лет (считается предположительно, что он родился около 1187 года), но верится с трудом, что он более тридцати лет больше ничего не писал – для истинного писателя, как я понимаю, пусть и средневекового, что с того? – это просто немыслимо, во всяком случае до нас, кроме его главного труда, больше ничего не дошло. В связи с этим напрашивается новый вопрос: а почему, собственно, Генрих не продолжал писать, оставаясь в живых? Наверное, не было стимула для этого или не было соответствующего поручения, ведь «Хроника Ливонии» писалась по воле епископа Альберта, а тот умер в январе 1229 года, унеся в могилу свою волю, новый же – четвертый после него – епископ Николай, человек, тихий кроткий и совершенно неозабоченный идеей создания собственного жизнеописания, мог и не чувствовать нужды в личном историографе, предоставив человеку с дарованиями летописца и писателя спокойненько ловить миног.

Поэтому первое, что я сказал Шульцу, когда он появился с пачкой свежеотпечатанных снимков, было:

– Я нашел разгадку по поводу непонятного Папендорфа.

– Да? – удивился Шульц. – И где конкретно, если не секрет?

– Во введении Аннинского, в разделе, касающихся сведений об авторе «Хроники», – и я ему показал место в книге с закладкой, – только я не понял, где он находится, этот Папендорф в современной Латвии…

– Под Валмиерой, во времена Генриха эта местность называлась Идумея, – буркнул Шульц, забирая у меня книгу.

– Мне эти названия ни о чем не говорят.

– Чувак, это на берегу реки Гауи в ста километрах от Риги и пятидесяти до границы с Эстонией, – и углубившись в текст, он произнес в задумчивости, – надо же, как интересно… как это я прозевал такую важную информацию!? – ну, и лопух!.. ладно, проехали, ну, теперь мой черед удивлять, – сказал он и сунул мне в руки колоду влажных фотографий, которые будто каленым железом меня обожгли, что совсем неудивительно, поскольку на них я увидел молодую женщину… в чем мать родила, без всяких комплексов – я бы сказал даже с истинным наслаждением – позировавшая на камеру в самых неприличных позах. У меня тут же перехватило дыхание, и кровь прихлынула к лицу, обдав всего меня первобытным жаром.

Фотки были еще до конца не просушенные, с загнутыми уголками, липнущие друг к другу… я с трудом перевел дыхание… женщина, бесспорно, красивая, лет тридцати, не больше, наверное, и, судя по всему, то была пассия Шульца, та самая развратная воспитательница детского сада, о которой он мне когда-то поведал, зазноба, спасшая его от любовных переживаний по однокласснице, помните, наверное, сумасбродный роман, едва не закончившийся суицидом?

Потом Шульц поделился одной проблемкой – он хотел сохранить на память неприличные фотки, но не знал, куда их спрятать, боялся, чтобы мать не нашла. Честно говоря, не ожидал я от него столь жалкого и постыдного страха, но, конечно, помог другу, это было совсем несложно – вспомнил, как мне по секрету об этом однажды рассказал сам Шульц и посоветовал ему засунуть фотки… в одну из акустических колонок, для чего понадобится лишь отвертка.

– Вот дурень! – только и воскликнул Шульц, хлопнув себя по лбу, – и как это я сам до этого не додумался?!

В третий день моего пребывания в Риге-72 мы решили отправиться в Сигулду, уютный курортный городок, расположенный примерно в пятидесяти километрах от латвийской столицы. Последний день мне хотелось посвятить осмотру средневекового Турайдского замка, точнее сказать увидеть все то, что от него осталось и к тому времени восстановлено, как мне было известно, главная башня и небольшая часть крепостной стены с полукруглой башней западного корпуса. Если быть точным, замок находится не совсем в Сигулде, а в Турайде, административно приписанному к Сигулде живописном месте на противоположном берегу реки Гауя. Понятное дело, пока мы с Шульцем ехали на электричке до Сигулды, мы беседовали об истории этих мест. Тему он знал досконально, да и я, прочитав «Хронику» уже во многом разбирался, поэтому сейчас могу вкратце ввести вас в курс дела.

С незапамятных времен эта область была населена племенами гауйских ливов, пришедших сюда с Урала и живших небольшими общинами в укрепленных городищах и маленьких селениях, хотя зачастую и вовсе неукрепленных. В начале XIII века территорию завоевали немецкие крестоносцы. Турайда во времена Генриха звалась Торейдой и была местом стратегическим, поскольку здесь пролегал торговый путь, соединявший Русь со средневековой Ригой, его контролировали каменные замки, воздвигнутые крестоносцами по обе стороны реки вместо сожженных деревянных, принадлежавших покоренным ливам. Правобережье реки Гауи отошло к рижскому епископу, а левый берег достался Ордену меченосцев. Как водится, не обошлось и без предательства. Один из ливских князей – Каупо – владыка Турайды, несмотря на упорное сопротивление большей части своих подданных, включая и собственных родственников, твердо встал на сторону крестоносцев, продвигая идеи христианства, и одним из первых, если не первым из ливов окрестился. Впоследствии соплеменники с позором изгнали его из Турайды, лишили личной собственности, однако Каупо смог отомстить, вернувшись в родной край с чужеземцами. Помогая немцам в порабощении своего народа, он принял самое активное участие в подавлении нескольких восстаний бывших сородичей, выступив в роли типичного коллаборанта, выражаясь современным языком. И еще: он стал первым ливом, совершившим морское путешествие в Тевтонию, проехал через всю Германию, посетил Рим, где в 1203 году был принят самим папой римским, подарившим ему в качестве награды за преданность 100 золотых монет.

Любопытные исторические подробности, связанные с немецкой колонизацией этого языческого края и противоречивой личностью Каупо, по моему мнению, натурального выродка родного племени, принесшего своему народу неисчислимые горести и беды, мы как раз и обсуждали с Шульцем. Разговор у нас, сами понимаете, получился вполне предметным, повторю, я все же как-никак был уже достаточно подкован, прочитав «Хронику» за ночь, что называется, от корки до корки и, надо заметить, читал очень въедливо, все настолько свежо было в памяти, что я с жаром поддержал начавшуюся дискуссию. Хотя некоторые вещи остались для меня непроясненными: к примеру, крещение Каупо. Понятно, не будь тот христианином, то его вряд ли бы принял папа римский – с язычником он бы не стал общаться, но мыто знаем из «Хроники», что аудиенция состоялась, более того, Каупо был принят Его Святейшеством весьма благосклонно, но с другой стороны, в летописи отсутствуют какие-либо сведения о крещении Каупо, что само по себе странно, ведь такой «лакомый кусок» истории, как обращение в христианство крестоносцами одного из языческих правителей ливов, не мог пройти мимо немецкого хрониста, а там об этом ни слова, значит…

– Значит, чувак, – уверенно произнес Шульц, – это свидетельство одного: Каупо был не католиком, а православным христианином.

– Как так!? – опешил я.

– А очень просто, – ответил Шульц, с удовольствием приступая к обстоятельной речи, – есть одна историческая гипотеза по этому поводу: предполагают, что Каупо крестился задолго до прихода крестоносцев в Ливонию, в связи с этим называется одна дата – 1191 год. Тогда, кстати говоря, в ливонских землях уже начал свою миссионерскую деятельность первый епископ Мейнхарт, который на свой страх и риск обращал в католичество первых ливов. Поначалу – добровольно. Все их имена, кстати, перечислены в «Хронике» Генриха, но Каупо среди них нет… Да и чего ради, спрашивается, языческому вождю, каким и был Каупо, потребовалось принимать христианскую веру? Какие у него к этому были побуждения как у предводителя ли-вов, занятого по большей части охотой, боевой подготовкой дружины и бесконечными войнами с соседями. Ровно никаких… Вот и выходит, что этого ливского князя крестили при рождении!

Шульц с торжеством посмотрел на мое изумленное лицо и продолжил.

– Значит, его родители тоже были крещены. А как?.. Дело в том, что в конце XII века племена ливов находились в вассальной зависимости от православного Полоцка, и вполне возможно, что отец Каупо – ливский князь – вполне мог закрепить договор о вассалитете династичным браком с русской княжной, православной христианкой, при этом приняв христианскую веру, впрочем, довольно условно, оставшись по сути язычником. А вот сына, родившегося в этом династичном браке, крестили уже по всем законам православия, так что он вырос уже не язычником, а христианином.

Я молчал, обдумывая услышанное.

– И вот еще что, – чуть погодя добавил Шульц, – Каупо никакой не выродок. Хоть и спаливший свой родовой замок вместе с сородичами, но он, на мой взгляд, был просто прагматичным правителем малого народа, понявший раньше других всю бессмысленность борьбы против немцев, а также выгоду, которая сулила ему новая власть. Он, к слову сказать, пытался спасти своих соплеменников в 1212 году во время восстания ливов, восстали они тогда против непомерных податей и разных притеснений со стороны немцев, он пытался заступиться за них во время переговоров ливских старейшин с крестоносцами. Это зафиксированный летописью факт.

Я отлично понимал бо́льшую осведомленность Шульца в обсуждаемой теме, но, тем не менее, остался при своем мнении, и доводы Шульца меня не очень-то убедили. Тем временем мы подъехали к Сигулде, и желание отстаивать свою точку зрения у меня вовсе исчезло, настолько я был поражен увиденным вокруг… Оценить красоту этого живописного края, которую латыши не без гордости называют «латвийской Швейцарией», а древние ливы окрестили «садом Богов», я смог, когда мы вышли к станции канатной дороги, расположенной на верхушке одного из высоких холмов, соединяющей Сигулду с Кримулдой, еще одним курортным местечком, соседствующим с Турайдой. С платформы «канатки» открывался поистине завораживающий вид на древнюю долину Гауи и простиравшихся перед нами, на сколько хватало глаз, бесконечную гряду зеленых холмов, сплошь поросших лиственным лесом. Я осмотрелся… Вдали, справа от дороги, идущей от Сигулды в Турайду на одном из холмов среди зеленых крон деревьев кровавой точкой алела черепичная крыша. Это была макушка круглой башни Турайдского замка: я как взглянул в ту сторону, так сразу и ахнул, да, не близкий предстоял нам путь, через гряду холмов по горным тропам, можно и заплутать по дороге… Когда мы уже собрались отправиться на другой берег, наши планы сорвались, – внезапно послышался беспокойный перезвон колокольчика на трамвае, отправляющемся в сторону Кримулды, мы опрометью бросились к месту посадки, но не успели. Глядя, как плавно отдаляется от нас аккуратный желтый вагончик, мягко шурша шестеренками, Шульц с досадой чертыхнулся, ведь следующий должен был отойти на другой берег Гауи только через сорок минут. Мы, не раздумывая сразу двинулись пешком через Гаую – разве могли позволить себе потерять впустую столько времени? И минут через двадцать, быстро спустившись по дороге, огибающей гору, уже стояли на трехарочном мосту – мокрые от катившего с нас ручьями пота. Было зверски жарко и душно, пекло́, словно мы находились в африканской Сахаре, – как я уже упоминал, июль в том году выдался на редкость аномальный. Мы уныло переглянулись: дорога теперь поднималась в гору, и не осталось никаких сил переться дальше; самым разумным было освежиться в Гауе, неторопливо несущей синие воды в сторону Рижского залива. Перегнувшись через перила Шульц ехидно спросил:

– А не слабо сигануть вниз, чувак?

Я тоже глянул на воду. Ого, как высоко, наверное, метров десять будет, а то и все пятнадцать!

– Я что, похож на психа? – ответил я с достоинством, хоть на самом деле и являлся психом по жизни, но жизнью своей безусловно дорожил, – прыгай сам, если хочешь.

– Нашел дурака! – хохотнул в ответ Шульц. Его вопрос об адреналиновом «джампинге» возник не на пустом месте, как выяснилось, особо бесшабашные смельчаки испытывали храбрость и отвагу прыжками с этого моста. Тут над нашими головами проплыл желтый вагончик, отваливший от Кримулды обратно в Сигулду… Я вопросительно взглянул на Шульца, жестом указав на трамвайчик, тот понимающе отреагировал: прыгал ли кто-нибудь оттуда с сорокаметровой высоты в реку, культивируя сей экстремальный вид спорта, у него сведений не оказалось.

Пройдя с полкилометра по берегу мы обнаружили подходящее укромное местечко с уютной песчаной отмелью, где и решили искупаться. Нагишом. А как иначе? – плавок с собой не взяли, мои так вообще остались в другом измерении. Да и кого стесняться? – вокруг полное безлюдье.

Едва я разделся, Шульц сразу же вперился взглядом в медальон с мантикорой, подаренный мне Эмерсоном. Помните, наверное, тот эпизод? Он подошел поближе, чтобы рассмотреть, что такое оригинальное и загадочное болтается на моей шее… Я не без гордости поведал историю о том, как брал интервью у маэстро, Шульц, само собой, чуть не лопнул от зависти, забыв и о нестерпимой жаре, и о купании, упрашивая подарить ему кулон, но тут уж я отказался наотрез – хватит с меня этих дарений-подношений, нахально бродящих во времени, да и с него, пожалуй, тоже. Амулет должен остаться при мне – я с ним сюда явился, с ним и уйду. Точка. Шульц быстро врубился в бессмысленность уговоров и больше уж не доставал, хотя время от времени с вожделением поглядывал на презент знаменитого музыканта.

Мы вволю набесились в речке, гоняясь в воде друг за дружкой, словно дети, наплавались и нанырялись. Шульц-придурок еще глупую суматоху затеял, надумав со мной помериться силами, стараясь побороть меня, навалился на меня со спины и давай меня мутузить так, что я пару раз глотнул «огурца», все-таки он посильней оказался, я так и не смог его сбросить, но, к счастью, воды нахлебался не сильно и быстро пришел в себя, А когда мы, наконец-то, вышли из воды, мокрые и обессиленные и тут же повалились как подкошенные на горячий песок Шульц осторожно, как бы даже невзначай, спросил:

– Послушай, чувак, ты, вообще-то, когда домой собираешься отчалить?

Я ответил не сразу. Конечно, мне давно следовало возвратиться в Питер, хотелось оказаться дома, увидеть дядюшку… Но и покидать Шульца, честно признаюсь, не был готов: когда еще увижу этого раздолбая, да и увижу ли вообще?.. Стало даже не по себе, как подумал, что мне Шульца здорово будет не хватать, во всяком случае первое время – настолько я к нему уже привык, да и связывало теперь нас многое после пережитого, что ж с того, что у него вроде как «амнезия», главное – я все отлично помню.

– Сегодня, Шульц, – собравшись с духом проговорил я глухим голосом, – вечером заявлюсь в «Шкаф», закажу себе стопку «кристапса», ну и далее отправлюсь по знакомому маршруту.

– Вместе пойдем, – тут же отозвался Щульц.

– В смысле? – не понял я.

– Это дело стоит отметить, одним словом, выпивка за мной! – да уж, воистину, по этой части мой друг был неисправим.

Мы немного помолчали, потом Шульц сказал с тяжелым вздохом:

– Мне тебя очень будет не хватать, чувак…

– Я знаю… мне тоже, – только и ответил я, и это были не просто слова, сказанные по случаю или из вежливости, потом все же решил его приободрить, заодно и себя, – может, еще увидимся… как-нибудь в будущем…

– Малоутешительная перспектива, – скривил физиономию Шульц, – к тому времени я уж стану противным старикашкой… бр-рры… даже подумать про такое страшно! – и его натурально всего передернуло.

Обсохнув и немного передохнув, мы вновь отправились в путь. Теперь дорога шла вверх, извиваясь меж двух высоких холмов, но после роздыха это нас не пугало. Шульц даже предложил вместо того, чтобы петлять по серпантину, срезать добрую часть пути, поднявшись прямо к Турайдскому замку по крутому склону – знали, знали древние ливы, а вслед за ними и крестоносцы, где надо было строить неприступные крепости, ведь Турайдский замок как раз и воздвигнут немцами на месте родового деревянного замка Каупо, дважды спаленного немчинами. Склон был настолько отвесным, что пока я карабкался на самую верхотуру, чуть не свернул себе шею, не раз пожалев о нашей мальчишечьей безрассудности. Кстати, замок пока что еще был скрыт, но он по утверждению Шульца уже высился прямо над нами, просто не был виден из-за разросшихся деревьев на склоне… Шульц предложил выйти к замку по нехоженым тропам еще и потому, что хотел сэкономить – к чему попусту тратить деньги на покупку билетов? Хоть и стоили они сущие гроши по сегодняшним меркам, сделать это оказалось проще простого – там не было никаких заборов – что ни говори – Европа! Мы поднялись по склону на самый верх, обогнули справа крепостную стену с полукруглой башней, построенной первоначально около пятнадцатого столетия и воссозданной только сейчас, когда начались серьезные реставрационные работы, – об этом вскользь сообщил Шульц. Потом мы вышли во внутренний двор прямо к главной башне замка, вздымающейся ввысь этажей этак на десять.

– Точная высота – 38 метров, – заметив мой восхищенный взгляд, произнес Шульц нарочитым тоном экскурсовода.

Мы уж собрались туда забраться, чтобы насладиться красотами близлежащих окрестностей, но нас ожидал крутой облом: на входе у массивной двери, обитой кусками железа, подбоченясь стояла толстая и наглая на вид латышка с омерзительными атавистическими усищами, торчащими под носом, ей-богу, не вру – ничего подобного раньше не встречал; так вот, как только мы нарисовались перед ней, она тут же потребовала предъявить билеты, которых у нас, само собой, не было. Ну, мы прикинулись полными идиотами, сказав, что по дороге сюда их выкинули за ненадобностью, мол, откуда нам было знать, что они нам еще пригодятся, но толстуха, не моргнув глазом, произнесла противным скрипучим голосом:

– Такта фам ната купить нофые!

Ничего не поделаешь – поплелись в сторону кассы, правда, туда мы дошли не сразу. На одном из соседних холмов я вдруг увидел широкую поляну, живописно раскинувшуюся по правую руку от нас. Может я бы и не обратил на нее никакого внимания, но сейчас ярко светило солнце и подсвечивало ее так удачно, словно на съемочной площадке со всех сторон выставили уймищу осветительных приборов, представляя ее в самом выигрышном свете для какого-то сказочного фильма. Я стоял неподвижно, любуясь этой девственной красотой… По краям, точнее, с трех сторон, поляну опоясывали стройные вековые деревья, среди которых выделялись высокие березы, в кронах которых весело играли солнечные зайчики; и вся эта волшебная поляна – от края до края – озарялась поистине божественным солнечным светом, даже глазам стало больно смотреть, точно перед нами находился всамделешный «сад Богов», только, конечно, размером поменьше.

– Что это за дивное место? – шепотом спросил я Шульца.

– Холм Дайн, – ответил он, – «дайна» в переводе с латышского означает «песня», здесь устраиваются национальные праздники песни, а в стародавние времена на этом месте, как утверждают историки, находилась деревня ливов, спаленная крестоносцами в 1206 году вместе с замком Каупо. Торейдский вождь, как известно из «Хроники» Генриха, лично руководил усмирением восставших ливов.

Приобретя билеты, мы получили законное право посещения небольшого музея и смотровой площадки на главной башне, несомненно, важнейшей достопримечательности Турайдского замка. Чтобы туда попасть, нам пришлось пройти, нет, протиснуться через пять этажей по узкой – не шире полуметра – винтовой каменной лестнице с низкими кирпичными сводами; шли гуськом, иначе никак, набили кучу шишек, но, знаете ли, оно того стоило, и когда мы, запыхавшиеся, выбрались на самый верх, у нас аж дух захватило от открывшегося пейзажа – такая красотища была вокруг: далеко внизу извилистой лентой текла спокойная Гауя, блистая серебром в солнечных лучах, она плавно несла воды по зеленой долине, поросшей буйными травами, а по всему горизонту, сколько не верти головой, нас окружали изумрудно-зеленые шапки высоких холмов, а над всем этим сказочным миром господствовали бескрайнее голубое небо и стоявшее в зените ярчайшее солнце. Мы долго взирали на это божественное великолепие, не в силах сказать ни слова…

Потом отправились в музей, расположенный в западной части крепостной стены, экспозиция была крошечной, и в ней мы не обнаружили ничего особенного, она по большей части состояла из экспонатов, найденных в ходе археологических раскопок в Турайде, раскопки, к слову сказать, здесь продолжали вести и до сих пор, поэтому часть замковой территории была огорожена.

И все же один предмет почему-то врезался в мою память – небольшая картина на историческую тему, напрямую связанную с Турайдским краем и его замком, написанная маслом в середине XIX века малоизвестным живописцем, по-моему, немецким, но фамилию, конечно, мне теперь уже не вспомнить. Название чересчур замороченное и длинное для небольшого полотна, что-то вроде «Посольство легата апостольского престола достопочтенного Вильгельма Моденского на пути в Ригу из Торейды в лето Господне 1225 года». Помню еще, что оправа у картины была деревянная, без всякой там позолоты. Многолюдная процессия или, точнее сказать, конно-пешая кавалькада, изображенная на картине, состоящая преимущественно из священнослужителей и вооруженной до зубов дюжей охраны с развевающимися на ветру вымпелами и флажками, оглушала роскошью и пышностью – да, богатая фантазия автора помогла ему прорваться сквозь толщу веков и увидеть событие глазами очевидца… Очень достоверно все смотрелось, хотя, впрочем, не мне судить об этом – я ж не свидетель того давнего исторического путешествия… Вот такие мысли роились в моей голове, пока я рассматривал картину: кто-то восседает верхом на коне, кто попроще – идет пешим шагом, ну, а кому положено по сану – едет в повозках, сотрясающих землю массивными колесами и поднимающих за собой дорожную пыль… На дальнем плане на вершине холма тщательно выписан Турайдский замок, тогдашняя резиденция рижского епископа, – однако не краснокирпичный, знакомый нам по современной кладке после воссоздания, а темно-серый, мрачный, сложенный из известнякового камня, каким и был изначально. Поразил и необычный ракурс, выбранный художником, он писал, как бы наблюдая за происходящим с высоты птичьего полета, точно паря в воздухе или как будто находился в вагончике канатной дороги, зависшем над водами Гауи… Понятно, что в момент создания полотна еще не было никакой канатки, да и самого Турайдского замка не существовало – от него остались сплошные руины после произошедшего в конце XVIII века разрушительного пожара. Вот я и повторю: меня так поразило, как талантливый художник сумел разглядеть событие сквозь пелену времени.

В завершение нашей экскурсии мы еще побывали на холме Дайн. Удивительное это место с необычной и даже загадочной атмосферой – я сразу это почувствовал, как только там очутился. На самом краю поляны рядом с обрывом, резко нисходящим в сторону Гауи, мы обнаружили это странное местечко, как мы поняли, имевшее некий сакральный смысл – что-то вроде небольшого пустыря в форме круга с диаметром метров в двадцать, обсаженное по краям деревьями – дубом и липой, считавшимися у древних ливов священными – про это мне сказал Шульц, я насчитал одиннадцать деревьев, место для двенадцатого имелось, но оно было пусто – абсолютно голая земля, что резко контрастировало с остальной поляной, буйно заросшей травой. Полагаю, какие-то современные местные друиды или ведуны вытоптали его во время ритуальных плясок – кто знает, может, и языческих… Я встал посреди круга и задрал вверх голову, прямо надо мной где-то высоко-высоко над кронами деревьев сиял клочок голубого неба и оттуда в темень вдруг забил пучок живительной энергии – я внезапно ясно ощутил его воздействие.

Не стану тратить время и подробно описывать, как мы вечером добрались до Риги, как заявились в «Шкаф», к тому времени набитый, точно селедками в банке, желающими промочить глотку, как Шульц, не жалея денег закатил по случаю моего отбытия никому не нужный банкет, а потом не на шутку расчувствовавшийся и не желающий со мной прощаться, снова напился до чертиков. Скажу честно, что и у меня самого глаза были на мокром месте, однако я твердо стоял на своем намерении возвратиться домой, поэтому строго-настрого запретил Шульцу сопровождать меня и отправился в сортир один, а он остался за стойкой бара допивать пойло и проливать пьяные слезы.

Распахнув дверь в туалет, я обмер, вот так номер – Янсонс снова удивил тем, что теперь, сидя за своей конторкой, он безмятежно пил кефир из початой бутылки. Забыл сказать, что три дня тому назад, когда я бочком вышел из кабинки и благополучно очутился в семьдесят втором году, туалетного работника на месте не обнаружил. Впрочем, его отсутствие по утрам – дело для меня уже стало привычным, похоже, он всю жизнь проработал исключительно во вторую смену, так, видать, ему сподручней. И теперь выходило, что в этом времени я его видел впервые… Ну, что сказать – помолодел, помолодел старый курилка, на черепе вырос седой ежик, здоровый румянец на упитанных щеках, а сам облачен в цивильный костюм с орденскими планками на груди – аж в три ряда – должно быть маскируется под отставного полковника, само собой, Советской армии, а какой еще? – только армии-победительницы, водрузившей знамя Победы над Рейхстагом…

Я всучил ему квитанцию. Он ее принял без слов, только вытер тыльной стороной руки белые усы над губами, так же молча ознакомился с датой на обороте бумажки, не проявляя никакого интереса и потом небрежным жестом показал мне на открытую дверцу свободной кабинки. Что ж, вот и закончились мои приключения… Я не спешил с известным алгоритмом, но делал все почти машинально, мысли мои блуждали уже далеко, предвкушая скорую встречу с родным домом и дядей, по которым я здорово соскучился, мне осталось только слить воду, дернув за ручку, висевшую на медной цепочке… И тут случилось непредвиденное – едва я взялся за рукоятку, почувствовав под горячей потной ладонью приятный холодок фаянса, потянул ее вниз, как раздался оглушительный треск одновременно вылетевших из стены стальных болтов, удерживающих сливной бачок, который сорвался и, падая на пол (благо, я успел увернуться, чтобы он не расколол мне голову) обдал меня по пути с головы до ног ледяной водой…

Я интуитивно зажмурил глаза, а когда раскрыл, с ужасом осознал, что с головой погрузился в некий водоем – очень глубокий – ногами дна не достать. Мне удалось вынырнуть и судорожно глотнуть воздуха. Темень вокруг стояла непроглядная – ни зги не видно. Я успел еще раз глубоко вдохнуть, как вновь меня утащило под воду. Промокшая одежда сковывала движения, да и рюкзак, также изрядно хлебнувший воды, будто доверху набитый кирпичами, тянул меня на дно. Не в силах сопротивляться тяжелой черной воде, я тонул. Помощи ждать было неоткуда, как говорится, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Как ни странно, эта затертая фраза прибавила сил, и я продолжил конвульсивно двигать руками и ногами, безрезультатно барахтаясь на одном месте. Если честно, пловец я – никакой, здесь мне нечем похвастать. Но тут выбирать не приходилось, если хочешь выжить – шевели конечностями, и я последовал примеру пресловутой лягушки из сказки. Чудом мне удалось освободиться от рюкзака, скинул его с плеч, не заботясь о том, что прощаюсь с ним навсегда. Двигаться стало значительно легче, тогда я снова попытался вынырнуть, и в тот момент, когда голова оказалась над поверхностью воды, вдруг ярко блеснула молния, ослепив меня, и я окончательно потерял ориентацию, не видя ничего, кроме воды. Куда это я попал, в каком таком море очутился? Секунды через три так громыхнуло, что почудилось будто небо надо мной раскололось пополам. Я продолжал неистово барахтаться. С неба тоже лило будь здоров как – там, где я теперь обретался, природная стихия разгулялась не на шутку. Снова блеснуло. На сей раз глаза выхватили из темноты диковинный объект – то ли футбольные ворота, то ли гимнастический снаряд, я имею ввиду перекладину, и с облегчением понял – впереди меня берег, я не в открытом море, и как мог постарался плыть, вскоре ноги нащупали спасительное дно. Шатаясь и беспрерывно плюхаясь в тяжелую маслянистую воду, я наконец-то выбрался на заболоченный берег, изрядно поросший осокой. Некоторое расстояние я преодолел ползком, оставляя за собой потоки воды, острые стебли осоки царапали лицо и руки, однако боли я не ощущал. От счастья сердце стучало так, что готово было выпрыгнуть из грудной клетки: я – живой, живой… И с этой единственной мыслью прильнул к мокрой траве – последние силы оставили меня.

Я погрузился то ли в сон, то ли в забытье, еще не ведая того, что скоро, с восходом солнца и открытием главных городских ворот я с ужасом узнаю от местных автохтонов – немецких бюргеров, обитающих в Риге едва ли не с первого дня ее основания, что попал в…

Год господень 1225. Мир

…для меня перевернется вверх тормашками после сногсшибательного известия, все былые стереотипы рухнут в одночасье… Сейчас, по прошествии времени, могу скаламбурить: мир для меня перевернулся одновременно с опрокинутым вверх дном сливным бачком в сортире. Тогда же острить в моем катастрофическом положении было дико и глупо, я и не стану пытаться, находясь в полном ступоре от услышанного.

…А пока я пребывал в счастливом неведении. Сколько я пролежал на берегу? Точно не могу сказать. Может, пару минут, а может час, если не три, хрен его знает… Очнулся от того, что меня трясло в ознобе – зуб на зуб не попадал – одежда-то вся мокрая, и воздух холодный-прехолодный, почти как осенью. К тому же продолжал лить дождь, но гроза уже ушла – грохотало далеко в стороне, там же в черном небе время от времени мелькали отблески молний. Еще толком не сознавая, на каком свете нахожусь, вспомнил, как молния осветила чудные ворота, и двинул в ту сторону. Шел осторожно, наощупь, но все же растянулся во весь рост, внезапно споткнувшись о попавшийся на пути приступок. Я уже говорил, что темень стояла непроглядная, и треклятый дождь лил не переставая, как из ведра, нескончаемые потоки текли по лицу, застилая глаза. Упал я не на мокрую траву и не на голую землю, размякшую от дождя, а на что-то чертовски жесткое, и поэтому больно расшиб себе колени и локти. Судя по всему, наткнулся на каменный постамент или цементный фундамент. Поднимаясь на расшибленные колени, макушкой задел что-то болтающееся надо мной – легко так задел, но все равно душа от страха ушла в пятки, и я отпрянул в сторону. Пригляделся и с большим трудом разглядел перед собой темные контуры мерно покачивающегося предмета – уловил движение или скорее почувствовал его шестым чувством, чем разглядел сквозь ненастье и темень… Протянул руку… Осторожно потрогал… Только самый низ… Не сразу, но все же догадался… то были широкие босые ступни в грубых мозолях, гнилые и ледяные на ощупь… ВИСЕЛЬНИК!.. Я мгновенно отдернул руку, одновременно крик ужаса вырвался из глотки, ему вторило эхом злобное карканье потревоженного мной ворона, известного пернатого посредника между Жизнью и Смертью, видимо дрыхнувшего на виселице по соседству с покойником. Раздался резкий шум хлопающих крыльев, и за компанию с вороном я тут же рванул от страшного места, но не пробежал, наверное, и десяти шагов, как снова упал, споткнувшись о некую кучу или невысокую горку… На этот раз приземление оказалось более мягким – руки и ноги, не встречая особых препятствий, довольно легко и глубоко погрузились в нечто множественное, округлое, мокрое и скользкое, напоминавшее пирамиду, сложенную из порожней тары в виде горшков фаянсовых или керамических, черт его разберет, каких именно… И как только я со всего маху въехал в эту кучу, услышал, как предметы с легким постукиванием покатились вниз наперегонки друг за дружкой. Я взял в руки один из горшков, поднес его прямо к глазам и, хотя было темно, как у черта за пазухой, все же смог разглядеть, что это никакой не горшок, а… оскаленный череп, отливающий в кромешной тьме мертвенной белизной! И как только я врубился в происходящее, черепок тут же выпал из рук и со знакомым уже стуком покатился вдогонку за дружками, а из глубин моей поверженной от ужаса души исторгся первобытный душераздирающий вопль, истошно огласивший ближайшие окрестности.

Я бежал так, словно за мной гнались все бесы преисподней, бежал, не разбирая дороги, откуда только силы взялись? И остановился только тогда, когда разительно изменился окружающий ландшафт – поле внезапно превратилось в лес. Вокруг стояли могучие деревья, и здесь было гораздо темнее, чем под открытым небом. «Куда это меня нелегкая занесла? – спросил я у самого себя, оглядевшись по сторонам и сам же себе ответил, – если не хочешь, чтобы тебя с потрохами сожрали дикие звери, уноси поскорее ноги, – как подтверждение из чащи докатился протяжный волчий вой, и я поспешно повернул назад. – Главное – не терять самообладания, все делать обдуманно, осторожно, чтобы, как говорится, дров не наломать и ситуацию в разы не ухудшить».

Помню, когда случилась трагедия с родителями, и я никак не мог свыкнуться с мыслью, что их больше не увижу, что потерял их навсегда, дядя пребывал в непонятном состоянии – я до тех пор его никогда таким не видел: он ходил по квартире как заведенный, заламывая руки и точно заклинание повторял одну и ту же фразу – ГЛАВНОЕ… НЕ… ТЕРЯТЬ… САМООБЛАДАНИЯ! Эту простую истину я усвоил накрепко.

Одно хорошо – пока бежал, согрелся. Но это, конечно, ненадолго. Чтобы не замерзнуть окончательно, надо было запалить костер, да и одежду не мешало б просушить, а то не ровен час – подхвачу простуду, не говоря уже о том, что горящие поленья помогут отогнать волков. И я начал по-скорому собирать в охапку хворост, поленья, сучья, короче, все то, что под руку попадалось, годное для подпитки прожорливого огня. Пробегая через поле, заприметил стога с сеном, все-таки середина лета, сенокос в самом разгаре, так что с растопкой проблем не будет, ну, а зажигалка была всегда при мне – пошарил в карманах и сразу ее нашел – та самая одноразовая сувенирная с журнальным клеймом на желтом боку, которую мне на память подарил Долгов. Как она еще у меня сохранилась с тех самых пор, ума не приложу?! На всякий пожарный крутанул колесико подушечкой большого пальца, одновременно нажав на газовый рычажок – все в порядке, действует.

И вскоре совершенно голый я сидел у разожженного костра, весело потрескивающего горящим хворостом, от которого веером разлетались ввысь ярко-красные искры. Вокруг костра на палках развевалась основательно отжатая, но все еще мокрая одежка, тут же сохли и кроссовки. Эх, сейчас бы еды какой-нибудь, самой простой, скажем, горбушки хлеба с солью, да хоть и без соли – все бы умял до последней крошки, но тут, увы, пока разжиться нечем, остается только слюнки глотать. Поэтому я довольствовался спасительным теплом, подставляя под жаркое пламя костра то один бок, то другой, и благодарил Всевышнего за спасение… Хорошо еще, что наконец-то перестало лить с неба, сушить вещички под проливным дождем – совсем уж бесполезное дело, да и костер бы не смог запалить здесь в поле. К счастью, задул сильный ветер, быстро разогнавший дождевые тучи, небо совсем прояснилось, из-за темных облаков вышла полная луна, озарив призрачным сиянием все вокруг… Приглядевшись я увидел злополучное лобное место на высоком пригорке с тремя вертикально поставленными толстыми столбами, скрепленными вверху перекладиной, места там с лихвой хватило бы для троих, но болтался на веревке только один мертвец, тот самый, от которого меня чуть кондрашка не хватила. Рядом с виселицей увидел и сереющую пирамиду – натуральный апофеоз смерти – пирамиду, сложенную из скользких омерзительных человеческих черепов. Сразу за лобным местом текла извилистая речка, как я понял, точно не Даугава, та ведь намного шире. Серебряная полоса лунной дорожки колоритно прорезала ее посередине, издали река казалась столь узкой, что даже не верилось, как я там давеча тонул, а за речкой сплошной монолитной махиной чернела зубчатая крепостная стена, грозно смотревшая ощетинившимися на восток высокими прямоугольными башнями.

Последняя подробность чрезвычайно важна! – повторяю: прямоугольными башнями, а не круглыми или полукруглыми, которые стали возводить в Европе только с началом активного применения пушек в качестве осадных орудий, стены таких башен были значительно толще, а значит менее уязвимей для пушечных ядер. Другой на моем месте не придал бы этому значения, ну, башни и башни… Но для меня как для будущего историка эта деталь означала шокирующее открытие: я попал в Ригу XIII века или возможно первой половины XIV, и никак не позже, что, впрочем, для меня особой разницы не имело, все одно – проклятое мрачное Средневековье! Хотя в этом еще нужно было удостовериться, так сказать, получить авторитетное доказательство…

А если… если мои догадки верны, и я попал туда, куда попал… надо подготовить себя к худшему. Постой, а почему к худшему? Если подтвердится, что я попал в Средневековье, то это… это однозначно – подарок судьбы! Да, это и вправду уникальный шанс – проявить себя, как настоящему историку. Ведь здесь я смогу нарыть столько бесценного материала – на сто диссертаций хватит! Своими изысканиями смогу потрясти научный мир – утру нос замшелым профессорам и академикам вместе взятым. От возможных перспектив прям дух захватывало и кружилась голова. Я даже подумал, что Шульц, прознав о том, где я теперь пребываю, мне бы жутко позавидовал… Эх, оказались бы мы здесь вдвоем, таких дел бы натворили!.. Ладно, размечтался. Один так один. Может, и к лучшему, меньше проблем.

Увы, пройдет немного времени, и от моей наигранной мальчишеской бравады не останется и следа, я буду буквально раздавлен ситуацией, в которой неожиданно очутился: не раз и не два, а изо дня в день будут вспоминаться слова из многократно упомянутого мною «Степного волка», и тогда на искореженном стыке времен я и в самом деле испытаю «настоящее страдание» и «ад человеческой жизни», мечтая лишь об одном – как бы побыстрее выбраться из опостылевшего Средневековья и вернуться домой… Ну, а тогда, греясь у костра, я, понятное дело, чуток расслабился, фантазируя невесть о чем, и чтобы отвлечься от нахлынувших сладких грез, задался вопросом – каким образом я умудрился провалиться сквозь века и почему на этот раз мне пришлось «приводниться» – впервые за все мои путешествия?.. Что ж, самое время раскинуть мозгами… Не думаю, что это очередные козни Янсонса. Вспомнил, с какой безразличной физиономией проводил меня туалетный работник, помышляющий только о том, как поскорее набить брюхо, и я не заметил никакого подвоха, все происходило как обычно, даже обыденно. Да и какой смысл ему отправлять меня-горемычного сюда, за семь с половиной сотен лет подальше от себя. Скорее всего подкачало хронопортирующее оборудование – что-то вышло из строя одновременно со «вздыбленным» сливным бачком, сломалось на мою беду в самый неподходящий момент – вот самая вероятная версия, пришедшая на ум. Да, такой вариант выглядит вполне правдоподобно… А что? – похоже, так и произошло…

Что же касается реки, в которую меня угораздило свалиться, то я, хорошенько поразмыслив, вспомнил, что Шульц рассказывал мне о речке Ридзене, притоке Даугавы, прежде полноводной и достаточно широкой для судоходства, по крайней мере там, где протекала мимо крепостных стен Риги, а впоследствии обмелевшей и в XIX веке исчезнувшей с городской карты Риги. Высохшее русло Ридзене, как я предположил, находится под фундаментом гостиницы «Рига». Словом, по поводу принятых мною «холодных ванн» больше вопросов не возникало – по крайней мере, с этим-то я разобрался.

