Мик Уолл

Жизнь и смерть Джими Хендрикса. Биография самого эксцентричного рок-гитариста от легендарного Мика Уолла

Mick Wall

TWO RIDERS WERE APPROACHING

The Life and Death of Jimi Hendrix

Copyright © Wallwrite Ltd 2019

First published by Trapeze, an imprint of The Orion Publishing Group, London’

Редакция выражает огромную благоадрность за помощь в подготовке книги сообществу Jimi Hendrix | Keep On Groovin’

(https://vk.com/jimi_hendrix_page).

© Семенюк О., перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

КОМАНДА ПРОЕКТА

ПЕРЕВОДЧИК – ОЛЕСЯ СЕМЕНЮК

«Работая над книгой о такой легендарной личности, как Джими Хендрикс, я всегда держала в голове мысли о его многочисленных фанатах, которые, несомненно, до сих пор ему безгранично преданы.

Когда уходит из жизни великий человек, это всегда остро воспринимается его поклонниками, но, когда жизнь обрывается резко и при странных обстоятельствах, вопросов появляется больше, чем ответов.

Надеюсь, в этой книге, полной различных гипотез, преданные фанаты смогут найти хотя бы некоторые ответы и ненадолго снова проникнуться жизнью и творчеством Джими Хендрикса».

ЛИТЕРАТУРНЫЙ РЕДАКТОР – ОКСАНА ПОШИВАЙЛО

«Его музыка – зеркало его жизни. Его жизнь – зеркало его музыки. И сквозь эту зеркальную призму рождается витиеватый узор его судьбы, психоделичный, как и он сам. В начале испытываешь легкое головокружение от сочетания людей, фактов и сюжетов, плачешь и смеешься, замираешь и судорожно перескакиваешь с буквы на букву. И вдруг видишь, как калейдоскоп складывает картинки, одну за другой. Жесткие. Резкие. Быстрые. Яркие. И невероятно полные и насыщенные. Знакомьтесь, Джими Хендрикс. Свой среди чужих. Чужой среди своих».

НАУЧНЫЙ РЕДАКТОР – СВЕТЛАНА ПЕТРОВА

«С большим интересом приняла участие в работе над проектом и хотела бы поблагодарить издательство «Бомбора» за предоставленную возможность. Книга Мика Уолла, довольно спорная в определенных аспектах, безусловно станет еще одним штрихом к портрету удивительной личности Джими Хендрикса – гитарного виртуоза, композитора и поэта. Важным достоинством книги, на мой взгляд, являются свежие полноформатные интервью автора с девушкой музыканта Кэти Этчингем и звукоинженером Эдди Крамером».

КОРРЕКТОР – ОЛЬГА ШУПТА

«Как люди становятся звездами? Мальчик Джимми из неблагополучной цветной семьи стал великим Хендриксом за считанные годы. Волшебство? Магия? Удача? Наверное, это самое интересное – почему из сотен Джимми одним Джими становится не самый симпатичный, не самый популярный (мягко говоря) среди сверстников, начинающий играть на гитаре с одной струной. Заглянуть за кулисы «звездной алхимии» с биографией Джими Хендрикса – отличный вариант провести несколько часов свободного времени. А потом, конечно, включить Burning of the Midnight Lamp, или Hey Joe, или Little Wing… Волшебства в этой музыке меньше не станет, но великий рок-н-ролльщик точно будет немного ближе и понятней».

Глава 1

Два всадника

Сказал шут вору…

Джими тонет в дешевом красном вине. Вино в волосах, в легких, в глазах… Джими очистился в вине. Джими унесся прочь.

– Он все.

– Ты уверен? Убедись, блядь.

– Да, он мертв на хуй.

Сотрудники ЦРУ, МИ-6, лондонские бандиты, нью-йоркская мафия, джорди, бомбардиры, англичане, американцы, очень тяжелый трип. Двое всадников отошли от кровати, от того беспорядка, который они там устроили. Красное вино и хладнокровие, клубок потных простыней и постельного белья. Шок. Отвращение. Ужас.

– Когда блондинка вернется?

– Неважно.

– И что ты собираешься с этим делать?

– Ничего. Она знает, что делать.

Джими обмяк – полностью отъехал. Джими пришел конец. Прошлое больше не рядом.

Ранее…

Собирается тусовка. Он веселится с Филиппом, клевым сыном лорда Харви. Некоторые цыпочки в жемчугах и с акцентом английских мажорок, некоторые выглядят примерно так: сигареты с красной помадой, короткие юбки, прозрачные трусики. Джими улыбается под кайфом, как же ему хорошо; детки, я от вас тащусь.

Джими веселится. Валяет дурака с чуваками в клешах. Дай пять. «Только что вернулся в город, типа на несколько дней, увиделся со своими хорооооошими друзьями». Он выглядит спокойным, хотя внутри его распирает жар. Джими распадается на кусочки. Ищет место, где можно было бы спрятаться.

– Дружище, видал на днях «Монти Пайтона» про Министерство глупых походок? Вот угар! – Джими показывает свою версию. – Мы еще и гашик курнули, я чуть не сдох!

Все: «ХА-ХА-ХА-ХА!»

Хиппари хохочут, дергают ногами, изображая глупые походки в духе Клиза. Джими согнулся пополам от смеха, выдыхая дым. В его руке то «данхилл», то косяк, то стакан, то все одновременно. Хорошее местечко: уютная атмосфера касбы, все кольца Сатурна в дыму и легендарные ковры с золотыми нитями на потолке. В проигрывателе Смоки Робинсон… «Но пусть мое довольное выражение / Не введет вас в заблуждение…» Джими – единственный черный и единственный чувак в комнате, который по-настоящему крут. Джими хорошо в этой тусовке. Джими здесь нравится. Заводные лондонские нежные белые киски с папиными деньгами и классными связями так и лезут к причудливому цветному менестрелю. Почетный человек без всяких условностей.

К Джими пристает блондинка, стонет, что ей очень хочется уйти. Это та, что с сильным немецким акцентом, бледным лицом и яркими стрелками. Джими буквально стряхивает ее с себя, цыпочка бесится и выбегает, хлопнув дверью.

Раздосадованный Джими выскакивает за ней. «Ты гребаная свинья!» – кричит она. Джими орет в ответ, угрожая надрать ей зад. На улицу выбегает Фил, умоляя остановиться, он боится, что кто-нибудь может вызвать копов. Но Джими продолжает истошно орать, его глаза залиты яростью. Моника довела его. Эта цыпочка бесит меня, чувак. После получаса бессмысленных разборок он сдается, приносит всем извинения и уезжает на такси, прихватив блондинку с собой.

Назад в Samarkand – убежище Моники, слишком маленькое, чтобы Джими мог туда переехать. Моника предлагает принять ванну или что-нибудь поесть. Джими хочет позвонить. Говорит ей, что нужно встретиться с Питом Камероном, который помогал запустить лейбл Track Records. Джими нравится болтать с ним о бизнесе, о серьезных делах. Сечешь?

Джими убедителен: Пит устраивает что-то вроде званого ужина только для своих. Моника может подбросить Джими, но ей туда нельзя. Там совсем другие люди. Понимаешь, детка?

Моника соглашается. Говорит, что понимает. Около полуночи она отвозит Джими. Он чувствует огромное облегчение, когда оказывается вдали от нее, этой обдолбанной немецкой цыпочки. Ее слишком много! Джими нужна передышка. Кроме того, Девон Уилсон – Долли Даггер – сейчас у Пита. Стелла Дуглас и Энджи Бердон тоже там, а это цыпочки, которые знают Джими. Знают его тусовку. Да не напрягайся ты так. Ясно тебе?

Здесь очень круто и атмосферно. Джими рад видеть Девон. Раньше он изворачивался как мог, когда она говорила, что приедет из Нью-Йорка. «Девон, бога ради, отвали ты от меня!»

Но это было тогда, когда он встречался с Кирстен. Теперь Кирстен нет, и в его жизни появилась немецкая цыпочка. Все они претендовали на то, чтобы быть его невестами. И все притворялись, что не замечают, что Джими неискренний в отношениях. Чувак, ну ты-то видишь?

Находясь рядом, Джими снова запал на Девон, только теперь Девон ведет себя холодно. Она все еще с Джаггером – осознание этого туманит рассудок Джими.

Но здесь и Стелла – жена Алана Дугласа. Алан – новый лучший друг Джими. Тот, кто поможет ему выбраться из моря дерьма, в котором он сейчас плавает, к земле обетованной, улыбкам и миллионам долларов.

Джими доверяет Алану. Джими больше не доверяет никому. Только Алану и его женщине. Стелла, с ее бинди и умопомрачительным прикидом, ее мудрым лицом и открытой душой, не была очередной цыпочкой. Со Стеллой можно поговорить. Стелла знает людей вокруг. Никакого секса. Только любовь. Л-у-б-о-в.

То же можно сказать и об Энджи – жене Эрика – разница была лишь в том, что Энджи сидит на героине. Энджи и Девон. Ведьмы на белых конях. Энджи уже спала с Джими, множество раз. Как и Девон. Отличие лишь в том, что Девон оставалась, а Энджи предпочитала исчезать. А теперь эта девочка даже не хочет и слышать о тебе, если у тебя нет с собой сладко-коричневой пудры.

Время задвинуться. Следующая остановка – пустота.

Джими отрывается от Энджи и сосредотачивается на Девон. Болтает со Стеллой. На столе немного китайской еды. Во рту привкус курицы и риса.

Раздается звонок домофона… Джими вздрагивает. «Уф, пожалуйста, скажи ей, чтобы она оставила меня в покое…»

Стелла берет трубку и отвечает назойливой блондинке: «Приходи позже».

«Я невеста Джими. Ты ведь понимаешь, да?»

Ничего личного.

«Иди домой».

«Nein. Нет. Ты должна понять…»

Стелла вешает трубку.

Моника осталась одна снаружи. Моника плачет. Моника сходит с ума.

Спустя десять минут снова раздается звонок. Черт… Джими расстраивается. Встревоженная Стелла возвращается к домофону и отвечает:

«Нет, подруга».

Моника рыдает, кричит, шумит. Джими смущенно извиняется перед всей компанией. Джими выходит на улицу. Он так устал от этих сцен.

Такси везет их обратно в Samarkand. Джими раздражен. Ох уж эта истеричка. Моника молчит, закуривает сигарету. Лондон накрывает предрассветный туман. Желтые мутные глаза следят за ними из заведенного Jaguar.

Майк тушит сигарету и открывает дверь машины. За ним здоровые ребята, словно из массовки «Убрать Картера», громилы на подскоке. Смеются и угорают.

Они нападают сзади, когда пара открывает дверь. И начинают пиздить прежде, чем он понимает, что произошло. Бьют коленом по яйцам. Он падает, задыхаясь: «Убери эту белобрысую шлюшку».

«Съебись, нам нужно поболтать с твоим мужиком».

Смотрят на нее. Свали – сейчас же.

«Я принесу сигареты, Джими, хорошо? Я принесу сигареты из гаража…»

Парни улыбаются. Выталкивают ее за дверь.

«Эй, Майк, что за хуйня, ты чего?»

Майк молчит, его мысли витают в воздухе. Джими умоляет.

«Майк, да хорош…»

Парни накидываются на него. Уткнув лицом вниз, прописывают парочку хороших ударов в живот. Джими на четвереньках. Задыхается, воет, брызжет слюной. Ему страшно и чертовски больно, чувак…

Еще пара ударов. Перевернули на спину и вцепились в кудри на затылке. Один из них поставил сумку и вытащил пару бутылок, протыкая пробки большим пальцем. Здоровый парень. Вино выплескивается ему на руку. Он вытирает ее о рубашку. Затем заталкивает бутылку Джими в рот. Буль, буль, буль, буль, буль…

– Мальчик хочет пить, – говорит он. Остальные скалятся в улыбке.

– Как же хорошо, что мы захватили с собой еще, – отвечает другой. Громилы ржут.

Большой палец на пробке. Вытирает руку. Впихивает бутылку в рот.

Вино повсюду. Глаза Джими вылезают из орбит, руки сжимаются, он не может дышать. Вино льется из носа, в волосы, на кровать, на руки, которые крепко его держат.

Еще одна бутылка. Большой палец на пробке. Громила вытирает руку. Впихивает бутылку в рот. Вино везде. На груди и руках, на губах, в глазах. Все происходит на самом деле. Не может быть. Это реальный пиздец. Да ну на хер. Они ржут.

Затем экран тухнет, сжимаясь в мелкую белую точку… сначала быстро, потом медленно… медленно… сжимаясь в…

Пустоту. Глубокую, черную, тяжелую…

Пустоту.

Глава 2

Люсиль и Эл

В ту ночь, когда он родился, луна шла на убыль, скользя от Рака ко Льву, от живота к сердцу, от семени к крови.

Мама была ангельски-прекрасной, ей только что исполнилось семнадцать. Папа был весь на нервах и сидел в армейской тюрьме.

Восемь месяцев назад Люсиль Джетер вышла замуж за двадцатитрехлетнего рядового армии США Джеймса Аллена Росса Хендрикса. Через три дня Эла перевели в Форт-Ракер, штат Алабама. Когда родился ребенок, Элу отказали в увольнительной и отправили на губу. Командир сказал, что это для его же блага, зная, что парень, скорее всего, уйдет в самоволку. Эл был в ярости: всем белым сослуживцам давали отпуск.

Как и у всех американцев, их родословные были перепутаны, уничтожены, добросовестно проигнорированы. Африканские рабы, белые рабовладельцы, индейцы, последствия долгой череды изнасилований, убийств, расовой ненависти, религиозных извращений, краха надежд и господства сорняков в трещинах вековых затвердевших скал.

Со стороны Люсиль: белый дедушка-рабовладелец и черная бабушка-рабыня. Капитан и наложница, странные пары встречались в девятнадцатом веке на глубоком Юге. В 1875 году у них родился мальчик, Престон Джетер, типичный мулат. После того как Престон стал свидетелем линчевания, он сбежал из Вирджинии и направился на северо-запад – считалось, что там черным жилось легче.

Да. Конечно.

Он работал на шахтах в Рослине (штат Вашингтон), затем в Ньюкасле – везде, где черный парень мог получить доллар. Ему было за сорок, когда он добрался до Сиэтла – по крайней мере, теперь впахивая над землей, в саду под солнцем, – где он и встретил маму Люсиль, Клариссу Лоусон. Кларисса была родом из конфедеративного, сегрегированного Арканзаса, из племени Чероки, которые были согнаны туда в соответствии с законом об индейском переселении 1830-х гг. Укрытая рабами, смешанных кровей, бедная, Кларисса была на девятнадцать лет моложе Престона и уже беременной после изнасилования на хлопковых полях в дельте Луизианы.

Когда ее старшие сестры предложили Престону денег, чтобы он женился на Клариссе, он назвал это чушью и сбежал. Она родила ребенка, отдала его и чуть не умерла от горя. Сестры решили вновь обратиться к Престону, повысили цену, и на этот раз он согласился. Они поженились в 1915 году и оставались женатыми до тех пор, пока Джетер не умер тридцать лет спустя. Их союз нельзя было назвать счастливым, хотя бывает ли иначе?

Они жили в Центральном районе Сиэтла – четыре квадратных мили черного уличного гетто, где можно было встретить негров, китаез, краснокожих, япошек, фрицев, итальяшек, жидов, филиппинцев – всех отвергнутых белыми, униженных, растоптанных. У них были собственные газеты, школы, магазины и бары. Все, что они хотели, лишь бы не селились рядом с порядочными богобоязненными белыми людьми.

Джексон-стрит была главной улицей ночной жизни того времени. Дневные же часы в основном посвящались уборке у богачей, живущих далеко за пределами района.

У Престона и Клариссы было восемь детей, выжили шестеро. Люсиль была самой младшей. Престону перевалило за пятьдесят, когда у Клариссы обнаружили опухоль. Она выжила, но долгое время лежала в больнице. Люсиль воспитывали сестры. Но дела пошли совсем плохо, и их всех отдали на воспитание в добросердечную немецкую семью, на ферму в районе Гринлейк, где обитали только белые, а местные жители с ружьями считали их грязными отпрысками цыган.

Люсиль была светлокожей и хорошенькой, как кукла кофейного цвета, прохожие оборачивались, когда она проносилась мимо. Светлая и простая Люсиль могла бы сойти за белую, если бы захотела. Но она никогда этого не делала. Вместо этого девочка-подросток из Сентрал Дистрикт, которой только что исполнилось шестнадцать и которая любила танцевать, вместе со школьными друзьями отправилась в Washington Hall на выступление Фэтса Уоллера, черного Горовица. Там она познакомилась с невысоким Элом Хендриксом, амбициозным рабочим литейного цеха. Эл прекрасно танцевал. К тому же он был старше, жил поблизости и зарабатывал немного денег на развлечения. С Элом было весело.

Происхождение Эла тоже было своеобразным. Папа родился через год после окончания Гражданской войны. Мама, Фанни Хендрикс, бывшая рабыня, недавно развелась с Джефферсоном Хендриксом; его отец – непреклонный белый рабовладелец, который не хотел иметь ничего общего с мальчиком, хотя мать позаботилась о том, чтобы он носил все его имена: Бертран Филандер Росс.

Россу, как он предпочитал себя называть, было сорок шесть, когда он сменил фамилию на Хендрикс. Какое-то время он служил в чикагской полиции в отделе особого назначения, потом женился и развелся, а после работал в шоу-бизнесе, был рабочим сцены в водевильной труппе Dixieland, которая путешествовала по тихоокеанскому северо-западу. Собирался жениться снова.

Зенора Нора́ Мур была танцовщицей и хористкой, настоящей красавицей. Ее маму – наполовину чероки, наполовину африканку – тоже звали Фанни. Ее отец Роберт был освобожденным рабом из Джорджии. Они жили хорошо, насколько это было возможно в Теннесси.

Но у Норы были мечты посерьезнее. Будучи танцовщицей, она гастролировала со своей сестрой Белл и познакомилась с Россом, когда присоединилась к той же труппе актеров, музыкантов, комиков и танцоров. Когда денежный поток иссяк и труппа распалась, они остались в Сиэтле. Перспективы работы на сцене – нулевые.

Они поженились, чтобы сэкономить на арендной плате за комнату, так как ни один белый владелец пансиона не собирался сдавать комнату неженатой черной паре. Когда кто-то сказал, что в Канаде у цветных есть шанс найти работу, они отправились туда. По рекомендации патрона Росс получил должность дворецкого в американском клубе в Ванкувере.

Нора сменила шоу-бизнес на домашнее хозяйство и воспитание пятерых детей. Двое умерли: старший, Леон, когда ему было двадцать, и младший, Орвилл, когда ему было всего два месяца. Остались Патриция Роуз, Фрэнк и родившийся в 1919 году Джеймс Аллен Росс.

Через три года все члены семьи получили канадское гражданство. Жизнь шла своим чередом. Росс активно работал в Африканской методистской епископальной церкви и стал первым портье в недавно открывшемся гольф-клубе Quilchena Golf and Country Club, на пересечении улицы Кинг Эдуард и 33-й авеню – бывшей территории коренных народов Ванкувера.

Ему было шестьдесят девять, когда у него самопроизвольно лопнула аорта, вызвав быстрое обескровливание и смерть. Семья Хендриксов распалась.

Нора осталась на месте. Дети разлетелись. Наступила Великая депрессия, и мир перевернулся с ног на голову. Все надежды на то, чтобы Эл поступит в колледж, умерли вместе с отцом. Он бросил школу, что найти работу. Но работа была глупой и бессмысленной: обслуживание столиков в ночных забегаловках.

Вдохновленный матерью, он начал танцевать чечетку. Она всегда говорила, что шоу-бизнес был у него в крови. Его старший брат Леон, изящный как газель, показал главные шаги степа, чарльстона, линди-хопа, фокстрота, игл-рока и джорджии-гринда. Эл добавил несколько собственных движений и начал выступать на небольших концертах. Позже встретил агента. Перебрался в клубы.

Настало время джиттербага, и он у Эла тоже хорошо получался. Нора рассмеялась и сказала ему, что, когда она танцевала его двадцать лет назад, он назывался «Техасский Томми», из мюзикла Darktown Follies, где играли только черные актеры. Но в танцах наступила сегрегация, чтобы дать шанс белым, и у Эла все пошло наперекосяк.

Когда его приятель Эл Форд рассказал о любительских боях по двадцать пять баксов за три раунда, Эл Хендрикс заинтересовался. Невысокий, но сильный и коренастый, 147 фунтов, он пробился на соревнования «Золотые перчатки» в Crystal Pool в Сиэтле, где провел первый бой в полусреднем весе. Он выиграл, потом снова выиграл. Затем проиграл в финале. Ну и что? Зато заработал денег. Только в итоге его обманули, сказали, что платят только профи. Эл вернулся в отель Moore, не в состоянии заплатить даже за чашку кофе. К слову, в Pool были только белые.

К черту это все.

Канада объявила войну Германии, и Эл поспешил в Викторию, где рассчитывал получить работу на железной дороге, но расист-руководитель не нанял его, сказав, что он «слишком мелкий». Херня. Эл спал на полу у друга и получал пару долларов за чистку обуви. В 1940 году он вернулся в Сиэтл с сорока баксами в кармане, абсолютно облажавшись.

Эл тщательно старался исправить ситуацию. Убирал квартиры. Устроился мыть посуду в черной забегаловке в гетто на Пайк-стрит. Продолжал танцевать с дамами в своем модном полосатом костюме, виртуозно раскручивая их, делая боковое сальто и перевороты через спину. Сиэтлские девчонки были крупными. И Эл легко мог крутить толстушек, а высокие свободно проскальзывали у него между ног. Но единственными девушками, которые казались подходящего размера для пяти футов шести дюймов Эла[1], были белые девчонки, а для такого черного парня, как он, они представляли опасность.

Когда он встретил шестнадцатилетнюю Люсиль Джетер, Эл не мог поверить своему счастью. Эта цыпочка была ниже его ростом. И умела танцевать. Ни в чем ему не уступала и даже смогла показать Элу пару-тройку движений.

Отличная команда, детка.

Глава 3

Чес и Кэти

Суббота, 24 сентября 1966 года. Джимми[2] все еще живет по нью-йоркскому времени, он приземлился в Лондоне в 9 утра по-местному, в 4 утра для Джимми. В самолете было так много еды – филе миньон, омары – и так много выпивки – шампанское, виски и бренди, – что Джимми совсем без сил. Непривыкший к долгим перелетам и проспав всего пару часов, он ощущал неприятный запах изо рта, холодный пот на лбу. Глаза покраснели после долгой ночи.

Будучи пассажирами первого класса, он, Чес и их менеджер Терри Маквей (который был менеджером и у The Animals) первыми покинули самолет и первыми пошли на пограничный контроль. Джимми улыбался, но очень смущался. Социальная неловкость портила его ауру, заставляя чувствовать себя неуклюжим фриком. Он считал, что его цвет кожи, его американская чернота играли против него.

Терри нес футляр с гитарой Джимми. У Джимми не было разрешения на работу. История, которую придумал Чес: он профессиональный автор песен и приехал, чтобы забрать свой гонорар. Пограничникам это не понравилось и казалось подозрительным. Но большой белый парень в костюме, похоже, знал, о чем говорил – они слышали о The Animals, – поэтому впустили черномазого на семь дней без права на работу.

У Джимми был его новенький паспорт, джинсы и прическа в стиле Боба Дилана. Все остальные его пожитки – позаимствованный стратокастер, запасная одежда, баночка антибактериального мыла для лица Valderma (эти чертовы прыщи) и его розовые бигуди – лежали в футляре от гитары.

Оказавшись по другую сторону контроля, Джимми обрадовался, стал энергичен, возбужден, похож на неразорвавшийся фейерверк. Чес, который всю дорогу в самолете строил планы, подошел к телефонной будке и начал забрасывать монетки. Он звонил в контору The Animals и разговаривал с Трикси Салливан, ассистенткой Майка Джеффри. Трикси знала, что Чес уходит из The Animals и хочет заняться менеджментом вместе с Майком. Ей нравился Чес, она видела его таким, какой он есть: честный агент, талантливый музыкант и хороший друг. Но и понимала, что без Майка он ничто. Майк говорил Трикси: «Он особенный… крутой парень и чертовски умный».

Следующий звонок Чеса – его новой шведской подружке Лотте. Чес и Лотта забронировали номера в отеле Hyde Park Towers в Бейсуотере, в том числе и для Джимми. Чес сказал Лотте, что они приедут ближе к вечеру, после того как немного передохнут. И попросил, чтобы она была готова. Сегодня вечером они все отправятся в The Scotch of James.

The Scotch, затерянный на мощеных улочках недалеко от Сент-Джеймс-сквер, рядом с парламентом, – один из немногих лондонских ночных клубов новой аристократии, помимо Ad Lib на Лестер-сквер, Blaises и Cromwellian в Кенсингтоне. Там отрываются пьяная молодая элита и гламурные бандиты, нахальные мачо в темных очках, плоскогрудые модницы и накачанные юные кинозвезды. После полуночи с шампанским появлялись Пол Маккартни и Мик Джаггер, окруженные светской тусовкой – Роберт Фрейзер и Дэвид Бейли, Стэш и Питер Макс, изысканно одетые девушки-богини вроде Твигги и Марианны Фейтфул, Джули Кристи и Жаклин Биссет.

Крис просит Лотту, чтобы она позвонила ребятам в The Scotch и забронировала два столика. Эта вечеринка – самое важное событие субботнего вечера в Лондоне, витрина, в которой можно выставить Джимми, даже если он не может легально выступать на публике – пока не может.

Следующий в очереди – старый пройдоха Зут Мани.

Зут – певец-органист в собственной группе The Big Roll Band, у которых совсем недавно вышел хит Big Time Operator. Хотя он еще не знает об этом, влияние Джимми вот-вот превратит группу Зута из обычного клубного R&B-бэнда – на ступень выше правильного милого мальчика Джорджи Фейма и чуть ниже отвязного Брайана Огера – в недолговечный эталонно-психоделический по меркам Лета любви состав под названием Dantalian’s Chariot. (Данталиан – имя мифологического Великого князя ада, который командовал тридцатью шестью легионами демонов.)

У Зута – хорошая квартира в Фулхэме. И они едут на такси из аэропорта к нему. Чес прикидывает, что сначала отвезет Джимми, покурит, попьет чаю, поболтает с парнями из тусовки, а потом отправится в The Scotch. Либо так, либо сначала отвезти Джимми в отель. Одинокая спальня с одним окном, ни друзей, ни движухи, ни сигарет.

Квартира Зута – это пристанище для каждого помешанного на музыке в западном Лондоне. Чес с Джимми заскакивают около одиннадцати, Зут расслаблен. Когда Джимми видит, что вся аппаратура Big Roll Band расставлена в гостиной, он понимает, что пришел по адресу. Чес знает свое дело. Джимми со смиренным лицом спрашивает, может ли поиграть на белом телекастере Зута. Зут кивком разрешает, покачиваясь от радости предвкушения.

Джимми широко улыбается и «улетает».

Зут замер. Он слышит блюз, соул, госпел; черное и белое; он слышит чистый яркий свет. Легкость. Поцелуи, укусы, смех. Он смотрит на свою жену Ронни, она явно завелась. Она в восторге.

Джимми с застенчивым взглядом выгибается и заставляет гитару кричать в экстазе.

Ронни в шоке. Бежит наверх к своей подруге Кэти.

Много лет спустя Кэти Этчингем по телефону рассказала мне, что Ронни кричала: «Кэти! Спускайся скорее вниз! Чес привез парня из Америки, и он похож на дикаря с Борнео!»

Кэти курит, лежа в постели, и никуда не спешит. Она слышит шум внизу, но у нее нет сил спуститься, вчера вернулась бог знает во сколько. У Зута и Ронни в доме всегда полно таких дикарей. Кэти двадцать лет, она очень модная и красивая. Большие карие глаза, темные прямые волосы, Кэти работает парикмахером. Но когда она по ночам гуляет с Ронни, то иногда диджеит в Cromwellian и The Scotch.

Кэти и медовая блондинка Ронни отличная команда. Кэти – сексуальная, свободная лондонская цыпочка, Ронни – теплая, земная и верная жена Зута. Эта схема работает всегда, куда бы они ни пошли. Ронни – покровитель, но бойкая Кэти не нуждается в покровительстве. Она уже встречалась с Брайаном Джонсом и Китом Муном. Кэти большая девочка, у нее сигареты с гашишем и в губной помаде.

Кэти не торопится спускаться, и к тому моменту, как она выходит, уже слишком поздно. Чес и Джимми уходят. Ничего. Они договорились встретиться вечером в The Scotch.

Джимми хочет встретиться с Линдой Кит. На самом деле он оказался здесь именно из-за Линды. Джимми готов на все. Но Линда все еще подружка Кита. И хотя она очень рада наконец увидеть Джимми в Лондоне, и всё это благодаря ей, Линда говорит, что встретится с ним позже.

Когда Джимми появляется в тот вечер с Чесом и Лоттой, в клубе довольно тихо. Джимми застенчив, пока не приходит его время выйти на сцену. Каждый кот в этом клубе удивленно таращится на него.

Это не дикарь с Борнео, это просто помешанный на музыке Джимми. Он здесь, чтобы показать все, что на что способен. Молодой чернокожий американский блюзмен, понимаешь? Он идет напролом. Никакого шоу, просто игра. Ураган ворвался в клуб. Небритые модники в блестящих классических костюмах не могут поверить в то, что они слышат. Хорошенькие цыпочки в мини-юбках теребят свои волосы, трепеща, как будто влюбились в этого чернокожего незнакомца.

До Джимми из Штатов здесь были только старые цветные дедушки, игравшие спокойный акустический блюз, например Биг Билл Брунзи, которому уже перевалило за пятьдесят, а значит, для той тусовки он был практически ископаемым. Или там были наглые черные чуваки вроде Мадди Уотерса, не намного моложе Билла, но однозначно страшнее. Сумасшедшие старые чудаки, которые нравились мальчикам, но девочки воротили от них носики.

И вот теперь Джимми Джеймс, молодой, красивый, застенчивый и ласковый, бормочет в микрофон милые слова. Колдует над своей гитарой, словно Пан играет на свирели на подоконнике после наступления темноты, пока мир крепко спит и видит сны.

Линда Кит сидела за своим столиком и наблюдала за происходящим со смесью восторга и страха. Она понимала: Джимми становился звездой прямо на ее глазах. Только теперь до нее дошло, что будет дальше, и она не была уверена, что чувствует по этому поводу. Джимми был великим открытием Линды, ее близким другом. Теперь Джимми будет принадлежать всем остальным. А что же будет с ней?

Приехала Кэт – надушенные волосы, юбка в обтяжку, маниакальная энергия севера – она снова опоздала. Джимми уже закончил свое небольшое яркое выступление. Чес махнул ей, Ронни и Зуту и позвал их к столу, за которым сидели он, Джимми и остальные члены тусовки. Пододвинул стул и усадил Кэти рядом с Джимми.

Джимми обрадовался. Жестом приглашает Кэти наклониться ближе, шепчет ей: «Ты прекрасна», целует в ушко и улыбается. Потом произносит еще пару нежных фраз, глядя прямо в глаза.

Ронни, увидев это, обрадовалась за подругу и захихикала. Это чертовски разозлило Линду. Она швыряет свой стакан в Ронни. Повсюду летают тарелки и переворачиваются столы. Джимми хватает Кэти за руку, и они убегают. Чес велел им взять такси и вернуться в отель. Кэти и Джимми, смеясь, выбегают на улицу, все еще держась за руки.

Вернувшись в отель, Джимми в баре приводит ее в чувство. Застенчивый и милый, вежливый и внимательный, веселый американец. Чес уверен, что он станет звездой. Джимми весь светится, пока Кэти пытается оставаться спокойной.

Утром, лежа в постели с Кэти, он ласкает ее, держит ее за руки, смотрит на шрамы на запястье. Джимми подпрыгивает от страха, когда дверь распахивается и в комнату врывается Линда Кит.

– Привет, детка…

Линда, не слушая, хватает гитару, которую одолжила ему, и выбегает.

«Ублюдок!»

Джимми объясняет Кэти, что все в порядке и что это цыпочка Кита Ричардса. Просто сумасшедшая девчонка. Он просит о ней забыть. Кэти не возражает – пока что. Кэти еще не знает, что между ними: приключение на одну ночь или нечто большее? Она разберется с этим позже.

Джимми обожал эту возможность открыто быть с белой цыпочкой. На родине в некоторых штатах его могли бы линчевать за это, межрасовые связи по-прежнему считались преступлением. Протестующие с лозунгом «Расовые смешения хуже коммунизма» все еще выходили митинговать всякий раз, когда нужно было что-то показать по телевизору.

Даже приятелю Фрэнка Синатры, Сэмми Дэвису-младшему, самому заслуженному «белому» человеку в шоу-бизнесе, не сошла с рук связь с белой девчонкой. После его женитьбы в 1960 году на сексуальной развязной королеве шведского кино Мэй Бритт, белые расисты пикетировали театр, где он работал, размахивая плакатами: «Вали отсюда, ниггер».

Лавина писем ненависти обрушивалась на них со всех сторон. Угрозы смерти на его концертах в Рино, Сан-Франциско, Чикаго… Возле вашингтонского Lotus Club пикетировала американская нацистская партия, пока Сэмми нервно теребил свой стеклянный глаз.

Затем последовала публичная и частная критика со стороны американских негров, они обвиняли его в том, что он «Дядя Том». Заголовки газет пестрили: «Стыдно ли Сэмми, что он негр?»

Напуганный до смерти Сэмми нанял круглосуточную вооруженную охрану. Они с Мэй перестали появляться в общественных местах. И когда все же выходили, он брал с собой пистолет или трость с лезвием, спрятанным в рукоятке.

Черт, Сэмми был знаменитым чернокожим артистом. Какой шанс у бедного, никому не известного полукровки вроде Джимми? И все же Джимми и раньше трахал белых цыпочек. Но всегда строго секретно. Все происходящее здесь с Кэти, Линдой, с этими англичанками, чувак, это – что-то другое. Почти, как… свобода.

Глава 4

Маленький Фрэнк

Майк был одним из тех парней, с которыми никогда не знаешь, во что верить. Солдат, шпион, владелец клуба и любитель джаза; денежный воротила, теневой гангстер, бывший наемник. Мужчина в костюме, галстуке и темных очках с диоптриями, который мало говорил, но много делал. Не тот человек, которому ты обязательно поверишь, а тот, кому ты безоговорочно доверяешь. Человек со связями на земле и под землей и с внушительным списком контактов. Он мог достать все. Южанин, работающий на севере, англичанин, свободно говорящий по-русски. Влиятельный и удачливый.

Все любили Майка. Все его ненавидели. Майку было плевать на это. Голова Майка всегда была на месте. Майк всегда держал руку на пульсе. Ростом пять футов шесть дюймов, с жутковатой улыбкой, тонкими волосами и косым пробором. Невысокий, но крепкий, он мог заполнить комнату своим присутствием. Всегда ходил в костюме и галстуке, пока не связался с Джимми и не начал свои первые кислотные одиссеи, после которых Майк стал все больше походить на хиппи. Цветные рубашки. Широкий галстук. Трава. Таблетки. Шампунь для объема. Он сменил дорогих куколок на хиппи-цыпочек, поклонниц свободной любви. Модные усы. Он по-прежнему носил пальто из верблюжьей шерсти в холодные вечера, но теперь его темные волосы касались воротника.

У Майка все получалось. Он без труда мог сбить вас со следа. Переключить на другую волну. Подкинуть протухших новостей. Профессиональный вор. Всему этому он научился, как шпион МИ-6, невидимый агент ЦРУ и как прочие вымышленные и настоящие персонажи.

Майк рассказал бы тебе свою историю так, будто она ничего не стоила. Затем бросил бы важные, страшные факты и наблюдал за бурной реакцией. Смотрел, как меняется твое лицо: интересно, а вдруг это все правда?

Ребенок понедельника Фрэнк Майкл Джеффри родился 13 марта 1933 года под знаком Рыбы. В больнице Святого Джайлса, в Пекхэме, в южной части города. Фрэнк Майк – единственный ребенок Фрэнка-старшего и Элис: почтовых служащих из сортировочной конторы Пекхэма. Жили они в старом доме с террасой. В кране только холодная вода. Длинные бельевые веревки. Любопытные соседи. Фрэнк-старший, Фрэнк-младший. Слишком сложно. Поэтому маленький Фрэнк стал просто Майком.

К тому времени, когда война разыгралась по-настоящему, семья перебралась в Кэтфорд, расположенный на окраине Лондона. Район получил название во времена охоты на ведьм, когда всех черных кошек швыряли в реку. Проходя мимо Gothic-fronted Concert Hall, возможно, юный Майк и гадал, что там происходит. Но кинотеатр напротив был интереснее. Крутые парни в субботних фильмах: «Третий человек», «Рассчитаемся после смерти», «Белое каление»…

Может, он и хорошо учился в школе, но шла война, и всем было пофиг. Хороший спортсмен, Майк любил грубые мальчишеские игры и болтался без дела, пока ему не исполнилось шестнадцать. Чтобы угодить родителям, которые заставили его найти «приличную работу», он стал белым воротничком. Благодаря объявлению в местной газете устроился клерком в Mobil Oil в Бишопсгейте, дорога туда-обратно занимала два часа в день на автобусе номер 47. Он носил шикарный пиджак и галстук, и руки у него пачкались только тогда, когда протекала дешевая авторучка.

Лондон тогда был помойкой. Гитлеровские бомбы хорошенько все разъебали. Ежедневно поднимаясь на второй этаж автобуса, Майк смотрел вниз на обломки, наблюдал за постепенным восстановлением и понимал, как ему повезло. Фрэнк и Элис делили мясо и сахар поровну, но Майк всегда получал дополнительный кусок хлеба.

Когда в 1951 году его на два года призвали на Национальную службу в армию, стало легче. Он писал домой каждую неделю. Стал ездить за границу. Встречал забавно говорящих иностранцев. Потерял девственность. Научился тому, чего не знали даже его родители.

Начал со звания рядового в 17-м учебном полку Королевской артиллерии в Вулвиче. Через два месяца был переведен в учебный корпус королевской армии, уже старшим сержантом штаба. А еще через пару месяцев – инструктором в армейской школе в Харрогите.

Быстрый рост для мальчика из южного Лондона. Тогда же Британия оказалась в ловушке после того, как египтяне взяли штурмом склад НААФИ в Исмаилии. Молодого британского солдата ранили ножом, а двух египтян убили. Египетские добровольцы поспешили присоединиться к Освободительным батальонам, братья-мусульмане в Исмаилии объявили джихад против британцев. Погибло еще больше солдат, почти все новобранцы. Надо было что-то делать.

Майк был одним из шестидесяти тысяч солдат, отправленных защищать Суэцкий канал. Он оказался в Файиде и показал себя как активныйучастник BTE, MELF (Британские войска Египта, Ближневосточные сухопутные силы). А оттуда, буквально через несколько недель, его отправили в 73-й зенитный полк Королевской артиллерии.

Это было началом конца контроля Запада над Суэцким каналом и завязкой трехлетнего Суэцкого кризиса, «забытая война забытой армии», как ее описывали историки. Никому не доверять, видеть в египтянах подчиненных, бояться невидимых снайперов и хорошо замаскированных убийц. Немногие из спешно призванных, плохо обученных британских солдат осознавали опасность.

Майк же, с «глазами на затылке» и толковой головой на широких плечах, процветал. Он подружился с Нобби, Джоком, Джорди, Таффи, Титчем, Маком и Гленом. Встречался с несколькими девушками из Женского королевского армейского корпуса в Олд-Вик-Лидо на берегу Большого Горького озера. Он занимался дайвингом и нырял в озеро с длинной пристани. Потом шел на пляж, чтобы перекусить и выпить пару кружек холодного пива. Валялся на солнышке и прохлаждался в тени на веранде. Фотографировался рядом с двуствольной пальмой у кромки воды.

Однако обычно Майк что-нибудь придумывал и искал возможность «заработать лишний шиллинг или два». Так он обнаружил, что в Каире, недоступном для солдат, можно купить британские газеты, которые вышли всего пару дней назад, договорился с военными грузовиками, чтобы те доставляли их, а затем продавал с накруткой своим изголодавшимся по новостям товарищам на базе. Когда старший офицер узнал об афере, смышленый Майк избежал дисциплинарных мер, согласившись на сделку. Первая из многих грязных сделок, которые Майк заключит в ближайшие годы.

Затем в марте 1953 года, после того как военное министерство и Скотленд-Ярд проверили его на участие в шпионаже, ему снова повезло. Два месяца спустя Майк покинул Египет и вернулся в Лондон, где в июне 1953 года его демобилизовали.

На следующий день он вновь завербовался и продолжил службу в учебном корпусе королевской армии в звании исполняющего обязанности сержанта. И сразу же начал проходить курсы безопасности на базе разведывательного корпуса в Маресфилд Барракс, недалеко от Укфилда в Сассексе, после которых его рекомендовали в Секретную разведывательную службу, сейчас известную как МИ-6. Перейдя в разведку, в сентябре 1953 года он уехал в Триест в Италии, где присоединился к Юнит 2 в Управлении безопасности Триеста, входящему в состав пятитысячного армейского подразделения BETFOR (силы британского элемента в Триесте).

Вот тут-то и началась серьезная работа. Триест был важным стратегическим морским портом в Адриатическом море недалеко от восточной границы Италии, юго-восточной границы Австрии и западной границы коммунистического блока, тогда еще Югославии. Вековой оплот Австрийской империи Габсбургов после Первой мировой войны вернулся в состав Италии и оставался под фашистским контролем Муссолини на протяжении всей Второй мировой войны. С 1945 года Триест принадлежал коммунистической Югославии под управлением генерала Тито.

К тому времени, когда Майк явился на службу, Триест был объявлен свободной независимой территорией и разделен на две зоны: союзническую зону А на севере, оккупированную британскими и американскими войсками, и югославскую зону Б на юге. Триест был одной из самых беспокойных горячих точек в мире. Двадцатилетний Майк уже не был желторотым новобранцем, как два года назад. Хорошо подготовленный офицер разведки работал в условиях, когда коммунистические агенты и агитаторы смешивались со шпионами союзников, постоянно пересекая зоны.

Основная работа Майка заключалась в проверке потенциальных перебежчиков зоны Б. Они подвергались энергичному допросу, и информация должным образом оценивалась. Специальные комнаты. Двери заперты снаружи. Угрозы. Избиения. Манипуляции. Никаких согласований. Ты просто делал свою чертову работу.

Майк также был активным членом Китайской прачечной – кодовое название неофициальной базы СИС (Секретная разведывательная служба) в Триесте. Майк никогда не был официальным агентом СИС. Никто никогда не был официальным агентом СИС или МИ-6, как они позже стали называться. Он просто «бегал по поручениям», помогал выслеживать шпионов и поддерживал связь с итальянской разведкой. Сначала по мелочи. А потом пошли и дела покрупнее.

Есть история, которую он рассказал своей подруге Дженни Кларк после того, как ушел из армии. История о том, как он участвовал в тайной операции по вывозу ценного коммунистического объекта из Югославии в контролируемый союзниками район Триеста и как во время операции ему пришлось убить югославского охранника. Это была классическая ситуация: либо я, либо он, – и теперь он сожалел об этом. Рассказал, что хранил фотографию семьи охранника, которую забрал с окровавленного тела мертвеца, обыскав его карманы в поисках денег и ценностей.

Майк никогда не терял времени даром, никогда не позволял своим чувствам, какими бы надоедливыми они ни были, вырваться наружу и все испортить.

Как только в начале октября 1954 года было объявлено, что зона А возвращается итальянцам и что британские и американские войска немедленно выводятся из Триеста, Майк первым же самолетом вылетел домой. Когда в ноябре Управление безопасности Триеста закрылось окончательно, Майк уже глубоко погрузился в работу в Объединенной школе лингвистики армии в Бодмине, графство Корнуолл. Направление – обучение русскому языку. Как только он закончил курс в феврале 1955 года, тут же вернулся в Центр разведывательного корпуса и был назначен в Северное командование в Отдел полевой безопасности (ФСС), где служил исполняющим обязанности капрала.

ФСС занималась анализом секретной информации, собранной из множества источников, в том числе и Секретной разведывательной службы. Они работали с агентами вражеской разведки, государственными и частными сторонниками, проверенными и скрытыми коллаборационистами, осуществляли тайные аресты и допросы на высшем уровне. Проводили секретные операции. Похищали людей. Устраняли неугодных.

Майк потратил больше года на то, чтобы написать собственный отчет. К тому времени, когда он официально покинул ФСС в мае 1956 года, он отслужил уже больше пяти лет. В июне того же года он был внесен в раздел Б списка резерва регулярной армии и посещал учебные курсы, чтобы восстановить так называемый «жизненный сертификат».

Как и все бывшие члены СИС, Майк никогда не говорил об этом своей семье. В компании, однако, под действием бренди и прочих допингов он становился красноречивым рассказчиком, открыто хвастаясь своими секретными армейскими подвигами. Некоторые ему верили. Некоторые – нет. Но никто не сомневался в его темном прошлом.

Много лет спустя, будучи менеджером The Animals, Майк устроил певцу Эрику Бердону, своему гостю в доме в Пальме, на Майорке, необыкновенное зрелище. Несколько линкоров Седьмого флота США были пришвартованы в порту острова, и американские моряки заполнили городские бары и клубы, многие из которых принадлежали Майку.

Все просто. В то время ВМС США пытались отыскать водородную бомбу, которая была потеряна у берегов Испании после того, как два американских самолета столкнулись в воздухе и упали в море. Как Майк узнал об этом?

«Я просто знаю немного больше», – сказал он, выпуская кольца дыма.

Ага.

Майк надел гидрокостюм, маску и дыхательный аппарат, поплыл к месту, где стоял на якоре американский флот, и установил несколько взрывных устройств. Позже в тот же день за выпивкой в одном из прибрежных баров Майка Эрик с благоговением наблюдал, как его менеджер начал «развлекаться», детонируя взрывчатку с помощью радиоуправляемого устройства и вызывая серию необыкновенно громких взрывов среди более чем тридцати военных кораблей. Американские моряки в страхе бегали по всему берегу.

Неужели все действительно так и было? Многие из «друзей» Майка не раз вспоминали эту историю. Многие даже утверждали, что были там. Многие врали.

Было ли вообще хоть что-то правдой из того, о чем рассказывал Майк?

Глава 5

Джимми и Морис

Нью-Йорк, 8 августа 1965 года. Письмо домой папе.

Я просто хочу, чтобы ты знал, что я все еще пытаюсь добиться своего. Хотя еда у меня бывает не каждый день, все равно все хорошо. Могло бы быть хуже, но я буду продолжать бороться.

Передай всем от меня привет: Леону, бабушке, Бену, Эрни, Фрэнку, Мэри, Барбаре и так далее. Очень жду ответа. Здесь довольно одиноко. Удачи тебе и всего хорошего.

С любовью, твой сын Джимми.

В ответном письме он надеялся получить пару долларов. Но деньги не пришли. Если Эл и понимал намеки, то никогда этого не показывал, был слишком занят собственными проблемами.

Потеряв место у Литтл Ричарда, Джимми снова связался с Фэйн. Вернулся в Нью-Йорк, перебегая из одной дерьмовой гарлемской ночлежки в другую, на грани того, чтобы остаться без инструмента. Фэйн впала в бешенство, когда однажды он принес домой Highway 61 Revisited. Потратил наши деньги на это?

– Да ладно, детка, ты никогда не слышала Боба Дилана?

– Кого? Понятия не имею, кто такой Боб Дилан.

Джимми не мог в это поверить и упорно старался подсадить Фэйн, которая обычно знала обо всем больше, чем он.