К вышесказанному стоит добавить еще несколько существенных фактов. Доподлинно известно, что истоки трехкилометровой реки Ридзене лежали рядом с песчаным холмом Куббе. Холм, сыгравший стратегическую роль в ходе многочисленных осад Риги, как и вышеупомянутая речка, до наших дней не дожил – его снесли в конце XVIII столетия, дабы навсегда устранить опасность артиллерийской бомбардировки города неприятелем с господствующей высоты. Сама же песчаная гора находилась там, где в современной Риге разбит живописный парк Эспланада, что в пяти минутах ходьбы от Памятника Свободы, по сути в центре города. А в стародавние времена на холме находилось древнее поселение ливов, да-да, тех самых даугавских ливов, которые летом 1201 года на свою голову весьма опрометчиво предоставили право епископу Альберту строить замок на земле своих предков. Она, эта земля, была расположена по соседству с городищем на обширном поле – аккурат между правыми берегами Ридзене и Даугавы. И лучшего места, надо заметить, для епископского замка было не сыскать, поскольку Ридзене в данном случае играла роль естественной защиты резиденции Альберта, созданной самой природой. С немецкого форпоста, возведенного там, где сейчас находится Иоанново подворье, и началось строительство будущего города. Как водится, в подобных делах между туземцами и незваными пришельцами драгоценную землю уступили за сущие гроши – Альберт в награду за предоставленное ему право преподнес ливским старейшинам дары, предполагаю, никчемные побрякушки.

Любопытно, что во времена Генриха река Ридзене звалась ливами Ригой, вот и город, который строился немецкими мастерами на ее берегах унаследовал это языческое имя. Хотя по уму было бы правильней назвать новоиспеченный «бург» как-то по-другому – более по-христиански, что ли. Новый Любек, к примеру. Или – Новый Бремен, что еще вернее, если учесть, что Альберт прибыл в Ливонию из Бремена, там он служил каноником и там же перед отбытием в земли прибалтийских язычников посвящен в епископы.

Берега реки, вдоль которой возводились крепостные стены, как свидетельствует «Хроника», были болотистыми, поросшими ольхой, где в изобилии водились бобры. Насчет бобров ничего не могу сказать, не встретил, к тому времени, как я там оказался, рижане, наверное, давно их выловили или они сами ушли куда подальше от шумного и беспокойного места, а вот берега в самом деле оказались заболоченными и обильно поросшими кустистой ольхой, в чем я самолично удостоверился.

Рано поутру, облачившись в сухую одежду, я выбрался на дорогу, ведущую к городу, она затейливо извивалась, в точности повторяя изгибы реки. Ветер к тому времени угомонился, дождя не было, но все вокруг насквозь пропиталось влагой и дышало сыростью. Высокая трава у лесной опушки, где я коротал ночь, была настолько влажной, что кроссовки, успевшие просохнуть у костра, тут же снова промокли. Позади меня остался мрачный лес, поле, побелевшее от росы, и лобное место с болтавшимся на веревке мертвецом, над которым уже вилось каркающее воронье. Солнце еще не взошло, но с каждой минутой становилось все светлей, приближая неминуемый рассвет, и все вокруг мало-помалу приобретало свои естественные цвета и очертания – башни, крепостные стены, река, неспешно несущая темные воды. Петляющая дорога наливалась краской, как будто невидимый художник мазок за мазком прибавлял новые тона… На дороге я уже был не один – впереди и позади брели люди – самые обыкновенные сельские жители, облаченные по большей части в латаные-перелатанные обноски. Как я понял, по утрам к городу стекался поток крестьян из близлежащих деревень со своим товаром – кто пешком с ручной поклажей, кто на повозках, запряженных лошадьми, – все спешили к открытию ворот, чтобы первыми войти в город и застолбить торговое местечко получше. Город за стенами тоже просыпался – то с одной, то с другой башни раздавались отрывистые и громкие звуки рогов, это ночные сторожа, как бы переговариваясь меж собой, трубили – каждый на свой лад и манер, весело передавая музыкальную эстафету, разливающуюся вдоль крепостной стены, и заодно будили горожан.

Вскоре я оказался у моста, ведущего к здоровенной привратной башне. Здесь уже столпилось приличное количество народа, но люди продолжали подходить. Я оказался в гуще толпы крестьян; поглощенные своими заботами, предстоящим торгом никто не обращал на меня внимания, они негромко судачили о чем-то друг с другом на тарабарском, само собой, я их не понимал. Пролет моста пока что находился в поднятом положении, время для открытия ворот и впуска страждущих попасть внутрь города еще не наступил. Стало совсем светло, солнце вот-вот должно было взойти над лесом, я посмотрел в сторону, куда река несла свои воды, и тут моему взору открылась дивная картина: на волне ритмично покачивался добрый десяток одномачтовых кораблей, пришвартованных у берега. Река Рига здесь впадала в Даугаву; благодаря расширяющемуся устью и возникла естественная гавань, годная для причаливания больших кораблей, а не только рыбацких лодок. Этот открытый водоем глубиной около пяти метров Генрих в своей «Хронике» называл Рижским озером. Как мне удалось рассмотреть, берега были укреплены плетением и отесанными бревнами.

Вдруг громко пробил колокол – один удар, потом еще один, ударил совсем неподалеку, то ли на самой привратной башне, то ли на близлежащей колокольне… Толпа засуетилась, зашумела, пришла в движение. Колокол ударил в третий раз, и одновременно с его раскатистым звуком надсадно заскрежетала железная мостовая цепь, и мост стал плавно опускаться. Как только раздался тяжелый стук опустившегося пролета, толпа хлынула вперед, и я уж подумал, что не обойдется без давки, но на противоположном берегу у другого конца моста прозвучал громкий повелительный окрик на немецком: «Стой! Назад!» Несколько стражников во главе со старшим при полном облачении в железных шлемах и с алебардами наперевес грозно преградили путь толпе. Не представляю, откуда они явились, ведь ворота города по-прежнему были закрыты, может, всю ночь провели в дозоре под стенами города, может вышли из потайной двери, упрятанной в стене по соседству с кордегардией, но появились они явно вовремя – толпа тут же замерла, в напряжении ожидая долгожданного входа. И вот пронзительно скрипя и подрагивая на весу всей своей массой медленно поднялась тяжелая зубчатая решетка, открывая путь к воротам, потом, судорожно дернувшись, широко распахнулись массивные деревянные ворота, створки которых по периметру были обиты для пущей крепости кованым железом… Но толпа и тут не шелохнулась, очевидно ожидая отдельного разрешения от старшего охраны, – никому не хотелось получить секирой по башке… Я подивился, какие они смирные, вымуштрованные! Когда старший наконец объявил, что можно проходить, все медленно и без толкотни двинулись к воротам; строго по очереди стражники просеивали народ, шерстя товар – хорош он или плох, заодно не давая людям скучиваться у ворот, создавать сутолоку. А дальше их уже встречали, кому положено и как положено, я, само собой, про чинуш из рижского рата говорю, которые стояли наготове с раскрытым кожаным кошелем, готовые к поборам. Разговор у них с «селюками» был короткий: «Плати за вход в ворота и пошлину с товара или проваливай к чертям собачьим из города!» Я не знал, следует ли мне вносить плату за вход, потому особо не торопился к воротам, приглядываясь к тому, что происходило вокруг. Ну, думаю, прошмыгну как-нибудь или зажигалку отдам на худой конец. Если потребуют платить… Но тут, к счастью, случилось нечто непредвиденное – живой поток застопорился, дав сбой, все встали, как вкопанные. Стражники ни с того ни с сего придрались к здоровенному мужику-крестьянину в грубой домотканной рубахе чуть ли не до пят, не знаю, чем он им не угодил, только его стали досматривать тщательнее, чем других. Он вез на телеге немудреный товар – пару мешков, туго набитых не пойми чем, да пухлый пузатый бочонок с неведомым мне пойлом – вот и весь багаж. Охрана потребовала немедленно продемонстрировать доброкачественность продуктов, но он заартачился, по тупости, наверное, природной, просто безголовый мужик оказался, не иначе. Впрочем, с ним церемониться не стали, ничего не объясняя, обвинили в неподчинении властям и тут же вспороли острыми ножами мешковину, где лежали большие ковриги хлеба – и о ужас! – хлеб-то оказался прокисшим! Без промедления все ковриги стражники побросали в воду, затем вышибли пробку из бочки, и оттуда полилась медовуха, распространяя в воздухе густой запах меда и обильно орошая землю, она, ясное дело, тоже была признана худой. Мужик, само собой, такого беспредела стерпеть не мог и поднял хай, кое-кто из толпы робко попытался его поддержать. Но «бунт на корабле» продолжался недолго, старший охраны дал отмашку рукой, затянутой в кольчугу, и мужика, шустро стащив с телеги, схватили за руки и за ноги, дружно раскачали и по счету «три» бросили с моста далеко в реку, а лошадку с телегой реквизировали, отогнав их в сторонку. После чего никто – повторяю – никто из толпы даже не пикнул, не заступился за бедолагу, наоборот – все тут же разом примолкнув, стали, как шелковые, вот что значит порядок по-немецки!.. Ну, а я?.. Воспользовавшись возникшей заминкой, пока все вокруг, включая стражников и городских чиновников, занялись экзекуцией, я, смущенно потупив взор и прикрывшись козырьком бейсболки, бочком-бочком по-тихому, как мышка, прошмыгнул в зияющую в привратной башне сквозную дыру, продуваемую свежим ветром с Даугавы.

Я юркнул в кривой и узкий проулок, идущий вдоль крепостной стены по направлению к Даугаве. Жилых домов здесь не было, сплошные склады, амбары, хозяйственные постройки, по большей части запертые на громадные висячие замки, но кое-где двери были открыты. Свернув на соседнюю улочку, такую же узкую кривую, но ведущую вглубь города, я увидел жилища местных бюргеров в один или два этажа, небрежно сложенные из нетесанных камней, трехэтажные попадались реже. Хотя все же преобладали деревянные дома, неказистые и убогие, они жались друг к дружке, как насмерть перепуганные овцы.

Тем временем город проснулся окончательно: открывались лавки, хозяева выносили столы с товарами на улицу, женщины с кувшинами и ведрами спешили к колодцам за водой, а ватаги босоногих оборванных мальчишек вовсю носились по лужам, обдавая возмущенных прохожих потоками скользкой жижи. По отдельным отрывистым фразам, доносившимся с разных сторон, я понял, что говор немецкий, и не удивился, ведь в Риге в основном обитали выходцы из Любека, Бремена, Гамбурга и других городов Северной Германии, носители так называемого нижне-немецкого диалекта, на котором изъяснялось большинство меченосцев и горожан. Но проживали здесь также новообращенные ливы и крещеные летты, решившие навсегда покончить с прежней сельской жизнью, став горожанами. Эти, как правило, говорили на причудливой смеси немецкого и родного языка.

С первых же минут средневековая Рига меня неприятно ошеломила царившим повсюду смрадом и разложением. Признаюсь, я предполагал увидеть нечто подобное, но настолько удручающей картины не ожидал. Город будто зарылся в грязь: немощеные улицы наверняка никогда и никем не убирались, кругом громоздились горы мусора с отходами жизнедеятельности рижан и выброшенного хлама. Да что там мусор – улицы просто напросто тонули в обычном человеческом дерьме! Ночная природная стихия только добавила сырости в эту гигантскую отхожую яму. «Полнейшая антисанитария… Как бы заразу какую не подцепить!.. Здесь пригодились бы ходули, чтобы хоть чуть-чуть приподняться над этой мерзкой клоакой!» – подумал я, осторожно пробираясь по топкой болотистой жиже и обходя толстенную, хорошо откормленную свинью, разлегшуюся в вонючей луже на самой середине проулка, от пятачка до вертлявого хвостика заляпанную всеми оттенками коричневого и черного. А навстречу мне, заливисто и громко лая, неслась стая бездомных собак, умудрявшихся попеременно справлять песью свадьбу прямо на бегу… Господи, и спрятаться-то некуда?.. Псины промчались мимо меня, бешено скаля острые зубы, как дикий вихрь, обдав меня фонтаном грязных брызг – чуть с ног не сбили, проклятые! – я едва успел отпрыгнуть и прильнуть к шершавой каменной стене дома; они же, шлепая лапами прямо по безмятежно валявшейся и счастливо похрюкивавшей свинье, распугав кур, до того мирно разгуливающих по лужам, под рассерженное кудахтанье наседок мгновенно скрылись за поворотом. Да, с чем с чем, а с домашней живностью здесь, похоже, полный порядок – рижане с голоду не помрут, мне уже попался на глаза пастушок-оборвыш, немудреной игрой на рожке собиравший по дворам коров, овец и прочую скотину для выпаса за городом на близлежащих лугах.

Скоро я оказался на рыночной площади, еще практически пустой – торг пока не открылся. Вышел прямо к измызганным рыбным рядам, сварганенным из грубого неотесанного камня, которые я безошибочно признал по специфическому тошнотворному запашку, оттуда за версту несло тухлой рыбой, хотя никто никакой рыбой еще не торговал, повсюду валялись отбросы – рыбьи головы да хвосты, разбросанные продавцами с предыдущего торга. Я поспешил зажать пальцами ноздри, чтобы не чуять «аромата», но крепкая въедливая вонища все равно проникала внутрь, и меня едва не вытошнило, и расхотелось есть, что оказалось весьма кстати, ведь перспективы позавтракать пока не светило. Чтобы отвлечься я огляделся по сторонам: тут и там ошивался кое-какой народец, по большей части убогие людишки – нищие да калеки, копошившиеся в отбросах, злобно переругивающиеся и дерущиеся меж собой.

Всмотревшись в ту сторону площади, где, по моим расчетам, за невзрачным и неровным строем карликовых домов-уродцев должен был величественно возвышаться Белый замок – цитадель и оплот братьев ордена Воинства Христова или, попросту говоря, – меченосцев, я несколько опешил, не увидев никакого Белого замка в принятом понимании слова «замок». Передо мной находилось непонятное каменное здание, построенное в типичном романском стиле с узкими проемами-бойницами и красной черепичной крышей – да, высокое, по крайней мере в сравнении с теми убогими домишками, которые его окружали, но вовсе не белое, как я ожидал, а грязно-серое, невзрачное, замкового великолепия не было и в помине. Просто дом, как дом, в котором, по-видимому, и обитали братья-меченосцы – спали, ели и молились во славу Христа… Поскольку я еще не определился со временем, в которое попал, то и пытался увидеть то, чего на самом деле не существовало. Передо мной находился прообраз будущего Белого замка, и как позднее засвидетельствуют немногочисленные исторические документы той эпохи, он будет поражать воображение современников яркостью и белизной стен, так как в качестве строительного материала будет использован белый доломит, от него и название. Думаю, тот, кто знает историю Риги, со мной согласится, потому что каменоломни пресловутого белого доломита или, так называемого, «эстонского мрамора» располагались на севере Эстонии, точнее, на острове Сааремаа (Эзель), а эти островные территории немцы завоюют только в начале 1227 года. Так что выводы делайте сами.

Я продолжал осматриваться вокруг, заодно припоминая известные мне сведения… Справа от орденского дома на соседнем Иоанно-вом подворье высилась другая постройка, деревянная, являвшаяся, надо понимать, замковой резиденцией епископа Альберта. Строилась по-быстрому, добывать камни, было некогда да и негде – каменоломен еще не разведали, потому и возвели деревянные стены в отличие от орденского, построенного позже. Согласно «Хроники» епископ Альберт уже воздвигал себе новую замковую резиденцию – на этот раз из камня – по соседству с Домским собором, освященным и заложенным рижским епископом еще в июле 1211 года на земле, находившейся тогда за крепостной стеной города, на ее северной окраине. Собор будут достраивать на протяжении всего тринадцатого столетия, а его знаменитую, почти девяностометровую башню, бесспорно, главную достопримечательность современной Риги, и того дольше. Вот туда, к Домскому собору я и направил свои стопы. Наверное, правильней было бы сказать, не к Домскому собору, а к церкви и монастырю Святой Марии, поскольку во времена Генриха собор звался именно так.

По пути я наткнулся на старую крепостную стену, к которой почти впритык примыкали разномастные домишки горожан. Стена, надо отметить, была еще в довольно приличном состоянии, хоть кое-где и с трещинами, но по-прежнему крепкая и живописно увитая плющом, и, как мне показалось, позаброшенная и позабытая, ибо она навсегда утратила главную – оборонительную – функцию с расширением города и возведением новой стены. Решил обойти ее слева, пошел туда наобум по грязному проулку, уводящему в сторону Даугавы, и заметил никем не охраняемый пролом в кирпичной кладке, по-видимому служивший своеобразными воротами в бывшее городское предместье. Миновав пролом и оказавшись по другую сторону стены, сразу увидел вздымавшуюся ввысь постройку, со всех сторон окруженную строительными лесами, – и дураку понятно, что это был Домский собор, только он один, а что же еще?..

Пригляделся повнимательней и ахнул – вот чудеса то! – западный фасад собора, обращенный в сторону Даугавы, предстал предо мной… с двумя абсолютно идентичными прямоугольными башнями, как и задумывалось Альбертом. Обе башни покрывали тяжелые остроконечные крыши, макушки которых уже были увенчаны крестами… Что за красотища – просто глаз не оторвать!.. Впрочем, постойте! – я принял желаемое за действительное. На самом деле башня была одна, да и сам собор еще толком не достроен, мне все померещилось, видимо, не смог толком разглядеть из-за строительных лесов. К тому же на восприятие яви наложили отпечаток недосып и взвинченное состояние, связанное с перемещением во времени. Словом, никаких чудес! Я ведь хоть и попал в XIII век, но все же в реальный мир. И, как я узнал позже, суровые реалии того мира диктовали: воздвигать две башни по первоначальному замыслу слишком накладно для рижского епископа – банально не хватало денег, так что в итоге ограничились одной…

Я обошел территорию вокруг собора, внимательно осматривая возводимые здания: церковь, монастырь Святой Марии и резиденцию епископа. Их полукругом опоясывала новая крепостная стена – высокая и очень добротная, как и положено, ее разделяли мощные башни, вздымавшиеся через каждые 100–120 метров. На лесах уже копошились рабочие, занятые наружной отделкой стен, внутри, по-моему, тоже кипела работа, здание явно готовили к публичному открытию. Как я хорошо помнил из «Хроники» весной 1226 года папский легат проведет здесь церковный собор, собрав в главном храме Риги все сливки ливонского государства – епископы, священники, клирики, братья-рыцари, вассалы Альберта, рижские горожане – это будет первое мероприятие подобного масштаба. Мог ли я тогда помыслить, что в числе приглашенных лиц окажусь и я – да никогда в жизни!.. Если б кто мне сказал про такое, просто повертел бы пальцем у виска…

Осматривая собор, я сразу обратил внимание на поразительное несоответствие: ко входу в храм, находящемуся с северной стороны здания, в отличие от нашего времени, наверх вела каменная лестница ступеней в десять-пятнадцать. А на экскурсии в Домский собор нам с Шульцем пришлось спуститься примерно на двадцать ступеней, потому что первый этаж находился на уровне цоколя… Вы можете себе представить, сколько культурных слоев предстояло отмахать уникальному памятнику архитектуры, чтобы в итоге верх сменился низом?..

Размышляя над причудами столетий и нечаянно родившимся каламбуром, я оказался на очередной грязной улочке, не отличавшейся от других, – такая же топь кругом, на что я уже не обращал внимания, хлюпая по жиже «гудроновыми» кроссовками. Неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел в проеме отворенного окна второго этажа удивительно красивую девушку – она неспешно расчесывала гребнем пышные русые волосы и с любопытством наблюдала за мной, на устах ее играла легкая улыбка. Особенно меня поразили глаза – эти огромные голубые бездонные очи не забыть вовек … Я тут же отвесил ей вежливый глубокий поклон, сами понимаете, я не мог не поздороваться с прекрасной незнакомкой…

И вдруг – в тот момент, когда я с достоинством вернулся в первоначальное положение, наверху прямо над моей головой распахнулось окно, я услышал, как громко стукнули створки, и зычный голос на чистом русском языке пробасил:

– А ну, поберегись!

Я опешил, никак не ожидая, что в средневековой Риге услышу русскую речь. А зря, потому что, блуждая по городу, оказался в северо-восточной части города на Русской улице по соседству с Песочной башней, где проживали со своими семьями купцы и лавочники из Полоцка, Новгорода и Пскова. Мне-дураку, конечно, надо было бы немедля отскочить в сторону, потому что буквально через секунду после предупредительного окрика меня с головы до ног окатили нечистотами!

Я стоял совершенно пораженный, обтекая дерьмом, не в силах сделать ни шага… Да, такого г… со мной еще не бывало – вот позор, так позор!.. Представляю себе, каким уродом я выглядел, и ничего удивительного не было, когда вслед за произошедшим послышался звонкий девичий хохот, он разливался по всей Русской улице веселым колокольным перезвоном. Девица заливалась смехом от всей широты русской души, а я, само собой, был готов провалиться сквозь землю со стыда, тупо вперив взгляд в топкую грязь, в которой стоял по щиколотку, как истукан, измазанный нечистотами… Внезапно смех оборвался, я вновь поднял глаза и увидел в окне уже не девушку, а разгневанного отца – знатного купчину с косматой бородищей, тот грозно сверкнул темными, как безлунная ночь, зенками и резко захлопнул окно, едва не вышибив стекла.

Я забыл сказать, что моему променаду или экскурсии по средневековой Риге – называйте как хотите – сопутствовало весьма органичное музыкальное сопровождение, безостановочно звучавшее в голове, как будто сам по себе включился чародейный аудиофайл да еще кто-то при этом нажал на кнопку repeat. Вот вопрос на засыпку: угадайте-ка с трех раз, что за мелодия прилипла к моей подкорке?.. Не ведаете!? А вопрос-то из простейших, если вспомнить, какой музон мне пришлось прослушать раз сто, а, может, и все двести, когда я находился в гостях у Шульца. Наслушался я тогда этого шедевра по самое не могу… Ну, как – догадались?.. Правильно – группа ELP!.. А если говорить более конкретно – их величественное «Поле битвы»… Эта вещь просто не шла из головы, хоть и сочиненная в конце XX века, но, знаете ли, очень созвучная тому времени, куда я попал, – как только загремели мостовые цепи на входе в Ригу, она сразу и послышалась, а перестала раздаваться с окриком «ПОБЕРЕГИСЬ!»…

В моем скверном положении срочно нужна была вода – почиститься, смыть с себя омерзительные нечистоты… Брезгливо скинув замаранный бушлат и бейсболку я припустил в сторону рыночной площади, где неподалеку от рыбных рядов приметил колодец. Конечно, я бы предпочел навести марафет в уединенном месте, скажем, на берегу реки, а как снова в город заходить? Не пойми каким макаром, может, на сей раз потребуют за вход деньгу, если вдруг запашок мой не устроит, кто знает, что взбредет в голову этим разбойникам, занимающимся вымогательством у городских ворот. Добраться до рынка, не привлекая внимания, не удалось, по дороге за мной увязалась шумная ватага босоногих мальчишек, насмешливых и озорных, как во все времена и у всех народов…

У колодца стояла длинная очередь: девушки с венками из кос, уложенных вокруг головы, и зрелые женщины в чепцах и замысловатых шляпах типа восточных тюрбанов. За юбки последних держалась сопливая мелюзга, ни на шаг не отходящая от мамочек, дети постарше с криками носились вокруг колодца, привнося суматоху. Ну, все, ясное дело, стояли с порожней посудой – кто с глиняным кувшином, кто с жестяным ведром, ну, а кто-то с медным тазом или кастрюлей, только я один приплелся с пустыми руками… Очередь, надо признать, двигалась довольно живо, ведь колодец, к моему удивлению, оказался усовершенствованным – с двумя ведрами, присобаченными крепко-накрепко концами цепей к толстой перекладине, висевшей над проемом колодца. Пока одно ведро с отмотанной цепью набирало воду, второе с выбранной цепью находилось наверху и было готово наполнить водой любую посудину – очень удобная штука, надо признать.

Скажу откровенно, мое появление не вызвало особого восторга – там и без меня воняло тухлятиной будь здоров как, но, знаете ли, моя вонь была не чета рыбной. Особая, все «ароматы» перебивала – все тут же стали воротить носы в сторону, морщиться, строить недовольные рожи и закатывать глаза, будто они сейчас повалятся в обморок, согласен, муторно вдыхать подобную вонь. Конечно, мне было очень совестно, но что поделать, отмываться-то все равно нужно. Я чуть от стыда не сгорал, а тут еще неугомонные мальчишки, демонстративно зажимая носы, орали, дразнились, бегали кругами и бросали в меня мелкие камушки.

– Вонючка! Вонючка!

Какой-то сердобольный работяга или ремесленник, шагавший мимо со здоровенным молотом на плече, заметив мой плачевный вид, не стерпел, отвесил подзатыльник одному из мальчишек и рявкнул остальным сорванцам, чтобы они проваливали поскорее отсюда, пока не заработали лещей – мальцов точно ветром сдуло. Потом мужик обратился к толпе, вопрошая и простерев в мою сторону мозолистый перст:

– Неужто славные рижане отныне перестали быть добрыми христианами?.. Помогите же этому сирому отроку, пришедшему к нам из дальних заморских стран, как я сужу по его диковинному платью!.. Хоть и нелепа на нем одежа, а ведь он тоже человек!

Все тут же молча, будто застыдившись, расступились, пропуская меня к колодцу, а одна девушка с алым румянцем на щеках предложила помощь – она долго держала ведро и лила воду, чтобы я мог ополоснуться, оттереть и отжать замаранное сукно. Откуда ни возьмись появился жбан со щелоком – неизвестно кто принес, я тут же благодарно пустил его в дело, и вскоре моя одежда вновь стала чистой, только вот руки здорово свело – больно ледяной оказалась колодезная водица. Бушлат, конечно, заметно потяжелел, с него непрерывно капало, хоть я и отжал сукно, но, слава богу, мерзкий запашок пропал, и я смог с облегчением вздохнуть.

Тем временем на рыночной площади стало многолюдней, начался торг, горожане сновали мимо рядов, прицениваясь к товару и громко торгуясь делали покупки. Я с любопытством оглядывал разношерстную толпу: мужчины и женщины, взрослые и дети, миряне и священники, знать и челядь, рижане и пришлые – похоже тут собрались люди всех сословий и званий.

Жаль, не было лишь двух знатных особ, пребывающих на самом верху феодальной лестницы Ливонии: достопочтенного рижского епископа Альберта и благородного магистра ордена Меченосцев доблестного рыцаря Фолквина – уж этих, будьте уверены, я бы за версту отличил от других… Спросите, как? Да очень просто: по многочисленной свите и особому почтению, что оказывали бы горожане, появись они тут.

Зато мне повстречались два великолепных пеших рыцаря… Я как увидел их, прицепился к солидному горожанину с вопросами, и в выборе эксперта не ошибся, тот с готовностью растолковал мне, что один из них – светский рыцарь-пилигрим, недавно прибывший из Тевтонии для участия в войне с язычниками, чтобы таким образом замолить грешки, содеянные им на родной земле, второй – меченосец, как и положено, облаченный в белый плащ, на деле оказавшийся серым с грубо вытканным на левой стороне красным крестом – символом католической церкви, а под ним красным мечом – знаком защиты христианской веры. Оба рыцаря, разумеется, были при оружии, но без доспехов, в кожаных камзолах с овальными отметинами на них от снятых кольчуг, оба с непокрытыми головами. Их железные шлемы держали в руках молодые, если не сказать юные – почти мои ровесники – оруженосцы, сосредоточено и молча следовавшие за своими господами. Рыцари вели оживленную беседу о новостях славного немецкого города Любека, откуда оба были родом. Меченосец, который, сто лет – никак не меньше – не бывал на родине, с жаром расспрашивал, а второй ему подробно ответствовал. Они поминутно останавливались, то один, то другой восклицал: «Спаси, Господь, и помилуй наши души!» или «Да не накажет Господь меня за гордыню!» или еще «Клянусь святым Георгием!» Потом, как я понял, у них возникло желание заглянуть в харчевню, чтобы пропустить стаканчик-другой вина. Я навострил уши, вознамерившись отправиться туда же, ведь пустой живот давно напоминал о себе. Харчевня находилась тут же на рыночной площади у внушительных размеров контрольных весов и позорного столба с клеткой для городских дебоширов и пьяниц… Срамной столб для публичных наказаний нарушителей принятого уклада жизни города пустовал, а вот в железной клетке на потеху горожанам закиданный отбросами и объедками валялся бедолага-пропойца, еще не протрезвевший после ночного пьяного дебоша…

Рыцари подошли к двери харчевни – двухэтажному деревянному дому с вырезанным из жести кабаном, торчащим на крыше на высоком шесте, над сей незатейливой вывеской вился сизый дымок от горящего очага, и тут внезапно передумали – то ли наличности пожалели, то ли жалкий вид пропойцы заставил вспомнить одну из божьих заповедей насчет пагубности пьянства, то ли еще что-то, только они развернулись и бодро зашагали в сторону орденского замка.

Дразнящий запах жареного мяса, доносившийся из настежь открытых дверей харчевни – заведение, видимо, находилось в режиме утреннего проветривания – заставил меня сконцентрировать мысль на том, как бы поскорее перехватить чего-нибудь съестного – мне давно пора было заморить червячка, хотя по правде я мог бы съесть и слона. Если не поем тотчас – с голоду рухну. Но чем расплачиваться? Да хоть чудно́й для неотесанных средневековых людей зажигалкой, решил я, и решительно направился в кабак, не опасаясь прослыть чародеем или колдуном.

Вошел в сырое полутемное помещение, насквозь пропитавшееся запахами беспрерывно приготовляемых харчей. Ступив на хрусткую солому, обильно устилавшую деревянный пол, увидел очаг с жарким огнем – там на вертеле аппетитно шкворчала приличная тушка порося, видать, фирменное блюдо этого заведения. Свет едва проникал сквозь затянутые пузырем узкие оконца, свечи не были запалены, видимо, хозяин берег их для вечера. В харчевне не было никого, кроме пары служек, суетившихся у огня – один медленно поворачивал вертел за кривую рукоять, а другой поливал поросенка водой из кувшина, чтобы сделать мясо сочней.

Рядом со входом к услугам гостей стояли деревянные лавки и широкий дубовый стол, как я понял, предназначенные для простолюдинов, а в глубине помещения устроены отдельные кабинки на четырех человек с дощатыми перегородками, там стояли небольшие столы и вместо лавок неуклюжие деревянные кресла с подлокотниками – не иначе, как для важных персон. Неизвестно откуда ко мне тут же выпорхнул доброжелательный тучный хозяин в грязном кафтане, весь лоснящийся от жира – настоящая пивная бочка. При этом он оказался на удивление проворен. Отвесив мне поклон, он любезно поинтересовался, чего желает моя милость?.. Хочу ли я откушать мяса?.. рыбы?.. или свежих овощей с зеленью?.. В большом ассортименте – пиво и вино, а на любителя – превосходная медовуха из Торейды… Мой вид, кстати говоря, его ничуть не изумил, понятное дело, на своем веку и в своем заведении он чего только не повидал.

От алкогольных напитков, разумеется, я сразу отказался – мне только не хватало сразу захмелеть на голодный желудок, я попросил… морса, на что хозяин, кивнул, сказав, что имеется отменный клюквенный морс – все у него было отменное и превосходное, просто райское место, а вот насчет выбора еды – тут вышел настоящий цирк. Не знаю даже, какой черт меня дернул за язык, но я ни с того ни с сего решил слегка поумничать и вежливо так справился, имеется ли у них в меню заморское блюдо под названием «пицца».

– Пицца? – опешил хозяин. – А что это такое?

– Ну, это… скажем так, древнейшая сицилийская еда, – как можно более доходчиво пояснил я, – чего попало надо накрошить на лист теста и бросить на раскаленную сковороду – это и есть пицца, блюдо – просто пальчики оближешь.

Сказал так, а про себя подумал – как же тут приготовить пиццу, если европейцы в глаза еще не видали ни одного помидора? А без томатной приправы – какая ж это пицца! Хорошо еще, что сыр есть… Я, конечно, огорчился по этому поводу, но виду не подал.

Хозяин тем временем, переминаясь с ноги на ногу и смущенно улыбаясь, повторил вслух незатейливый рецепт с некоторым сомнением в голосе:

– Чего попало говоришь?.. Накрошить на лист теста… И на сковороду?

– Да, на раскаленную сковородку с растопленным коровьим маслом или свиным жиром, можно употребить и обычное сало, но лучше всего, конечно, будет, если пустить в дело оливковое масло – и не жалеть его, тогда вкус получится более утонченный. Жители солнечного королевства Сицилия именно так и поступают, – уверенно закончил я.

– Оливковое масло? – удивился хозяин. – Да где ж его взять?

Толстяк потупил взор, потом снова поднял глаза, окинув меня быстрым оценивающим взглядом, и с уважением произнес:

– Благородный юноша, ты я вижу, хоть и молод еще, но много чего повидал на своем веку, прямо не по годам, где же ты путешествовал, какие страны заморские повидал?

– Где был, там меня уж давно нет, – высокопарно изрек я и продолжил в том же духе, – да, немногим из тех, кто теперь объявился в Риге, привелось столько увидеть, как мне, – тут я, пожалуй, не преувеличивал, если вспомнить все мои мытарства по лабиринтам времени и, сделав многозначительную паузу, ничуть не тушуясь, начал с жаром фантазировать, начисто забыв о зверском голоде. Вышел столь эффектный экспромт, даже сам удивился собственной прыти. – Сейчас вот явился сюда из земель эстов, а до того был в обширных русских краях, а еще раньше – там, где северные эсты и близкий к ним народ – они называются карелами – обитают в болотных топях и глухих лесах. Видел я и другой народ – окраинный – совсем уж это чудные люди, если сравнивать с нами, они там живут по-другому, обитают на самом краю света и очень счастливы, я рядом с ними целый год прожил… – я ненадолго задумался, глянул зачем-то на черный прокопченный потолок, словно наверху находился источник неисчерпаемого вдохновения, глубоко вздохнув, решил, что про лопарей да нанайцев или любой другой северный народ, известный мне, врать будет скучно, тогда о чем, вернее сказать, – о ком вести речь дальше?.. И тут я вспомнил одну давнишнюю редакционную дискуссию, участником которой был и я, тогда, помнится, разгорелся нешуточный спор насчет загадочной Гипербореи… Да, черт его дери, конечно же, Гиперборея – вот то, что мне нужно! И я с упоением стал развивать эту тему, не заботясь о том, что передо мной не аудитория образованных журналистов, а всего-навсего средневековый безграмотный трактирщик со своими обалдевшими помощниками, забывшими про поросенка и внимающими мне, открыв рты (откровенно говоря, я вел свою речь больше для себя, думаю, таким образом хоть ненадолго вернуться в свое время, в свой родной город и в свою среду). Со знанием дела закончил: – …их кличут гиперборейцами. Так сей народ прозвали еще древние греки.

Думаю, здесь можно сделать паузу, пока толстяк переваривал мою сногсшибательную информацию про гиперборейцев, самое время рассказать, чего ради тогда в редакции зашел разговор про Гиперборею. Странно, но началось все с рока, да, говорили мы тогда про рок-музыку, как и всегда, и если конкретно – про электронный стиль трип-хоп и родоначальников стиля британскую группу Portishead, в фирменной футболке которой в то время щеголял Долгов, что, впрочем, неудивительно, поскольку она была его любимой группой. Помню эту роскошную футболку – хоть и строгая, но очень красивая – темно-синяя, с логотипом группы на груди, тисненным белой краской, ни на ком другом такой не видел, впрочем, не буду отвлекаться… Так вот, мы тогда в частности говорили и о том, отчего в русской рок-музыке практически не нашел отражение этот модный электронный стиль, хоть одиночные попытки и были… До глубинных причин мы тогда все ж таки не докопались, но отлично помню, что в качестве характерного, то есть по сути неудачного примера, Александр Владимирович неожиданно припомнил тринадцатый альбом группы «Аквариум» – «Гиперборея», в процессе записи которого неожиданно выяснилось, что смешать симфоническую оркестровку написанных песен с ритмами трип-хопа, как планировалось на начальном этапе, не представилось возможным, хотя творческий замысел, повторяю, был… ГИПЕРБОРЕЯ – уже не альбом легендарной русской рок-группы, а загадочная легендарная северная страна как раз и стала поворотной точкой нашего разговора, поскольку я внезапно переключил беседу с чисто музыкальной тематики на эзотерическую, спросив о том, а где, собственно говоря, в действительности могла находиться сгинувшая Гиперборея, которую уже столько веков ищут по всему миру разного рода исследователи и толкователи и никак не могут найти, никак не разгадают эту загадку?

И вот тогда-то Долгов сообщил нам на полном серьезе, что доподлинно знает, где она располагалась. Однозначно – за Полярным кругом, и сказал, что следы древней цивилизации надо искать не где-нибудь, а только на Кольском полуострове. И даже – к немалому изумлению всех присутствовавших – назвал еще более точное место, звучное название которой не позабудешь, раз услышав – Гремиха, одним словом, то место, где ему в молодые годы довелось служить на советских подводных атомоходах… А потом пояснил, что как-то раз между выходами в море пошел на охоту в тундру, из-за густого тумана заблудился, думал уж все – конец пришел, но повезло – неожиданно вышел к стойбищу лопарей – местного кочевого народа – и там в чуме, он у лопарей вежей зовется, за кружкой горячительного напитка и услышал от тамошних аборигенов старинное народное предание, которое повествовало о сгинувшей в морских пучинах далекой северной земле и о том, как немногим из проживавших там людей, посчастливилось спастись, и они стали праотцами местного народа. В качестве неоспоримого доказательства той встречи Александр Владимирович показал нам занятный амулет из камня – по виду как бы петроглиф, только крошечный – с изображением солнца в виде точки внутри двух кругов, выменянный им у лопарей за лодочное «шило», для непосвященных, спирт. И, скажите мне на милость, кто как не гиперборейцы – эти истинные солнцепоклонники – могли иметь подобные амулеты?..

…Ошарашенный хозяин харчевни тем временем понемногу приходил в себя.

– Как ты сказал? – спросил он, округляя глаза. – Гиперборейцы?

– Ну, да, – ответил я, – гиперборейцы, а что тут особенного?

– Никогда не слыхал про такой народ.

– Ты, по-видимому, сочинения древнеримских ученых мужей никогда не держал в руках… Читал, может, Плиния Старшего, его «Естественные истории»? Слыхал про такого? – Чего это на меня нашло, будто я дело имею с ученым где-нибудь на кафедре универа? До сих пор понять не могу, распалился, разогрелся в своих рассуждениях, не соображал, что ли, где я нахожусь, стал выпендриваться не по делу и без удержу… Призна́юсь, занесло!

– Нет… Я ведь грамоте не обучен, – сокрушенно пробормотал хозяин и пристыженно заморгал одним глазом, совершенно стушевавшись под моим напором, по-моему, у него начинался нервный тик.

– Как это печально, – с заумным видом произнес я, – как это печально – в наше время не читать Плиния Старшего… а если б прочел, то знал бы, где находится страна, что зовется Гипербореей – там создан настоящий рай на земле для свободных людей, нет ни бедных, ни богатых, всего в изобилии и всем хватает. А по месту – что б ты знал – это далеко на севере, там, где солнце, встав единожды, полгода по небу ходит, никуда не скрываясь.

После столь внушительного спича единственное, что оставалось хозяину – без лишних слов почтительно взять меня под руки и посадить за стол, предназначенный для особо важных персон, накормить до отвала, не потребовав платы. Весьма впечатленный моим рассказом толстяк ни на шаг от меня не отходил, предупредительно подливая в глиняную кружку морса и подгоняя служек, чтоб не задерживались с основным блюдом, то есть поросенком, а заодно продолжал забрасывать меня вопросами, но первое, что спросил, как меня зовут.

– Называй меня Конрадом, – особо не мудрствуя, тотчас ответил я. Это имя, как, наверное, помните, совсем недавно – подумаешь какие-то семь с половиной столетий тому назад! – у меня было на слуху, потому им и представился. А хозяина величали Альфредом. Альфред из Бремена.

– Сколько ж ты был в пути, Конрад?

– От Риги до Ревеля, как ты знаешь, добираться по крайней мере девять дней, – ответствовал я, – а от Ревеля до главного города Гипербореи – он так, кстати, и зовется – не меньше трех месяцев пути, а то и больше, если погода позволяет, и то имей в виду – можно идти только летом, весной и осенью из-за распутицы туда не добраться, а зимой можно сгинуть из-за сильных морозов и непрестанно дующих ветров, разве что можно проехать только на собаках.

– На собаках? – выпучил глаза Альфред.

– Да, на собаках – в собачьих упряжках, там собак запрягают как лошадей по десятку на сани, только сани поменьше будут – на одного или двух ездоков, ну, или грузы с харчем перевезти надо, больше собакам не утащить. – Врать было легко, да и складно все получалось, поскольку в детстве зачитывался книгами Джека Лондона про золотоискателей с берегов Клондайка. Но дело не обошлось одной лишь прозой именитого американского романиста, в ход пошли и заполярные байки, услышанные в редакции от Долгова. Тщательно прожевывая постный кусок поросятины, я продолжил. – Кстати, меж собой гиперборейцы называют свою землю «краем летающих собак».

– Это почему же? – Альфред снова с изумлением вскинул вверх мохнатые брови и выпучил глаза.

– Потому что в Гиперборее в зимнее время дуют такие ветра, что летают собаки в упряжках, а порой и люди, – я помнил еще и не такие байки Долгова, но, пожалуй, для первого раза хватит и этого. Однако Альфред все никак не мог угомониться, уж больно я распалил его воображение, ему оказалось недостаточно, и он опять спросил меня, услужливо смахивая со стола крошки несвежим полотенцем:

– Дорога длинная и такая опасная – дикие звери и лютые разбойники, наверное, на пути не раз встречались, как же ты, Конрад, не убоялся идти в одиночку?

Я немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом убежденно сказал:

– Верую я, что меня сам Господь Бог бережет, поскольку я чистый сирота и творю богоугодное дело, прославляя Всевышнего на своем пути… по-другому и быть не могло… Слава Иисусу Христу, Господу нашему! – и я трижды осенил себя крестным знамением, как и положено для католиков слева направо.

– Во веки веков! – отозвался хозяин харчевни и тоже перекрестился.

Пикантность ситуации, думаю, очевидна и вам понятна – по всему выходило, что я никто иной, как безбожник, примазывающийся к тем, с кем выгодно. Ну, какой я к черту католик, я ведь даже не православный, поскольку рожден в атеистической стране и родители мои тоже были убежденными атеистами. Что касается меня, то я с детства – видимо, здесь виной случившаяся со мной трагическая история сироты, – занимаю промежуточное положение между верующими и неверующими, проще говоря, я – обыкновенный агностик, но об этом тогда ни гу-гу, а то, сами понимаете, не сдобровать бы мне в средневековой и католической Риге.

По завершении трапезы, к немалому своему удивлению, я получил предложение о найме на работу. Если вы подумали, что Альфред хотел дать мне престижное место шеф-повара или простого официанта, по-местному – подавальщика, уже не говоря о второстепенной роли мойщика посуды или уборщика заведения, то вы глубоко ошиблись. Копайте глубже – главбуха! Это я так обозначил должность для собственной значимости. Понятно, что Альфред подобного слова не знал, судя по его сбивчивым пояснениям ему нужен был бухгалтер. Возможно вы в курсе, что в те времена грамоте и счету обучались только священнослужители, даже знатные люди вместо подписи на документах вынуждены были ставить крест, если не обладали собственной печатью, что ж говорить о простолюдинах, сплошь безграмотных. Альфред был из числа последних, хоть и хваткий мужик, а умел считать лишь на пальцах рук. Не представляю даже, как в его заведении сходился дебет с кредитом? Добавлю, что по всей Европе употребляли исключительно римские цифры – арабских еще не знали, что сильно затрудняло процесс всевозможных вычислений. Нуля тоже не было, а каждая римская цифра имела только одно значение. Поэтому расчеты были сопряжены с немалыми трудностями, особенно над большими числами. Что до элементарных действий – сложения там или вычитания – тут более-менее понятно, а вот как они умудрялись делить и умножать – ума не приложу… Словом, Альфред решил доверить мне, как человеку образованному, ведение всей своей доморощенной бухгалтерии. Кроме того, Альфред, как истинный предприниматель, заинтересованный в том, чтобы о его заведении в народе шла добрая молва, и харчевня ломилась от посетителей, быстренько предложил мне по совместительству выступить в роли… не поверите! – шпильмана, предполагая устраивать ангажемент по субботним и воскресным дням. Слово «шпильман», созвучное с фамилией Шульца, для меня оказалось непонятным, поначалу я перепутал его с другим, схожим по смыслу, английским «менестрель», так называли средневековых певцов-поэтов и ужаснулся… До чего же я докатился?!

– Шпильмана?.. – быстро переспросил я, широко округлив глаза, – мне еще в раннем детстве слон на ухо наступил, – сказал я и подумал, что слишком образно выразился, вряд ли Альфред меня поймет, но переживал зря.

– Что ты, Конрад! – в свою очередь рассмеялся Альфред. – Петь совсем не надо, достаточно твоих великолепных рассказов о путешествиях в дальние страны. Помяни мое слово – о тебе заговорит вся Рига. И давай-ка устроим представление в ближайшую субботу!

Что ж, роль чтеца-декламатора или затейливого рассказчика, называйте как хотите, мне подходила как нельзя лучше – я всегда был мастак помолоть языком… И предложение насчет шпильмана, по совести говоря, мне, как истинно творческому человеку, куда больше пришлось по душе, нежели счетоводческое, но выбирать не приходилось, благо, что подфартило вообще, тем более, что Альфред за мою будущую работу обязался кормить и поить до отвала, а также предоставить крышу над головой, что разом решало все мои жизненные проблемы. Что тут еще скажешь? – от добра добра не ищут, я не стал долго раздумывать, и мы ударили по рукам.

– А что за день недели сегодня? – осведомился я.

– С утра была пятница.

– Значит, ПЯТ-НИ-ЦА… – медленно повторил я, тем временем прикидывая в уме, что следует предпринять в первую очередь, вскочив с кресла я громко выпалил, чем напугал бедного хозяина. – Время не ждет! Надо поскорее приниматься за работу! – разумно рассудив, что сначала устрою «развлекалово» для горожан, а уж за скучную бухгалтерию с гроссбухами всегда успею взяться.

– За какую такую работу? – не понял хозяин харчевни.

Я как мог пояснил, что перво-наперво надо провести шумную рекламную кампанию предстоящей акции, чтобы поставить на уши всю городскую общественность, если уж браться за дело, то со всей серьезностью. Но Альфред никак не мог взять в толк, к чему городить огород, и зачем нужна какая-то туманная ко́мпания, состоящая из непонятно каких лиц, когда мы вдвоем и так обо всем столковались… Как вы догадываетесь, объясняться мне приходилось на смеси немецкого с вкраплениями русских слов, отчего и происходили подобные непонимания. Осознавая, что бессмысленно пытаться объяснять разницу в значении омонимов, плюнул и призвал Альфреда просто довериться мне. Потом потребовал предоставить мне кой-какой столярный инструмент, несколько длинных палок или жердей: по ходу дела родилась одна шальная идейка – все это он мне тут же незамедлительно выдал, впридачу достал из сундука приличный кусок белого льняного полотна, ножницы, стальную иглу да нитки… Все тут же пошло в работу. Надо заметить, что с малых лет я неплохо обучен столярному делу – заслуга школьного трудовика, у которого я ходил в фаворитах, не раз он ставил меня в пример за отличные вещицы, к примеру, за образцово сработанный табурет, на котором и толстяку присесть не страшно – у одноклассников-то и под ними разваливались. Для меня что-то смастерить из дерева – не плевое дело, а удовольствие, был бы под рукой подходящий материал… Из жердей я споро сварганил укороченные ходули со ступенями для ног, чтобы удобно привязывать их к голени – стоя на них я оказывался высотой около двух метров – в самый раз, чтобы разительно выделяться в толпе горожан. Для более устойчивого положения, чтобы не терять равновесия, изготовил крепкий посох. Белое полотно пошло на раскройку длинных клешеных штанов, по-быстрому сметал их на живую нитку. Не хватало лишь грима, пришлось у «фрау» – законной супруги Альфреда – позаимствовать самопальной «помады» из свеклы на сале, которой я ярко нарумянил щеки.

Солнце за крепостной стеной уже клонилось к закату, но было еще светло, когда я появился на рыночной площади в всамделишном облачении циркового клоуна, громко зазывая прохожих на завтрашнее мероприятие. Пожалуй, не хватало шутовского колпака, но, по-моему, вместо него отлично сгодилась бейсболка, одетая задом наперед. Да, чего только не сотворишь на сытый желудок?! У зевак разного сорта мое появление вызвало ажиотаж. Правда, «рекламной акции» здорово мешали приблудные собаки, звонко облаивая меня, кидаясь со всех сторон и пытаясь ухватить за штанины, но я их быстро образумил, вмазав ходулей по наглой морде одной из шавок, и та с визгом отлетела в сторону, тотчас отстали и другие, исчезнув куда-то всем скопом. Своим диковинным выходом я убил двух зайцев – отрекламировал предполагаемый перфоманс в харчевне, а также закорешился с городскими сорванцами, уж они-то точно пребывали в полном восторге от моего ходульного шествия, а когда я им пообещал подарить пару ходуль на всю их гоп-компанию, то уж и подавно завоевал их расположение. Взрослые рижане с любопытством рассматривали мою странную фигуру, дивясь долговязым ногам, не ведая об устройстве механизма, скрытого от глаз под клешами. Постепенно догадываясь, иные смогли оценить по достоинству одну важную функцию – любая грязь ходулям нипочем, перефразируя крылатое выражение применительно к танку – ходули грязи не боятся. Ведь все, кто в Риге был позажиточней и берег кожаную обувь, пользовались допотопными деревянными опорками на толстой подошве с веревочными ремешками, одеваемыми прямо на обувку, – я обратил на них внимание сразу, как появился в городе. Чудные башмаки, правда, мало чем помогали и даже имели обыкновение соскакивать с ног в самый неподходящий момент, когда их владельцы перемахивали через многочисленные лужи. А уж о ходулях рижане и слыхом не слыхивали… до моего променада.

Завернул я в тот вечер и на Русскую улицу, только златокудрой девушки не увидел: окно на втором этаже было плотно затворено, как и другие. Над закрытой входной дверью был приколочен деревянный щит с красным медведем, стоящим в полный рост и державшим в лапах бочонок меда – эмблема торгового дома русского купца. Причем и на прочих домах располагались знаки, указывающие на занятие владельца, номеров на домах, сами понимаете, не было – их время пока что не пришло, как и время фамилий… Но зачатки фамилий-прозвищ уже водились, не удивлюсь, если кудлатого купца величали «красным медведем» или «медведем с Русской улицы».

Вот еще, как я убедился в первый же день, Рига начала XIII века оказалась совсем небольшим городком с крепостной стеной, протянувшейся не больше чем на два или два с половиной километра, а население, думаю, составляло не больше тысячи человек, словом, это был даже не город в современном понимании, а поселок.

Скажу без ложной скромности, что моя подготовительная работа не пропала втуне – вечером следующего дня в харчевне яблоку не было где упасть, народ толпился у входа, предприимчивый хозяин с помощниками успели соорудить временные столы и лавки из досок и чурбаков, расставив их на улице у растворенной двери. Вино, пиво и медовуха лились рекой, служки с ног сбились, таская подносы с едой и напитками. Альфред был на седьмом небе, что не прогадал со мной, что же касаемо меня, то я не ударил в грязь лицом, хоть слегка и волновался. Понятно, что никакой эстрады в харчевне не было, однако место для выступления я выбрал правильное – сбоку от меня ярко горел очаг, огонь освещал меня причудливыми всполохами, отражаясь на стенах и потолке длинными тенями, создавая экзотическую атмосферу. Правда поначалу слишком жарило бок, пришлось немного отступить от очага, в остальном все сложилось прекрасно.

Все зрители, включая важных персон, внимали мне буквально с открытыми ртами, так же, как и Альфред накануне. Начал я дебют со доверительных слов: «Я ХОЧУ ВАМ РАССКАЗАТЬ…» Этим немудреным вступлением я разбивал все последующие части монолога… Не скрою, к представлению я подготовился основательно, тщательно продумав, как и о чем конкретно поведу речь. Разумеется, главную часть повествования отдал рассказу о далекой и загадочной Гиперборее. Дойдя до подробного описания красот северной природы, включая неповторимое полярное сияние, я обнаружил, что публика поголовно остолбенела, включая и Альфреда, которому о северном сиянии я не упоминал. Как потом выяснилось, народ расценил это природное явление не иначе как печать божьей благодати далекого края. Не знаю, как вышло – я заранее не планировал, но неожиданно для себя завершил вечер на поэтической ноте, шестое чувство подсказало мне, что следует сделать… И ничтоже сумняшеся без лишних предисловий прочитал сочинение Генриха Гейне – стих, что учил по школьной программе в десятом классе «Петришуле» – его знаменитое романтическое стихотворение «Лорелея»:

Ich weiss nicht, was soll es bedeuten,

Dass ich so traurig bin,

Ein Märchen aus uralten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn…[1]

Истинный гимн рейнской деве, что на вершине скалы расчесывает свои кудри, поет чарующие песни и завораживающим пением заманивает моряков на прибрежные скалы Рейна, губит их подобно сиренам из древнегреческой мифологии. Каюсь, взял грешок на душу, пришлось выдать поэтический шедевр Гейне за народную поэзию. А что еще я мог сделать? Как представить еще не родившегося немецкого поэта? Почему прочитал именно это стихотворение сказать не могу, возможно златокудрая девушка, увиденная поутру, не давала мне покоя, внешне ассоциируясь с образом Лорелеи, несущей бедствие несчастным морякам… Во всяком случае, с выражением продекламировав стихотворение я, вне всяких сомнений, добил аудиторию и стал подлинным героем не только нынешнего вечера, но и последующих недель… Я с удовлетворением наблюдал за зрителями, находившимися в экзальтированном шоке; несколько минут все сидели, не шелохнувшись, затаив дыхание, будто бы ожидая от меня еще каких-то слов, еще какого-то действа, но я ничего более не добавил к сказанному, а только с достоинством низко поклонился почтенной публике, и вот тогда-то аудитория взорвалась неистовыми хлопками, кое-кто из простолюдинов вскочил со своих мест, кто-то топал ногами, иные стучали ладонями и кружками об стол, в общем, народ безумствовал. Поразительно, тогда подумалось мне, эти неотесанные мужланы тоже умеют чувствовать, как нормальные люди, и я, похоже, сумел разбудить их эмоции, пронять до печенок. Вот так волею случая я и сделался артистом разговорного жанра.

Рекламу последующих выступлений я отдал на откуп городским пострелятам и правильно сделал, лучше них с порученным делом вряд ли кто мог справиться, само собой сорванцы остались не в накладе, получив от меня еще дополнительную пару ходулей, целыми днями дети носились по узким улочкам, возвещая тоненькими голосами о предстоящем шоу и, кстати, очень гордились важной миссией, возложенной на их плечи, тем более, что в благодарность от Альфреда им порой перепадали кое-какие гостинцы с «барского» стола – орехи в меду или даже черствая горбушка хлеба – полуголодные мальчишки радовались всякому подношению…

И все бы ничего, если б не одно «но»… Я, конечно, не про свое вожделенное возвращение говорю – понятно, время и возможность для него еще не пришли, до поры до времени решил отложить раздумья по сему поводу, с кондачка не подступиться к столь важному делу, его надо было выстрадать – всем нутром чуял – выстрадать и оплатить душевными муками… Толкую сейчас совсем о иной проблеме, наткнулся на нее сразу, ступив на скользкую стезю шоу-бизнеса. Это я горько иронизирую. Проблема довольно известная и распространенная в среде молодых рок-музыкантов, да и всех артистов, только-только начинающих выступать на публике и еще не научившихся управлять эмоциями и вовремя сжигать в топке творческого апогея шквал энергии, возвращающейся к музыканту из зрительного зала… Не знаю, верно ли выразился… Гулявший в крови адреналин не давал засыпать до самого утра, я ворочался с боку на бок, проклиная все на свете, включая жесткую постель. Не поверите, но постелью сложно было назвать обыкновенную деревянную скамью, стоявшую возле очага харчевни, прикрытую бушлатом, подушкой служила бейсболка. Рыдать хочется, как вспомню эту пародию на ложе для ночного отдыха. Скупердяй Альфред – ходячий пример средневекового немецкого стяжательства – не захотел раскошелиться даже на крошечную кушетку – или как она там у них называлась у европейцев в средние века – sofa, что ли?.. Не говоря уже про мягкую кровать, а заодно – вот прохиндей! – еще доверил мне охрану заведения в ночное время, чтобы я не слишком сладко спал по ночам, о чем, кстати, мы с ним совсем не договаривались. Обещал еще, что кой-когда мне перепадет звонкая монета, а в итоге получил один голый шиш с жесткой лавкой, ну, разве что еще заработал впридачу проклятую адреналиновую накачку. Так вот я про адреналин, про него родимого, меньше бы мне надо растекаться мыслью по древу в своем покаянии, а быстрее переходить к делу. Тогда я не придумал ничего умнее, чем расслабляться при помощи алкоголя, выпивка-то была дармовая – по известной туристической схеме «все включено» – она у меня под боком в подвале в бочках стояла – пей не хочу, залейся по самую макушку, только надо вниз со свечой по лестнице спуститься, да мне и свеча не нужна была – имелась верная зажигалка… Вобщем, надо со стыдом признать, что пристрастился я к алкоголю, сначала по выходным после выступлений, когда не мог отключиться, а потом и по будням, сидя за проклятым гроссбухом с удовольствием потягивал из кружки хмельное пивко. Тут я, конечно, ничего нового не открыл, происходило как у прочих выпивох, благо, что начал с пива, не с чего-то покрепче, но по утрам уже гудела голова и хотелось опохмелиться – верный признак того, что попался в проклятую сеть. Честно говоря, трясина пьянства затягивала, чувствовал, что теряю себя. Безвозвратно… Как и возможность вернуться домой. Что делать? Не знал…

Так пролетел июль. Прошел и август. Наступила осень. В начале октября, когда гнездовавшиеся в этих местах утки и другие перелетные птицы стали собираться на юг, а золотисто-багровая листва на деревьях, поднимавшихся за чертой города превратила близлежащий лес в живописную картину из пурпура и золота, в харчевне Альфреда появились двое неизвестных мне людей. Судя по строгому черному облачению, а также янтарным четкам, размеренно перебираемым пальцами, они принадлежали к сану священнослужителей, каких именно – орденских или монастырских, я поначалу не распознал. Один, старый согбенный седой старикан, явно многое испытавший в жизни, с лицом изборожденными глубокими морщинами, напоминавшим печеное яблоко, второй – вполне еще молодой мужчина, с гладкой чистой, кожей на лице, стройный и красивый со светлыми короткими волосами, пока не тронутыми серебром начинающегося дряхления. Забегая вперед скажу, что появление того, что помоложе, вскоре кардинальным образом изменит мою тамошнюю жизнь и даже даст призрачный шанс на возвращение… Правда об этом я тогда совершенно не догадывался, расторопно их обслуживая. В те дни я был на подхвате у Альфреда: оба его служки захворали – вот напасть! – занемогли, жалуясь на колики в животах, пронесло их основательно. Альфред отправил их за крепостную стену подальше на природу – нечего, мол, тут в харчевне справлять нужду в отхожее ведро, портить воздух, мол, клиентов в харчевне распугаете. Что они съели, не знаю, только из-за них мне порядочно прибавилось работы.

Не стану раскрывать карты и сразу представлять двух клириков, зашедших пропустить по стаканчику вина, немного потяну время, еще поинтригую вас, сделав отступление. А поскольку я – историк, и мои познания жаждут выхода, прошу вас набраться терпения и узнать о том, что происходило в Ливонии в двадцатые годы XIII столетия, в самую середку которых я влетел, тогда весь ход событий, происходивших со мною в дальнейшем станет понятным. Подчеркну, что мне повезло хоть в одном, а именно – оказаться в Риге 1225 года. Не годом раньше и не годом позже, а именно – в 1225 году, когда после непрерывных опустошающих войн пришел долгожданный мир, и для Ливонии наступило успокоение. Трудно предугадать, что стало б со мной, если бы вышло по-другому… Может остался бы там навсегда…

О событиях тех лет подробно можно узнать из «Хроники» Генриха. К двадцатому году XIII века или, говоря иначе, более точно – к двадцать второму году епископства Альберта немецкая экспансия в Ливонии достигла значительных успехов – давным-давно окрестили все языческое правобережье Даугавы с проживающими там племенами ливов, леттов и селов. Крестоносцы подчинили и окрестили жителей почти всей территории Эстонии, за исключением острова Эзеля, что в Балтийском море. Произошло это за достаточно короткий срок – всего лишь за одно поколение.

Во второй половине 1222 года обстановка резко изменилась, поскольку началось великое эстонское восстание. Немецкую власть смели повсеместно – захваченных в плен католических священников принесли в жертву языческим богам, немецких купцов и крестоносцев зверски убили или взяли в заложники во всех эстонских замках, где они стояли гарнизонами, немногим из них посчастливилось добраться живыми до Риги и поведать в подробностях о постигших их бедах. Вскоре до епископа Альберта дошли тревожные слухи о том, что взбунтовавшиеся эсты предложили русским из Новгорода и Пскова объединиться в совместной борьбе с немцами. Он прекрасно понимал, чем чреват подобный военно-политический союз между русскими и эстами – он грозил самому существованию немецких завоевателей в Прибалтике. Перед общей угрозой давнишние соперники – рижский епископ и Орден меченосцев – вынуждены были примириться и объединиться, как, впрочем, бывало и прежде. Орден поневоле уступил епископу в вопросе принадлежности эстонских областей. По договору, заключенному между двумя сторонами в самом начале 1223 года, Эстония – настоящее яблоко раздора между рижским епископом, Орденом меченосцев и датским королем – поделили на три части, из коих одна досталась епископу рижскому Альберту, другая – эстонскому епископу Германну, родному брату Альберта, и третья – Ордену. Датчане в этом разделе остались как бы не у дел в связи с совпавшим по времени немецким пленением их короля Вальдемара II, однако смогли сохранить за собой власть над Ревелем и еще парой-тройкой эстонских замков.

Соединив все силы, немцы весьма оперативно – еще до прихода в Эстонию большого русского войска – подавили отчаянное сопротивление восставших. Дружины эстов были разбиты при реке Имере, что на границе с Ливонией, их хорошо укрепленный замок Феллин и крепость на реке Пале тоже были взяты и сожжены крестоносцами. В том же 1223 году русские, явившись по зову эстов с двадцатитысячным войском, овладели важнейшими крепостями Эстонии – Дорпатом, известным у нас как Юрьев и Оденпэ, называемым по-русски Медвежьей Головой. Затем вместо нанесения молниеносного кинжального удара в самое сердце Ливонии, то есть стремительного похода на Ригу, русские дружины почему-то отправились на север по направлению к Ревелю, владению датского короля Вальдемара II и долго – аж четыре недели – но без всякой пользы для себя осаждали на своем пути замок датских крестоносцев Линданизэ. С этого момента стратегическая инициатива русскими в войне с немцами была безвозвратно упущена, а их войску после неудачной осады датского замка и последовавшего за ним основательного разорения эстонской области Гервен вскоре пришлось уйти восвояси назад в Русь.

Всю первую половину 1224 года шла жестокая борьба вокруг Дорпата, опорного пункта русских в Эстонии, где князем был Вячко, злейший враг немецких крестоносцев. Немцы не могли ему простить безжалостное истребление братьев-рыцарей в Кукенойсе, где он княжил шестнадцатью годами ранее, и рассчитывали на то, что Вячко пленят и повесят в назидание русским на высоком суку. Однако подобным планам не суждено было сбыться – Вячко героически погиб при обороне города, до самого конца бесстрашно сражаясь со своими дружинниками, так и не дождавшись обещанной помощи из Новгорода. Падение Дорпата в августе того же года окончательно решило дело в пользу немцев. Эсты покорились, и новые владетели Эстонии – два епископа и Орден вступили в свои права.

Период относительного мира в Ливонии, следующий за упомянутыми выше событиями, был отмечен приездом папского легата, епископа Вильгельма Моденского, который должен был, с одной стороны, информировать римскую курию об общем положении дел в Ливонии, в ту пору мало кому известной стране, а с другой – уладить остающиеся территориальные разногласия между датчанами и немцами, а также между рижским епископом и Орденом. Случилось это как раз за два месяца до того, как я очутился в Риге, то есть – в мае 1225 года. Но папского легата в городе в июле уже не было – почти все лето он совершал ознакомительный объезд Ливонии, инспектировал северо-восточные области. Тем не менее, многие из рижан продолжали вспоминать подробности и незабываемые впечатления, полученные от майской встречи с ним и его многочисленной свитой, а также большим числом сопровождавших рыцарей-пилигримов, которые по указу папы римского прибыли из Тевтонии на войну с язычниками – представляете себе, как мало тогда происходило событий, если визит папского легата продолжали смаковать многие месяцы.

И я хорошо помню один из немногих теплых и солнечных августовских дней, когда рижане, заранее предупрежденные гонцом, вышли за городские ворота, чтобы вновь отдать дань уважения легату и его свите, прибывших из Торейды. Как написано в «Хронике», с великой радостью горожане встретили высокое лицо и затем проводили его с должными почестями в город – все радовались вокруг как дети и в очередной раз славили Господа Бога за то, что после многих бедствий и горьких войн вновь наступил долгожданный мир.

Впрочем, в Риге после этого легат апостольского престола Вильгельм Моденский пробыл совсем недолго, но надо отдать ему должное – он зря времени не терял, умудрившись принять за короткий промежуток времени великое множество послов из окрестных стран, включая языческую Семигалию и православные Псков и Новгород, в которых так же прознали о приезде в Ливонию столь важной персоны. Все вокруг только и болтали, что о величии Риги и Ордена… Все – и русские, и эсты, и литвины с семигалами – хотели дружбы и мира с Ригой после показательной бойни, учиненной немцами в Дерпте год тому назад, устрашив тем самым весь окружающий мир, потому и прислали отовсюду своих послов.

В сентябре, пожелав увидеть и других новообращенных Ливонии, легат со свитой убыл на корабле вверх по течению Даугавы знакомиться с прочими бывшими языческими областями. Как и летом в новой поездке легата его сопровождал ливонский клирик, приставленный к нему самим Альбертом для исполнения обязанностей советника и толмача. На сей раз им стал другой, хоть и сносно владевший языками местных народов и хорошо знавший местные обычаи, но все равно не такой высокообразованный и эрудированный, как первый. Вильгельм Моденский был удручен заменой, но другого варианта у рижского епископа не было. Дело в том, что Альберт загорелся идеей написать подробную историю покорения немцами языческой Ливонии – год за годом. С прибытием в Ригу папского легата у него появлялся удобный случай представить римской курии через ее посланца подробный отчет о ходе колонизации Ливонии, разумеется, в выгодном для себя свете, дабы ввести в курс царящих в колонии дел и римскую курию, и самого легата, чтобы тот, будучи в Риге, принял решение в спорных вопросах, наиболее благоприятное для епископа. И кому как не Генриху Ливонскому, этому ходячему кладезю светочи, епископ мог доверить исполнение столь важной миссии – ему ведь было известно, что Генрих давно вел дневник о событиях, происходивших в Ливонии, в которых он лично принимал участие или слышал о произошедшем от других очевидцев.

Я прислушивался к разговору клириков, которые те вели вполголоса; в ожидании жаркого они прихлебывали пиво из увесистых кружек. Как я понял, в представлении епископа дело оставалось за малым: соединить черновые записи воедино, обобщив весь полученный опыт искоренения язычества в Прибалтике, дабы родилась на свет божий нетленная «Хроника Ливонии», повествующая о перипетиях завоевания немецкими крестоносцами земли Святой Девы Марии. Одним из посетителей, был не кто иной, как Генрих Ливонский, точнее говоря Генрих из Леттии, как он сам себя назовет в будущем историографическом труде, а второй – его неразлучный и верный друг – старик Алебранд, священник и католический миссионер, реальное историческое лицо, описанное Генрихом на страницах «Хроники». Сугубо конфиденциальный разговор, само собой, собеседники вели на латыни, поскольку беседа не предназначалась для посторонних ушей. Тут и выяснилось, что латынь-то я выучил неплохо и почти все понял, в том числе, что они завернули в харчевню Альфреда по особому случаю – Алебранду исполнилось шестьдесят, и я оказался невольным очевидцем юбилейного торжества. Но, судя по всему, невеселые посиделки вряд ли можно было назвать праздничным застольем – уж больно сокрушенный вид был у Генриха, пребывающего в тягостных раздумьях, в его голубых глазах застыла тоска, а его минорное настроение передалось и имениннику – какое уж тут веселье?.. Конечно, Алебранд пытался утешить товарища, но от его увещеваний толку было мало.

– Не узнаю тебя, брат Генрих, не узнаю – ты ли это предо мной сидишь?.. – снова произнес старый священник после длинной паузы, – помнится, когда мы с тобой напару долгое время проповедовали в языческой Зонтагане – чужом краю, где за каждым кустом или деревом в лесу могли притаиться кровожадные эсты, для которых поджарить живьем на сковороде двух служителей Христианской церкви – самое милое дело, ты не вел подобных речей, ничего ты тогда не боялся. Ничего! А сейчас вдруг…

Алебранд не договорил, потому что Генрих, будто очнувшись от спячки, с жаром его перебил:

– Ах, брат Алебранд, как ты не поймешь, что это – разные вещи, как можно их ставить на одни весы – страх смерти и ужас перед невозможностью воплощения творческого замысла, присущий всем начинающим литераторам?..

– Ты что не веришь, что способен оправдать высокое доверие его преосвященства?

– Нет, дело в другом, – лихорадочно мотнул головой Генрих. – Меня больше беспокоит, – он нервно сглотнул слюну, собираясь с мыслями, – меня больше беспокоит, как будущие поколения воспримут сей труд… в котором не написано еще не единой строки. Не хотелось бы выглядеть в глазах потомков жалким писакой. Уж если браться за дело, то надо творить на века, чтобы не было стыдно за сочиненное. Но как писать? Я не представляю, с чего начать и чем закончить?.. И еще один фактор – время. Неотвратимо бегущее время сильно подпирает!..

И то правда, ведь до объявленного срока возвращения папского легата в Священную Римскую империю оставалось чуть больше полугода. Вот тут-то я и понял, для чего судьбе было угодно забросить меня сюда, говоря по-простому – малость вправить Генриху мозги, чтобы бесы сомнения его больше не терзали по поводу того, хватит ли у него творческих сил, умения, знаний и, конечно, времени, которого действительно оставалось в обрез. Я внезапно осознал, что именно мне предназначено вдохнуть в него свежие силы и дать полную уверенность в том, что он справится со сверхважной работой, а если говорить еще более конкретно – просто подсказать структуру и форму будущего произведения. Ведь я-то читал эту нетленку, уже пережившую столетия – мне, как говорится, и карты в руки!.. Вот только надо улучить подходящий момент, чтобы раскованно и органично попасть впросак. Чуток обожду, тем более, что жаркое еще не готово, так что время собраться с мыслями еще есть.

Тут тема разговора переменилась. Алебранд, долгое время молчавший, изрядно отхлебнул пива и, смачно вытерев рукой влажные губы, криво ухмыльнулся и произнес:

– Сегодня утром я имел удовольствие посетить урок арифметики в монастырской школе у благочестивого Даниила.

– Ну и что с того? – хмуро отозвался Генрих.

– А то, что он уж больно заковыристую задачку задал своим ученикам, и дело в конце концов не обошлось без порки розгами – бедные питомцы! – задачу никто не решил, включая и меня… Не желаешь ли ты размять мозги – проверить арифметические способности? – вкрадчивым голосом поинтересовался Алебранд.

Генрих, к немалому моему удовольствию, согласился, и Алебранд огласил условие нерешенной задачи. Сей незабвенный средневековый текст про путника и школяров въелся в мою память… Итак: «Путник встречается на дороге со школярами и спрашивает их: сколько вас обучается наукам в школе? На что один из них отвечает: удвой наше количество (причем, беседующий со странником себя не считает), умножь его на три и раздели на четыре; если ты прибавишь к этому числу и меня, тогда получится сто. Вопрос: сколько школяров встретил путник?»

Генрих громко и внятно вслед за Алебрандом повторил условия задачи, потом глубоко задумавшись, закрыл глаза, долго шевеля губами, но так ничего и не высчитал.

– Говоришь, что дело розгами закончилось? Тогда плохо мое дело, – усмехнулся Генрих, – мудреная задачка, ничего не скажешь, здесь в расчетах, полагаю, может помочь только один abacus.

Разумеется, я не был знаком с этим древним вычислительным прибором, изобретенным римлянами и широко им пользовавшимися, до этого момента о нем и слыхом не слыхивал, но из контекста, конечно, догадался, о чем шла речь и понял – вот он удобный случай обратить на себя внимание. До тех пор я безмолвно перемещался по залу невидимой тенью, а теперь, приблизившись к их столу, вежливо склонив голову, подал голос, разумеется, на латыни:

– Смею вас заверить, уважаемые господа клирики, что решить эту задачу можно и без помощи всякого вычислительного прибора, ничего сложного в ней нет – задача в четыре действия, решается просто в уме, если… если знаешь арабскую систему исчислений.

За столом почтенных католиков воцарилась гробовая тишина, священники Генрих и Алебранд вперились в меня широко раскрытыми от изумления глазами. А я, подсчитав в уме количество школяров успел про себя удивиться – сколько шипящих букв в ответе по-русски! Впрочем, разговор у нас шел на латыни.

– Шестьдесят шесть школяров, – сказал я, обратившись к Алебранду. – Ответ верный?

– Верный, – глухим голосом отозвался Алебранд и нервно закашлял. Они оба продолжали ошарашенно смотреть на меня. Наконец Генрих очухался:

– Я слышал, что сарацины Кордовского Халифата при арифметическом счете пользуются более удобными цифрами, которые имеют значительное преимущество по сравнению с римскими… Но откуда тебе, отроку, известна сия премудрость? – изумленно воскликнул он.

– Долгая история, – туманно проговорил я, прекрасно понимая, что сейчас должен сказать нечто конкретное и похожее на правду хотя бы для того, чтобы мне поверили, – в русских землях познакомился с арабским негоциантом, уже много лет путешествующим по разным странам, он пришел в Новгород из Багдада со своим караваном… вот он-то, немного владея латынью, и научил меня премудрости… – торопливо закончил я пояснения.

– А как величали сего почтенного сарацина, что научил тебя владеть основными арифметическими навыками? – поинтересовался Генрих.

– Не думаю, что его имя о чем-то вам скажет, – ответил я, – здесь, в Ливонии о нем никто, кроме меня, еще не слышал – он пока не путешествовал в здешних местах, доселе ограничиваясь только восточными – русскими – землями. Но если хотите, что ж – извольте – его имя Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб.

Генрих с Алебрандом в недоумении переглянулись, подивившись чудному имени. Думаю, с таким же успехом я мог назвать любое звучное имя – эффект был бы тот же самый – хоть Ахмед ибн Федлан, средневековый путешественник и автор книги «Странствование на Волгу», хоть Мухаммед ибн Муса аль Хорезми, средневековый ученый и прародитель алгебры, не говоря уж о старике Хоттабыче, вычурное имя которого на всю жизнь зарубилось в памяти благодаря любимой книжке, проглоченной в детстве, а вот об остальных вышеупомянутых именитых арабах, говоря по правде, в то время мне не было известно… Я понимал, что надо ковать железо, пока горячо, хоть и затасканно звучит это выражение, но зато полностью отражает ситуацию, следовало без промедления переходить к главному, и еще раз почтительно склонив голову решил изложить свое суждение о структуре и форме опуса, замысленного Генрихом.

– Простите меня великодушно, но поскольку я стал случайным свидетелем вашего разговора, позвольте высказать мнение, как, на мой взгляд, следует писать «Хронику»…

Оба клирика обалдело вытаращились на меня. Оно и понятно: только что сновал меж столами с подносом и тряпкой, а теперь выдает такое! Я быстро продолжил, пока мне не успели заткнуть рот репликой: «Ты что, малый, с дуба рухнул, чтобы учить нас!»

– …С одной стороны, мне кажется, хронику надо подать как историю покорения языческих земель ливов, леттов, латгаллов и эстов, а с другой – как летопись деяний достопочтенного епископа Альберта. В связи с этим повествование следует хронологически разбить по годам его епископства в Ливонии, что будет оправдано со всех сторон, учитывая заслуги перед Церковью, не забыв упомянуть и о двух первых епископах Ливонии – Мейнарде и Бертольде, так же внесших значимый вклад в благородное дело искоренения язычества, – продолжал сыпать я бесплатными советами.

– Откуда тебе это известно, отрок? – завопил Генрих, вскочив столь стремительно, что кресло с грохотом опрокинулось.

Конечно, на этот вопрос я мог бы ответить в свойственной мне манере, ограничившись фразой «Сам не знаю», – уже не единожды использованной за время странствий, но вряд ли такой ответ смог бы удовлетворить искушенных гостей заведения, поэтому я счел необходимым сделать необычное заявление:

– Давеча слышал голоса в своей голове… они рассказали мне все в подробностях, – скромно потупив взор произнес я, успев при этом расторопно поднять кресло, смахнуть тряпкой приставшую солому и услужливо придвинуть к Генриху.