«Это Боб Дилан, поняла?»

Фэйн смотрела на него, как все чуваки в тот раз в клубе, когда Джимми заставил их включить Don’t Think Twice, It’s All Right. Типа, это какое-то кантри-дерьмо, чувак! Фэйн ждет, когда кончится эта чертова пластинка, закуривает очередную сигарету, размахивая ногой, как кошечка хвостом. Джимми выпучил глаза, игнорируя безысходность ситуации.

«Я думала, Джимми был настолько увлечен тем, что нравится мне, что его никогда не заинтересует ничто подобное», – говорит Фэйн, сидя босиком в тени сада в 1973 году – в красном поло, белых джинсах, с большим тяжелым кулоном на груди; Фэйн такая красивая и забавная, когда ее узнаешь поближе.

«Он просто обожал все это. Я хотела встать и пойти в ванную, но он схватил меня за руки и усадил, знаешь, как будто я пропущу сейчас что-то важное, – Фэйн улыбается. – А это было просто невозможно. Джимми включал проигрыватель так громко, что его, наверное, было слышно на 42-й улице. Нас чуть не вышвырнули из-за Боба Дилана…»

Конец 1965 года. Зачем вообще кому-то нужен Боб Дилан? Когда у тебя есть Джеймс Браун Papa’s Got a Brand New Bag’ (части I и II). Есть Four Tops I Can’t Help Myself. Есть Temptations My Girl. У Junior Walker & The All Stars есть Shotgun. У Джо Текса I Want to (Do Everything to You). У Уилсона Пикетта In The Midnight Hour. Ain’t That Peculiar у Марвина Гэя. Есть Stop! In The Name of Love у Supremes.

Хочешь еще, брат?

Есть Got To Get You Off My Mind Соломона Берка, Shake Сэма Кука, The “In” Crowd Рэми Льюиса, The Tracks of My Tears The Miracles, I’ve Been Loving You Too Long Отиса Реддинга, People Get Ready The Impressions, Nowhere to Run Martha and The Vandellas, Seesaw Дона Ковея, Let’s Move and Groove (Together) Джонни Нэша, Agent Double-O-Soul Эдвина Старра.

Все еще мало?

Rescue Me Фонтеллы Басс, We’re Gonna Make It Литтла Милтона, Yes, I’m Ready Барбары Мэйсон, You’ve Lost That Lovin’ Feelin’ The Righteous Brothers, Nothing Can Stop Me Джина Чендлера, These Hands Бобби Блэнда, Seven Letters Бена И. Кинга, Treat Her Right Roy Head and The Traits, Twine Time Alvin Cash & The Crawlers, Oo Wee Baby, I Love You Фреди Хьюза, I Do Love You Билли Стюарта, Baby, I’m Yours Барбары Льюис, Hurt So Bad Little Anthony and The Imperials, Too Many Fish in The Sea The Marvelettes, Let’s Do It Over Джо Саймона, I’ll Always Love You The Spinners…

Все это – крутые соул-хиты Америки 1965 года, а Джимми было насрать.

Он расхаживал по 110-й улице в черной ведьмовской шляпе и с прямыми волосами. Он снова тащил гитару в ломбард. Он перенимал сленг.

«Ты вообще цветной, ниггер?»

Джимми возвращался в свой гостиничный номер к Фэйн, включал проигрыватель с Диланом, тащился от текстов, сюрреализма; кайфовал от So Many Roads Джона Хэммонда-младшего; зажигал под The Stones и The Beatles; был в восторге от «британского вторжения», например от The Animals; качался под Byrds, отчаянно желая стать частью всего этого. Но не знал, как это сделать. В Гарлеме у него не было настоящих друзей.

Фэйн была плохой девочкой. Джимми был не лучше.

«Понимаешь, он не любил выделяться и был довольно робким, – вспоминал Альберт Аллен, который какое-то время жил со своим братом-близнецом Артуром в том же доме, что и Джимми с Фэйн. – Вот только Джимми всегда выделялся!»

Джимми по утрам сидел с гитарой, записывая текст на случайных страницах, пока Фэйн спала или проводила время с кем-то другим. Накуренный Джимми читал научную фантастику и думал о всяких странных космологических вещах. А потом отправлялся на работу в клуб к чернокожим музыкантам, которые презирали его за молодость, за мечты, за дерзкие выходки. Джимми хотел большего.

Фэйн ненавидела этих мерзавцев за то, как они обращались с Джимми. Даже когда они пускали его на сцену, чтобы показать, на что он способен, и дать заработать немного денег, то задалбывали его советами, старые уроды.

– Они выходили с ним на сцену и просто начинали лажать. Представляешь, как это было ужасно? И он стоял в шоке, постоянно оглядываясь на них. Другие говорили, что он должен завязать. Ну, знаешь, специально внушали ему такие мысли.

Джими возвращался в номер, садился на кровать, держа на коленях конверт от Highway 61, скручивал косяк, смотрел на Дилана с объемными взъерошенными волосами, в темных очках, в майке и рубашке, и с выражением лица, как у Джеймса Дина. Крутил в руках пластинку, размышляя о словах: «Потом Рим и Джон выходят из бара и едут в Гарлем… сегодня мы поем о безумной банде, она скупает, владеет и управляет Фабрикой Безумия – если вы не знаете, где находится Фабрика Безумия, сделайте два шага вправо, почистите зубы и ложитесь спать…»

– Ты видишь? – спрашивает Джими. – Понимаешь, что он на самом деле имеет в виду?

– Конечно, детка, – Фэйн зевает. – Ложись спать, милый.

Джими еще не причастился к кислотным трипам, но был открыт для моря возможностей, которые он слышал в лирике Дилана, его поэзии, его вызывающей самоактуализации. Никто на самом деле не понимает, что имеет в виду Дилан, просто интуитивно воспринимая совершенно новый уровень понимания современного рок-н-ролла. Джимми читал об электрическом шоу на фолк-фестивале в Ньюпорте всего несколько недель назад, где Дилана освистали, блин, освистали, представляешь? Газеты тут же набросились на него: «Он наэлектризовал одну половину аудитории, а другую ударил током». Джимми просто в восторге от этой идеи, представляя, как делает то же самое; если бы он мог, то сделал бы то же самое.

– Детка, иди спать.

Джимми спит, прижимая гитару к груди. Фэйн хотела было убрать ее, но он открыл один глаз: «Нет, нет, нет, оставь мою гитару в покое…»

Джимми любил Фэйн. Любил так сильно, что часто плакал, а Фэйн смеялась. Каждый раз, когда Фэйн уходила от него, Джимми клялся, что никогда больше не будет страдать из-за женщины, а затем умолял ее вернуться. Во время скитаний от одной дерьмовой ночлежки к другой, где мусор накапливался вокруг них, пока не достигал небес, Джимми цеплялся за своего Дилана, свою поэзию и свои маленькие научно-фантастические книжки. Джимми все еще просто ребенок в карих глазах Фэйн, а что хорошего в жизни с незрелым мужчиной, когда вам надо выживать?

Джимми рассмеялся и не глядя подписал бумаги, которые, как он уже знал, ни хрена не стоили. Отдал свои записи в управление Генри «Джагги» Мюррею – заправиле в чем-то под названием Sue Records. Sue выпускали записи черных артистов, в основном ранние вещи Дона Ковея, Айка и Тины, всякое танцевальное дерьмо. Джагги знал, что у Джимми нет песен, которые можно использовать, но и знал, что мальчик умеет играть, поэтому подписал его, дал чек на несколько долларов и сказал, чтобы он вернулся позже.

Джимми обналичил чек и забыл о нем. Договор на два года с возможностью продлить еще на три. Эти чуваки рехнулись. У Джимми не было ни хрена. Ему не нужен менеджер. Унего еще не было настоящих песен, только длинные стихи, наполовину старые английские, наполовину гарлемские уличные рифмы. Он просто взял деньги и побежал домой. На следующей неделе снова был на нуле. Джимми и Фэйн постоянно ссорились. Постоянно были не в духе. Им становилось все труднее быть вместе, особенно когда они трахали друг другу мозги в пустой комнате.

«Понимаешь, у него был дар, – объяснялась Фэйн. – В постели он тоже был изобретателен. Мог все повторить на бис… жесткий драйв и огонь напоминали его музыку. Бывали моменты, когда я чуть не ломалась пополам, как и его гитара на сцене».

В ссорах Джимми всегда проигрывал словесный поединок. Он знал, что должен уйти, но не знал, как. В конце концов он написал Фэйн письмо. «Кажется, это единственный способ выразить себя и сказать то, что я хочу сказать, без помех и не вступая в спор».

Это только ухудшило ситуацию, Фэйн рвала все письма и выбрасывала их. Джимми был раздавлен, когда Фэйн сказала ему, что вышла замуж за Артура Аллена. Артур спокойно относился к сложившейся ситуации. Но Фэйн хотела, чтобы Джимми ушел, и после того как он услышал ее стычку с Артуром об этом, он просто свалил. Он уехал на метро со 125-й улицы на 4-ю Западную улицу, из Гарлема в Гринвич-Виллидж, уместив все свои вещи в кофре.

Вспоминая те дни позже, Джими говорил:

«Я часто ходил в клубы (Гарлема), и мои волосы тогда были очень длинными. Иногда я укладывал их так, что коты говорили: “Ах, посмотрите на него – черный Иисус”. Такое случалось даже в моем районе (города). У меня были друзья в Гарлеме, на 125-й улице, но незнакомые чуваки, старушки, девчонки, кто угодно говорили: “О, посмотрите на него. Это что, цирк приехал или что?”».

Виллидж – место, где тусовались Дилан и все эти модные белые коты, поэтическая масса. Джимми искал своих людей. Он получил шанс вписаться. Но тусовка в Виллидж была закрытой. Мало черных. Мир Café Society[3], который Майлз, Трейн, Билли, Берд, Каунт, Лена, Нат Кинг и все остальные когда-то сделали своим вторым домом… остался в другой жизни. Теперь Виллидж стал белым. Терпимым к черным, конечно, но не к их музыке. Все эти танцы в унисон, чувак, да ладно тебе, песни про «любовь-любовь-любовь» и щелчки пальцами, клевая черная хрень – это стафф для обывателей.

Битники не танцевали. Они любили рассуждать о музыке. Тусоваться, пить кофе и курить косяк в Gerde’s Folk City на 4-й Западной, или в Bitter End на Бликер-стрит, или там рядом в Au Go Go, или в Wha? на углу Макдугал, или чуть дальше по улице в кафе Gaslight. Это были места для арт-тусовки: художники, актеры, модели, писатели; заведения в стиле Гинзберга-Берроуза-Капоте-Маккуэна; странные встречи, героиновые братства; музыка, акустическая и деревенская, полная желчи, пива и зеленого табака. Дэйв Ван Ронк. Том Пакстон. Фил Окс. Джон Себастьян. Мария Малдаур. Хорошие люди, но серьезные. Образованные. При деньгах. Солнцезащитные очки в помещении. Галстуки. Трубки. Кто-нибудь здесь может произнести имя Тома Раша[4]?

Джими нравилось все это, но он просто не мог понять, как его симпатичная черная задница вписывается в эту обстановку. Конечно, вы могли бы увидеть в Gaslight Миссисипи Джона Хёрта[5], Сонни Терри и Брауни Макги: время от времени они играли там для белых, но это было скорее исключение. Музейные экспонаты. Не горячие молодые парни. Не такие, как Джимми.

В октябре Джимми вернулся к гастролям, на этот раз с Джоуи Ди и The Starliters, десять шоу в Массачусетсе. Джоуи, у которого был хит Peppermint Twist 1961 года, проданный тиражом миллион копий, получил свой первый чек от роялти и обнаружил, что каким-то образом «задолжал» лейблу $8000. Когда Джоуи спросил, где его деньги, парни сказали ему: «Джоуи, тебе будет больно. Держи свой гребаный рот на замке».

Вернувшись в Нью-Йорк, Джимми поселился в American Hotel на 47-й Западной улице. Там же встретил другого звездного беженца из Гарлема по имени Кертис Найт.

Теперь Джимми выбрал имя Морис Джеймс, оно звучит более утонченно и больше подходит для Бликер-стрит, но главное – поможет избавиться от неоплаченных гостиничных счетов и, э-э-э, «устаревших» контрактов. Джимми увлеченно наблюдал за тем, как сочинительствует Кертис. Найту было тридцать шесть, он был певцом и гитаристом, выпустил за последние четыре года несколько синглов, а теперь стал фронтменом собственной блюзовой и соул-группы The Squires. Такова была его история. На самом деле он был сутенером из Канзаса с оравой шлюх, работающих в западном Манхэттене.

Недавно Кертис познакомился с мошенником по имени Эд Чалпин. Эд сделал себе имя, продавая за границей «эксплоито», так называемые подделки пластинок. Ну, знаешь, делаешь дешевый кавер на оригинальный хит так, чтобы туповатые не догадались, что это подделка. Лейбл назвал Twin Hits – часть его реального лейбла PPX Enterprises – и заработал денег на песнях типа Memphis Tennessee Бернда Спайера, который в 1964 году в Западной Германии стал хитом номер один.

Эд почувствовал выгоду, дал несколько баксов Кертису и забронировал ему дешевую подвальную студию в American. Джимми-Морис снова заложил свою гитару, но Кертис предложил ему запасную, если он присоединится к нему в сделке с Эдом и запишет пару треков. Ничего такого, чувак, вливайся, заработай себе на еду. Джимми-Морис, предвкушая еще одну ночь в одиночестве, умирающий с голоду в своем тараканьем дворце на седьмом этаже, ухватился за этот шанс.

Как только Джимми-Морис подключился и заставил струны мурлыкать, и Кертис и Эд поняли, что обрели что-то ценное. Кертис, как настоящий старший братан, которого у Джимми никогда не было, дал парню работу в The Squires – три вечера в неделю они выступали в барах и клубах Нью-Йорка. А Эд, как крестный отец, предложил парню подписать одностраничный контракт, еще одна бумажка с трехлетними пустыми обещаниями. Джимми с радостью подпишет что угодно, лишь бы забрать гитару из ломбарда. Эд дал ему денег, чтобы завершить сделку: ровно один доллар. Плюс строка в контракте: «и другое достойное вознаграждение».

А почему бы и нет? Джимми видел эту чушь такой, какая она есть. Когда Кертис дал ему аккорды к Like A Rolling Stone и начал придумывать свои собственные дерьмовые тексты для них, переименовав в How Would You Feel, как будто никто не заметит разницу, ха, да, Джимми было все равно. Это было не его дело. Он просто играл, получал деньги и был рад вернуться к тому, чтобы снова мутить с цыпочками и спать сладким сном. Просто еще одна интрижка на одну ночь, понимаешь?

На следующий день Кертис по телефону говорил ему, где будет очередная студийная сессия и запись Killing Floor Вульфа, What I’d Say Рэя. Просил Джимми выложиться в California Night, блюзовой версии Travelin’ to California Альберта Кинга, – так посредственный вокал Кертиса было легко не заметить, ведь гитара Джимми переделывала выцветшие ноты Кинга в окаймленный драгоценностями кнут, рассекающий нежную черную задницу.

Джими так никогда и не заплатили полностью ни за одну из этих сессий. Все это было частью сделки, которая держала его подальше от улиц. Джимми в постели читает комиксы о Человеке-пауке, используя свое паучье чутье, чтобы разобраться в происходящем.

Глава 6

Ноэль и Митч

Эрик Бердон был полон решимости уйти из The Animals. Алан Прайс первым вышел из игры прошлым летом. Джон Стил – через девять месяцев после этого. Затем ушел Чес. Эрик готовил сольный альбом в Лондоне, но он не был дураком и не собирался терять доход, если великий план стать сольной звездой не сработает. С ним был барабанщик Барри Дженкинс. И он не знал, кого еще пригласить, не знал, будет ли это новая группа Эрика Бердона или это будут Эрик Бердон и новая группа. Поэтому он поместил в Melody Maker объявление: «Разыскиваются музыканты». Эрик искал новые лица, которые могли бы играть, но не доставляли бы ему никаких хлопот. Чего он не хотел, так это парня, появившегося во второй половине дня в октябре 1966 года, с длинным худым лицом, с опущенными уголками губ и с кофром в руках.

Его звали Ноэль Реддинг, ему было двадцать лет, и парню казалось, что весь мир в долгу перед ним. Он подключился, сыграл пару песен, а потом ему велели выйти на улицу и подождать. У Эрика не было ни малейшего желания звать этого молодого зануду обратно. Мальчик играл неплохо, но как же было кисло находиться рядом с ним. Нытик. Убийца атмосферы. Он рассказывал, что это его последняя попытка. Что если он не будет выступать, то продаст гитару и усилитель и попытает счастья в качестве барабанщика. Или станет молочником.

Чес бродил по городу. Он заметил, что перед приемной сидит парень с пышными волосами, и ни с того ни с сего спросил у него, умеет ли тот играть на басу. «Нет», – последовал унылый ответ. Чес, упорный и жизнерадостный, не отступал: «Не хочешь попробовать?»

Ноэль согласился, добавив, что ему больше нечем заняться. И поплелся за Чесом в маленькую комнату для репетиций, где ему вручили одну из старых бас-гитар. В комнате ждал цветной парень в плаще от Burberry, с гитарой в руках. И у него тоже была пышная шевелюра. Ноэль был слегка заинтригован.

Его звали Джимми. Ни барабанщика, ни вокалиста, только Джимми и Ноэль, сыгравшие две песни из нью-йоркского клубного выступления Джимми: Hey Joe Тима Роуза и Mercy, Mercy, старый номер Дона Ковея, который Джимми играл в 1964-м.

Было ясно, что Ноэль не умеет играть на басу – с Джимми не сравнится, это уж точно. Но Джимми нравилась шевелюра молодого английского кота – большая, как у Дилана и как у него самого – и его акцент, и то, что он ошибочно принял за непринужденные манеры.

Потом Ноэль и Джимми пошли в паб, где Джимми, следуя примеру Ноэля, выпил пинту горького. Джимми впервые попробовал британский эль – у него закружилась голова. Они болтали о всякой всячине – английская сцена против американской, – и Джимми легкомысленно спросил мальчишку: «Не хочешь присоединиться к моей группе?»

Ноэль внимательно посмотрел на него своими совиными глазами, плотно сжав губы.

«Ты это называешь группой?» – спросил он.

Джимми рассмеялся. Этот сумасшедший белый английский кот и его долбаное чувство юмора. Может быть, из-за крепкого пива или просто из-за культурных особенностей, но Джимми видел в Ноэле нечто забавное, причудливое, необычное.

Джими привык играть с белыми и быстро все ему объяснил. Ноэль допил свою пинту, подумал и сказал, что готов вернуться завтра при условии, что ему дадут десять шиллингов, чтобы оплатить проезд на поезде из Фолкстона, где он жил с мамой и папой.

Джимми еще раз рассмеялся. Чес был не так весел, когда они вернулись в его офис с кислым пивным выхлопом и попросили денег.

Ноэль родился в 1945 году в Рождество, как и младенец Иисус. Вырос в гостинице матери-шведки в крошечной прибрежной деревушке Сибрук вместе с отцом, бабушкой, братом и сестрой. В девять лет он начал учиться игре на скрипке, а потом на мандолине. Он впервые выступил на публике в молодежном клубе Hythe, «сыграв пару песен Эдди Кокрана».

Талантливый для своего возраста, но вспыльчивый, он обучился игре на электрогитаре в четырнадцать лет и присоединился к своей первой школьной группе The Strangers. Его выгнали «за то, что был слишком мал». Когда ему исполнилось шестнадцать, он вернулся в их столь же неудачную реинкарнацию The Lonely Ones, не подозревая об американской ду-воп группе с тем же названием.

Типичный близорукий английский школьник, слушавший под одеялом транзисторное радио, прижав его к уху, и мечтающий стать Лонни Донеганом, Элвисом Пресли, Джином Винсентом, Эдди Кокраном, Клиффом Ричардом… В 1963 году на деньги семьи был записан неофициальный EP, к тому времени Ноэль был признан местными – как он любил говорить даже после того, как присоединился к Hendrix Experience – «лучшим гитаристом в Фолкстоне».

Он поднялся на том, что гастролировал по клубам Шотландии и Германии с Нилом Лэндоном и The Burnettes. Пока Ноэль все еще был в группе, Лэндон подписал контракт на два диска с лейблом Decca, но ни Waiting Here for Someone, ни I’m Your Puppet в чартах так и не поднялись, несмотря на пару трансляций на телевидении.

Тем временем предыдущая безуспешная группа Ноэля The Lonely Ones превратилась в столь же безуспешную The Loving Kind, к которой он тоже присоединился. Это было несправедливо. Ноэль – великий музыкант. Гораздо лучше, чем большинство из тех, кого вы видели в передачах Ready Steady Go! или Juke Box Jury, спросите любого в Фолкстоне.

* * *

Джон Митчелл был одним из тех парней, которые ведут себя очень робко, пока ты не вытащишь его из скорлупы – и тогда уж берегись, приятель! Тощий коротышка с болячками на коленях от игры в футбол или стычек с соседями. Острый на язык, он скорее попросит тебя отъебаться, чем полезет в драку. Выпендрежник, чьи родители вдохновились идеей зачислить его в Академию театрального искусства в Чизвике, до которой можно было доехать на 65-м автобусе как раз от того места, где жила его семья в Илинге в угольно-пыльных 1950-х. Внезапно дерзкий молодой Джон решил направить свою неуемную энергию на обучение чечетке, пению, игре на музыкальных инструментах и на шашни с девушками.

Он был дерзким. Хитрое лицо и злые глазюки идеально подходили для его первой роли в детском телешоу Jennings at School, которая привела к похожей роли милого плохиша в комедийном фильме 1960 года «До дна» с Джимми Эдвардсом в главной роли. За ней последовали и другие роли в радиопостановках, телевизионной рекламе и на сцене.

«Я работал со всеми этими не по годам развитыми мальчишками-актерами, – вспоминал Джон позже, – записывал джинглы, пел сопрано и благодаря этому познакомился со всеми студийными музыкантами. Вокруг меня было много барабанщиков».

Юному коту нравились крутые барабанщики типа Рони Стивенсона, который, сгорбившись, громко стучал по тарелкам. Джон сказал, что подсел на все это после того, как «увидел Фреда Астера, играющего на барабанах в фильме. Мне было лет восемь или девять, я танцевал чечетку и подумал: “И я так хочу!”».

Он перенимал приемы у Джо Морелло, который был в ударе, даже когда остальная группа играла ровно, суперударник, понимаешь? Игра Джона напоминала кубики льда, ударяющиеся о дно стакана. Макс Роуч тоже был крут, только Макс любил хард-боп, быстрые удары и методичность. Позже, когда Джон стал Митчем и начал играть как профи, появился всемогущий Элвин Джонс. На кого тогда, в шестидесятые годы, Элвин не оказал влияния, если на него равняются и по сей день? Элвин и классический Coltrane Quartet… Ты не мог назвать себя барабанщиком, если не был загипнотизирован этими чуваками.

Джазовый кот, актер, артист озвучки и начинающий танцор, Митч начал выступать в джаз-клубе Ealing Jazz Club, в подвале напротив станции метро Илинг Бродвей и в глубине переулка между чайным магазином и пыльным ювелирным. Сирил Дэвис, Алексис Корнер, Чарли Уоттс, Дик Тейлор, Брайан Джонс, Род Стюарт, Лонг Джон Болдри, Дик Хекстолл-Смит, все эти коты, Манфред Манн, Пит Таунсенд, Эрик Клэптон, Пол Джонс… все они были там. Надеялись, шутили и веселились, пытаясь протянуть ночь на пяти шиллингах и пачке Player’s No. 6.

Первой группой Митча в Ealing Club были The Soul Messengers с саксофонистом Терри Маршаллом, сыном Джима Маршалла, чей магазин музыкальных инструментов в соседнем Хэнвелле позже станет местом, где Джимми Хендрикс купит изготовленный на заказ усилитель – вскоре за таким придут все подражатели в мире. Благодаря Тиму Митч начал подрабатывать в магазине по субботам. А еще Маршалл-старший руководил барабанной школой через дорогу, но Митч отказывается ее посещать. Он уже выступает и не хочет учиться играть по нотам.

Митч счастлив, время от времени участвует в больших концертах – на подмене барабанщика, если он болен. Так он выступал со Скриминг Лорд Сатчем и Johnny Kidd and The Pirates.Он врал о своем возрасте, чтобы его пустили в заведения 21+. «Во время школьных каникул меня тайно возили на автобусе в Гамбург и Франкфурт».

Митч бросил школу, чтобы стать гастролирующим и сессионным музыкантом, работал с Питом Нельсоном и The Travellers, Фрэнки Ридом и The Casuals, Джонни Харрисом и The Shades, Билли Найтом и The Sceptres, затем, когда концерты стали круче, с The Pretty Things, временно заменяя Вив Принса, и с одной из групп мятежного продюсера Джо Мика, The Riot Squad, где Джо, сошедший с ума после нескольких недель приема сильнодействующих «таблеток для похудения», держал заряженный пистолет у головы Митча, чтобы «вдохновлять» его, пока он играл.

Некоторые выходы были записаны, некоторые – нет. В топ-10 попали только The Pretty Things с Don’t Bring Me Down в 1964 году, но Митч там не играл.

Были и некоторые инциденты. Играя по принципу «и так сойдет» для The Who, Дуг Сэндом вылетел из группы, но Большой Нос и Доджер нашли другого психа, Муна, и сделали его постоянным барабанщиком, лишив шанса Митча, что было чертовски хорошо.

Болтаясь на Денмарк-стрит – Лондонской улице музыкальной индустрии, – он познакомился с профессиональным сессионным барабанщиком по имени Бобби Грэм. Бобби был на шесть лет старше Митча и на несколько световых лет впереди в плане карьеры, уже отыграв в синглах номер один у The Dave Clark Five (Glad All Over), Дасти Спрингфилд (I Only Want to be with You), The Kinks (You Really Got Me), Петулы Кларк (Downtown) и многих других.

Именно Бобби затянул Митча в таинственный мир лондонских студий звукозаписи. В основном это были сессии с различными оркестрами Би-би-си, парнями в пиджаках и галстуках лет пятидесяти-шестидесяти, которые прерывались на чай и уходили ровно в пять вечера. Единственными молодыми лицами были выскочки типа Маленького Джимми Пейджа – так его назвали, чтобы отличить от другого гитарного гиганта сессионной сцены, Большого Джима Салливана, – и Джон Болдуин, он же Джон Пол Джонс. Клем Каттини был еще одним крупным барабанщиком на сессионной сцене, но даже Клем, который, в конечном счете, играл на сорока двух синглах номер один, не мог участвовать в каждой сессии, когда Бобби решил, что с него хватит тяжелой работы и отсутствия признания.

Юный джазовый кот внезапно стал юной сессионной крысой, много работая на продюсера и руководителя оркестра Леса Рида. «Это было очень выгодно, – говорил счастливый Митч. – Но потом стало очень скучно».

Когда Митч провел три дня в дороге с The Pretty Things вместо Вив[6], который объявил «сидячую забастовку» из-за денег, он вернулся в Лондон с твердым намерением поскорее убраться с сессионной сцены. У него появился шанс, когда он работал на продюсера Денни Корделла.

Одним из артистов Корделла был Джорджи Фэйм и The Blue Flames, которые достигли большого успеха в 1965 году с их синглом номер один Yeh, Yeh, а летом 1966 года у них на подходе был второй спродюсированный Корделлом хит – Get Away. Митч как раз был в студии с Денни, работая на очередной сессии, когда Фэйм небрежно спросил его, не хочет ли он приехать в Брайтон сегодня вечером и поработать. Никакого объяснения того, что случилось с его Биллом Эйденом, – просто приглашение. Это было в январе. Девять месяцев спустя Митч все еще был в группе, каждый понедельник получая свою зарплату в офисе в Сохо. Пока однажды холодным октябрьским утром 1966 года ему случайно не сообщили, что Джорджи Фэйм больше не нуждается в The Blues Flames и что Митчу незачем приходить на следующей неделе.

«Я как будто врезался в стену, это было так неожиданно, – вспоминал он. – Я прошел по Чаринг-Кросс-роуд мимо всех музыкальных магазинов, вернулся на Денмарк-стрит и зашел в кафе, просто чтобы все обдумать».

Он сидел дома, размышляя над услышанным, когда зазвонил телефон – это был Чес Чендлер.

Джимми придумал концепцию группы из девяти участников, как в тех больших ревю, в которых он выступал. Прежде чем сесть в самолет до Нью-Йорка, он поговорил по телефону со своим старым армейским приятелем Билли Коксом. Но Билли был так беден, что не мог позволить себе купить даже струны для баса. Кроме того, он сказал: «Я знал, как все будет: два черных парня не смогут. Один еще может быть, но двое… никаких шансов».

В Лондоне Джимми воспользовался телефоном Чеса, чтобы позвонить своему приятелю Терри Джонсону, искусному органисту, все еще находящемуся в Штатах. Когда Терри поставил его в тупик, сказав, что он только что вернулся в военно-воздушные силы на четыре года, ошеломленный Джимми сказал ему: «Просто скажи им, что ты педик». Терри был такой: «Э-э-э, ты хочешь, чтоб меня подстрелили в задницу? Или зарезали в душе?» Джимми, который привык говорить всем, что может помочь ему выбраться из затруднительного положения, неважно, правда это или нет, положил трубку, злой и разочарованный.

Чес считал безумием все что угодно, кроме мощного трио. Большие шоу в стиле ревю со всеми причиндалами стоят нормальных денег. Обеспокоенный тем, что потеряет доверие мальчика, Чес позвонил Брайану Огеру и сказал ему, что Джимми – это человек, который войдет вгруппу Брайана, гибрид рок-джаза и блюза под названием Brian Auger and the Trinity. И снова у Джимми все пошло не по плану. «Ты что, издеваешься?» – ругался Огер. Тогда, может быть, Джимми хотя бы придет и поиграет на концерте Брайана этой ночью? Да, ладно, как скажешь, Чес, но, черт возьми, лучше бы он оказался так хорош, как ты рассказываешь…

В тот вечер гитарист Trinity Вик Бриггс любезно разрешил Джимми воспользоваться его аппаратурой. Вик использовал один из прототипов усилителей Marshall – четыре шестидюймовые колонки. Джимми подключился и выкрутил громкость на максимум – десятка. Бриггс чуть не свалился со сцены.

«Я никогда не ставил выше пяти».

Джими вышел на сцену… два, три, четыре… и нереальный дисторшн заставил каждую голову повернуться к сцене.

Когда он начал играть на гитаре одной рукой, затем зубами, а потом солировать за спиной, ухмыляясь, как будто это был волшебный трюк, Брайан был поражен. Брайан был помешан на музыке и не признавал поп-звезд, тут же от паренька исходила чистая музыкальность. Можно легко понять, кто оказал влияние на игру Клэптона и Бека, – в основном трое Королей: Би Би, Альберт и Фредди[7], – но этот Джимми, никто не знал, где, черт возьми, он взял свою мощь. На Марсе?

Ноэль вернулся. Взял еще одну банкноту в десять шиллингов и вернулся снова. Ноэль будет делать то, что ему покажет Джимми, следовать его примеру, делать то, что скажут. Это роскошь, ранее неизвестная Джимми. Он стал мастером, учителем.

Чес начал искать барабанщика. Пригласил барабанщика Брайана Огера, Микки Уоллера. Микки был очень хорошим музыкантом. Но он был двадцатипятилетним музыкантом – старым по меркам музыкальной индустрии – и хотел иметь приличный еженедельный доход – по крайней мере, вдвое больше 20 фунтов в неделю, которые предлагали Чес и Джимми.

Следующим был двадцатилетний чувак из Ливерпуля по имени Эйнсли Данбар. Эйнсли был супербыстрым, профессионально играл с семнадцати лет. Он только что отработал с Mojos, у которых был хит Everything’s Alright, на котором Эйнсли не играл, но позже повторил эту партию для Дэвида Боуи, когда тот делал кавер на своем альбоме Pin Ups.

Это было будущее, концепция, которой не существовало в мире 1966 года.

Эйнсли был тем парнем, на которого молился Чес. Его стиль игры на барабанах был быстрым, тяжелым, блестящим и в то же время сказочно ловким. В Эйнсли была энергия, он мог поддержать огонь гитары Джимми своим собственным пламенем. Чес сразу понял, что эта невероятная комбинация отвлечет внимание от новичка басиста и заставит Джимми пойти дальше, уведет его от этого старомодного ревю и укажет дорогу в правильном направлении, к новому крутому року, в котором Чес видел потенциал. The Small Faces только что доказали это своим хитом All or Nothing. Или Paint It Black, самый драйвовый сингл The Rolling Stones со времен Satisfaction, который в то лето занял первое место в чартах Британии и Америки. Даже The Beatles поняли намек со своим Paperback Writer, их самым роковым синглом со времен Help.

И тут же были Cream – новая группа Клэптона. Альбом не выйдет раньше Рождества, но все уже видели, как Cream отжигают на лондонской сцене. Теперь им тоже предстоял отжиг. Эйнсли поможет Джимми с этим.

Только Эйнсли было не так-то легко убедить. Ему, как и Микки Уоллеру, придется платить. Тридцать фунтов – вот его цена. В неделю. Чес побледнел. Майк Джеффри ясно дал понять, что не даст денег, пока этот забавно выглядящий цветной парень, в которого поверил Чес, не докажет, что чего-то стоит. Чес решил продать басы, чтобы продержаться на плаву.

Он предложил Эйнсли 20 фунтов в неделю. Крепкий орешек просто посмотрел на него и сказал: «Неа».

На следующий день Чес уговорил Митча Митчелла прийти в подвальный стрип-клуб в Сохо. Джимми, стоявший там в дождевике с перевернутым стратокастером в руках, испытал величайшее в своей жизни удивление, когда Митч начал подыгрывать гитаре, а затем бросил ему вызов, продвинул его, разогрел, в то время как Ноэль стоял, сосредотачиваясь изо всех сил и стараясь не отставать.

Вау. Этот парень был не хуже Эйнсли. Может быть. В игре Эйнсли было больше борьбы. Но Митч обладал скоростью и легкостью. Джимми оставил право выбора Чесу. Он был менеджером.

Чес пригласил Митча снова. Во второй раз в комнате был еще и клавишник, белый парень лет тридцати. Это был Майк О’Нил, участник Nero and The Gladiators. Когда Чес в третий раз попросил Митча вернуться, клавишника уже не было.

Потом Чес отвел Митча в сторону. И начал объяснять, что все это может продлиться всего пару недель, что не может предложить ничего постоянного, что стоить это будет 20 фунтов в неделю – в течение двух недель, а дальше будет видно.

Митч, не такой уж крутой лондонец, просто сказал: «Ладно».

Позже Чес придумает, что он подбросил монетку, чтобы выбрать между Эйнсли и Митчем. Об этом говорят и сейчас, когда рассказывают историю Джими Хендрикса.

Именно Чесу пришла в голову идея, чтобы Джимми сменил свое имя на Джими – звучит гораздо сексуальнее. Не поспоришь. Именно Майк Джеффри придумал название Jimi Hendrix Experience. Джими, Ноэль и Митч наслаждались моментом, а Майк совал им под нос контракты и показывал, где подписать.

Майк сидел в своем мягком кожаном кресле за письменным столом в форме сигары в новом офисе Джеффри-Чендлера – Чесу там не было места, но он был и без этого счастлив – вверх по лестнице в маленьком помещении на Джеррард-стрит, артистическом гетто, пока китайцы не выкупили его и не переименовали.

Майк вел бухгалтерию на русском языке, чтобы эти налоговые ублюдки не могли ее прочесть – или кто-нибудь из его клиентов. Или Чес.

Глава 7

Эл и Люсиль

Эл и Люсиль. Было сразу понятно, что у них ничего не выйдет.

Люсиль была очень милой и хорошенькой девушкой, которую всегда окружали друзья. Эл был грубым мускулистым парнем. Вспыльчивым, готовым убить любого, кто бы приблизился к его девушке. Оба они чувствовали себя отчужденными и одинокими.

Пока Эл служил в армии, Люсиль справлялась с ребенком как могла. Ей помогала старшая сестра Долорес, когда Люсиль шабашила где попало – пела в Bucket of Blood на Джексон-стрит, работала официанткой в клубах типа Black and Tan, где в дымной завесе позволяла мужикам щупать ее ради больших чаевых.

В последние месяцы беременности она жила в квартире подруги Дороти Хардинг. Дороти была на семь лет старше и на семь лет сильнее. Люсиль называла ее тетушкой. Ребенок там и родился. Люсиль назвала его Джонни – Джонни Аллен Хендрикс. Но Дороти прозвала его Бастером – в честь персонажа комиксов Бастера Брауна, – и прозвище прижилось. Позже Джимми будет утверждать, что его назвали Бастером в честь Ларри «Бастера» Крэбба, чувака, который играл в фильмах Флэша Гордона, которые он смотрел в детстве. Джимми любил Флэша Гордона – и не хотел, чтобы кто-то узнал, что на самом деле его назвали в честь богатого, похожего на неженку белого мультяшного блондина.

Малышу Хендриксу, как его еще называли в детстве, было три месяца, когда отец впервые увидел его фотографию: Люсиль не очень-то любила писать письма.

Потом ее отец, Престон, умер, а у матери, Клариссы, случился нервный срыв. Ей был необходим уход, поэтому пришлось увезти ее из дома. Пока ее не было, дом сгорел. Все, что у них было, было уничтожено, даже семейные фотографии.

Люсиль и Бастер жили то с Дороти, то с Долорес. На ночь Бастер оставался с ними, а Люсиль возвращалась к работе в барах и закусочных в ночную смену. Кларисса тоже иногда сидела с ребенком. Соседи помогали, когда видели, что Кларисса уделяет ему недостаточно внимания. Замерзшие зимой грязные подгузники, ребенок, рыдающий от голода. Минни Мей, одна из женщин, у которых убиралась Люсиль, взяла его к себе на несколько недель, потрясенная состоянием малыша.

Люсиль же все чаще вела себя так: начинала встречаться с любым мужчиной, который согласился бы перетерпеть хорошенькую черную девочку с ребенком и без денег, пусть даже на короткое время, и отсиживалась в какой-нибудь крысиной дыре.

Хуже всего было с Джоном Пейджем, аферистом из городка для черных в Канзасе, который, по словам Дороти, был «дерьмом». Люсиль заявляла, что Джон Пейдж не такой. Конечно, дорогуша. Джон таскал Люсиль и ее ребенка по всем трущобам Ванкувера; сменяя их, как только приходила пора платить за жилье. Когда она уехала с ним в Портленд, Долорес вместе с друзьями отправилась на поезде на их поиски. Они нашли ее в больнице на окраине города, куда ее доставили после того, как нашли избитую и всю в крови, все еще крепко прижимающую к себе плачущего ребенка.

Пейдж был арестован в соответствии с законом Манна, который квалифицировал его действия как уголовное преступление по «перевозке в другой штат женщины или девушки с целью проституции, или разврата, или для любой другой аморальной цели». Поскольку Люсиль было всего семнадцать, они наказали Пейджа по всей строгости, отправив в тюрьму на пять лет.

Дома в Сиэтле ситуация не стала лучше. Люсиль по-прежнему уходила по своим делам, оставляя ребенка Долорес, Дороти, Клариссе или еще одной сестре, Норе. Как-то маленький Джонни заболел пневмонией, и одним из его самых ранних воспоминаний было то, как он лежал в больнице, крича и плача после укола пенициллином: «Я помню, как медсестра надевала подгузник… Она вытащила меня из кроватки… и потом поднесла к окну». Добрая медсестра хотела, чтобы ребенок увидел фейерверк четвертого июля. «Помню, что чувствовал себя не очень хорошо… потом она поднесла меня к окну, за которым в небе было просто вух-бах-бабах».

Когда мать и бабушка взяли ребенка на Съезд пятидесятнической церкви в Калифорнии, они оставили его там под присмотром одной из церковных подруг Клариссы, миссис Чамп. Они должны были вернуться, но этого так и не случилось.

Вот такая ситуация сложилась в 1945 году, когда Эл наконец демобилизовался. Миссис Чамп решила усыновить мальчика. Она любила маленького Джонни как родного, да и ее дочь Селестина относилась к нему как к родному брату. Эл видел это, пока сидел у них, попивая кофе. Но он был отцом мальчика и не собирался уезжать без сына. Это было окончательное решение.

Трехлетний мальчик плакал и звал Селестину, когда отец сажал его в поезд, чтобы отвезти обратно на побережье. Элу пришлось наказать мальчишку, устроив ему хорошую порку. В первый, но не в последний раз.

Пока Люсиль снова ушла в загул вместе с Джоном Пейджем, который ждал суда, Эл и его сын на несколько месяцев поселились в квартире Долорес. Услышав историю с Пейджем, Эл сложил два и два и изменил имя своего сына с Джонни Аллена на Джеймса Маршалла – в честь своего умершего брата Леона Маршалла. Несмотря на то что Люсиль всегда фыркала при любом намеке Эла на то, что мальчика на самом деле назвали в честь Джона Пейджа, позже она сказала сыну, что Эл не был его настоящим отцом.

В итоге Джимми, Джонни, Бастер, он же малыш Хендрикс вырос, почти ничего не зная о своих корнях. Когда Джон Пейдж отправился в тюрьму, Люсиль вернулась к Элу со словами: «Я люблю тебя, ты любишь меня – как же мы будем счастливы вместе!»

Эл смирился с этим, так или иначе у них мальчик, которого нужно воспитывать. Прожигая армейскую пенсию, которую он называл «деньгами на кресло-качалку», Эл и Люсиль снова стали ходить по вечеринкам, пока Долорес или Нора играли роль няни. Когда Люсиль снова забеременела, казалось, что на этот раз они все сделают правильно. Эл работал уборщиком в бильярдной, пока не пошел учиться на электрика по программе для военных.

Все шло прекрасно до тех пор, пока не родился их второй сын, Леон, после чего Люсиль не выдержала и снова стала изменять Элу. Эл приходил после работы и видел, что Люсиль возвращалась домой пьяной. Иногда и не возвращалась вовсе. Эл бесился, угрожая разорвать ее на куски, на что Люсиль кричала в ответ: «Ну же, давай, давай, давай».

Люсиль забеременела снова, но на этот раз ни она, ни Эл не могли сказать с уверенностью, кто был отцом, хотя Эл разрешил ей объявить мальчика их общим ребенком. Но когда Джо родился с заячьей губой, косолапостью и одной ногой длиннее другой, мама с папой ругались, выясняя, кто из них виноват. Она сказала, что он толкнул ее, когда она была беременна. Он сказал, что ей надо было прекратить пить и курить.

Летом 1949-го она ушла. Или он вышвырнул ее. Это зависело от того, чей рассказ вы слушали. Джимми, Леона и Джо отправили в Ванкувер к матери Эла, Норе. Джимми учился в той же школе, что и его отец. Дети дразнили его за «маленькую мексиканскую куртку с бахромой», которую Нора сшила для него. Бабушка тоже бывала жестокой. Когда малыш Джо мочился в постель, она могла хорошенько его отшлепать. Джимми любил сидеть и слушать, как она рассказывает нафталиновые истории о предках чероки и их приключениях.

Когда той зимой умер муж сестры Эла, Нора была нужна там, и Джимми с братьями пришлось вернуться домой, к Элу в Сиэтл. И у него был для них сюрприз. Мама была дома. Рождество 1949 года семья Хендриксов провела вместе. А в Новый год Люсиль снова отправилась в загул. Эл взял мальчиков, и они на машине отправились на ее поиски по всем барам города. Они нашли ее пьяной, прижимающейся к какому-то парню. Вышло скверно, разразилась большая ссора. Он тащил Люсиль к машине, пока мальчики, рыдая, смотрели на это.

По дороге домой они чуть не попали в аварию, и разборка продолжалась всю ночь напролет, то и дело вспыхивая в течение следующих дней и ночей. Когда вскоре после этого Люсиль обнаружила, что снова беременна, для Эла это стало концом света – в очередной раз. Маленькая девочка Кэти Айра родилась в конце 1950 года, на шестнадцать недель раньше срока, весила один фунт десять унций – и была слепа. Эл клялся, что ребенок не имеет к нему никакого отношения, и через год ее отдали в приемную семью.

Эл все еще виделся с Люсиль, когда она, жалкая, приползала домой в поисках ночлега. Тогда, будь она проклята, она снова забеременела!

Еще одну девочку, Памелу, вскоре тоже отдали.

Каким-то образом девятилетний Джимми перенес все это так, как делают все дети, спрятав эмоции, чтобы избежать боли, и заполняя свои мысли всем чем угодно. В случае Джимми это были: комиксы, фильмы, телевизор и рисование, в котором он был хорош. Хотя иногда ему не удавалось сбежать от своих чувств, когда он играл в ковбоев и индейцев с другими ребятами на улице, постоянно играя за индейцев. Когда его подстреливали и он падал с лошади, когда танцевал вокруг тотемного столба. Когда его дразнили «сраным краснокожим» и когда он притворялся, что снимает с них скальпы.

Наконец Люсиль ушла навсегда. Пара официально развелась за неделю до Рождества 1951 года, и Эл получил опеку над тремя мальчиками. Однако вскоре он отдал Джо на воспитание, не желая оплачивать больничные расходы, необходимые для лечения врожденных хронических дефектов мальчика. Время шло, и Джо часто встречал Джимми и Леона на улице, а иногда даже своего отца. Но он больше никогда не встречал свою мать. Люсиль ушла, дорогой, уже давно.

Следующие два года пролетели незаметно, обстановка накалялась. Эл теперь тоже все время пил. Люсиль должна была уйти, она долго делала из него дурака, но, боже мой, как же он скучал по ней. Хотя теперь они были разведены, они все еще были вместе. Люсиль приходила и уходила, иногда оставаясь только на день или два, иногда немного дольше. Когда она сказала Элу, что снова беременна, он пригрозил убить ее. «Ты опоздал», – усмехнулась она. Она уже давно поставила на себе крест.

Их четвертый сын, которого они назвали Альфредом Хендриксом, родился в День святого Валентина в 1953 году. Когда стало ясно, что это еще один ребенок с серьезными проблемами в развитии, Люсиль не сопротивлялась и спокойно отдала его на усыновление.

Люсиль тогда не жила с Элом, так что какого черта, верно?

Эл с трудом справлялся с мальчиками. Долорес и Дороти по-прежнему приходили, но только когда Эл уходил в запой на несколько дней. Матрас на кровати был грязный и весь в крошках. Джимми и Леон оставались без присмотра. Джимми было двенадцать лет, он жарил яичницу на ужин для себя и младшего брата. Раковина завалена грязной посудой, ковер сгнил, занавески грязные и рваные, мебель сломана и прожжена; счета не оплачены. Они жили на пособие от социальной службы, которое обеспечивало Эла выпивкой и сигаретами, дети же оставались голодными и отчаявшимися. Они были самыми жалкими отщепенцами в школе.

Боже упаси, если они ему надерзили. Эл отводил их домой и закатывал такую взбучку, которую вряд ли можно забыть. Устраивая ад одному, он заставлял другого смотреть и ждать своей очереди. После чего натягивал свою дешевую тонкую куртку и захлопывал за собой дверь.

Социальные работники наконец пришли – после того как к ним обратились обеспокоенные соседи. Потрясенные уровнем лишений, они поставили жесткие условия: Эл мог либо отдать мальчиков на усыновление, либо передать их в приемную семью, как и всех остальных своих детей.

Все, чего хотели Джимми и Леон, это остаться вместе, неважно, кто будет их отцом, и они умоляли Эла не разделять их. Эл, пытаясь сохранить лицо, говорил социальным работникам, что Джимми уже достаточно взрослый и может позаботиться о себе, так что если они и могут забрать кого-нибудь, то только Леона.