– Голоса? В голове? – озадаченно переспросил он. Я утвердительно кивнул, все еще не поднимая глаз на священников. Ошарашенный моим откровением Алебранд так сильно толкнул Генриха в бок, что тот рухнул в кресло, и я услышал, как он громко прошептал младшему товарищу:

– Брат Генрих, не иначе это – Промысел Божий! По-моему, сам Господь Бог прислал тебе в помощь отрока, ученого не по годам!

– Воистину! – эхом отозвался Генрих, не сводя с меня внимательных и умных глаз.

Год господень 1226. Любовь

К исходу февраля, когда уже начался Великий пост, работа над «Хроникой Ливонии» практически завершилась. Оставалось немного – дописать последние страницы, повествующие о приезде в Ригу папского легата и инспектировании им ливонских и эстонских областей. Но тут возникла заминка… С описанием летнего и осеннего объездов у Генриха сложностей не возникало, так как он был очевидцем тех событий: летом в качестве толмача сопровождал Вильгельма по ливонским областям, второй объезд по Двине оказался довольно коротким и не столь богатым на интересные эпизоды, достойными повествования. Зимняя же – последняя – поездка по покоренной Эстонии, куда легат отправился сразу после праздника Крещения, еще не закончилась, оставалось ждать вестей оттуда или возвращения легата в Ригу, чтобы лично от него узнать подробности, и тогда завершить работу, оживив историю новыми деталями.

В период вынужденного простоя Генрих зря времени не терял: по высокому повелению его преосвященства епископа Альберта сколотил сноровистую бригаду из монахов, организовал, так сказать, безостановочный конвейер по переписыванию набело всей «Хроники» – надлежало возыметь ее как минимум в трех рукописных экземплярах. Первый – для папского легата, чтобы рукопись отправилась за моря к римскому двору с Вильгельмом Моденским, второй – для личного пользования епископа Альберта, застрельщика манускрипта, а третий – в библиотеку монастыря Святой Марии на вечное хранение в архиве. Генриху предоставили нескольких расторопных монахов-переписчиков и переплетчиков, которые дневали и ночевали в скриптории, не жалея ни свечей, ни красок, ни пергамена.

Призна́юсь, занятость в столь важном деле все-таки позволяла мне время от времени погружаться в смутные грезы. Ни лишения здешнего бытия, ни неотступная мысль о возвращении домой не мешали мечтать о той, что я увидел в первый день пребывания в Риге. Не скрою, после конфузного происшествия с нечистотами на ее глазах, мне было страшно даже подумать о возвращении в ту часть города. Но постепенно воспоминания о неприглядном случае стерлись из памяти, к тому же я прослышал, что подобные неловкости происходили и с другими, и я перестал стыдиться и еще в то время, когда вкалывал у Альфреда, стал заворачивать в русскую слободу в надежде увидеть эту девушку. Не знаю, что было причиной моего тяготения, то ли яркие переживания первого дня или что-то иное, но я не обращал внимания на прелестных девиц, старавшихся привлечь мое внимание. Что уж скрывать, я сильно отличался от аборигенов, чем вызывал интерес у юных особ. Вежливо принимая их знаки внимания, я всегда держал дистанцию, чтобы не раздавать авансов. Кто знает, как отреагируют их отцы или братья? В отношении «Златовласки» – так про себя окрестил я прекрасную незнакомку с Русской улицы – у меня почему-то не возникало никаких сдерживающих инстинктов, не было и боязни, хотя я хорошо запомнил свирепый облик ее папаши. Ну, что тут скажешь – я, похоже, влюбился по уши, как говорится, с первого взгляда. Ворочаясь на жесткой скамье в прокопченной харчевне, а потом на холодном каменном полу монастыря, я представлял себе красавицу в облаке золотых волос и сладко засыпал в надежде повстречать ее во сне.

Меня безудержно тянуло на Русскую улицу – так хотелось увидеть в окне прелестное лицо или же встретить девушку как-нибудь на улице, что было вполне реально, ведь Рига была таким крошечным городом. Однажды фланируя возле ее дома мне даже почудилось, что меня заприметили, и за стеклом мелькнуло девичье лицо, но ручаться, что у окна оказалась именно она, не могу.

Так продолжалось до конца августа, когда в один из моих походов я обнаружил, что окна в доме наглухо закрыты ставнями, а на входной двери появился здоровенный замок. В смятении я метался по пустынной улице, пока не заметил присевшего на скамью древнего старичка, от него-то и узнал, что хозяева поспешили уехать за товарами во Псков, пока дороги не развезло от грязи, а вернутся… «бог знает когда, мил человек, видать не скоро, мабуть к весеннему теплу, к маю значится». Сердце мое заныло, я попытался разузнать хоть что-нибудь еще, но он только прошамкал, что вдовец обретается тут с дочерью Ольгой, и задремал, свесив голову на грудь… Вот с такими скудными сведениями мне предстояло пережить тоскливую зиму. Больше я девушку не видел, хотя старался при всяком удобном случае заглядывать в русскую слободу, но напрасно я тешил себя надеждой – дом по-прежнему был необитаем…

Вильгельм Моденский вернулся в Ригу в последний день февраля. Вернулся как обычно в окружении многочисленной свиты: клириков, слуг, братьев-рыцарей, охранявших его на всем пути, и избранных знатных горожан, пожелавших сопровождать его преосвященств, не убоявшись зимних лишений и невзгод на протяжении почти полутора месяцев. Маршрут путешествия на сей раз оказался обширным – Гервен, Вирония, Гариэн – все спорные эстонские земли, которые осенью жестко и решительно были взяты им под непосредственную власть папы римского, сотворив из них своего рода отдельную папскую область, дабы устранить распри и пресечь кровопролитие между тевтонами и датчанами. Уже ближе к концу он посетил датский Ревель. Как позднее будет отмечено в «Хронике», он везде с радостью проповедовал слово божье, наставлял в католической вере и принимал новообращенных под власть верховного первосвященника. В поездке заключили и мир – поначалу между тевтонами и датчанами, затем – с эстами всех областей. После этого он отправил из Ревеля в Зонтагану верных священников, чтобы окрестить необращенных поморцев – мужчин, женщин и детей, сам же возвратился в Ригу, следуя через Саккалу, другую пограничную эстонскую область.

На берегах Даугавы стояли трескучие морозы – уже последние в том году… Несмотря на недомогание – на обратном пути легат сильно простудился, он все же соизволил безотлагательно принять нас, поскольку был посвящен Альбертом в дело, которым неустанно занимался Генрих на протяжении полугода, к тому же знал и прекрасно помнил его. Мы прибыли в покои, гостеприимно предоставленные Вильгельму Моденскому епископом Альбертом на время нахождения папского легата в Риге. Легат, облаченный в повседневную церковную одежду, дремал в кресле после полуденной трапезы, обложенный со всех сторон мягкими подушками, ноги его были заботливо укутаны овечьей шкурой. Я его видел не впервые, правда, раньше – только издалека, вблизи же он меня поразил моложавым видом, не сочетавшимся с высоким церковным званием. Он был старше Генриха всего на три года, но непонятно как успел достичь подобных высот, сделать столь впечатляющую карьеру? Это был красивый черноокий итальянец с типично южными чертами лица, изнеженный ласковым солнцем и теплым морем. Каково же ему приходится в Ливонии на этом собачьем холоде, когда даже у меня, привычному к морозам, зуб на зуб не попадал. Хоть в камине ярко полыхал огонь, весело потрескивая горящими поленьями, но в епископском кабинете было прохладно. На улице руки без перчаток зверски закоченели, оказавшись в помещении я пытался их отогреть – мне ж надо было писать. Стоя на коленях я пытался одеревеневшими пальцами бесшумно, не привлекая внимания его преосвященства, раскрыть походный сундучок, чудодейственным образом превращавшийся в крохотный стол-конторку с запасом гусиных перьев, чернил и вместо привычной бумаги листов пергамена, к которому я приспособился не сразу. Да, чего только мне там не довелось увидеть и чем воспользоваться!

Очень мешало одно затейливое письменное устройство, болтавшееся на поясе и больно впившееся в бок. И зачем я его сегодня взял? Впрочем, теперь я его всегда таскал с собой – на всякий случай, обязанность у меня такая секретарская – все записывать. Ничего не поделаешь – ведь молескином с шариковой ручкой здесь не разживешься, вот и носи эту дурацкую штуковину. Уверен, мало кто знает, что непременный атрибут для деловых записей средневековья – цера или писальце по-нашему (то ли римское, то ли византийское, клейма на нем никакого) представляет собой навощенную дощечку с деревянной палочкой, напоминающее электронный стилус, плоским концом заглаживается воск, стирая прежние записи, а острым пишутся новые. Так вот, хоть я и был вооружен тем примитивным письменным прибором, но пользовался им крайне редко, терпеть его не мог, но носить был обязан – вдруг пригодится.

Мы с Генрихом примостились на низких скамеечках рядом с креслом, оказавшись лицами на уровне подлокотников, так что Вильгельм Моденский взирал на нас сверху вниз, как и подобало согласно высокому положению. Генрих интервьюировал, а я бегло записывал услышанное в сжатой форме, скрипя пером по листу чистого пергамена. Голос у папского посла был простуженный, осипший, говорить ему было трудно, он старался прокашляться, деликатно отворачивая голову в сторону, пил из кубка теплую воду, к концу беседы голос вовсе пропал, силы покинули тело, он опрокинул голову на одну из подушек, страдальчески глядя на нас с Генрихом, из глаз ручьями лились слезы… Вот таким я и запомнил его на века…

Вам любопытно, что так расстроило его преосвященство? Дело в том, что будучи в Ревеле Вильгельм Моденский совершил очередное богоугодное дело, обещанное им старейшинам Виронии: заставил датчан под страхом церковной кары вернуть родителям задерживаемых ими в заложниках бедных виронских мальчиков. От себя добавлю, что столь бессердечное жестокое удержание в качестве заложников детей языческой знати – дело тогда вполне обычное. Из этих неокрепших умов немцы готовили себе будущих верных помощников, случалось, что детей отправляли за море в Тевтонию, навсегда разлучая с родителями, чтобы они вернулись в Ливонию законченными тевтонами. А в тот раз датчане вынуждены были подчиниться высокому повелению и виронских мальчиков – всех до единого – отпустили домой, после чего легат с глубоким чувством исполненного долга вернулся назад в Ригу. Так вот, когда Вильгельм начал рассказывать во всех красках душераздирающую историю о несчастных детках, насильно разлученных с родителями и вынужденных безутешно проливать слезы, его собственные глаза стали влажными, а потом слезы полились непрерывным потоком. Сказалось ли его тогдашнее болезненное состояние или личная эмоциональность, но я понял, что сердце у этого человека – доброе, не лишенное чувства сострадания… В конце концов опекавший его преосвященство немолодой лекарь-монах не выдержал и потребовал, чтобы мы немедленно удалились, и не дожидаясь, пока я уложу свои письменные монатки, бесцеремонно вытолкал нас из епископских покоев.

Если вы вдруг подумали, что я предстал пред очами его преосвященства епископа Модены в прежнем прикиде, то ошибаетесь, я давно сменил имидж, надев черную сутану, выглядя едва ли не заправским средневековым монахом… С виду, конечно, но отнюдь не по духу, да-да, пришлось лицедействовать, прикинуться тем, кем я не был на самом деле. А как иначе? Ведь я так мечтал вернуться домой, и только эта цель управляла моими действиями.

Теперь несколько слов по поводу моей вымышленной истории, моей легенды, косвенно перекликающейся с вышеописанной историей о виронских мальчиках. Вернусь немного назад и расскажу все по порядку. Само собой, что после знакомства с Генрихом мне был задан вопрос – откуда я взялся, кто я, собственно говоря, такой? Врасплох меня не застали, я загодя пораскинул мозгами, продумав всю «телегу» в деталях – и, смею вас заверить, сочинил довольно правдоподобную историю. Благо, в те темные времена люди были чересчур доверчивыми – услышанное принимали за чистую монету, не требуя никаких доказательств, предъявления верительных грамот и тому подобного, прямо как дети малые, ей богу. И я без зазрения совести прикинулся онемеченным вендом.

Здесь, пожалуй, надо сделать паузу, чтобы пояснить кто такие ливонские венды. Не в первый раз выносите вы мои исторические отступления, что поделать, уж такой я дотошный историк, уж потерпите еще. Их, ливонских вендов, считают курземскими ливами, это народ, когда-то обитавший в Северной Курземе – на северо-западе современной Латвии, в низовьях реки Вента, от нее и пошло их прозванье. В XI веке воинственные курши прогнали их из родного края, непродолжительное время венды обитали на берегах Ридзене, там, где сегодня находится исторический центр Риги, но и здесь курши не дали им покоя – жгли дома, насиловали, убивали. В то жестокое для вендов время они были доподлинно бедны и жалки… Для выживания и сохранения племенного рода им пришлось податься дальше на северо-восток к берегам Гауи, где на горе Риекстукалс они построили себе городище. В 1207 году венды попали под власть Ордена в результате раздела ливских земель между меченосцами и рижским епископом – практически без сопротивления были покорены и обращены в католическую веру, а на месте их деревянного городища крестоносцы возвели каменный замок, названный Венденом.

Стоит ли здесь говорить о том, что большинство сведений я почерпнул из прочитанной «Хроники» Генриха, а также из бесед с Шульцем на исторические темы. Помнится, когда больше часа мы тряслись в рейсовом автобусе на пути из Сигулды в Ригу, он мне прочитал обширную лекцию – и, как я теперь понимаю, очень своевременную – об истории первых католических монастырей в Прибалтике. Монастырское средневековое житие было любимым коньком моего друга, он поведал много чего интересного, и в новых для себя обстоятельствах я не преминул воспользоваться обретенными познаниями.

Здесь, пожалуй, сделаю еще одно короткое отступление… Биографию Генриха Ливонского я услышал из его собственных уст, он сам счел необходимым рассказать о себе единственному своему ученику с тем, чтобы я сохранил для грядущих поколений информацию об авторе нетленной «Хроники Ливонии», литературного памятника XIII века. Думаю, на подсознательном уровне он чувствовал, что я оказался рядом с ним неспроста и главное – вовремя. Мы с ним, кстати, сразу же нашли общий язык, и разница в годах – два десятка лет, что нас разделяли, а по сути восемь столетий, не стали помехой для нашего общения и взаимопонимания и… повторюсь, мы сошлись сходу. Прошу извинить, но образно выражаясь, сблизились точно собаки: «Нюх-нюх! Свой». Все просто и ясно – мы нуждались друг в друге как детали некоего божественного механизма. Генрих был чрезвычайно умным и образованным человеком – и не думайте, что только для своего времени, нет. Генрих не кичился знаниями, и его любимой присказкой было крылатое изречение «я знаю, что ничего не знаю» (scio me nihil scire, надеюсь, я не ошибся в латинском написании), потому-то в беседах предпочитал больше молчать и слушать других. Итак, родился он, по его словам, в 1187 году в небогатой многодетной семье типичного немецкого министериала или, иначе говоря, мелкопоместного рыцаря, владевшего небольшим земельным наделом близ Бремена. Генрих с младых лет тянулся к знаниям, был чрезвычайно набожен и мечтал отдать себя без остатка Богу. Потому у родителей не было причин готовить младшего сына к другому поприщу, кроме как священнослужителя, и лет в десять по совету приходского священника отдали его на обучение в школу при одном из соборов Бремена, настоятелем которого в конце XII века состоял – кто бы вы думали? – правильно, будущий рижский епископ Альберт. Он сразу обратил внимание на пытливого мальчика, выделявшегося познаниям среди прочих школяров, с успехом постигавшего азы наук – тривиума и квадриума, средневековых составляющих полного школьного образования. В 1203 году (через два года после основания Риги) в один из очередных вояжей из Ливонии в Тевтонию Альберт, наряду с рыцарями-пилигримами, забрал с собой и шестнадцатилетнего юношу, сделав своим учеником. В Риге способный паренек продолжил обучение при дворе епископа, а весной 1208 года по достижении Генрихом 21-го года (именно в том возрасте по церковным законам разрешалось посвящение) был рукоположен в священники и получил приход на реке Имере в далеком и опасном краю леттов на границе с враждебной Эстонией, куда отправился проповедовать вместе со стариком Алебрандом. Став приходским священником Генрих продолжал активно участвовать в жизни немецкой колонии, временами сопутствовал ливонским епископам в их предприятиях на правах толмача и знатока местных обычаев, при этом часто наведываясь в Ригу и даже отправляясь в военные походы с крестоносцами.

Делясь с Генрихом нитями вымышленной судьбы, я перво-наперво окрестил себя круглым сиротой, как и в разговоре с трактирщиком Альфредом, что, конечно же, было чистой правдой. Выдумкой стали прочие поведанные факты «автобиографии», включая и то, что я в младенчестве осиротел, родителей не помнил, имен их не знал, само собой напрочь забыл родной язык. По моим словам выходило, что родители были убиты эстами в ходе разбойничьего набега на Вен-ден в 1210 году, в окрестностях которого жили, меня, трехгодовалого ребенка, с другими плененными вендами угнали в чужеземные края. Вскоре у эстов меня отбили христиане датчане, прибывшие в Эстонию покорять языческий край, и отдали на воспитание монахам-цистерцианцам, пришедшим в те места из ливонского монастыря Динамюнде. Те проповедовали в местечке Падизе, что в пятидесяти километрах от Ревеля, и за помощь в крещении и подчинении местного населения датской властью им были пожалованы земли, примыкавшие к деревне, на которых они рассчитывали возвести цистерцианский монастырь. Так, благодаря «белым монахам» я и выучил латынь и немецкий язык… Что ж, все выглядело вполне убедительно и правдоподобно. У Генриха вопросов не возникло – я же говорил, что люди тогда были исключительно доверчивы. И, сами понимаете, я ни словом не обмолвился ему о Гиперборее, если честно, напрочь забыв о ней. А если бы и вспомнил, то умолчал бы. К чему дразнить гусей?..

Что еще любопытно: та памятная фраза об избиении куршами вендов, что венды во времена гонений «были бедны и жалки», вычитанная мной у Генриха и хорошо запомнившаяся, была потом повторена мной в беседе с рижским хронистом, когда я рассказывал ему о своей «судьбе» и «судьбе моего народа». Да так въелась в его память, так запала в душу, что была с радостью подхвачена и зафиксирована в его труде, отчего я, признаюсь, едва не рехнулся, поскольку, если вдуматься, фраза эта, как и кое-что еще, о чем расскажу позже, по сути взялась из ничего, появилась прямо из воздуха. Вот и верь после этого средневековым рукописям!

Мы с Генрихом снова очутились на стылой улице. Холод, как у черта за пазухой, и в довершение нещадно мело, еще сильнее, чем в полдень – зима и не думала сдавать позиций. Натянув на голову капюшон и пряча лицо от колючего ветра, дравшего кожу похлеще наждака, тщетно пытаясь спрятать под одежду руки, так и не отогревшиеся за время аудиенции, я шустро затрусил за Генрихом через рыночную площадь в сторону монастыря Святой Марии. Невеселая перспектива оказаться в насквозь промороженном скриптории не очень-то утешала, но делать нечего – Генрих торопил поскорее расшифровать прямую речь легата…

Не верилось, что завтра наступит календарная весна. Но до настоящей, когда Даугава окончательно сбросит с себя ледяные оковы, и начнется навигация, было еще далеко, по словам Генриха – во второй половине апреля. Если говорить начистоту, тот ледяной ад, та бесприютность и тотальный бытовой дискомфорт, окружавший меня со всех сторон, уже просто достал до самых печенок. Хоть и увещевал меня Генрих, что полезно держать тело в холоде, а желудок в голоде, убейте, я не понимал, зачем выносить подобные лишения, таким мазохистским образом умерщвлять плоть, чтобы возносился дух? Ну ладно, есть обстоятельства, когда люди вынуждены терпеть неудобства, временно, скажем, на войне, как подобным образом говаривал своим солдатам Суворов, «ноги держи в тепле, живот в голоде, а голову в холоде». Благодаря авторитету любимого полководца сия психотерапия может и срабатывала. Однако в повседневной жизни каково? Для меня, как цивилизованного человека, все эти бесчисленные лишения – нескончаемая пытка, когда, простите, нет возможности посидеть по-людски на теплом унитазе по причине, что его тут просто-напросто нет, и он появится не скоро!

«Милый Конрад, – убеждал Генрих, – когда в душе у тебя царит мир и покой, то даже кутаясь в рогожу, на тебя проливается свет Божий…» Понимаю, его тело поддерживала сила духа, взращенная годами молитв, а меня, бедолагу, что? Вобщем, к бесконечной самоистязательной аскезе я не был готов, никудышный из меня вышел монах …Хуже холода в подобных пещерных условиях мог быть только голод. Бедный, бедный мой желудок… В монастыре во время поста позволялось трапезничать только раз в сутки, да и то скудно, в остальное время – два, и тогда не особо жирно, вот когда я добрым словом помянул Альфреда, который хоть и был скрягой, но все-таки кормил меня досыта, может быть, потому, что сам был не дурак пожрать. Впрочем, и он, как и всякий другой добропорядочный христианин в Риге, сейчас тоже вынужден был положить зубы на полку – ведь пост находился в самом разгаре. Да. Безусловно, все познается в сравнении, уж раз сто, наверное, про это говорил. Вот и голую лавку у очага в харчевне, которую я, помнится, проклинал, теперь тоже вспоминал добрым словом, потому что отныне коротал ночи в холодном монастырском дормитории, огромным каменном зале, где монахи спали вповалку в чудовищных условиях без постельного белья – не раздеваясь прямо на полу, покрытом соломой. Тюфяки и подушки, набитые пряным сеном, полагались только больным. Хорошо еще, что разрешалось подкладывать доски на каменный пол, но как это обычно происходит в подобных случаях – на всю братию их не хватало, поэтому везло только тем, кто побойчее да половчее. Да, спать на голом камне, хоть и припорошенном соломкой, это из области кошмаров. Хотя… как ни странно, сон способен свалить и в таких жутких условиях.

Вскоре после возвращения легата стало известно, что в один из ближайших дней состоится торжественный собор в новой церкви Святой Марии. Старая деревянная, как рассказал Генрих, сгорела во время большого пожара в 1215 году, тогда и епископская резиденция чуть не спалилась заодно, еле-еле спасли. Новая церковь, до конца не достроенная, но уже освещенная, была готова распахнуть двери – впервые в истории – для всех добрых христиан. Проведением столь важного религиозного собрания епископ Вильгельм намеревался приободрить верующих перед грядущей второй половиной Великого поста и приближающейся Страстной неделей. Были приглашены все местные епископы, священники, клирики, братья-рыцари с вассалами ливонской церкви и горожане Риги. Разумеется, в числе приглашенных был Генрих, ну, и я, ваш покорный слуга, на правах его секретаря.

Торжественный собор состоялся в четвертое воскресенье поста, обычно называемое у католиков Laetare, то есть в переводе с латыни «Радуйся», окрещенное так по первым словам псалма «Радуйся, Иерусалим», исполняемого в начале мессы. Народу пришло – тьма! – наверное, несколько сотен, никак не меньше, у меня аж зарябило в глазах от множества людей, собравшихся под сводами церкви… Кстати, про своды, они безусловно поражали воображение – и не только средневекового человека, но и мое. Высоченные, подпираемые с двух сторон величественными каменными колоннами, они плавно устремлялись ввысь, вознося к небесным высотам и дух созерцающего – от новых впечатлений у меня даже закружилась голова, а, может… просто от голода.

В тот праздничный день в церкви преобладал темно-лиловый цвет, как в убранстве зала, так и в окраске литургических одежд священнослужителей, да и в нарядах гостей тоже, как я знал, у католиков фиолетовые тона означают покаяние. С хоров доносился мощный звук органа, сопровождавшего песнопения – солировать на нем в дни поста было запрещено, а после мессы Великого Четверга, который был не за горами, он и вовсе должен был умолкнуть вплоть до Пасхи.

Над головами гостей от их дыхания поднимались облачка пара, равно как и тех святых отцов, которые у алтаря проводили богослужение – в соборе было так же холодно, как и на улице, ведь он не отапливался – обычное дело для того времени. Только рядом с алтарем на треногах стояли две жаровни, раскаленные докрасна, возможно, там и чувствовалось тепло, но в остальном помещении безраздельно царил лютый холод, мой зад едва ли не примерз к ледяной скамейке, я дрожал всем телом, мечтая обогреться у полыхающего огнем камина. Но тепло можно было найти только в одном месте – на монастырской кухне, куда, впрочем, попасть можно было не скоро и то под каким-нибудь благовидным предлогом.

Конечно, же все присутствующие с нетерпением ожидали напутственного слова Вильгельма Моденского. Выглядел папский легат на удивление хорошо – как будто и не хворал, вот что значит крепкое здоровье человека, проживающего в южных краях. В первую очередь он напомнил прихожанам важные постановления, принятые четвертым Латеранским собором, на котором, как известно, была санкционирована инквизиция. К этому он добавил кое-что еще важное для недавно насажденной ливонской церкви, и в заключение с радостью сообщил о том, что по повелению епископа Альберта в Риге завершается создание первой исторической хроники Ливонии, правда, не называя имени автора, отметил, что рукопись получилась весьма внушительной по объему и на ее изготовление ушло более сотни превосходных телячьих шкур. Толпа встретила новость одобрительным гулом.

Как ни торопилась подгоняемая Генрихом бригада монахов, но к середине апреля был готов лишь один экземпляр рукописи – предназначенный к отправке из Ливонии в личном багаже епископа Вильгельма. Папский легат, образно выражаясь, давно сидел на чемоданах, но покинуть Ливонию на корабле мешал лед на Даугаве, зима в том году оказалось затяжной, и отплытие плавно передвигалось от запланированного на 20 апреля ближе к маю. Спро́сите, почему путешествовали в Тевтонию и обратно исключительно морем? А все просто – в то время через враждебную Литву из Германии в Ливонию нельзя было проехать посуху.

Папский легат погрузился на корабль, отплывающий в Тевтонию, утром 28 апреля. Рига к тому времени в буквальном смысле слова поплыла – в город пришла долгожданная весна. Пройти по улицам и не перепачкаться с головы до ног в грязи стало невозможно. К моему крайнему удивлению вся Рига – от мала до велика – встала на ходули, ну, если не вся, то добрая половина – уж точно. Вот так – с моей, легкой руки или, правильнее сказать, ноги. Папского легата доставили на борт корабля в паланкине, вроде и идти от епископского замка к гавани через главные ворота было всего ничего – пять минут, но на улицах стояла такая непроходимая грязь, что чистым остаться можно было только на носилках.

Вильгельм Моденский со слезами на глазах простился со всеми провожающими, благословил людей и взошел на борт отплывающего корабля, поручив Ливонию пресвятой богородице Марии с сыном ее возлюбленным, господом нашим Иисусом Христом, ему же честь и слава во веки веков. Аминь.

Как вы, наверное, поняли, здесь я посчитал уместным вольно процитировать завершающие строки из XXIX главы «Хроники», повествующие об отъезде Вильгельма Моденского в Тевтонию. Понятное дело, что в экземпляре, увозимом папским легатом этих слов не было – повествование заканчивалось описанием торжественного собора в марте 1226 года, а приведенный выше финальный абзац вместе с элегическим дистихом во славу Матери Божьей, сочиненный Генрихом как и положено для средневекового стиха с рифмой в пентаметре, равно как и его патетичное заключение «Хроники», были дописаны им позже и вошли в два других экземпляра.

Пожалуй, остается добавить, что я – единственный из присутствовавших на пристани, ощущал, что работа над рукописью будет продолжена и дальше, появится XXX глава – заключительная, повествующая о покорении эстов на острове Эзель. Ни Генрих, ни Альберт, никто другой в Риге о том даже не догадывался, но я предчувствовал это очень ясно. Не ведал только главного, что последнюю главу за Генриха допишет его секретарь, то есть я сам.

То, что легат отплыл из Риги, еще не означало, что он в скором времени доберется до Тевтонии. Путешествия по морю в те времена были длительными и опасными: если не штормы или морская стихия, то прибрежные пираты в лице кровожадных эзельцев и куршей, рыскавших в поисках легкой добычи по Балтике, могли запросто потопить судно и корабль охранения. Следуя в Ригу морем немцы всегда заходили в порт Висби, что на острове Готланд (это примерно середина расстояния); как и на обратном пути. Мне, человеку будущего, который в свое время уже познакомился с пока еще ненаписанной XXX главой творения Генриха, было доподлинно известно, что Вильгельму Моденскому на море будет уготована встреча с эзельцами, и это столкновение повлечет за собой развитие новых событий – кровавых и ужасных… уже в следующем году. А пока папскому легату, едва начавшему морское путешествие, пришлось почти сразу его прервать из-за шторма, разыгравшегося на Балтике. Корабли встали на якорь в устье Даугавы – у монастыря Динамюнде, и эта вынужденная остановка продлится более трех недель. Море бушевало по причине неослабевающего северо-западного ветра, он чувствовался и в Риге, зарядили дожди, наступила отвратительная сырая и холодная погода.

Тем временем работа над перепиской «Хроники», продолжалась, не сбавляя оборотов, более того – уже подходила к концу. Генрих сообщил мне, как только фолианты облекут в кожаные переплеты, он торжественно передаст один экземпляр в руки его преосвященства епископа Альберта, и мы сразу же отправимся на реку Имеру, на границу с Эстонией, туда, где находится многострадальный приход Генриха. Отчего многострадальный? Дело в том, что тамошняя церковь и его небольшое поместье уже дважды сжигались в ходе разбойничьих набегов на эту приграничную область, где проживали в основной массе обращенные летты. Сначала в 1211 году приход разграбили эсты, а потом и русские – в 1218-м. Не подумайте только, что я здесь пытаюсь огульно оговорить соотечественников, встав на сторону немцев, очутившись в силу известных обстоятельств в их рядах. Справедливости ради стоит отметить, что в те жестокие и страшные времена все вокруг грабили и убивали – воевали все против всех – и немцы, и русские, и в том числе местные балтийские племена наживались за счет соседей. Грабежи, будучи едва ли не легальным традиционным промыслом, являлись одним из самых доступных способов наискорейшего обогащения.

Для понимания, что так торопило Генриха в дорогу, надо иметь ввиду, что он из-за неотложных дел в Риге (сначала сопровождал легата в поездке по ливонским областям, потом сочинял «Хронику») уже почти год не появлялся у себя в приходе, не исповедовал своих прихожан, что, безусловно, противоречило канонам церкви. Помнится, во время торжественного собора Вильгельм Моденский как раз и обратил особое внимание на недопустимость подобного. Он заявил, что любой христианин, не исповедавшийся в течение года, должен быть немедленно отлучен от церкви со всеми вытекающими последствиями, то есть, попросту говоря, стать изгоем общества.

Известие о том, что придется временно покинуть Ригу, само собой, меня расстроило. Наверное, не было ни одного дня, чтобы я не думал об Ольге. Странное дело – я ведь совершенно не знал девушку, не был знаком, даже никогда не говорил, видел только один раз, и то мельком, да еще в придачу предстал в таком комично-неприглядном виде, однако ж «Златовласка» не шла у меня из головы, я только о ней и думал, и мне не нужна была никакая другая девушка. Что же меня так влекло к ней? Отвечу вопросом на вопрос: разве можно понять, почему влюбился? Я продолжал наведываться в русскую слободку в надежде вновь встретить ее. Что-то мне внутри подсказывало: я ее непременно увижу снова… мы познакомимся… подружимся, а дальше… дальше пускай будет, что будет.

И вот в один из майских вечеров, уже по летнему теплых, я вновь оказался на знакомой улочке и с замиранием сердца обнаружил, что на двери «медвежьего» дома отсутствует замок – неужели вернулась?.. Я прогуливался вдоль дома взад и вперед, но особых признаков жизни не обнаружил, все окна были плотно затворены, лишь в окне второго этажа – том самом, в котором я и увидел «Златовласку» впервые, – мелькнула чья-то быстрая тень… Мелькнула и пропала… Может, мне показалось, что вовсе не удивительно, учитывая мое взвинченное состояние.

Новость о возвращении хозяев в дом с красным медведем, принесла, само собой, бессонную ночь – я так и не сомкнул глаз до утра, предвкушая встречу с моей «Златовлаской». Что уж говорить о том, что на следующий день при первом же удобном случае я вновь помчался на Русскую улицу, и на этот раз мне улыбнулась фортуна. Не успел я пройти разок мимо ее дома, как распахнулись створки, и в проеме окна я увидел Ольгу. Лицо ее было на удивление серьезным, в глазах ни смешинки. Невероятно, но я тут же понял – она меня ожидала! Потому что поманила меня рукой, и, когда я оказался прямо под ее окном, быстро проговорила заговорщическим шепотом:

– Завтра в полдень у городских ворот. Ни слова больше!

Не дожидаясь моего ответа, она захлопнула окно и пропала в глубине дома. Я остолбенел, пытаясь осознать, что же произошло, похоже, что мой монашеский облик ее совершенно не смутил… Размышления прервали вновь хлопнувшие створки окна. От неожиданности я вздрогнул – на этот раз в проеме возникло свирепое лицо, заросшее кудлатой бородой. К моему ужасу это был ее отец, потрясавший огромными волосатыми кулачищами…

– Эй, святоша, – гаркнул он, – а ну проваливай отсюда! Еще раз увижу твою поганую рожу под окнами моего дома и – клянусь всеми святыми – намну тебе бока. Усек?

Сделав недоуменное лицо и пожав плечами, мол, не понимаю твою речь, любезнейший, и произнеся абсолютно ровным голосом на латыни Pax vobis, pacem ad domum tuam! («Мир вам, мир вашему дому!»), я зашагал неторопливо в сторону церкви Святой Марии, сам удивляясь неожиданной реакции на хамскую эскападу.

Ночью так же, как и накануне, я не мог спать. Да и как тут заснешь, если то, о чем я мечтал так долго, вдруг само собой сбывалось… Просто чудеса! Я ворочался на ломкой соломе с боку на бок и все никак не мог взять в толк, почему это вдруг она решила назначить мне встречу? Выходит, и я ей тоже приглянулся… Странно и неожиданно.

Я едва дождался следующего дня, утро которого для меня прошло в полном смятении, – все валилось из рук. Потом помчался через клуатр во внутренний монастырский дворик, где находился колодец и место для умывания – lavatorium. Следовало основательно почиститься, а то вид у меня был прямо-таки затрапезный, сутана мятая и в соломе, волосы всклокочены, как у черта… Я приводил себя в порядок, бросая восхищенный взгляд на яблоневый сад, за одну теплую ночь все яблони окутались в белоснежные одежды, точно невесты.

Не в силах выдержать томительного ожидания, я оказался у ворот задолго до полудня, стоял там, подпирая стены и раздумывая о долгожданной встрече. Уже пробил полуденный колокол, а ее все не было видно. Я стал беспокоиться – придет или не придет? Зря беспокоился – как всякая уважающая себя девушка Ольга просто напросто чуть-чуть задерживалась. Наконец я ее увидел. Одетая по западной моде в платье из черной шерсти со шнуровкой на груди, облегающее гибкое стройное тело, она была чудо как хороша. Длинные волосы, отливавшие золотом, убраны в толстую косу, перекинутую через плечо. В одной руке она держала плетеную корзину, а в другой – ветку цветущей сирени, которую время от времени подносила к лицу, чтобы насладиться сладостным ароматом.

Я уж хотел с радостью броситься ей навстречу, но увидел, что она подала мне остерегающий знак не трогаться с места. Пришлось подчиниться и стоять у ворот, как истукану. Я с нетерпением ждал, что последует дальше. Уже подойдя ко мне и немного замедлив шаг, Ольга намеренно уронила мне под ноги веточку сирени и тихонько вскрикнула, тут же нагнулась, и я нагнулся тоже, пытаясь ее опередить, мы больно и смешно ударились лбами.

– Тсс, ни слова, – с легким смешком негромко предупредила Ольга, потирая пальцами ушибленное место на лбу. – Следуй за мной на расстоянии. Нас никто не должен видеть. Ты понял?

Черт побери, что еще за дурацкая конспирология! Но возражать не стал и только в ответ кивнул, что мне еще оставалось?

Я дождался, пока она выйдет за ворота, перейдет мост и свернув налево зашагает по дороге вдоль речки Ридзене, и только после этого не торопясь отправился за ней. За городскими стенами, как обычно в дневное время, кипела жизнь: по реке сновали груженые разной поклажей лодки, в гавани, где у причала пришвартовался с десяток морских судов, полным ходом шла разгрузка и погрузка товаров, на прибрежных лугах под надзором пастухов мирно пасся городской скот, а в поле, засеянным горохом, капустой, репой и прочими культурами, горожане с усердием пропалывали посевы, уже взошедшие на их наделах. На дороге было людно, и я не спешил догонять Ольгу.

Миновав лобное место, мельницу, затем холм Куббе с ливским городищем, Ольга вышла на песчаный тракт, уходивший в сторону Руси к Пскову, а потом свернув налево пошла по узкой извилистой тропинке, бегущей к лесу. Вскоре мы оказались в глухой лесной чаще, куда не доносились звуки людского говора и неуемный городской шум, только щебетали птахи да тихо шумела листва на деревьях.

«Куда это она меня завела?» – встревоженно думал я, шагая за Ольгой. Я был наслышан о промышлявших в округе бандитах в лице литвинов и куршей, знал, что бродить в одиночку по лесам небезопасно. Я уже говорил о том, что всяк, кто хотел, промышлял разбоем за счет соседей: угонял скот, жег и разорял деревни, а людей уводил в рабство… С другой стороны, в том году, о котором я веду речь, в Ливонии на редкость царили мир и спокойствие, в «Хронике» Генрихом ни слова не сказано о том, что на Ригу и окрестности совершались грабительские набеги, что меня обнадеживало.

Наконец Ольга остановилась под развесистой елью, поджидая меня, видимо решив прекратить затянувшиеся тайные игры. Когда я подошел поближе, она обратилась ко мне:

– Поможешь собирать траву? – лучисто улыбаясь спросила так обыденно, будто мы знакомы всю жизнь.

– Траву? Какую еще траву? – к своему стыду я подумал про «травку».

– Магическую, – со знанием дела ответила «Златовласка», – зверобой… полынь… иван-да-марья… чертополох тоже сгодится, хоть и колюч, как еж.

Эти полевые травы, разумеется, мне были известны, я удивился, почему магические. Ольга объяснила, что они обладают антидемоническими свойствами и применяются против нечистой силы. «Обычные средневековые предрассудки – эти травки-муравки», – небрежно подумал я тогда, теперь-то я, конечно, мнение изменил. Траву надлежало собрать, слегка подсушить, набить в маленькие мешочки и развесить по дому, как обереги. Я молча слушал и ждал, что будет дальше, боясь спугнуть ее невольной оплошностью, довольствуясь пока ведо́мой ролью. Да, Ольга оказалась не простой девушкой, а вполне себе интригующей птицей-барышней, которую привлекали таинственные свойства трав, и, как я постепенно узнавал – чисел и планет. Об этом – чуть позже.