Эл увез Леона на следующее же утро – оба мальчика вопили, умоляя не делать этого, – в конце концов его усыновила семья, что жила всего в нескольких кварталах. Теперь это был отдельный круг ада, на котором оказалась семья Хендриксов. Джимми становился все более замкнутым, начал сильно заикаться, не мог смотреть никому в глаза. Выяснилось, что у него плохое зрение и ему нужны очки, но Элу было плевать, а Джимми отказывался даже от примерки. Джимми не хотел еще одного повода, чтобы его дразнили в школе.

Маленький Леон видел в Джимми своего настоящего отца, своего единственного защитника: «Мы не могли играть с черными детьми, мы не могли играть с белыми детьми, мы были как бы посередине… посмотрите на нас, мы – другие».

Джимми с короткой стрижкой, худой, высокий. Уродливо большие руки, костлявое лицо, огромные глаза, как у мамы. Его мама была такая красивая, Джимми так по ней скучал. Мечтал о ее милом лице, нежных руках, запахе ее духов.

Так прошло еще несколько лет. Слез и проблем стало больше, чем раньше. Джимми все время был один, пытался заводить любых друзей там, где только это возможно. Тусовался у них до ночи, надеясь найти диван или пол, на котором можно было бы поспать. Появлялся у друзей к завтраку, с надеждой улыбаясь.

Все что угодно, лишь бы не находиться рядом с Элом, избежать всего этого…

Много лет спустя Джимми вспоминал о своем неблагополучном детстве: «Прежде всего я вспоминаю музыку, звезды и планеты, – сказал он однажды. – Я мог заснуть и написать пятнадцать симфоний. У меня было очень странное чувство, что я живу не просто так и у меня еще появится шанс быть услышанным».

В этом был весь Джимми, вся жизнь которого была психоделической фантазией, заменяющей ужасы реальности.

Одно время он слонялся по рынку, воровал сыр и яйца. Когда его поймали и вызвали копов, Эл притащил его домой и выпорол, как раньше.

Снова донос. К Элу опять пришла социальная служба и стала угрожать забрать Джимми. Эл, отчаявшийся, будучи постоянно в запое и неспособный решить проблему, устроил так, что Джимми уехал к брату Эла – Фрэнку.

Внезапная удача. Эл привел жильцов, чтобы помочь с арендной платой: Корнелла и Эрнестину Бенсон. Они заняли старую комнату Джимми. У Эрнестины была большая коллекция блюзовых пластинок на 78 оборотов в минуту: Бесси Смит, Хаулин Вулф, Би Би Кинг, Мадди Уотерс, Лайтнин Хопкинс, Биг Билл Брунзи, Роберт Джонсон… простой блюз. Дьявольская магия. Похитители душ. Они ставили эти пластинки, когда Джимми приезжал в гости. Он мгновенно впадал в состояние гипноза. Зачарованный. Околдованный.

Джимми брал метлу из кухни и держал ее левой рукой высоко, как волшебную палочку, подыгрывая, как призрак, бродящий по замку. Когда Фрэнк расстался с женой в 1956 году, Эл заставил Бенсонов уехать и снова вернул Джимми домой. Но банк отобрал дом из-за того, что Эл слишком часто не платил по счетам, и Джимми с Элом временно переехали в дешевую меблированную комнатку.

Здесь Джимми нашел старую акустическую гитару с одной струной.

Здесь четырнадцатилетний Джимми нашел то, что ему пригодится, что даст надежду на будущее, ранее скрытое от глаз.

Здесь Джимми, мальчик, выросший на дне колодца, в который его бросил сатана, наконец нашел бога.

Глава 8

Джими Хендрикс

Группа принялась за работу. Шоу, телевидение, радио, встречи на студии, фотосессии, интервью, овации.

Январь: двадцать пять концертов, четыре сессии звукозаписи. Два выходных. Февраль: двадцать два концерта, пять сессий записи. Один выходной. Март: восемнадцать концертов, двенадцать сессий записи. Один выходной. Апрель: пятьдесят концертов (из них два выступления были в один день), шесть сессий записи. Без выходных. Май: еще больше нагрузки.

В центре внимания: четверг, 12 января, Международное автошоу 1967 года. The Jimi Hendrix Experience – специальные гости шоу и выступают в National Hall Olympia. Они играют под фонограмму свой хит Hey Joe на верхней площадке, где Радио Лондона устроило им сцену. Выступление не выходит в эфир. Облом.

В центре внимания: суббота, 14 января, клуб Beachcomber, Ноттинг-Хэм. Там вы бы купили виски с колой, закурили сигарету и прошли через арку в помещение с крошечной сценой. На разогреве в тот вечер был Джимми Клифф. Джимми был блюбит-музыкантом[8], что бы это ни значило. У него была пара запоминающихся мелодий и одна романтичная, под которую можно было медленно потанцевать.

Затем, примерно в половине восьмого, выход хедлайнера – Джимми Хендрикса. Джимми в бушлате британской кавалерии создает звуковые волны в трех измерениях.

Полгода назад Cream отыграли на этой площадке один из своих первых концертов, но это все звучало как привычный старый добрый блюз с примесью рока. Ничего похожего на «кисло-сладкий рок-н-ролл», который Эрик Клэптон пообещал читателям Melody Maker, анонсируя новую группу.

А этот молодой цветной американец – офигеть – совсем другое дело. По всей Великобритании были разбросаны подобные клубы, куда толпы людей приходили посмотреть на чернокожих американских певцов и гитаристов. Martha and The Vandellas, Эдвин Старр, Айк и Тина Тернер, даже маленький Стиви Уандер – все они были одеты в узкие мохеровые костюмы или пастельные атласные рубашки, а волосы уложены в высокие помпадуры. Но ни один из них – ни один – не был похож на Джимми Хендрикса.

У него был голос столичного блюзмена, а звук гитары будто бы лился с небес. И то, как он двигался… Боже правый! Классические американские блюзовые группы, регулярно посещавшие Британию, грустно стояли или сидели, постукивая ногами. Более же шальные молодые соул-певцы исполняли прелестные небольшие танцевальные па, подчеркивая прекрасные эмоции песен, прижимая руки к сердцу или застывая с удивленными лицами. В один миг их глаза могли быть мелодраматически печальны, а в другой – переполнены счастьем. Чистый восторг, водевиль старой школы.

Этот Джимми Хендрикс был, несомненно, совершенно другим персонажем, довольно жутким, в некотором смысле пугающим, но необычайно притягательным. Он выпячивал пах, изображал куннилингус, играл на гитаре у себя за спиной, все время вызывая кровавый гром богов. Сексуальное раскрепощение в Британии, возможно, и началось в 1963 году, как предположил Филип Ларкин, но такого рода вызывающе откровенные сексуальные призывы – исходящие от черного – не видели еще никогда. Было похоже на то, будто и он, и его обалденная гитара испытывали множественные оргазмы прямо здесь, перед всеми. Это отвратительно. Но никто не отворачивался. Они не могли. Все были слишком шокированы. Нервно возбуждены.

То, что вместе с ним на сцене были два белых парня, только делало все… еще более странным и сложным для восприятия. Если не считать волос у дылды на басу, которые были немного похожи на волосы у цветных, то в нем не было ничего примечательного. Но басисты никогда никого и не привлекали, согласны? Посмотрите на чувака из The Rolling Stones или The Who. Пол Маккартни играл на бас-гитаре, но он был исключением. И только потому, что он был и певцом. У этого же парня не было ничего, кроме образа.

Барабанщик был совсем другим. Он больше походил на гитариста – громкий сильный звук. И очень техничный, он намеренно играл так, чтобы вы могли это прочувствовать. Не так, как Джинджер Бейкер из Cream, который просто бил быстро и громко, словно по голове; у этого парня было полно трюков. Барабанная дробь и… проходы и… ну, всякие такие штуки. Игра, которая говорила сама за себя.

Но оторвать глаз от этого парня Джимми у тебя бы не вышло. Ни у кого не получалось, даже у тех, кто насмехался над ним. Он начал с Wild Thing, группы The Troggs, которая выходила довольно специфической. То, как он играл эту песню, получалось настолько низко, исковеркано и переврано. Медленнее. Больше. Девчонкам в растянутых свитерах и кедах очень нравилось, когда он так зажигал. Как Том Джонс, когда начинал танцевать – все думали, что девушки вот-вот начнут бросать свои трусики на сцену. Чем дольше это продолжалось, тем больше подключалась толпа.

То же самое произошло и на следующий вечер в The Kirk – загородном клубе Кирка Левингтона в Ярме, Северном Йоркшире, старой доброй Англии. Их представили как «новое ненормальное трио Jimmy Hendrick’s Experience». На Wild Thing люди затыкали уши, им не нравится. Как будто он действительно не знал, как все выходило. Но со временем толпа разогревалась, пока сумасшедший американский парень продолжал играть, девчонки начинали танцевать, да и парни старались не отставать. Некоторые задавались вопросом: «Кем, черт возьми, он себя возомнил?»

В итоге чуть не произошел погром, когда один из вышибал с продолговатым лицом, в строгом костюме назвал Джимми ниггером. Его менеджер, здоровяк, ударил вышибалу по лицу с такой силой, что тот перевалился через перила и упал на нижний этаж. И сначала показалось, что этот тупой вышибала помер.

Кого только не было в The Kirk: Cream, The Spencer Davis Group, John Mayall’s Bluesbreakers, Brian Auger and the Trinity, The Animals, Graham Bond Organisation, Алексис Корнер, Пи Пи Арнольд, Geno Washington and The Ram Jam Band, The Moody Blues, Zoot Money’s Big Roll Band…

Теперь можно было сказать, что с появлением Джими Хендрикса он, черт возьми, видел все.

В центре внимания: 18 января, второе появление в программе Top of The Pops[9] с песней Hey Joe, на пути к шестой строчке. Да, это было классное выступление, но не такое энергичное, как первое шоу тремя неделями ранее. Оно медленнее, круче, «витиеватее»: Митч все еще жжет, и Джими на высоте, как и прежде. На следующий вечер выступление транслировали по Би-би-си. Джими с Кэти, Чесом и Лоттой, пожимая плечами, посмотрели его в баре на Монтегю-сквер, скрутили очередной косячок и ушли в тихое местечко немного отметить.

В центре внимания: 28 января, The Upper Cut, Лондон. Представлен публике как «известнейший американский соул-певец и экстраординарный гитарист».

В центре внимания: 29 января, выступление на разогреве у The Who в театре Saville. Престижное место. Но Джими не обращает на это внимания. Кривляния и трюки, которые едва ли заслужили внимания в Нью-Йорке, так легко помогают ему в старом добром Лондоне.

В зале Джефф Бек из The Yardbirds, самый капризный гитарист Англии, который собирался выпустить свой первый хит Hi Ho Silver Lining, песню, которую он ненавидел так сильно, что никогда не играл вживую. Только не после того, как увидел Джими в деле, уничтожающего Таунсенда на его же территории.

Позже Джефф, качая головой, выдал: «Я столько вложил труда в игру на гитаре и думал, что чертовски хорош. Но тут появился Хендрикс и всех выжег. Первым чувством, которое я испытал, была глубочайшая зависть. Один мой друг включил обратную сторону сингла Hey Joe – песню Stone Free, где звучит скэт. Я подумал, что это, должно быть, фишка какая-то, которую он придумал в студии. Когда я увидел его в театре на разогреве у The Who, я просто не мог поверить в происходящее. Я был возбужден, ошеломлен и совершенно опустошен одновременно. Он в одно мгновение изменил всю нашу жизнь».

В центре внимания: 2 февраля, отель Imperial, Дарлингтон, графство Дарем. Местная реклама: «Не пропустите этого человека, Дилан, Клэптон и Джеймс Браун – все в одном!» Теперь Wild Thing завершала шоу. Решили, что так будет лучше. Первой песней стала Killing Floor: они подумали, что если она снесла крышу Эрику, то понравится всем. Несколько собственных песен: ураганная Can You See Me и Stone Free – би-сайд Hey Joe, которая была первой песней, написанной Джими для собственной белой группы. Обе рассказывали одну и ту же историю, которую Джими повторял всю свою жизнь на сцене и вне ее. Свобода. Не останавливайте меня. Ангелы и демоны. Джими практически живет со словами: «Они говорят обо мне, как о собаке, говорят об одежде, которую я ношу, но они не осознают, что это они в тюрьме…» Джими опустошает своим хлестким гитарным соло, словно смерч.

В центре внимания: 30 марта. Вернулись в программу Top of the Pops со вторым синглом Purple Haze, вышедшим в День святого Патрика, который теперь был на пути к третьему месту в чартах. На этот раз предварительно записанный мощный минус и добросовестная вокальная партия – два крутых трека и, конечно же, импровизированное соло Джими. На обложке Митч все еще с волосатой модной стрижкой, Ноэль в полосатой рубашке, Джими, сменивший старую армейскую куртку на черный камзол, рубашку с широкими рукавами, и с туго завязанным шелковым шарфом на шее.

В центре внимания: 31 марта, театр Astoria, Лондон. Первый концерт первого тура Джими по Британии – совместный тур с The Walker Brothers, который является для них прощальным. Два концерта в день в течение тридцати одного дня подряд, без выходных, он делил сцену с Энгельбертом Хампердинком и Кэтом Стивенсом. Джими собрал специальный новый сет из пяти песен: Hey Joe и Purple Haze, плюс Can You See Me и пары новинок: фанковой Foxey Lady и заводной заключительной Fire. Все они из еще не изданного альбома, сыгранные перед аудиторией, убаюканной мирной смиренностью Энгельберта и теперь с нетерпением ожидающей хриплого, безмятежно-спокойного, ласкового и глубокого голоса Walker Brothers.

Вы гоните?!

Но это не все. Джими припас еще кое-что. Перед выступлением Чес, Джими и Кит Алтам, славный парень из журнала New Musical Express, шутили о том, что было бы символично поджечь гитару Джими, пока тот играет Fire. Представляя, как бы это было круто и как все были бы шокированы. «Ладно, у тебя все равно ничего не выйдет», – замечает Чес. Не получилось бы так легко поджечь гитару.

«Ну, если только не облить ее чем-то горючим» – добавил Кит.

Глаза Чеса мигом загораются. Он поворачивается к Джими и говорит: «Если взять жидкость для зажигалки, то она просто сгорит, а с гитарой ничего не случится».

Джими смеется, так тому и быть. Ха-ха-ха! Он, конечно же, шутит. Или нет? Все продолжают смеяться, пока группа не выходит на сцену. Поехали!

Выступление начинается молниеносно. Примерно половине зрителей нравится. Другая половина не знает, куда смотреть, как сидеть и что им вообще делать. Потом Джими бочком подходит к краю сцены перед последней песней вечера Fire, надевает облитый горючей жидкостью стратокастер, подносит к нему зажигалку и – ничего. Он пробует снова – безрезультатно. Пробует еще раз – ничего.

Забей, Джими.

Он быстро щелкает в последний раз – и в воздух взлетают большие зеленые языки пламени.

Джими размахивает гитарой у края сцены и начинает кричать:

– Вот так!

Люди в ужасе!

– Давай, детка!

Люди боятся!

Джими смеется, он беззаботно покачивается, играя свое соло, и подначивает: «О! Подвинься, Ровер, и уступи место Джими…»

Толпа, наконец увидев его таким, каков он есть, пришла в восторг – на расстоянии. Играющим зубами, играющим за спиной, делающим то, что мог делать только он – цветной мальчик в клоунской одежде и с опасной улыбкой.

Джими задорно жжет: «Тебе нравится, детка?»

Да, конечно (потягивая сладкий чай с молоком, оттопырив мизинец).

После этого в раздевалке началось столпотворение, потому что толстые краснолицые охранники убежали на поиски обугленной гитары, чтобы показать ее полиции. Такое нельзя допускать! Срочно запретить! А если бы он спалил нахрен все? Он мог бы всех убить!

Фронтмен Walker Brothers Скотт Уокер кипел от злости в своей гримерке от этой тупой попытки превзойти его на сцене. Он что, блядь, серьезно поджег гитару?

Однако все налаживается, как только они отправляются с концертами в Ипсвич, Вустер, Лидс, Глазго, Карлайл и так далее. Каждый вечер новый город… Джими нравится быть главным на сцене, привлекать внимание. А Кэти прикидывается спокойной, позволяя Джими делать свое дело, «подставляя другую щеку». Она ждет, когда он вернется, закончит трахаться со всеми этими безымянными телками, которые поджидают его в туалетах, после чего: спасибо, детка, пока-пока.

Скотт и Энгельберт тоже на все закрывают глаза, понимая, что именно Джими собирает кассу. Теперь Джими задает тон: «Фиолетовый туман окутал мне мозги / И все вокруг кажется другим…»

Глава 9

Кэти и Джими

Кэтлин Мэри Этчингем сейчас живет в Австралии. Уже много лет. Из-за разницы во времени я звоню ей почти в полночь для меня и почти в девять утра для нее. Я беспокоюсь, что мог разбудить ее, но ясность в голосе, энергия и тепло убеждают, что все в порядке.

«Привет, Мик! – она почти кричит, полная утреннего веселья. – Нет, ты меня не разбудил. Сегодня я проснулась в шесть утра. Здесь так чертовски жарко!» – она смеется тем удивительно приветливым и дружелюбным голосом, который говорит о ее дербиширском происхождении. Простая. Милая. Неудержимая. Кэти будет семьдесят три года, когда выйдет эта книга, но вы никогда не догадаетесь об этом, разговаривая с ней по телефону. Ее голос молод и весел. Но она совершенно точно может дать любому отпор.

С середины 2000-х она живет в Мельбурне на берегу залива.

«Тут тропы и велосипедные дорожки. Здесь все очень непринужденно».

Я отмечаю, что мне очень понравилось читать книгу Кэти «Глазами цыганки», впервые опубликованную в 1998 году. Особенно трогательной оказалась история ее детства. Дочь Чарльза Этчингема, добродушного ирландца с нулевыми амбициями из Дублина, чрезмерно любившего выпить, и матери-англичанки Лил, которая сбежала из семьи – маленького дома с террасой в центре Дерби, с уличным туалетом и жестяной ванной, – когда Кэти было всего десять лет. Она вернулась через три недели – и тут же снова уехала, на этот раз навсегда, забрав с собой постояльца Тома. Тому было двадцать лет. Лил было пятьдесят.

Поэтому Кэти и ее младшего брата Джона отправили жить в Дублин к Валери, сестре отца. У тети Вэл своих детей не было, она кормила Кэти и Джона кашей и вареной картошкой и дважды в день водила их в церковь.

Они сбежали. Околачиваясь возле порта в Дун-Лаогэре, притворились детьми другой большой семьи и каким-то образом без билета сели на паром и вернулись обратно в Англию. Удивительная история для 1957 года, но, наверное, именно такое начало приключений привело ее к лондонским тусовкам с темпераментными звездами.

Ее брат остался с отцом-алкоголиком, а Кэти переехала жить к ранее неизвестной сводной сестре Джин, которая презирала ее за внешность. «Джин была простушкой», – пишет она в своей книге. И всегда ядовито называла Кэти «хорошенькой», отворачивая ее фотографию к стене.

Кэти снова убежала и приехала к тете Лил, чьей «большой страстью были азартные и карточные игры» и чье сердце принадлежало двум волнистым попугайчикам. Когда один из них напал на Кэти, она схватила его и сжала до смерти. На этот раз ей пришлось уехать жить к тете Кэтлин в Дублин. Кэтлин и ее муж Дермот желали ей добра. Именно тетя Кэтлин тогда устроила так, что юную Кэти отправили в школу-интернат при монастыре Святой веры в Скеррис, прибрежном городке в Фингале, где монахини занимались тем, чем славились на весь мир – превращали жизнь учениц в сплошное страдание.

История Кэти приняла еще один странный оборот: внезапно появилась ее мать, похитила дочь из монастыря и увезла обратно, чтобы она жила с ней (и Томом) в Англии.

Еще подростком Кэти решила: «Мне не нужны другие люди. Они все подвели меня. Мне нравилось быть частью толпы, но я не хотела полагаться на кого-то другого в своей жизни. Я намеревалась сама заботиться о себе».

В 1964 году она одна отправилась в Лондон – и никогда не оглядывалась назад. Позже Лил навестит ее в Лондоне в квартире, в которой она жила с Джими. Она говорила, что ее мать и Джими – «два цыгана» – прекрасно ладили.

По материнской линии в ней течет цыганская кровь, хотя Кэти высмеивала весь этот стереотип «позолоти ручку» и отрицала, что это могло повлиять на ее собственную страстную натуру. Но было ясно, что она будет достойной парой для любого мужчины, попавшего под ее чары.

Конечно, она совершенно права, когда говорит, что если вы хотите узнать подлинные подробности ее жизни с Джими Хендриксом и без него, то они уже есть в книге «Глазами цыганки». И все равно с ней приятно даже просто болтать. Мы со смехом обсуждаем, как написание истории чьей-то жизни зачастую заставляет внезапно всплыть глубоко лежащие воспоминания. Кэти упоминает, что была поражена тем, как много людей – старые друзья, о которых она не слышала уже много лет, и другие, не столь близкие, – внезапно нашли повод для контакта: были тронуты после прочтения ее книги и решили с ней связаться.

В наши дни, когда речь заходит о ее жизни с Хендриксом, основной фокус заключается в том, чтобы развенчать очень много версий истории, которая, как ей кажется, была переврана людьми, не имеющими понятия о том, как все было на самом деле, но которые на протяжении многих лет запрыгивали в последний вагон со своими книгами, фильмами и теориями, а теперь с блогами и разглагольствованиями в социальных сетях. Она разрывалась между нежеланием вступать в контакт с сумасшедшими, недовольными, мечтателями, фанатами и фанатками, сочинителями и лжецами – чтобы лишить их воздуха – и рвением в попытках распутать кажущиеся бесконечными слои дерьма, которые теперь окружают историю Хендрикса. Кэти сбивается с темы, иногда путается, становится одержимой, злой, а затем смеется, но ее слова всегда реальны, всегда наполнены благими целями.

«Он был моим другом, – говорит она. – Тебе не безразличны твои друзья».

Твои воспоминания о первой встрече с Джими – они все еще свежи в памяти, даже спустя столько времени?

– Да! Да, я все прекрасно помню. Я имею в виду, что мы были очень молоды, поэтому не были такими уж искушенными. Но где-то внутри я все еще такая, какой была тогда.

Говорили, что ты единственная, кто мог противостоять Джими после того, как он стал знаменитым.

– Точно. Я всегда была такой, и сейчас это никуда не делось. (Хихикает.)

Это то, что привлекало Джими, или он считал, что это проблема? Как ты думаешь?

– О, нет. Я не думаю, что он считал это проблемой. Мне кажется, ему это очень нравилось. Я им не командовала, если ты это имеешь в виду. Я не говорила ему, что делать или что-то типа того. Но в то же время была довольно решительно настроена относительно всего. Другими словами, я не была маленькой девочкой, которая таскалась за ним, понимаешь? И я не хотела ходить на все эти концерты. Я предпочитала встречи с друзьями. Я была еще очень молода, понимаешь, и мои подруги были для меня очень важны.

Для тебя все могло закончиться плохо.

– Я знаю. Все могло бы кончиться, как у многих рок-цыпочек. Наркомания, алкоголизм или другие зависимости. Я была слишком рассудительна. У меня есть письмо от Энджи Бердон. Она принимала наркотики, но в начале семидесятых, а не в шестидесятых. Она уехала жить к своей семье в Перт. И написала мне письмо. Это было, наверное, в восьмидесятых, в начале восьмидесятых, когда ее арестовали за хранение. Она писала: «Кэти, ты всегда была рассудительнее, чем все мы».

Может быть, потому что ты уже пережила сложное детство?

– Да. И я не хотела ввязываться во всю эту наркотическую чушь.

Ты не хотела оказаться в трудном положении.

– Да. Не хотела и не позволила бы себе это сделать. Вот почему мы с Джими расстались, вовсе не из-за его распутства или чего-то там еще, потому что в то время я еще не знала, насколько оно велико. И только потом ты узнаешь всю правду. Я знала, что, скорее всего, он не будет верным. Они все были такими. Даже женатые Митч и Ноэль.

Ты рассказываешь в своей книге, что поворотным моментом для тебя стала поездка в Нью-Йорк в 1968-м, когда вы оба жили в номере Garden Suite в отеле Pierre и Джими был окружен, по твоим словам, «шлюхами… сутенерами… и наркодилерами». Главным среди них был один подозрительного вида парень с чемоданом, полным кокаина, и пистолетом…

– Это был решающий фактор. Я посмотрела на это и подумала: что это за люди? Эти люди очень опасны. Потому что как англичане мы не привыкли к оружию. И не забывай, что в то время в Нью-Йорке было очень неспокойно. С тех пор там многое изменилось. А тогда он был похож на мировую столицу убийств.

Нью-Йорк – место, где могло произойти все что угодно.

– Вот именно. И все они были вооружены. Ну, не все, но этот парень был. Я помню этот пистолет. Я не знаю, что это был за пистолет, потому что с тех пор ни разу его не видела. Но он был такой, немного угловатый, у него был не круглый ствол, а что-то вроде квадрата. Первое, что пришло мне в голову, когда я увидела его: я подумала, что это игрушка. Но в течение первой же секунды поняла, что он настоящий. И я знала, где нахожусь. Думаю, именно это был переломный момент.

Парня, которого ты идентифицируешь как Говарда Кранца, ты описываешь в своей книге как человека, напоминающего тебе Коломбо. Хотя неряшливый человек средних лет в плаще выглядел бы довольно странно в этой компании, не так ли?

– Так оно и было!

Теперь он мертв. Но тогда он был адвокатом со связями в мафии. Как ты думаешь, кем он был?

– Я не знаю, потому что больше никогда его не видела и ничего о нем не знала. Все, что я знала, это то, что он был очень заметным и у него был сильный нью-йоркский акцент. И он был не очень высоким. Он был совсем маленького роста. Все это было странно, эти люди торчали у нас, а я их не знала, не встречала раньше. И все они просто сидели там, развлекались. Что, черт возьми, происходит?

Я пошла в ванную комнату. Это был номер люкс. Там была спальня, ванная комната, потом отдельная гостиная с маленькой кухней чуть левее двери в ванную. Я пошла в ванную, а когда вышла оттуда, в этой чертовой гостиной было полно народу. Когда я уходила, там никого не было.

У нас в Англии никогда не было таких парней. Чес не позволил бы этого. Пока они не поссорились и мы не переехали на Брук-стрит, Чес всегда был рядом. А Чес был, знаешь ли, довольно крутым парнем. Он был бывшим докером в Тайнсайде. Он не позволил бы произойти ничему подобному. Этого бы просто не случилось. Все это происходило в Нью-Йорке. Все было связано с этим городом. И все эти фанаты, пытающиеся подлизаться к Джимми – потому что к тому времени он уже был богат, – снабжали его всякой хренью.

Типичное поведение. Поскольку они сами не являются музыкантами, это обычно либо секс, либо наркотики.

– Да, именно.

Ты говоришь о том, что видела сотни маленьких пакетиков с белым порошком…

– Ну, я не думаю, что их было несколько сотен, и они не были маленькими. Это были большие пакеты! Думаю, что дело было в том, что большие пакеты затем были расфасованы на пакеты поменьше. Он был крупный дилер, да. Вот почему у него был пистолет. Все это было в чемодане. И там были только большие пакеты – ну, наверное, шесть на четыре дюйма. Так что это стоило много денег. Да.

К 1969 году на смену кислоте и траве пришли кокс и героин. Ты их видела у Джими и его окружения?

– Думаю, это был кокаин. Но не… не героин. Кокаин. И да, думаю, что это было только начало. На самом деле он добрался до Англии только в 1972-м или 1973-м. Так что это было типичное американское развлечение. Вероятно, в Англии и раньше был кокаин, просто я никогда с ним не сталкивалась. Я не сталкивалась ни с героином, ни с кокаином до тех пор, пока его не начала принимать Энджи.

В книге есть сцена, где ты описываешь, как отправилась в отель Londonderry на Парк-лейн, чтобы спасти Энджи и еще одну твою подругу. И ты нашла Джими в постели, он дрожал, горячий и бледный. Ты намекаешь в книге, что, возможно, это была своего рода ломка, через которую он проходил. Как ты думаешь, он уже тогда сидел на героине?

– Трудно сказать наверняка, потому что я ничего не видела, кроме почти пустой бутылки «Джека Дэниелса». На дне оставалось еще немного. И он принял эти таблетки, которые все принимали при простуде (чтобы облегчить симптомы боли, озноба и лихорадки). Теперь они под запретом. Это могло быть из-за таблеток, побочные эффекты были похожи на ломку. Так что я действительно не знаю (о героине). Ничего подобного я не видела. Там не было ничего, кроме виски, никакого порошка или чего-то еще.

Я спросила: «В чем дело?» Он ответил: «Ах, у меня ужасная простуда. Я принял несколько таблеток». «Ну, здесь очень жарко», – сказала я. Работает обогреватель, солнце светит сквозь занавески. Я имею в виду, что в комнате было тепло, и это был не холодный день. Поэтому я выключила обогреватель, но ему было холодно. У него могла быть лихорадка… Возможно, грипп. Сейчас сложно говорить о том, что это было как-то связано с наркотиками. Не забывай, когда они делали вскрытие, они не нашли никаких следов чего-либо подобного.

Каким он был в конце? Чес ушел. Майк Джеффри помешан на деньгах. Ты больше не с ним. У него не было никакого равновесного влияния.

– Да, он был несчастлив. Он был расстроен и никак не мог найти выход из этой ситуации. Рядом с ним не было никого, на кого можно было бы положиться, кто бы присматривал за ним. Он был окружен людьми, которые в основном хотели заполучить его частичку, понимаешь? Не для того, чтобы быть рядом с ним, а для того, чтобы… не знаю, для чего. Надеялись, что часть его славы повлияет и на них. Никого из них не было рядом, чтобы помочь решить его… проблемы. Все это в сочетании с его детством и всем прочим…

Думаешь, ему было одиноко?

– Да. Да. У него не было настоящих друзей. Ни одного из этих людей нельзя было назвать настоящим другом.

Похоже, в его жизни было очень мало настоящих друзей. Он жил, как ты в детстве, переезжая с места на место. Он пошел в армию, чтобы сбежать от отца. Вел довольно суровую жизнь, играл в разных группах, слонялся по Нью-Йорку. Ты искренне заботилась о нем и он отвечал тебе тем же?

– Да, совершенно, верно. У нас была своя семейная жизнь. И это было очень весело! У нас было удобное место для жизни – очень удобное. Немного устаревшее по нынешним меркам, но в то время оно казалось очень большим. Нам готовили еду, завтраки, чай. Мы играли в игры. Мы слушали музыку. Обсуждали с Чесом планы на будущее. И я была там, наблюдая за тем, как они собирали группу и решали, будет ли это группа из пяти человек, или больше, или это будет что-то еще.

На обоих прослушиваниях, которые они делали с Митчем и Ноэлем, а также с Эйнсли Данбаром, был пианист, потому что Чес думал о более крупной группе. Я думаю, что только позже Чес понял, что ему не нужны все эти люди. Все, что ему было нужно, – это устойчивый бас, хороший барабанщик и Джими. Джими справится со всем. И так все и вышло. Вот тогда-то они и решили, что нужны только трое.

Это был первый раз в его жизни, когда он чувствовал себя в безопасности?

– Да. Это был дом, где ему было комфортно и безопасно, где есть все, что нужно. Ну, сначала у нас была только радиола, знаете, такой проигрыватель, деревянный ящик. (Смеется.) Как только мы переехали на Аппер Беркли-стрит, он собрал систему, с усилителем Leak и двумя 30-ваттными колонками, что для того времени было очень круто. У нас регулярно взрывались динамики, там внутри были бумажные мембраны. Если их слишком громко включали, то мембраны просто лопались. Я помню, как ехала в Бромли на такси, с этими колонками на полу машины, в мастерскую с просьбой починить их немедленно. Они такие: «Нет, тебе придется вернуться на следующей неделе». В те дни мысль о том, что у нас целую неделю не будет музыки, была просто ужасна! (Смеется.) Я заклинала их! Дорога туда и обратно на такси обошлась недешево. Но это было очень важно. В конце концов они меня запомнили. Я ездила туда раза четыре. И каждый раз одно и то же: «О, вот и снова она». Я с колонками на заднем сиденье такси. «Вы можете их починить?» Их чинят, а я жду. По-моему, Джими ездил туда всего один раз. В основном я занималась этим, пока он репетировал или еще что-то делал. В те первые два года это был наш обычный образ жизни.

Как ты думаешь, тебе удавалось удержать его от безрассудства в эти первые два года?

– Да. Определенно.

Но тебе стало с ним тяжело, когда он начал злоупотреблять кислотой.

– Да. Во-первых, я не знала, что он ее употребляет. Он принимал кислоту, но это было не в 1966 году. Это было в конце 1967 года. А я и не знала, что он принимает. На самом деле, я даже не уверена, что он принимал. Но другие говорят, что так оно и было. Эрик Бердон, например, уверен. Как-то я выпила в баре напиток Эрика (который был приправлен кислотой). Но не знала об этом, потому что не почувствовала никакого привкуса. Просто скотч с колой. Мой коктейль закончился, и, вместо того чтобы ждать – они были на сцене, – я подумала, что выпью его, а потом закажу еще. В следующий момент – минут через пятнадцать – я не понимала, что со мной происходит. Все кружилось, и мне было очень плохо. Помню, как вышла на улицу, прошла мимо входа, села на ступеньки, ведущие в клуб, и сказал Энджи, которая пришла за мной: «Я не очень хорошо себя чувствую. Не знаю, в чем дело».

Никто не подозревал, что это был ЛСД, пока Эрик не признался. Поэтому я отправилась в больницу Святого Георгия в Тутинге и рассказала им о том, что произошло. Они в основном говорили: «Ну, придется просто подождать. Это скоро пройдет». (Смеется.) Но мне нужно было оставаться в больнице, пока все не завершилось. Это заняло несколько часов. Скажу тебе, это было ужасно. Я почти ничего об этом не помню, потому что была очень напугана. Я была в ужасе. Я совершенно не понимала, почему все движется и почему я чувствую себя так странно. У меня начались приступы паники, я не знала, что происходит.

Меня обвинили в том, что я выпила коктейль Эрика. Джими гадал, где я, со мной была только Анджела, больше никто ничего не знал. Все переполошились: куда пропала Кэти? В конце концов я все-таки позвонила домой. Было около пяти утра. К тому времени они уже вернулись, и я просто сказала: «Я выпила коктейль Эрика». Джими сказал: «Ты не должна была этого делать! Никто никогда не знает, что там может быть!» Я пришла домой часов в шесть-семь утра. Это была ужасная, ужасная ночь. Больше мне никто никогда ничего такого не предлагал. (Смеется.) И я никогда больше не брала чужую выпивку!

Можешь рассказать о том очень трогательном моменте перед смертью Джими, когда вы столкнулись с ним в отеле Cumberland в Лондоне? Джими сказал: «Ты должна зайти». Ты ответила: «Да, конечно», зная, что не сделаешь этого. Быть вежливой несмотря ни на что. А потом тебе звонят и говорят, что он умер. Ты бежишь и покупаешь газету.

– Да. Да. Я не могла в это поверить. Думала, что это ошибка. Вот он был жив и здоров, и следующее, что я узнаю от Мадлен Белл, которая только что услышала новость по радио. Она остановилась на заправке, чтобы позвонить мне. Это было чувство полного отрицания происходящего. Я правда поверила в это только тогда, когда дошла до газетного киоска. В те дни Evening Standard выходила три раза в день. Там был утренний выпуск, который они называли «стоп-пресс». И парень в газетном киоске сказал: «Приходите через час, когда придет следующий выпуск». Тогда я пошла домой, включила телевизор, но там ничего не сказали. У меня не было радио, поэтому я вернулась к газетному киоску, он был как раз в конце улицы, и я увидела: Джими Хендрикс умер. «Двадцать восемь лет», – гласила надпись. Помнится, я подумала, что ему еще нет двадцати восьми.

Тебе тогда было всего двадцать четыре. Ты уже теряла кого-нибудь из близких?

– Нет. В таком возрасте ты считаешь себя бессмертным. Ты не осознаешь, что люди могут умереть, когда они совершенно здоровы. Да, это было ужасное, ужасное потрясение. А потом эта передозировка наркотиков…

Как ты теперь относишься ко всей этой истории с Моникой Даннеманн, утверждающей, что она была невестой Джими, и ее версии того, что произошло той ночью?

– Ну, теперь все это в прошлом. Она покончила с собой… Мы выяснили, что рано утром (в день смерти Джими) были сделаны телефонные звонки, мы это знаем. И в шесть часов утра там были люди, а скорую помощь вызвали только в восемнадцать минут двенадцатого. Это мы точно знаем. Из полицейского расследования стало понятно, что в квартире не было телефона. Телефон-автомат был в коридоре. И нужно было положить туда четыре пенни. И нажать кнопку.

Какие выводы вы сделали из возобновленного расследования, которое вы инициировали в начале девяностых годов?

– Полиция хотела взять интервью у некоторых людей, например у Эрика Бердона. Но все они отказались. (Роуди Эрика Бердона) Терри Слейтер тоже отказался. Но теперь и он мертв… все, кто был там. Недавно один исследователь взял интервью у Алвении Бриджес (подружки Эрика Бердона), которая была первой на месте преступления. И она подтвердила, что в Лондоне не было пробок. Только-только начало светать. Там было очень мало людей. И он заставил ее повторить это еще раз, сказав: «А ты уверена, что там не было ни пробок, ни людей и только начинало светать?» И она сказала: «Да, я абсолютно уверена». Тогда он сказал ей: «Но скорую помощь вызвали только в 11:18», и она замолчала. Затем она продолжила: «Почему вы задаете мне эти вопросы?!» Она стала надменной. Другими словами, она сказала правду. Затем, когда она столкнулась с вопросом о времени вызова скорой помощи, она замолчала и начала говорить: «Почему вы задаете мне эти вопросы?!»

Это подтверждает то, что сказал Эрик Бердон в своей книге. Что это было ранним утром. Гарри Шапиро (журналист) попытался поговорить с Терри Пилюля, как мы его называли (Терри Слейтер), и он убежал от него на улице. Так что никто из них ничего не расскажет, но они все были там в то утро. Вместо того чтобы позвонить в скорую при первых признаках того, что что-то не так, Моника запаниковала и начала звонить друзьям, чтобы узнать, что делать. И, вероятно, именно это привело к его смерти – и не только это, но и те таблетки, которые он принял, каждая из которых содержала двойную дозу. Ей прописали их в Германии. Надписи на них должны были быть на немецком. Наверное, она отдала их ему, а он не знал, что там это: он не смог бы прочитать этикетку. Патологоанатом Министерства внутренних дел, просмотревший очень скудный отчет о вскрытии, сказал, что такой уровень токсичности мог быть от пяти таблеток. Понимаешь? Он не знал, что каждая из них была двойной дозировки.

Так что же, по-твоему, произошло той ночью, Кэти? Что подсказывает тебе сердце?

– Я думаю, она дала ему таблетки, а потом его вырвало, он умер – и она запаниковала. Ее отец был старым нацистом, так что оказаться обнаруженной в гостиничном номере с черным парнем было бы очень нехорошо. Вот тогда-то она и начала говорить: «Он был моим женихом! Мы же были помолвлены!», чтобы скрыть тот факт, что это была обычная связь на одну ночь.

Она забрала его гитару и оставила себе. Не передала семье.

Что же касается Эрика, то он был в некотором роде… Он больше не будет говорить об этом. Все люди, которые были там, больше не будут говорить об этом. Мы точно знаем, что все они были там. Полиция совершила ошибку, послав ФБР поговорить с Эриком, потому что он жил в Калифорнии. А он просто сказал: «Нет. Мне нечего сказать». Никто из них не станет говорить с полицией. Единственная причина, по которой они не хотели говорить с полицией, – это то, что они знали, что все они там были, пока Джими лежал на кровати мертвый.

Терри Слейтер сказал мне по телефону, это было в восьмидесятых, когда я только начала наводить справки, он сказал: «О, мы собрали всю дурь и выбросили ее в унитаз». Тогда полиция – единственное, что они мне сообщили – отказалась сказать, кто звонил в больницу: мужчина или женщина, но у них была запись. Теперь я предполагаю, что, поскольку они не сказали мне, это была не женщина. Это был мужчина, он сделал срочный вызов. Они сказали, что допрашивали Монику в течение четырех часов, а позже, когда они пришли к ней домой, чтобы допросить ее снова, она уже была под защитой. У нее там были два адвоката из влиятельной городской фирмы, которые постоянно твердили: «Вы не обязаны отвечать на этот вопрос».

Они спросили ее: «Что случилось с покрытыми рвотой наволочками?» Мне сказали, что она призналась, что выбросила их через заднюю дверь в мусорную корзину. А тебе не кажется, что это странное поведение?

Это определенно подозрительно. Не похоже, что она очень торопилась вызвать скорую помощь.

– Да. Все так, как сказал мне Чес. Я встретилась с Чесом в 1994 году. Мы выпивали в отеле «Дорчестер» и говорили обо всем этом. Он сказал: «Джими умер по неосторожности. Он был не с теми людьми и не в то время». Другими словами, если бы он не был с этой особой группой людей, он, вероятно, не умер бы, понимаешь? Те таблетки запрещены, а Джими не знал этого. Он не знал, что каждая из них была двойной дозировки. Я имею в виду, что она всю жизнь говорила: «Таблетки были очень слабые». Ну, они не были. Они были охренеть какими сильными.

Именно она дала ему эти таблетки, и она жила с этим чувством вины, пока не покончила с собой. И она так боялась, что ее подвергнут перекрестному допросу, когда нарушила обязательство суда прекратить называть меня лгуньей и сказала, что я солгала генеральному прокурору. Потому что я этого не делала, и, конечно же, судья прочитал то, что я написала генеральному прокурору, и решил, что в этом нет ничего, что можно было бы истолковать как ложь. Просто констатация фактов и документы, чтобы подкрепить эти факты. Так что она нарушила порядок. И она была признана виновной в неуважении к суду.

Ты говоришь про судебный иск, который ты начала против нее после того, как она нарушила предыдущее решение суда, по которому должна была прекратить публично называть тебя лгуньей. Она проиграла это дело.

– Она ждала, что мы подадим на нее в суд за клевету, из-за чего у нее могли бы быть неприятности. Так вот, мы не собирались этого делать, но она этого не знала. Она пошла домой, соседи сказали, что видели, как она отрезала кусок шланга, и удивились, зачем она это делает. Соседи забыли об этом, а на следующее утро ее мать проснулась и обнаружила, что ее нет в постели. Она пошла в гараж проверить, там ли машина.

Моника отрезала два куска шланга и использовала клейкую ленту для герметизации. В каждое окно вставила по шлангу. В ее Mercedes было две выхлопные трубы с двух сторон. Она вставила в них шланги, а потом заклеила окно изнутри скотчем.

Так что не было никакого шанса, что газ вырвется наружу. Ножницы и клейкая лента лежали у нее на коленях. Она была одета в ночную рубашку. Мать пыталась объяснить, что это был крик о помощи, что она не хотела убивать себя. Они не хотели, чтобы это признали суицидом. Но коронер сказал: «Нет, это была трагическая попытка самоубийства». Они утверждали, что она выключила двигатель, потому что хотела спастись. Но многие люди, которые отравляют себя угарным газом, выключают двигатель, чтобы он не привлекал внимания: так никто не услышит, как в гараже работает двигатель автомобиля. Моника явно подготовилась. И именно это подтвердил коронер. Коронер сказал всем присутствующим в зале суда, включая ее мать и тех, кто давал показания, всем адвокатам, что они не должны упоминать моего имени, а если они произнесут его, то это будет считаться проявлением неуважения к суду, чтобы остановить попытки обвинить меня в произошедшем. Поэтому в суде меня называли «противником Моники». (Смеется.)

Мне кажется, что Моника много врала, а теперь этот клубок распутывается.

– Да. Да. И вот что случилось – я отправила все ее интервью коронеру, сказав: «В этот конкретный день она говорит, что это произошло. Но, опять же, в этот конкретный день она говорит, что это произошло. И все это не сходится». Таких примеров было около дюжины. Она меняла свою историю, как и многие другие, понимаешь?

Особенно если ты что-то выдумываешь, а история не сходится.

– Именно это меня и встревожило, потому что, когда она рассказывала мне о Джими, я поняла, что она его не знает. Она говорила о чертах, которых у него не было.

В своей книге ты говоришь, что она задавала много вопросов, например что он любит есть.

– Да. И я поняла, что здесь что-то не так. Как-то она сказала: «О, я сделала ему бутерброд с тунцом». А Джими терпеть не мог тунца. Он вообще не очень любил рыбу. Я знала, что это неправда. Потом, позже, она сказала, что это были спагетти болоньезе. Поэтому я спросила у Терри Слейтера: «Она готовила?» «Нет, – сказал он. – Там вообще не было никакой еды. Даже ломтика черствого хлеба». Я удивилась: «Но она сказала, что приготовила ему что-то». Ответ: «Определенно нет».

Я спросила его: «А что делал Джими в это время?» Он сказал: «Он лежал на кровати совершенно измотанный». Теперь я понимаю, что это означало мертвый. Я должна была прояснить этот момент, потому что это может означать и усталость. Но я поняла, что это означает мертвый, он не собирался говорить, что Джими лежал уставший. Судя по тону, он лежал на кровати мертвый. Но Терри сказал «измотанный».

Я начала очень подозрительно относиться ко всему этому, начала копать все глубже и говорить с ними, стараясь не показывать, что меня интересует. Просто хотела узнать, что случилось. И, конечно, заметила, что этот сценарий отличался от того, что происходило (официально). Тогда я начала понимать, что все эти телефонные звонки и остальные их действия были сделаны рано утром, по крайней мере за четыре часа до вызова скорой помощи.

Если это правда, то, что она сказала, что он был все еще жив, когда вызвали скорую помощь, – а я думаю, что он был уже мертв, – если это было правдой, и они потратили впустую четыре часа… Понимаешь? Но коронер (в то время) верил каждому ее слову, к сожалению, потому что она была (предположительно) единственным свидетелем. Они спросили ее в суде: был ли там кто-нибудь еще? И она сказала: «Ну, у нас были друзья, но это было раньше».

Вся эта история о том, как она посреди ночи вышла за сигаретами, тоже звучала странно.

– Чушь собачья! До Лэдброк-Гроува надо долго идти вниз по склону. Магазин был у моста, что идет через дорогу (у станции Лэдброк-Гроув). А потом снова наверх. Я имею в виду, сколько на это нужно времени? Минут двадцать пять? Я вообще не думаю, что такое было.

Многие комментаторы предполагали, что ты также не была честна в том, что произошло.

– Ну и зачем мне было лгать? Зачем мне это нужно было делать? Какой в этом смысл? Это просто желание узнать, что с ним случилось. Он был моим другом. Думаю, каждый сделает что-то подобное ради своего друга. Я знала, что они все врут. А когда прочитала о том, что Моника говорит о Джими, то подумала, что она сумасшедшая. Она сказала, что видела знак Христа на его руках и ногах. Я подумала: бред. Разве это не странно? Сложно промолчать, когда видишь такое.

Затем возникла ситуация, когда в 1972 году или около того Кертис Найт в своей книге благодарит меня за интервью и рассказывает абсолютную чушь. Что я сказала ему, что Джими сломал мне нос в трех местах. Нельзя сломать нос в трех местах. Можно сломать его только в одном. Это все абсолютная фигня. И что у меня была передозировка таблетками и Джерри Стикеллс (тур-менеджер Джими) отвез меня в больницу. Ничего этого не было – все выдумано!

Поэтому я попыталась судиться с Найтом, но в те дни у меня не было достаточно денег. Адвокат сказал, что это будет стоить около пятидесяти тысяч фунтов (как сейчас пятьсот тысяч): «Мы сделаем это за пятьдесят фунтов. Я просто пошлю им письмо, в котором попрошу сообщить нам время и место проведения этих интервью, а также предоставить любые подписанные заметки или записи».

Значит, он не просто солгал о том, что ты сказала, он солгал о реальной встрече и интервью?

– Да. Я даже не знала его! В то время я жила за границей (когда эта книга была написана, около 1973 года). Я была там с 1971 года. В Англию вернулась только в 1974 году. Я жила в Гонконге со своим другом Кеннетом. Потом мы отправились в Калифорнию, а оттуда я отправилась на Гавайи. И только когда вернулась, эту книгу мне вручил мой сосед по квартире Скотт. «Тебе стоит это прочитать», – сказал он. Я была в шоке.

Примерно через неделю – дней десять издатели сказали моему адвокату, что собираются уничтожить все книги. Они продали только девять. Они извинились и вернули пятьдесят фунтов (за письмо адвоката). Они обратились к Кертису Найту с вопросами, где и когда он брал у меня интервью и есть ли у него какие-нибудь записи. Должно быть, он ответил: «Нет, у меня ничего нет».

Кто-то написал на моем сайте, что Кертис Найт сказал в своей книге, что Джон Колтрейн и Эрик Долфи были очень расстроены смертью Джими, точно они были его друзьями. Пока кто-то не указал, что один (Долфи) умер в 1964 году, а другой (Колтрейн) умер в 1967 году. Думаю, что он взял интервью у Моники Даннеманн, потому что это был разговор в стиле Моники Даннеманн.

Кертис провел остаток своей карьеры, опираясь на недолгие отношения с Джими.

– Да. Да. Да. Он наживался на имени Джими всю жизнь. Если ты читал его книгу, то знаешь, что она очень толстая и ужасная. Он добавил меня в благодарности, поэтому все выглядит так, как будто я действительно говорила все эти вещи.

Многие другие биографии Хендрикса, которые выходили за эти годы, и сотни статей использовали «факты» из книги Найта – то, что ты сказала ему, что Джими избивал тебя – и повторяли эти истории. Наиболее ярким недавним примером является фильм-байопик 2013 года «Джими: Все на моей стороне», написанный оскароносным сценаристом Джоном Ридли, получившим премию за «12 лет рабства».

– А потом другие ленивые биографы – как и Джон Ридли – скопировали все это и повторили. Вы не можете подать в суд в Америке из-за Первой поправки, свободы слова. Затем в 2010 году Обама принял новый закон, гласящий, что любые решения о клевете или диффамации, принятые где-либо за пределами Америки, не имеют силы в США. Так что даже если я попытаюсь подать в суд, я не смогу взыскать какой-либо ущерб или, что более важно, мои расходы.

Генри Барнс, который дал фильму хорошую рецензию в Guardian, взял интервью у Ридли и в лоб спросил у него: «Откуда вы получили эту информацию? Она все отрицает». Джон Ридли сказал что-то вроде: «Никто не сделал больше, чем Кэти, чтобы сохранить наследие Джими». Другими словами, подтвердил, что я все это рассказала. «И она имеет полное право оспаривать факты, изложенные в фильме. Но она должна обсудить это с теми людьми, которые их породили». Он не сказал, откуда они взялись, потому что украл чужие материалы.

Ты имеешь в виду, что он взял истории вроде той, когда Джими бил тебя по голове телефоном, из книги Найта, не обсудив их с тобой?

– Да, потому что это выдумка. Это не правда. Я этого не говорила. Поэтому Джон Ридли не может уточнить, откуда он получил эту информацию, он взял ее из книг. Я не читала этих книг. Да и зачем мне это? Другие люди, биографы-любители, у которых есть дневная работа, – они просто копировали друг у друга информацию. «Джими пнул меня сапогом в лицо и сломал мне нос в трех местах». Все знают, что сломать нос можно только в одном месте. Это просто глупо. И Джими никогда не делал ничего подобного. Джон Ридли интерпретировал какие-то истории, как избиение телефоном.

Нет никакой управы. Ты ничего не можешь сделать. Я написала Джону Ридли: «Можно посмотреть, что вы рассказываете обо мне?» – и получила ответное письмо с угрозами подать на меня в суд в соответствии с их Первой поправкой о праве на свободу слова. (Смеется.) Иначе говоря, твоя история жизни – наша. Так что не вмешивайся со своей версией, иначе мы подадим в суд.

Мы ответили очень неприятным письмом, в котором говорилось, что если это клевета, то мы подадим в суд. И вы говорите, что исследовали, изучали мою жизнь, но не разговаривали со мной. Как такое вообще возможно? Но мы так и не получили ответа.

Мы предполагаем, что дело было так: Хейли Этвелл (которая играет Кэти в фильме Ридли), через год после того как была закончена работа над фильмом, была в Лос-Анджелесе, и когда ее спросили о ее роли в «Капитане Америке», она сказала: «Я здесь работаю над “Все на моей стороне”». Итак, мы думаем, что они были настолько напуганы нашими письмами, что убрали самое спорное. Может, там было еще больше клеветы. И именно поэтому фильм такой прерывистый: им пришлось вырезать целые фрагменты. И именно поэтому у него нет основной сюжетной линии. А потом пригласили новых редакторов: нужно было собрать картину по кусочкам, они же уже потратили на это пять или шесть миллионов долларов.

И не только это, один мой друг пошел посмотреть его на кинофестивале в Торонто, когда он впервые вышел в 2012 году. Он рецензент на пенсии, и ему удалось получить копию рекламных заметок, которые раздают дистрибьюторам. И там Рут Негга, которая играет роль Иды, выдуманного персонажа, вещает: «Когда Джон разговаривал с Кэти…» Да. Итак, Ридли сказал дистрибьюторам, что брал у меня интервью. Понимаешь? Они все так делают. Он просто сделал то же, что и другие биографы. Сказал, что брал у меня интервью для фильма.

К счастью, запуск фильма был отложен, и я успела сделать страницу на Facebook и потратить год на то, чтобы привлечь максимальное количество людей. Я начинала с 80 лайков. Теперь у меня 140 000 лайков. И только 10 % читателей нажимают кнопку «Нравится». Многие – особенно пожилые – не лайкают. Мы подсчитали это и поняли, что примерно миллион человек увидели мою страницу. И это оказало влияние на успех фильма! (Смеется.)

Я не отрицаю, что мы с Джими часто ссорились. Мы ссорились, да! Но не так, как показано в фильме. Это не регулярное бытовое насилие. Еще создается впечатление, что конец нашим отношениям наступил, когда он бросил меня ради этой вымышленной Иды. Ридли должен знать, что это не так. Но именно такой посыл он дает публике. И вот я, в фильме, сижу на стуле с чем-то вроде бутылки виски или чего-то в этом роде, и из носа текут сопли, и я принимаю снотворное, таблетку за таблеткой, запивая их этой коричневой жидкостью.

Следующий кадр: я лежу в больнице с разбитым лицом. И я умоляю их отвезти меня в Монтерей. «Пожалуйста, отвезите меня в Монтерей… Пожалуйста, отвезите меня в Монтерей…» И в то же время он говорит Линде Кит: «Почему бы тебе не поехать со мной в Монтерей?» Ридли не хотел со мной разговаривать. Он изо всех сил старался избегать меня, потому что сам не верил, что все это правда. Но именно этого он и хотел для фильма. И Хейли Этвелл всякий раз, когда кто-то упоминает фильм в ее твиттере, удаляет сообщение. Должно быть, ей очень стыдно.

Никто никогда не видел меня с разбитым лицом. Случись такое, об этом заговорил бы весь город. Все бы об этом знали. И совершенно ясно, что у меня никогда не было сломанного носа – и никогда не было никакой операции! (Смеется.)

* * *

К этому времени мы проговорили уже больше двух часов, и интервью стало идти по кругу, постепенно переходя в беседу. Кэти предложила мне попытаться связаться с Мэдлин Белл, блестящей певицей и артисткой, бывшей звездой Blue Mink. Она также сказала, что поможет мне связаться с другой близкой подругой тех дней, Дебби. Но она больше не выходила на связь. А я из-за личных обязательств – здоровья, денег, семьи, полной катастрофы – был вынужден отложить работу над книгой на пару лет. Поэтому мы больше не разговаривали. Однако, когда я писал эту главу, я еще раз взглянул на страницу Кэти в Facebook, и самая последняя запись была сделана в декабре 2017 года с пожеланием всем счастливого Рождества. Надеюсь, у нее все в порядке. Чудесная, полная жизни женщина. Пожалуйста, прочтите книгу «Глазами цыганки». Это ее настоящая история.

Глава 10

Майк A’Gogo

Ты можешь уйти из армии, но армейский дух из тебя никуда не денется.

Через три месяца после возвращения к гражданской жизни Майк Джеффри оказался в Ньюкасле и начал изучать языки и социологию в Королевском колледже. Майк почти избавился от своего акцента, выбросил его, как изношенные старые ботинки. Теперь его голос говорил об офицерском прошлом, и он не боялся пользоваться этим при необходимости.

Ему было двадцать три, он был зрелым студентом, и это был первый год, когда можно было получить полную стипендию. Майк извлек из этого максимум пользы, быстро ушел из комитета джаз-клуба колледжа и создал свой собственный клуб – так называемый University Jazz Club в Кордвейнерс-холле на Нельсон-стрит, над пабом Gardeners Arms.

Это напоминало его службу в Египте, только вместо газет он продавал билеты скучающим молодым людям. Теперь он мог открыть двери для всех желающих – и оставить себе всю прибыль.

Несмотря на название, новый клуб не имел отношение к колледжу Ньюкасла. Вскоре уже не только студенты платили за вход, но и все, кто искал ночлег в центре города. Любые неприятности со стороны клиентов встречались лоб в лоб. Наряду со многими другими навыками, приобретенными, но редко обсуждаемыми со времен службы в «армии», Майк теперь был обладателем черного пояса по дзюдо.

С черной бородой Д’Артаньяна и хорошо воспитанным чувством собственного достоинства Майк стал крупной фигурой в городе. В джаз-клубе он познакомился с новой подружкой, хорошенькой студенткой-художницей по имени Кэтлин Лонг. Он познакомился и в конечном итоге подружился с братом и сестрой Чако и Кэт Уорд – оба они стали активно участвовать в управлении клубом. В жизни Майка были джаз и искусство, а также полуночная дружба с некоторыми своеобразными персонажами: бывшими военными, мелкими преступниками, отставными полицейскими, проститутками, бандитами, барыгами, шалавами и клоунами.

Однако к 1959 году Майк перерос и колледж, и джаз-клуб. Он предвидел новую авантюру. Не просто колледжское пристанище, а профессионально управляемое заведение. У Майка даже было название – Marimba Coffee House. Теперь ему просто нужна была площадка и немного денег. Найти новое помещение было несложно. На южной стороне Высокого моста располагался магазин с кладовкой наверху, предназначенной для сдачи внаем. А вот с деньгами было сложнее, но Майк, недолго думая, бросил колледж и договорился о «займе» у местного бизнесмена, мистера Кэпстаффа, который стал единственным акционером. У него была транспортная компания со складом в конце улицы Байкер-бэнк и еще одно маленькое кафе Highwayman. Он будет финансировать клуб. Майк будет управлять.

Простая, но футуристическая идея для того времени в Ньюкасле: пенистый кофе и закуски в течение всего дня, студенческие цены, бесплатные сигареты, музыкальный автомат. По ночам наверху – джаз-клуб, более дорогая еда (шикарная жратва, например паста), живая музыка и более взрослая, более богатая клиентура. Бриолин. Дерзкие улыбки. Галстуки-бабочки. Пышные юбки, жемчужные ожерелья, красная помада, оберегающая от поцелуев.

Местная газета рекламировала Marimba Coffee House со словами «Рандеву, созданное для студентов самими студентами», – эту фразу Майк придумал сам. Кофе вместо чая. Пластинки, книги, бороды. Автоматы с презервативами на стене в мужском туалете. А ночью верхний этаж становился похожим на частное заведение: выпивка, живой джаз, толпа. Это был такой закрытый мирок, где можно было выкурить сигаретку с латиноамериканской группой Томми Хендерсона или с трио Берни Торпа, а может быть, и Майком Карром.

Со временем клуб наверху получил собственное название – El Toro. Атмосфера тореадора. Мародеры в маске. Испанцы в обтягивающих штанах, с розой в зубах кружатся как заведенные, а хорошенькие девицы с пучками на головах и красными пухлыми губками дрыгают ножками и шевелят попками. Очень крутое место, все так говорили.

У Майка появился новый партнер в лице Рэя Грехана, с которым он основал компанию Espresso Maze Ltd. Рэй (на пять лет старше Майка) был продавцом пишущих машинок, который с большим трудом устроился в компанию Automaticket и в конце концов возглавил отдел продаж.

Когда Майк познакомился с Рэем, он искал быстрый способ поправить денежное положение. Кэпстафф совсем слился, не желая вкладывать денег ни в кофейню, ни в клуб.

Espresso Maze Ltd была создана главным образом для того, чтобы поддержать оборот Marimba и El Toro. Большинство дней и ночей клиентов было много, но денежная сторона была похожа на сидушку для унитаза, как говорил Майк – то вверх, то вниз. Майк использовал выручку как свои собственные деньги и спускал ее на блондинок и взятки. Какой смысл было все это делать, если ты, черт возьми, не можешь потратить заработанного?

Его новая подружка, симпатичная блондинка по имени Дженни Кларк, с которой он познакомился, когда она пришла работать в Marimba, видела того Майка, которого другие редко замечали. Они жили вместе в шикарном доме в престижном Джесмонде, к северу от центра города, Майк развлекал свою новообретенную любовь игрой на акустической гитаре и стареньком клавесине.

Дженни считала Джеффри карьеристом. Настоящий мужчина, очень непохожий на большинство бывших военных, которых она знала. Она видела, как он расправлялся в клубе с грубыми мужиками, без проблем ставя их на место. Она видела, как он преодолевает все преграды, оставаясь внешне невозмутимым, способный разговаривать с банкирами, чиновниками и адвокатами так же легко, как со швейцарами и официантами, которые работали на него. А уж музыкальная сторона души Майка была для нее приятным сюрпризом. Майк любил джаз, это видели все. Он умел играть. Но больше всего он любил деньги, настоящие деньги, любил иметь целые пачки наличных в доме и в клубе, в каждом кармане каждого пиджака и пальто, в бардачке каждой машины. У него было много машин. Всегда престижных и постоянно разных: Aston Martin DB4, двухдверный кабриолет Jensen Interceptor, Morgan Series IV, – все, какие казались ему крутыми. Машины, которые как бы говорили: «Я не такой, как все». Близко не как все.

Майк любил Дженни так, как никогда прежде не любил ни одну женщину. Даже после того, как они перестали быть любовниками, Дженни оставалась одним из самых дорогих людей в жизни Майка. Когда в 1962 году Дженни захотела переехать в Лондон, Майк организовал и оплатил ее обучение на косметолога. «Она была такой преданной, – сказал он позже своей американской подруге. – Когда у меня ничего не было, она спала со мной на полу».

При поддержке Рэя Майк открыл третье заведение, еще один клуб, который он назвал Downbeat. Downbeat был гораздо больше, чем Marimba, и располагался в заброшенном здании бывшей школы на площади Карлиоль.

Партнером Майка в клубе, который открылся в марте 1960 года, был Малькольм Сесил. Басист местной джаз-группы The EmCee Four, Малькольм – ветеран десятка концертов в других заведения Майка, талантливый суперумный молодой человек, которому суждено было стать движущей силой в музыкальном бизнесе.

У Майка было больше общего с Малькольмом, чем унылая музыка и полуночные концерты в прокуренных клубах. Когда они встретились, Малькольм все еще служил в Королевских ВВС, и Майк был рад поделиться с ним подробностями своей военной карьеры. Полвека спустя Сесилу стало ясно, что, как он сам выразился, «Майкл Джеффри был высокопоставленным сотрудником британской Секретной службы». Первый намек на закулисные связи Майка он получил, когда тот «договорился о моем назначении в Лондон, потому что знал, что я хочу поехать туда и играть в джаз-клубах». Малькольм обрадовался. Но это была дьявольская сделка. «Это было сделано в обмен на то, что я передал ему свою долю в клубе…»

А потом Майку пришла в голову блестящая идея. Вернувшись в Лондон, он заглянул во Flamingo на Уордур-стрит и был шокирован, что по выходным клуб работает до шести утра. Позже, побывав в модных новых борделях и барах на Джеррард-стрит, заменивших места его юности на Пикадилли-стрит, он очутился в недавно открывшемся джаз-клубе Ронни Скотта. Майк был под большим впечатлением. Клуб был подвальной забегаловкой, прямо как в одном из его любимых детских фильмов – «Мертв по прибытии».

Майк вернулся в Ньюкасл вдохновленный. Ему не терпелось вместе с Рэем начать все планировать. Это должно стать аналогом Сохо на севере и отличаться от всего, что когда-либо видели здесь раньше. Такой утонченный ночной притон, в котором Майк действительно чувствовал бы себя как дома. Картины на стенах, красные кожаные банкетки, низкие столики с лампами, зеркальные стены. Живые шоу днем и ночью.

Они отыскали подходящее место, заброшенное пристанище на Перси-стрит над аркадой Хэндисайд. Получили хорошую скидку, заплатив за здание наличными. Раньше оно принадлежало Ньюкаслскому лейбористскому клубу, и ему требовалась тонна ремонта. Майк и Рэй основали еще одну компанию – Jazz Stands, – чтобы занять деньги, которые им понадобятся, чтобы сделать это место пригодным для клуба. Но ни один банк не одолжил им столько денег, сколько им было нужно. Однако удача вновь улыбнулась Майку, когда в ноябре 1961 года жуткий пожар уничтожил кофейни Marimba и El Toro, а выплата страховки в размере 75 000 фунтов стерлингов позволила им вложить деньги в их новый клуб. Вдвойне удачно, что и Marimba, и El Toro были пусты в ночь пожара. Полиция Ньюкасла провела расследование пожара и пришла к выводу, как сказал представитель пресс-службы, что о возбуждении уголовного дела не может быть и речи.

Фух, какое облегчение. Кто-то мог погибнуть или серьезно пострадать.

Майк и Рэй радостно потирали руки, хитрые ребята. К следующему июлю их новое заведение на Перси-стрит – с шикарным названием Club A’Gogo – открылось для посетителей.

Самым важным в Club A’Gogo был его намеренно более широкий выбор музыкальных жанров: не только чисто джазовые выступления, но и латиноамериканская музыка, размытая в Карибском ритме, который Майк видел во Flamingo. У цветных тоже были деньги и женщины – почему бы не пригласить и их?

Главной заманухой была рулетка Рэя – французская модель, которую он купил специально, потому что у нее не было сектора зеро. Эта измененная форма рулетки, получившая название «легалайт», начала завоевывать популярность в Лондоне, и Рэй подумал, что было бы здорово – и чрезвычайно выгодно – внедрить ее на северо-востоке. Недостающее зеро, которое в обычной рулетке означало выигрыш казино, позволяло игроку увеличить свои шансы на победу – теоретически.

Конечно же, новый «континентальный» стол для рулетки Рэя был настоящим хитом среди постоянных посетителей A’Gogo. Единственная загвоздка: это было нелегально. Как и столы, где можно было бы поиграть в покер и блэкджек. Вот для чего делали отдельные комнаты, правильно, красавчик?

Удача Майка в конце концов начала иссякать после тайной полицейской операции, которая привела к тому, что Майк и Рэй предстали перед судом в январе 1963 года, обвиненные в преступлениях по закону о ставках и играх. Пользуясь тем, как мало большинство посетителей клубов на самом деле знали о рулетке или легалайте, они придумывали свои собственные правила, а также добавляли «номинальную плату» игрокам каждый раз, когда те делали ставку. Майк и Рэй заявили о своем невежестве, заплатили большие штрафы и вышли на свободу, игровой зал в A’Gogo был закрыт на несколько недель.

Но сильнее они пострадали от другого: Майк потерял лицензию на продажу алкогольных напитков ночью после того, как несколько полицейских под прикрытием засвидетельствовали, что клуб не всегда подавал еду, что является главным требованием для заведений с такой лицензией. Клуб был вынужден вернуться к «пабным часам», и к десяти часам вечера люди начинали расходиться. Лицензия была в конце концов восстановлена в июле 1963 года, но к тому времени Майк уже привык обходиться без нее.

Все стало еще хреновей, когда Рэй понял, что Майк тайно обналичивал деньги, вырученные в игорном зале. Эти двое сильно поссорились, и внезапно Майк снова оказался сам по себе. Это был тяжелый удар, поскольку Рэй был прагматичным денежно-ориентированным человеком чья кредитоспособность поддерживала честолюбивый образ жизни Майка на плаву.

Рэй позже вспоминал: «Я управлял игорным бизнесом и следил за кассой по ночам. Однажды вечером там вообще не оказалось пятифунтовых банкнот. Я сказал крупье: “Я наблюдал за игрой, и там должно быть по крайней мере 50 фунтов в пятифунтовых банкнотах”. Она была очень возмущена и сказала, что Майк пришел и взял банкноты, как он делал каждый вечер».

Рэй надул щеки и размахивал руками. «Майк не верил в необходимость платить за что бы то ни было и постоянно скрывался, пряча долговые расписки».

Спросите Майка, он скажет вам, что копы ополчились против него после того, как нашли незарегистрированный пистолет кольт 45 в кармане куртки. За это его тоже привлекли к суду, и он получил еще один штраф. Майк лишь пожал плечами и сплюнул на бордюр. Он не расставался с оружием с тех пор, как служил в армии. В Триесте он привык обращаться с оружием, с «надлежащими полномочиями» или без них. Я имею в виду, отвалите вы, ноющие сучки. Майк обладал настоящим мужеством и отстаивал свои принципы. Достойные люди понимали это и ценили его.

Они и сейчас ценят.

После скандала с Рэем и полицией Майк снова сосредоточился на музыке в A’Gogo. Не обращая внимания на толпу в костюмах и галстуках, он был целиком поглощен молодежью. Его интересовали те, кто хотел танцевать, а не сидел и жаловался на проигрыш в покер. Неожиданно джаз и сигареты с губной помадой исчезли, а появились The Beatles.

Ритм-энд-блюз. Рок-н-ролл. Мальчики с волосами до плеч. Девушки с юбками выше колен. Новые молодые группы в A’Gogo – горячие местные фавориты The Alan Price Rhythm and Blues Combo и старые цветные американские блюзовые певцы, такие как Джон Ли Хукер и Сонни Бой Уильямсон. К черту Рэя. К черту эту грязь. Иногда по вечерам очередь в клуб тянулась от входа на Перси-стрит до самого Сент-Джеймс-парка.

Майк снова начал зарабатывать деньги. Майк снова начал тратить деньги. «Денег всегда было много, но клубом управляли очень плохо», – сказала Дженни Кларк. Если бы кто-то воспринимал это как бизнес, то смог бы заработать на нем кучу денег. Но дело было не в деньгах. Рост дохода просто не входил в его планы. Все вырученные деньги тратились на следующий же день. Майку нравились его Morgans и Aston Martins.

Майку нравилось быть Майком.

У него было много новых идей. На следующий день после того, как песня She Loves You группы The Beatles вышла на первое место в чарте, он отправил The Alan Price Rhythm and Blues Combo в Graphic Sound в небольшой звукозаписывающий центр в Уайлеме, Нортумберленд. В конце дня у Майка была 12-дюймовая пластинка с четырьмя треками на одной стороне, которую он предложил назвать I Just Wanna Make Love to You в честь древнего хита Мадди Уотерса, но все же он быстро стал известен в местном масштабе как мини-альбом Graphic Sound. Помимо смышленого мальчика Алана Прайса на органе там были певец и отличный фронтмен Эрик Бердон, симпатичный Хилтон Валентайн на гитаре, высоченный парень по имени Брайан Чес Чендлер на басу и никому не нужный барабанщик по имени Джон Стил.

Майк включал мини-альбом в A’Gogo – и давал его послушать всем, кому удавалось. Он закуривал одну сигарету за другой и считал ночную выручку.

Как-то The Graham Bond Quartet приехали в клуб, чтобы отыграть концерт, и случилось нечто непредвиденное. Майк заранее позвал Прайси, чтобы открыть шоу. Бонд сидел и слушал. Бонд играл на органе Хаммонда, как и Алан, только он мог делать это, одновременно играя на альт-саксофоне. Его группа также была виртуозной, настоящие чудаки огня и жести, на сцене и вне ее. Когда Бонд сказал, что хочет джемовать с группой Алана, это было принято за честь, но забыто на следующее утро после того, как квартет улетел обратно в Лондон.

Когда Бонд, очень сложный кот, склонный к актам психического самобичевания, который однажды бросится под поезд, начал говорить об этих далеких Combo, которых он откопал на севере, лондонцы внимательно слушали. Это была редкость, чтобы столь великий человек так лестно отзывался о ком-нибудь.

Особого внимания заслуживает Ронан О’Рейли, перспективный молодой ирландец, владелец Scene Club в Сохо. Как и Майк, Ронан держал руку на пульсе. Он уже сделал свой ход, чтобы выманить Джорджи Фэйма из лап менеджера Ларри Парнса. Как и Майк, он заплатил за то, чтобы его мальчик записал пластинку – только чтобы увидеть, как ее задушат при рождении: ни одна радиостанция к ней не прикоснется. В итоге Ронан уговорил своего отца-судовладельца подарить ему 702-тонный бывший датский пассажирский паром «Фредерисия», который он превратил в радио-корабль в ирландском порту Гринор. Ронан назвал свою радиостанцию «Кэролайн» в честь Кэролайн Кеннеди, шестилетней дочери Кеннеди, и сразу же начал проигрывать пластинки Джорджи Фэйма и любые другие, за которые ему платили лондонские звукозаписывающие компании.

Когда Ронан услышал от Грэма Бонда о какой-то нереально крутой группе, с которой он играл в Ньюкасле, он послал своего помощника проверить их. Первым пунктом назначения был A’Gogo, где его немедленно направили к Майку Джеффри.

Майк поговорил с человеком Ронана. Пообещал устроить специальное шоу, чтобы он сам смог увидеть, насколько офигенные The Alan Price Rhythm and Blues Combo. Он представился менеджером Combo и поспешно составил контракт, заставил Прайса и ребят его подписать, пообещав им престижные концерты в Лондоне в качестве немедленного вознаграждения – именно это мог сделать для вас такой могущественный менеджер, как Майк.

Глава 11

Линда и Кит

Джимми трахает белых цыпочек. Прямо там, в Нью-Йорке. Раньше в туре встречались хорошенькие крошки, но он отводил их в сортир, запирал дверь, где ни один белый парень не смог бы увидеть, как ему хорошо. Он никогда – никогда – не сажал их к себе в автобус или, боже упаси, не привозил их в мотель. На Восточном побережье все было гораздо спокойнее, особенно после того, как все начали отращивать волосы, кайфуя от The Beatles и Дилана. Три азиатки спали с ним, потому что они считали, что у него лицо индуистского бога. Замужние цыпочки умоляли его отшлепать их.

После Фэйн следующей, с кем Джимми начал встречаться в том году, была шестнадцатилетняя Диана Карпентер. Диана была из цыпочек, которых можно было встретить повсюду: у 42-й улицы и Таймс-сквер. Жертва сексуального насилия в детстве, что сбежала из своего дома на Среднем Западе и теперь вытворяла разные штучки в квартирах с почасовой оплатой.

Джимми познакомился с ней однажды вечером в закусочной на 52-й улице. И влюбился. Она была со своим сутенером, но Джимми было все равно. Он ухмыльнулся и сказал, что она «такая милая». Сутенер встал на дыбы и велел ему заткнуть свой гребаный рот, а не то… Диана была так впечатлена, что когда они снова столкнулись – на этот раз без сутенера, – переспали в ту же ночь.

Диана рассказывала, что Джимми был совсем без денег, он не мог позволить себе поесть, у него была лишь одна тонкая рубашка, и он был очень рад, что она покормила его. И не важно, что Джимми никогда не мог встречаться только с одной телкой, он бесился, что Диана трахалась с другими мужчинами за деньги – и использовала эти деньги, чтобы помочь выжить своему новому идеальному любовнику.

Диана была еще одним темнокожим подростком, который, по словам Джимми, напоминал ему о матери. Она работала только в дневное время – так легче было избежать ареста, – а ночью приходила на концерты. Неважно, сколько клиентов у нее было за день, они с Джимми трахались «два или три раза за ночь».

Точно так же, как он делал это со своими другими цыпочками, Джимми рассказывал Диане о красивых шмотках, которые собирался купить ей, когда станет богатым и знаменитым, и, как и все остальные, она верила ему. «Если я не разбогатею и не прославлюсь через год, то сойду с ума», – сказал он ей.

И при этом все больше и больше нервничал из-за ее распутной жизни. Однажды вечером он вернулся в отель и обнаружил, что ее душит один из клиентов. Он психанул и вышвырнул чувака из номера. После этого он уже не мог больше закрывать на это глаза. Она должна прекратить, требовал он. А после с благодарностью принимал те несколько долларов, которые она ему давала.

Через несколько дней Диану арестовали, бросили в полицейский изолятор на ночь, а затем посадили в автобус и отправили обратно на Средний Запад, где все еще жили ее родители. Но она была смышленой и уже через сорок восемь часов вернулась в Нью-Йорк к Джимми. У Джимми был нервный срыв: он думал, что какой-нибудь урод убил ее и бросил тело в переулке.

Когда Диана узнала, что беременна, Джимми не сдержался и настоял, чтобы она перестала работать. Все просто бывает в книгах или в кино, но в реальной жизни все не так. Без уличных долларов Дианы они были вынуждены воровать для того, чтобы выжить. Но Джимми не был профессионалом, и это были не ограбления или взломы, это было мелкие кражи продуктов с полок круглосуточных магазинов, и их чуть было не поймали.

Когда обезумевший владелец магазина с бейсбольной битой преследовал его несколько кварталов, Джимми наконец сдался. «Я должен изменить это дерьмо», – сказал он ей. Она знала, что он прав, и снова начала торговать собой за его спиной.

Но Джимми узнал – и взбесился. Он снял свой кожаный ремень и начал бить ее им и кричать: «Когда я говорю тебе что-то сделать, ты это делаешь!» Испугавшись, что она может потерять ребенка, Диана свернулась калачиком на кровати и позволила ему продолжить. Внезапно в комнате раздался голос отца Джимми Эла: «Сейчас я тебе покажу! Я покажу тебе, что жирное мясо – это скользко!» Что бы это, блядь, ни значило.

Все было кончено, но какое-то время они продолжали быть вместе, не зная, что еще делать, беспокоясь о ребенке и о том, в кого превращается Джимми. Когда позже Диана была арестована полицейским под прикрытием, выдававшим себя за клиента, который узнал, что она несовершеннолетняя, ей поставили ультиматум: до трех лет тюрьмы или еще один билет на автобус домой к родителям. Диана легко приняла решение. Она поступила умно и убралась к чертовой матери.

Маленькая дочь Джимми и Дианы, Тамика, родилась в феврале 1967 года. Поскольку Джимми постоянно переезжал с места на место, они почти сразу же потеряли связь. Не похоже было, что Джимми все это очень нужно. Ведь к тому времени он уже был в Лондоне, верно? На самом деле пройдут годы, прежде чем Джимми – теперь уже Джими – признает, что у него есть дочь. Этот ребенок, скорее всего, был от клиента, рассуждал он, когда ему надоедало думать обо всем этом. Но Тамика была чернокожей – как и ее родители, – а у Дианы было правило: всегда спать только с белыми.

Эй, чувак, у Джимми было много другого дерьма, с которым нужно было разобраться, понимаешь?

Например, его первые настоящие официальные отношения с белой цыпочкой. Ее звали Кэрол Широки – для друзей просто Ким.

Это было в то время, когда Джимми все еще был в подвешенном состоянии, работая на The Squires, подыгрывая Кертису Найту. Он знал, что интересен, и хотел начать что-то свое, но не мог сделать это, пока играл на гитаре, которую «одолжил» ему Кертис. Они играли в заведениях типа Purple Onion и Ondine в Верхнем Ист-Сайде – в танцевальных клубах, в которых по-настоящему жгли только тогда, когда видели, как Джимми кусает свою гитару и размахивает ею за спиной, как гребаный Фред Джинджер[10].

Даже получив место второго гитариста в группе Кинга Кертиса Kingpins, он не получил ничего, кроме нескольких лишних долларов. Kingpins – профи, и Джимми приходилось стараться изо всех сил, чтобы удержаться на своем месте. Но он снова был одет в униформу оркестра и двигался в унисон. Дрянное дерьмо, которое, как он думал, он оставил позади. Ты даже не мог снять свой пиджак, если только Кинг не снимал свой первым, а он почти никогда не снимал свой пиджак первым. Играй, тихонечко покачиваясь, свою партию в Stand by Me и Yakety Yak.

Дерьмовые концерты. После которых он ползком возвращался в свой дешевый отель и ставил Rubber Soul на портативный проигрыватель, мучаясь от горькой правды Ленона в In My Life и наблюдая, как его собственное прошлое и будущее сжимаются до булавочной головки. Он не ощущал себя частью группы. Однажды он включил Ascension Колтрейна и почувствовал, что никто не должен говорить ему, что делать. Понял, что с этим всем надо завязывать.

Он снова сменил имя – Джимми Джеймс – и наконец основал свою собственную группу. Вопреки хипстерам из Виллидж, он назвал группу The Rainflowers – «Дождевые цветы». Дождевые, мать его, цветы. Серьезно, Джим? Быстро осознав свою ошибку, переименовал ее в The Blue Flames, в честь группы Джуниора Паркера из пятидесятых. «Леди и джентльмены, пожалуйста, поприветствуйте на сцене единственного и неповторимого Джимми Джеймса и The Blue Flames!»

Аплодисменты.

Во всяком случае, именно так он представил себя Кэрол /Ким. Она на это не купилась. «Я думала, что это все бахвальство». Так оно и было. Но это знакомство не на сцене, в квартире какого-то друга. Когда они встретились снова, после концерта Кертиса в новом клубе на углу Бродвея и 53-й улицы под названием Cheetah, который открылся в мае, это была совсем другая история. Cheetah искрился суб-уорхоловскими огоньками. Везде были изображения гепарда, а вдоль стены тянулся длинный бар. Через пять минут Джимми вышел из-за кулис и направился прямиком к той белой цыпочке, которая отшила его. Теперь она видела, как он играет в новом крутом заведении…

Он с важным видом подошел к ее столику, опустился на одно колено и начал шептать на ухо какую-то чушь о том, что хочет поцеловать ее колено.

«Ну конечно же, я рассмеялась. Сколько людей говорят тебе, что хотят поцеловать твое колено? Через три дня мы съехались. Это было похоже на пожар».

Совместная жизнь с белой цыпочкой в отеле Lenox вдохновляла его, помогала чувствовать, что он все еще движется вперед. Не имело значения, что Кэрол была еще одной проституткой – не такой, как Диана, а высококлассной девушкой по вызову со вкусом и манерами. Кэрол готовила Джимми его любимый завтрак – спагетти с чесноком, нахрен омлет, – помогала ему накручивать бигуди на ночь и укладывать волосы, не устраивала сцен в те вечера, когда он не возвращался. Кэрол была там в те ночи, когда он возвращался с очередного концерта Кертиса, готовый взорваться от злости, жалующийся, как Кертис снова недодал ему обещанных денег, недовольный тем, что Кертис играл дерьмовые песни.

Кэрол не понимала: почему же он тогда просто не уйдет?

«Потому что это его гитара».

Кэрол так устала об этом слышать, что однажды пошла и купила ему белый стратокастер. Джимми чуть с ума не сошел! Теперь у него была своя гитара, и он мог делать все что хотел. Двумя ночами позже, снова играя с Кертисом, Джимми отключил свою гитару и объявил: «Это был последний раз, когда я играл это дерьмо».

Джимми Джеймс и The Blue Flames не смогли попасть в Gaslight, где играли все блюзовые тяжеловесы, поэтому они устроили концерты в Kettle of Fish на Макдугал и в кафе Night Owl на Западной 3-й улице. Или, когда это удавалось, в кафе Wha? – подвальном помещении под театром Players, где царили поэзия и битники. Днем группы играли бесплатно, и, если музыка нравилась, их приглашали вечером.

Джимми сказал Кэрол, что получает сорок баксов за вечер. Он получал семь. Но ему было все равно. И кафе Wha? было первым местом, где он мог наконец играть свои собственные версии актуальных вещей, типа Like a Rolling Stone или Wild Thing, или переделывать старое дерьмо вроде Hey Joe и Shotgun.

Джимми нравились ребята, которые играли с ним. Например, пятнадцатилетний Рэнди Вулф, сбежавший из дома. А поскольку басиста тоже звали Рэнди – Палмер, – которого Джимми прозвал Рэнди Техас, то молодого Вулфа, родившегося в Лос-Анджелесе, называли Рэнди Калифорния. Белый мальчишка был так хорош, что Джимми хотел оставить его в группе навсегда, но родители Рэнди отвергли эту идею, как только разыскали его, и заставили сына вернуться в школу. Позже Рэнди создал собственную прикольную пижонскую группу – Spirit.

Джимми тем временем метался, пытаясь всем угодить: чернокожий парень, играющий белую рок-музыку; бойфренд белой подружки, которая поддерживала его, но которой он не мог перестать изменять; серьезный музыкант, который проводил свои дни, читая комиксы Marvel и кайфуя от нового сериала про Бэтмена на ABC. Помешанный на Дилане фрик с пышными волосами и заученными сценическими движениями. Он работал до шести вечеров в неделю в Wha? и делил все, что ему платили каждый вечер, поровну с группой. Но выступления становились все более хаотичными.

Кэрол, которая долго держалась, наконец-то сдалась.

«Последняя песня была сорокапятиминутным фидбэком и вывела всех из себя… Я видела, как он лежал на сцене и плакал во время выступления».

Постепенно поползли слухи о сумасшедшем молодом черном коте в Виллидж, который круто играл на гитаре. Важные люди начали обращать на него внимание. Джон Хаммонд-младший, тот, что познакомил Дилана с TheBand[11], сказал, что Джимми «поражал воображение, я просто не мог в это поверить».

Майк Блумфилд, самый крутой гитарист в Нью-Йорке, который тоже работал с Диланом над Highway 61 Revisited, до того как увидел Джимми Джеймса в Wha? недоумевал: «Я думал, что говорят обо мне». А после: «Взрывались водородные бомбы, летали ракеты… Я не хотел брать в руки гитару весь следующий год».

Однако вдали от клуба в течение двадцати бесконечных часов каждого дня жизнь все еще была чертовски сложна. Они остались с Кэрол друзьями, она познакомила его с Майком Кваши, большим тринидадским певцом, который принес лимбо в Америку. Майк решил, что Джимми гарлемский сутенер, когда впервые увидел его в голубых и желтых бигуди, слоняющимся по дому Кэрол. Майк использовал в своих выступлениях шарфы, длинные шелковые воздушные галстуки всех цветов радуги, которые Джимми начал «одалживать» и обвязывать вокруг рук и ног. Майк иногда давал Джимми несколько баксов и никогда не просил их вернуть. Джимми слушал истории о хождении по углям и африканском вуду, разинув рот и обнимая свою гитару. Джимми был тронут, и позже, когда его жизнь изменилась, он оплатил лечение своего старого друга Майка.

Но в основном Джимми по-прежнему полагался на своих любовниц, которые помогали ему выжить. Например, красивая шестнадцатилетняя Джанетт Джейкобс. Вскоре Джанетт стала певицей в девичьей группе под названием The Cake, она была невинной девушкой с кофейной кожей, которая позже вышла замуж за Криса Вуда и умерла в тридцать два года от эпилептического припадка. Они с Джимми будут то сходиться, то расходиться до самой его смерти четыре года спустя.

«Когда я познакомилась с Джими, у него было только две пары брюк, две рубашки и гитара, – вспоминала она в 1972 году. – Это все, что у него было. Но у него было предчувствие, что он станет звездой. “Я буду очень известен, – сказал он однажды, и это было до того, как он встретил Чеса. – Когда я стану большой звездой, у тебя будет столько одежды, сколько ты захочешь”. Он записывал адреса магазинов одежды и говорил: “Вот тут купишь и вот тут…”».

Джимми жил одними и теми же фантазиями, но с разными молодыми барышнями. «Он был очень чувствительным человеком, и эта застенчивость была вполне настоящей. Многие люди говорят, что он притворялся, но это не так. И он вовсе не был глуп. Иногда он вел себя глупо, но это была одна из его игр, чтобы посмотреть, как далеко зайдут люди, используя его в своих интересах».

Джимми тоже умел использовать других.

«Я думаю, что из-за смерти матери у него не было счастливого детства. Мысль об этом постоянно крутилась у него в голове. Он обычно выхватывал у меня выпивку и говорил: “C тебя хватит”. Его мать часто пила, и он говорил: “Пожалуйста, не пей, ты единственная женщина, которая может заставить меня плакать, кроме моей матери”».

Именно через Джанетт Джимми познакомился с более мирской Эммареттой Маркс, когда однажды днем они столкнулись на оживленной улице Манхэттена. Эммаретта была певицей, танцовщицей, музыканткой, актрисой, подругой Эрика Бердона и Билла Уаймана. Уже через год она добьется определенной известности, играя в мюзикле Hair. Эммаретта была хладнокровной лисой, которая позже будет нянчить Брайана Джонса, вернувшегося почти здоровым после особенно неприятного недельного наркотического трипа. У нее были внешность, талант и мозги – все то, к чему Джимми стремился.

Позже Эммаретта вспоминала: «Джанетт сказала: “Мы не ели уже три дня. Мне не заплатили, а у нас есть кот”». Все, что у меня было в кармане – три доллара. Я отдала им и сказала, чтобы они купили три банки тунца, чтобы кот тоже мог поесть. Это было еще до того, как я узнала, что он гитарист. Они были голодны».

Ошеломленный такой добротой, Джимми начал присматриваться к Эммаретте, робко давая ей свои стихи, чтобы она могла исправить грамматику. «Ему нравилось, как я говорила», – сказала она. Джимми многое нравилось в Эммаретте. Она была особенной, и Джимми знал, как это можно использовать.

Однажды майским вечером белая, суперкрутая, супербомбовая двадцатилетняя английская цыпочка по имени Линда Кит вошла в Cheetah и застала Джимми за тем, что он изо всех сил старался превзойти Кертиса Найта. Там было чуть меньше пятидесяти человек, но странный молодой гитарист заворожил Линду. Как только все подошло к концу, она протолкнулась за кулисы в гримерную.

Это было что-то новенькое. Цыпочки отрываются, наблюдая, как Джимми делает свои трюки с гитарой, черный и белая, этого и следовало ожидать. Но эта цыпочка была белой и англичанкой и уже занята. Эта цыпочка была с The Stones, чувак. Эта цыпочка была Линда Кит, прикинь, подружка Кита Ричардса.

И она была очень красивой. Модельно красивой. Английская красавица высшего класса. Как Марианна Фейтфул, Джулия Кристи, Джин Шримптон – только моложе. Джимми недотягивал. И это было еще не все, ее фотографировал Дэвид Бейли, она была лучшей подругой Шейлы Кляйн (девушки менеджера Stones Эндрю Луга Олдхэма). Линда оказалась в эпицентре новой лондонской поп-тусовки-фэшн-тусовки-аристократии-гангстеров-наркотиков-кино-бомонда.

Линда Кит была из тех неотразимых красавиц с горячей кровью, которых звезды вроде Кита Ричардса упрашивали поехать с ними в турне. Даже Мик Джаггер включал для Линды свой лучший приторный акцент.

Но и это было еще не все. Линда знала музыку – действительно знала. Аутентичный американский блюз в особенности. Линда была блюзовым пуристом. Куда бы она ни отправилась, ее всегда сопровождал чемодан с пластинками. Она могла удивить даже Брайана Джонса, что было практически невозможно, особенно когда дело касалось музыки.

Линда видела Сонни Терри и Брауни Макги, когда они играли в Лондоне, и решила познакомиться поближе с Сонни Бой Уильямсоном, когда услышала о нем. Линда была таким блюзовым снобом, что Stones едва ли ее интересовали.

«Я видела их в клубах, – с трудом припомнила она. – Они были очень неплохи, но особо увлечь меня не смогли».

Линда была богемной, образованной, модной, аристократичной еврейкой. Подростком, когда она оказалась на вечеринке, где Stones должны были быть главной темой вечера, она увидела Ричардса, решила, что он подойдет, и сразу же подошла, и увела его.

«Это была любовь с первого взгляда», – говорил Кит спустя годы.

«Он был страстным поклонником блюза, – говорила Линда. – И именно поэтому мы так хорошо ладили. Это полностью нейтрализовывало его застенчивость, и это было то, о чем я любила поговорить».

У нее не было никакого интереса обсуждать Stones, и она запретила Киту включать их музыку на ее дорогом новом проигрывателе. «Он знал, что я никогда не была их большой поклонницей. Я была очень увлечена черной музыкой, а они звучали бледно по сравнению с ней».

В мае 1966 года, за месяц до того, как Stones отправились в свое пятое за три года турне по США, Линда сказала Киту, что будет рада поехать с ними, но она будет проводить время в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Боже упаси, чтобы он попытался утащить ее в какую-нибудь унылую дыру вроде… Кливленда, или Питтсбурга, или как там еще назывались эти ужасные места. Она полетит в Нью-Йорк одна, до начала тура, и оценит обстановку.

Когда она в первый раз увидела Джимми на сцене, то не ожидала, что произойдет что-то интересное. Но как только Джимми начал играть, как она сказала позже: «Для меня все стало совершенно ясно. Я не могла поверить, что никто не обратил на него внимания раньше, потому что очевидно, что он часто там бывал».

Она знала, как должна звучать настоящая музыка. «Он был удивителен – настроение, которое он мог привнести в музыку, его харизма, его мастерство и атмосфера на сцене. И все же никто не прыгал от возбуждения. Я не могла в это поверить».

После шоу Линда и ее друзья потащили его в шикарную квартиру на 63-й улице, где она остановилась. Линда сказала Джимми те слова, которые он так хотел услышать. Что она из Лондона, что она с Stones и что он – волшебник, а она здесь, чтобы воплотить его порочные мечты в реальность.

Когда он пожаловался, что ему пришлось заложить свою гитару – ту, что подарила ему Кэрол, – Линда предложила ему одолжить одну из любимых белых Fenders ее бойфренда. Она также пообещала рассказать о своей находке и привести друзей из бизнеса на его выступление. Она была убеждена, что достаточно одного взгляда, чтобы кто-нибудь почувствовал то же, что и она, увидел то же, что и она, и просто сошел с ума от восторга.

«Я твердо решила, что он должен стать известным, получить контракт и стать популярным. Я знала, что он на все это способен, поэтому и пошла на это».

Первым, о ком она подумала, был Эндрю Луг Олдхэм, который должен был приехать в город перед выступлением Stones. К тому времени Джимми и его Blue Flames постоянно играли в кафе Wha?. Эндрю был хитер и проницателен; Линда была уверена, что он сразу же все поймет. Но этот вечер был просто катастрофой. Луг пришел только потому, что пташка Кита пристала к нему с этой просьбой. Она просто бредила этим парнем. Может быть, это стоило того – а может быть, и нет.