Вскоре мы вышли на небольшой живописный луг, ярко залитый солнечными лучами. Так ярко, что глазам стало больно после сумерек лесного полумрака. Трава здесь росла буйная и высокая, обволакивающая ноги, да, тут не побегаешь наперегонки… А прямо посреди луга вздымался величественный дуб, без сомнения посаженный здесь с умыслом века три тому назад предками теперешних ливов, до сих пор обитающих на холме Куббе.

Ольга показала, что за трава ей нужна, и мы стали ее сноровисто собирать, Скоро корзина уже была полна, и, утомленные, мы уселись в тени дуба…

– Я много думала о тебе, всю осень и длинную зиму, – неожиданно призналась Ольга, внимательно смотря мне в глаза голубыми глазищами, – время тогда тянулось так медленно, и я как могла торопила его, чтобы поскорее увидеть тебя…

Я не верил своим ушам – как такое возможно? Только раз и видела она меня, да еще в жутком облике, что вспомнить страшно – и вдруг! – запомнила?.. Почему?. Оказалось, что я появился на Русской улице как раз в день ее рождения, когда ей исполнилось восемнадцать – разве такое позабудешь?.. день рожденья… и я в качестве неожиданного подарка… мысли роились в голове… ее день рождения был в тот самый день, когда я здесь объявился… восемнадцатого июля… исполнилось восемнадцать лет… снова – в который уже раз – удивительное синхроничное совпадение. А число восемнадцать, как уточнила Ольга, для нее счастливое.

Вот и настал черед объяснить кое-что по поводу таинственной нумерологии. Ольга была обучена грамоте и счету, как и немалое число русских людей того времени в отличие от жителей Западной Европы, сплошь безграмотных – матушка ее обучила, и грех было не научить, поскольку родилась в семье священника. Как образованный человек средневековья Ольга придавала огромное значение числам, встречающимся на страницах Святого Писания. И к числу восемнадцать, как я уже отметил, у нее было особое отношение. Не потому, что в тот день родилась, а считала это число само по себе мистически загадочным. Сами проверьте – и поймете, какой она видела смысл: сложите «один» и «восемь» – получите «девять», число, состоящее из трех «троек». А что такое число «три» для любого христианина, на что оно указывает? – ничто иное, как указание на Творца и Святую Троицу. Только, пожалуйста, не смейтесь – все эти рассуждения вполне серьезны и имеют под собой почву.

– Как жаль, как жаль, что прошлым летом, когда ты ходил под нашими окнами, я не подала тебе никакого знака, – откровенно призналась Ольга, и меня поразила ее искренность и непосредственность, ни капли кокетства и жеманства.

– Почему?

– Наверное, боялась отца или еще чего… сразу и не скажешь… А ты – вспоминал обо мне?

– Еще бы! – в свою очередь пылко признался я. – Ты мне снилась чуть ли не каждую ночь! Как же я жаждал нашей встречи, словами не выразишь!

Она улыбнулась моему жаркому ответу. Чуть помолчав, снова заговорила… на сей раз о звездах, я только подивился широте ее интересов. Она говорила, что, глядя на далекие звезды, пыталась представить, что и я – ее незнакомый воздыхатель, также смотрю на россыпь далеких мерцающих небесных светил и думаю о ней… Я не стал ее разочаровывать, только кивнул. Ольга, увлекшись, стала со страстью рассказывать, как нравится ей смотреть в черное ясное небо, как манят ее эти недосягаемые дали, зовут и пугают одновременно.

Потом она неожиданно спросила, как меня зовут. Я ответил не сразу, раздумывая, какое имя назвать, потом все же назвался Конрадом. Полагаю, заминкой вызвал недоверие и недоумение: ответил не сразу, имя не русское, а говорю по-русски без акцента. Кто я тогда?.. Но я ее успокоил, образно говоря, наведя тень на плетень.

– Мало ли имен на свете, вот ты, к примеру, – Ольга, что означает «святая», «мудрая»… – уклончиво начал я, и она подняла брови, удивившись, что я знаю, как ее зовут. – Конрад – «отважный», «выносливый», да, оно не русское, но по крови я – русский человек, просто волею случая (как, впрочем, и ты) оказался среди немчинов и получил древнегерманское имя.

Мы молчали… Я ждал очередного неудобного вопроса, и он вскоре был произнесен.

– Конрад, скажи, кто ты на самом деле?

– Я собиратель мистических трав и спутник прекрасных барышень, – сделал я неуклюжую попытку отшутиться.

– Нет, серьезно. Кто ты?

– А как ты сама думаешь?

– Странствующий школяр?.. Скоморох?.. Или, может, монах?..

Я молчал, не зная, как ответить, тогда она привстала на колени и глянула на мою заросшую макушку, ни разу в жизни не тронутую бритвой и совсем не похожую на выстриженное темя монахов-католиков.

– Нет, к счастью, не монах! – изрекла она нарочито серьезным голосом и потом прыснула звонким смехом.

– Почему это – к счастью? – не понял я.

– Потому что обет безбрачия не давал, вот почему, – задиристо отозвалась Ольга.

Приятное открытие ее настолько позабавило, что она вскочила, запрыгав от радости, начала бегать вокруг меня как сущий чертенок и стала дурашливо дразнить меня, распевая звенящим голоском:

– Осторожно, поп-прохожий,

День сегодня непогожий,

И не дождик льет с утра,

Нечистоты из ведра!

Ну, подобного оскорбления я стерпеть уже не смог, уж не думал, что она припомнит позорный эпизод. Тут же погнался за ней, но запутавшись в высокой траве и долгополой рясе упал, однако все же успел ухватить Ольгу за подол платья. Послышался треск разрываемой ткани… Мы оба упали, повалившись на мягкую душистую траву и стали кататься клубком – с проворством кошки она боролась, заразительно смеясь, и не думала сдаваться, но я был сильнее и в конце концов одолел ее. Наши лица оказались друг против друга, глаза в глаза… Она сразу перестала смеяться, тело расслабилось и стало податливым, хотя еще какие-то секунды назад выгибалась, брыкалась и едва ли не кусалась. Я чувствовал, как она тяжело и прерывисто дышит, как под моей грудью вздымается ее грудь, я смотрел на нее, не сводя глаз, а потом хриплым шепотом проговорил, интуитивно охлаждая вспыхнувшую страсть:

– Что б ты знала: я – никакой не поп… не скоморох… и не школяр. Я – секретарь Генриха…

– Какого такого Генриха? – тоже шепотом переспросила она.

– Генриха из Леттии, летописца епископа Альберта.

Разумеется, о рижском владыке она была наслышана, поэтому больше ничего разъяснять не пришлось, да и ни к чему… Попытка перевести разговор на другую тему провалилась. С каждой секундой наши лица смыкались ближе и ближе, и губы слились в долгом поцелуе. Какой же это был сладостный поцелуй – первый в моей жизни!

Что тут говорить – после того сказочного дня я вконец потерял голову, да и Ольга тоже. Теперь мы каждый день ходили собирать траву, ну, это больше для отвода глаз, а на деле, чтобы предаваться любовным ласкам под священным дубом. Ольга не позволяла мне переходить границ дозволенного и предупреждала меня, если ее отец узнает о наших встречах, то убьет ее. Мне не очень-то верилось в угрозы, считая, что он больше пугает для острастки, не такой уж он зверюга, что не пожалеет единственной дочери. Но Ольга не сомневалась, рассказав, что после скоротечной смерти матушки он сильно переменился, горе пытался залить вином и напивался до умопомрачения. Прежде доброго и отзывчивого отца она не узнавала, превратившегося в злобного и подозрительного монстра. Ольга считала, что после ухода матери в него вселился злой дух, потому и собирала травы, надеясь на то, что они помогут. В злых духов я не особо верил, считая их предрассудками, но с колокольни моих теперешних лет увидел истинную причину дурных перемен ее отца в неумеренном потреблении алкоголя. На свете есть категория людей, которым алкоголь противопоказан, поскольку, выпив даже немного, они превращаются в неуправляемых чудовищ, зверей на двух ногах, похоже, отец Ольги был той же породы.

Все у нас было прекрасно – мы любили и с упоением наслаждались друг другом. Иногда меня посещала одна безумная мысль – а что, если вернуться обратно домой вместе с Ольгой?.. И зажить в моем будущем вместе, душа в душу?.. Мечты, мечты, пустые мечты… Ты лучше сам с собой разберись, говорил внутренний голос, как сам-то из проклятого средневековья будешь выбираться, а потом и строй планы на совместную счастливую жизнь!..

Одно удручало меня – наше скорое расставание, о котором Ольга не догадывалась. Я все тянул с этим трудным делом, не решаясь ей сказать. Но в предпоследнюю нашу встречу я решил открыться, поскольку день мог оказаться и последним – я так и не добился однозначного ответа от Генриха, когда мы точно уедем? – утром, днем или вечером, он сам не знал и тянул с ответом.

На обратном пути к холму Куббе, когда мы еще шли вдвоем, держась за руки, я ей все и сказал. Ольга, понятное дело, очень огорчилась, сразу же заплакала… У меня самого на душе кошки скребли, но делать было нечего – вопрос об отъезде на Имеру был решенным. Я, как мог, пытался ее утешить, покрывая ее лицо нежными поцелуями, говорил о том, что по ночам, созерцая луну на звездном небе, будем вспоминать друг друга, как все влюбленные, а осенью, когда я вернусь в Ригу, мы снова будем вместе. Выслушав меня, она привстала на цыпочки и прильнув ко мне всем телом, обвила руками шею и опять безутешно заплакала. Когда мы не торопясь шли по лесной тропинке назад, она чуток успокоилась и вполголоса произнесла:

– Хочу завтра попрощаться с тобой как следует, – и потом добавила еще тише, – чтобы было, о чем вспоминать.

И я понял, то, чего и я сам так жаждал, произойдет завтра.

На опушке леса, как обычно, мы расстались. Она пошла впереди, а я на приличном расстоянии следом. Я смотрел на ее хрупкую фигурку, маячившую впереди, и от тоски, от скорого расставания разрывалось сердце.

Ночь опять вышла бессонной – из-за мучивших кошмаров.

Утром Генрих сообщил, что отъезд откладывается на день. Это приятное во всех отношениях известие я принял с восторгом, но почему-то возникли дурные предчувствия. На рыночной площади, когда я шел к городским воротам, уже негде было яблоку упасть – торг шел в полном разгаре. Я спешил, потому что уже опаздывал и потому не очень-то глазел по сторонам. Внезапно какой-то здоровенный невежа чуть не сбил меня с ног, сильно задев мощным плечом, от него пахнуло алкагольным перегаром. Оглянулся назад, чтобы вслед выругаться, я понял, что это отец Ольги, тоже куда-то спешащий, – в нахлобученной на глаза шапке, в длиннополом темном кафтане, перепоясанным ярким цветным кушаком, из-за которого торчал длинный кинжал, и с увесистой дубинкой в руках. Меня буквально передернуло. Он тоже оглянулся, но, похоже, не признал меня, моментально смешавшись с толпой.

В тот роковой день я впервые опоздал. Ольга уже дожидалась меня у открытых ворот – свежая, юная, красивая, как обычно, в руках она держала корзину. Едва увидев меня, тут же развернулась и зашагала по нашему привычному маршруту. Я медленно пошел за ней, соблюдая дистанцию. Уже на лесной тропинке мне почудилось, что нас кто-то преследует, я несколько раз оглядывался, но никого не заметил, однако странное чувство не покидало меня. Вот почему, когда я догнал Ольгу в лесной чаще был здорово не в себе. Нервничал, нервничала и Ольга – я это видел – мы оба за всю дорогу на луг не проронили ни слова. Когда добрались до лужайки, почему-то расположились не под дубом, как всегда, а ближе к краю леса, верно оттого, что не стали, как обычно, собирать тра́вы. Ольга сразу же отбросила в сторону пустую корзину, в глубокой задумчивости опустилась на траву и стала медленными машинальными движениями расплетать шнуровку на платье… На ее лице застыла такая маска страдания, что у меня сжалось сердце, и я уже хотел ее остановить, но почему-то не сделал этого. Ольга, потупив взор, ослабила тесемки шнуровки настолько, что смогла стянуть платье с плеч, оголив маленькую упругую грудь с розовыми вздернутыми сосками, и сразу же их стыдливо прикрыла ладонями, взглянув на меня… Я стоял точно каменный, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, стоял и только завороженно смотрел на свою «Златовласку», а внутренний голос упорно твердил, что мы в лесу не одни.

Тут позади нас громко хрустнула сухая ветка, и в ту же секунду я увидел, как смертельным ужасом исказилось лицо Ольги, одновременно услышав тяжелую поступь бегущего к нам то ли человека, то ли зверя. Повернув голову, я увидел, что то не зверь, а отец Ольги. Вот он рядом… замахивается на бегу тяжелой дубинкой… чудовищный удар по голове… Больше не помню ничего.

…Уже вечерело, когда я очнулся. В наступивших сумерках трудно было что-то разглядеть, к тому же картинка плыла перед глазами. Попытался встать – безуспешно. Даже на карачки подняться не удавалось, всякий раз валился наземь из-за адского головокружения. Нестерпимо ломило голову, ощупал больное место – большая рана с запекшейся кровью. Но мне было не до нее… Где Ольга? Чувствовал, что она где-то рядом. Позвал – нет ответа. Каким-то чудом все же сумел разглядеть ее темный силуэт. Безжизненная, она лежала метрах в двух от меня. Кое-как подполз к ней, ощупал – тело было холодным и липким от крови – и почти сразу обнаружил торчавший вертикально кинжал (да, тот самый), он был загнан под ее левую грудь – по самую рукоять. Меня отбросило в сторону и вырвало. В голове не укладывалось, как могло совершиться такое? Родной отец… Разве мог ожидать я столь жестокого кровавого исхода? Разум отказывался принимать произошедшее… Сотрясаемый рыданиями, перепачканный с головы до ног кровью, жалкий и убогий, я оплакивал Ольгу, пока не отключился.

Утром, когда едва рассвело, и ко мне частично вернулось зрение, я увидел, что на дубе на одном из толстых суков висит куль или мешок, долго не мог распознать, все приглядывался и приглядывался, наконец понял, что это – отец Ольги, повесившийся на своем широком кушаке. Финальный аккорд кровавой семейной драмы еще больше поверг меня в ужас… И я снова впал в беспамятство.

Меня нашли только к вечеру. Генрих организовал поиски еще прошедшей ночью, не на шутку встревожившись за меня. Я пребывал в ступоре, совсем не реагируя на то, что меня отыскали. Никаких проблесков жизни, полная апатия и нежелание жить после свершившейся трагедии. Всю дорогу, пока меня несли в монастырь, я тихо нашептывал строки о златокудрой красавице, еще не воспетой Гейне, но давно известные мне, сам не знаю почему, может, таким вот странным образом решил замолить душу невинно убиенной Ольги.

У меня была основательно проломлена голова, я заработал сильнейшее сотрясение мозга и получил жесточайший стресс. Генрих понимал, что везти меня на Имеру в подобном состоянии равносильно умышленному лишению жизни, и монастырский лекарь рекомендовал мне полный покой. Поэтому Генрих до поры до времени отказался от первоначальных планов, и я угодил в монастырскую больницу, где спал на правах тяжелобольного на тюфяке и подушке, набитыми ароматным сеном, о чем, кстати, некогда мечтал. Да, думалось мне, мечты и в самом деле материальны. Как надо быть осторожными со своими помыслами… И еще думалось мне почему, почему все, с чем я соприкасался, приближался, вступал во взаимоотношения, непременно умирало, исчезало, превращалось в тлен?.. Господи, если б я только знал о том, какой чудовищной трагедией закончится мое знакомство с Ольгой, я бы обходил стороной русское подворье, никогда бы не подошел к ней, лишь бы она была жива! Все мы умны задним числом…

Ольгу похоронили, как сообщил мне Генрих, на русском участке кладбища, а ее отца – за пределами городских стен, как и положено по христианским законам поступать с детоубийцами и людьми, наложившими на себя руки.

В тот день, когда мы наконец отправились на самую окраину Леттии, в Ригу из Висби с острова Готланд пришли корабли с немецкими купцами. Те поведали, что папский легат после трехнедельного стояния в Динамюнде на пути в Готландию повстречал в море флотилию пиратских кораблей эзельцев, возвращавшихся домой после успешного набега на побережье Швеции, где они несколько недель безнаказанно промышляли – грабили деревни и жгли церкви. Напасть на тевтонов эзельцы не посмели, потому что немецкие корабли были оснащены грозными баллистами и катапультами, которых у пиратов не было, но проходя мимо встречным курсом не преминули похвастать захваченной добычей в том числе и плененными шведками-христианками, с которыми обращались крайне варварски, заставляя женщин прелюдно раздеваться, демонстративно хватали их за интимные места, а сопротивлявшихся жестоко избивали. Одну из них в устрашение остальным даже беспощадно выбросили за борт.

Папский легат был потрясен увиденным и возмущен до глубины души подобными издевательствами. Поэтому зайдя в Висби 6 июля он призвал всех тамошних христиан принять знак святого креста во отпущение грехов, чтобы отомстить криводушным эзельцам. Тевтоны Готланда сразу откликнулись и послушно приняли крест – немецкие купцы тут же кинулись покупать боевых лошадей и военное снаряжение, готовясь к новому крестовому походу, но готы и датчане отказались, не услышав слова Божьего.

Я понял, какую страшную новость принесли с собой тевтонские купцы – весть о скорой войне.

Год господень 1227. Война

Весть о том, что епископ Альберт спешно собирает христианское войско для похода на Эзель, дошла до нас вскоре после Рождества. Покинуть берега Имеры мы должны были уже давно, чтобы возвратиться в Ригу еще до рождественских праздников, но нашим планам помешала беда, случившаяся с Генрихом. Он частенько наведывался в близлежащую сосновую рощу, чтобы предаться уединению и спокойно поразмыслить… О чем? Ведомо только ему. Имея привычку прихватывать из леса вязанку хвороста, чтобы от его прогулки была хоть малая польза для дома, он и тогда как обычно тащил большую охапку сухих сосновых веток. Погруженный в свои думы, он потерял бдительность, к тому же глядеть под ноги мешала поклажа и наступившие сумерки, вот на свою беду он и угодил в капкан, поставленный на звериной тропе леттами-промысловиками. Капкан был большой – волчий, выбраться из него самостоятельно Генриху не было никакой возможности. Все, что оставалось – терпеливо ждать помощи, не паникуя и не пытаясь освободиться, тем он только навредил бы ноге. В бездействии тоже таилась опасность: он мог быстро замерзнуть, ведь день был морозный, но… в крайне горестном положении его выручила моя зажигалка, преподнесенная дорогому учителю ко дню рождения весной прошлого года, тогда как раз заканчивалась работа над рукописью. Генрих, помнится, растроганный моим вниманием до глубины души, долго изумлялся непостижимой таинственности подарка, пытаясь осознать принцип ее действия. Не вдаваясь в технические подробности, я представил зажигалку, как замысловатую вещицу из Византии, вымененную мною у русского купца за серебро, вещь, способную заменить кресало, кремень и трут вместе взятые, этакую разновидность легендарного греческого огня, искусно заключенного в сверхпрочный футляр. Даря зажигалку и показывая, как она действует, я пояснил, что она, как любая вещь, имеет свой срок действия, зависящий от частоты употребления. Генрих обращался с зажигалкой исключительно бережно, пользовался крайне редко, но всегда держал ее при себе, и на сей раз она спасла ему жизнь, поскольку из набранного хвороста он смог разжечь костер и обогреться, а по яркому огню мы сумели быстро отыскать его в лесу. Повезло, что в тот день не случилось метели, а то бы… сами понимаете, что.

С осторожностью слуги принесли бедного Генриха домой, покрасневшая ступня стала лиловой и раздулась, как кислородная подушка, рана нагноилась, ходить он, естественно, не мог, его лихорадило, бросая то в холод, то в жар. Я не отходил от постели учителя ни на шаг. В те дни, ухаживая за Генрихом, я получил от леттов – старейшин деревни, где располагалось поместье Генриха, чудо-мазь, которая, как заверили меня автохтоны, должна была вылечить больного… С благодарностью я, как умел, молился за спасителей своего доброго учителя.

В это время и пришло известие из Риги о сборе войска – епископ Альберт повелел всем христианам, способным носить оружие, собраться в устье реки Пернау – это на юго-западе Эстонии – не позднее дня памяти святых Фабиана и Себастьяна, точнее, не позднее 20 января.

Конечно, учитывая мучительное состояние Генриха, ему можно было и отвертеться, но не таков был Генрих. Все мои доводы, что ему следует остаться дома, были решительно отметены, он даже не стал меня выслушивать, и мы спешно засобирались в поход, точнее, я выполнял указания, ведь он-то лежал. Его смиренная паства также готовилась воевать. У леттов, к слову сказать, выбора особого не было: либо топай на войну, либо будь любезен – уплати в епископскую казну три марки отступных – такова официальная сумма штрафа для тех, кому хотелось «откосить». И чтобы понять, насколько платеж был неподъемен для простолюдинов, сообщу: три марки – это более полукилограмма серебра в слитках, деньги и вправду запредельные.

Наш отряд, состоявший из сотни кое-как вооруженных пеших ополченцев и полудюжины саней-розвальней, груженых продовольствием, походным скарбом, а также оружием – копьями, круглыми деревянными щитами, обитыми для прочности металлическими пластинами, и приличным запасом стрел для лучников, выступил к месту сбора христианского войска 17 января, задолго до рассвета. Примечательно, что как раз в тот самый день, когда изо всех весей Ливонии и Эстонии к берегам Пернау начало стекаться христианское войско, за тысячи километров от тех заснеженных мест, в южном солнечном Риме папа римский Гонорий III подписал важную грамоту, взывавшую «ко всем королям русским» принять как данность власть римско-католической церкви в Прибалтике. Папская грамота была написана по результатам отчета легата Вильгельма Моденского о встрече с послами Новгорода и Пскова в Риге осенью 1225 года и носила откровенно угрожающий тон, мол, не мешайте распространению веры христианской на местные языческие народы, а то заработаете божественное наказание, как недруги Ливонской церкви, которую, как всем известно, хранит сама Матерь Божья. Как вы уже поняли, грамота была написана за несколько дней до начала крестового похода на Эзель – так совпало; о точной дате в Риме, конечно, известно не было, но то, что участь эзельцев, как последних язычников того края была предрешена, в римской курии безусловно догадывались. И вот еще что: хоть грамота и не имела точно указанного адресата, но была без сомнения предназначена для тех русских князей, чьи владения граничили с землями немецких крестоносцев. Как видите, и в те стародавние времена Запад разговаривал с Востоком исключительно с позиции силы – на языке угроз. Впрочем, о самой грамоте, разумеется, в Ливонии пока никто не слышал, о ней станет известно только весной после начала навигации, когда из Тевтонии придут первые корабли с немецкими пилигримами и купцами.

Наш отряд шел и день, и ночь, почти без роздыха – обычное дело для подобных походов, когда ополчение балтов спешило соединиться с основным войском немцев. Лошади выбивались из сил, люди падали от усталости, но все продолжали идти вперед… На вторую ночь с юга задул сильный порывистый ветер, принесший оттепель, а вместе с ней и полосу аномальных ливней, все промокли до нитки, включая и Генриха, которого я хоть и заботливо укрывал от дождя звериными шкурами, но все равно не уберег, он, как и остальные, был мокрым, как мышь. Потом опять ударили морозы, температурный перепад за неполные сутки, похоже, составил градусов двадцать, никак не меньше. Все жутко страдали, не ленились мазаться животным жиром, припасенным в большом количестве, что, правда, не особо помогало – многие обморозили и лица, и руки, и ноги – трескучий мороз делал свое дело. У меня тоже была припасена склянка с растопленным бобровым жиром, и я заботливо натирал открытые части лица Генриха. Он, конечно, замерзал, лежа в санях без всякого движения, я его старался отогреть как мог, но ситуация с каждым часом становилась все хуже и хуже, вдобавок к больной ноге он еще и простыл. Начался заурядный грипп, из носа текло как из ведра, ему приходилось дышать ртом – и это на морозе.

Генрих молчал, пребывая в полудреме, а порой и в глубоком забытьи, я с тревогой бросал взгляды в его сторону – за время болезни он сильно похудел, осунулся, ел мало и нехотя, жар не спадал, его било в лихорадке… я опасался, что не дай бог начнется гангрена – как лечить тогда? – ногу отрезать? – в чистом поле? – на двадцатиградусном морозе?.. Да, было отчего прийти в ужас, мне стало совсем худо от мрачных мыслей, и пусть я до тех пор не уладил дела с Господом Богом, оставаясь по-прежнему подпольным агностиком, но в душе молился о том, чтобы Господь сжалился над бедным Генрихом, чтобы его крепкий от рождения организм взял верх над недугами… Однако… как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай, вот я и не плошал – хоть на изуродованную ступню его и вправду было страшно смотреть, но я, преодолевая брезгливость продолжал лечение, накладывал на рану чудодейственную мазь и как можно чаще менял повязку. И вскоре мне показалось, что наступило улучшение – опухоль на ноге стала спадать и рана, похоже, начала зарубцовываться.

В какой-то момент, увидев, что Генрих приоткрыл глаза, я с участием спросил:

– Учитель, как вы себя чувствуете?

Он ответил не сразу, и поморщившись, осипшим голосом произнес с оттенком фальшивой бравады:

– Сносно, Конрад, вполне себе сносно… хотелось бы, правда, чтобы… малость получше…

Я предложил ему воды, но он отказался. Тогда ни с того ни с сего я спросил, наверное, для того, чтобы просто отвлечь:

– Какой для вас по счету этот поход?

– Не знаю, Конрад, я никогда их не считал… Сколько я спал?..

Я не успел ответить, и он опять отключился. А я стал думать о Генрихе, феномене человека-летописца, создающего свой труд не в монастырской тиши и уединении, а на передовой, находясь в гуще происходящих событий… я бы его назвал фронтовым корреспондентом, только он строчил опусы не для публикации в газетной хронике, а для увековечения происходящего на пергаменах средневекового манускрипта, проявляя удивительные отвагу и храбрость. И тут я припомнил историю, рассказанную мне по секрету стариком Алебрандом, сам-то Генрих вряд ли бы ее поведал, он – не любитель хвастать про свои подвиги. Так вот, зимой 1208 года, когда эсты совершили очередной набег на Толову, одну из обширных областей Ливонии, граничившей на севере с Эстонией и населенной преимущественно леттами, Генрих, в качестве священника, прибывшего исповедовать, оказался в одном из тамошних замков – Беверине. Он был послан для отпущения грехов новообращенным леттам. У стен замка разгорелось ожесточенное сражение между язычниками-эстами и крещенными леттами. Чтобы ободрить и поднять дух осажденных, Генрих поднялся на замковый вал и стал осенять крестным знамением сражающихся леттов, не обращая внимания на летавшие вокруг него смертоносным роем стрелы, копья и дротики. Он громко молился, пел псалмы и даже… играл на трубе. Для эстов, к слову сказать, неведомая труба, блиставшая медью, была не просто экзотической дудкой, если хотите, даже волшебной, ведь из заморских музыкальных инструментов той поры они знали лишь арфу и цитру, поэтому, заслышав трубные зовы, пробирающие до печенок, пришли в минутное замешательство, этого оказалось достаточно, чтобы летты, вдохновленные героической проповедью, смяли ряды эстов и обратили их в бегство. Ну, как? Впечатляет? Неудивительно, что я боготворил Генриха, с трепетом и самозабвением ухаживал за ним, желая поскорее вернуть его к жизни.

…К исходу третьего дня еще до захода солнца мы добрались до устья Пернау. Эта местность, как я слышал, славилась самыми высокими песчаными дюнами в Эстонии, подтверждаю – так оно и есть, только вместо песка, само собой, мы увидели вокруг снежные барханы. Перемахнув через последний холм, редко усеянный стройными соснами, и подняв вверх облако из снежно-молочной пыли, мы вышли к левому берегу реки, намертво скованной льдом, и остановились там, пораженные представшей перед нами картиной: внизу, насколько хватало глаз, и на левом и правом берегах – все было сплошь усеяно шатрами, палатками и шалашами – их было не счесть… Из лагеря, по которому непрестанно туда-сюда сновали темные фигуры воинов и гарцевали всадники, до нас доносилось отдаленное ржанье лошадей, крики и смех людей. Ярко полыхали костры, маня к себе теплом, уютом и, конечно же, повсеместно жарившимся на огне мясом, сладостный запах которого гулял по лагерю и его окрестностям. Я видел, как у измученных бойцов нашего отряда, за три дня отвыкших от горячей пищи, от дурманящего аромата в момент раздулись заиндевевшие ноздри, от него и впрямь можно было сойти с ума. У меня самого – чего уж там! – тоже затрубило в животе. Впрочем, до ужина и отдыха еще было далеко…

Я осторожно разбудил Генриха, чтобы сообщить ему радостную новость:

– Мы добрались…

Медленно он приходил в себя после тяжелого сна, я помог ему приподняться. Он долго смотрел на широко раскинувшийся лагерь. Убедившись воочию, какие могучие крестоносные силы собраны в единый кулак, Генрих удовлетворенно произнес:

– Да, на этот раз эзельцам не устоять перед войском Христовым и Божий суд наконец-то свершится над язычниками, ибо они сеяли ветер, то пожнут и бурю!

Отрадная картина будто умножила силы моего учителя, глаза ликующе засветились, и я ощутил его благодарное рукопожатие. С той минуты Генрих, воодушевленный увиденным, стал стремительно выздоравливать…

Я же постараюсь растолковать вам смысл сказанных им слов… Дело в том, что немцы дважды пытались подчинить себе эстов с острова Эзель, но оба раза безуспешно. Первый раз зимой 1217 года в отместку за то, что летом, двумя годами ранее, эзельцы перекрыли вход в гавань в устье Даугавы, что рядом с монастырем Динамюнде, они намеренно тогда затопили корабли и лодки, груженые камнями, а также устроили вместилища из бревен, также заполненные камнями, стремясь хитрым способом перегородить для рижан выход в море. Подобную дерзкую попытку немцы, конечно, не могли оставить без ответа. В 1217 году, несмотря на то что христианское войско и дошло по льду до острова, но взять приступом хотя бы один из эзельских замков помешали сильнейшие морозы, тогда крестоносцы ограничились грабежом нескольких деревень, многие погибли от холода на обратном переходе в Ригу. Через год рижане снова назначили сбор войска для похода на непокоренный остров, однако в ту зиму шли обильные дожди, лед на море сошел рано, и до Эзеля было не добраться.

Словом, и через десять лет после первого похода остров по-прежнему оставался для крестоносцев крепким орешком. Но, похоже, теперь эзельским язычникам пришел конец, немцы сосредоточили в устье Пернау несметное войско – двадцать тысяч человек – сила серьезная! Поход был назначен на следующий день после празднования дня Фабиана и Себастьяна. В праздничный день 20 января епископ дал возможность людям отдохнуть, набраться свежих сил перед тяжелым и продолжительным ледовым походом. Предстояло преодолеть почти сотню километров, хотя по прямой через сушу, а потом по льду до замка Монэ, первой точки в длинном списке нынешней крестоносной экспансии, расстояние составляло не более пятидесяти. Однако его преосвященство по какой-то причине отдал приказ идти по льду непосредственно от устья Пернау вдоль западного эстонского побережья, предполагаю, что для немцев более протяженный путь являлся проторенной дорожкой, которой они уже добирались до Эзеля.

Замок Монэ располагался на острове Моон, в наше время от него не осталось и следа. Моон – это один из четырех крупных островов Моонзундского архипелага, третий по размерам. Эсты его называли Муху, что означает «шишка на голове». Если посмотреть на карту, то Моон или Муху – как хотите, так и зовите – и вправду точно шишак на лбу нависает над восточным берегом Эзеля. Два острова разделяет узкая полоска пролива Малый Зунд. Предполагалось, что после взятия замка Монэ, крестоносное войско пойдет дальше – вглубь Эзеля, самого большого острова архипелага.

Наутро после праздника состоялась торжественная месса, которую провел сам епископ Альберт под величественные звуки портативного органа, специально привезенного из Риги; потом крестоносцы принялись чистить оружие, подгонять снаряжение, седлать коней, словом, готовились по первому зову двинуться в путь. Лагерь к этому времени был уже снят, шатры и палатки убраны, поклажа заблаговременно погружена в обозы, а лошади запряжены в сани. На месте бивака остались лишь черные отметины от недавно полыхавших костров да грязный снег, истоптанный бесчисленными людскими и лошадиными следами. Столпившись на двух берегах и бессмысленно глазея друг на друга, все ожидали команды. И только светские рыцари-пилигримы, эти выскочки и забияки, известные своей недисциплинированностью и безрассудством, решив помериться удалью меж собой и взнуздав коней, выскочили на лед… Однако не учли, что все ледовое пространство – речное и морское – после недавних проливных дождей и ударившими вслед за ними морозами сделалось исключительно скользким и гладким, как стекло, по льду можно было запросто кататься без коньков; так что рыцарям долго красоваться не пришлось, едва только ступили на коварную поверхность, как лошади разом попадали вместе с неосмотрительными железными седоками – вот смеху-то было! Воины чуть не надорвали животики, глядя на «великолепное» зрелище, что, впрочем, прибавило им бодрости и приподнятого настроения.

Спустя некоторое время после этого конфуза рижский епископ подал знак рукой начать движение, видимо, к тому моменту собрал доклады командиров о готовности их отрядов. Что тут началось! – разом застучали барабаны, призывно заголосили трубы, военная музыка оглушала и одновременно будоражила, от нее закипала кровь в жилах. Я ошеломленно смотрел по сторонам, наблюдая, как все разом пришло в движение: и пешие, и конники, и обоз, все торопились выйти поскорей на лед, стремясь оказаться в первых рядах… «Торопятся, словно боятся опоздать на поезд, хотя этот самый поезд – они сами», – с усмешкой подумал я, глядя на возникший хаос. Поднялась невообразимая суета и сутолока – вокруг вершилось настоящее столпотворение: сбившись в кучу, вопили, с яростными криками ругались меж собой, кое-кто даже выхватывал мечи из ножен, угрожая оружием тем, кто не хотел уступать дорогу, лошади ржали и храпели, надрываясь, тщетно пытаясь сдвинуть с места сани с примерзшими за ночь полозьями. Вдруг одна из них, везущая сани со сваленными в груду камнями, громко заржала, испугавшись взметнувшегося перед мордой знамени, и встала на дыбы. Сани, продолжая по инерции двигаться, накренились на один бок. И секунды не прошло, как перекатившиеся камни опрокинули сани и лошадь, и горохом посыпались на лед, едва не проломив его… Я находился рядом, от неожиданности и страха, что зашибут ненароком, отпрянул в сторону… «Господи, зачем им понадобилось тащить сюда эти булыжники?» – удивленно подумал я, но заметив на соседних санях среди наваленных горой досок, бревен и деревянных колес лежавшее там здоровенное бревнище с громадным ковшом на конце, думаю, отлично сгодившегося для обеденной ложки Голиафа, сразу все понял. «Ложка» была метательным рычагом, а булыжники – снарядами для камнеметной машины, как я потом узнал, называемой онагром. Этакий упрощенный вариант баллисты, обычно немцы перевозили камнеметы к месту штурма в разобранном виде.

Прошло еще достаточное количество времени, прежде чем командирам удалось навести порядок в своих подразделениях. И мало-помалу спонтанно возникший бедлам прекратился, отряды наконец-то начали строиться на льду – каждый под своим стягом и в строго оговоренном порядке. В авангарде колонны встали главные силы войска: тяжеловооруженные конные рыцари ордена Меченосцев с орденскими слугами, сержантами и оруженосцами, ведомые своим предводителем магистром Фолквином. Они выглядели контрастно на фоне остального войска прежде всего за счет униформы – белые плащи с нашитыми на них красными крестами и мечами и глухие шлемы с прорезями для глаз смотрелись грозно, если не зловеще. Вслед за меченосцами встали светские рыцари-пилигримы, прибывшие в прошлом году из Тевтонии, на щитах и вымпелах которых какие только не красовались гербы и затейливые узоры, а также не очень большое количество рыцарей-вассалов епископа Альберта, состоявших у него на службе и постоянно проживавших в Ливонии, как и братья-меченосцы. За рыцарями выстроились все остальные – отряд, снаряженный горожанами Риги и ополчения крещеных ливов, леттов и эстов. Колонну, растянувшуюся на пару километров, замыкал несметный обоз, а также конный арьергард легковооруженных воинов.

Наконец вновь запели трубы, объявляя о начале движения, и армия – кто верхом, кто на санях, а кто и в пешем порядке – неторопливо тронулась с места. Почему неторопливо? – ну, я уже говорил про это, было чертовски скользко, лед валил всех подряд без разбору, поэтому шли крайне осторожно, передвигались почти с черепашьей скоростью. Но шум от движущегося войска все равно был подобен сильному грому: лязгало оружие и латы, сталкивались на ходу сани, ржали кони, кричали люди, падали и поднимались лошади… Лишь только войско двинулось вперед, как из-за хмурой серой тучи, нависшей над южным краем горизонта, выглянуло зимнее январское солнце, что все расценили не иначе, как добрый знак, божественное благословение с небес.

Епископ Альберт со свитой стоял на правом берегу Пернау, с невысокого холма он провожал взглядом проходящие отряды, отечески взирая и осеняя крестным знамением христово воинство… На его груди сиял большой серебряный крест с распятием на перекрестии, искрившийся в холодных солнечных лучах. Удовлетворенная улыбка озаряла его лицо – давно уже Ливония не видела столь грозного войска!

За день проходили не больше десяти километров. Спали под открытым небом, не разжигая костров, маскируясь и опасаясь, что свет от огня заметят на островах и раньше времени поднимут тревогу. Все стойко переносили тяготы и лишения ледового похода, никто не роптал. Хорошо еще, что морозы ослабли, а то бы совсем худо пришлось.

Что касается самочувствия Генриха, как я уже упоминал, после прибытия к месту сбора, он быстро пошел на поправку. Стал понемногу ходить, опираясь на палку, и даже в походе порой пытался идти наравне с паствой, но, конечно, бо́льшую часть пути передвигался все-таки на санях, оно и понятно – разве можно было перетруждать больную ногу?.. Кроме всего прочего – повторяю вновь – было очень скользко и можно было запросто упасть, подвернув ногу – зачем зря рисковать?.. Его выздоравливающая нога не могла меня не радовать. Печалило другое. Его внутренний настрой… Его настроение было чрезвычайно подавленным, даже… запредельно депрессивным. Я ни разу за время путешествия не увидел улыбки, глаза – тусклые, без искры жизни, лицо страдальца. Он постоянно о чем-то сосредоточенно размышлял, спал намного меньше, чем во время болезни, появился и аппетит, но подавленность не оставляла… не сходила с его лица печать отрешенности. Я долго не мог понять, в чем дело. Вроде как человек пошел на поправку. Должен радоваться, что выкарабкался, а пребывает в унынии. И наконец, улучив момент, когда Генрих встал на лед, чтобы размять ноги, и заковылял с палкой рядом с санями, напрямую спросил, что его беспокоит.