«Это была ужасная ночь, – вспомнила Линда. – Джими странно играл и странно выглядел. Эндрю тоже был странным. Он не хотел ничего знать. Может быть, до него дошли слухи, что я встречаюсь с этим парнем. Может быть, его послал сюда Кит. Меня все это очень встревожило».

Тем не менее после шоу она отправилась успокаивать Джимми своим сексуальным английским медовым акцентом, чемоданом, полным пластинок, – и своим обещанием продолжать попытки ради него.

Через неделю она привела Stones на концерт в Ondine, но Джимми не впечатлял, и группа проигнорировала его выступление. Только Кит не сводил глаз с кота. Кит прекрасно понимал, что он значит для Линды. На следующий день Stones уехали, чтобы продолжить свой тур, и Кит ничем не мог помочь.

Затем Линда притащила на концерт нью-йоркского магната Сеймура Штейна, который однажды подпишет контракт с Мадонной. Она сидела там, униженная, пока Джимми раздраженно разбивал вдребезги прекрасную гитару, которую она ему одолжила.

Она пришла в ярость и пригрозила бросить его. Возможно, она ошиблась. Может быть, он просто еще один дешевый мошенник, который не заслуживает ее помощи. Джимми был сам не свой от обещаний, извинений, клятв, ругани, мольбы.

Линда начала все понимать. То, как Джимми обманывает каждую женщину, с которой он связан, заставляя ее поверить, что она особенная. Может быть, даже сам верит в это или заставляет себя верить в это, пока он с ними. Так вот что он делает с Линдой?

Когда однажды утром она зашла к нему и застала его в постели с семью гребаными цыпочками, она всплеснула руками и ушла. Джимми бежал следом и плакался, что ничего не может поделать, такова уж его природа.

Линда дала ему последний шанс. Уговорила Чеса Чендлера, который случайно оказался в городе во время своего последнего тура с The Animals, прийти на шоу и посмотреть «этого невероятного парня, которого я нашла». Хотя теперь даже у Линды появились сомнения.

«Его движения были великолепны, и он делал разные трюки: играл на гитаре зубами и над головой. На самом деле ему ничего этого не было нужно». А еще он не умел одеваться. Единственное, что касается тусовок с Китом и Миком, они действительно знали, как одеваться, когда выходили на сцену. Знали, что это был 1966 год, а не 1956-й.

«О, чувство стиля у Джимми было просто ужасное. На нем была ужасная одежда: большие цветастые рубашки со слишком короткими клешами и дырявые ботинки. Волосы на ночь были накручены на бигуди, поэтому, когда он их снимал, завитки оставались в том же самом виде. Его образ был так себе».

Сейчас или никогда, и Линда, и Джимми чувствовали это. Чес согласился прийти в среду днем на слот в Wha?. Линда больше не нахваливала его, не зная толком, чего ожидать.

Из яркого солнечного полудня они нырнули вниз, в похожий на пещеру подвал Wha?. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к темноте. Затем огни осветили сцену, и появился Джимми Джеймс, бренчащий угрюмые вступительные аккорды к Hey Joe.

И у Чеса Чендлера просто снесло крышу. Мгновенно.

Чес искал выход из своего собственного кладбища карьеры, из темноты и к свету.

«Даже у меня снесло крышу, – сказала Линда, вспоминая это спустя столько лет. – И я знала, что это произойдет!»

Чес был так возбужден, что пролил на себя молочный коктейль. После того как Линда познакомила его с Джимми, Чес нутром чуял, что так просто ничего не дается, и ждал, что где-то должен быть подвох, но он был очарован и решил рискнуть.

Он сказал парню, что вернется в Нью-Йорк в сентябре, когда закончится тур с The Animals, и заберет его в Лондон. Джимми вежливо кивал, улыбался, крепко держа Линду за руку.

Глава 12

Чес и Джими

Чес подсуетился. После того как ему отказал лейбл Decca, он быстро заключил сделку с Крисом и Китом, смышлеными менеджерами The Who, которые открыли свой собственный лейбл Track. Заплатив Харви, составителю чартов, услугами которого пользовались все знаменитости вроде Дона Ардена, чтобы Hey Joe попала на нужные полки магазинов, участвующих в сборе статистики. Так что в то Рождество песня попала в топ-30, сподвигнув все остальные магазины тоже закупить эту пластинку. Этого было достаточно, чтобы трек попал на радио и в телек. А шимми[12] Джими в Top of The Pops сделал все остальное.

Так же вышло и со следующим синглом, Purple Haze. Так, и даже лучше. Джими, вынужденный написать свою собственную песню, перестарался с гитарой, используя педаль Fuzz Face и дополнительно пропустив гитарные партии через совершенно инновационную педаль под названием Octavia. На сессию он пришел с текстом, который написал в гримерке клуба Upper Cut на следующий день после Рождества. Чесу удалось обуздать Джими, забрать текст и вычеркнуть все, кроме трех куплетов, сказав Митчу и Ноэлю: «Держите это, блядь, под контролем, ребята!», позволив Джими в концовке добавить его безумство с Octavia вслед за грохочущим провидческим предостережением – «Настало завтра или конец времен?».

Когда сингл достиг третьего места, Чес убедился, что все сделал верно. Чес понимал, чего хотел Джими. Но The Animals записали The House of The Rising Sun три года назад всего за два прохода – один для репетиции, один для записи. На все про все ушло меньше пятнадцати минут в дешманской студии. Он не понимал, почему сессии Джими должны чем-то отличаться.

Джими был рад, наблюдая, как его записи попадают в чарты и продаются тысячами копий в день. Он был в телеке, заполнял клубы, давал интервью журналам, участвовал в фотосессиях, попадал в список приглашенных во всех клубах, не платил ни за что, куда бы он ни пошел, наслаждался своей новой жизнью с его заводной белой английской цыпочкой, и его крутым белым английским менеджером, и его классной белой группой.

Но это всего лишь поверхностный мир, понимаешь? Джими уже давно размышлял о мире фиолетового тумана, еще до того, как стал известным. Джими давным-давно наткнулся на «Книгу хопи» Фрэнка Уотерса, долгими ночами в холодных постелях читая о четырех мирах индейцев хопи, о времени темного фиолета еще до появления человека. Джими пел о поцелуе неба, путешествии к концу времен, ссылаясь на свою одержимость научно-фантастическими прорицателями вроде Роберта Хайнлайна, чей последний роман, «Луна – суровая хозяйка», Джими купил для всех своих новых друзей.

Следующий хит Jimi Hendrix Experience – The Wind Cries Mary вышел в мае 1967 года. Нетерпеливые желтушники из музыкальной прессы подхватили историю о ссоре Джими с Кэти, после которой он всю ночь бродил по лондонским улицам. Мэри – это второе имя Кэти, вот так сюрприз, да?

Джими уже довольно долго работал над текстом песни. Мелодия появилась еще во времена The Blue Flames, манеру пения он позаимствовал у Кертиса Мэйфилда, а плаксивую мелодичную гитару – у Брата Бобби Уомака. Текст – типичный Дилан до его аварии на мотоцикле. «Когда шуты попрятались в коробках[13], а клоуны отправились в кровать…»

За эту песню Джими боролся с Чесом в студии до последнего. Заставляя группу делать дубль за дублем, желая творить, украшать, подчеркивать. До тех пор, пока измученный Чес просто не взмолился вернуться к первому дублю – и они устало согласились. Вера Чеса в простоту снова подтвердилась: сингл стал третьим подряд хитом Джими в топ-10.

Настоящим доказательством значимости, статуса и, что особенно важно для Джими и Чеса (а также Майка и остальных членов группы), коммерчески жизнеспособного успеха стал выход первого альбома Are You Experienced всего через неделю после The Wind Cries Mary.

Продажи синглов в Британии и Америке по-прежнему были больше, чем у LP, но за последние двенадцать месяцев наблюдался подъем принципиальных «альбомно-ориентированных» музыкантов во главе с The Beatles и Диланом, которых становилось все больше с приходом новых авангардных рок-групп, таких как The Doors, Jefferson Airplane и The Mothers of Invention, вперемешку с ранее считавшимися незначительными исполнителями типа The Beach Boys и даже The Monkees, чей третий альбом, Headquarters, вышедший в том же месяце, был их первым альбомом с добротной музыкой и текстами от участников группы – и, что непривычно, не включающим хитовый сингл.

Сессии для дебютного альбома Джими проходили нерегулярно: три разных студии по всему городу, трехчасовые встряски в перерывах между концертами и рекламными мероприятиями. Чес был лидером. Затраты сведены к минимуму. Все полностью сосредоточено на Джими. Митч и Ноэль должны были делать то, что им сказано. Митчу особенно хорошо это удавалось, его скоростная и техничная игра потрясающе работала в тандеме с экстравагантными разнообразными гитарными мелодиями Джими. Ноэль же, с какой-то стати решивший, что The Experience была группой, в которой решения принимали все трое музыкантов, работал неохотно, с недовольством. Но все же играл, оставаясь верным. Не так-то легко его игнорировать.

Чес подгонял их. Mary заняла меньше двадцати минут. Такие песни, как Fire, Can You See Me и I Don’t Live Today, немного дольше. Все вживую. Митч и Ноэль часто слышали материал в студии в первый раз, прежде чем приступить к записи.

Первой песней альбома была Foxey Lady, от которой вы могли наяву почувствовать прикосновения жара, рвущегося на волнах дисторшна из моно-динамика. Сплошная огненная струя абсолютно живой сущности Джими. Фидбэк, дисторшн, бенды, грязный секс (единственный хороший секс на свете), игривая стихия фанка, неудержимый хаос рока, Джими, движущийся к своей цели, как шипящая змея, готовая к атаке.

Было много разговоров, о какой красотке на самом деле пел Джими: уже было понятно, что все, что выходило из его уст, шло прямо из реальной жизни, из его неубранной постели. Некоторые полагали, что это была Кэти. Более старые знакомые полагали, что это, должно быть, Фэйн. Другие, еще более осведомленные, опознали в красотке Хизер Тейлор, молодую танцовщицу, модель, родившуюся в Хаммерсмите, но выросшую в той же нью-йоркской рок-тусовке, веселящейся «от заката до рассвета», что и ее подруга Линда Истман, в те времена, когда девушки были хоро-о-о-ошими подружками Stones. Возможно, незадолго до его отъезда в Лондон у Джими и Хизер что-то было. Но это уже не имело значения. Теперь они все были подружками Джими.

Остальная часть альбома – воплощение шизанутого Джими. Грандиозные шедевры типа Manic Depression с ее гипнотически быстрым ритмом: бас Ноэля вторит гитаре Джими, подчеркивая каждую ноту, Митч же полностью полагается на свою одержимость Ронни Стивенсоном, в этом случае – на джазовый хит Джонни Данкворта African Waltz.

Джими просто нравилось, как эти слова слетали с его языка: MAN-ick deeee-pression, как будто какая-то сделка похитителей мозгов из космической эры пошла наперекосяк. Это лучше, нежели петь о резких скачках настроения или суицидальном раболепии – как считали некоторые.

В песне May This Be Love Митч превзошел самого себя, Джими поет так сладко, ласково, его гавайская гитара и радужная мелодия похожи на нежный дождь, словно слезы богини.

Чистый психоделический блюз – Red House, кислотная переделка California Night Джима, один из его хитов времен Кертиса Найта, сам по себе украденный из Travellin’ to California Альберта Кинга 1961 года о стенаниях в старом темном городе: «Я на дне, и никто теперь меня не любит», – такое случалось со всеми, милый.

В альбом не попал ни один из трех хитовых синглов, хотя позже они были добавлены в американскую версию, выпущенную в августе, после Монтерея. Вместо этого альбом для Британии вышел с песнями Can You See Me, Remember и Love or Confusion. Поразительная музыка для того времени – полихроматический звук и страстное исполнение, приправленное инопланетными эффектами. Многие считают, что вымученная I Don’t Live Today – личное посвящение Джими американским индейцам, его корням, уходящим к племенам чероки. Гитарная партия будто пляшет вокруг тотемного столба, кусает и царапает, окутанная густым дымом фидбэка, дисторшна и обдолбанных эффектов. И эти слова, дружище, такие угнетающие и мрачные: «Надеюсь, вы поспешите и казните меня, чтобы я продолжил свой жалкий путь…»

Лучшая песня на пластинке, Third Stone from The Sun, психоделический джаз, усиленный звуковыми сообщениями из разных миров, от хипстерских трущоб Гарлема до бродячих колец с древнего карнавала Сатурна.

Третий камень, третья скала, третья планета, которая теперь выходит из-под контроля; Джими – Земле: «Вы на связи?» Другой Джими, отличный от того, что вился у Wha?.. Тогда для него там не было места, он был слишком отстранен и погружен в себя. Но Чес получал от этого удовольствие. Чес тоже любил окутывать свой острый ум толковой научной фантастикой, и оба парня удивительно сблизились на фоне интереса к серии Филиппа Хосе Фармера «Многоярусный мир».

Когда Чес одолжил Джими классическую антиутопию Джорджа Р. Стюарта «Земля без людей», ему просто снесло крышу.

«Вот откуда взялась Third Stone from The Sun», – сказал Чес.

Однако межпланетное гитарное соло доносилось прямо из покрытых кратерами лунных долин собственного разума Джими. Апокалиптические звуковые эффекты, крики ужаса и сирены – группа словно транслирует всеобщий процесс самоуничтожения сознания.

Джими и Чес, пытаясь превзойти друг друга в своем обкуренном, пространственно искаженном диалоге, сбавили скорость наполовину.

Джими: «Звездный флот вызывает разведывательный корабль. Пожалуйста, доложите обстановку. Прием».

Чес: «Нахожусь на орбите третьей планеты от звезды по имени Солнце. Прием».

Джими: «Вы имеете в виду Землю? Прием».

Чес: «Подтверждаю. Известно, что на ней есть разумная форма жизни. Прием».

Джими: «Думаю, нам стоит ее исследовать».

Какое-то время спустя Джими, давясь от смеха, пытался рассказать об этом чуваку с магнитофоном, делающему заметки, что так все и было.

«Понимаете, эти существа прибыли с другой планеты… они уже какое-то время наблюдают за Землей и считают, что самые умные создания на Земле – это цыплята, (и) тут больше ничего нет, поэтому в конце концов они просто взрывают планету».

Летом 1967 года только такой чепухой можно было привлечь внимание в шоу-бизнесе. Это считалось искусным, экспериментальным, смелым и – в данном случае – танцевальным. И, конечно же, под это можно отлично дунуть.

Are You Experienced вышел 12 мая и стал первым альбомом лета, о котором каждый должен был знать, а лучше иметь его у себя. Он не попал на первое место в чарте и занял второе только лишь потому, что через две недели The Beatles выпустили свой еще более продвинутый, экспериментальный и смелый альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

Но Джими ошарашивает всех, когда через девять дней после этого открывает свое шоу в театре Saville с невероятно крутой версией Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Пол, который написал эту песню, которому принадлежит театр и у которого есть свои собственные планы смелого экспериментального продвижения, сидит в зале и улыбается с выражением дьявольского восторга на лице.

К черту будущее.

Глава 13

Джимми и Билли

Джимми мог играть на этой однострунной штуковине с того самого момента, как вытащил ее из грязи.

Джимми сидел у радиоприемника, кайфуя от Чака Берри, Литтл Ричарда, подражая основной мелодии на тонкой струне, подтягивая ее для высокого звука, ослабляя для низкого. То, что он не смог сыграть, он имитировал губами.

Позже Джимми играет Леону, и мальчишки смеются над тем, как Джимми выпендривается.

Одна струна.

И на ней играют. На самом деле. Никаких аккордов, ничего. Только уши и мозг, звенящие в такт песне Микки и Сильвии Love Is Strange, Джимми каким-то образом ухитрялся звучать на этой однострунной деревяшке почти так же хорошо, как и дуэль Микки и Сильвии на гитарах.

Леон кричит: «Покажи папе! Покажи папе!»

Джимми упросил Эла посмотреть, чему он научился. Эл нахмурился из-за того, что мальчик играл левой рукой. По словам отца, путь левши был дорогой в ад. Он пригрозил ему подзатыльником, если еще раз поймает за этим занятием. Джимми нервно улыбался, переворачивал гитару и продолжал играть все так же хорошо.

«Он играл вверх ногами, задом наперед, он был похож на дислексического гения», – говорил Леон.

Эта старая гитара принадлежала арендаторше. Она сказала Джимми, что он может оставить ее себе за пять долларов.

Пять долларов? Блииин…

Джимми, понимая, что у него нет шансов, все же умолял отца купить ему гитару. «Пожалуйста, папа, я сделаю все что угодно, пожалуйста, папа, пожалуйста, папа, я обещаю, что буду хорошим, пожалуйста, папа, пожалуйста, папа, умоляю…»

Эл держался твердо. У него нет денег на эту сраную гитару с одной струной. Пошел на хер отсюда, мальчишка!

Джимми смотрит в кино «Джонни Гитара». Стерлинг Хейден в роли стрелка, соблазняющего знойную Джоан Кроуфорд своей испанской гитарой. Вот кем хочет быть Джимми. Красавчиком в шляпе, с гитарой в руках, и цыпочки вешаются на шею…

Наконец Эрнестина Бенсон сжалилась и дала Джимми пять баксов на покупку гитары. Он стал носить ее через спину, как Джонни Гитара, брать в школу, чтобы всем показать.

Когда Элвис приехал на стадион Sick’s Stadium в Сиэтле, Джимми не мог позволить себе купить билет за пятьдесят баксов, но смотрел на него с соседнего холма. Элвис в золотом костюме из ламе, играет на акустической гитаре, девушки в абсолютном восторге!

Через год в город приехал Литтл Ричард – не петь, а проповедовать. Джимми и Леон прокрались в церковь, чтобы на него посмотреть. Они не могли оторвать глаз. Околачивались там только для того, чтобы побыть рядом с этим парнем, который был настоящей знаменитостью. Только представь себе, брат!

События начали набирать обороты. Джимми, наконец, получил еще пять струн и начал играть, все еще уворачиваясь от подзатыльников каждый раз, когда Эл ловил его на игре левой рукой. Он просто привык переворачивать эту штуку и играть при нем правой рукой.

Время от времени объявлялась Люсиль. В те дни они с Элом встречались в одном и том же кабаке в центре города. Оставалась на пару дней, а потом снова пропадала. Джимми не терпелось показать маме, как он умеет играть. Мама с радостью наблюдала за его весельем, вскакивала и танцевала по пыльной маленькой комнате в своем вечернем наряде. Глаза мальчика сверкали, как черные бриллианты.

Злой рок постиг Люсиль. Может, он всегда ее преследовал. Плохие отношения и невезение – это тяжелая ноша. Ей было тридцать один, когда врачи диагностировали цирроз печени. В 1957 году Люсиль дважды забирали в больницу Харборвью. Сказали, что она должна немедленно бросить пить, иначе все будет кончено. Она вернулась к бутылке в тот же день, когда ее выписали.

У Люсиль появился новый бойфренд и собутыльник – грузчик на пенсии лет шестидесяти по имени Уильям Митчелл. Они поженились в первую неделю января 1958 года. Через две недели ее срочно госпитализировали обратно в Харборвью. Поставив на этот раз диагноз «гепатит С», дали в лучшем случае месяц, даже если она бросит пить.

Эл не хотел и слышать о ней, пусть ее новый муж разбирается с этим, но Долорес отвела Джимми и Леона к их матери. Больная желтухой и осевшая в инвалидном кресле Люсиль представляла мучительное зрелище для мальчиков. Держа их в объятиях и целуя, пока они плакали в истерике, она сказала Долорес: «Мне не выкарабкаться».

Две недели спустя она скончалась. Ее нашли без сознания в переулке рядом с одним из своих постоянных мест обитания. Люсиль доставили в палату скорой помощи в Харборвью, где она лежала среди убитых и раненых. В ту же ночь она умерла от внутреннего кровотечения. Смерть от зависимости.

Эл сердито отказался отпустить мальчиков на похороны. Заставил их сесть рядом с ним и выпить виски. Сказал, что именно так настоящие мужчины справляются со смертью. Джимми и Леон жалобно плакали, держа свои стаканы. Джимми никак не мог прийти в себя и поклялся как можно скорее убраться подальше от старика. Поскорее. К черту. И Сиэтл тоже.

После этого все полетело к чертям. Джимми забил на все, кроме проклятой гитары, которую брал с собой в кровать и прижимал во сне вместо плюшевого мишки. Прогуливал школу, воровал, где-то слонялся ночи напролет. Познакомился с девушкой, Кармен Гауди, такой же бедной, как и он, но с двумя родителями, и какое-то время все шло хорошо, а потом вернулся в пучину разочарования.

Отчаянно нуждаясь в электрогитаре, он обратился за помощью к Эрнестине Бенсон. Именно Эрнестина в конце концов убедила Эла поступить с мальчишкой по совести, и он купил в рассрочку гитару Supro Ozark под правую руку в магазине Myers Music. Белая, с черной накладкой и большим бриджевым звукоснимателем, созданная для игры буги со слайдом и сердечного блюза. Джимми перевернул ее под левую руку, перестроил и подумал, что он, должно быть, умер и присоединился к своей маме на небесах.

Глаза Кармен чуть не вылезли из орбит, когда Джимми показал ей гитару. Она восхищенно заявила, что будет его первой поклонницей.

Они стали называть его человек – музыкальный автомат. Дуэйн Эдди был его идеалом, Forty Miles of Bad Road – лучшей песней, но Джимми мог сыграть что угодно. Каждый день звучали разные песни – он слушал их, обдумывал, а потом играл.

Оставшись в школе на второй год из-за хреновых оценок, Джимми начал искать себе группу – какую угодно. Пробовался в одну, но ему отказали, потому что он был уж слишком показушным. Слишком показушным? У Джимми и в мыслях такого не было.

Кармен устала от того, что Джимми отдает всю любовь своей гитаре, а не ей, и слилась, предпочитая встречаться с парнями постарше, у которых были деньги и машины. В конце концов Джимми принял участие в концерте с группой старшеклассников под названием Velvetones. Они делали каверы для танцев.

Эл был против всего этого, и Джимми стал прятать свою гитару у друзей из-за страха, что отец заберет ее и сломает. Потом гитару украли после концерта, и Джимми реально чуть не умер, когда Эл добрался до него той ночью.

У Джимми появилась новая подружка, Бетти Джин Морган, симпатичная деревенская девушка с юга. Он устроился разносчиком газет, и Эл давал ему доллар за стрижку газонов. В свои семнадцать Джимми все еще был девственником. Другие парни, которых он знал, были младше и уже заделали детей.

Он присоединился к Rocking Kings, которые, когда он остался без гитары, купили ему новую – пятидесятидолларовую Danelectro. Джимми выкрасил ее в красный цвет и написал большими буквами «Бетти Джин». Школа навсегда «покинула» сферу интересов Джимми, но он все равно должен был продолжать это шоу для Эла.

Он начал тусоваться в Spanish Castle, после того как однажды Rocking Kings выступили там у кого-то на разогреве. Spanish Castle был самым крутым местом с живой музыкой в городе. Тусили там в основном белые. Цветной мальчик, играющий на гитаре, был для всех диковинкой. Джимми разрешалось околачиваться поблизости, но его старая поношенная одежда и отсутствие денег означали, что его всегда поскорее выставляли за дверь.

Ему было восемнадцать, когда он попросил Бетти Джин выйти за него замуж. Она рассмеялась. Ее родители любили Джимми, но ни за что на свете не позволили бы своей дочери, тогда еще учившейся в школе, выйти замуж за такого оборванного черномазого пройдоху, как Джимми. Он окончательно потерял все шансы на успех, когда его вместе с тремя приятелями арестовали за езду на угнанной машине. Он провел весь день в тюрьме, но вышел, уверив белых полицейских, что не знал, что машина угнанная, и что он только посидел в ней, пока она была припаркована.

Хорошо. Но чтоб мы больше никогда не видели твою черную задницу здесь, парень.

Через три дня его снова арестовали – за то, что он разъезжал с теми же приятелями на угнанной машине. Он провел всю неделю и один день в колонии для несовершеннолетних, а затем отправился домой дожидаться суда. Элу сказали, что мальчику грозит пять лет.

Был назначен государственный защитник, который добился сделки с признанием вины. Два года лишения свободы условно с условием, что мальчик пойдет на службу. Джимми прямо сказали: тюрьма или воинская служба, что выберешь, парень?

Рано утром следующего дня Джимми записался на три года в 101-ю воздушно-десантную дивизию армии США. Джимми всегда нравился их символ с кричащим орлом. Его отправили ночным поездом в форт Орд в Калифорнии, где он должен был тренироваться, чтобы стать парашютистом. Джимми никогда не летал на самолете. Он даже не покидал Сиэтла с тех самых пор, как был малышом.

Поезд уезжал со станции, а Джимми трясся от страха.

Через три месяца он закончил начальную подготовку и получил звание и форму рядового. Через день он писал домой отцу, просил денег, крем для обуви и еды – и теперь подписывал свои письма «Джеймс». Он каждый день писал Бетти Джин, умоляя ее стать его армейской невестой.

Больше всего он хотел, чтобы Эл прислал ему гитару, за которой присматривала Бетти Джин. Гитара подоспела, как и его назначение: клерк снабжения 101-й воздушно-десантной дивизии в Форт-Кэмпбелле, штат Кентукки. Он должен был сделать свои первые тренировочные прыжки. Он ненавидел каждую минуту в самолете, особенно момент, когда его выталкивали в открытую дверь. Затем ощутил, как кровь приливала к голове в момент приземления. В ушах свистело – Джимми чувствовал себя прекрасно.

Теперь он был рядовым первого класса, которому велели мысленно готовиться к участию в каком-нибудь южноазиатском конфликте, или, может быть, к охоте за Кастро на Кубе, или, может быть, к ловле коммунистов где-нибудь поблизости от России.

Джимми утешал себя тем, что играл в одиночестве на гитаре, обычно в углу служебного клуба Форт-Кэмпбелла. Именно здесь он познакомился с другим молодым чернокожим новобранцем, игравшим на гитаре, – Билли Коксом.

Билли родился в Уилинге, расположенном на берегах реки Огайо, городе, все еще страдающем от похмелья после Великой депрессии. Но вырос в Питтсбурге. Молодой чернокожий мальчик жил в большом городе, где население на 90 процентов состояло из белых, поэтому быстро научился ладить со всеми.

Он был на год старше Джимми и тоже чувствовал себя потерянным в 101-м воздушно-десантном полку. Он играл на бас-гитаре, чтобы помочь себе забыть свою тоску. Услышав однажды звуки гитары, Билли очень удивился. Как две мухи, встретившиеся у сахарницы, ни один из парней не мог поверить, что ему повезло найти кого-то еще, кто мог бы играть на гитаре. Когда Билли сказал, что играет на басу, Джимми чуть не подпрыгнул от радости. Вместе они брали пару усилителей, приглушали громкость, сочиняли риффы и мелодичные зарисовки. Время внезапно начало лететь, тогда как раньше тянулось, как на допросе.

«Мы старались придумывать хорошие риффы, – говорил Билли. – Он наигрывал что-нибудь по-настоящему замечательное, потом я добавлял что-то еще лучше, а он старался переплюнуть меня чем-нибудь новым». Всего через несколько лет, когда они снова встретятся уже в совсем другой жизни, Джимми уговорит Билли помочь ему разобраться в некоторых вопросах.

Их сослуживцы тоже заинтересовались происходящим и захотели присоединиться. Через пару ночей они устроили небольшое шоу для парней из Клубов обслуживания №№ 1 и 2. Джимми, Билли и еще трое скучающих солдат. Затем они организовали более масштабный концерт в – не смейтесь! – Pink Poodle Club. Получилось не очень профессионально, зато очень весело. Джимми рассказывал Билли о группах, в которых он играл дома, и они решили сделать следующий шаг и создать свою собственную группу, King Kasuals: Джимми, Билли и еще один рядовой из Толедо на барабанах, Гэри Фергюсон. Время от времени к ним присоединялся майор Чарльз Вашингтон на саксофоне.

Внезапно King Kasuals стали настоящей группой, состав увеличивался до шести, иногда до семи человек, включая Джимми. Начались регулярные выступления в клубе Del Morocco в Нэшвилле – в 200 милях езды от базы. Джимми пропускал дежурство, чтобы дать концерт, – офицеры адски на него ругались из-за этого.

Но он все равно продолжал ездить в Morocco. Играл на бэке для многих очень крутых котов, таких как Нэппи Браун, Карла Томас, Айронин Борд Сэм, Скул Бой. Когда Билли почти отслужил свои три года, Джимми начал придумывать, как ему уйти из армии: лежал на своей койке, курил и размышлял об этом. Армия «не позволяла мне иметь ничего общего с музыкой», вспоминал он. Это означало, что армия должна была исчезнуть из его жизни.

Спящий с гитарой в своей постели, избегающий компании солдат-фанатиков, которые не могли дождаться, чтобы выйти и начать убивать людей, Джимми чувствовал себя одиноким. Чокнутый ниггер, ему приятнее обнимать эту чертову гитару, чем стрелять из пушки.

Джимми придумал план побега. Уйти в самоволку, просто сбежать, когда уйдет Билли, сменить имя – это же Америка, чувак, имена ни хрена не значат, – стать бродячим гитаристом, выступать по заказу, каждый день в разных городах. А потом понял, что это нереально. Армия в конце концов найдет его и посадит за решетку. Надолго.

Нет, к черту все это. Ему нужен был план получше, что-то более надежное.

Он обнаружил, что армия вышвырнет тебя вон, если ты окажешься педиком. Они вынуждены были это делать, иначе кто-то из парней всадит в тебя пулю. В армии не терпели педиков. Джимми еще немного подумал. Впереди у него было два года службы. Он знал, что не продержится и в конце концов попытается сбежать. В итоге его трахнут в задницу в тюрьме. С таким же успехом он мог бы быть педиком…

Он пошел в госпиталь, сказал, что ему нужно обратиться к психиатру – срочно. И тут же разыграл представление. Сказал, что ему снились липкие сны о его товарищах по койке, что думает, что становится педиком. Доктор посмотрел на него с отвращением, напомнил, что такие мысли – это противозаконно, и велел пойти отдохнуть.

Расстроенный Джимми понял, что ему придется поднять ставки. Неделю за неделей он возвращался назад, требовал показаться армейскому психиатру, говорил, что не может перестать дрочить, думая о своих товарищах по койке. Док странно посмотрел на него, понял, что он лжет, и снова отослал прочь. Отдохни немного, солдатик.

Рискуя всем, Джимми сделал так, чтобы его застали с членом в руке, стоящим над одной из коек. Главному врачу он сказал, что это потому, что теперь он влюблен в одного из своих товарищей. Сказал, что не может есть, спать, просыпается по ночам в поту, с криками и воплями. Даже описал кровать, сходя с ума от вожделения к этому мальчику на соседней койке. Док, ты должен мне помочь, пожалуйста!

Шесть недель такого поведения, и капитан приказал провести полное медицинское обследование. Если не считать заикания в прошлом, Джимми был принят с идеальным здоровьем, когда проходил медосмотр год назад. Теперь, заполняя те же самые бланки, он отмечал галочками все: от болей в груди до бессонницы, гомосексуализма, мастурбации, головокружений, депрессии… Мальчик был в полном дерьме!

Армия наконец сдалась, и Джимми был официально уволен из 101-й воздушно-десантной дивизии в мае 1962 года за «гомосексуальные наклонности». Так было написано в его медицинской карте. Впрочем, он никогда никому об этом не говорил, даже Билли. Объясняя это тем, что он сломал лодыжку во время одного из прыжков и повредил спину: о, стоп, док, так очень больно. А уже через пару недель выступал на концерте Kasuals, и его лодыжка была перевязана бинтом. Это не помешало ему двигаться и зажигать с широкой улыбкой. Джимми ждало великое будущее.

Через три месяца Билли поселился вместе с Джимми в однокомнатной квартире в Кларксдейле, которую Джимми делил со своей новой подружкой Джойс. Когда Джимми ясно дал понять, что не вернется в Сиэтл, Бетти Джин отправила ему по почте обручальное кольцо, которое он подарил ей несколько месяцев назад. Джимми заложил кольцо – вместе с гитарой Бетти Джин – и никогда всерьез не думал жениться снова, хотя было много женщин, которых он клялся любить вечно.

Следующие несколько лет Джимми жил в каком-то подобии сна. Он и Билли разъезжали на сломанном Plymouth 1955 года без задней передачи и давали концерты Kasuals в Morocco и где угодно, где им удавалось договориться.

Джимми быстро усвоил, что ночевать у девушек, с которыми он знакомился на концертах, было гораздо приятнее, чем снимать с Билли какую-нибудь дыру. За Джойс последовала Флоренс, за Верделл – Синтия, Дебра, Лиза, Шина, Мари…

Он практиковался на новой гитаре, вишнево-красном Epiphone Wilshire, каждый час, в который не трахался и не выступал. Музыкальные автоматы, пивные, бильярдные, десятидолларовые бордели, игорные притоны, придорожные таверны. Арканзас, Кентукки, Индиана, Теннесси… Джимми в белой рубашке, черном галстуке, волосы уложены, как у Литтл Ричарда, у-у-у, детка!

Присоединился – на две минуты – к Бобу Фишеру и The Barnesvilles, поиграл с их гитаристом Ларри Ли, хорошим парнем, которого Джимми никогда не забудет. Зажигал на бэке с Ларри для The Marvelettes, кучки черных цыпочек из Мичигана, с хитом № 1 Please Mr Postman. Джимми каждый день под гипнозом наблюдал, как Кертис Мэйфилд – для которого они играли на разогреве – заставляет петь свою волшебную гитару.

На Джимми обратили внимание. Мальчик был яркой вспышкой, иногда даже слишком яркой. Он был хорош в однодневных и краткосрочных турах, играл на бэке для Марион Джеймс, Слима Харпо, Карлы Томас, Соломона Берка и даже Отиса Реддинга в течение недели. Читлинские концерты, наличные, никаких тупых вопросов. Он разъезжал по югу, изучая жизнь по законам Джима Кроу: нельзя есть здесь, нельзя мочиться там, будь начеку, парень, один неверный взгляд на белую женщину – и одним ниггером в автобусе станет меньше.

Вскоре концерты Джимми перевесили концерты Kasuals, и Джимми оставил Билли и ребят позади. Пообещал Билли, что однажды вернется за ним. Конечно, Джимми.

Это был тяжелый путь. Неудача всегда поджидала за углом – постепенно привыкаешь к тому, что тебя уволили за то, что ты слишком яркий, или за то, что ты сломал усилитель Кертиса Мэйфилда, или за то, что ты затмил Бобби Уомака – брат Бобби, придурок, выбросил гитару Джимми из окна автобуса.

Ему предложили концерт в Нью-Йорке. Он выехал из Нэшвилла, переночевал черт знает где, заселился в грязную комнату на 125-й улице и услышал на следующий день: какой концерт, симпатичный маленький цветной мальчик? Да кто ты такой, черт возьми?

Это был 1964 год. The Beatles были на шоу у Эда Салливана, Кеннеди погиб от рук убийцы – коммуниста-одиночки, Гарлем был похож на такое место, которое Джимми даже не мог себе представить. Переломное время.

И удача! Концерт с The Isley Brothers, которые были на волне популярности с их хитом Twist and Shout. Наконец большое дело! Гастроли по всему Восточному побережью, обратно через глубокий Юг, даже Бермуды, детка! Розовый песок, синее море, красивые черные девочки! А потом снова в Нью-Йорк на несколько дней для записи. У Джимми на гитаре осталось всего четыре струны, и парни скинулись, чтобы купить ему еще две.

Джимми пишет домой, большая звезда, хвастается чеком на 100 долларов в неделю и поездками на машине – Джимми даже позволяет себе добавить лишнюю порцию сыра в гамбургер.

Единственная загвоздка – белые мохеровые костюмы, которые все должны были носить. Одинаковые блестящие лакированные туфли. Одинаковые гладко зачесанные назад волосы. «Если бы у нас были разные шнурки, – объяснил Джимми, – нас бы оштрафовали на пять долларов. О боже, как же мне это надоело!»

Когда The Isleys приехали в Нэшвилл, Джимми ушел. Чтобы не возвращаться домой, он согласился на гастроли с «Роскошным» Джорджем Оделлом, самым известным борцом в Америке. Но только до Атланты, где Джимми попал в бэк группу Литтл Ричарда, The Upsetters. Ричард относился к новичку как к своему личному слуге, позволяя ему выходить на сцену только при условии, что тот останется строго фоном. Никаких фокусов, черт возьми, понял, малыш? Но Джимми ничего не мог с собой поделать, играл зубами, «забывал» надеть правильную рубашку. Ричард метал гром и молнии и вышвырнул его из группы – и не возвращайся, ниггер!

Джимми пожимал плечами: «Я хотел иметь свою собственную сцену, создавать свою музыку, а не играть одни и те же риффы. Как когда-то с Литтл Ричардом, я и еще один парень надели модные рубашки, потому что нам надоело носить одну и ту же униформу. Ричард созвал совещание. “Я Литтл Ричард, я Литтл Ричард! – сказал он. Король, король рока и ритма. Я единственный, кому позволено быть красивым! Снимайте эти рубашки!” Все было именно так. Плохая зарплата, паршивая жизнь».

Хотя в это время он встретил много заводных котов. Альберт Коллинз, который в конце концов сменил Джимми в группе Ричарда; Би Би Кинг, с которым Ричард однажды делил афишу, очень крутой молодой черный гитарист; Артур Ли, стройный молодой черный кот из Лос-Анджелеса, выступающий со своей межрасовой группой Love. Межрасовой? Да, детка. Он был в поисках гитариста, чтобы сыграть на песне, которую Артур написал для Розы Ли Брукс. Какого-нибудь кота, который мог бы создать интимную атмосферу Кертиса Мэйфилда. Джимми присоединился к Артуру в студии на двух поистине трансцендентных соул-треках, My Diary и Utee. Джимми и Роза наслаждались небольшим романом на стороне.

Пока Джими был в Лос-Анджелесе, он заработал немного легких денег, сыграв пару концертов с Литтл Ричардом и записав милую соул-мелодию под названием I Don’t Know What You’ve Got but It’s Got Me, первый хит Ричарда в чарте R&B за семь лет.

Все еще в поисках быстрых денег, Джимми согласился выступить с Айком и Тиной Тернер. Отыграл несколько шоу, возненавидел Айка, который возненавидел его в ответ, и ушел, чтобы присоединиться к The Drifters. Еще ужаснее униформа, еще больше «заткнись и играй», но неплохие деньги. Затем снова к Ричарду, его уволили после того, как он опоздал на гастрольный автобус после выступления в Вашингтоне, округ Колумбия.

Он повторял все трюки с гитарой, которые только видел, понимая, как важно устраивать шоу, играть зубами, играть за спиной, пританцовывать и двигаться. Точно так же, как это делал большой старый Ти-Боун Уокер. Совсем как крутой Альберт Кинг. К черту скованность белого парня, нужен огонь души черного. И все вы, хорошенькие дамочки… Я знаю, что вам нравится.

Самый большой прорыв Джимми не имел ничего общего с музыкой. Точнее, не совсем. Это произошло, когда он встретил свою первую настоящую гарлемскую подружку, звездную девятнадцатилетнюю красавицу по имени Литофэйн Придгон – Фэйн для ее огромного количества друзей. Или «Аполло Фэйн», как ее стали называть музыканты. Фэйн очень часто бывала за кулисами с одним из них.

Фэйн была одной из самых любимых гарлемских подруг Джеймса Брауна, и ей было всего шестнадцать, когда она стала нью-йоркской подружкой Сэма Кука. Она всегда была рядом, когда Джеки Уилсон приезжал в город. «У меня было много друзей-полицейских, много друзей-барыг, много друзей-музыкантов», – говорила она с улыбкой.

Но Фэйн не была похожа на других нью-йоркских девушек. Она родилась в районе Дерти Спун в Моултри, на юго-западе Джорджии, и росла «на одной квадратной миле среди бедняков». Не просто чернокожие, но и бедные. Женщины в Дерти Спун «пили самогон и веселились. И у большинства из них не было мужей. Все свободные дамы жили в Дерти Спун».

Ей было пятнадцать, когда она встретила своего первого знаменитого музыканта, Литл Вилли Джона, который только что выпустил хит All Around The World. Именно Вилли взял ее с собой в Гарлем, где познакомил с Сэмом Куком. Самая большая ошибка. Теперь Фэйн была девушкой Сэма. Ее мама даже приехала из Джорджии, чтобы встретиться с братом Сэма.

К тому времени, как она познакомилась с Джимми, Фэйн уже достаточно долго была в тусовке, чтобы стать одной из любимых девушек Джека Тейлора. Джек был главным наркобароном Гарлема, отмывал деньги через звукозаписывающий R&B лейбл, рестораны и дома. Все виды легального дерьма.

«Все были молоды и энергичны, – говорила Фэйн. – И поэтому если ты видел кого-то, кто тебе нравился, ты просто мутил с ним». Это происходило в гостиничном номере или квартире, принадлежащей Фэт Джеку. Фэйн и ее молодые любовники веселились там всю ночь и весь следующий день, иногда по два-три дня подряд. Фэт Джек – тот человек, который «всегда обеспечивал нас финансами, наркотиками или всем необходимым».

Фэйн шутила и говорила, что познакомилась с Джимми на одной из оргий Фэт Джека, и ощущение было, что Фэйн говорила это специально, чтобы просто увидеть выражение лица собеседника, но Джимми, хотя у него уже было много оргий, никогда бы не сказал подобного вслух, будучи скромным молодым джентльменом и все такое.

Однако они сошлись, и вскоре оба поселились вместе в отеле Seifer, одном из тех дешевых гарлемских притонов, где ни один турист никогда не будет в безопасности, но который местные жители могли бы назвать домом. Или временным домом, чтобы убраться нахуй подальше от дома.

Джимми и Фэйн жили там или у ее матери, вместе или порознь, в течение следующего года или около того. Трудно было сказать наверняка, ведь у них было так много ссор и расставаний.

Джимми любил Фэйн, был предан ей, смотрел на нее с обожанием и жаждал ее одобрения.

Фэйн по-своему любила Джимми. Но она не собиралась связывать себя по рукам и ногам. И сразу же сообщила об этом. Джимми иногда впадал в бешенство, когда они были врозь, писал ей длинные письма, даже когда у него в туре были любовные связи с двумя, тремя, четырьмя женщинами за ночь.

«По мере того как я пишу все больше и больше, я чувствую, что становлюсь очень слабым под твоей властью», – писал он в одном из писем.

В другом – неуверенность в том, что говорят о нем другие друзья-мужчины Фэйн. «Не слушай черномазых на улице», – взмолился он, но это была бесполезная просьба.

Еще одно письмо, после очередной ссоры, когда он отказался пойти с ней на свидание: «Ты же знаешь, как я ненавижу выходить в свет, когда мои волосы выглядят не так, как надо».

Пусть Джимми и был одет в тряпье из благотворительного магазина, но волосы у него были красивые. Он заставлял Фэйн накручивать ему бигуди перед сном и быть с ним рядом.

Фэйн смотрела на него снисходительно. «Перестань нести чушь».

Глава 14

Майк и Лондон

Секрет был в движении, важно не стоять на месте. Не остаться позади. Майк научился этому еще в армии. Служба в разведке идеально прокачала этот навык, который он далее успешно применял в своей карьере владельца клуба в Ньюкасле. В начале 1964 года он спешил снова быть при деле. Казалось, что настал момент, когда фантастические сделки в шоу-бизнесе были повсюду. Ирландец Ронан О’Рейли собирался запустить в Лондоне свою радиостанцию поп-музыки Caroline – без лицензии, с настоящей пиратской лодки в море. Чертов гений! В чартах лидировали The Beatles с песней Can’t Buy Me Love. Майк прекрасно знал, что слова песни врут и любовь запросто можно купить. Даже BBC каким-то образом оседлал грядущую волну, запустив новый канал BBC2, который можно было смотреть только на телеках, поддерживающих систему вещания с 625 строками. У Майка было два таких дома и по одному в каждом из его клубов. В них ничего особенного не было, но он знал, что такое имидж и какое впечатление это производит на его безмозглых сотрудников.

Теперь Майк каждую неделю таскался туда-сюда в Лондон. Он подружился с О’Рейли и другими ребятами из музыкального бизнеса, такими как Джорджио Гомельски и Дон Арден, понимая, что они на самом деле аферисты, но с мозгами. Семья Гомельски происходила из Грузии, а Арден – из русских и польских евреев. Это не проходимцы с улицы, работающие за взятки, эти парни строили целые империи. Майк видел в них себя самого. Но у них было преимущество, когда дело доходило до зарабатывания денег на музыкантах.

У Дона Ардена уже были Джин Винсент и Литтл Ричард, и теперь он двигался в ногу со временем, собирая небольшие группы типа The Nashville Teens. Он также вложился в талантливого парня из Олдершота, который за последние несколько лет выпустил одиннадцать хитов № 1 в Южной Африке – нахального парня с идеальным именем для шоу-бизнеса – Микки Мост. Дон пытался раскрутить парня в Великобритании, но безрезультатно. Однако Микки был талантливым, и Дон воспользовался шансом, уговорив его стать продюсером сингла The Nashville Teens, и они записали кавер на Tobacco Road. Ну и к черту Африку, сказал тогда Дон, открывая шампанское за своим обычным столиком в Annabel’s, когда пластинка вошла в топ-10 и он внезапно смог организовать концерты группы по всей стране за самый высокий ценник.

Как и Дон, Джорджио Гомельски крутился в этом бизнесе довольно долго. Он знал, как надо действовать, и делал так всю свою жизнь. Разница состояла в том, что мать Джорджио была родом из Монте-Карло и отправила своего сына учиться в частную школу в Швейцарию. Он вернулся в Лондон как раз вовремя, чтобы успеть на взрыв популярности скиффла в пятидесятые, запрыгнуть на джазовый поезд и присоединиться к одержимости блюзом в начале шестидесятых. Он отрыл клуб, Marquee Blues Club, наполнив его толпой джазовых и блюзовых хипстеров из Илинга, а затем еще одно заведение, на этот раз в Ричмонде, который окрестил Crawdaddy. Там выступали The Rolling Stones и сделали это место культовым и знаменитым.

Они приятельствовали с Ронаном, и оба были рады, что Alan Price Set ездили в их маленьком фургоне из Ньюкасла в Лондон так часто, как Майк мог устроить выступления. В договоре подразумевалось, что теперь они будут владеть частью контракта группы с Майком.

Джорджио был того же возраста, что и Майк, и с похожими интересами. У него тоже была своя группа, The Yardbirds. Первое, что Майк понял, когда начал говорить с Ронаном и Джорджио о выступлении группы Алана Прайса в лондонских клубах, – нужно найти более подходящее название для группы. Однажды вечером за выпивкой Грэм Бонд предложил Майку назвать их The Animals. Невозможно было понять, шутил Грэм – большой задумчивый парень, чей разум уже был на пути к тому, чтобы разорваться на части из-за наркотиков – или нет. Как-то вечером, возвращаясь в Ньюкасл, Майк подумал об этом и решил, что это действительно отличная идея. К тому времени, когда он позвонил Эрику и Алану, Майк уже принял решение – и парни были рады согласиться, особенно когда он объяснил, сколько новых заказов он сможет получить.

Теперь, когда группа пела дифирамбы своим новым лондонским «менеджерам» Ронану и Джорджио, Майк психанул и сделал смелый шаг. Он подписал с Доном Арденом договор об организации гастролей, который Дон трактовал в свою пользу как агентский договор, как всегда делал в подобных случаях. Ронан пожал плечами и спокойно согласился. Майк Джеффри и его небольшая группа вернутся. Джорджио наблюдал за происходящим; если Майк хотел, чтобы этот старый гангстер Арден выбил из него дурь, то он был на верном пути.

Полный радости от победы над конкурентами, Дон познакомил Майка с Микки Мостом, который, по словам Дона, был человеком, с которым можно было сделать первую запись Animals. Он также был человеком, который по секрету сказал Майку, что самый умный способ заключить сделку с The Animals – это сначала записать их, а затем продать права на распространение лейблу звукозаписи. Майк платит за пластинку, а потом Микки распространяет ее по магазинам. Нет нужды втягивать в это Дона. Дон был старомодным шоуменом. Что он знал о современных сделках?

Майку не нужно было повторять дважды. Он чуял замыслы Микки за милю. Поэтому раскошелился на запись альбома Animals в Лондоне, спродюсированного Микки в студии De Lane Lea рядом со Стрэндом. Всего за пару часов у них было два трека для стороны А и стороны Б, танцевальные R&B каверы Baby Let Me Take You Home и Gonna Send You Back to Walker, оба самые яркие из их концертных сетов.

Верный своему слову, Микки отнес запись приятелям в музыкальную компанию и в тот же день получил контракт на выпуск пластинки на их лейбле Columbia. Майк был доволен сделкой, заключенной на стандартном роялти в размере 6 %, из которых он и Микки получали по 2 % каждый, а остальные 2 % делили между собой пятеро членов группы (разумеется, после того, как Майк окупит свои расходы и получит свои управленческие комиссионные). Что справедливо, ребята, поскольку Майк – человек, который собрал всех вместе, вложил деньги и взял на себя весь риск. Верно, парни? Точно, Майк!

Вышедшая в марте 1964 года песня Baby Let Me Take You Home была скромным хитом, занявшим 21-е место в британских чартах. Не настолько популярна, чтобы привлечь внимание Дона Ардена, но достаточно, чтобы Майку и Микки не терпелось записать что-нибудь еще. The Animals поехали в тур играть на разогреве Чака Берри, после того как Дон «сделал все необходимое» и заплатил за это. Они исполняли свою собственную электрическую версию древнего фолк-динозавра The House of The Rising Sun, до этого уже записанного Бобом Диланом, резкие натянутые аккорды Хилли звучали как разряды статического электричества в воздухе, а пение Эрика словно призывало верующих к молитве.

The House of The Rising Sun, записанная всего за один дубль в промежутке между гастролями в маленькой студии в Лондоне с Микки, стала вторым синглом Animals летом 1964 года и заняла первое место в Британии и Америке – первая пластинка Британского вторжения, возглавившая американские чарты и не имевшая ничего общего с The Beatles.

Майк купил дом в дорогом лондонском Холланд-парке и навсегда покинул Ньюкасл. Вскоре за ним последовала группа. В ноябре 1964 года Майк отправил The Animals в их первый тур по Америке, начавшийся с шоу Эда Салливана – того самого шоу, которое запустило The Beatles в американскую стратосферу девять месяцев назад. Они поехали прямо из аэропорта Кеннеди в центр Манхэттена в кортеже автомобилей с открытым верхом, в каждом по одному участнику группы с красивой молодой моделью, одетой как милое животное.

К тому времени у них был еще один хит в чарте топ-10 Великобритании, на этот раз песня, написанная в соавторстве Эрика и Алана под названием I’m Crying, которая также попала в топ-20 в США. Два месяца спустя они начали 1965 год с очередного громкого хита Don’t Let Me Be Misunderstood, белой версии провального прошлогоднего трека Нины Симон. На стороне В был трек благодарности группы, записанный специально для своего замечательного менеджера Майка, песня о клубе, где они все встретились, – Club A-Go-Go.

Now they play the blues there every day and every night

Everybody monkeys and they feel alright

Ask my friend, Myer, he’ll tell you so

That there ain’t no place like the club a-go-go…

«Друг» Майер – настоящий друг Майка и его партнер по работе Майер Томас.

Если Майк Джеффри и мог подняться выше в этот момент, то даже он не знал, как это можно сделать.

Впрочем, были две ложки дегтя в бочке меда. Первая – Дон Арден. После помощи, с его точки зрения, в финансировании записи The House of The Rising Sun и последующего тура по США Дон был готов застрелить кого-нибудь, когда ему сообщили, что Майк и Микки перехитрили его, когда дело дошло до имен в контрактах. Клочки бумаги ни хрена не значили для Дона, когда речь шла о выплате его роялти. Но услышать, что у этих гребаных вороватых неблагодарных ублюдков есть бумага, доказывающая, что они одни владеют The Animals и их записями, было преступлением, заслуживающим в глазах Дона смерти – или ближайшим эквивалентом шоу-бизнеса. Он ясно дал понять, что где-то в будущем их ждет жестокая расплата. И этим херовым маленьким выскочкам лучше быть настороже.

Майк сделал вид, что ему плевать: на него работали его собственные бугаи. Микки Мост же почти всю оставшуюся жизнь будет избегать Дона как чумы.

Вторая, более насущная проблема Майка пришла изнутри: Алан Прайс покинул группу без предупреждения.

Определив Алана как самого важного участника для потенциального долгосрочного успеха группы – того, у кого есть музыкальный талант и голова на плечах, – Майк сдал Прайсу дополнительный туз из колоды в попытке удержать его.

Как позже вспоминал Эрик Бердон в интервью 1991 года: «Мы записали The House of The Rising Sun впопыхах. Мы очень торопились, поэтому немедленно отправили. И я помню, как Майк Джеффри созвал нас. Он входит в комнату и говорит: “Ребята, у нас только одна проблема. Нам нужно быстрее придумать что-то с этикеткой на пластинке. На ней не хватает места для всех имен, а мы все принимали участие”. И мы все сказали: “Да, да, да. Давайте сделаем вот что: выберем одного человека, напишем его имя, а потом со всем разберемся, ладно? И мы все согласились: ладно, кого? Как насчет Алана? Окей”. Вот так там появилось имя Алана Прайса. Ну, вы знаете – песня народная, аранжировка: Алан Прайс».

Майк провел остальных членов группы, прекрасно зная, что Алан получит роялти за такую заслугу, но даже он не мог предсказать, что пластинка станет одним из самых продаваемых хитов всех времен и Алан Прайс получит огромную прибыль. И что к тому времени он решит уйти из The Animals, забрав с собой все, что заработал благодаря этому.

Майк, решив замести следы, избежал гнева группы, сделав вид, что также шокирован этой внезапной пронырливостью Алана. Нашелся новый клавишник, Майк вернул группу в студию и записал еще больше хитов. А потом они отправились в длительные туры. Не волнуйтесь, ребята, мы больше не допустим такой ошибки!

На самом деле, Майк теперь стал предпринимать такие шаги, которые гарантировали бы, что никто из его «мальчиков» никогда не поступит так снова. С его собственной долей от реки денег, которая теперь текла через все щели, он добавил к своему портфолио еще два ночных клуба на испанском острове Майорка: один из них Zhivagos (в честь фильма Омара Шарифа «Доктор Живаго», который был гламурным хитом года), а второй – Haima at Cala Mayor (залив Пальмы). Он даже приглашал Эрика и ребят из группы на частные каникулы, когда они не работали, что, конечно же, было редкостью. Но ведь неплохая мысль? Да, Майк.

Иногда случались незначительные осложнения вроде судебного дела, возбужденного против Майка и Микки двумя придурковатыми – Лесли Эллиотом и Харви Льюисом, которые утверждали, что финансировали The Animals после того, как Майк и Микки заявили, что у них проблемы с денежными потоками, и предложили сделать их директорами компании под названием Warrior Records. Эллиот и Льюис говорили, что не получили свою долю доходов от The House of The Rising Sun. Когда судья вынес вердикт в их пользу, Майк и Микки были по уши в дерьме. Но только на одну минуту. Они смогли договориться и выплатить меньшую сумму.

Месяц спустя Майк женился на актрисе по имени Джиллиан Френч. Ему было тридцать два года. Джиллиан исполнился двадцать один. Отец Джиллиан, Стэнли Френч, тоже работал в этом бизнесе – театральным менеджером и когда-то агентом по талантам ВВС. Стэнли был чертовски хорошим парнем и одолжил Майку свой Rolls-Royce. У Джиллиан был отличный год, она снималась на ТВ и играла главную роль в комедийном мюзикле Gonks Go Beat. Это было забавно, потому что в фильме также фигурировали Грэм Бонд, The Nashville Teens и барабанщик группы Грэма Бонда – Джинджер Бейкер, – все приятели Майка.

Хорошие времена. Плохие времена. Как любил говорить Майк, удары заставляли нас катиться вперед. The Animals ждала еще одна запись, выпущенная Микки Мостом – отличная песня, которую старый добрый Микки нашел для них благодаря своим отношениям с хит-мейкерами в знаменитом нью-йоркском Брилл-Билдинге. It’s My Life стала еще одним большим трансатлантическим хитом в октябре 1965 года. И на этом все. Все это было прекрасно, но теперь пришло время перемен. Новое направление. То, в котором Майк больше не будет обязан давать кому-либо более высокий процент. Даже, как оказалось, группе.

Когда Микки вышел из игры, Майк приступил к переговорам об очень выгодной новой сделке для The Animals с их британским лейблом Decca, а также к подписанию контракта на аванс в размере 100 тысяч фунтов стерлингов – примерно как 2 миллиона фунтов стерлингов сегодня. Он также сказал их новому американскому лейблу, MGM, что придется заплатить вперед. Майку отправили чек на 90 000 фунтов – 1,7 миллиона фунтов сейчас.

Вместо того чтобы отдать деньги группе, которая, конечно же, потратит их на вино, женщин и наркотики, Майка осенила блестящая идея – инвестировать их. Заботливый, добрый, мудрый Майк. Всегда думает о других – и о том, как на этих других навариться.

При личной поддержке Джона Хиллмана, лондонского юриста, специализирующегося на налогах, доходах и международном праве, Майк вложил средства в офшорную компанию Yameta, зарегистрированную в багамской столице Нассау. По местному законодательству Yameta могла работать тайно и без каких-либо юридических обязательств, могла даже не раскрывать владельца компании и не предоставлять документы государственной инспекции. Список директоров компании и протоколы собраний были единственными необходимыми бумагами, которые хранились под замком на Багамах.

То, что начиналось как простой способ обхода налогов, который, Майк знал, другие группы, такие как The Beatles, тоже использовали, теперь превратилось в мечту, ставшую реальностью, в которой он мог законно прятать все доходы The Animals и свои. И никто ни о чем не узнает.

В январе 1966 года Майк официально купил Yameta чеком на 50 000 долларов – последняя сумма, которую он получил за The Animals. Это определенно казалось верным шагом. Для Майка.

Чем больше Майк думал об этом, тем больше ему нравилось то, что он обнаружил. Yameta не только получала весь заработок от имени группы, но и брала административный сбор в размере 10 процентов. Сборы и расходы группы вычитаются, а остальное хранится в доверительном управлении с начислением не облагаемых налогом процентов. Майк создал еще две ассоциированные компании Yameta Music и Yameta Publishing.

Только Майк знал, что Yameta была дочерней компанией чего-то под названием Caicos Trust Company – с новым бизнес-советником Майка Джоном Хиллманом в качестве директора. Caicos принадлежало 90 процентов акций, выпущенных Yameta. Позднее Caicos будет переименован в Bank of New Providence Trust Company, а его собственные счета размещены в Нассауском отделении Bank of Nova Scotia и Chemical Bank Trust в Нью-Йорке. Это становилось очень сложно даже для Майка. Но Майк обожал такие сложности.

Одни из самых известных директоров Yameta – сэр Гай Хендерсон, бывший главный судья Верховного суда Багамских островов, и Ральф Селигман, выдающийся работник QK (контроля качества). Майк же не владел акциями Yameta и не был директором. Официально он был всего лишь еще одним сотрудником компании – скаутом талантов. Это гарантировало, что средства, полученные Майком через группу, на самом деле принадлежали Yameta, от которой Майк просто получал зарплату. Этот блестящий план Майк позже представил Чесу Чендлеру, после того как тот присоединился к нему с восходящей американской звездой Джимми.

Майк с радостью поделился всем этим с Эриком и ребятами из The Animals. Короткая версия: очень умный и действительно замечательный Майк нашел способ хранить доходы в налоговом убежище, откуда они будут получать огромные проценты – чтобы в один прекрасный день оказаться на собственном остров мечты.

Чувство удовлетворенности и безопасности – любовь – группы было настоящей радостью для Майка.

Глава 15

Джими и Брайан

The Beatles никак не могли насытиться Джими. Подруга Пола, Джейн Ашер, не принимала наркотики и не увлекалась рок-н-роллом, а Йоко не собиралась менять короля Джона на какое-то безымянное нью-йоркское шоу.

Только Джордж и Пол уже подсели на кислоту. Джон занимался своими делами. Ринго скучал.

А Stones были не так уж рады новому чуваку на районе. Кит все еще переживал из-за того, что Джими заменил его на посту главного плохиша Линды Кит. Он никак не мог выкинуть из головы картинку, как шикарная Линда уделяет внимание Джими, хотя она клялась, что этого никогда не было.

Мик встал на тропу войны, потому что не очень-то верная малышка Марианна тоже была в восторге от Джими – и это чувство было, как все видели, взаимным. Да и шустрый Луг Олдхэм был не в восторге от Джими после дерьмового шоу в Cheetah и точно не собирался помогать этому коту быстро разбогатеть.

Но ненавидящему Джаггера Брайану нравилась вся эта ситуация. Джонси все еще жил с ведьмой Анитой Палленберг на Кортфилд-роуд в Южном Кене. Марокканские ковры. Стопка грязной посуды. Плакаты на стенах. Кровати нет, есть лишь мягкий матрас в верхней части галереи. Мало мебели, зато высокие потолки и огромные окна, меха, атлас, шелк и бархат разбросаны по голому полу, Брайан и Анита целыми днями наряжаются, курят гашиш, принимают кислоту и опиум. Груды книг и комиксов, модная подпольная литература, древние оккультные тексты, журналы Брайана.

Джими бывал там, но как только появлялся Кит, сразу же уходил. Джими и Брайан сидели на полу, путаясь в бесконечной болтовне об НЛО и лей-линиях, Стоунхендже и фараонах. Однажды всем откроется Правда, но Джими и Брайан уже знали ее.

Иногда Джими видел, как Брайан и Анита ссорились… «Сука!», «Пидарас!». Бам-бам. Брайан с подбитым глазом и кровью, размазанной по лицу, звук раскатистого немецкого смеха Аниты преследовал его, как гром из фильма ужасов.

Джими нравился Брайан. Он понимал его боль. Джими тоже часто дрался с женщинами. Но их настоящая связь состояла в том, что они оба были чужаками, которые не могли влиться ни в одно общество. Брайан, шепчущий и параноидальный; Джими, замученный и мило улыбающийся.

Брайан, дитя войны, как и Джими, будучи астматичным недовольным подростком, слушал исключительно негритянский американский джаз и блюз. Получив классическое образование от строго отца – учителя фортепиано и матери-хористки в накрахмаленной юбке, он влюбился в Эддерли Кэннонболла и заставил родителей купить ему альт-саксофон. Ему было пятнадцать, но, когда он играл, ему было девяносто девять.

Вскоре после этого он получил свою первую акустическую гитару, и начался Элмор King of The Slide Джеймс, и Shake Your Moneymaker, и Роберт King Of The Delta Blues Джонсон, и Hellhound on My Trail. За этим последовали сигареты, выпивка, беременные подружки – пятеро, – побег из школы, разъезды по Европе, художественный колледж – на два дня, – а затем Лондон, где в 1962 году он познакомился с недоучками и битниками и сыграл свой первый концерт с The Rolling Stones в клубе Marquee. Ему только что исполнилось двадцать.

После этого все резко обострилось. Время превращалось в бесконечность каждые двадцать четыре часа. Пять лет спустя для Брайана все уже было почти кончено. Успех поглотил его целиком. Он мог играть все что угодно, и часто делал это, но не мог писать хиты, и Мик с Китом оставили его.

В то время как Джими, новый артист, приветствовался лондонской джазовой элитой, Брайана избегали, его ценность уменьшалась почти ежечасно, поскольку The Stones надели свои новые образы продвинутых рокеров, а Брайан стал «позором семьи». Брайан больше неинтересен.

Джими брал от жизни все. Это была двадцатичетырехчасовая вечеринка на Кортфилд-роуд. Много новых лиц прижимается к нему вплотную. Художники, модельеры, оккультисты с третьим глазом, актеры, трущобные аристократы, помешанные на диете манекенщицы, уличные фокусники, старые бездельники с фотоаппаратами, которыми они не умеют пользоваться, и двухместными машинами, на которых они не умеют ездить.

У Джими передоз всего этого. Он так вознесся благодаря своей удаче, что даже не хочет спускаться. Думает, что все это только его заслуга.

Когда Джими забрал у Чеса пластинку Are You Experienced, он позвонил Брайану и настаивал, чтобы тот пришел. Брайан появился рано утром со своим приятелем Стэшем: настоящее имя – князь Станислав Клоссовски де Рола, барон де Ватвиль, сын графа Бальтазара Клоссовски де Рола, одного из величайших художников века. Стэш проще.

Джими лишь смутно слышал про Стэша, он был одним из тех лондонских хипстеров, о которых все говорят, что они кле-е-евые, детка. Один из самых близких друзей Брайана и Аниты, Маккартни и Леннона, Мика и Кита, Роберта Фрейзера и Кристофера Гиббса, Эрика Бердона и Пита Таунсенда, Тары Браун и Марианны Фейтфулл.

Стэш – это педантично самореализовавшийся пижон, одетый в шелк и бархат, старинные кружева и атласные накидки, стилизованные в лучших школах Берна, Женевы, Парижа, Рима, Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, увлекающийся коллекционированием пластинок Элвиса и верховой ездой, игрой на барабанах с безумным Винсом Тейлором и тусовками в Каннах с Феллини. Доверенное лицо сэра Дэвида Напли, близкий друг французского писателя и алхимика Эжена Канселиета, ученика легендарного Фулканелли. Завсегдатай Ad Lib и Speakeasy. Он дал интервью в журнале Rave о своем новом пиджаке подзаголовком «Из Дамаска, а не с Карнаби-стрит». «Я бы никогда не стал носить одежду, которую все остальные могли бы достать. На самом деле, я только что купил “новое” пальто, сшитое в 1718 году. Это единственная вещь, которая мне понравилась». Короче, с ним все понятно.

Вечером у Джими Стэш появляется в шубе из кенгуру, которую ему только что подарил Брайан. Именно ее Брайан надел для обложки Between The Buttons. Ранее в тот же день пара ворвалась в бутик на Кинг-роуд, принадлежащий Оле Хадсон, невероятно красивой чернокожей американской танцовщице и дизайнеру, вышедшей замуж за английского графического дизайнера Энтони Хадсона. Брайан и Стэш тусовались вместе с Олой, курили, возились с ее двухлетним сыном, Солом, которого вскоре переименуют в Слэша, и оценивали старинные наряды, «которые мы будем носить как кители», – серьезно объяснил Стэш Джими.

Увидев, как в глазах Джими мелькнул огонек, Стэш тут же предложил ему поменяться одеждой, но Джими хотел поскорее включить Брайану его альбом. Джими запускает проигрыватель, увеличив громкость до предела. Брайан, крепко зажмурившись, цепляется за необычность звуков, видя картинки в словах… «Солнце не проникает в мои окна, я чувствую себя так, словно живу на дне могилы…»

Стэш ушел в себя. «Джими, это же прекрасно, дружище, – ошеломленно говорит Брайан. – Так правдиво. Откуда ты это берешь, приятель?»

Джими таинственно и ликующе улыбнулся. Джонси закатил глаза, Стэш понимающе кивнул. Ночь плавала в предрассветной дымке. Брайан, обкуренный, щебетал о «существенном сходстве» между елизаветинскими балладами и Робертом Джонсоном.

За два дня до выхода альбома, в мае, Брайана и принца Стэша арестовали по обвинению в употреблении наркотиков. Ничего выдающегося. Кокаин. Но они оба клялись, что это дерьмо подбросили копы. Они отделались формальностями. Магистраты Западного Лондона не называли полицейских лжецами, но позволили известным парням выйти незапятнанными. На этот раз. Чуваки из его круга смеются, когда Стэш получает выговор от своего собственного адвоката, сэра Дэвида Напли: «Но, сэр. Вы же джентльмен. Что вы делаете с этими ребятами?» Стэш совсем расклеился из-за того, что у него отобрали паспорт, лишив возможности лететь в Лос-Анджелес к своей шестнадцатилетней невесте Ромине Пауэр.

Брайан пришел к Джими. Опустошенный. Разбитый вдребезги. «Мои ебаные адвокаты сказали мне держаться подальше от Стэша! – закричал он. – Они даже не хотят видеть меня рядом с Stones». Джими угостил его сладким чаем и мощным успокоительным. Брайан сломался, чувак. Джими не мог до конца принять этого. Брайан так подавлен. Сломлен. Подорван.

И совсем другая история, когда Джими приезжает в Калифорнию через две недели на фестиваль Monterey Pop, приглашенный лично Полом Маккартни как часть британского контингента, также включающего The Who, Эрика Бердона и The Animals. Это был первый раз, когда Джими вернулся домой с тех пор, как он изменил свое имя и придумал совершенно новое прошлое. Он рад, но насторожен. Никто не знает Джими в Америке. Джими теперь англичанин.

Брайан летит с ним первым классом из Хитроу в аэропорт Кеннеди, рядом с ними сидит Эрик Бердон. По пути Брайан рассказывает Джими всю подноготную. Американские цыпочки, чувак, совершенно другая публика, ты понимаешь? Как будто Джими этого не знал. Джими расслабился, подыгрывая ему: типа, Брайан, ты крут, никто с тобой не сравнится, а английский акцент американские цыпочки обожают особенно.

Джими и Брайан. Солнце и луна. Суша и море. Братья, родившиеся с разницей в девять месяцев: Брайан – старший, а позже и первый, кто ушел. Правая рука, левая рука. Черное и белое. Равные. Почти.

Они добрались до Нью-Йорка, где Джими, психоделическая суперзвезда, внезапно снова станет просто Джимми, обычным ничтожеством. По дороге из аэропорта подозрительный белый водитель лимузина нервно следил за черным парнем в зеркале заднего вида; взъерошенная старая вдова в отеле Chelsea приняла цветного мальчика в алом кителе за посыльного и приказала ему отнести ее сумки; Джими растворился в Джимми, утратив легкость и веселье. Брайан и Эрик нервно кашляли у стойки регистрации.

Вечером Джими снова оказался среди своих. Проверил клубы в Виллидж, старые места, где он обычно зависал, и новые заведения, которые появились в его отсутствие. В какой-то закусочной он представился Фрэнку Заппе и его группе The Mothers of Invention. Фрэнк, который знал все, знал и о лондонском успехе Джими, пригласил его к себе домой. Но вместо безумной тусовки, которую представлял себе Джими, он увидел, что жена Фрэнка Гейл готовит ужин. Это не помешало ему в тот вечер встать и сыграть вместе с The Mothers, Заппа сидел в стороне и наблюдал за игрой Джими, молча взвешивая и оценивая…

Дальше Джими отравился в Cafe Au Go Go – место, с которым связано столько воспоминаний, хороших и плохих, – где Ричи Хейвенс играл сет. Ричи вспомнил Джими как полуночного молниеносного мальчишку, который в прошлом году так поразил гитариста Майка Блумфилда, что тот два дня не мог встать с постели. Ричи суперкрутой, хлопает Джими по спине и говорит, как счастлив услышать о приключениях мальчика в Лондоне. Джими рассказывает, все еще думая о новой примочке, которую подарили ему The Mothers – его первая педаль wah-wah. Предвкушает, как эти коты в Лондоне увидят ее в деле.

Затем… ранний подъем. Затем… Монтерей. Калифорния, детка! Надо вставить цветок в волосы…

Джими катается по психоделическому побережью. Проверяет обстановку.

Монтерей: первая в мире массовая контркультурная тусовка с постером, изображающим экзотическую, психоделическую, гологрудую богиню хиппи-любви.

Монтерей – место с цветными бусинами, ладаном, дурманом, теплым вином, кислотой, свободной любовью, подпольной литературой, субконтинентальной рагой, расширяющими сознание вибрациями, оккультными путешествиями, пацифистами, разрисованными машинами, текучими чакрами, ковриками для медитации, татуированными охранниками «Ангелов ада», гуляющими под солнцем с «Сержантом Пеппером», все это круто, детка, люди умели веселиться. Никакого джайва, никакого напряга, Джими жаждал расширить сознание.

Перед началом шоу: Джими и Дженис в туалетной кабинке за кулисами трахаются так шумно, что это выводит из себя окружающих. Дженис фантазирует об Отисе Реддинге, Джими – о Мишель Филлипс. Ни один из них еще не известен настолько, чтобы воплотить фантазии в жизнь.

Джек Кэсэди из The Airplane дает Джими две таблетки мощного монтерейского ЛСД от брата Оусли. Джими глотает сразу две. Это плюсом к тому, что Джими и Брайан уже приняли. Их трип продлится семьдесят два часа. К тому времени как Джими добрался до сцены, феерия уже поглотила его. Бормочущее вступление Брайана – «самый захватывающий гитарист, которого я когда-либо слышал» – затерялось в потоке триллиона мыслей.

Джими выпендривается с Killing Floor, песней Хаулина Вулфа, которую даже Клэптон не освоил. Джими молниеносно сделал то, что Led Zeppelin замедлят и превратят в шедевр двумя годами позже. Джимми Пейдж позже утверждал, что никогда не видел Хендрикса. Джими в тени, светящийся, как радиация. «Ха-ха, Джимми, с трудом верится…»

Джими играет свою любимую песню Дилана Like A Rolling Stone и превращает ее в огонь. Джими говорит на кислотно-амфетаминовом космическом сленге… А потом маленькая гитарная вставка. «Прямо сейчас мы собираемся посвятить эту песню всем присутствующим… всем, у кого есть сердца и уши. Здесь происходит что-то невероятное». Звуки гитары. «Ну да! Да! То, что я говорю сейчас…» Начинается основной рифф. «Да, как я уже говорил, это действительно круто… Я хотел бы украсть ваше внимание минут на шесть-семь и немного поиграть…» Фальшивый смех. Кислотная лихорадка, звук на всю мощность. «Да, пожалуйста, извините меня, дайте мне поиграть на гитаре…»

Ноэль начинает нервничать: «Что он, блядь, делает?!» Митч поднимает голову, продолжая играть дальше.

«Прямо сейчас я собираюсь кое-что сыграть… Боба Дилана». Джими со смехом показывает на Ноэля. «Вон там его бабушка… Песня Like a Rolling Stone».

Джими играет, группа подстраивается под него, живет с ним, пропитывается музыкой. Он говорит что-то бессвязное, грохочет, играет неторопливо. Еще три номера проносятся мигом: Джими шепчет гитарой, Джими умоляет, Джими дерзит, затем впадает в уныние, впадает в драматизм, зрители следят за ним.

К тому времени, когда он добирается до The Wind Cries Mary, он смущен. Устрашающе разоблачен. Глаза моргают. «Ну вот, теперь у нас The Wind Cries Mary, большое вам спасибо. У нас песня под названием The Wind Cries Mary, мы должны играть быстро, давайте вот так…»

Мощные звуки аккордов.

«Следующий наш сингл, я надеюсь…»

Музыка Джими действует как гипноз, слова доносятся из далекого прошлого. Очень мило, спасибо тебе, детка.

«Нам осталось исполнить только две песни. У нас есть еще две песни. И, э-э, мы попытаемся доиграть их… Purple Haze, я думаю, что она выйдет примерно в то же время. Это будет двойная сторона А. Эй, как такое возможно? Эй! Эй! Да, тогда ладно! Эй! Эй, парень! Здесь происходит что-то вроде этого. Раз, два, три, четыре…»

Поехали. Шасси убрано. Джими взмывает в небо. Джими видит счастливое будущее. О, да.

Эй! Эй, парень!

Перед последним номером – Wild Thing – наступает долгая пауза. Две с половиной минуты Джими разговаривал, шутил, ха, да. «Что он делает?» – думал Ноэль.

«Знаете, я бы хотел сказать это раньше. Ну, все так говорят, но… это совсем другое дело. Например, нет ничего особенного в том, что ты уезжаешь, мы не смогли добиться успеха здесь, поэтому поехали в Англию, и Америка нас не любит, потому что у нас слишком большие ноги, и у нас толстые матрасы, и мы носим золотое нижнее белье. Такого не бывает, братец. Ты же знаешь, это просто… секи, чувак. Я много где побывал, съездил в Англию, встретил этих двух котов. И вот мы здесь. Знаете, это было так здорово – вернуться сюда таким образом. И получить шанс по-настоящему поиграть, понимаете?»

Толпа его просто обожает. Свистит, хлопает в ладоши.

Группа ждет финального номера, но Джими еще не закончил.

«Знаете, я мог бы просидеть здесь всю ночь и говорить вам спасибо, спасибо, спасибо, но… Я бы лучше просто схватил вас, чуваки, и просто ох-ах…» Целует и мурчит в микрофон, как кошка, пожирающая мясо. «Одна из этих штучек, друзья, ну, одна из тех сцен. Я просто не могу этого сделать. Вы понимаете, что я имею в виду? Так что я собираюсь пожертвовать кое-чем прямо здесь, тем, что я действительно люблю, хорошо? О, и еще… Большое спасибо бабушке Боба Дилана. В любом случае, я собираюсь пожертвовать тем, что действительно люблю. Не думайте, что я поступаю глупо, потому что это не так, я не думаю, что схожу с ума. Прошлой ночью, чувак, о боже!»

«Что он, блядь, делает?»

Отъебись, Ноэль.

«Но все равно, подождите, подождите минутку, честно…» Смех. «В любом случае, сегодня я думаю, что это правильно, так что я не схожу с ума. Это для всех здесь. Это единственный способ, которым я могу это сделать. Вы знаете, что мы будем исполнять сразу английский и американский гимн вместе, хорошо? Только не злитесь. Нееееет! Только не злитесь. Все, чего я хочу, чтобы все тоже присоединились, хорошо? И не сердитесь на меня. Вот и все теперь. Нет ничего, что я могу сделать, кроме… этого. О, сыграю эту прекрасную музыку… ах…»

ФИДБЭК!

Мотоцикл ревет!

КРЫЛЬЯ ДРАКОНА!

Больше. Больше. Больше. Больше. Больше. Больше.

АРМЕЙСКИЕ СИРЕНЫ! СИНИЕ МИГАЮЩИЕ ПОЛИЦЕЙСКИЕ ОГНИ!

Помехи НЛО. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ войска. ГОРЦЫ.

БАМ-БАМ.

БАМ-БАМ-А-БАМ-БАМ.

БЛАМ-БЛАМ-А…

Христос на кресте, Кеннеди в земле.

Джими совершенно спятил.

«Дикая штучка», – он поет.

«Ты заставляешь мое сердце петь», – поет он.

«Ты делаешь вс-е-е», – поет он.

«КРУТО!»

Горы продолжают содрогаться и дрожать, когда джинн Джими ведет группу, толпу, всех за кулисами через песню.

Джими заполняет сцену и задирает свою богиню-гитару, оседлав ее, как разъяренный боров. Бросает ее на пол.

Неторопливо подходит к задней части сцены, достает бутылку с горючим, разбрызгивает жидкость над гитарой, толстые длинные струи, гитара испачкана огнеопасной спермой Джими. Он поднимает ее, встряхивает, обмазывает, мочится на несчастную, кричащую тварь. Моча и сперма, пот и слюна, джинн поливает из бутылки свою шлюху-богиню. Затем снова падает на колени, наклоняется и целует свою старушку прямо в ее сладкий, пропитанный спермой живот.

Демонический ритуал. Он достает коробок спичек, чиркает одной, она шипит, когда он бросает ее на сломанную гитару, пламя танцует, Джими в экстазе, словно Один радуется своей кровавой жертве.

Снова потянувшись за горючим, он выплескивает остатки в пламя, заставляя его вздыматься выше. Все выше и выше, пока горючее не кончится и он не выбросит бутылку на сцену, израсходованную и больше не пригодную для бога сексуального огня, которого он призвал. Огненно-гребаная демоническая оргия, космическое знание, ритуал пылающих планет, столкновение ада и любви, покинутые миры, бегство инопланетных кораблей, разбивающихся о звезды.

Гори, детка, гори!

Затем, нетерпеливо ожидая кульминации, Джими хватает горящую ведьму за шею и начинает швырять ее на пол, сцена тоже загорается. Микрофоны опрокидываются в суматохе, огонь шипит, поддаваясь циклону ярости Джими-джинна. Гитара разваливается. Джими швыряет обломки в толпу. Корпус остался, мучительно завывая мертвой звездой, корчась, грохоча на полу, а потом он тоже оказался в глубоком космосе. Толпа дико таращилась на него, широко раскрыв глаза, слишком уязвимая, чтобы как-то отреагировать.

Рок-откровение.

Гори, детка, гори!

Джими делает свои непристойные движения языком, в те годы кунилингус считался отстоем, мужчины, которые делали это, – развратными, а женщины, которые жаждали этого, еще более отвратительными. Джими – как прокаженный Мессия. Цыпочки обожают его, трясутся от удовольствия. Совсем не так, как прошлой ночью с братом Отисом, когда белые дети из среднего класса веселились и изображали из себя бедных черных мальчиков, крича: «Господи, помилуй!» «Отлично, брат!» – Отис двигается, как черный Элвис-Синатра, щеголяет в двубортном костюме, улыбается, потеет, поет о «девушках в мини-юбках», прячет ненависть в долларовых купюрах.

Такого сегодня не будет. Джими смеется. Джими нагнетает страх. Джими вернул домой свою судьбу. Наконец-то свободен.

Пит Таунсенд смотрел на них из-за кулис, разбитый, полный ненависти и ужаса.

Униженный.

Глава 16

The Monkees

После Монтерея Джими перешел на другой уровень. Он был провозглашен главной звездой американского андеграунда как раз в тот момент, когда эта музыка стала все больше проникать в массовую культуру. Джими блистал на всех значимых площадках США и производил фурор на самых отвязных тусовках. Самый новый, самый крутой плохиш в квартале, ты его уже слышал? А видел? Но больше всего занимало Джими не внимание Дженис Джоплин, или Стивена Стиллза, или Эллиот Касс, Джима Моррисона, или даже Брайана Джонса, а то, что в июле Чес затащил его в стремную маленькую студию Mayfair в Нью-Йорке, чтобы закончить работу над вторым альбомом. Он должен был попытаться сделать Чеса, Кэти, Майка, Митча и даже Ноэля счастливыми, притвориться, что он все еще очень, очень ценит и любит его новую белую английскую семью.

Именно так это видела Девон Уилсон, необычайная красотка, с которой он внезапно сошелся на вечеринке в Лорел Каньон после выступления в клубе The Whiskey.

С этой нью-йоркской тусовщицей он познакомился через Хизер Уайт в первые дни своего пребывания в Нью-Йорке. Девон всегда была одной из тех молодых девиц, которые жили на своей волне, прежде чем у них появлялся бойфренд. Высокая, сексуальная, гордая, с прической афро – дерзкая со всеми, как любовь.

Но Джимми откуда-я-знаю-твое-имя? тогда был никем. А Девон уже могла бы обратиться за поддержкой к настоящим звездам – Куинси и Майлзу[14], например. Плюс куча других богатых котов, которые были счастливы оплатить ее счет с тех пор, как она появилась в Вегасе пятнадцатилетней беглянкой в далеком 1959 году.

Ида Мэй Уилсон родилась в Милуоки в 1943 году и была типичными Весами по знаку Зодиака под покровительством планеты Венеры. Она убежала из дома в пятнадцать лет по причинам, о которых тебе лучше не знать, о, папочка. Она использовала свой меч богини справедливости, чтобы каким-то образом проделать почти 2000 миль и добраться до Лас-Вегаса. Работая проституткой под неоновым светом между казино Desert Inn и Sands, она была не той девушкой, с которой бы хотел выйти в свет богатый игрок. Девон, как гламурно она себя назвала, с трудом прокладывала свой путь от азартных нищебродов, прожигавших здесь свои выходные, через крупье, любителей слотов, чечеточников и карманников к мужчинам постарше, со связями и набитыми карманами денег, готовых их потратить на несовершеннолетнюю киску.

Но если вы знали об этом, то не от нее. Девон никогда не говорила о тех тяжелых днях. К тому времени как она познакомилась в Нью-Йорке с молодым оборванцем Джимми Джеймсом, она уже придумала для себя совершенно новую личность. Используя концерты в клубе Playboy в качестве своей базы, Девон была одной из первых, кого позже стали называть групи. У нее были интрижки с Брайаном Джонсом, Джимом Моррисоном, Эриком Клэптоном – вставьте здесь имя любой рок-звезды… Ее статус вырос настолько, что она состояла в самых хипповых списках гостей самых известных клубов Нью-Йорка.

«Сначала я встречалась с Брайаном Джонсом, – рассказывала она подруге. – Я была ближе к нему, чем кто-либо еще. Он был настоящим Rolling Stone».

Именно Эммаретта Маркс познакомила Девон с Джимми. Когда они снова встретились в Лос-Анджелесе, Девон сделала вид, что почти не помнит парня. Но Джимми – теперь уже Джими – точно знал, кто эта плутовка.

Дело было не только в сексе – хотя и в этом тоже, когда дело касалось Джими и его подружек, – в Девон было что-то еще, что привлекло Джими. Что-то… необычное. Не то что Линда Кит, которая, как все знали, жила Джими. Не то что Кэти, которая искренне любила Джими. Девон была другой. В каком бы странном мире Джими сейчас ни жил, Девон вела себя так, словно уже прожила там целую жизнь. Открыто бисексуальная, она даже отдаленно не ревновала к другим похождениям Джими и не скрывала своих многочисленных сексуальных приключений.

Девон понимала правила игры, она была умна. Не школьная умница, а уличная. Девон знала, как все устроено, знала людей и получала все без слов. Она влилась во все безбашенные тусовки, которые происходили вокруг, и со сверхъестественной легкостью стала своей.

Увидев, как зажигал Джими той ночью в клубе, Девон взяла его за руку и повела к своей машине, а спустя несколько кварталов – к дому, в котором она жила, к тому самому четырехместному коттеджу, в котором, по ее словам, когда-то жил Гарри Гудини. Джими был впечатлен. Девон сняла трубку с телефона, и она пролежала так тридцать шесть часов.

В течение следующих трех лет Девон все чаще и чаще всплывала в жизни Джими, словно облако, и, несмотря на перемены, которые она привносила в его жизнь, он почти всегда был рад ее видеть – наблюдая, как она растворяется в наркотиках, терзая его и так израненную карму. Впрочем, Девон никогда не оставляла ему выбора. Она была из тех цыпочек, которые нажимают на дверной звонок и не отпускают кнопку, пока ты или кто-то вроде тебя не откроет эту долбаную дверь.

Джими и The Experience вернулись в Нью-Йорк в июле и записывались на Mayfair, когда Чесу позвонил Майк Джеффри. Джими работал над новым треком Burning of The Midnight Lamp, который он написал для второго альбома, но который Чес решил выпустить отдельным синглом в Великобритании. Настроение было напряженным, Джими заставил группу записать тридцать дублей, прежде чем отпустить спать, а затем самостоятельно перемикшировал все, пока Чес изо всех сил старался не уснуть за пультом.

Когда они наконец вернулись в отель и выпили в баре по стаканчику на ночь, к Чесу подошел консьерж. Ему звонили с международного номера.

«Я сделал это! – рявкнул Майк по трескучей линии из Лондона. – Отличная сделка, тур по всей стране!»

«Да? – переспросил утомленный Чес. – С кем?»

«The Monkees!» – сказал Майк торжествующе.

Чес чуть не свалился с барного стула. «Ты, блядь, серьезно?»

Майк рассмеялся. Его интересовали только значки доллара на крупных купюрах.

Чес все больше распалялся. «Майк! Джими в жизни не будет гастролировать с этими гребаными Monkees! Это все испортит!»

Майк был озадачен. Испортит что? В тот год The Monkees в Америке были популярнее, чем долбаные The Beatles! Это было даже лучше, чем ставить его с The Walker Brothers, когда они пытались протолкнуть его в Британии. Джими на разогреве у The Monkees – это прорыв! А ты, чувак, следи за языком!

Джими разрывался между искренним отвращением к тому, что он видел как фальшивую, шаблонную подростковую попсовую группу продюсерских марионеток вроде The Monkees (его цитировали в британском музыкальном еженедельнике: «стыдно, что Америка может быть настолько глупа, чтобы создать такую группу»), – и реальной возможностью заработать серьезные деньги. Пусть Чес разбирается с Майком. Джими сделает то, что он всегда делал, когда сталкивался с трудностями: забьется в угол, будет наблюдать и ждать.

К тому же, знаешь, Джими тусовался с Микки Доленцем, Питером Торком и всеми этими котами в Монтерее, а потом и в Лос-Анджелесе. Они были классными парнями. Рассказывали, как полны решимости начать играть собственные песни на пластинках. Джими попытался подкинуть такую идею Чесу. Но было слишком поздно; он знал, что Майк всегда добивается своего.

Меньше чем через неделю Джими и группа вылетели на первое из запланированных шестнадцати огромных шоу выступать на разогреве у The Monkees. Вот это тур! Альбом The Monkees продержался на первом месте в Америке в течение двадцати трех недель подряд, начиная с января. И они снова займут первое место в чартах в течение пяти недель подряд, начиная с декабря. Во время тура с Джими The Monkees выпустили свой третий сингл № 1 в Америке с песней A Little Bit Me, A Little Bit You и новый сингл Pleasant Valley Sunday, также приближающийся к вершине чартов. Они уже больше года были на обложке каждого номера самого продаваемого подросткового журнала страны, Tiger Beat.

Чес, может быть, расстроился, но Майк знал, что сделал все правильно.

И вот что самое интересное. Первое выступление Джими в туре с The Monkees проходит в Джексонвилле, штат Флорида, где живут деревенщины на пикапах, в респектабельных семейных домах развеваются флаги Конфедерации, а магазины торгуют сосисками из мяса аллигатора. Единственные цветные те, кто с большими белоснежными улыбками называют вас «сэр».

Когда Джими вышел на сцену, его встретили с недоверием, граничащим с кровожадностью. Что этот сраный клоун, этот гребаный негритенок делает, для чего размахивает своим грязным гребаным языком перед нашей милой маленькой дочуркой? Кто-то должен будет ответить за это, и если этот Джими-как-его-блядь-там не уберется со сцены, то наверняка, совершенно точно, поплатится именно он.

Тем временем дети скандировали: «Мы хотим Дэви! Нам нужен Дэви!»

Они быстро отыграли сет, придерживаясь тех песен, которые обычно нравятся толпе – Joe, Purple, Mary – и убрались к черту со сцены, пока не случилось что-то плохое.

После этого, вернувшись в отель, Джими старался держаться расслабленно, скрывая унижение, страдание, разочарование и страх. Митч и Ноэль – особенно Ноэль – просто психовали.

Следующая остановка: Северная Каролина. Блядь, блядь, блядь.

Представляете, кто приехал в этот добрый богобоязненный город?

Юные девицы, дочери белых ненавистников индейцев, смешались с их улыбчивыми белозубыми мамашами, которые привели своих детей, чтобы посмотреть на милых молодых парней из телека. А на деле столкнуться лицом к лицу… ну как бы ты это назвал? С каким-то черным, хиппи-наркоманом, издающим адские звуки, будто он умоляет, чтобы его вздернули! К чему, нахуй, катится наш мир, шериф, я должна привести своих детей смотреть на этого гребаного дегенерата, распевающего о наркотиках и педиках прямо здесь, на улице, при свете божьем?

The Monkees летают на своем частном самолете с их логотипом на борту. Джими с ребятами трясутся на коммерческом. Над ним смеялись и показывали пальцем, издевались. «Ты мальчик или девочка?»

ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Слава богу, Нью-Йорк, куда они прибыли в середине июля для четырехдневного шоу на стадионе Forest Hills (14 000 человек) в Квинсе. Джими и The Experience жили в том же отеле, что и The Monkees – The Waldorf Astoria. Самом лучшем в Нью-Йорке. Лиз и Дик по пьяни швыряли друг в друга тарелки в президентском номере, Джек Джонс напевал Lady в бальном зале.

Теперь Джими настолько эмоционально закрылся на концертах, что просто перестал стараться. Даже в Forest Hills он едва вытягивал свое минимальное двадцатиминутное выступление. Джими здесь уже был известен, чувак. Он мог бы справиться с южными расистами; с растерянными малолетками, нетерпеливо ожидающими The Monkees, которым пофиг на то, что этот чудак там делает на сцене. Но в Нью-Йорке, где люди, блядь, знают его. Нет, нахер.

Он говорит Чесу, а Чес, уже догадываясь обо всем, договорился с Диком Кларком, промоутером, что Джими покинет тур после четвертого и последнего шоу в Квинсе.

Был дерьмовый пресс-релиз, поспешно разосланный по телеграфу, где объяснялось, почему Джими уходит. «Мы решили, что это просто не та аудитория, – сказал он по телефону парню из журнала NME. – Я думаю, они заменят нас Микки-Маусом».

Но позже тем же вечером, вернувшись в громадный номер Monkees в отеле, Джими тусовался с Микки и Дэви, раздавая маленькие белые таблетки, с которыми появился какой-то знакомый Джими из Ист-Сайда. Созданные в лаборатории синтетические мощные психоделики не имели ничего общего с уличным дерьмом. Все запили их пивом, а потом разошлись в ночи в свои собственные нарко-трипы.

Дело было не только в том, что он капризничал. Джими начал заявлять о себе с такой стороны, которую Чес и другие его лондонские друзья и приятели еще не видели. Не знали голодного бродячего кота, который лажал и дрался, лгал и изворачивался, освобождаясь от ядовитых лап своего отца, от ужасающей армейской системы и бросаясь прямиком к бесчисленному множеству манекенщиц и музыкальных полудурков, жуликов и шлюх, воров и аферистов. Они не знали, насколько отчаянно зол Джими на самом деле, как он чертовски старался достичь своей цели. И теперь очень жаль тех, кто встанет у него на пути.

Все это можно было услышать на его втором альбоме под величественным названием Axis: Bold as Love.

Записанный в тех же потогонных условиях, что и его первый альбом: в перерывах между гастролями, то в Лондоне, то в Нью-Йорке. Он делался без какого-либо четкого плана, в попытках Чеса удержать внимание Джими, чтобы записать что-то на пленку и накормить звукозаписывающую машину, в надежде создать хиты. Сделать это, пока удача на их стороне, пока изменчивые фанаты не передумали или не стали слишком старыми и чопорными. И пока они не повторили судьбу The Animals.

Счастливый и воодушевленный первыми записями и неожиданным успехом, Джими вернулся к знакомым темам.

Фантастическое дурачество на вступительном треке, EXP: голос Джими замедлили, чтобы он звучал как персонаж внеземного происхождения из комикса. В обманчиво сдержанном Up from The Skies мудрый, дружелюбный инопланетянин Джими задает человеческой расе важные вопросы: «I just want to know about / The rooms behind your minds…» Однозначно фанковый и веселый, но без фирменного сексуального пожара его гитары.

Неожиданно подавленное настроение сохранялось и в начале следующего трека Spanish Castle Magic, якобы с любовью напоминавшего о площадке, куда Джимми тайком сбегал подростком. Гитары нарастают, как нервный огонь в темноте очередной холодной ночи в аду. «Don’t think your time / On bad things / Just float your little mind around…»

И Wait Until Tomorrow – фанковая напыщенная песня о том, как какая-то цыпочка слишком часто показывает знак «стоп», говорит о сладкой любви, но никогда не позволяет прикоснуться горячими руками к ее «золотому саду». Это типичная старомодная блюзовая лирика, но прекрасный водоворот гитары Джими и ударных Митча делают ее восхитительно трепетной.