– Хорошо, что ты меня об этом спросил, Конрад, – ответил он, – а то я никак не мог начать этот непростой разговор… видишь ли, последнее время меня мучают дурные предчувствия.

– Какие предчувствия? О чем это вы, учитель? – не понял я.

– О смерти, Конрад… о собственной смерти, смердящий запах которой я уже чувствую рядом с собой.

Его слова сразили меня наповал. Что он такое говорит? Какая смерть? Ведь он пошел на поправку… Не подав вида, что он меня напугал своими речами, я деланно принюхался, набрав полную грудь морозного воздуха, выдохнул и нарочито бодрым голосом проговорил:

– Учитель, вы явно перегибаете палку, на мой взгляд вокруг нас веет только зимней свежестью!

Он не поддержал моей фальшивой игры и только криво усмехнулся.

– Теперь мне не до шуток, мой добрый мальчик, мы с тобой идем на войну, а там людей обычно убивают… я знаю это не понаслышке, Конрад, сам не раз смотрел в лицо смерти… Давеча, ты меня пытал, какой по счету для меня сей поход. Так вот, совсем неважно, какой он по счету, важно – другое, то, что он для меня будет последним. Я знаю это наверняка. Это правда.

Я не знал, что ему ответить. От ужаса у меня просто волосы встали дыбом. А он продолжал говорить спокойным тоном, как будто речь шла об обычных вещах.

– Ладно, Конрад, успокойся, я не хотел тебя напугать, – он долго смотрел на мое расстроенное лицо, – …и в общем-то разговор у нас совсем о другом… постарайся понять меня правильно… ты сможешь, ты умный… я нисколько в этом не сомневаюсь, потому что хорошо узнал тебя за то время, что мы вместе… но ближе к делу… все мы – смертны, и у каждого из нас свой час… но чтоб ты знал, меня в большей степени беспокоит не срок моей жизни, а время жизни моей рукописи, ибо человек бессмертен в делах своих… «Хроника» – главное дело моей жизни, еще не завершена, и что-то мне подсказывает, что именно тебе суждено ее дописать вместо меня…

Когда он так сказал, у меня аж дух перехватило, ничего себе, думаю, заявочки, а вслух только заметил:

– Полно вам, учитель, с чего вдруг вы завели такую мрачную песню? Я с радостью окажу вам любую помощь, если надо, то напишу и целую главу за вас, только, пожалуйста, очень прошу: забудьте о печальных мыслях! К чему подобные разговоры?

Но Генрих продолжал гнуть свое… Устав идти и усевшись в сани, он начал давать мне подробные инструкции, как в будущем надо выстраивать работу, да, в общем-то, я и так все знал, полгода работая с ним над рукописью рука об руку, но, если коротко, то его рекомендация сводилась к двум главным вещам – постоянно находиться в гуще событий, знать все изнутри, и скрупулезно фиксировать увиденное и услышанное в мельчайших подробностях. Особенно важны детали, которые со временем стираются из памяти… ради истины и правды слова… «Знай, Конрад, кроме тебя, в Риге это никому не под силу… верю в тебя, мой добрый ученик. Верю, что ты справишься».

Конечно, я не мог не пообещать моему учителю исполнить его волю, поклявшись всеми святыми.

На девятый день авангард крестоносного войска подошел к за́мку Монэ, хоть и именовавшимся громко – за́мком, но на деле оказавшимся обычным городищем, правда, хорошо укрепленным. Рва вокруг него не было, что, несомненно, облегчало взятие, зато деревянные стены и башни стояли на валу высотой более десяти метров, представлявшим собой сплошную ледяную гору, куда забраться было ох, как не просто, и крепостные стены также были покрыты толстой ледяной коркой, похоже, их не один день обливали водой на морозе.

В тот ясный солнечный день видимость была отменная, поэтому стража Монэ смогла задолго увидеть приближение неприятеля и своевременно подняла сигнал тревоги. Ворота шустро заперли, воины заняли положенные места на стенах. И когда немцы попытались взять замок наскоком, в них тотчас полетел град камней и копий да такой смертоносный, что крестоносцы были вынуждены отступить. Успех необычайно воодушевил язычников; видя, что тевтоны откатились назад, оставив лежать на снегу бездыханные тела, эсты подняли на крепостных стенах невообразимый шум, с восторгом прославляя родные священные леса и своего главного бога Тарапиту. Радостный гул и ликование слышались далеко в округе, доходя и до острова Эзель.

Первый приступ был отбит… Что ж, немецким отцам-командирам стало понятно, что теперь придется воевать не столько открытой силой, натиском и отвагой, сколько ратным искусством, и для победы потребуется время. Крестоносное войско встало лагерем, окружив Монэ плотным тройным кольцом, что не давало осажденным возможности выйти из замка. Снова повсеместно запылали костры, снова в поле выросли палатки и шатры… Чтобы «северные сарацины», как называли немцы жителей Моонзундского архипелага, по ночам не застали христиан врасплох, если паче чаяния решатся на безрассудные вылазки, вокруг лагеря возвели палисады. Кругом кипела работа, каждый занимался конкретным делом. И прежде всего начали сноровисто собирать осадные машины – онагры, баллисты и катапульты, доставленные сюда в разобранном виде, рядом сбрасывали камни-снаряды, привезенные на санях из самой Риги, на первое время их должно было хватить, а чтобы пополнить боекомплект, отправили балтов с обозом на побережье, где камней полным полно, каких хочешь размеров – сам видел.

В близлежащей роще дружно валили вековые ели и сосны. Крепкие бревна в большом количестве требовались для постройки осадной башни и больших мощных камнеметов, называемых требушетами. Эти стенобитные машины, в отличие от уже упомянутых легких и скорострельных онагров, катапульт и баллист, которые, как правило, использовались для поражения живой силы – были значительно крупнее, поэтому их в походы не брали, а изготовляли на месте. По окончании осады обычно деревянные конструкции требушетов уничтожали, предварительно сняв с них приспособления – канаты, крюки и прочее. Надо отметить, что эти гигантские механизированные пращи отличались от собратьев простотой конструкций, что позволяло их сооружать за довольно короткое время при наличии бревен подходящих размеров и квалифицированной бригады плотников. Не буду вдаваться в тонкости устройства требушета, скажу только, что принцип его действия основан на использовании энергии падающего тяжелого груза, закрепленного на коротком конце метательного рычага, похожего на коромысло. При этом длинный конец рычага разгоняет гигантскую пращу со снарядом до огромной скорости – достаточной, чтобы разбить каменные стены, а не то что деревянные. Страшное оружие!

Я не просто наблюдал за происходящим с большим интересом, но и мобилизовав свою память изо всех сил старался запомнить все в малейших деталях, если и вправду мне придется фиксировать увиденное в документе, как предполагал Генрих. Признаюсь, что до той поры я был не особо искушен в вопросах теории и практики метательной артиллерии средневековья, но очутившись среди крестоносцев под стенами замка Монэ, вдоволь насмотрелся на разрушительное работу адских машин во всей их смертоносной красе и могу теперь без особого труда отличить онагр от катапульты или требушет от баллисты. Даже… (не сочтите за бахвальство!) – даже с закрытыми глазами я научился определять вид по специфическим звукам, издаваемым при стрельбе разными орудиями.

Ударными темпами строилась и деревянная осадная башня – в двадцать пять метров высотой. А пока тевтоны старательно занимались столярным и плотницким ремеслом, отряды ливов и леттов промышляли разбоем в замковой округе – все ближайшие деревни сожгли дотла, а жителей, не успевших схорониться в лесах, перебили. Захватив домашний скот, утварь, а также хлеб и прочую съестную добычу, они довольные возвращались назад.

Убедившись в могучей силе крестоносцев, однажды ночью в лагерь пришли посланцы от старейшин эстов с заверениями о том, что безоговорочно примут мир с тевтонами, и обещали в самом скором времени принять христианскую веру, только чтобы крестоносное войско оставило их в покое. Но епископ Альберт и другие руководители похода, в числе которых находился епископ Семигаллии и магистр Фолквин, не поверили их заверениям – напрочь отвергли их просьбы, обвинили во лжи, заявив, что о мире надо было думать раньше, а теперь мир от них ушел, а взамен миру их ждет неотвратимое возмездие. Безусловно, крестоносцам непременно требовалось провести показательную порку, дабы устрашить язычников и сломить боевой дух всех эстов Эзеля, к тому же и первые жертвы со стороны тевтонов мешали им пойти на сделку.

И тогда уже на следующее утро началась массированная бомбардировка замка из тех осадных машин, которые немцы успели собрать за ночь. Впрочем, большого урона укреплениям они не принесли, поскольку как противопехотные метательные средства предназначались прежде всего для психологического воздействия, для острастки врага, но осажденные, всерьез напуганные столь интенсивным обстрелом, не рисковали высовывать носы из замка для вылазок, предпочитая забрасывать неприятеля стрелами. Правда, хаотичная стрельба из луков не причиняла большого урона тяжеловооруженным тевтонам, с головы до ног облаченным в кольчуги, в отличие от ответной прицельной стрельбы из арбалетов. К вечеру на позиции подкатили достроенные требушеты – с диким свистом летели огромные каменные глыбы в сторону замка и разбивали в щепы деревянные брустверы на крепостных укреплениях; к тому же замок методически обстреливали не только камнями, но и бочками с зажигательной смесью, поэтому в городище начались пожары.

Тем временем магистр Фолквин, возглавивший штаб по осаде замка, выбрал оптимальное место для последующего главного штурма, находившееся меж двух башен с южной стороны – там рельеф местности более всего располагал к беспрепятственному передвижению осадной башни, да и вал казался чуть ниже, чем в других местах. Он распорядился соорудить так называемую «свинью» – передвижное укрытие для саперов и приступить к рытью подкопа под земляным валом, чтобы подвести туда осадную башню… Дело оказалось непосильным, поскольку из-за морозов земля смерзлась намертво, стала крепкой как камень, пришлось балтам по всему периметру окапываемой зоны разложить костры, чтобы растопить льды и сделать землю немного мягче, а потом уж браться за лопаты. Работы велись под обстрелом, не прекращающимся ни на минуту, – стрелы и камни летели без передыха, тяжело пришлось людям, работавшим без всяких доспехов, многие сложили там головы, отовсюду слышались жалобные стоны и мольбы раненых, но помочь им до наступления сумерек не было никакой возможности, поэтому множество раненых замерзли или истекли кровью. Все эти ужасы мы с Генрихом наблюдали воочию, находясь на передовой – укрывались за большим деревянным щитом, установленном на распорках – немцы-арбалетчики вели из-за него прицельную стрельбу; внешняя сторона щита была сплошь утыкана стрелами язычников, точно дикобраз иглами.

Генрих уже передвигался без палки, но все равно сильно хромал… К прошлому разговору о его предчувствии мы больше не возвращались, мне казалось, что произнесенное им мне приснилось или померещилось, я испытывал оптимизм, свойственный всякому юноше, не склонному падать духом, готовому гнать прочь мрачные мысли, всегда надеясь на благоприятный исход. Я изумлялся бесстрашию Генриха, не обращавшему внимания ни на свистящие стрелы, ни на летящие копья, ни на падающие камни, будто их не было вовсе. Спокойно и сосредоточенно он делал свою работу… Думаю, вам не совсем понятно, чем конкретно Генрих занимался на передовой, поясню: выполнял положенное духовному лицу – отпускал грехи умирающим, ободрял раненых и сомневающихся, молился за победу креста над язычниками и за упокой души всех павших воинов, само собой разумеется, отпевал тех, кого предавали земле, хороня в общей могиле, как принято в походах.

В то же самое время, когда балты оттаивали лед и землю, подбрасывая поленья в устроенный возле вала гигантский кострище, крестоносцы, оглашая окрестности громкими воплями, штурмовали стены замка с других точек, чтобы отвлечь внимание неприятеля – больше для шума, чем для пользы, поскольку обледеневшие вал и стены практически не позволяли забраться наверх. Немцы, правда, пытались карабкаться по отвесной стене с помощью железных крюков и канатов, но язычники расторопно обрубали веревки топорами, и все доморощенные скалолазы гурьбой катились вниз, грохоча металлом под издевательское улюлюканье врагов. Вслед за смешками сыпались стрелы, копья и камни, которые несли увечья и смерть. Вот почему в крестоносном войске нарастала озлобленность и жажда быстрейшей расправы с защитниками замка, каждый уповал на долгожданный момент, когда плотники достроят осадную башню и саперы дороют подкоп, тогда песенка язычников будет спета.

2 февраля епископ распорядился остановить штурм, дабы не омрачать христианский праздник Сретения Господня кровопролитием и убийствами, а заодно набраться сил перед решающим наступлением, назначенным на следующее утро. Все предвещало, что оно станет последним, – осадную башню уже достроили, она стояла в метрах трехстах от южных стен замка в готовности двинуться вперед. Язычники бились с отчаянием обреченных, их участь вправду была предрешена – уж больно неравные силы были у сражавшихся сторон: перед крепостными стенами находились двадцать тысяч бойцов, внутри замка – всего несколько сотен.

Ночью закончили рыть подкоп, дойдя до середины вала. «Свинью» осторожно отодвинули назад, как и предполагалось, вал тут же обвалился. Язычники при виде подобного прискорбного расклада от бессильной злобы и обуявшего их ужаса подняли на стенах громкий и отчаянный вой. На обрушившуюся землю начали устанавливать деревянный настил… На головы тевтонов сыпался град камней и копий, многие падали замертво, но работа продолжалась. Тем временем балты, впрягшись в осадную башню, понемногу стали подавать ее вперед, на верхней площадке башни уже вовсю усердствовали арбалетчики, осыпая стрелами язычников, бросавших со стены камни и метавших копья в тех, кто трудился под стенами, укладывая настил. К утру, когда окончательно рассвело, башню удалось подвести к крепостной стене, да так ловко, что она встала почти впритык, зазор между стеной и башней составлял не более двух метров. Тут же, громыхая и лязгая железом, вверх полезла штурмовая группа тяжеловооруженных рыцарей, ну, а мы с Генрихом следом за ними, не мог мой учитель пропустить столь ответственного момента…

Я мог бы задаться вопросом, чего ради Генрих потащил меня на башню, но, принимая во внимание его недавний завет, чтобы быть в гуще событий, мотив его якобы безрассудного поведения становится понятным. Карабкаясь по крутой, едва ли не вертикальной лестнице, выбрав минуту передышки, я спросил, не страшно ли ему без кольчуги, без оружия очертя голову лезть в самое пекло?

– Вот мое оружие, Конрад! – воскликнул Генрих, сверкнув очами и взметнув кверху деревянный крест, который держал в руке. Это едва не стоило ему падения, но он чудом удержался, тут и я, как мог, попридержал его, после чего он горячо продолжил. – И еще – Библия! А насчет страха, могу тебе сказать, что не боятся одни лишь дураки, и мы с тобой на них, к счастью, не похожи. И всем, кто впереди, уверен, во сто крат жутче приходится, чем нам! Однако, если они и страшатся, то виду не показывают, и с Божьей помощью прорубают дорогу к победе!

Что верно, то верно – идущим впереди всяко пострашнее, чем плетущимся в хвосте, но поджилки у меня все равно тряслись от страха, только я об этом, конечно, помалкивал, старался вида не подавать, что дрейфлю, беря пример с Генриха, лез себе наверх и старался помогать Генриху, благо, у меня были свободны обе руки.

Сейчас силюсь припомнить другие подробности подъема и не могу, под впечатлением исторического момента, энтузиазма воинов, физического и духовного напряжения, меня будто поглотила всеобщая эйфория, я ощущал себя частью этого несметного войска. И все! Меня – Конрада, будто бы не было вообще.

…И вот до нас донеслись отрывистые звуки рыцарского рога – это был сигнал к штурму, который по заранее оговоренному плану должен был начаться одновременно с разных точек, чтобы ошеломить язычников и распылить их силы. Рог еще не успел протрубить до конца боевую мелодию, когда где-то вверху вдруг раздался адский грохот, словно над нами разверзлись небеса, башня покачнулась, у меня от неожиданности перехватило дыхание, я весь обмер, судорожно вцепившись в перила и мгновенно вышел из ступора.

– Штурмовой трап опустили, – со знанием дела быстро пояснил Генрих, увлекая рукой меня наверх.

Потом сверху донесся истошный боевой клич, дружно подхваченный добрым десятком луженых глоток, суматошный и громкий топот ног, звон стали, крики, вопли, стоны – все слилось в единый звук шум жаркого боя, тут уж вся башня заходила ходуном.

– Рыцари уже на стене, бьются с проклятыми язычниками, – опять разъяснил Генрих, – поспешим и мы туда, мой мальчик.

Через пару минут, пробежав по шаткому штурмовому трапу, мы оказались на крепостной стене, заваленной трупами, валяющимися в лужах крови, в основном – убитыми защитниками замка, легковооруженными воинами с деревянными щитами без кольчуг, порой и без шлемов. Помню, как изумился тому, насколько быстро крестоносцы одолели язычников и взяли приступом стену, все случилось исключительно быстро, в мгновение ока. А чему было удивляться? Ведь немцы были настоящими профи, это было их ремеслом. Тем временем рыцари штурмовали две башни, расположенные по соседству, во всю глотку славя Иисуса Христа, в ответ с башен раздавались рыданья и стоны эстов… Отовсюду доносились победные крики крестоносцев – предвестники победы, бой неотвратимо двигался к финальной развязке.

Хоть непосредственно возле нас и не было врага, но находиться на открытой стене все равно было опасно – стрелы и копья, будто рой фантастических насекомых наперегонки летали вокруг нас с омерзительным свистом, леденящим душу. На правой от нас башне уже взвился стяг меченосцев, а все ее защитники были либо перебиты рыцарями, либо сброшены вниз, но левая не сдавалась, продолжая отчаянно сопротивляться, – оттуда эсты стреляли из луков, метали копья и камни… И тут я увидел, как один из язычников – воин без шлема с косматыми рыжими волосами, без устали мечущий копья то в рыцарей, пытавшихся прорваться наверх, то в арбалетчиков, засевших на верхней площадке осадной башни и стрелявших по эстам, вдруг начал шарить глазами по сторонам в поисках очередной жертвы и внезапно уставился на меня, увидев как мы с Генрихом отираем крепостную стену… Ясное дело, моя черная сутана ему не понравилась… Увидев, как я перепугался, даже присел от страха, что было абсолютно бесполезно, рыжий осклабился в довольной улыбке, играючи перекинул с руки на руку копье и с силой метнул… Я был уверен – в меня… От ужаса я закрыл глаза, а открыв, увидел пронзенного насквозь Генриха – острие окровавленного копья вышло из его спины наружу… Генрих захрипел и начал оседать, выпустив из рук крест, который с легким стуком ударился о настил, я подхватил оседающее тело учителя… Все произошло молниеносно, можно сказать в доли секунды, что не укладывалось в голове, во что не хотелось верить… С башни раздался дьявольский хохот убийцы, скачущего в пароксизме восторга, с ненавистью взглянув в его сторону, я увидел, как пронизанный сразу тремя болтами, снайперски пущенными арбалетчиками, он кувырнулся через башенные зубья и прямиком загремел в преисподнюю.

На губах Генриха выступила кровавая пена, тело забилось в предсмертных конвульсиях… Я понял, что это – конец… Его голубые глаза умоляюще смотрели на меня, а губы едва шевелились, силясь что-то произнести… склонившись над его лицом, я прильнул ухом к окровавленным губам.

– Я знаю, кто ты есть на самом деле, Конрад, – послышался едва различимый хрипящий шепот, Генрих судорожно глотнул воздуха и с огромным усилием продолжил, – желаю тебе, мой мальчик, вернуться домой… целым и невредимым… да благословит тебя Господь, да ниспошлет он тебе свою благодать…

Больше он ничего не сказал, умолкнув навсегда. Я был потрясен. Генрих пожелал мне вернуться домой в мое время, чего я так жаждал все полтора года, находясь здесь… Как? Как он обо всем догадался?.. Этого мне уже никогда не узнать. Я закрыл ему глаза и долго, очень долго сидел подле него, обхватив руками голову бедного Генриха, качаясь из стороны в сторону, словно баюкая младенца. Заметив, что его левая рука крепко сжата в кулак, я бережно разжал холодеющие пальцы и увидел на его ладони… свою зажигалку.

Не знаю, сколько я просидел возле учителя, только бой давно переместился на кривые и узкие улочки городища, собственно, даже не бой, а форменное избиение жителей Монэ – разве крестоносцы способны были простить возмутительный факт упорного сопротивления?.. Никого не пощадили тевтоны – ни детей, ни женщин, ни стариков – всех убили, оставив в живых только одного эста, дали ему лошадь и велели скакать в замок Вальдэ, стоящий в центре Эзеля, самый большой на острове, чтобы рассказать во всех подробностях о произошедшем в замке Монэ.

Когда я спустился вниз, все небо было черным-черно от занявшихся кругом пожарищ – огнем и мечом крестоносцы прошлись по всему городищу, буквально стерев его с лица земли, оставив одно пепелище. Повсюду валялись трупы, алела кровь, снег от пожаров местами стаял, обнажив каменистую почву, кое-где превратился в кровавую кашу, отовсюду несло гарью и смертью… Хотелось поскорее выбраться из разоренного замка в открытое поле, вздохнуть полной грудью чистого воздуха и забыться хоть на какое-то время…

И тут я увидел бегущую молодую женщину с безумными глазами, растрепанную, перепачканную сажей и кровью, в блузке и в клочья разодранной юбке, в прорехах которой белели полные ноги, она держала за руки двух жалобно скуливших детишек, босых и полураздетых. Увидав мою рясу, она с ужасом замерла, но, поняв, что я безоружен и ничем не угрожаю, подхватила на руки малышей и бросилась бежать дальше, только и сверкнули в луче солнца серебряные браслеты на руках и инкрустированное янтарем ожерелье. Тут из-за угла осадной башни вывернул патруль крещеных балтов, этих средневековых «шуцманов», верных псов тевтонов, с обнаженными мечами и палицами, обагренными кровью. Топоча и гогоча – вот сейчас будет потеха, они быстро настигли своих жертв, глумясь повалили наземь, сорвали с женщины ожерелье и браслеты, да она и сама готова была все отдать, только бы детей оставили в живых… Напрасно молила о пощаде, валяясь в ногах перед карателями и проливая горючие слезы… Детей на глазах матери забили палицами, а ее изрубили мечами.

Я стоял поодаль, с ужасом наблюдая за кровавой расправой, не в силах помочь, не в силах отвести глаза, не в силах двинуться с места. Помимо воли воображение дорисовало их современный бандитский облик, и я представил вместо средневековых палачей полицаев из «шуцманшафта», одетых в штатское, с тяжелыми карабинами в руках, на левом рукаве которых белела повязка со свастикой в лавровом венке с девизом – Treu. Tapfer. Gehorsam. (Надеюсь, не ошибся в немецком написании – «Верный. Храбрый. Послушный».) Так вот, оказывается, откуда веревочка вьется – из глубины веков, им что язычников, что иудеев убивать – все едино!

Обратив в пепел замок Монэ, христианское войско поспешило к замку Вальдэ. Как я уже раньше упоминал, он был самым большим и самым укрепленным городом среди других эзельских городов. Если бы состоялась осада замка, то под его стенами, без сомнения, сложили бы головы многие воины христианского войска, не говоря уже про язычников, их истребили бы всех до единого. К счастью, этого не произошло. Услышав леденящий душу рассказ о страшном избиении соплеменников, который поведал гонец, посланный Альбертом из замка Монэ, а также увидев, сколь огромное и непобедимое войско немцев собралось у стен замка, ужас охватил сердца вальдийцев, и они смиренно сдались на милость победителя. Старейшины, одетые в праздничные одежды, вышли из замка с дарами и мирными речами, истово упрашивая епископа Альберта совершить таинство крещения и обещали вечно платить дань немцам. Тут все христианское войско охватило ликование, и крестоносцы в религиозном экстазе дружно запели хвалу Господу Богу.

Конечно же, рижский епископ дал вальдийцам мир, но, как водится, в подобных случаях, взамен потребовал заложников – сыновей самых знатных людей. И после того, как дети были отданы, епископ Альберт лично омыл в источнике святого крещения местного владыку, седого согбенного старца, а вслед за ним и других знатных вальдийцев, после чего их повели в город, дабы проповедовать Христа и низвергнуть Тарапиту и прочих языческих богов.

Да, это надо было видеть! Священники, не мешкая, освятили колодец, стоявший посреди замка, и наполнив студеной водой огромную бочку, начали крестить: сначала старейших и лучших из лучших, а за ними всех остальных – мужчин, женщин и детей… Все толкались и вопили, как ненормальные: «Окрести меня скорей! Окрести!» – всем не терпелось поскорее окреститься, ибо, помня беспощадный лозунг крестоносцев «Крещение или Смерть!» язычники боялись, что не успевших окреститься до захода солнца попросту убьют. Началась невообразимая давка, и богоугодное дело могло бы, пожалуй, закончиться значительными жертвами, но вовремя вмешалась епископская стража, которая оттеснила толпу и быстро навела порядок.

Надо учесть, что в то время замок был переполнен беженцами, здесь оказалось несколько тысяч людей, сбежавшихся сюда со всей округи, чтобы укрыться, поэтому крещение продо́лжилось и на второй, и на третий день – с утра до самого вечера священники неустанно крестили всех страждущих, уже валясь от усталости. А люди все шли и шли…

Вскоре к замку Вальдэ явились эзельские послы со всех концов острова, прося мира и добиваясь таинства крещения. Само собой, радости немцев не было предела. Вновь потребовали от прибывших малолетних заложников. А также велели, чтобы эзельцы немедленно вернули свободу всем пленным шведам, захваченным в ходе прошлогодних разбойничьих набегов. Безусловно, требования крестоносцев выполнились без проволочек. И пошли немецкие священники, охраняемые меченосцами, крестить языческий народ по городам и весям Эзеля. Основное крестоносное войско продолжало стоять у стен Вальдэ, как гарант повсеместного Святого Крещения на острове, и я тоже покуда оставался в его рядах, лелея надежду на скорое возвращение в Ригу.

10 февраля, в день поминовения христиан, павших при штурме замка Монэ, включая и Генриха, отслужили заупокойную мессу. На седьмой день после смерти, как принято у католиков, в отличие от православных, у которых поминки справляются, как известно, на девятый. По завершении службы меня вызвали к епископу Альберту. Шагая туда вместе с посыльным, я гадал, зачем это я понадобился самому епископу, просто терялся в догадках…

Стража беспрепятственно пропустила меня, и когда я вошел в шатер, увидел епископа, сидевшего на раскладном стуле за небольшим походным столом, заваленным свитками. Рядом стоял секретарь, державший в руках чернильницу и перо. Так что мне пришлось подождать, пока Альберт соизволит обратить на меня внимание, и я по-прежнему мучился единственным вопросом, чего ради меня вызвали. Стоял себе, точно истукан, рассеянно бросая взгляды по сторонам. Убранство шатра Его преосвященства было устроено по-походному просто, без всяких излишеств. Пожалуй, лишь лежавший на полу дорогой ковер восточной работы да еще большая икона с молящейся Пресвятой Девой Марией в золоченной раме, которую в углу тускло освещала чадящая лампадка, говорили о высоком сане его владетеля. Все остальное – и спартанская кушетка, застеленная грубым одеялом, и раскладной стул, и небольшой стол, все было самым простым. Хотя нет, еще, пожалуй, вместительный сундук из… (я так и не понял из какого дерева), стоявший под иконой, выделялся среди другой мебели искусной резьбой и изящной ковкой.

Наконец епископ закончил работу, поставив подпись на документе и скрепив своей печатью, – секретарь расторопно поднес ему расплавленный сургуч, лишь только потом обернул ко мне лицо, изборожденное глубокими морщинами, он выглядел гораздо старше своих шестидесяти двух лет, оно и понятно – такие нагрузки и ответственность…

– Сын мой, – произнес епископ тихим ровным голосом, – мы все сегодня скорбим по воинам, сложившим головы за Святую веру, по воинам, которые уже вознеслись на небеса… Не сомневайся в том, что я буду неустанно молиться и за убиенного брата Генриха, дабы Господь успокоил его в Своем свете, мире и блаженстве…

Альберт посмотрел в сторону иконы и, едва слышно нашептывая молитву, трижды перекрестился, затем продолжил говорить:

– Надеюсь, ты знаешь, что Генрих был моим любимым учеником и понимаешь, насколько большую – даже невосполнимую – утрату понес я с его смертью, он был мне дорог как сын… Но надо помнить, что Господь забирает к себе лучших из нас и учит стойко переносить утраты… Так будем же поступать по воле Божьей!

Я молча кивнул в ответ. Повисла пауза… И я, само собой, горевал о моем погибшем учителе и друге, чтобы выразить мою собственную боль – просто не хватило бы слов. Да и представ перед очами Его преосвященства я сильно оробел, поэтому предпочел помалкивать.

– Как мне сказали, ты был рядом с братом Генрихом до его последнего вздоха?

Я вновь кивнул.

– Поведай же мне о том, как все случилось…

Пришлось все же набраться смелости и раскрыть рот… Лаконично, даже суховато, без лишних деталей я рассказал о том, как все произошло, умолчав только о предсмертном напутствии Генриха и о его намерении вернуть мне зажигалку. Я и сам поразился: вспоминать про гибель Генриха оказалось настолько мучительно, что помимо воли потекли слезы (ведь дотоле я держал горе в себе и впервые поделился с кем-то произошедшей трагедией). От волнения пересохло в горле, и я зашелся в нервном кашле. Епископ ободряюще погладил меня по плечу и налил из широкого кувшина какого-то питья, подал мне кубок, где плескалась теплое вино, приправленное пряностями, вроде глинтвейна…

Надо отдать епископу должное – он терпеливо переждал, пока я успокоюсь, и перешел к делу: ему нужна была завершающая XXX глава «Хроники». С покорением Эзеля ставилась точка в длинной – почти тридцатилетней – истории искоренения язычества в Ливонии и Эстонии. Важные события, произошедшие в последнее время, нужно было в точности зафиксировать на пергамене, дабы о них узнали грядущие поколения…

Был ли епископ Альберт тщеславным человеком, жаждал ли он славы? О том не знаю, мне трудно судить, но, предполагаю, мысли об увековечивании собственной персоны посредством летописного жизнеописания ему в голову все же приходили. Колонизация земель балтов, проповедь католичества среди местных языческих народов стало делом жизни Альберта, почти половину которой он провел в Риге, городом, основанным им самим. Теперь его взоры обратились к левобережью Даугавы – к землям, населенным непокоренными пока что куршами и земгалами, но продвинуть немецкую экспансию к западу от Даугавы ему уже было не суждено… Только я один знал о том, что он не успеет осуществить намеченное – судьбой Альберту было отпущено меньше двух лет.

Епископ не сомневался в том, что я справлюсь с задачей, поскольку был наслышан обо мне от Генриха, благоговеющего к своему ученику, он только спросил, за какой срок я сделаю работу, и что для этого мне надо.

– Если будет угодно Вашему преосвященству, мне потребуется… ровно месяц, – секунду подумав ответил я, – но для этого мне надо вернуться в Ригу.

– Да будет так! – воскликнул воодушевленный Альберт и осенил меня крестным знамением, благословляя на богоугодное дело.

Вот так раньше других я и оказался в Риге. Город меня встретил по-февральски стылым и необычно притихшим, правда, таким он оставался недолго: как только рижане узнали, что язычники побеждены, а война победоносно завершилась, город сразу же ожил, будто проснулся от зимней спячки, горожане высыпали на улочки и бегом припустили к рыночной площади, их охватила великая радость, все с нетерпением стали ожидать возвращения христианского крестоносного войска.

По поводу того, что я справлюсь с порученным делом, сомнений у меня не возникало, не сочтите меня чересчур самонадеянным. Ведь я читал «Хронику» и хорошо помнил ее заключительную XXX главу, да и все пережитые мною события, описанные в ней: и штурм замка Монэ, и стояние под стенами Вальдэ были свежи, ярки и незабываемы. Я помнил все до мелочей, но… все же отдавал себе отчет, что нельзя допустить никакой отсебятины, мое субъективное мнение не должно просочиться в описываемые события, что я ни на йоту не должен отступить от стиля и манеры изложения Генриха, что я обязан воспроизвести текст как можно ближе к оригиналу, а если получится – дословно, память-то у меня – отменная, уверен, не подведет… И еще меня поддерживало то, что многие эпизоды «Хроники» писались Генрихом по выработанному им шаблону, утверждаю это, ничуть не умаляя достоинств его рукописи, – по-другому и быть не могло, ведь столь обстоятельный и объемный труд написать за кратчайший промежуток времени – менее полугода! – не представлялось реальным, если только не использовать шаблонный вариант. И в том не было греха. Только таким способом работа могла быть успешно выполнена. Не поймите меня превратно, Генрих не злоупотреблял обретенным приемом, он использовался дозированно.

Ладно уж, так и быть, сейчас открою вам секрет, придававший мне уверенности, хотите верьте, хотите не верьте, но некоторые эпизоды в уже созданной «Хронике» писались лично мной, разумеется, под редактурой Генриха. Однако… Как справедливо говорится в Священном Писании «много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом»… Напрасно я тешил себя надеждой, что едва добравшись до одной из конторок скриптория, тотчас же засяду за работу. Сесть то я сел, только вот сама работа что-то не пошла… Желание трудиться было, и вдохновение летало где-то возле меня, только на деле все вышло по-другому – я не мог из себя выдавить ни строчки, ни слова… что-то непонятное со мной происходило, впрочем, о чем это я? Почему непонятное? После всего пережитого, после потери близкого друга Генриха, после той крови и смертей, с которыми я соприкоснулся на войне, разве я мог сосредоточиться и писать? – нет, нет и еще раз – нет! Я был опустошен и выжжен дотла!

Будучи грамотным парнем, я понимал, что со мной происходит. Посттравматическое стрессовое расстройство. Но, благо, в легкой форме. Было бы странно, если бы оно обошло меня стороной. Мое неожиданное появление в XIII веке – уже чревато стрессом, странно, что оно не сильно ударило по моей психике, может поначалу я воспринимал особые обстоятельства как приключение, увлекательную игру. Но тяжелые военные события, предваряемые потерей любимой, да еще при столь жутких обстоятельствах, не могли не привести к сбою в моем состоянии, я уж не упоминаю об утрате дорогого Генриха на моих глазах… Все это кого хочешь шибанет так, что он прямиком отправится на Пряжку (для несведущих – печально известная психбольница в Петербурге на набережной реки Пряжки)… Как мне удалось продержаться некоторое время? Полагаю, на автопилоте или, иначе говоря, действовал по инерции, но тут… заряд у аккумулятора кончился. Хорошо еще – не стал полным шизиком, и так бывает. Словом, я завял…

Помощь пришла неожиданно… Лицезрея мои творческие муки, монастырский библиотекарь подкинул мне для чтения один прелюбопытный манускрипт. Передавая его, брат Иоган сказал:

– Надеюсь, что эта необычайно интересная и познавательная книга, написанная двумя достойными исландскими мужами, сподвигнет тебя отбросить все пережитое доселе, настроит тебя на нужную волну, вернет тебе душевные и физические силы и способность здраво мыслить, чтобы ты успешно перенес необходимый запас сведений на листы пергамена.

Невозможно переоценить мою признательность этому человеку, уверен, посланному мне свыше. Как я ему до сих пор благодарен… Во-первых, потому что книга оказалась действительно очень интересной и буквально исцелила меня – я благополучно преодолел творческо-психологический ступор, ту самую пресловутую неписечку или творческий кризис, знакомый многим авторам. А во-вторых, книга дала возможность в оригинале ознакомиться с величайшими литературными шедеврами средневековья, один из которых – увы и ах! – уже навсегда утерян для человечества. Теперь, собственно, о самой книге, что он мне вручил, – сборник исландских саг – только представьте себе! – самых первых, написанных двумя авторами, двумя исландскими священниками в жанре типичных средневековых хроник, созданных на латыни.

Первая рукопись, вошедшая в сборник, «Сага о конунгах Норвегии» за авторством Сэмунда Сигфуссона, рассказывала историю норвежских конунгов от Харальда Прекрасноволосого и до Магнуса Благородного, эта рукопись как раз ныне и утеряна. А вторая – «Книга об исландцах» (ее автор Ари Сигфуссон) представляла собой краткую, но богатую фактами историю Исландии, изложенную в хронологическом порядке и охватывающую период в 250 лет с момента заселения острова и до написания «Книги», то есть с конца IX до начала XII века. В ней повествуется о колонизации Исландии норвежскими викингами, учреждении альтинга, принятии древнейших законов, открытии Гренландии, введении христианства и многих других событиях, касающихся жизни на острове.

Меня, конечно, поразил тот факт, что рукописи были написаны – «ради истины и правды слова» – за сто лет до того, как мне довелось их прочитать. В памяти ясно всплыли и другие слова Генриха, произнесенные им перед тем, как я дал ему обещание завершить «Хронику»: «Знай, Конрад, кроме тебя, в Риге это никому не под силу». Так неужели я мог подвести своего учителя?!

Дальше все пошло как по маслу… Невероятно, но «Хроника» была дописана мною за сутки, я сам поразился невероятному результату, словно древний исландский манускрипт влил в меня животворную струю вдохновения. В финале написанного я даже умудрился разродиться элегическим дистихом с рифмой в пентаметре, сам от себя не ожидал подобной поэтической прыти, воспев в тех строках хвалу рижанам, возвращающимся в родной город победителями. Ох, видел бы плоды работы мой университетский преподаватель латыни – незабвенный желчный Обморок – наверняка б лопнул от злости, впрочем, я тогда даже не вспомнил о нем и правильно сделал.

Наступил момент, когда я передал главу епископу, как говорится, из рук в руки, и он тут же надолго углубился в текст. Я, хоть и уверен был в проделанной работе, но все же трясся мелкой дрожью, пытаясь предугадать реакцию Альберта… Постепенно я успокаивался, глядя как светлеет его лицо и влажнеют глаза. Растроганно и благодарно он обнял меня, чем шокировал присутствовавших при нашей встрече, по этикету это было чересчур смело, он попытался тут же щедро вознаградить меня, но я решительно отвел в сторону его руку с тяжелым кожаным кошелем, объяснив, что работал не ради денег, а чтя память Генриха Ливонского, поклявшись завершить его труд… Закончил словами «…и во славу Вашего Преосвященства, епископ Альберт» и склонился перед ним в глубоком поклоне.

Примерно за неделю перед Пасхой – в том году католики праздновали ее 22 апреля – пришли первые корабли из Тевтонии с купцами и пилигримами, а с ними та самая папская булла «Ко всем королям русским», о которой я уже упоминал. В свете недавних событий, связанных с покорением Эзеля, документ был крайне важным и своевременным. Все вокруг судачили о том, что с крещением эзельских эстов русские непременно прижмут хвост. Автора грамоты – папы Римского Гонория III к тому времени уже не было в живых, он скончался 18 марта, но весть о его смерти и избрании нового папы, само собой, до Ливонии дойдет еще не скоро.

После завершения работы над заключительной главой «Хроники» я продолжал заниматься привычным делом – днями напролет корпел над перепиской книг в скриптории. Таких образованных мастаков, как я, да еще обладавшим кое-каким литературным даром, в монастыре Святой Марии было раз два и обчелся, к тому же я освоил и греческий язык, свободно читал на нем – меня обучил Генрих, так что в моих способностях и знаниях в Риге остро нуждались, без куска хлеба в любом случае не остался бы. Вот я и плыл по течению, полностью отдавшись во власть судьбы, трепетно ожидая, что она мне подаст знак о возможном спасении. И… знаете ли, в конце концов дождался.

В один из дней Страстной недели, спустившись из скриптория в клуатр – я там обычно прогуливался в перерывах между работой, – обнаружил, что обычный покой и тишина нарушены. В коридорах клуатра сновали рабочие, с головы до ног перепачканные известкой: одни таскали тяжеленные мешки, плетеные корзины с инструментами, бадьи с водой, другие – громко стучали молотками, сколачивая из досок, брошенных на каменные плиты, деревянные козлы. Гулкие звуки гуляли по всей крестовой галерее, так что об уединении не могло быть и речи. Развернувшись я зашагал обратно в скрипторий и нос к носу столкнулся с библиотекарем, опиравшимся рукой о кирпичную кладку. Болезненный вид брата Иоганна меня крайне удивил – еще с утра, выдавая монахам книги, он был вполне здоров, а теперь стоял скрюченный в три погибели, не в силах сделать ни шага. Смахнув с кончика горбатого носа большую каплю пота, он признался, что по доброте попытался помочь работягам и надорвался, подняв тяжелый мешок с известью, так в один миг и заполучил прострел в пояснице – чертов радикулит, прости меня Господи… Я довел бедного брата до дормитория и по дороге полюбопытствовал, что затевается в клуатре.

Охая и морщась от боли, он сообщил, что вчера на собрании капитула аббат объявил монастырским братьям, что по высокому повелению епископа Альберта кирпичные своды крестовой галереи должны быть заштукатурены для последующей художественной росписи стен и ниш… «Жаль, что работы начались слишком поздно и их не успеют закончить до Пасхи», – посетовал брат Иоганн.

Услышав новость, я понял – вот он, тот самый знак свыше, которого я так долго ждал… Вы еще не поняли, о чем я толкую? То был шанс, возможно единственный мой шанс, подать Шульцу весть о себе.

План созрел сходу – в одной из ниш, что расположены над известняковыми колоннами с внутренней стороны крестовой галереи надо найти укромное местечко и заложить там тайник с письмом… Признаюсь, идею я позаимствовал у моего друга, памятуя его надежду потрясти исторические умы своей литературной мистификацией. Я был в курсе, что в конце XIX века в Домском соборе затеют реставрацию, которая коснется и крестовой галереи, что давало вероятность, хоть и призрачную, что мое послание найдет адресата. Как, каким конкретно образом весточка попадет в руки Шульца? Я упорно отгонял эту мысль, наивно полагая, что кривая дорожка судьбы неким невероятным образом выведет к нему. А на что еще я мог надеяться? Только на чудо…

Я вернулся в клуатр, и не обращая внимания на шум и гам, производимый рабочими, стал прогуливаться по галерее, внимательно осматривая ниши. И вскоре нашел то, что искал. В стене одной из ниш – третьей от входа в западный коридор – имелась приличная выбоина, один из кирпичей был отломан чуть ли ни на треть, места вполне хватало для закладки тайника, вот туда-то я и вознамерился замуровать письмо.

Теперь следовало подгадать по времени, когда рабочие займутся этой нишей, чтобы успеть ночью заложить послание. Не откладывая, с волнением начал составлять текст на листе пергамена, как и следовало, на латыни: кратко поведал о том, как оказался в средневековой Риге, что назвался Конрадом, числюсь переписчиком книг в монастыре Святой Марии и молю его о помощи…

Поставил дату и подписался на средневековый манер – Алекс из Питера. А как еще? – я ведь и вправду из Питера, пусть го́рода пока нет и в помине. Друг у меня – толковый, уверен, сообразит, что это я. Да, забыл сказать, послание адресовал Шульцу из Риги. Да, вот так просто – Шульцу из Риги. Одному Богу, наверное, известно, каким образом письмо сможет попасть именно к тому Шульцу, которому предназначалось. Тут главное – твердо верить, что случится именно так, как задумано, ведь мысль – материальна. Для пущего подкрепления, как мог, я горячо помолился и принялся мастерить герметичный конверт из остатков дубленой свиной кожи, что шла на изготовление книжных переплетов. Прошив его суровой ниткой, вложил туда заветное письмо, запечатал и спрятал в карман до поры до времени…

В ночь с 20 на 21 апреля, когда монастырская братия погрузилась в сон, охраняемым небесными ангелами, я незаметно прокрался в западный коридор клуатра. Посветил зажигалкой и спокойно вздохнул – все было в порядке: леса на месте, известковый раствор и мастерок под рукой, письмо в кармане… Рабочие, к счастью, пока выбоину не тронули, хотя уже подобрались к ней впритык. Что ж, помогу им в работе, надеюсь, никто ничего не заметит… Вернулся в дормиторий так же тихо – оставался примерно час до пробуждения, когда монахи собираются на всенощную. Распираемый радостными предчувствиями, переполненный эмоциями, естественно, заснуть не смог…

Вы думаете, что Шульц появился на следующий день после закладки тайника? Глубоко ошибаетесь! Подобное случается разве что в сказках, фантастических фильмах или книгах про путешествия во времени. Увы, в моей горькой реальности произошло иначе. В мучительных ожиданиях прошла долгая весна, потом и нескончаемое лето… Наступила осень. Шульца все не было. Я стал замкнутым и молчаливым субъектом, хоть и раньше не отличался болтливостью, а тут, словно язык проглотил или, вернее сказать, принял обет молчания. Отдушиной служили книги да еще органные мессы, которыми я наслаждался во время церковных служб в соборе Святой Марии. В ту пору я подружился с монастырским органистом, немолодым монахом с изможденным худым лицом и тощим телом. Брат Бенедикт даже позволял мне раздувать меха, подменяя юных служек, чему те были несказанно рады – орган-то был духовой, ему требовались большие потоки воздуха, чтобы наполнять жестяные трубы инструмента энергией и силой. Манера игры у органиста была прелюбопытной – иногда он бил по клавишам кулаком, а порой даже локтем, напоминая мне эксцентричный стиль игры Кита Эмерсона, правда, молотил так не из позерства, а исключительно по необходимости, ведь клавиши у средневекового органа – широкие, неудобные для игры пальцами… Глядя на тщедушную фигуру брата Бенедикта за виртуозным музицированием, я удивлялся, как преображается неказистая внешность, становясь едва ли не привлекательной, и откуда у доходяги берутся физические силы, не иначе, как Всевышний помогает и сама божественная музыка. Как тут не воскликнуть – волшебная сила искусства!

…Я уже потерял всякую надежду, поскольку минуло больше пяти месяцев после закладки тайника. Стоял хмурый день начала октября… Я возвращался в клуатр, одухотворенный игрой брата Бенедикта, едва ступив на каменные плиты крестовой галереи, увидел монаха, неторопливо бредущего впереди меня. Порывистый ветер, прорывающийся внутрь галереи сквозь каменную аркаду, трепал полы его рясы и живописно вращал подле него ворохи опавших листьев, закручивая их в причудливые воронки. Видел, видел я уже эту завораживающую картинку, грезу наяву – в Домском соборе во время экскурсии, которую Шульц проводил для меня. Тогда я подумал, что лицезрею самого себя, стало быть, ошибся…

Я наблюдал за монахом со спины, но… явно этот анахорет был не из нашей обители, точно… хотя, впрочем… походка уж очень знакомая и совсем несвойственная монаху… раздолбайская и пританцовывающая… так только один человек ходил – мой незадачливый рижский друг!.. Неужели это Шульц?.. все внутри меня оборвалось, от волнения едва чувств не лишился, говорю без дураков, но все-таки нашел в себе силы – окликнул…

Конечно, это был Шульц! Вот чертяка – все-таки сделал это! Честно признаюсь, от нахлынувших чувств подкосились ноги, я едва не грохнулся наземь, но друг подоспел вовремя, чтобы поддержать мое обмякшее тело. В голове стучала лишь одна мысль – ты спасен, спасен!

– Откуда ты взялся? – только и смог вымолвить я.

– Считай, что с того света явился, – эхом отозвался Шульц, голос у него был сиплый и незнакомый, совсем чужой.

Мы нашли укромный уголок, уселись на каменную скамью, и он поведал свою историю. Как выяснилось, он и вправду появился в средневековой Риге чуть ли не ценой собственной жизни. Но обо всем по порядку.

Мою депешу Шульц получил 21 апреля 1973 года – в точном соответствии с законом синхроничности, выведенным в свое время Карлом Густавом Юнгом. В то утро он, как и большинство советских людей, трудился на всесоюзном коммунистическом субботнике, посвященном грядущему дню рождения Ленина. Городские власти обратились к студентам с призывом очистить подвалы домов. Шульцу вместе с однокурсниками предстояло отдать надлежащую дань памяти вождю мирового пролетариата в одном из зданий по улице Кришьяниса Баронса, недалеко от Латвийского университета. Дом – типичный для Риги – как и многие другие в центральной части города, построенный в конце XIX века в архитектурном стиле «модерн». Подвал, и впрямь нуждавшийся в срочной санации, как назло, оказался неосвещенным. И вот, разгребая подвальную рухлядь с тускло горевшим фонариком из-за подсевших батареек Шульц, наткнулся на запыленную жестяную банку из-под монпасье, в которой, как выяснилось, находились коробки меньших размеров на манер русской матрешки… В последней как раз и лежало мое послание!..

Как, каким невероятным образом конверт с письмом оказался в подвале дома, за пару километров от места, где был заложен тайник? – это, конечно, резонный вопрос… Но Шульцу некогда было задавать его себе, надо было действовать. Зато на этом супер-важном моменте остановлюсь я, наслаждаясь буйно разыгравшейся фантазией. Возможны разные варианты, но приоритетным я выделил следующую версию: резонно предположил, что письмо, как и задумывалось изначально, обнаружили рабочие, проводя реставрационные работы в крестовой галерее и вероятно передали людям, спонсировавшим реставрацию, и чей фамильный герб в конечном итоге появился на подволоке той самой ниши над каменной аркадой. Проживали спонсоры, надо полагать, как раз в доме на улице Кришьяниса Баронса. Письмо долго хранилось как семейная реликвия и непонятный артефакт, со временем благополучно перекочевавший вместе с другим хламом в подвал, где пролежало несколько десятков лет, дожидаясь момента, когда именно Шульц обратит внимание на обшарпанную заржавевшую банку. Гипотетически все могло произойти именно так, но… на самом деле, в чем я твердо убежден, Господь Бог, сочувствуя моим страданиям и посчитав, что горемыка достаточно натерпелся, устроил все чудесным образом, недоступным человеческому уразумению.

Итак, вернемся от моих счастливых парений к Шульцу, которому предстояла историческая миссия вызволения мученика из недр рижского средневековья. Получив послание, Шульц не знал, что и думать… Для начала заказал экспертизу ветхого пергамена – специалисты подтвердили подлинность, аутентичную документам средневековья… Тут уж у него совсем крыша съехала, он ведь только-только оправился после моего неожиданного появления из будущего, а тут письмо из средневековья свалилось к нему на голову, и нервишки у него сдали, да еще совесть по ночам стала мучить – вот он и загремел в психбольницу. Выйдя оттуда, обнаружил, что на дворе уже август, и сразу же кинулся в «Шкаф» к Янсонсу, как к единственному человеку, который мог внести хоть какую-то ясность в осечке на вверенном ему объекте. Оказалось, тот и сам уже его давно дожидался, поскольку знал, что напортачил с моим перемещением во времени – непреднамеренно, конечно, из-за аварийного кульбита сливного устройств в подопечном хозяйстве. Инцидент застал Янсонса врасплох – подобного в его практике еще не случалось. На наше удивление, он оказался человеком совестливым, готовым бескорыстно помочь клиентам утереть нос самой судьбе. Он-то и подсказал резервный способ хронопортации через портал времени, находящийся рядом с Турайдским замком на холме Дайн. И не только подсказал, но и совершенно бесплатно отправил Шульца в 1227 год, чтобы тот сумел ознакомиться с обратной дорогой. Ну, а там в Турайде или Торейде, как называли ее немцы в XIII веке, на пепелищах ливского городища Шульцу следовало найти некоего одичавшего колдуна, мстившего крестоносцам за то, что те вырезали всех его соплеменников во время подавления дивского восстания и договориться с ним о последующем возвращении домой – уже вместе со мной.

По прибытии на место мой друг безуспешно искал в Торейде лив-ского колдуна – облазил все склоны ближайшей округи и все впустую, пока не наткнулся на шайку местных крестьян, промышлявших разбоем. Так что черная сутана, которой на прощание его снабдил Янсонс, сыграла злую шутку. Грабители не стали церемониться с ненавистным монахом – ткнули ножичком в грудь, а потом обшарили обездвиженное тело, но оказалось, что особо поживиться нечем, сняли только механические наручные часы, ошибочно принятые за браслет, а парня сбросили в овраг… Вот там-то его и нашел колдун, вернее сказать, собака колдуна, поскольку, по счастью, тело свалилось неподалеку от песчаниковой пещеры, где тот обитал. Поначалу он принял Шульца за недобитого немца, и было вознамерился его быстренько прикончить, но рассмотрев повнимательнее необычное облачение – башмаки на толстой подошве, джинсы и свитер, которые виднелись из-под задравшейся рясы, крепко озадачился и решил повременить с экзекуцией, это всегда можно успеть, тем более, что раненый одной ногой стоял в могиле и не представлял опасности. Чем больше он размышлял, рассматривая диковинного найденыша, догадался, что тут все не так просто – парень никакой не монах, а некто загадочный. Будучи ливом любознательным и дотошным, он решил проверить свои лекарские способности на кстати подвернувшемся пациенте, а заодно, если тот выживет, выведать что он за птица. Опять же – какое ни на есть, а развлечение…

Колдуну удалось-таки вытащить Шульца буквально с того света, а пока он выхаживал больного, разузнал о его приключении, ведь Шульц, благодаря стараниям прадедушки-профессора, понимал лив-скую речь. Так что в конечном итоге Шульц смог обо всем договориться с колдуном.

Шульц закончил свою страшную историю и, распахнув рясу, показал безобразный красный рубец в области левой грудины, – я ужаснулся. Пожалуй, что за мое возвращение домой заплачено сполна… Мы оба побывали на волосок от смерти, и после всего совершенного Шульцем во имя дружбы я сумел оценить его по достоинству. Мне захотелось отблагодарить его, я снял с шеи медальон с Мантикорой, вовремя вспомнив про подарок Эмерсона, который ему когда-то безумно понравился, и отдал со словами:

– Он твой, Шульц!.

– Ух ты! – только и сказал Шульц, – не жалко?

– Нисколько!

Шульц с радостью принял подарок, я и сам был расстроган.

Конечно, нам еще много чего надо было обсудить. Шульц сказал, что как раз завтра – полнолуние, и что колдун будет нас дожидаться на холме Дайн, опаздывать нельзя, ибо таинство можно совершать только при полной луне, если опоздаем, придется дожидаться следующего полнолуния, а посему – завтра поутру мы должны отправиться в Торейду.

– Чувак, ты сможешь арендовать повозку?

Вновь я услышал порядком подзабытое обращение, и как оно ласкало мой слух – не передать словами!

– Без проблем, – уверенно ответил я, у меня имелась кое-какая припасенная наличность, которой за глаза хватило бы оплатить поездку во Псков или даже в Новгород, не говоря уж про Торейду, находившуюся всего в пятидесяти километрах от Риги.

– Отлично, – обрадовался Шульц, – только позаботься об этом заранее, чтобы не случилось облома.

– Обижаешь, чувак! – в тон ему ответил я, душа у меня пела, предвкушая возвращение домой… но глядя на его осунувшееся лицо, печать долгой дороги (до Риги Шульц добирался пешком почти неделю) я добавил… – но вообще-то тебе не мешало бы отдохнуть… может, поспишь?

– Отдыхать будем дома, сейчас не время, – жестко оборвал он меня и вдруг изменился в лице, услышав доносившиеся из собора органные рулады, – неужто орган?

Я кивнул:

– Местный органист брат Бенедикт оттачивает навыки.

– А ну-ка веди меня туда, – произнес мой друг, решительно вставая со скамьи.

– Ты, что задумал, Шульц? – оторопело спросил я.

– А ты еще не догадался? – усмехнулся мой бесшабашный друг.

Действительно, для Шульца оказаться в средневековой Риге и не сыграть на органе собора Святой Марии в высшей степени было бы непростительно.

Брат Бенедикт был чрезвычайно удивлен неожиданной просьбе, наверное, минут пять сверлил взглядом Шульца, нервно переминающегося с ноги на ногу. Откуда только он такой взялся? Пришлось отрекомендовать гостя… Я сказал, что брат… брат Илия прибыл к нам из Ревеля… в тамошнем монастыре он якобы состоит органистом, а здесь в Риге оказался по делам, так сказать, в целях профессионального обмена, поскольку наслышан об исполнительском мастерстве брата Бенедикта, о которых знают и в эстонских землях, ну, и все в таком же духе…

Уступая место в некотором замешательстве, органист промолвил:

– Что ж, попробуй, брат…

– …Илия. Брат Илия… – подсказал ему Шульц, усаживаясь на скамеечку перед клавиатурой. Я привычно расположился позади громоздкого инструмента, встав за меха.

Разминая руки, Шульц громко и неприятно хрустнул пальцами, несколько раз невпопад опробовал инструмент, приноравливаясь к неудобным клавишам, поначалу размялся скоротечной гаммой и вдруг энергично врубил незабвенную – шестую часть сюиты Tarkus – «Поле битвы»… Орган взорвался непривычным шквалом громоподобного звука и зазвучал так мощно и величественно, что меня продрал мороз по коже. Я мысленно перенесся в берлогу Шульца на улице Кирова в то время, когда он раз сто – помните, наверное? – в моем присутствии пытался проиграть на своей органоле самое начало этой композиции, силясь снять с магнитофона один в один… Господи, как давно это было… как давно… я едва не заплакал.

Слушая «Поле битвы», я вспоминал наш древний спор об имени Эмерсона… Шульц называл его Кейт, а я, помнится, поднял его на смех, сказав, что Кейт – это женское имя, а вот – Кит – как раз мужское… Шульц тогда усомнился, пошел рыться в каких-то папках и вскоре выудил журнальную вырезку с черно-белой фоткой. Как он сказал – это была заметка из журнала «Ровесник». Сунул мне ее под нос и сказал – вот, полюбуйся – Кейт! – писано, мол, черным по белому… Как же мне было смешно читать нелепую колонку в сто строк, наспех состряпанную из слухов и домыслов, короче, посмеялся я тогда от души. …Особенно позабавила цифра – 35 тонн концертной аппаратуры!!!.. Какие 35 тонн? – откуда только взялась подобная гигантомания? – если сам Эмерсон мне в интервью говорил всего лишь о 8 тоннах… а напечатанное фото группы? – тут просто не было слов, поскольку оно не имело никакого отношения к группе ELP… спору нет, сама по себе фотка исключительно интересная, – снято откуда-то с высот закулисья, сцена вся в перепутанных черных проводах, точно яма, кишащая змеями, – только там был запечатлен квартет – три волосатых гитариста и ударник, а ELP – трио, и куда подевался клавишный арсенал Эмерсона?… Дело тогда закончилось тем, что я по памяти проговорил собственную статью, сотворенную мной по горячим следам того концерта Keith Emerson Band, на который Шульц собирался побывать да так и не попал… я ему все продиктовал, а он почтительно записал и оставил на память, отдельно поблагодарив меня за взятое интервью у маэстро, – уж больно оно ему понравилось.

Шульц закончил играть, весь потный и красный, он встал из-за органа и победно взглянул на брата Бенедикта, вид у которого был по-настоящему пришибленный – в жизни ничего подобного тому слышать не приходилось…

Утром следующего дня, как только открылись ворота, мы покинули Ригу… Накануне я нанял у мельника крытую повозку, и в назначенное время нас дожидалось транспортное средство, припаркованное у обочины дороги напротив привратной башни. Повозка доверху была набита мешками с мукой, но ездовой – немолодой угрюмый лив – заверил, что места хватит для всех, и пояснил, что хозяин – вот проныра! – приказал доставить муку в епископский замок; раз уж мы отправляемся в Торейду, так можно заодно и подкинуть заказ клиенту. Мы кое-как разместились между мешками и поинтересовались, когда будем на месте. «К вечеру будем, в том не сомневайтесь, святые отцы», – буркнул возница и стегнул лошадей.

Едва повозка тронулась, меня охватило беспокойство. Вроде как надо радоваться – сбывается заветная мечта, а на душе – отчего-то муторно… Пока все шло по плану: на ночь пристроил Шульца в гостевом доме, договорившись с елемозинарием братом Германном, и мой друг хорошо выспался на ворохе сухой соломы; из монастыря я ушел тихо, по-английски, ни с кем не попрощавшись; к чему привлекать излишнее внимание, ведь нашим планам могла помешать любая случайность; и вот теперь мы уже катим по песчаному тракту, ведущему в сторону Пскова. Я обернулся и долго-долго смотрел на отдалявшиеся крепостные стены и башни, окутанные утренним туманом, навсегда прощаясь со средневековой Ригой, с Ольгой, с Генрихом… На глаза навернулись слезы, я громко вздохнул. Шульц сочувственно посмотрел мне в глаза.

– Знаешь, Шульц, – произнес я дрожащим голосом, – я так устал… я так устал тебя ждать.

И, не удержавшись, заплакал. Шульц положил мне руку на плечо, не сказав ни слова. Я был так благодарен ему за простой товарищеский жест, за молчание. Своих горьких слез я не стыдился, напротив, эти минуты слабости принесли облегчение после всего пережитого. Мы долго ехали молча. Успокоившись я в подробностях начал рассказывать о том, что со мной произошло за два долгих года. Говорил я, само собой, по-русски, от родного языка сильно отвык – ведь на нем говорил лишь с Ольгой, но как давно это было…

Рассказ мой вышел длинным, и я закончил его, когда мы подъезжали к Торейде. Уже смеркалось, но живописные окрестности хорошо просматривались. Октябрь принес в древнюю долину Гауи буйство красок, превратив ее в настоящий «сад Богов» или истинное природное святилище, раскрасив кроны деревьев на холмах в бушующий пурпур и золото. Таким я вспоминаю это место сейчас, но тогда мне не было дела до прекрасных ландшафтов, я томился надеждой возвращения домой… Мрачным диссонансом среди окружавшего нас золотисто-багрового великолепия был возвышавшийся на горе темно-серый замок, – бывшая вотчина ливского князя Каупо, ставшая резиденцией рижского епископа. Примечательно, что его стены и башни, сложенные из известнякового камня, не имели ничего общего с красно-кирпичной кладкой того новодела, который мы с Шульцем увидели, побывав в воссозданном Турайдском замке.

Тем временем дорога круто пошла вверх, умаявшиеся клячи, напрягаясь изо всех своих лошадиных сил, громко всхрапывая и ржа, безуспешно пытались вкатить повозку в гору, но из-за тяжелого груза она не поддавалась. Нам пришлось спрыгнуть на дорогу и подтолкнуть повозку. Вдохновленные неожиданной подмогой, лошади быстро взобрались на вершину холма, а мы, разминая ноги, затекшие от долгого сидения, трусцой догоняли повозку. Забрав пожитки и попрощавшись, мы зашагали в сторону холма Дайн, над которым уже повисла полная луна, а возница-лив долго глядел нам вслед, недоумевая, куда это на ночь глядя собрались странные святые отцы, беседующие на русском языке, потом ударил вожжами по лошадиным спинам, и повозка, тарахтя колесами, покатила к замку.

– Послушай, Шульц, – озадаченно спросил я друга, – каким образом Янсонс раскопал информацию, что здесь в Торейде ты найдешь колдуна? И откуда он узнал про него?

– Ну, наконец-то! – расплылся Шульц в широкой улыбке, – сейчас сам все поймешь, потерпи минутку.

Вскоре мы вышли на широкую поляну, заросшую высокой пожухлой травой и залитую лунным светом. То там, то здесь виднелись руины сожженных домов – от былой ливской деревеньки осталось одно пепелище. На ее краю, там, где высокий обрыв круто уходил вниз к Гауе, и находилось вожделенное место…

– Смотри, чувак! Вот и колдун, уже и костер запалил, – радостно воскликнул Шульц, махнув рукой в сторону огня, мерцающего меж деревьев.

Подойдя ближе, я увидел косматого человека в звериной шкуре. В эпицентре сакрального круга горел костер, над огнем висел чугунок с дымившимся варевом, а колдун длинной палкой усердно помешивал содержимое. Он повернулся ко мне – я так и ахнул, то был Янсонс! – собственной персоной, только молодой, весь заросший нечесаными волосами, подобно пещерному человеку. Рядом с ним сидела огромная черная собака, которая при нашем появлении тут же вскочила на ноги и угрожающе зарычала. Но Янсонс отрывисто прикрикнул на нее, псина подошла к нам, попеременно обнюхала и дружелюбно завиляла хвостом. Потом колдун что-то сказал Шульцу, показывая на замок, где забе́гали люди с факелами.

– Надо спешить, – озабоченно сказал Шульц, – похоже, нас кинулись искать, и скоро здесь будет замковая стража. И правда – огоньки факелов уже замелькали у подножия горы, на которой стоял замок, а поскольку огонь костра виднелся издалека, шанс на то, что они появятся здесь, был чрезвычайно высок.

Колдун велел нам стать у огня, он доверху наполнил две деревянные плошки дымящимся отваром и приказал нам выпить. Хоть от плошек и шел пар, но пойло оказалось холодным, что меня удивило, с опаской я пригубил отвар, на вкус оказавшийся очень горьким, я скорчил недовольную гримасу и вопросительно глянул на колдуна, тот жестом показал, что надо выпить залпом. Зажмурив глаза, я сделал большой глоток, едва не выпив все, и в тот же миг, почувствовал, как к голове разом прилила кровь, меня шибануло так, будто башка раскололась пополам – неожиданное и страшное ощущение. Я выронил из рук плошку с недопитым отваром, она упала, не расплескав содержимого, но поднять ее я уже не мог, не было сил… Внезапно качнулись кроны лип и могучих дубов, ветер еще быстрее закружил облетавшие с деревьев листья, окружающий меня мир кувырнулся вверх тормашками, через секунду я лежал на земле, полностью утратив способность стоять на ногах… Странно: я лежал у костра, но жара не ощущал, рядом валялся обездвиженный что-то мычавший Шульц… Краем глаза я заметил, как собака жадно вылизывала из моей плошки недопитую жидкость… Последнее, что я успел увидеть, как колдун, схвативший двумя руками боевой топор, остервенело кинулся навстречу внезапно появившимся заклятым врагам крестоносцам – их было четверо, ближнего к нему, держащего факел, он тут же зарубил насмерть, раскроив череп, с яростным лаем ему на помощь бросилась лохматая собака, повалила одного стражника, затем другого и обратила в бегство последнего… Тем временем сакральный пятачок, на котором мы с Шульцем валялись, как тряпичные куклы, удивительным образом тронулся с места и начал медленно раскручиваться вокруг своей оси, то есть костра, с каждым кругом все быстрей и быстрей, точно это был не статичный пустырь, окруженный двенадцатью священными липами и дубами, а дьявольский аттракцион – помните, был такой в свое время – только в десятки раз быстрее.

Потом костер, рассыпавший во все стороны снопы красных искр, увлекаемый неведомой силой неудержимо понесло вверх под самые кроны обступивших со всех сторон деревьев и дальше в черное небо… Он взлетал красиво, точно ракета, мы ползком переместились в центр пятака на выпростанное место, сцепились руками, чтобы центробежной силой нас не выбросило за край магического круга – так велел поступить колдун, заранее предупредив об превратностях перемещения. В глазах зарябило от моментальной смены дня и ночи, тьмы и света, превратив уносившиеся прочь годы, десятки лет и целые столетия в вихрь образов, обрывки слов, осколки предметов, силуэты зданий, тени городов, контуры континентов, вспышки молний, порывы ветра, водовороты штормов… Словом, кошмарный сон наяву!

…Я очнулся от прикосновения к лицу чьего-то горячего шершавого языка. Стало нестерпимо щекотно, не удержавшись, я смачно чихнул и распахнул глаза – рядом сидела собака колдуна, но Шульца не было видно. Пес, роняя слюну с влажного языка, поворачивал набок голову и с интересом поглядывал на меня. Вполне себе дружелюбно. Поняв, что я наконец-то очухался, псина неторопливо встала и, виляя мохнатым хвостом, затрусила по своим собачьим делам.

Было солнечно, однако там, где я лежал, через плотную крону зеленых деревьев не проникал ни единый солнечный луч. Еще кружилась голова, а во рту стоял неприятный привкус от горького пойла… Для начала я попытался потихоньку сесть и почему-то неторопливо стал считать окружавшие меня деревья, видимо интуитивно настраиваясь на реальность. Их было… одиннадцать. Вместо двенадцатого – пустое место. Потом посмотрел на ярко зеленевшую поляну, что находилась по соседству. Она безусловно преобразилась. Прежде всего за счет появившихся тут гигантских каменных скульптур в виде женских голов – явно современных. Но главное не это – газон на лужайке был безжалостно выстрижен газонокосилкой, а Турайдский замок, видневшийся вдалеке, алел новодельным кирпичом. И тогда я понял, что ВЕРНУЛСЯ!

Мне остается добавить, что в Ригу я добрался на попутке, прикинувшись игроком-реконструктором, так что моя ряса никого не смутила. Я возвращался в город в смятенных чувствах, даже со страхом. Во-первых, сильно переживал из-за Шульца – жив ли он? А во-вторых, всерьез волновался за себя родимого, вдруг встречу своего двойника? Вероятность была вполне реальной. Припоминаете, наверное, загадочную историю с раздвоением достопамятной психоделической пластинки, вернувшейся в конце концов к законному владельцу благодаря моим стараниям. Футуристический выверт, не оставлявший меня ни на минуту в покое, я и окрестил эффектом Vanilla Fudge. Так вот и со мной могло произойти нечто подобное… Есть от чего умом тронуться! К счастью, все обошлось: то ли так ловко колдун подгадал с моим перемещением, то ли фортуна помогла… Помозговав как следует, предположил, что опасную ситуацию разрулила… пропажа моей раздолбанной «Лады», ведь я ее так и не нашел. Поначалу слегка понервничал, задаваясь вопросами: «Ума не приложу, куда подевалась моя развалюха? Кому понадобился подобный хлам?..» А вскоре успокоился, ведь машина давно свое отъездила, зато потеря неведомым образом обернулась для меня везением.

Шульца я, слава богу, застал в живых, но уже постаревшим профессором истории, большим специалистом по средневековой Риге. Странно до жути! Вроде как вчера бегали-чудили два парня, а тут передо мной – солидный дядька с облетевшей головой, которому за пятьдесят… Я ему, кстати, все два дня, что находился в Риге, тыкать не смел, просто язык не поворачивался, и все пытался назвать его Ильей Даниловичем, а он только смеялся и подначивал: «Чего это вдруг ты, чувак, тушуешься, – не дури! – называй меня как прежде, Шульц». Ему-то легко говорить, я был такой как прежде, а он – даже страшно смотреть, в кого превратился мой закадычный друг Шульц… Он по-прежнему жил в квартире на улице Элизабетес, бывшей Кирова, вместе с семьей – женой и взрослыми детьми, которые, как я думаю, приняли меня за студентика их папаши-профессора, ну, я и не стал их разубеждать. Его матушка скончалась еще в прошлом веке. Образ жизни Шульца за столь длительный промежуток времени, с тех пор как он вернулся домой, кардинально изменился: он не пил, не курил, не ходил налево, по злачным местам не шатался, поскольку имел больное сердце и жил на белом свете ради семьи да науки.

Шульц рассказал мне, что Янсонса он больше не встречал, и в «Шкаф» с тех пор, как возвратился из средневековой Риги, больше никогда не заглядывал. Вскользь обмолвился, что, по слухам, «Шкаф» давно не существует. Про наши совместные приключения мы говорили крайне мало, поскольку, как я понял, для него все эти события остались в далеком-далеком прошлом, он давно жил другой жизнью. Даже Эмерсона перестал слушать, не говоря уже о том, чтобы играть его музыку. Что касается меня, он был бесконечно рад моему счастливому спасению и гордился тем, что приложил к этому руку.

Прощаясь с Ригой, которая навсегда останется в моем сердце, я не мог не пройти мимо отеля, одноименного с городом. Не то чтобы меня манило в «Шкаф» со страшной силой, просто было интересно узнать – что там сейчас? И с удивлением обнаружил, что вместо входа в бар со стороны бульвара Аспазияс теперь находится офис «Турецких авиалиний»; я прошел мимо, не заходя внутрь.

На обратном пути к дому Шульца, неторопливо шагая по бульвару Бривибас, внезапно услышал до боли знакомую песню, доносившуюся из открытого окна автомобиля, стоявшего у тротуара. Без малого почти восемь столетий я ее не слышал, остановился, наслаждаясь мелодией. Если не поняли, то я про своих подзабытых любимчиков говорю – The Dandy Warhols. «Ницше» – так называется эта песня. Тягучая… Нервная… И поразительно странная… Странная оттого, что там всего две строчки текста, которые поются без конца на протяжении всей пятиминутной композиции, где нет ни слова о Ницше.

Песня оказалась прелюдией к неожиданной встрече. Сначала увидел черного лохматого пса … неужели тот самый?.. Только так подумал, смотрю – колдун, в смысле Янсонс, молодой, причесанный и одетый по моде нулевых, ведет на поводке собаку. Глянул на меня лукаво и прошел себе мимо, только пес ткнулся мордой мне в руку, признав своего… Я стоял как парализованный, потеряв дар речи, а когда бросился вдогонку – человек с собакой как сквозь землю провалились, а через пять минут я уже не мог бы поручиться, что мне все это не привиделось. О том, что я встретил (а может и не встретил) Янсонса, Шульцу не признался – зачем бередить старые раны?

Домой в Петербург я возвращался на поезде. В дороге мне было о чем поразмышлять – я ломал голову насчет этого чертова Клуба… как он появился?.. кто его члены?.. Сдается мне, что он состоял всего из трех человек – нас, двоих горемычных, да поводыря-колдуна, попавшего в современный мир благодаря нашему же участию… Когда и с чего все началось? Теперь уже разобраться сложно… да и, наверное, не нужно… Главное – в будущем не совершать опрометчивых поступков.

Колеса поезда, увозившего меня все дальше и дальше от Риги, в унисон с роившимися в голове всяческими, порой бредовыми, думами выстукивали единственную здравую мысль: «Никогда… никогда… больше… я… не пошлю… самому… себе… письма… из будущего…»

Эпилог. 2076 год, или Семьдесят лет спустя

О-хо-хо! Вот уж не думал не гадал, что моя история блуждания во времени будет иметь продолжение… Однако ж, это так, и я, как видите, вновь взялся за перо, чтобы завершить тему, так сказать, подвести черту. Напоследок. Теперь уж точно!

Итак… В нынешнем году мне стукнуло восемьдесят восемь лет. Ужас, сколько! Но это еще не так страшно: по документам-то восемьдесят восемь, а на самом деле мне уже девяносто – два долгих года, проведенных в средневековой Риге, понятное дело, в реальном времени в зачет не идут. По нелепой иронии судьбы последний день рождения я отметил в местах не столь отдаленных. Верно говорят в народе, от сумы и тюрьмы не зарекайся. Так вот, теперь я – заключенный… Помните то злосчастное письмо про чертов рижский Клуб, которое я когда-то получил от самого себя из далекого будущего? Пресловутое далекое будущее давным-давно наступило, и я в нем живу, точнее прозябаю, и никакого письма себе самому в прошлое не отправлял. Более того, еще молодым дал самому себе зарок: никогда этого не делать, хотя технология, строго запрещенная законом, мне хорошо известна. Да, я его не писал и не отправлял, – однако компетентные органы отследили факт получения мною письма и выяснили, что я путешествовал во времени. Как они узнали? Да проще простого: я-глупец имел неосторожность опубликовать записки в интернете, и все мои горячие доводы о том, что они – чистой воды беллетристика и плод литературной фантазии, суд во внимание не принял. В итоге я получил срок. ПО-ЖИЗ-НЕН-НЫЙ!

Известная идиома о том, что старость – не радость, привычно произносимая стариками, превратилась со временем и в мою постоянную присказку. О-хо-хо! Если б только знать наперед о многострадальной жизни и столь печальном финале, возможно, предпочел бы умереть молодым, как в свое время хотел мой друг Шульц… Теперь уж поздно сокрушаться. Время ушло. Безвозвратно. Хотя…

Есть, есть одна мыслишка на сей счет, как подправить прошлое. Но не буду торопиться, в свое время ею поделюсь…

Пишу эти строки, прежде всего обращаясь к ровесникам, рожденным, как и я, в конце прошлого столетия, большинство из которых не дожили до сегодняшнего дня. Но пишу с надеждой, что мои однолетки прочтут их еще будучи молодыми людьми и возможно смогут изменить мир к лучшему. Предполагаю, что подобное начало наверняка покажется вам бредом выжившего из ума старикашки, но не спешите, дальше будет понятен ход моих размышлений.

Позволю себе пробежаться по более или менее известным фактам, чтобы представить общую картину мира, подвести баланс, образно говоря, открою глаза на действительность несведущему читателю (возможно найдутся и такие). Итак… Что мы имеем на сегодняшний день? Кошмар. Повседневный и необратимый. Действительно, за пару-тройку десятилетий жизнь вокруг нас кардинально переменилась. Глобальное потепление климата, о котором долго предупреждали ученые, случилось-таки, и оно, как и предполагалось, перекроило карту мира. В результате – полностью затоплены Япония, Океания и значительные части Азии, Африки, Америки и Европы. Поглощена водой большая часть Франции, превратившейся в островное государство. Исчезла Португалия. Половина Англии тоже скрылась под водой. Сгинули Нидерланды, ушли под воду морские порты Нью-Йорк, Сидней, Гамбург, Владивосток и многие другие – по всему миру… И лишь один город – город победитель – мой родной Петербург выиграл на Балтике сражение со стихией благодаря заблаговременно построенной высотной дамбе, перекрывшей Финский залив. Впрочем, в родном городе не все так радужно, как бы хотелось. Петербург обезлюдел на половину, люди боялись потопа и уехали вглубь страны, перебравшись в Сибирь.