Никаких Foxey Lady и Fire. Вместо этого есть версии треков из эры Are You Experienced, безупречные, но при этом создающие фарс из первоначального замысла: Ain’t No Telling, красивая песня, но пустая, как морская раковина; Little Miss Lover – такая же. Джими всегда Джими, бла-бла.

Чес рывком открыл очередную пачку сигарет, ожидая, когда Джими перестанет вертеться вокруг да около, начнет работать и выдаст что-нибудь огненное, как удар молнии. Курит одну за одной, ждет и молится о хите.

И, конечно, тревожный вуду – трек If 6 Was 9.

Вот это уже что-то, сказал тогда Чес. Джими проигнорировал его, сосредоточившись на том, что сможет донести миру, а не на том, что Чес сможет продать.

Вот он, Джими, явился, чтобы свергнуть все, что так внезапно сделало его знаменитым. Все, что он отстаивал, олицетворял, возглавлял – теперь, невероятно, но открыто подвергалось сомнению.

If all the hippies cut off all their hair

I don’t care… I don’t care…

Dig, cos I got my own world to live through

And I ain’t gonna copy you.

На фоне расколотого ритма риффа, тяжелого, как зимний горный снег, песня звучала словно гимн нации хиппи. Но слова – само название – перевернули идею с ног на голову. Песня заставляет дважды подумать. Заставляет постоянно возвращаться, чтобы подумать еще раз. Найти утешение в отмеченной коде о «консерваторах с белыми воротничками», указывающих своими «пластиковыми пальцами» на «мой вид». В течение четырех минут ритмичного грохота многослойные гитары исследуют звук, а Джими шепчет и бормочет поверх всего этого, отбрасывая первоначальную идею, переводя личный протест – против хиппи, против фиксированных идей, против всего, что другие люди хотят от него, – в профессиональные музыкальные плоскости.

If 6 Was 9 подытожила так много интриг вокруг Axis, одновременно выступая в качестве классического широкоэкранного рок-хита[15]. То же самое касалось и большинства других треков. Блестяще реализованные постановки идеально подобранных звуков. You’ve Got Me Floating был одним из таких. Неужели это действительно о какой-то цыпочке, от которой у Джими кружится голова?

Ну, ты можешь так думать, если хочешь, приятель. Но все эти сдерживаемые эмоции в гитарах и барабанах, эта любовь-любовь-любовь, в то время как Джими звучал так, словно он хотел съездить тебе по лицу. Эта цепляющая строчка: «You got me floatin’ – float to please…» Эти жалящие, словно осы, звуки гитары, рассекающие воздух. Это все из-за цыпочки?

One Rainy Wish была на этом альбоме аналогом May This Be Love. Для кого-то искусно исполненный бриллиант в данном контексте просто заполнял альбомное время.

Единственный откровенный облом – благонамеренное, но музыкально избыточное решение позволить Ноэлю написать и спеть песню She’s So Fine. Миллионы разъяренных покупателей пластинки обречены провести следующие два десятилетия, склонившись над своими вертушками, осторожно поднимая стило, чтобы избежать посредственности. Ну и занудство.

Подлинное наслаждение при прослушивании Axis приходит в три совершенно неожиданных момента. Восторг настигает после первых шести песен на божественной Little Wing. Гитара, легкая как бабочка, мягкий вокал, словно непринужденная беседа, эта элегантная музыкальная конструкция, восхитительная, обманчиво короткая и без припева, всего лишь тринадцать строк поэзии Джими, похожей на дуновение ветра, позволяет песне всего за две с половиной минуты сказать больше, чем большинство артистов смогли за всю свою карьеру.

С музыкальной стороны колокольный перезвон гитары был улучшенной версией еще одной «коммерческой песни», которую Джими играл в 1966 году с саксофонистом Лонни Янгбладом, под названием (My Girl) She’s a Fox – близкая-но-не-совсем музыкальная копия My Girl от The Temptations, не выпущенная в то время.

Но то, что Джими сделал с Little Wing, было чем-то особенным, еще одним потоком сознания, преобразованным в песню Джими об идеализированном ангеле-хранителе, который, по его словам, приходил к нему в нужные моменты. Материнская фигура, любовница, бог в женском обличье, небесный дух, которому он всегда позволял улететь снова.

Как он пытался объяснить в более позднем интервью, Little Wing для Джими была «как одна из тех красивых девушек, которые иногда возникают в вашей жизни. Где-нибудь в центре в баре, на вечеринке или типа того. На концерте. Эти места все те же, что и раньше. Такие красотки тусят с тобой и поднимают тебе настроение. Ты влюбляешься в них по-настоящему, потому что только такую любовь и можешь найти. Это не всегда что-то вроде: «О, а кто это там…» Все происходит не так. Они подходят, что-то тебе рассказывают, обнажая свои тайные мысли, и тогда ты думаешь: «Черт возьми, я действительно должен позаботиться о них, потому что иначе они обязательно нарвутся на неприятности».

Он помолчал, сделал глоток и снова погрузился в задумчивость. «Little Wing, – сказал он, – это была очень милая девушка, которая пришла ко мне и подарила всю свою жизнь, а если я захочу, то и больше. А я со своим сумасшедшим дерьмом никак не мог взять себя в руки, так что метался то туда, то сюда, то туда, то сюда…»

Кэти? Девон? Диана? Джими показывает то, что он никогда не сможет отплатить им?

Второй момент, когда тебя настигает потрясающее чувство блаженства, происходит с песней Castles Made of Sand, еще одной короткой песней, открывающей еще большие горизонты, с великолепно сдержанной гитарной партией, почти разговорным вокалом, текстом, вдохновленным личными воспоминаниями о детских муках Бастера, излеченными глубокой верой в расставание с прошлым, хотя никогда не выходит отпустить его полностью. Любовь – это не все, что тебе нужно, хоть без нее у нас не было бы ничего дорогого, даже если она (любовь) и растворилась в море… в конце концов. Джими потянулся к вечному и застыл, глядя, как оно проскальзывает у него сквозь пальцы.

Последний поворотный момент наступил в конце второй стороны на треке Bold as Love. Еще одна эпически пропорциональная музыкальная картина – учтивый вокал Кертиса Мэйфилда и звучная гитара, – полный спектр глубоких лирических образов в стиле Дилана, плюс каждая фишка в психоделическом студийном руководстве, придуманная Джими в великолепном тандеме со своим новым союзником по производству и музыкальным покорителем вершин, инженером Эдди Крамером – это был сверхуверенный Джими Хендрикс, работающий на новом, гораздо более высоком уровне музыкального сознания.

Важно было, куда эта музыка привела тебя: это было то место, где находился Джими, намного выше всех этих хитов. За пределами радио и эгоистичных требований толпы.

В то время как The Beatles обладали первоклассным производственным опытом Джорджа Мартина, чтобы помочь увеличить их ауру в другом измерении, а The Beach Boys обладали хрупким, переутомленным природным гением Брайана Уилсона, чтобы построить свои ракетные корабли, у Джими был только он сам, да? Но он понимал, что если он преклонится перед теми, кто выше, и последует совету Чеса: «Твори ради хитов и синглов, Джим!», – в конце концов он будет ничуть не лучше The Monkees.

Вместо этого он сделал шаг в неизвестность: рискнул своей карьерой – и теперь вынужден был терпеть важное, серьезное лицо Чеса, печально глядевшего на него из-за стекла рубки управления. Ноэль стонал из-за всех этих дублей, которые они делали, и пытался протолкнуть больше своих ужасных песен.

Когда все доделали, Джими не знал, что получилось. К тому времени, как Axis: Bold as Love вышел в декабре 1967 года, через четыре дня после своего двадцатипятилетия, Джими отправился в очередное гениальное турне Майка. Чес терпеливо объяснял, что причина, по которой альбом не продается так же хорошо, как Are You Experienced – пятое место по сравнению вторым, – это то, что у него не было хитовых синглов.

Джими ненавидил обложку. Какая-то дурацкая хрень, на которой он и остальные представлены как разные «видения» Вишну. С тех пор как The Beatles назначили Махариши своим «личным гуру» тем летом, все теперь было наполнено восточным мистицизмом. Джими обиделся. Пиздец как разозлился. Понимаешь, если они хотели этническую обложку, почему не использовали что-то, что раскрывало бы его принадлежность к чероки?

Джими говорит каждому журналисту, с которым разговаривает: «Мы не имеем никакого отношения к обложке альбома».

Выпущенный – с той же обложкой – в США в январе, Axis сразу же стал хитом, прыгнув на третье место. Да, Are You Experienced продавался лучше, но никто из звукозаписывающего лейбла не упрекал Джими по поводу хитовых синглов.

Джими не терпится разделаться с лондонской сценой и вернуться домой. Тут так тесно, что у него развивается клаустрофобия. Чес живет где-то в соседнем квартале и приходит к нему каждый день. С Кэти все еще классно, просто она не любит Америку. Все нормально, детка. Каждому свое. А потом он услышал о передозе Линды Кит в квартире Брайана Джонса. Ух, мужик. Замешаны копы; пестрят газетные заголовки; очень скверная история – Линда облажалась. Все знают, что Линда любит кокаин, кислоту и все такое прочее. Но такое в квартире Брайана, чувак? Ну, жесть же, приятель? Есть вещи, которые ты просто не можешь делать, согласен?

Джими хочет, чтобы все стало проще, понимаешь, он хочет отыграть свои американские шоу, записать свой следующий альбом – на этот раз в Америке – и просто делать свое дело.

Глава 17

«Белая молния»

«Coventry Evening Telegraph», 20 Ноября 1967 г.

Более 3000 молодых людей посетили театр Coventry. Он может играть на гитаре зубами, лежа на сцене или за спиной – и делает это лучше многих. Результатом стало ошеломляющее, совершенно уникальное выступление, которое включало такие хиты, как Hey Joe, The Wind Cries Mary и Purple Haze, а также самую дикую версию Wild Thing. Но подростки, которые встали на свои стулья ради Джими Хендрикса, были равнодушны – и я думаю, несколько озадачены – к Pink Floyd, группе, для которой новая волна была больше похожа на весенний прилив.

Ты хоть можешь себе это представить, чувак?

После Монтерея, после Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. После тусовок Питера Торка в Лорел-каньоне, после особняка Стива Стиллза в Малибу. После этих гребаных The Monkees, чувак, ты что, блядь, шутишь? После отрыва на восточном побережье, после того как вернулся обратно в студию, пока Чес тяжело дышал в затылок, чувак, и этот Ноэль, как дрянная сучка, корчил рожи и пил свое дерьмовое коричневое пиво, чувак, после всей этой суеты, дерьма и денег, которые я зарабатываю тебе, чувак. После Axis, Парижа, Амстердама, Albert Hall, всего этого телевидения и радио, после премии «Мелоди мейкер» в номинации «Лучший музыкант мира», большого приема в Лондоне в сентябре, встречая фанатов всюду, куда бы я ни пошел.

После всего этого ты хочешь, чтобы я поехал в Ковентри? Они хоть знают, какой сейчас год, чувак? Ковентри?

– Верно, – сказал Майк. – Все уже устроено.

Еще один идиотский совместный тур?

– Верно, – сказал Майк. – Только на этот раз ты хедлайнер. Сорок минут за вечер, два концерта за вечер, гарантированная тысяча фунтов. Ты сделаешь это не напрягаясь.

Джими в петле времени, в штопоре, все разрушено: все, что он сделал за год с тех пор, как попал в Лондон. Все, где он был, все, что он видел. Все, кто теперь знал его имя, его лицо, всю эту сумасшедшую вуду-историю, чувак. И он собирается отправиться в очередной совместный тур? Погоди-ка, а Энгельберт опять будет там?

– Нет, – ответил Майк, и в воздухе повисла густая вонь сигарет и косяков. Pink Floyd, The Move, The Nice, Amen Corner… все очень круто. Все просто: легкие деньги и хорошее бесплатное промо в преддверии выхода нового альбома.

Джими пришел домой к Кэти, пил виски с колой, курил «Рокки Марчиано» и красный «Мальборо», закидывался три-четыре раза, так обычно делают люди, если употребляют кислоту каждый день, на одну дозу больше, чем вчера, пока наконец не останавливаются – если, конечно, останавливаются. Джими не хотел останавливаться. Амфетамины помогали ему держаться. А что, если прилетят пришельцы, чтобы наконец поздороваться с тобой, когда ты совсем не в себе? Подумай об этом, парень. Ты бы расстроился.

Три недели, двадцать девять шоу, состоящих из хитов. У The Move было три, у Джими четыре, включая Burning of The Midnight Lamp, который только что попал в топ-20, Джими расстроился, но никогда этого не показывал, потому что все круто, дело не только в хитах, чувак. У Pink Floyd только один, у Amen Corner – полтора. У The Nice – ничего.

Джими любит сцену, выходит и делает, что должен, двигается, высовывает язык, играет зубами, за спиной, лежа. Эти сорок минут пролетают незаметно, Джими под кислотой на протяжении всех трех недель.

Джими нашел для этого тура нового английского роуди, молодого гитариста по имени Иэн Килмистер, который имел успех в группе Rockin’ Vicars. Иэн – позже более известный как Лемми, созвучно его привычке всегда просить людей «одолжить мне» фунт – был обречен стать сверхъестественной силой пионеров психодела Hawkwind (позднее Motörhead). Всего лишь в двадцать один год он добрался автостопом до Лондона и снял комнату в Кенсингтонском доме у менеджера Невилла Честерса. Иэн познакомился с Невиллом, когда тот работал на The Who, «пытаясь собрать гитары после того, как Таунсенд закончил их крушить».

Иэн позвонил Неву из красной будки и спросил, можно ли ему пару ночей пожить у него на полу, и Нев ответил: «Да, приходи».

Иэн не знал, пока не приехал туда, что теперь Нев работал на Джими и делил квартиру с Ноэлем. Место, полное гитар «в разной степени разрушения, которые Невилл пытался собрать обратно из кусочков – каннибализм Рикенбакеров».

Иэн закурил сигарету, выпустил дым мне в лицо и продолжил. Прошло тридцать лет, и теперь он уже был Лемми. По его словам, увидеть игру Хендрикса в первый раз было большим событием.

«Я не мог ему поверить, понимаешь? Никто не мог ему поверить. Никто и не знал, что можно так играть на гитаре. А до этого главным был Клэптон. Это был потолок, который можно было достичь. Хендрикс делал двойное сальто гитарой и играл за шеей, блядь, кусая ее! Я наблюдал за ним много ночей подряд, и он не просто притворялся, играя на самом деле пальцами. Нет! Он играл зубами! И он крушил усилители, таскал гитары по полу. Поджигал их…»

Иэн все еще раздумывал, как бы ему найти собственное жилье, когда Невилл неожиданно упомянул, что они ищут второго роуди для следующего тура Хендрикса. Удача!

«Меня наняли за десять фунтов в неделю, плюс обеды и прочее. Это было безумие. Два концерта за вечер. Просто играли свои хиты. Бах, бах, бах. Круто».

Работа была проста.

«Невилл позаботился обо всей электрике. Я только таскал вещи Хендрикса. Когда он играл, я наблюдал за ним на сцене, сидя в кресле за кулисами. Никто не знал, как он это делал. Он любил уделать всех гитаристов в зале. Грэм Нэш всю ночь сидел за кулисами и слушал – теперь за кулисами ничего такого не происходит, только гребаные закуски. В те дни люди хотели учиться и совершенствоваться».

Даже пребывание рядом с Хендриксом за кулисами было уроком.

«У него была старая гитара Epiphone – двенадцатиструнная, настроенная как шестиструнная, – и он часто вставал на стул за сценой и играл на ней».

Джими вел себя как «принц, действительно хороший парень – старомодный. Вставал, когда в комнату входила дама. Пододвигал стулья цыпочкам».

У Джими была сверхчеловеческая выносливость.

«Если ты хотел посмотреть какой-нибудь секс-марафон, то Джими как раз подходил для участия. Я никогда не видел ничего подобного: перед его гримеркой всегда выстраивались очереди чокнутых цыпочек. Это было что-то вроде: “Возьми номерок и жди очереди”. Раньше я добывал кислоту для него и его чуваков. Я давал ему десять порций кислоты, а он брал семь и давал мне три. Говорят, что кислота не действует два дня подряд, но мы нашли способ».

После Монтерея Оусли подарил Джими тысячи таблеток своей «белой молнии» тройной силы, те, что с изображением маленьких совиных мордочек. Они еще не были вне закона. Джимми скоро почувствовал, что ему нужно было их принимать каждый раз, когда он играл.

Когда тур закончился в Глазго, как раз перед Рождеством, Иэн ушел. Следующей остановкой Джими была Скандинавия – Швеция и Дания в январе, – а затем трехмесячное турне по США. Никаких английских роуди не нужно. Иэн ушел от Хендрикса с твердым намерением собрать свою собственную группу. Многие люди, которые видели Джими во время этого тура, чувствовали то же самое.

Джими в широкополой шляпе с пером и красных клешах.

«Многие ребята были под кайфом, – вспоминает Бев Бивен, барабанщик группы The Move. – Это был очень мирный тур».

«Это было похоже на огромную школьную поездку», – сказал Кит Эмерсон из The Nice. Кит носил на сцене ножи: вбивал огромные охотничьи кинжалы в свои клавиши; бросал их в установленные сбоку колонки; хлестал настоящим хлыстом. У чувака был хлыст.

Скучая, Джими купил домашнюю кинокамеру. Как-то вечером Кит разыгрывал свой номер с ножом, бросая их в сторону колонок, и в последний момент увидел, как Джими просовывает камеру между колонками. «Я вроде как застыл на середине броска. Джими высунул язык и поманил меня, чтобы я бросил их в колонки, пока он снимает. Я подумал, что не хочу быть тем, кто поместит его в учебники истории».

Но Джими уже есть в учебниках истории.

«Я помню Newcastle City Hall, – рассказывал саксофонист Аллан Джонс из Amen Corner. – Джими очень часто фальшивил, потому что бил свою гитару как сумасшедший. И он, возможно, был немного не в себе и не совсем правильно настроил свою гитару, прежде чем продолжить, или что-то еще ему мешало. Он постоянно сбивался с ритма».

«Той ночью он снял гитару с плеча и швырнул ее в стэк Marshall. Это напоминало взрыв!»

Глупые шалости. «Я помню, как однажды играли The Move, а я ехал на велосипеде по сцене, – любил вспоминать Ноэль Реддинг. – В другой раз мы положили вонючие бомбы в педаль барабана Бева Бивена».

О, как они смеялись!

Джими видит и другую сторону кислоты в Сиде Барретте из Pink Floyd: его мозги уже взорваны. Сид неподвижен, группа заполняет пустоту, играя безумные психоделические инструменталы, как будто это все часть какого-то странного плана. Установите знак на сцене, чтоб он знал, куда ему встать.

В переполненном Royal Albert Hall The Experience играют Foxey Lady, Fire, Burning of The Midnight Lamp, Spanish Castle Magic, The Wind Cries Mary и Purple Haze. Джими, Ноэль и Митч выделываются. Трип пауэр-трио, мир преклоняется перед ними.

Кит Эмерсон перед смертью сказал: «Все, кто участвовал в этом туре, возвращались за кулисы и смотрели на него, потому что каждый вечер, когда он играл, он делал что-то совершенно новое. Много раз он поражал Ноэля Реддинга и Митча Митчелла, потому что они не всегда знали, что он собирается делать. Он, конечно же, громил множество колонок. Я помню, как он впервые играл на гитаре Flying V и бросил ее, она приземлилась, как стрела, в колонку, и мы за кулисами наблюдали за этим и были просто совершенно в шоке!»

Ночь в Бристоле: десятки фанатов ломятся в раздевалку. Нетерпеливые охотники за автографами. Один из них громко сказал Джими, чтобы все слышали: «Я думаю, что Эрик Клэптон намного лучше тебя».

Все замирают. Джими разворачивается: «Ну, я тоже думаю, что Эрик играет гораздо лучше меня».

Еще одна ночь, Джими размахивает гитарой вокруг головы, опускает ее, и она врезается в большой барабан Митча. Митч в слезах. Джими закидывается и закидывается. «Ты не должен был! Никакого уважения к моим барабанам!»

Это была чистая правда.

За два дня до окончания декабрьских гастролей в Nottingham Theatre Royal что-то щелкнуло. Гитара безнадежно расстроена, но Джими не замечал этого, ему было все равно.

Джими хихикнул, это было похоже на какую-то личную шутку, только он был в курсе, он и хор голосов в его голове. Лица, которые окружали его в вечном сне, радуги, пещеры, любовь и деньги, ложь и прекрасные люди, только ни один из них не мой, не мой по-настоящему, понимаешь?

Джими хихикал и проделывал все свои фишки: дергал зубами гитарные струны, крутил гитару на шее и играл на ней за спиной – но никак не мог заставить музыку звучать по-настоящему, жить и высекать огонь. На самом деле он и не пытался.

Почти год прошел, как они с Кэти переехали в дом на Монтегю-сквер. А потом вышла Hey Joe, и это был хит – хит! И с тех пор Джими постоянно находился в движении. Не так, как в старые времена, когда он был второсортным музыкантом, на шаг опережая арендную плату, закон, малолетних мамаш, все это дерьмо – на этот раз как крутой чувак. Hey Joe, Purple Haze, The Wind Cries Mary, Are You Experienced – все хиты, брат! Охрененные хиты! Потом Монтерей… прославился в Америке, детка, в стране, где все это возможно… The Fillmore в Сан-Франциско, концерты на Западе, клуб Scene в Нью-Йорке, уход из тура The Monkees за то, что был слишком плохим мальчиком для маленьких девочек, крутой клуб Salvation дома в Нью-Йорке, Вашингтон, а потом обратно в Лос-Анджелес и, представляешь, HOLLYWOOD BOWL?

А после этого – кому какое дело, детка? Лондон, Берлин, Стокгольм, никаких зацикливаний, никаких предрассудков белых женщин и черных мужчин, быть признанным «лучшим музыкантом мира», ночевать в отеле Europa, много хороших чуваков и заводных плохих дамочек, много хороших встреч и поездок, взлетов и падений, лучшая дурь, лучшая киска, много хороших друзей, живущих мечтой с тобой, для тебя, из-за тебя, которые думают, что ты этого не знаешь, когда, на самом деле, ты понимаешь все.

Съемки концерта в Albert Hall неделей позже, величественное выступление для образованных почитателей белого рока. Они впервые пришли послушать этого дикаря и получили что-то еще, что-то большее, Джими зажигал по-особенному, вечер коллекционного шампанского, которое он едва вспомнил через неделю.

Теперь Джими – общественная собственность. Это уже не секрет. Майк и Чес довольно улыбались из-за кулис. Все идет по плану – почти все – прямо как по маслу.

Почти.

Глава 18

Джими и Мартин Лютер Кинг

Тур по США, февраль-апрель 1968 года. Джими летел коммерческим рейсом из Нью-Йорка в Сан-Франциско, оттуда в Лос-Анджелес, обратно в Сиэтл, Колорадо, Техас, Филадельфию…

24 февраля Axis наконец-то попадает в топ-20 США, но на это ушло шесть недель. Сингл Up From The Skies звучал сухо. Джими было не по себе, ведь он знал, что это не то. Надо было выбрать Little Wing, If 6 Was 9, Spanish Castle Magic. Он говорил всем, что теперь «за пределами синглов», а затем терпел угрозы Майка Джеффри, что ему будет плохо, если он не будет продолжать делать хиты. Все кивают, бормочут, посасывают сигареты, пока он растворяется в своих мыслях.

Через три дня Джими уже в Чикаго, зависает в Hilton и дарит свое время гипсолитейщицам. Эти молодые цыпочки, профессиональные групи, возглавляемые двадцатилетней Синтией Албриттон, она же Синтия Гипсолитейщица, и ее подругой Дайанн, которые делают гипсовые слепки пенисов рок-звезд и называют их «своими буровыми установками».

Используя альгинат – стоматологическую форму – Дайанна, «назначенная литейщица», занимается Джими, в то время как Синтия занята раствором. Когда член Джими был готов, Синтия вылила липкую жидкость в вазу и велела ему опустить туда буровую установку. Затем в предвкушении просит подержать ее там в течение минуты. Дайанна никогда раньше не видела пенис, только на картинках. Синтия достает блокнот и начинает делать заметки. Джими начинает смеяться.

«Мы не были готовы к его размерам», – пишет она. Дарвин новой эры, рисующий Черного Адама. «Нам нужно было погрузить его на всю глубину вазы».

Джими ждет. Никаких проблем. Но когда раствор затвердевает и они вытаскивают его член, некоторые из его лобковых волос остаются в цементной жвачке, и Синтии приходится выдергивать их из гипса по одному. Джими все еще смеется, его эрекция пропадает, но теперь он хочет кончить. Расстроенный, он хватает вазу и вставляет свой член обратно, и начинает трахать ее, как делает это со своей гитарой на сцене. Цыпочки смотрят, стараясь не показывать удивления. Не получается.

Тогда Джерри Стикеллс просовывает голову в дверь, невозмутимо смотрит на эту сцену и говорит: «Просто дай мне знать, когда будешь готов».

Все молчат.

Джими кончает и спрашивает Синтию, что она собирается делать с гипсом. «Я сказала ему, что хочу выставить его на всеобщее обозрение, и он не возражал».

Позже она даст составу номер 0004 и выставит как «Пенис де мило». «Это был волшебный процесс, который длился всего полчаса».

«Я понимаю, почему все хотели переспать с этим парнем, – сказала Памела Де Баррес, групи из Лос-Анджелеса, которая свела Синтию с Джими. – Он играл как всеохватывающий рок-оргазм. От него несло сексом. Когда он играл Foxey Lady, хотелось раздеться, чтобы не отставать от него».

Джими кончил, и девушки направились в комнату Ноэля – он тоже согласился в этом поучаствовать. Но его член не может оставаться твердым, и девушкам приходится практически ввинчивать его в форму. Впрочем, это нормально, потому что Синтия питает слабость к бледнолицым тощим англичанам и помогает ему.

Позже, в разговоре с Памелой, супер-групи хихикают и сравнивают слепки. Мисс Пи, как ее еще иногда называют, тоже питала слабость к лохматым английским рок-принцам, и у нее была связь с Ноэлем, прежде чем он приехал в Чикаго. Она рассказывает Синтии то же, что записала в своем дневнике: «Он поставил меня в сотню разных позиций и вытворял невероятные вещи! Это было похоже на паутину – появилось желание запутаться еще больше. Потом Ноэль сказал: “Это, моя дорогая, и есть то, что называют хороший секс”».

Группа возвращается обратно в Нью-Йорк. Спортивные залы, аудитории, клубы. Дома с флагами. Далее Вашингтон, Массачусетс, Канада…

В Оттаве два концерта в театре Capitol вместимостью 2300 человек. 19 марта Джими пытается встретиться с Джони Митчелл, которая, как оказалось, играет в небольшом заведении недалеко от его отеля. Однажды Джими уже встречался с Джони, в Виллидж, когда они оба еще были неизвестны. Теперь у Джони тоже вышел альбом, и Джими хотел восстановить связь.

Джими ведет дневник в туре, он пишет:

Приехали в Оттаву, прекрасный отель, странные люди. Замечательный ужин. Разговаривал по телефону с Джони Митчелл. Я думаю, что запишу ее сегодня вечером на мой превосходный магнитофон (постучу по дереву). Не могу найти ничего деревянного. Здесь все из пластика. Прекрасный вид. Чудесный звук на первом концерте, хороший на втором. Я пошел в маленький клуб, чтобы повидаться с Джони. Фантастическая девушка с небесными текстами. Мы все ходим на вечеринки. О, миллионы девушек. Слушаю кассеты и курю в гостинице.

Запись следующего дня:

Сегодня мы выехали из Оттавы. Я поцеловал Джони на прощание, немного поспал в машине, заехал в закусочную на шоссе, я имею в виду настоящую, как в кино…

Затем в дневнике запись о том, как в тот вечер он и группа отправились в «очень плохой, плохой, плохой ресторан»:

Чуваки смотрели на нас. Наверное, они были напуганы и не могли нас понять. Я – в своей индейской шляпе и с мексиканскими усами, Митч – в своей странной куртке, а Ноэль – в леопардовой шляпе и очках, с волосами и акцентом…

Огайо, Кливленд, Иллинойс, Мэн – колледжи, театры, залы. Сорок восемь концертов за пятьдесят девять дней. Кокаин, спиды, эфедрин, травка, кислота – все что нужно, чтобы держать себя в руках. Давай, вперед, к Dome в Вирджиния-бич, вместимость тысяча человек, два шоу, днем и вечером.

Мальчики сидели в темном баре, наслаждаясь вечерней тишиной в свободное время, растянувшись на банкетках из искусственной кожи, Джими, группа и коты из Soft Machine, выступающие на разогреве. Старая дева с усталым лицом, несущая поднос с напитками, сообщает им эту новость. Она только что услышала по радио: доктор Кинг застрелен в Мемфисе.

Мальчики в шоке, не знают, что сказать, как реагировать; пристально смотрят на Джими, пытаясь прочесть его мысли. Джими неподвижен, обдумывает новость. Затем отворачивается в сторону. Джими видел насилие. Дома, на улице, в армии – в каждом квартале в каждом городе мира.

В дальнем конце бара какие-то славные парни давали пять и пили за здоровье убийцы, который, как известно, был белым. Джими «просто смотрел в пространство, как будто ничего не случилось», вспоминал Марк Бойл, кот из The Softs. Джими подает всем знак уйти, что они и делают – тихо, спокойно, без резких движений.

Доктор Кинг умер по требованию общественности. Доктор Кинг умер от публичного линчевания. Смотри, что ты на это скажешь, молодой негр? Как ты собираешься раскрыть эту историю для своих белых фанатов?

Следующая ночь в Ньюарке – новая эра. Джими пришел, чтобы сыграть два концерта в Symphony Hall, зале вместимостью 3500 человек на Брод-стрит в самом сердце того, что копы называют «ниггертауном». Приехав на своем белом лимузине, Джими вынужден сидеть впереди рядом с белым испуганным водителем, белые мальчики Митч и Ноэль нервно съежились на заднем сиденье. Роуди Невилл и Хью, тоже внезапно и очень заметно побледневшие, подгоняют грузовик с оборудованием к выходу на сцену и на цыпочках выходят. Выстрелы, взрывы, уличный гром, запах дыма горящих домов.

За двадцать четыре часа, прошедшие после убийства доктора Кинга, черный гнев охватил более сотни американских городов. Беспорядки, грабежи, поджоги, драки, убийства – все это было встречено перекрестным огнем бронированных полицейских и военных машин. Белый дом призывает 3-й пехотный полк охранять его, и морские пехотинцы устанавливают пулеметы на ступенях Капитолия. Военная оккупация Вашингтона – самая значимая ситуация со времен Гражданской войны. Мэр-комиссар Уолтер Вашингтон вводит комендантский час, запрещает продажу спиртного и оружия, но уже слишком поздно спасать от праведного гнева более тысячи зданий и почти столько же магазинов и витрин. Целые кварталы превратились в развалины. Когда дерьмо наконец утихает, выясняется, что ущерб составляет более 27 миллионов долларов. Целые кварталы превратились в руины.

Ходят слухи о концерте. Гарлем и Бруклин в огне. Джими нервно курил косяк; остальные были напуганы и молчали. Трентон, еще один черный городок в Нью-Джерси, расположенный в часе езды, вышел из-под контроля. Сотни предприятий в центре города разграблены и сожжены. Почти 500 сумасшедших, в основном молодые негры, были арестованы за нападение, поджог, грабеж и слова «К черту это дерьмо!» про комендантский час мэра. Двадцать полицейских убиты, столько же пожарных госпитализированы из-за удушья дымом, обожженных конечностей, порезов и ран на голове, нанесенных бунтовщиками. Люди сошли с ума, намеренно включая сигналки в автомобилях и магазинах, чтобы затем забросать камнями подоспевшие пожарные команды.

Ходят слухи о концерте. Ньюарк, один из самых крупных городов с преобладанием чернокожего населения в США, идет тем же путем. Организаторы мероприятия, испугавшись за свою жизнь, говорят Джими, чтобы он объединил концерты в один и отыграл короткую программу, чтобы все могли убраться засветло. Встревоженные парни шепчут на ухо Джими: этот Человек хочет заполучить всех про-черных политиков, всех знаменитых черных. Сначала Кеннеди, потом Малькольм, теперь Мартин Лютер Кинг, может быть, Джими следующий, ты понимаешь, брат?

В Symphony Hall много людей. Некоторые секции пусты, другие переполнены людьми, сбившимися в кучу. Аудитория Джими в основном белая, но и черных достаточно, чтобы заставить зал гудеть и дрожать. Soft Machine осторожно выходят на сцену и начинают играть. Их неземной англо-церковный рок заходит достаточно хорошо, звучит как вздох облегчения.

Затем Джими, Ноэль и Митч. Напряженные. Под громкие аплодисменты. Согласно сет-листу, который они использовали по всему побережью, первая песня должна быть Fire. Но только не сегодня. Это, блядь, выглядело бы как издевка.

Вместо этого Джими медленно подходит к микрофону и говорит: «Эта песня для моего друга». Он начинает играть для всех, особенно для себя и своего хорошего друга Мартина. Все его понимают. Все наслаждаются. Джими протягивает руку, его гитара словно палочка, посылающая кровавый свет, мальчики идут за ним, всего в нескольких шагах позади. Она разжигает умы.

У этой песни нет названия. Песня – это не песня, это плач, импровизированный, голубое пламя, отбрасывающее тени души на стены. Воздух пылает от эмоций. Через несколько минут большинство зрителей уже в слезах.

«В этой музыке была какая-то ужасающая красота», – сказал Марк Бойль.

«Это был значимый момент, – вспоминал барабанщик Soft Machine Роберт Уайатт. – Поразительно то, что вместо сильного гнева его ответом была глубокая печаль. Мы потеряли дар речи».

Джими играл. Двадцать минут, тридцать минут… никакого перерыва. Никаких хитов. Душа обнажена. Затем, закончив, он положил гитару на сцену и ушел, не сказав больше ни слова. Аплодисментов не последовало, все двинулись к выходу. Ньюарк был городом-призраком, пустые улицы которого вот-вот заполнятся людьми.

Целую жизнь спустя Ноэль Реддинг вспоминал ту ночь как «случай, когда вся эта черная штука ударила Джими в лицо. Он не мог отвернуться. Джими никогда не тяготился тем, что он черный. Ему нравилось быть Джими-человеком, популярной суперзвездой. Когда его чернота становилась проблемой, он справлялся с ней, но никогда не выставлял это напоказ».

Не перед маленькими англичанами вроде Ноэля. Пять лет игр в смертельные ловушки Джима Кроу, из-за которых черным людям отказывали в местах, где можно есть, гадить, спать, ничему не научили Джими. Он родился в этом мире, был такой же частью этого мира, как и шерифы, хвастающиеся «ниггерскими зарубками» на своих дробовиках.

Когда его собственный тур-менеджер Джерри говорил: «Для меня Джими не был черным человеком – он был белым человеком. Он не думал, как цветной парень», – преподнося эти слова как комплимент. Но это было не так. Джими был не просто «цветным парнем» – он был черной звездой, символом того, кем все остальные хотели его видеть. Его чернота имела значение. Так что даже высокомерные белые либералы вроде Джона Мортленда из Rolling Stone могли написать, что Джими сознательно играл роль того, кого он называл «электрическим ниггером-денди поколения цветов, королем-жеребцом и золотым тельцом, создателем могучей дурманящей музыки, самой невероятной видимой силы».

Белая ненависть создавала глубокие ямы. Джими жил с этим, хотя и отрицал суть перед новыми белыми друзьями. Как писал Ричард Гольдштейн из Village Voice: «Джими Хендрикс – дживер, в самом угрожающем смысле этого слова. Замаскированный под продажного Черного Принца – месть Отелло, – он был зеркальным отражением наших собственных внутренних негров, борющихся за раскованность, сексуальность и свободу. Может быть, именно поэтому Джими Хендрикс гораздо менее актуален для черной культуры. В конце концов, он – послание, которое черные получили давным-давно: “Каждый сам за себя”».

Что Джими собирается делать с этой информацией, чувак? Иногда маска соскальзывает – как на следующий день после Монтерея, когда Пит Таунсенд подошел к Джими в аэропорту и дружелюбно сказал ему: «Я бы с удовольствием взял кусочек той гитары, которую ты разбил». А Джими – все еще не в форме после того, как за кулисами разгорелся скандал из-за того, кто будет первым, он или The Who, и просто опустошенный, уставший от всего этого притворства для милых белых парней – одарил тощего молодого англичанина злобным взглядом и усмехнулся: «О, да? Я подпишу его для тебя, белый человек».

Таунсенд согнулся, как будто в него попала пуля. «Я просто уполз», – сказал он. Конечно, ты это сделал, Пит, как и все они, столкнувшись с продвинутым черным.

Было еще одно шоу, в центре округа Уэстчестер, управляемого мафией, в штате Нью-Йорк. Джими выступил и рванул в город – по автомобильному радио сообщили о смерти семнадцатилетнего участника партии «Черная пантера», «Лил Бобби» Хаттона, застреленного копами в Окленде.

На следующую ночь Джими снова сам по себе, точнее Джими и дюжина его очень хороших друзей, в основном цыпочки, дилеры и цыпочки и некоторые другие хорошие люди, да. Они пришли на Западную 8-ю улицу, в The Generation Club, где Бадди Гай исполнял Stormy Monday, его собственный трагичный электрический панегирик мертвому королю. Бадди заставлял свою гитару бурлить и плакать. Молил о милосердии. Джими смотрел на него, склонив голову, словно в трансе.

Когда Бадди приглашает его сыграть, Джими мягко покачивается, кусая губу. Никаких фокусов, Джими не посмеет. Где, по-твоему, он украл игру зубами? Как ты думаешь, от кого он перенял игру за спиной? Пока волшебный черный страт Бадди захватывает всеобщее внимание, Джими играет тихо.

Много позже Бадди вспоминал: «Джими выглядел дико, но был застенчив. Когда пришло время для его соло, я услышал хорошего блюзмена, который, как и я, искал новые звуки и не возражал, если заблудится по пути. После игры он поблагодарил меня: “Ты один из моих учителей”. Я был польщен, но не мог припомнить, чтобы мне платили за уроки. Я пожелал ему удачи и больше никогда не видел».

Глава 19

Роберт и Джими

Роберт Уайатт был барабанщиком и певцом в авангардной британской группе Soft Machine – одной из центральных групп, которые позже стали известны как часть Кентерберийской сцены, – они играли на разогреве у Jimi Hendrix Experience в туре по Соединенным Штатам в 1968 году. Я говорил с ним по телефону.

Остались ли у тебя воспоминания об американском туре Soft Machine, на разогреве у Хендрикса в 1968 году?

– О, да. На самом деле это была большая часть нашего 1968-го. Мы начали с Западного побережья, а оттуда уже поехали дальше по всей стране. Это было потрясающе. Честно говоря, отчасти это было связано с тем, что у нас в группе не было гитариста-подражателя. Для Хендрикса это было похоже на те старые фильмы в стиле вестерн, где местный стрелок бросал вызов знаменитому стрелку, если тот приезжал в город, пытаясь перехитрить его. Он был очень вежлив, Хендрикс, но ему это немного надоело; все эти гитаристы сходили с ума перед ним, говоря: «Смотри, что я могу!» А у нас в группе такого не было, так что это был как бы другой вид сотрудничества. К счастью, хотя он и получил некоторую взбучку за то, что включил нас в программу, он сказал, что ему нравится тот факт, что мы пытаемся сделать что-то новое. И он был таким же.

Тем не менее мы стали намного громче во время этого тура, использовали гораздо больше дисторшнов и прочего, нас вдохновляла театральность того, что он делал.

По легенде, как живой исполнитель, он довольно часто был настоящим шоуменом. В других случаях устраивал более «привычные концертные» выступления. Как было в этом туре?

– Я думаю, он был достаточно зрелым в этом отношении и очень добр к зрителям. Если он играл в самолетном ангаре, полном пятнадцатилетних техасцев, он играл самые близкие к узнаваемым рок-риффы и исполнял их так, чтобы даже в задней части зала его слышали отчетливо и ясно. Если он играл, например, ближе к Нью-Йорку или побережью, где гораздо больше авангардной активности, его исполнение становилось все более и более психоделическим. Иногда он проводил начало сета, много общаясь с публикой, прежде чем перейти к первой мелодии. Насколько я могу судить, все зависело исключительно от аудитории. Он был неравнодушен к публике. В этом смысле я бы сказал, что он был очень добросовестным, старомодным артистом, как ни странно.

Некоторые говорили об ауре, которая его окружала. Ты заметил что-нибудь подобное?

– Да, конечно. Я точно видел его особую ауру. Это как будто… Я не знаю, как это назвать. Это не видение, насколько хороши или плохи люди. Это что-то, что вы ощущаете в комнате, когда он там… что-то нечеткое, что-то электрическое в воздухе. Единственный человек, которого я встречал в последнее время, у которого есть что-то подобное, – это Бьорк. Когда она находится в комнате, там происходит что-то электрическое, и у Джими это было. Но он, казалось, активно выступал против этого. Он был ультразастенчивый, почти до заикания. Он вообще не смотрел на тебя. Когда он говорил с тобой, его лицо как бы отворачивалось и опускалось. Я считал его очень застенчивым, и в разговоре его шепот был едва уловим.

То, что мне в нем нравилось и что часто упускают из виду – это его пение. Он считал себя никчемным певцом, но думал: ну, кто-то же должен это делать. Он был прекрасным певцом. Он вроде как бросался в то, что делал. Он не был похож на певца госпела или что-то в этом роде. Больше говорил вполголоса, как Джон Ли Хукер или кто-то в этом роде. Он тоже пел довольно легко. И было нечто такое, чего людям после него не удавалось. Это были длинные-предлинные гитарные соло. Он очень боялся быть скучным. Люди думают о шестидесятых годах как об очень идеологическом времени, но единственное, что он действительно ненавидел, это скуку. У него был очень низкий порог скуки. Он боялся надоесть самому себе.

Поэтому, если вы послушаете, как он играет All Along The Watchtower, вы услышите, что каждый припев он меняет соло: ритм ускоряется или одна нота немного опускается. Он часто что-то меняет, просто чтобы поддержать свой собственный интерес. Он бы не смог часами монотонно ударять по струнам.

Может быть, это часть его личности? Когда ты оставался с ним наедине, без гитары, он тоже был неугомонным?

– Он был очень сдержан. И не приставал с разговорами. Я никогда не слышал, чтобы он долго обсуждал какую-нибудь тему. Но я имею в виду, когда я был с ним, вокруг были и другие парни. И непременно парочка шведок с ногами длиной с Эйфелеву башню, терпеливо ожидающих у двери, и, возможно, ему было гораздо интереснее провести время с ними, чем сидеть и разговаривать с кучкой парней. Я немного подозрительно отношусь к людям, которые говорят, что они сидели с Хендриксом и разговаривали часами. Думаю, что так может быть, наверное… но все же…

Soft Machine фактически работали с той же управляющей компанией, что и Хендрикс. Так вы с ним и познакомились?

– Да. Незадолго до этого мы подписали контракт. В первый раз мы встретились с Джими в репетиционном зале. Я полагаю, что руководство забронировало тот же самый репетиционный зал. Это был первый раз, когда я услышал, как эти трое (из The Experience) играют вместе.

Ты уже был знаком с его музыкой?

– Нет. Я помню, как Чес Чендлер вошел в офис и – я не могу изобразить его чудесный джорди-акцент[16] – сказал: «Я только что нашел охуенного гитариста. Он играет на гитаре своими гребаными зубами! Он просто невероятен, и мы его заполучили!»

Исходя из твоего музыкального прошлого как барабанщика, исполняющего главным образом модерн-джаз, каково было твое отношение к Хендриксу как к музыканту?

– Я никогда не сужу людей, не оцениваю со стороны, нравится мне это или нет, так что, войдя в репетиционный зал с Jimi Hendrix Experience, появилось ощущение, как если бы вы попали в какую-то странную ветряную машину. Это было совершенно необычно, то, что он делал, ощущалось физически. Казалось, что-то движется по комнате. И играл он очень громко. Я знал Ноэля Реддинга, потому что он был неплохим гитаристом в Фолкстоне, в Восточном Кенте, откуда я родом. И я знал Джерри Стикеллса, дорожного менеджера Хендрикса, через которого Ноэль получил это место. Но главным для меня – джазовым звеном – был на самом деле Митч. Люди говорят о Хендриксе, но для меня The Experience остается главной группой Хендрикса, как бы я ни восхищался игрой Бадди Майлза на барабанах и так далее. Что мне нравилось, так это то, как Хендрикс задействовал Митча. Потому что в то время было довольно много барабанщиков, которые могли бы играть очень фанковый рок-бит. Вокруг было много потрясающих музыантов.

Но то, что делал Митч, немного похоже на Тони Уильямса или кого-нибудь из джазовых барабанщиков; он играл очень, очень плавно. И поскольку он был очень сообразителен, то легко ловил настроение Хендрикса. Ноэль иногда, когда Хендрикс и Митч играли вместе, говорил после этого: «Я не знал, что за хуйня происходит, я просто играл дам-дам, дам-дам, пока они снова не начинали играть нашу гребаную мелодию!»

В этом составе определенно было два ведущих инструменталиста…

– Да. Это была моя связь с джазом, потому что Джон Колтрейн умер в 1967 году, и все поклонники джаза были ошеломлены этим. Затем каким-то образом мы увидели его через своего рода роковый эквивалент, которого мы не ожидали. Наверное, можно было бы сказать, что у Джинджера Бейкера и Джека Брюса было что-то подобное, но на самом деле это было что-то совсем другое. Что-то безрассудное. Ты действительно не знал, что он сделает, и было такое чувство, что Митч и Ноэль тоже не всегда могли это предсказать.

Когда он начинал, у него почти не было мелодий. Я знаю, что он сделал Hey Joe и еще пару вещей, но им приходилось много импровизировать, потому что у них не было времени на создание большого репертуара, они очень быстро стали звездами. Это заставило их часто импровизировать и выкручиваться. И он задействовал Митча, а не рок- или соул-барабанщика. Митч играл с Джорджи Фэймом в R&B группе. Они были джазовыми музыкантами в своего рода R&B и соул традициях. Значит, Митч действительно умел и то, и другое. Говорят, что джаз – это не стиль, а отношение. Хендрикс был склонен к риску. В то время как с классической или поп-музыкой все знают, чего ждать. Это просто случай, когда ты делаешь все правильно.

В джазе в то время такие артисты, как Колтрейн или Майлз Дэвис, могли взять стандартную историю вроде My Favourite Things и превратить ее в девятиминутное исследование космоса.

– Совершенно верно. Иногда получался очень необычный материал. Хендрикса трудно было представить сидящим и слушающим Wild Thing The Troggs, но он слушал. Затем брал и творил магию, намного превосходящую оригинал.

Или The Star-Spangled Banner…

– Да, это было что-то совершенно иное, правда?

Особенно в дни студенческого бунта и противостояния флагу.

– Он стойко отстаивал свою позицию по этому поводу. Я видел по телевизору, как его спросили: «Разве это не оскорбление флага?» А он сказал: «Я думаю, что это было прекрасно». Хотя тогдашние революционеры предпочли бы что-то другое, но я не думаю, что он действительно интересовался политикой. Единственное, что его связывало с политикой – военная служба, и у него был очень традиционный американский взгляд на мир. Я думал, что ему нравится эта хипповская штука – рисковать и быть немного странным – больше, чем те группы со строгой дисциплиной, в которых он раньше играл, такие как The Isley Brothers и прочие.