Вал обезумевших мигрантов, в преимуществе, из переставших существовать африканских и азиатских государств захлестнул континентальную часть Европы. Наплыв мусульман оказался столь ошеломляюще огромным, что кое-кто из западных футуристов предрек в скором будущем создание Объединенного Европейского Халифата. Этой отвратительной гримасы истории, к счастью, не произошло, но все же созданные там мусульманские анклавы вскоре вышли из подчинения большинства европейских государств, в коих утратилась монополия на насилие и суд. Длившийся многие-многие десятилетия вялотекущий закат Западного мира, современного воплощения библейских Содома и Гоморры, пришел к закономерному фиаско. И только Россия, по сути превратившаяся в подобие осажденной крепости, стоит особняком на общем загнивающем фоне… Последний оплот и надежда православия и нравственности уверенно держит границу на замке. Но и здесь земного рая не существует: люди, как и повсюду, страшатся будущего, не сулящего им ничего позитивного. Да, как ни прискорбно, времена изменились к худшему.

Глобальная ядерная война, кстати говоря, которой долгое время пугали мир, к счастью, не началась, хотя некоторые заокеанские горячие головы в лице безответственных политиков и генералов грозились ее развязать, но дураков, как говорится, нету – кому охота зазря помирать, таких нет, особенно среди тех, кто умеет считать свои денежки. Я безусловно талдычу про владельцев транснациональных корпораций, весьма охочих до сверхприбылей, поэтому до всемирного апокалипсиса дело, слава Богу, не дошло… Но локальные войны возникают по всему свету постоянно, и даже с применением тактического ядерного оружия: время от времени то там, то здесь полыхнет, погорит-погорит и перестанет, вспыхнет в другом месте, одним словом, совсем безрадостная картина вырисовывается, нет нужды описывать в подробностях. Слава Богу, это еще не постапокалиптический мир, многократно отраженный в художественной прозе и кинематографе, но все идет к тому, уж поверьте мне, многоопытному историку…

Если вы верно уловили, уважаемый читатель, я пишу завершающие записки, находясь в тюрьме, а если быть точным, в полностью автоматизированной тюрьме или, как она официально называется «ИИУНТ», «исправительно-изоляционное учреждение нового типа» под номером 418. О-хо-хо! – в этом номере скрыта еще одна насмешка судьбы, еще одна издевка надо мной – сложите цифры и поймете.

Тюрьма находится, без преувеличения, на самом краю света – в Гремихе. Да, да, не ослышались – в той самой Гремихе, которую я когда-то – восемь с половиной веков назад – в своих байках несерьезно величал Гипербореей, совсем не ожидая, что на склоне лет мне придется оказаться там. Это не просто суровый край: тепла здесь практически не бывает, даже календарные летние месяцы – холодные и ветреные. Говорят, что Гремихой ее прозвали за то, что ураганный ветер, постоянно дующий в этом гиблом месте, выворачивал с мясом листовое железо с крыш домов первых поселенцев, оглашая окрестности жуткими гремящими и скрежещущими звуками. Место находится примерно в пятистах километрах от заполярного Мурманска, хоть и изрядно затопленного, но сохранившегося, вполне живого города, вынужденно перекочевавшего в сопки. Сухопутной дороги, связывающей Гремиху с самым большим городом мира, расположенным в высоких широтах, никогда не было. Еще в прошлом веке, когда тут располагалась база советских атомных подводных лодок, сюда можно было добраться только двумя способами: либо по морю на пароходе, либо по воздуху на вертолете, и только при условии приемлемой погоды. Но все в прошлом. С тех пор, как через весь Кольский полуостров проложили в обе стороны – туда и обратно – большую «ПНЕВМОТРУБУ» для сверхскоростного передвижения, о прежнем транспорте забыли намертво. Сейчас, только представьте себе: засунули меня в капсулу на воздушной подушке вместе с моей каталкой, двадцать минут и я – на месте! Невероятно!? А раньше, по выражению незабвенного Долгова, «по волнам надо было всю ночь болтаться».

Вот так и доставили меня из Мурманска при помощи «трубы» – точненько к воротам заведения, я даже не смог оглядеть окрестности. Встретил меня, как и положено, директор тамошней тюрьмы – виртуальный, я с ним пообщался при помощи устроенной онлайн-конференции, экран находился на стене камеры. Сам он, надо полагать, пребывал в Мурманске или даже в самой Москве, курируя подобные заведения с помощью современных средств связи и дистанционного управления. Эдакий суровый лысоватый мужчина лет пятидесяти со стальным блеском в бесцветных глазах, на экранном изображении больше меня раза в три, надо полагать, что на экране в его кабинете я был таких же размеров, хотя… может, и микроскопических, сообразуясь с моим нынешним статусом. Он без лишних предисловий сразу предупредил, что подопечные его учреждений не сбегали и никогда не сбегут, мол, будьте в этом уверены, даже не пытайтесь. Говорил на полном серьезе девяностолетнему инвалиду-колясочнику, стоявшему двумя ногами в могиле! (Если обратили внимание на «каталку», чуть ранее вскользь упомянутую.) С чувством юмора, полагаю, у него оказалось не все в порядке. Или… директору было чуждо трунить по той причине, что он мог оказаться не человеком, а обыкновенным биороботом. Ныне подобных тварей развелось немереное количество, прогресс, надо признать, не стоит на месте, и хорошо выдрессированных роботов сплошь и рядом ставят на руководящие должности. Тем более, как я уже сказал, тюрьма-то была автоматизированная: как говорится, робот на роботе сидел и роботом погонял, кто ими еще сможет управлять как не искусственный интеллект? Вся работа – от уборки камеры, кормежки, приготовления пищи, стирки белья, обеспечения личной гигиены, медицинского обслуживания, конвоирования и прочего выполнялась исключительно роботами. Ко мне, как к обездвиженному узнику, приставили постоянного по имени Елисей, на вид что-то среднее между пылесосом и газонокосилкой на колесиках, только без трубы и косы, но других сопутствующих компонентов хватало за глаза. Из-за специфического окраса «вырви глаз», он мне напоминал божью коровку, только без белых пятнышек на корпусе. Круглые сутки он неутомимо обслуживал меня, находясь со мною на одной тюремной площади, будучи по сути сокамерником и одновременно надзирателем, приглядывающим за мной, чтобы я ненароком не драпанул или не наложил на себя руки – по приговору я обязан был умереть естественной смертью.

Изредка мы с Елисейкой перебрасывались парой фраз, но в основном молчали. Он-то побалакать был не «дурак»: если вдруг автоматизированного социального работника заклинивало, и он начинал щебетать без передыху, вываливая на меня потоки разнообразной информации, – такое изредка случалось (есть такая специфическая черта подобной модификации) – я попросту отключался сам, поскольку вырубить Елисея я был не вправе.

Иногда по моей просьбе он читает русскую классику, чаще всего рассказы Чехова. Тогда я прикрываю глаза и представляю себя утопающим в мягком кресле уютной гостиной, где звучит родной голос моего внука или даже правнука… Эх, если бы так! На самом деле – вокруг серые опостылевшие стены и мерзкий надоевший робот-надзиратель. Как перенести этот ад одиночества, безысходности и много еще чего?

Других заключенных я здесь не видел, ведь непременное условие пребывания в здешней тюрьме – полная изоляция. Живые люди время от времени все же появляются: техперсонал, приезжающий сюда с Большой земли, а в остальное время – тут тихо, спокойно, уединенно, даже комфортно, если взглянуть на положение «узника замка Иф» с иной стороны и постараться нащупать хоть каплю позитива.

Елисейка как-то раскопал в тенетах своего искусственного мозга научную работу по краеведению, написанную в середине прошлого столетия местным ученым и посвященную истории Гремихи. Оказывается, лет сто пятьдесят назад – во время английской интервенции в здешних местах располагался концлагерь англичан. Вот супостаты проклятые! – знали, где строить узилище – англичане собирались тут сгноить весь Совнарком во главе с Лениным. От английского концлагеря, само собой, остались одни рожки да ножки, впрочем, как и от поселка и базы атомных подлодок – все под воду ушло. Теперь здесь только тюрьма на верхушке одной из сопок да скоростная «труба». Все остальное – давно уже подводные руины, просто северная Атлантида.

Руины… В руинах и моя растреклятая жизнь. Благо, она подходит к концу: об этом узнал сегодня ночью без огорчений, абсолютно спокойно, сообщение получил, судя по всему, из само́й небесной канцелярии, высшие силы предупредили меня за трое суток до смерти по своим каналам связи… Сигнал я принял ровно в полночь, когда, как всегда мучаясь от бессонницы, не мог найти на казенном ложе удобного места… В молодости, пожалуй, изумился бы, не поверил ни за что – как можно знать про свою смерть, а сейчас… все воспринялось абсолютно естественно. Вот тут же и взялся за перо… Смерть для меня – благо, избавление от душевных мук и, конечно, физических. Утешило, что недолго осталось терпеть, не поверите, но финалу обрадовался и жду его с нетерпением; молодому и здоровому человеку трудно понять, что для меня каждый день, каждый прожитый час, да что там час – минута и та нестерпимо мучительна… И главное – зачем существовать, ради чего? Нет ни малейшего смысла. Вернее, не было, пока не созрело у меня одно заветное желание…

Тут самое время поведать вам о мыслишке, припасенной на самый конец… Мыслишке? Да нет, мыслишка – это я так, ласково, по-свойски, на самом деле важной мысли о том, как все подправить, и чтобы всем стало хорошо… Хотя, потерпите чуток, я ведь еще не рассказал о том, что со мной случилось после моего возвращения из Риги (правильнее с этого надо было и начинать, ну да ладно, теперь и времени нет что-то переиначивать).

Так вот, тогда в поезде, уже на подъезде к Петербургу со мной случилось нечто необъяснимое… Я заснул. В середине ночи перед пересечением границы меня разбудили. Чувствовал я себя хреново, подташнивало и голова кружилась, и, как на грех, туалеты были закрыты… Чуть не вышла неловкость, но как-то выкрутился… Столько лет прошло, но я все помню в подробностях… Надо было предъявить паспорт сначала на латвийской стороне, потом на российской, таможенники добросовестно шерстили пассажиров на обеих, спать никому не давали, я даже пожалел, что поехал поездом, говорил же мне Шульц, что надо было ехать рейсовым автобусом и днем… После пограничной суматохи я долго не мог заснуть, потом отключился, очнулся от резкой боли в затылке, в голове стучало, точно работал отбойный молоток, почувствовав дурноту, я выскочил в туалет, но позывы к рвоте так и остались позывами, вытошнил бы, может и полегчало бы… Потом потерял сознание. В себя пришел, когда проводник отпер дверь своим ключом, но встать самостоятельно я уже не мог – да не то чтобы встать, неспособен пошевелить ни рукой, ни ногой, да и слова вымолвить; только и мог, что вращать глазами и мычать, точно животное… Очень странное состояние, как будто меня всего парализовало… Да почему как будто? Парализовало. С мозгами, кстати, все было нормально, я все слышал, понимал окружающих, но говорить и двигаться не мог… С вокзала в больницу меня увезла скорая… И стало по-настоящему страшно – что же со мной случилось?.. Непонятную болезнь врачи не смогли диагностировать. Сам-то предполагаю, что в переходе во времени подхватил какой-то вирус, неизвестный современной медицине. Наверняка. Выжил, но навсегда остался калекой, пригвожденным к коляске. По странному стечению обстоятельств именно в ту ночь, когда меня в поезде разбил паралич, умер Шульц… Умер от разрыва сердца, ночью, сидя за столом в рабочем кабинете: может статься, от счастья, что друг вернулся… может, не выдержал наплыва положительных эмоций, дождавшись наконец моего возвращения… может, почувствовал, что со мной случилась беда? Да ладно, это все мои фантазии – от этого не умирают. Или… мне только что пришла в голову мысль, что я заразил его тем вирусом… Кто знает? Попробую разобраться на том свете, если встретимся с ним… О печальных новостях узнал, просматривая в интернете электронные версии рижских газет уже после возвращения из больницы. Речь ко мне возвратилась, почти ко всему телу вернулась возможность движения (благо, на лечение и реабилитацию деньги у нас были), а вот ходить я так и не смог… Дядя, к сожалению, вскоре ушел из жизни, не дотянув до семидесяти. Я остался один. К счастью, он оставил мне приличную сумму, накопленную за годы более чем скромной жизни, да и от родителей кое-что осталось.

Поначалу было трудно, просто неимоверно трудно. Тяготился ущербным состоянием инвалида, мучил вопрос, не давая покоя – за что? За что мне такие испытания? Где и в чем кроется разгадка моих страданий? Впрочем, это еще были цветочки, мне предназначено было испить горькую чашу до конца… Да, да, именно – все познается в сравнении, вроде бы, как и дно уже пробито, но ты продолжаешь все падать и падать…

В убогом существовании смысла я не видел, но свести счеты с тягостной жизнью духу не хватало. Спасла учеба. Вернувшись в университет, я, наконец, обрел цель, заставившую отступить ощущение неполноценности. В результате я стал не только дипломированным историком, а довольно известным специалистом по средневековой Прибалтике – родители бы мною гордились, да и коллега Шульц тоже, хотя до его уровня, надо признать, мне было как от земли до неба…

Судьба улыбнулась мне тогда еще раз: по интернету я познакомился с девушкой-москвичкой, мы стали общаться, обмениваясь мэйлами. Электронный эпистолярий продолжался долго – почти год – и казалось, что завязавшаяся дружба так и останется виртуальной, уж слишком я погрузился в свой физический комплекс, боялся разочаровать ее… Она оказалась смелее, приехала в Петербург будто бы полюбоваться белыми ночами, на самом деле, как потом призналась, разгадав причину моей нерешительности, рискнула увидеть меня в реальности. Это произошло в конце второго курса, как раз подходила к концу летняя сессия. Тогда по паспорту мне было девятнадцать, на самом деле – двадцать один. Варе едва исполнилось восемнадцать. И пусть я помнил первую настоящую любовь, сохраняя в памяти образ Ольги, жизнь и молодость взяли свое, перед обаянием чудесной девушки я устоять не смог. Наша реальная любовь вспыхнула с первого мгновения, я почувствовал рядом подлинно родного человека. Она оказалась доброй, нежной, отзывчивой. Ангельской души человек, иначе про нее и не скажешь. Моя неуверенность мгновенно улетучилась, так легко и естественно она приняла мою обездвиженность, будто это был какой-нибудь вывих или перелом. При своей хрупкости оказалась человеком с железным характером, который в свое время помог ей справиться с недугом: после болезни в раннем детстве она не только выжила, но практически избавилась от внешних признаков заболевания – просто при ходьбе чуть приволакивала левую ногу, и то, когда пыталась быстро идти. Встретившись после года заочного знакомства, мы сразу решили пожениться. Я отдался новому чувству без остатка, старался в меру возможностей и сил всячески заботиться о ней – был ей добрым и любящим мужем, и она не раз признавалась, что мечтала о таком прекрасном спутнике жизни. И несмотря на отягчающие обстоятельства, полученные в путешествии во времени, я ощущал себя вполне счастливым человеком. Иногда ночью, внезапно проснувшись и ощущая тихое дыхание жены и посапывание недавно родившегося сынишки, спящего между нами, я с волнением думал, как же мне повезло, ведь все могло сложиться по-другому!

Жизнь текла своим чередом – год летел за годом – оглянуться не успел, а уж Игорек подрос и пошел в школу, вроде только малышом был, под столом ползал, и вот уже – первоклассник. Варя не работала, всю себя отдавая заботам о доме и семье, денег на жизнь хватало, то, что получил от родителей и дяди не растранжирил, а грамотно пристроил в инвестиционный фонд и жил на ренту, как заурядный рантье. Сам я серьезно ушел в науку, став крутым специалистом по истории средневековых монастырей Латвии и Эстонии, имея опубликованную научную работу, написанную на основе увиденного в Средневековье, потом расширил ее, успешно защитил как кандидатскую диссертацию и уже работал над докторской. В сферу моих интересов входило все, связанное с монастырской жизнью раннего Средневековья на примере Домского монастыря, которую, как вы помните, я досконально изучил изнутри. Вряд ли кто-то из моих современников имел подобный опыт. А уж из очевидцев тех событий – самого первого колониального натиска первых лет – я, бесспорно, остался в живых в единственном числе. С тайной гордостью в этом я мог похвастать перед самим собой. Порой мне и перед женой хотелось покрасоваться необыкновенными похождениями во времени, но она, будучи вполне приземленным человеком, могла счесть меня безумцем, слетевшим с катушек на почве профессиональных пристрастий, и рисковать не стал.

Итак, все шло просто замечательно. На день рождения я решил сделать Варе необычный подарок: семидневный тур в Египет. Обременять ее отдыхом с мужем-инвалидом не хотел, да и не любил на людях демонстрировать ущербность (под предлогом подготовки к предстоящему симпозиуму от поездки отказался). Запланировали тур на конец октября, как раз у Игорька – первые школьные каникулы, на Красном море у него будет так много новых впечатлений, и она сможет понежиться на теплом песочке, тем более, что после прохладного лета в Петербурге наступила мерзкая осенняя погода.

Спро́сите, были ли у меня нехорошие предчувствия? Были, были. Правда, появились не сразу, и я это не придумал. При виде путевок и раскрытого чемодана, возбужденно радостных сборов, в голове что-то щелкнуло, на душе стало неспокойно, как-то некомфортно. Но вот дурак – даже отговаривать не стал, подумал: наверное, завидую – самому хотелось бы поплескаться в море. И надо же такому случиться на обратном пути! Именно их пассажирский рейс оказался заминированным террористами в отместку за действия России в Сирии. Борт взорвался над Средиземным морем. Не спасся никто.

Для меня трагедия повторилась с синхроничной последовательностью… Была, была в этом определенная закономерность… опять Ближний Восток… опять самолет… и вновь два навек потерянных для меня близких человека… только на этот раз – это была не фатальная ошибка военных соседней страны, преступно выпустивших ракету, а планомерное уничтожение неповинных людей исламскими террористами, подложившими в багажный отсек пластиковую бомбу. Косвенно я считал себя повинным в гибели своей семьи… И снова тот же вопрос – почему я? Ответа не было… А ведь могло случиться по-другому, если б… впрочем, история не знает сослагательного наклонения…

С тех пор жизнь моя неуклонно катилась под откос. Кто такое сможет выдержать?… Тяжело, невыносимо тяжело и одиноко… Вновь захотел свести счеты с жизнью, да смелости не хватило, а может были другие причины, которых я тогда не знал и не понимал… Вот уж когда точно жизнь утратила всякий смысл. Я пустился во все тяжкие, чтобы забыться, много пил, потерял работу, потом лечился от алкоголизма. Как известно, беда одна не приходит: деньги я тоже потерял – все разом, остался без копейки – мой инвестиционный фонд обанкротился. Жил на мизерную пенсию по инвалидности, чуть ноги не протянул. Чтобы как-то выжить, пришлось расстаться с комфортабельной квартирой в центре да распродать семейные ценности, что остались после моих загулов. Повезло еще, что подвернулась комната в коммуналке на первом этаже в нашем же подъезде. В ней проживала одинокая сердобольная старушка, знавшая когда-то моих родителей и дядюшку, она и взялась опекать непутевого инвалида-вдовца. Сильно тогда меня поддержала. Потом и она скончалась…

С годами конечно, душевные раны зарубцевались – все проходит в жизни и даже невыносимая душевная боль. Я продолжал жить, вернее, существовать, не находя в том особого смысла, жизнь не приносила даже малой радости, тупо тянулись дни и годы. Жизнь вокруг по сравнению с прошлым изменилась, как я уже упоминал. Что касается комфорта, быта, удобств и прочего… с этим было в полном порядке, удручало другое – человек еще больше стал одиноким. Главным несчастьем для простого человека стали ни бедность, ни нищета, ни голод, а одиночество, в моем положении – особенно. Новой половинки я так и не нашел, да искать не пытался, довольствуясь воспоминаниями о прошлой супружеской жизни, терзая свою душу фантазиями о том, кем бы стал в теперешней жизни мой Игорек. Такие размышления, кроме боли, ничего мне не доставляли, но не думать об этом я не мог, таким искусственным образом пытался обмануть щемящее чувство сиротства и вдовства.

В изменившемся вокруг меня пространстве я ощущал себя инородным телом, существом не от мира сего, не в своей тарелке, барахтался кое-как, не поспевая за прогрессом, обгонявшим само время… Любопытно, что в какой-то момент, оказавшись после длительного перерыва на Невском, я вдруг с удивлением обнаружил, что с тротуаров пропали обычные пешеходы. Совсем. Их заменили, если так можно выразиться – «пешелеты», то есть те, кто летал над мостовой с помощью заплечных средств воздушного передвижения, что-то типа реактивного ранца или подобных им устройств – носились, жужжа, как гигантские шмели, не смея выскочить за ограничительную линию проспекта – там и без них хватало всяких разных летающих транспортных объектов, столкновение с которыми вело летуна к последствиям, несовместимым с жизнью. Я, конечно, понимаю – такое один раз попробуешь и уже не сможешь отвыкнуть, вот каждый и пытался переплюнуть другого в техническом новшестве. Все таскали эти бандуры за плечами с собой, даже если передвигались на короткие расстояние. Вобщем, оказалось, что человека, идущего по тротуару ногами, теперь днем с огнем не сыскать – вот до чего дожили! И только я один по старинке передвигался на коляске с электроприводом, как бельмо на глазу… у современного общества.

Однажды социальные службы проявили формальную заботу о моем здоровье и благополучии, и, будто руководствуясь благородными чувствами, определили меня в дом престарелых хроников, где доживали век с полсотни подобных мне горемык, большинство из которых давно выжили из ума. Отправляясь в богадельню, я не сильно сопротивлялся, по сути мне было уже все равно, где и как завершить затянувшийся путь. До прочих, Богом забытых обитателей убежища, никому не было никакого дела. Как оказалось, до меня кое-кому дело было…

Как раз тогда появились первые доказательства существования порталов времени и возможности путешествовать через них. Их сразу признали опасными, влекущими необратимые последствия для человечества. По всему миру власти отреагировали моментально, проявив завидную солидарность, поставив подобные переходы вне закона, ну, разумеется в тех местах, где власть сохранилась, а не бушевала анархия. Лица же, совершившие такие путешествия или планирующие их, автоматически возводились в ранг преступников, совершивших криминальные деяния, не имеющие срока давности. В некоторых странах они каралась даже смертной казнью. Тогда я понял, что вскоре придут и за мной.

Путевые записки, что я имел неосторожность обнародовать в прошлом, чего греха таить, имели в сети немалый успех… У меня не было желания прославиться, просто хотелось освободиться, выговориться, не держать в себе пережитое. Публиковал я их инкогнито, под фальшивым «ником», и что толку? – все равно нашли. Те, кому по роду деятельности положено контролировать подобные экзерсисы, разобрались, используя современные технические средства ведения расследований, что не составляло им большого труда, в общем, меня вычислили, и все уверения, что это – лишь невинная беллетристика, плод вымысла автора и прочая болтовня оказались в пользу бедных.

Меня арестовали в назидание потомкам, чтобы другим неповадно было шляться где не попадя. Взяли меня в доме престарелых, в котором я отмахал без малого тринадцать лет, мои соседи-хроники, думаю, так и не поняли, что произошло, тупо пялились на меня и оперативников в балаклавах… Прямо из богадельни в инвалидном кресле с нехитрыми пожитками доставили куда следует. Таких, как я, отлавливали по всему свету, и, будьте покойны, их нашлось достаточное количество. Дело имело оглушительный резонанс, полагаю из-за почтенного возраста преступника, но ни мои преклонные годы, ни инвалидность, ни давность совершенного преступления не помогли – приговор вынесли самый суровый – полная изоляция от общества, дабы избежать всякой утечки информации, и тюремное заключение вплоть до самой моей физической смерти. Вот так я и оказался за Полярным кругом в Богом забытом крае со звучным названием Гремиха.

А на сладкое я оставил читателю важную, нет, даже важнейшую информацию, для будущих событий – основополагающую. С этого места будьте предельно внимательны… Оказавшись в доме престарелых хроников я увлекся медитацией. Как это произошло? Извольте… Однажды, проезжая в коляске по коридорам дома престарелых, из любопытства открыл дверь какого-то чулана, оказавшегося складом старых книг, до отказа забитого литературой. Как только (не без усилий) открыл дверь, на меня вывалились пыльные издания. Поднимая их с пола, стал читать названия. Одна из книг сразу же обратила внимание необычным названием «Ментальная йога как способ ухода из реальности». По-быстрому затолкав остальные в тесное помещение, прихватив книгу, уединился, начал листать и понял, что интуиция меня не обманула: это написано как раз для таких обездвиженных горемык, как я, и представляло собой ступенчатое руководство, созданное на основе переработки разных источников, в том числе тибетской Книги мертвых и другой эзотерической литературы. Автор – Глеб Смирнов, неизвестный мне психолог из Риги. Год издания – 1992-й. Книга выпущена на средства автора ограниченным тиражом в девятьсот экземпляров. И самое интересное – попробовал найти книжку в сети – никаких следов ни о самой книге, ни об авторе. Она меня исключительно заинтересовала, и, без преувеличения, поначалу спасла от бездействия и смертельной скуки. А потом!..

Начал с холотропного дыхания, методика понравилась, и результаты занятий не заставили себя ждать – перво-наперво стал более спокойным, изматывающая бессонница сама собой куда-то испарилась, а дальше – больше… Стал систематически заниматься по этой чудодейственной методике каждый божий день, мысленно представляя, как оживают мои омертвевшие конечности. Вначале результатов не было никаких, но потом последовал поразительный эффект – почувствовал сильное жжение в области закостенелого позвоночника, как будто он горел изнутри, поначалу испугался, чего же я накуролесил сам с собой, доморощенный лекарь, но потом сообразил, что это оживают нервные окончания, и я вскоре привык к новым ощущениям, мне даже нравилось жжение в области спины, какой-никакой прогресс. Вскоре наступил и долгожданный переломный период – у меня стали шевелиться пальцы на ногах – сначала одни, потом другие, ожили все кроме мизинцев, но это были такие пустяки! Я ликовал.

Эх, если бы книжка попала ко мне раньше, когда ноги еще не стали окончательно омертвевшими – я бы уже давно ходил, но, с другой стороны, если б пошел, полагаю, никогда не научился тому, чем в совершенстве владею теперь. Держитесь крепче и верьте мне! Я овладел искусством теле- и даже хронопортации… Понимаете, о чем я?.. Все познается в сравнении – потерял одно, приобрел – другое… Главное – поверить в себя, в свои силы и возможности… Человек способен на многое, очень на многое, ему нет преград. На всю оставшуюся мне жизнь зарубил на память основополагающую фразу из книги Смирнова:

«…отныне ты наделен чудотворной силой… ты можешь в мгновение ока попасть в любое место, какое пожелаешь… для этого достаточно одной силы воображения». Слова заставили крепко задуматься – с преодолением пространства для меня было более-менее понятно, с помощью длительных медитаций я овладел практикой и буквально мотался по всему белому свету, побывав там, где был раньше, и там, где не бывал никогда. Это было просто волшебство какое-то! Главным для меня оставался вопрос: поможет ли сила воображения перенестись сквозь толщу времени? Вопрос не из легких, чтобы ответить на него, надо было пробовать.

Мыслями я вновь и вновь возвращался в полуденный зной рижского взморья… того самого злосчастного 15-го августа 1990 года – эта трагическая дата никогда не давала мне покоя, уж, не говоря про то, что все мои несчастья были тесно связаны со злополучной точкой на карте Латвии. Мне, глупому парнишке, безумно хотелось, чтобы всем и сразу было хорошо – и мне, и Шульцу, и родителям моим, и Цою, и даже, если замахиваться совсем уж глобально – всему Советскому Союзу. Чего уж там мелочиться – всем и сразу! Тогда я простодушно ломал голову, что мог бы предпринять для этого. Наивность юности! Да уж, фантазиям не может быть предела. Сейчас смешно и грустно об этом вспоминать… Все в прошлом…

На смену юношеским грезам пришли тяготившие меня на протяжении долгих десятилетий угрызения и сожаления после трагического исхода неудавшегося предприятия и незавершенности начатого дела… После пережитых потерь, после обездвижения за теперешнюю жизнь я не держался, зачем она мне? Поверьте, я не лукавлю, не рисуюсь… Давным-давно опостылело бессмысленное растительное существование, жизнь ущербного человека безмерно тяготила, но только одна мысль точила изнутри, не давая покоя, железным стержнем держала развалившуюся жизнь – неужели ничего нельзя сделать для того, чтобы… чтобы… Не самого себя мне было жалко, теперешнего убогого развалину… Мне было жаль себя восемнадцатилетнего, наивного парня, когда-то стоявшего на пороге взрослой жизни и принявшего опрометчивое решение ввязаться в игры со временем. Доверчиво и безрассудно он бросился в неведомое, чтобы попытаться спасти погибших родителей, спасти своего кумира, возомнив себя способным на невероятное, вопреки здравому смыслу: ведь спасти уже погибших никак нельзя, просто невозможно… НЕВОЗМОЖНО? Кто сказал, что невозможно?..

И вновь, и вновь мысли сосредотачивались на одном: как изменить произошедшее. Прочь, прочь сомнения – думай, думай, – подгонял я себя, понимая, что времени осталось крайне мало, должен быть способ… Как же сделать так, чтобы ОН, а точнее Я, тот безусый юноша, прожил по-другому катастрофически неудавшуюся жизнь? Не стал инвалидом… не потерял жену и сына… женил первенца… дождался внуков… и продышал полной грудью длинную и счастливую жизнь… вот что меня мучило, не давало покоя, заставляло искать решение днем и ночью, растрачивая ускользающие силы.

И я его нашел. Способ. Единственно верный. Истинный.

Прошу читателя поверить в дальнейшее, ибо это – чистая правда, а не бред спятившего старика-арестанта. Как хочется убедить вас в реальности того, что со мной происходило! Усердные занятия не пропали даром: не скоро, длительными упражнениями, снова и снова повторяя их с упорством, азартом и упоением, я, наконец, научился управлять духом, отправляя его, куда надо, с гордостью сознавая, что стал настоящим асом хронопортации… Настроившись на правильную волну, дух мой научился беспрепятственно покидать немощное тело, заживо погребенное в гремиханской тюрьме, и перемещаться сквозь толщу времен и пространств… Поначалу я и сам не верил в происходящее, потом стал воспринимать происходящее привычно и даже обыденно. Тридцать пятый километр трассы Слока-Талсы я изучил вдоль и поперек… Наверное, тысячу раз наблюдал за священным для меня местом сверху, паря птицей в небе, наблюдая за тем, как два молодых человека в бейсболках и с рюкзаками за спиной суетятся, тщетно пытаясь повернуть время вспять. (Вернее сказать, пытался-то один из них, то есть я, ведь Шульц в это время копошился в кювете, борясь с рвотными позывами.)

Мой бессмертный дух реял над происходившим, не в силах соединиться с моим молодым телом, а ведь в том состояла моя главная, покуда неразрешимая задача. Уж не знаю, сколько раз – может, тысячу, а может две – я пытался проникнуть внутрь своего тела, но тщетно… Я твердо верил, что это возможно, только время еще не пришло. Догадывался, когда может произойти вожделенное слияние – да, да – именно с моим последним вздохом. И никак не иначе. Что ж, я уже не раз подчеркивал, что меня ничего не держало на этом свете, и я ждал финала, как избавления. Конец мой был близок… зная это, я был настроен радостно, даже победоносно. Конец, конец, всем моим мучениям, но конец станет и началом… У восемнадцатилетнего паренька появится второй шанс прожить жизнь по-другому… и этот шанс ни в коем случае нельзя было упустить… Я и не упускал его, словно охотник перед хищным зверем с единственным патроном в стволе ружья… ждал, терпеливо, сосредоточенно ждал момента X.

И вот он пришел. Я полулежал без сил в инвалидной коляске с опрокинутой назад спинкой… Сил не было не то что поднять руку, пошевельнуть головой, даже глаза скосить, чтобы посмотреть в зарешеченное окно – день или ночь. Да разве это было важно? Благо, голова работала нормально, как всегда ясно, тяжелые веки вот-вот должны навсегда сомкнуться, в камере все было по-прежнему: рядом щебетал Елисейка, читая рассказ Чехова «Болезнь», попутно замеряя мои параметры – давление, пульс… Да я и без его замеров чувствовал, что пульс – слабый, давление стремительно приближалось к нулю. В глазах туманилось… на лбу выступила испарина… руки наоборот отдавали леденящим холодом… по щеке, щекоча морщинистую кожу, медленно катилась последняя слеза… дыхание стало прерываться… не хватало воздуха … но мысль работала четко… я понимал… мой час пришел… пора… пора в последний путь… «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» – откуда ни возьмись в затухающем мозгу возникли пушкинские строки. В момент, когда я почувствовал, что мне остались секунды… последние секунды жизни… невероятным усилием воли я вновь перенесся туда, где много-много лет тому назад безнадежно пытался спасти человека… вновь увидел злосчастный поворот… хутор… рощу… мост через речушку и… старый пикап, едущий по направлению к нему, в котором находились мы с Шульцем, следуя из поселка Плиеньциемс к месту неизбежной аварии… Теперь все происходило невообразимо быстро, в доли секунды… паря над машиной, я представил себя, находящимся внутри салона, представил и… НЕВЕРОЯТНО! – мгновенно спикировал вниз хвостатой огненной кометой, без особого труда проскользнул сквозь крышу пикапа и так естественно так органично влился в свое молодое тело, что мгновенно ощутил, насколько оно гибкое и упругое…

Пошевелил руками – двигаются… ногами – тоже… вздохнул полной грудью – Получилось!!! Пикап притормозил сразу за мостиком. Первым делом я вытолкнул из машины бледного, как смерть, Шульца, ничего ему не объясняя. Он вывалился из салона и чуть живой на карачках пополз в кювет, по дороге туда его сразу же вывернуло, а я невозмутимо попросил шофера довезти меня до следующего поворота… Всего-то километр с небольшим, и через полминуты я уже стоял там.

Взглянул на часы, они исправно работали, секундная стрелка неутомимо бежала вперед по кругу, подгоняя время… до катастрофы оставалось меньше десяти минут… ни секунды промедления, ни секунды… сбросил рюкзак, открыл его и начал искать то, что Меня и Его на этот раз должно спасти, и никак не мог найти… вспотел, как мышь… пот катил градом из-под бейсболки, заливая глаза… я сорвал ее с головы и забросил подальше в кусты… она же меня выдавала с потрохами – Виктор без труда меня в ней признает… вновь посмотрел на часы – шесть минут… всегда так, в торопежке нужную вещь не найти… где, где она… эта чертова МАСКА?.. трясущимися руками вытряхнул содержимое на траву… нет ее… что за чертовщина?.. была, была она тут… да была же! снова полез в рюкзак… пусто… глянул на циферблат… пять минут… где ж она, проклятущая?.. должна быть… должна… а может во внутреннем кармане?.. Заглянул – есть… там она, родная… вот она, вот… она эта маска, которую вместе с прочими предметами, обличающими нас с Шульцем, я чуть не уничтожил, не закопал на пляже поселка Плинньциемс в последнюю ночь перед аварией… Тем временем ожидаемый автомобиль должен был появиться с минуты на минуту. Я торопливо натянул на лицо маску знаменитой голливудской звезды, фильмами которой засматривалась полным составом вся группа «Кино», и вполне достоверно изобразил одну из коронных бойцовских стоек героя американских боевиков, будто бы готовый нанести обидчикам удар ногой… Сразу – точно из ниоткуда – тишину разорвал рев работающего мотора… И следом за звуком из-за поворота выскочил «Москвич», чуть притормаживая на вираже… Остановится или нет? – свербила мозг лишь одна мысль… зря боялся! – остановился, как миленький… по-другому и быть не могло – разве мог Он проехать мимо своего кумира – БРЮСА ЛИ?!

– Садитесь мистер Ли, – приветливо, но с нескрываемым изумлением произнес Виктор, распахнув дверцу, – вам куда?

Он был одет в спортивный костюм темных тонов, слегка небрит, волосы, как обычно, растрепаны, и ни тени… тоски или уныния на лице. На переднем сидении лежал работающий кассетный магнитофон, из динамиков которого доносились беспокойный ритм зачина, звуки недавно записанной песни «Кончится лето» с нового альбома «Кино».

– Плиеньциемс, – выдавил я глухим голосом.

– Надо же – по пути! – удивился Цой. – А там куда?

– Рыбный завод мне нужен, – не моргнув глазом соврал я.

– А-а, знаю, знаю это место, этот завод, садитесь, мистер Ли. Что нового в Голливуде? – задорно спросил Цой, убирая на заднее сиденье портативный кассетник.

Когда я сел рядом с Цоем, сердце мое чуть не выпрыгнуло из грудной клетки – надо же – Получилось! Но радоваться пока еще было рано, я сделал глубокий вдох и замер…

Не прошло, наверное, и двадцати секунд, как мы уже оказались всего в ста метрах от мостика через речушку Тейтупе. Где-то внизу в кювете продолжал копошиться Шульц, пытаясь прийти в себя. Как раз в это время мимо нас массивной тенью с шумом пронеслась туша рейсового автобуса, оставляя за собой шлейф тягучего едкого черного дыма. Я с облегчением выдохнул.

– Какими судьбами в Юрмале, мистер Ли? – вновь спросил Виктор.

Я не стал отвечать, рывком стянул с лица маску и повернул голову в его сторону… Виктор, едва взглянув на меня, зашелся в нервном кашле.

– Так вот значит, как – Двое из ларца! – гневно вскрикнул он и резко затормозил, так резко, что я треснулся башкой о лобовое стекло, я же не пристегнутый был. – А ну, вон из машины!

Дважды повторять не пришлось… Я колобком выкатился прямо в мягкую траву, потирая ушибленный лоб. «Москвич», выпустив сизый дымок выхлопных газов, рванул с места и вскоре пропал из виду, скрывшись за поворотом. «Получилось!» – уже в третий раз в это счастливое утро подумал я и громогласно на все окрестности проорал победный клич во всю мощь легких и подпрыгнул от распиравшей меня радости – подпрыгнул аж до самых небес! И сразу ощутил давно позабытые чувства упругости и силы молодого тела, гибкого, не скованного полувековым недугом… И это было так здорово!

Впереди у меня была целая жизнь.

Санкт-Петербург, май 2016 – март 2020

* * *

Примечания

1

Не знаю, о чем я тоскую.

Покоя душе моей нет.

Забыть ни на миг не могу я

Преданье далеких лет.

(Перевод С. Маршака)

Content

Александр Долгов
Спасти Цоя. Роман, где переплелись вымысел и реальность

Предисловие

Часть первая. Рижский клуб

Часть вторая. Мумия

Часть третья. Вернуться домой

Эпилог. 2076 год, или Семьдесят лет спустя

Примечания