Когда ты узнал, что он умер, как ты воспринял эту новость?

– Я не могу вспомнить. Я как бы оглядываюсь назад и думаю: боже мой, нам казалось, что мы находимся в начале долгой карьеры этого парня, а это был конец! Его жизнь была похожа на комету. Я не жалею людей, когда они умирают, потому что, в конце концов, они мертвы и ничего не чувствуют. И я действительно считаю, честно говоря, что ближе к концу, с его Band of Gypsys, он немного запутался. Не думаю, что он знал, что делать дальше. Может, поэтому он был более небрежен к себе, чем следовало бы. Но я не так уж и близко с ним знаком. Так что с моей стороны очень самонадеянно продолжать рассуждать на эту тему.

Я склонен думать, что люди, которые умерли молодыми, иногда достигают больше, чем большинство из нас успевают за всю свою жизнь. Я имею в виду, что, если вы слушаете только студийные вещи, не обращаете внимания на бутлеги с концертов и все такое, только эти записи, они замечательные. Иногда, когда вы читаете о том, что на чье-то творчество повлиял Хендрикс, вы слушаете записи и все еще думаете, что слышите нечто особенное. Есть легкость, текучесть. Есть свет и тень. Музыка не идет напролом, как это делает, например, хэви-метал. Я видел Blue Cheer в Сан-Франциско, и это было похоже на то, как танки разъезжают по комнате – довольно впечатляюще! То, что делал Хендрикс, было в некотором смысле очень деликатно. Это было очень громко, но он использовал громкость как инструмент. Звуковые эффекты можно использовать как краски. И это действительно чувствовалось в том, что он делал. Это было похоже на какую-то огромную абстрактную картину с очень яркими цветами.

Я думаю, что его менеджеры безответственно создавали образ дикаря, потому что решили, что это будет хорошо продаваться. Старое клише, знаешь ли: твоей маме это не понравится, заприте своих дочерей дома и все такое. На самом деле он был очень профессиональным и ответственным по сравнению со многими рок-музыкантами, которых я знал. Почти всегда как взрослый среди подростков. Но на конертах он действительно устраивал шоу. И хотя это было гораздо больше для рок-аудитории, которая в то время была в основном белой, в отличие от соул-аудитории, я думаю, что он многому научился в группах, в которых играл раньше, и особенно хорошо умел удерживать внимание. Он был невероятно приятным человеком, вежливым, порядочным. Все эти дикие штучки – это штучки для шоу-бизнеса. Он делал все это точно так же, как и Пит Таунсенд. И при этом оставался цивилизованным человеком.

Одно последнее воспоминание о времени с Джими?

– Я помню, как в конце нашего американского тура мы были в Лос-Анджелесе, сидели у бассейна, и у меня была гитара, я пытался написать мелодию – которая на самом деле оказалась Moon in June (из более позднего альбома Soft Machine) – и играл разные аккорды. Хендрикс наблюдал за происходящим. А затем сказал, как бы шепотом: «Тебе будет намного легче, если ты пойдешь отсюда туда, – указывая на лады, – если только ты не хочешь сделать это по-своему». А я в ответ: «Да, я действительно хочу сделать все по-своему». И тут меня осенило: я только что отказался от урока игры на гитаре самого Джими Хендрикса! Это воспоминание навсегда осталось в моей памяти. Так что никогда больше не смогу спеть песню Эдит Пиаф Non, Je ne Regrette Rien…

Глава 20

Джими и гора

Смерть доктора Кинга означала, что ты больше не можешь оставаться нейтральным, если ты черный. Особенно если ты чернокожий американец, живущий и работающий в Нью-Йорке. Тем более если ты – Джими Хендрикс и на каждой улице, по которой ты идешь, братья пристают к тебе.

«На чьей ты стороне, брат?»

«Ты цветной, ниггер?»

Они размахивают мимеографированными копиями «Чего мы хотим сейчас!» брата Бобби Силома и брата Хьюи Ньютона. Или другим лозунгом «Черных пантер»: «Во что мы верим».

«У тебя есть пять долларов на благое дело, брат Джими?»

Конечно, у Джими есть пять долларов. Он ходил из своего отеля на Западной 44-й улице в недавно открывшуюся студию звукозаписи Record Plant и в конце концов просто переехал туда. Когда наркотики отпускали и давали ему поспать, он отдыхал на мягких диванах в первой студии в Америке, где чувствовал себя как дома, можешь себе это представить? Джими создает настоящую музыку души. Музыка души в огне. Музыка души, простирающаяся за пределы неба, без границ, новые миры за пределами нашего, флиртующие со временем, изменяющие форму пространства, зажигающие звезды.

Джими сейчас в ударе, брат.

Предвкушение того, что принесет выход нового альбома, Джими ощутил в июне, после того как его отправили обратно в Европу, чтобы заработать денег и выступить в Англии на телешоу It Must Be Dusty с Дасти Спрингфилд. Дасти была красоткой и предпочитала цыпочек. Это прекрасно, детка. У Дасти нежный голос и доброе сердце, она пыталась придать своим выступлениям хипповости, исполняя песни Жака Бреля, адаптированные Родом Маккуэном[17], а еще приглашая Джими Хендрикса на свое шоу.

Дасти представляет Джими: «Примерно год назад воскресным вечером я пошла в театр. В Saville на Шафтсбери-авеню (где он играл Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band) обычно устраивали большие воскресные концерты, на одном из них я увидела трех человек, которые, как мне казалось, издавали лучший звук в мире. Этот чудесный парень на гитаре и такие же замечательные ребята на басу и барабанах. Думаю, что они просто фантастические. Леди и джентльмены, поприветствуйте Jimi Hendrix Experience».

Затем лицо Джими крупным планом. «Большое спасибо. Эта песня посвящается Брайану Джонсу». Брайана только что снова арестовали за наркотики, и он снова превратился в плачущее обкуренное месиво. Однако мало кто из хороших людей, зрителей шоу, понимал это. Какой еще Брайан?

Музыкальное вступление. Джими в психоделической рубашке с лепестками, в жилете и серебристых джинсах. Митч без афро. Ноэль все еще растит шевелюру, успешно. Крутой Ноэль в серебристой куртке и темных очках, как у шпиона.

Они играют Stone Free, звук гитары Джими идеален. А затем быстрый разговор на камеру с Дасти. «Могу я узнать имя вашего парикмахера, пожалуйста, Ноэль?» – хихикает Дасти, высмеивая его, ведь мальчики-с-длинными-волосами-выглядят-как-девочки, такие шутки все еще хорошо заходят гетеросексуальной телевизионной аудитории летом 1968 года.

А потом: «Эй, Джим, что нового?»

Джими, спокойно: «Мы работаем над нашим LP. И только что закончили итальянский тур».

«Ну и как? Он наделает шума?»

«Ну, знаешь, мы делаем свое дело – что бы это ни было».

«Да, дело… Да, здорово… Ну, слушай, сейчас мы должны спеть дуэтом, и ты можешь выбрать любую песню, которую захочешь, при условии, что ты выберешь Mockingbird».

Маленькая шутка по сценарию; ура, Дасти!

«Отлично». Джими подыгрывает – профессионал. «Я скажу тебе, что мы будем исполнять. Mockingbird».

Нулевой отклик аудитории студии, когда Джими начинает играть вступление к Mockingbird, Дасти ухмыляется, сексуально двигаясь. Дасти в большом светловолосом парике, напоминающем улей; Джими добавляет остроты, демонстрируя свои корни, радостно играет для обывателей в креслах.

Затем без перехода и прелюдий сразу к Voodoo Child (Slight Return), они впервые играют ее где-либо за пределами студии. Четыре минуты чистой ярости Хендрикса, доведенной до внезапной, незапланированной кульминации, когда менеджер сигнализирует ему, чтобы он ушел. Никто не может поверить, что это было спланировано заранее. Разве он не должен играть свой новый сингл или что-то в этом роде?

Да, дело…

На следующее утро Джими просыпается раньше, чем обычно, от телефонного звонка. Бобби Кеннеди застрелили в Лос-Анджелесе. Что? Кеннеди в больнице, и все молятся, чтобы он выжил, но, черт возьми, в парня выстрелили трижды с близкого расстояния, понимаешь?

Как? Кеннеди не Кинг, и хоть он и белый политик, но все же достаточно близок к его идеям. Чернокожий человек может увидеть закономерность. Бобби не был Малькольмом, доктором Кингом, Али или даже его братом Кеннеди. Бобби был богатым и белым. Почему-то от этого все стало еще хуже, еще наглее и страшнее. Они так поступили со своим? Да, сэр.

Джими должен быть готов. На следующий день он улетает обратно в Нью-Йорк. Он уже собирается сесть в самолет, когда объявляют о смерти Кеннеди. Он прибывает в Нью-Йорк примерно в то же время, что и труп Кеннеди. Тем же вечером Джими отправляется в Fillmore East, где играет с Electric Flag, примерно в то же самое время, когда с Бобби прощаются в соборе Святого Патрика в центре Манхэттена.

Джими не пошел смотреть на тело и прощаться. В этом не было необходимости. У него было такое же ощущение, как и у всех остальных. Кеннеди призывал к «социальной и расовой справедливости». Многие белые либералы делали то же самое в течение многих лет, но Бобби ездил с Питером Эдельманом навестить черных издольщиков в Миссисипи и бедных белых в Аппалачах. Бобби был седьмым сыном, которому пришлось бороться за внимание отца. Будучи сыном богача, он понимал, как все устроено в мире. Бобби собирался баллотироваться в президенты – и вот тогда появились большие пушки.

И кто теперь будет за нами присматривать? Никто, чувак! Ты с ума сошел?

Три дня спустя Джими был в студии Record Plant, где записывал песню House Burning Down. Не из-за Бобби, а из-за того, что случилось после убийства доктора Кинга, когда чернокожие по всей Америке начали поджигать свои собственные кварталы. Джими впервые в роли воинствующего черного солдата, дымящиеся гитары, боевые барабаны, небесный адский огонь красного цвета, посылающий предупреждение.

«I said the truth is straight ahead so don’t burn yourself instead / Try to learn instead of burn, hear what I say, yeah, yeah…»

Сессии для нового альбома начались до выхода Axis еще в Лондоне, в студии Olympic, в конце дождливого октября 1967-го, и продолжились в удивительно мягком преддверии Рождества. После всего Джими погрузился в ненадежную реальность, не зная, как добраться туда, где ему нужно быть, и даже не зная, где он должен быть. Ноэль настаивал, настаивал на том, чтобы включить побольше своих песен. Они поработали над одной из идей Ноэля под названием Dance, но ритм был слишком мрачным для такого названия. Митч хотел петь. Джими не возражал против того, чтобы кто-то еще иногда пел. Он ненавидел свой собственный голос. Но готового текста не было, и в конце концов песню спас Джими, превративший ее в хороший, не слишком примечательный инструментальный трек, которому он дал новое шутливое название: Cat Talking to Me[18].

Митч получит шанс спеть на другой песне под названием Dream. У Митча был приятный голос – для барабанщика. Но песня была еще одной пустышкой. Позже Джими взял свой рифф и сделал из него более грубую вещь под названием Ezy Ryder.

Единственным сочиненным не Джими демо, которое вошло в финальный альбом, была песня Ноэля Little Miss Strange, которая была всего лишь версией песни, которую Джими разрешил ему записать на Axis, She’s So Fine. Это был Ноэль с его клише психоделического дьявола, оживленный дополнительными всплесками мелодии Джими.

Чес наблюдал за первыми сессиями, высматривая новых овец в волчьей шкуре калибра поп-рок-хитов транзисторного радио. Но Джими теперь с этим не соглашался, он хотел работать с инженером Эдди Крамером, который потакал его страсти к экспериментальным звукам. Olympic была бывшим кинотеатром с подвесным полом. Они записывались на четырехдорожечный аналоговый магнитофон. Трюк Эдди состоял в том, чтобы записать барабаны в стерео с басом и ритм-гитарой, а затем свести эти дорожки в две на втором магнитофоне – так что Джими мог продолжать добавлять дорожки, находить нужное звучание, сохраняя при этом стереоэффект.

Чес уже начал ощущать отстраненность. Некоторые треки из Are You Experienced были записаны в студии Olympic с участием Эдди, и почти весь Axis был сделан там. Джими чувствовал себя здесь как дома, и ему не нужно было, чтобы Чес направлял его. Он был погружен в Sgt. Pepper’s, The Mothers Заппы, Disraeli Gears, особенно его захватила духовность John Wesley Harding, первого альбома Дилана за два года. Он получился совершенно не похож на Blonde on Blonde и оказался совершенно не тем, что кто-то вроде Чеса посоветовал бы Дилану записать, но для Джими музыка была так правдива, так скупа и все же безгранична, она ясно указывала ему правильное направление. Он больше всего на свете хотел сделать что-то свое, что-то, что могло бы однажды сравниться с этим. Хотя бы немного.

Джими не мог поверить, что Дилан действительно записал пластинку меньше чем за двенадцать часов, в то время как он тратил студийное время, суетясь над одной из скучных, рутинных песен Ноэля. Во время одной из первых сессий в Olympic, когда все еще возятся с песней Ноэля, Джими пробует сделать версию I Dreamed I Saw St. Augustine Дилана. Но кажется, для Дилана она слишком личная. Джими любит мелодию, глубину мечты, которую описывает Дилан, но обнаруживает, что не может петь ее убедительно; то, о чем говорит Дилан, слишком интимно.

Расстроенный, он переходит к следующему треку альбома, All Along The Watchtower. Джими отождествляет себя с первыми строками о поиске «выхода отсюда», но там «слишком много путаницы. Я не могу получить облегчения…».

Ноэль, расстроенный тем, что Джими перестал работать над его песнями, идет в паб. Ничего необычного на самом деле. Джими облегченно вздохнул, когда его оставили в покое, и сам стал играть на бас-гитаре, а затем пригласил своего нового друга Дэйва Мейсона из Traffic подыграть ему на акустической гитаре, Митч импровизирует, следуя за поездом. Где-то поздно ночью приходит Брайан Джонс, садится за рояль, предлагает добавить красок. Джими с улыбкой кивает. Но Брайан так накурен, что не может заставить свои пальцы шевелиться. В конце концов Джими уговаривает Эдди Крамера увести Брайана. Джими заканчивает трек, напевая слова и импровизируя там, где он не понимает, что поет Дилан. Звучит хорошо. Достаточно сильно отличается от оригинала. Джими напевал ее на следующий день. Отличный знак.

Когда он сидел за столом в доме Ноэля в Фолкстоне на Рождество – двадцать второй день рождения Ноэля, – Джими был уверен, что Новый год ознаменует новый способ делать музыку, которую он хотел делать. Нахуй Чеса, нахуй все, что Ноэль или Митч хотели, и нахуй всех, кто встанет на его пути. Тусуясь на следующий вечер у фотографа Брюса Флеминга, он играл Дилана и поразил Брюса, его жену и их друзей своей страстью к приключениям. «Мы много говорили, – вспоминал позже Брюс. – Архитектура, живопись, все такое. Он был увлечен всем на свете». Джими купался в том уважении, которое теперь выказывали ему все эти образованные белые парни. Джими, по словам Брюса, «был очень радикальным в своих взглядах и идеях, очень оригинальным мыслителем». Джими тоже начал это понимать. Ну почему Чес не видит этого и не позволяет ему отойти от привычной музыки?

Менее радикальным и оригинальным был быстро растущий аппетит Джими не только к кислоте, но и к спидам, кокаину и – приближаясь к нему по улице, черная шляпа наклонилась, отбрасывая на лицо глубокую тень – героину.

Вернувшись в студию в последние пару дней декабря, Джими нашел новый путь в музыкальном эскизе, который он назвал Have You Ever Been (to Electric Ladyland). На первый взгляд это была самая безупречно написанная R&B песня, которую когда-либо создавал Джими, такая же медленная и соблазнительная, как I Can’t Stay Away from You от The Impressions, чей сингл он купил в тот год в Америке, и в то же время настолько вызывающе странная, насколько это было возможно без того, чтобы Чес поднял красный флаг. Развернутая в обратном направлении гитарная партия, замедленные барабаны, изменчивый фрагмент сна, населенный черно-белыми ангелами с распростертыми крыльями, верхом на том же волшебном ковре, о котором он впервые пел в Spanish Castle Magic. Только там это было путешествие в свободном падении, здесь же что-то возвышенное, небесное. Джими напевал фальцетом: «Right over The love-filled sea».

Другой трек, который Джими записал в Olympic, был почти бальзамом для души Чеса – этакий двухминутный поп-рев с гитарами и байкерским припевом, на котором специализировались The Animals, – Crosstown Traffic. Джими развлекался воспроизведением своего гитарного риффа на расческе, завернутой в папиросную бумагу – самодельное казу. Блядь, чувак, ты не увидишь Клэптона, который подыгрывает своей гитаре, дуя через гребень. Заппа использует казу во Freak Out!, конечно, но здесь, погоди минутку…

Это было красиво – эффектно – и коротко. Звездная рок-песня, записанная оригинальным трио – и определенно, возможный хит. В тот вечер Чес вернулся домой чертовски счастливым. Чес не обратил внимания на текст Джими о какой-то мимолетной страсти со «следами шин» на ее спине – шрамами от других любовников? Следы от иголок? О каких грехах большого города мы говорим?[19]

Потом Джими возвращается в тур. Швеция, Дания, снова Швеция, Лондон в середине января, еще три долгих ночи в студии, Чес курит одну за другой за столом, потом одна ночь в Париже, где Эрик и The Animals приводят в восторг публику. На следующий день он вылетел обратно в Нью-Йорк, готовый к двухмесячному турне по США. Джими сделал его от побережья до побережья, дав шестьдесят восемь концертов за шестьдесят пять дней. Даже в так называемые свободные вечера Джими ходил по клубам, тусуясь с девицами на одну ночь, на один час, с дилерами и их друзьями. Джими выигрывает премию «Великие огненные шары» журнала Rolling Stone. Джими получает награду «Лучший музыкант мира» от журнала Disc and Music Echo в Лондоне, о чем ему рассказывают непосредственно перед выходом на сцену в Will Rogers Auditorium в Форт-Уэрте, штат Техас, – ему напоминают, что такое Disc and Music Echo. Джими, вернувшись на сцену в Нью-Йорке двумя ночами позже, джемил с чуваками из Electric Flag, Майком Блумфилдом и Бадди Майлзом, и парой английских котов из Soft Machine. Там были The Tremeloes. The Tremeloes, ты, блядь, представляешь! Silence Is Golden! Вот это было время!

В конце апреля, когда он готов снова начать запись – на этот раз в недавно открытой студии Record Plant, – Джими находится в новом измерении. Джими освобождается за работой в студии с ее возмутительным диапазоном огромных колонок Tannoy, подвешенных на цепях к потолку, издающих звуки громче, чем все, что кто-либо когда-либо слышал даже на сцене. Джими начинает по-настоящему летать.

«Там есть некоторые очень личные вещи», – цитирует пресса слова Джими о Burning of The Midnight Lamp – треке, который был выпущен в Британии в качестве сингла девять месяцев назад, но попал только на 18-е место в чартах. Первый хит Джими, не вошедший в топ-10. А ведь Чес предупреждал его, что это произойдет, если он слишком далеко зайдет на пути к так называемым инновациям и экспериментам – педали wah-wah, позы «я-странный-артист» – и попытается продать это длинноволосым подросткам-хиппи как новую сенсационную музыку. Джими закатил глаза, уже решив, что это все равно войдет в новый альбом.

«Думаю, что каждый может понять чувство, когда вы путешествуете, но, независимо от адреса, нет места, которое вы можете назвать домом, – продолжает он. – Ощущение человека в маленьком старом доме посреди пустыни, где он зажигает ночник… Вы не думайте, что все творчество было личным, но это – да».

Чес: «Ебаный клавесин! Зачем тебе, блядь, клавесин?»

Студия была переполнена людьми, людьми Джими. Ноэль жалуется, что ему некуда сесть. «Да, но кто ты такой, старик?» – спрашивает один заметно обкуренный чувак.

«Я, блядь, басист», – хмурится Ноэль. Но все равно никто не шевелится.

Какая-то цыпочка в парике: «Я отсосала у него в такси».

Какая-то голова с бородой и в бусах: «Я занимаюсь только крутой херней».

«И Джими любит громко…»

Джими воркует над одним из первых двенадцатидорожечных магнитофонов Scully. Это будущее. Приказывает технической команде перенести уже записанные дорожки в Olympic на четыре дорожки Scully в Record Plant. Это даст Джими еще целых восемь дорожек для творчества, разум с шумом вырывался из-под контроля в этом море возможностей.

По мере того как дни на студии превращаются в недели, а затем и месяцы, прибывает еще более новая аппаратура – шестнадцатидорожечная машина Ampex, на которую Джими просит перевести записи, дает ему еще четыре дорожки для развлечений. Джими погружается в работу: гармоничные гитарные риффы, реверс записей, бесконечные наложения партий и дорожек друг на друга, – инструменты и голоса переплетаются, транспортируются, трансмогрифицируются, преобразуются в энергию. Чес, пытаясь избежать проблем, постепенно терял самообладание. Его терпение практически лопнуло. Наконец, после сорока двух дублей Gypsy Eyes Джими удвоил, затем утроил, затем увеличил вчетверо гитару и вокал, совершенство в доли секунды: «Давайте сделаем это снова, снова, давайте сделаем это снова, хорошо, это было почти идеально, давайте сделаем это снова, снова, хорошо, это было почти идеально…»

Чес сорвался со своего места, лицо его было красным и опухшим, от него веяло раздражением. «Я больше не могу этого выносить! Позови, когда ты, блядь, закончишь – я пойду спать!»

Джими смотрит вслед Чесу, пока тот стремительно покидает комнату. Джими это не беспокоит – ему уже все равно. Англия была первым шагом, чувак. Она дала Джими выход – и вход. Он был благодарен Чесу за это. Но Лондон – это не Нью-Йорк. Англия – это еще не все. Теперь Джими был дома, наконец-то стал главным. Он заслужил это право.

«Хорошо, давайте попробуем еще раз…»

Джими не спал три ночи подряд. Джими не спал пять ночей подряд. Джими принимал спиды, нюхал кокаин, курил косяки, глотал пригоршни кислоты. Никакого эффекта. Джими вернулся домой в Нью-Йорк впервые с тех пор, как стал известным. Джими в окружении звездных чуваков высшей лиги.

Джими теперь у руля, брат. Берегись!

Совладелец звукозаписывающей студии Крис Стоун вспоминал эту сцену тридцать лет спустя: «Если я заходил в комнату, то… всегда заставал Хендрикса у пульта, уставившегося на мониторы, выжимая из момента все, что можно, и наслаждаясь каждой секундой. У этого человека была такая сила, какой не было ни у кого другого. Он был похож на робота, когда дело касалось работы. Он не сдавался. А потом, когда он уже ничего не мог слышать, просто останавливался. Потому что он слушал все невероятно громко».

Сидя в постели и покуривая в перерывах между ночами в студии, Джими записывал все, что приходило ему в голову: НЛО-теории, мифология, астрология, нумерология, все эти цвета звуков, ослепляющее зрелище закрытых звезд, исследование межпространства между наукой и природой, астральные путешествия, реинкарнация, параллельные измерения, он видел картину в целом, теперь ему все ясно. И он безумно смеялся. Плакал, когда наступают отходняки, улыбался со слезами на глазах, выл. Сейчас он в бешенстве от Ноэля и даже от Митча, когда их бесконечное нытье касается и его. Обдалбывается перед теленовостями, Кронкайт с влажными глазами и вытянутой собачьей мордой говорит о наступлении во Вьетнаме, о количестве трупов, о невозможности выиграть войну. В гетто тявкают по углам о подъеме движения «Власть черным», о студенческом бунте, о заговоре Бобби Кеннеди, о заговоре МЛК, о человеке, пришедшем за твоей черной задницей. Чертов Никсон, чувак. Эта чертова свинья Никсон будет президентом. Ты веришь в это дерьмо, чувак?

А теперь еще какое-то новое дерьмо. Эд Чалпин и его адвокаты вернулись с большим размахом. Добились судебных приказов, чтобы остановить выпуск пластинок Джими, искали деньги и признание, принесли ксерокопии старых контрактов с подписью Джими прямо Майку Джеффри.

Майк в гневе, не видя выхода, переносит свои дела в Нью-Йорк, чтобы быть с Джими и заодно избежать неоплаченной арендной платы и ободранной мебели Лондонского офиса. Чес потерял контроль и заявил, что больше не хочет работать с Джими, предложив свою долю Майку за 300 000 долларов. Чес зашел так далеко, что обвинил Майка и Джими в том, что они стали «кислотными приятелями», после того как Джими дал понять, что предпочитает остаться с Майком, а не стелиться перед Чесом, его оскорбленными чувствами и потребностью контролировать музыку, пока Джими занят изобретением новых языков. Из-за стресса волосы Чеса выпадали клоками. Майк всегда на шаг впереди, выталкивает Джими обратно в тур ради денег. Джими жалуется, что он еще не закончил альбом. Джими решил, что это будет двойной альбом.

Майк смеется над этим.

Джими слишком напуган, чтобы перестать работать. Он вернулся из тура и привел с собой людей, чтобы они помогли ему закончить альбом. Старые друзья, такие как двадцатилетний барабанщик Бадди Майлз, круто зажигающий в Electric Flag, которого Джими знал со времен, когда они делили заработок с Ink Spots и Уилсоном Пикеттом. Однажды Бадди заглянул вместе с Джими на студию после джема в Scene, и они придумали крутой фанковый ритм для Rainy Day, Dream Away и Still Raining, Still Dreaming, на самом деле это был единый длинный импровизированный трек – похожая партия органа Хаммонда звучит в Testify, записи Джими с Isley Brothers 1964 года – и свели центральную часть эпического тринадцатиминутного научно-фантастического трипа «1983… (A Merman I Should Turn to Be)». Джими и Кэти реинкарнировали как подводные любовники, в будущем – в 1983-м, – которое невозможно себе представить наяву, за пределами снов «от серебристо-голубого до кроваво-красного» цвета.

Новые друзья, такие как Эл Купер, двадцатичетырехлетний парень, который играл с обожаемым Джими Диланом на Like a Rolling Stone и Blonde on Blonde. И теперь Джими привлек его, чтобы записать утреннюю джинг-джангл-партию фортепиано для Long Hot Summer Night – завуалированной диссертации о горячих событиях, разворачивающихся тем летом на улицах от Ханоя до Нью-Йорка. Джими играл на всех остальных инструментах – за исключением барабанов Митча – и даже исполнял высокий, сладкозвучный бэк-вокал на нескольких дорожках.

‘Well everybody’s on fire, but its

A-snowin’ in a cold blizzard…

Дальше по коридору обнаружены совершенно неизвестные музыканты из группы под названием The Serfs, которые теперь превращаются в сайдменов Джими Хендрикса: органист Майк Финниган (белый, никотиновые усы, играет на B3 boogie), саксофонист Фредди Смит (черный, лиричный, смелый), конга – Ларри Фаусетт (черный, высокий, быстрый). Как-то в два часа ночи Джими вернулся в студию, таща за собой Стива Уинвуда и Дэйва Мейсона из Traffic, Джека Кэсэди из Jefferson Airplane и еще пару дюжин хороших, милых парней из The Scene, которые были готовы продолжать творить. The Airplane были в городе и участвовали в телепередаче. Traffic устроили подпольный концерт в подвале клуба.

«Итак, мы все отправились туда, когда закрылся клуб… Он работал над парой песен. Мы провели там почти всю ночь. В кабинке звукозаписи было, вероятно, человек тридцать», – вспоминал Кэсэди тридцать лет спустя. Там же присутствовал джазовый гитарист Ларри Кориэлл, известный как «белый Хендрикс». «Там полно было всяких людей, которые просто развлекались».

Было уже далеко за полночь, шесть или семь утра, когда Джими, почувствовав новый прилив сил, предложил им записать блюз. Пленка крутилась. Пленки всегда крутились в студии. Так и должно было быть, иначе ничего бы не получилось.

Джими, под кайфом, делал пафосное вступление к Catfish Blues (рифф Мадди Уотэрса, который сам по себе является переделкой более ранней песни Мадди – Rollin’ Stone), который Джими периодически исполнял в прошлом году и смотрел, как белые парни начинали двигаться, когда он превращал глубокий траурный блюз Мадди в пылающий погребальный костер.

Джими чувствовал все еще более глубоко, произнося слова, которыевспыхивали огнем в его сознании.

«Well, I’m a voodoo chile, Lord, I’m a voodoo chile…»

Группа – Митч, Джек, Стив – зажигалась его огнем.

«Well, the night I was born, Lord, I swear, the moon turned a fire red…»

Они играют без остановки, без единого колебания, в течение пятнадцати минут, медленно, зловеще, накаленно. Сильный гром, кровавый дождь, идущий сквозь огонь.

Американский черный спиричуэл времен космической гонки. Самомифологизация блюзмена большого города смешивается с индейской эзотерикой. Главный герой, ковбой двадцатого века, родился от цыганки с третьим глазом… инопланетный африканский шаман… ночной инкуб… мистический вокал Джими:

I make love to you in your sleep; Lord knows you feel no pain

Cos I’m a million miles away

And at the same time I’m right here in your picture frame…

«Это были не просто выплеснутые мысли, – сказал Джими, когда последующие отзывы, казалось, наводили на мысль, что он был скорее проводником, чем астральным посланником. – Все, что ты там слышишь, что-то да значит».

«…И боги занимались любовью», пространственно-временные облака барабанов, голоса горных божеств, шепчущие сладкие воспоминания… Ниже вкусный R&B Эрла Кинга. Come On (Part 1), Джими наконец-то просто веселится, эхо прошлых ночей, дешевые галстуки-бабочки с клипсами, белые чуваки танцуют, а потом трахаются на заднем сиденье автобуса или в холле, или просто на заднем дворе, пока папа не видит… еще одно внеземное разрозненное творение: Moon, Turn The Tides… Gently Gently Away, волнообразное море с улыбающимися русалками – проводник к новым горизонтам… Джими говорит, что путешествие кончается… покоем? Даже в 1968 году? Когда кровь Бобби и Лютера все еще загрязняет улицы Америки? С Никсоном, парящим в воздухе, как стервятник? С Чесом, опустившимся на Землю, и Майком Джеффри, заполнившим все пространство, и Ноэлем, сытым по горло и взбунтовавшимся, и девушками, дамами, цыпочками – идущими по его следу?

Нет. Это путешествие заканчивается вот так: сотрясающей небеса бурей Voodoo Child (Slight Return), Джими в регалиях бога грома, в полном облачении чародействующего черного Иисуса. Джими питается планетами и испражняется звездами, когда он бросает свой самый смертоносный вызывающий рифф, слова срываются с его каменного лица, как священные скрижали огня.

«Well, I stand up next to the mountain

Cut it down with the edge of my hand…»

Позже Джими говорил тихо, изо всех сил стараясь объяснить: «Повседневный пыльный мир, в котором мы живем, по сравнению с духовным миром подобен паразиту по сравнению с океаном. – Репортер понимающе кивает, ага. – А океан – это самое большое живое существо, о котором ты знаешь. Музыка льется прямо из воздуха. Вот почему я могу соединиться с духом, и когда люди входят в состояние естественной эйфории, они видят яснее, чувствуют вещи по-другому – не думают о боли и мести». «Да, я понял», – сказал репортер. А потом ушел в небытие, чтобы написать свою маленькую статью.

Однако настоящая расплата – настоящий знак грядущего апокалипсиса – проявляется в его почти экспромтном кавере шедевра Дилана All Along The Watchtower. Острый рифф, продуваемый ветром ритм, сгущающаяся ночь – Джими рисует во всех красках, которые Дилан намеренно убрал из своего оригинала. Добавив немного гнева, он фактически заставил Дилана переосмыслить свой собственный подход до такой степени, что Дилан с тех самых пор всегда будет исполнять свою песню как Джими Хендрикс, который продемонстрировал, как это нужно делать.

Джими совершенно не знал о библейских отсылках в тексте или о том, что Дилан играл с головами людей – потому что он был Бобом Диланом, и в 1967 году он мог делать все, что ему заблагорассудится, и люди простили бы его за это или, как Джими, нашли бы свои собственные новые смыслы и не ошиблись бы в этом.

Эллиптическая лирика Дилана – это сильное эхо Книги пророка Исайи, глава 21, стихи 5–9, в которых говорится:

Приготовьте стол, бодрствуйте на сторожевой башне, ешьте, пейте; встаньте, князья, и приготовьте щит, ибо так сказал мне Господь: Пойди поставь дозорного, пусть он докладывает то, что видит, и он увидел колесницу с парой всадников, колесницу ослов и колесницу верблюдов; и он слушал усердно, с большим вниманием… И вот, вот идет колесница человеческая с парой всадников. И он сказал в ответ: Вавилон пал, пал, и все изваяния богов его он разбил до основания.

Или как это было у Бобби и теперь у Джими:

All along the watchtower, princes kept the view

While all the women came and went, barefoot servants, too

Outside in the cold distance a wildcat did growl

Two riders were approaching, the wind began to howl[20].

И теперь приближаются два всадника – быстро.

Глава 21

Эдди и Джими

Это было удивительно солнечное весеннее утро в Лондоне, сорок два с половиной года после смерти Джими Хендрикса. Эдди Крамер в городе, чтобы продвигать People, Hell and Angels, предпоследний в ошеломляюще длинном списке посмертно выпущенных альбомов Хендрикса, этот был спродюсирован совместно с Джейни Хендрикс и Джоном Макдермоттом из Experience Hendrix LLC, официальной семейной компании, ответственной за управление именем, образом, имиджем и музыкой наследия Джими Хендрикса, где Крамер работал с момента ее основания в 1995 году.

Эдди Крамер наиболее известен тем, что работал вместе с Джими в качестве инженера и микшера всех трех студийных альбомов, выпущенных при жизни гитариста, а также курировал самые лучшие посмертные работы Хендрикса – посредством его постоянного сотрудничества с Experience Hendrix. Крамер также трудился над несколькими ключевыми альбомами Led Zeppelin и серией концертных и студийных альбомов, которые сделали Kiss известными в Америке в 1970-х годах, а также с различными талантливыми артистами, такими как: Traffic, Карли Саймон, Питер Фрэмптон, Брайан Мэй, Бадди Гай, Джон Маклафлин…

Но куда бы он ни пошел и с кем бы ни работал, все всегда хотят знать о его работе с Джими. В том числе и я.

При первом же разговоре по телефону несколько лет назад Эдди показался мне брюзгой. В конце концов, у него всю жизнь люди спрашивали: «Ну, так каким же был Хендрикс на самом деле?» А в жизни Эдди оказался настоящим рок-н-ролльным джентльменом. Помимо полосатой розовой рубашки и черных как смоль брюк, подпоясанных ремнем с серебряной пряжкой, он щеголял еще и фиолетовым шелковым шарфом, который ему не терпелось показать.

«Это от Lunafinery, – объяснил он. – Мой прекрасный партнер (Эй Джей Ньютон) и я создали эту компанию. Мы продаем, как мы называем их, “рок-н-ролльные шарфы для английских джентльменов“. Они сделаны из шелка и бархата. Этот называется “Пурпурная дымка”… да, как Purple Haze! На внутренней стороне моя подпись».

Эдди снял свой шарф, и мы сразу перешли к делу.

Каким был Джими, когда вы впервые встретились?

– Я познакомился с ним только в январе 1967 года. Он уже несколько месяцев жил в Лондоне, и всем было очевидно, что его ждет успех. У него уже был сингл (Hey Joe). Он уже играл в Paris Olympia и все такое, так что я знал, кто он такой. Все знали, кто он такой и что делает. Он переворачивает музыкальный бизнес с ног на голову.

А потом мне звонит моя милая менеджер студии, Анна Мензис. И говорит: «О, Эдди. Есть один американский парень с пышными волосами, и вы должны сделать сессию, потому что вы все равно делаете все это странное дерьмо». Поскольку у меня была такая репутация, что я много занимался авангардным джазом, она решила, что это будет очень кстати, и оказалась права. Мы нашли общий язык.

Итак, что же вы записали на первой сессии с Джими – Purple Haze?

– Да… кажется. Чес Чендлер и Джими уже записали кое-что из материала – три или четыре трека. Они точно сделали Hey Joe и, возможно, The Wind Cries Mary… Я не помню. Но когда мы начали сессии в новой студии Olympic в Барнсе в январе 1967-го, Джими был очень рад, потому что: а) это была фантастическая студия и б) мы не только поладили в плане интеллектуального, эмоционального, а также музыкального уровня и всего такого, мы смогли создать для него такие звуки, которые он не смог бы получить в других студиях. Так что мы закончили тем, что наложили материал на некоторые из тех треков, которые они уже записали. Потом, конечно, мы сразу же занялись новым альбомом и начали делать новые песни. Мы закончили запись там, в Olympic, и микшировали ее там же.

Можешь ли ты рассказать о творческих отношениях, которые вы с Джими установили в студии?

– Ну, я думаю, что это была трехсторонняя сделка, в том смысле, что была группа – то есть Джими, Митч и Ноэль, и, очевидно, Джими был на передовой всего этого, еще Чес, который имел огромное влияние, и я. Чес был продюсером, с опытом из своего музыкального прошлого, он был басистом The Animals, а когда ушел из группы, стал продюсером, нашел Джими и бла-бла-бла, привез его в Англию, а затем подбадривал Джими и уговаривал его написать новый материал, что тот в конце концов и сделал. Потому что в начале карьеры Джими просто делал каверы.

Именно по настоянию Чеса Джими начал писать, к тому же Чес помогал ему в процессе. Так что в будке всегда были Чес и я. Я работал над звуком, Чес говорил Джими: «…тебе стоит попробовать другой темп, не включай этот чертов усилитель так громко…» Он направлял. Мое взаимодействие с Джими заключалось в том, чтобы разобраться, какой звук нам нужен. Он играл что-нибудь в студии, я слушал. Я бежал к нему и быстро слушал через усилитель, как звучат барабаны, бас, проверял, что микрофоны находятся в нужном месте. А потом бежал обратно в кабинку, нажимал несколько кнопок и делал свою работу. Потом он входил, слушал и говорил: «Ого, хорошо! Мне это нравится!» Так что Джими, я и Чес находились в потоянном контакте. Особенно я и Джими, потому что ему был важен звук.

Каким был Джими в эти моменты? Он был уверен в себе? Он нервничал?

– Нужно понимать, каким был Джими как личность. Все, вероятно, читали или слышали что-то о нем как о человеке. Для меня он был приятным парнем с фантастическим чувством юмора. Очень язвительный! Ему нравилось издеваться надо мной, Ноэлем и Митчем, над самим собой и над всем, что его окружало. Но у него была нежная душа. Он был очень застенчив, очень мягко говорил. Он очень оживлялся, только когда пристегивал гитару и вставал перед микрофоном. Он был классным парнем. Он был в высшей степени крутым парнем, с огромной силой во всем его существе. Когда он входил в комнату, все просто знали, что здесь был кто-то действительно со стержнем. Вокруг него была особая аура, которая просто неоспорима.

Может быть, именно эта аура, а также его умение играть на гитаре пугали лондонских гитаристов?

– Просто посмотрим на это с нашей точки зрения, я имею в виду британских парней. Факт, что он был американским чудаком, который пришел и полностью завоевал иерархию рок-музыки, но сразил их своей игрой. Все, от Пола Маккартни до Джорджа Харрисона, The Stones и Эрика Клэптона, – все были в восторге. Я думаю, что в какой-то момент Клэптон хотел бросить играть на гитаре, потому что Джими был чертовски хорош. Но Джими такое совсем не приходило в голову, потому что это был не его путь. Он был великолепен. И те из нас, кому посчастливилось работать с ним и видеть, как он играет, наблюдать за этим очень тихим застенчивым человеком, который невероятно преображался в гиганта в момент, когда брал эту чертову гитару, и люди слышали звуки, исходящие из этого усилителя. Черт возьми, это же нечто!

Это было невероятное музыкальное путешествие, которое вы тогда совершили вместе с ним, и за такой короткий промежуток времени…

– Когда вы смотрите на историю и развитие альбомов и то, что он говорил текстом, музыкой – все это, вы действительно получаете ощущение этого… Are You Experienced, как очень грубо брошенный вам в лицо мяч. Очень простой. Axis – это следующая стадия развития, где все более экспериментально. Я работаю со стерео, звуки становятся лучше и т. д. И написание песен тоже гораздо более экспериментально. А потом – скачок, как только он возвращается в Штаты и мы начинаем Electric Ladyland. И это целое путешествие в двух томах. Это блуждающее чудесное путешествие, в которое он вас берет, сметая все на своем пути. Таким образом, каждый альбом не только стоит особняком – он занимает свой собственный музыкальный сегмент, – но и все они объединены вместе. Вы можете проследить весь путь и то, как все это соединяется вместе. Вы можете очень четко видеть все его шаги. Это фантастическое путешествие.

И эти записи были сделаны на том, что сейчас считается доисторическим оборудованием. Никакого автотюна или компьютеров, чтобы микшировать и балансировать звук, просто крутые чуваки творят музыку в реальном времени. Тем не менее когда вы добрались до Electric Ladyland, технологии стали почти такой же значимой частью, как и музыка.

– Это звуковая картина, и это то, что я считаю своим вкладом: звуковое приключение в страну разума Джими. Мне была дана свобода действий. Очень редко он говорил нет тому, что мы придумывали. Я иногда говорил нет тому, что он делал, потому что либо это было просто невозможно в то время, либо я интуитивно не соглашался с ним. Мы все время говорили о звуке, и он дал мне свободу создавать все, что я могу. Просто используй все возможности, посмотрим, что получится. И довольно часто ничего не получалось. Но когда ему дали свободу создавать звуки настолько дикие, насколько это вообще можно себе представить, это было чудесно. Как и работать с ним бок о бок, особенно над Electric Ladyland, потому что мы вместе занимались микшированием. Делали это в четыре руки.

Вы буквально работали вместе, бок о бок за пультом?

– Конечно. Вы должны помнить, что не было автоматики. Все делалось руками! Я называю их «микшерными выступлениями». Мы репетировали их так, как будто это был живой спектакль. Например, 1983… (A Merman I Should Turn to Be) – это лишь один прямолинейный микс. Ни остановки, ни редактирования. (В течение тринадцати с половиной минут.)

И все же это звучит совершенно футуристично даже спустя столько лет…

– Да. Он не мыслил ограниченно, он думал за пределами разума, заглядывал в космос.

Сколько записей было сделано, когда Джими был под ЛСД?

– Ну, я уверен, что это имело довольно большое влияние, но, к счастью для меня, я помню – и я помню это довольно ясно – наркотики играли небольшую роль в студии, насколько я мог судить. Я имею в виду, курил ли он траву? Конечно. Чтобы расслабиться и поднять настроение? Да. Тяжелые наркотики – не знаю. Я никогда не замечал ничего такого ни во время процесса, ни во время сеансов. Но дело было в том, что ему приходилось возвращаться в туры. В 1968-м у нас была неделя сессий в Нью-Йорке, а он должен был отправиться в тур и выступить. Это все тормозило. А потом он возвращался, и мы снова принимались за дело. Вот почему он так любил выступать в The Scene, который находился всего в двух кварталах от студии звукозаписи. Он джемовал там, а потом приводил музыкантов в студию.

Как ты относился к этой ситуации? Это помогало или мешало?

– Думаю, нужно посмотреть немного глубже и проникнуть в сознание Джими. Я смотрю на это с точки зрения того, кем был этот парень, который оказался не только великим гением, с которым мне посчастливилось работать, но и с точки зрения, что я знаю о нем сейчас, и понимая, что он пытался сделать в те дни.

Он был очень организованный, несмотря на внешнюю оболочку вычурного образа жизни и всего остального. У него были записи обо всем, что он хотел сделать. Он планировал все заранее, еще до начала сессии. До такой степени, что то, что могло показаться результатом случайного джема, на самом деле было невероятно хорошо продумано. Voodoo Child тому пример. Он ходил в клуб и джемовал три или четыре часа, пытаясь найти подходящих парней для записи, потому что знал, чего хочет.

Он хотел сделать джем, который бы отражал определенные чувства, и когда он находил подходящих музыкантов, он им говорил: «Ладно, давайте, ребята, идем на студию». И уводил их из клуба в полночь. Там все работало с семи часов, все микрофоны подключены и все было готово к его приходу. Я знал, что скоро придет Джими. Он уже решил, кого возьмет с собой, и шел по Восьмой авеню с двадцатью парнями. Это было что-то. Это зрелище могло остановить движение, понимаешь? И он входил на студию, полностью осознавая, что будет дальше, включал гитару, Джек Кэсэди на басу и Стив Уинвуд, и через два дубля мы получили его – Voodoo Child. Поскольку Джими сделал свою домашнюю работу, он спланировал и убедился, что все это будет происходить как джем, но организованный джем. Значит, он знал, что ищет.

На записи это звучит так, как будто вы устраиваете вечеринку в студии.

– Да, но это не совсем так. Я думаю, что Джими был очень проницательным человеком… Я не буду говорить «бизнесмен». Но я бы сказал, что, когда дело касается его дела, это его дело, понимаешь, что я имею в виду?.. Так вот, когда дело доходило до организации чего-то для сессии, да, он экспериментировал и иногда совершал ошибки или, скорее, просчеты в том, был ли музыкант достаточно хорош, но он не мог знать наверняка, пока не оказывался с ним в студии. Но по большей части, если это был кто-то вроде Стива Уинвуда, Джими знал, что получится что-то действительно стоящее, и мы очень быстро все записывали.

Другое дело, когда у Джими был свой собственный трек, который он пытался довести до ума и работал над ним в студии. Я имею в виду не джем-сессии, а вещи, специфичные и сложные для аранжировки, которые он пытался разобрать. Он делал дубль за дублем, пытаясь достичь идеала и именно так, как он себе представлял – ритмически и главную партию, а затем еще одну главную партию, и еще одну главную партию. Потому что в тот момент (с Electric Ladyland) у нас было шестнадцать дорожек, и это было благословением и проклятием одновременно.

Шестнадцать дорожек были тогда новшеством. Было ли использование таких современных технологий важной частью того, что Хендрикс пытался достичь?

– Конечно. Но дело было даже не в этом. Это стало сценой. Это было похоже на концертную сцену в студии. В том смысле, что мы с Джими были на сцене и работали. Как только мы собрали все дорожки и наложили их, и все было готово к микшированию, это становилось нашей концертной сценой. Как я уже говорил, это были микшерные выступления. Это было что-то, что мы должны были разобрать и запомнить ходы. Не только движения с физической точки зрения, но и то, куда пойдут фейдеры, что будет происходить с эквалайзером, реверберацией, панорамированием и всем остальным.

Это было бы почти как пьеса в пьесе. Мы все разбирали. Ладно, ты будешь на той стороне пульта. Я буду на этой. Ты сделаешь это, ты позаботишься о вокальных партиях, Джими. Я позабочусь обо всех гитарах и барабанах. И тогда в какой-то момент нам приходилось меняться местами. И мы словно ставили хореографию и иногда падали и врезались друг в друга, тогда мы начинали смеяться, а запись все шла, и мы пытались ее выключить. Это было очень весело. Но так оно и было.

Как ты и Experience Hendrix LLC нашли весь этот «новый» материал?

– Любой проект, связанный с Джими Хендриксом, – это плод любви в прямом смысле этого слова. Начиная с 1993 года, когда мы получили все права, Джейни, я и Джон пытались дать публике лучшее из того, что мы можем предложить, и выпускали только самое лучшее. Это мантра: только самое лучшее качество. И только то, что, как мы чувствуем, заставит наследие Джими сиять. Если мы работаем над проектом, то берем пару записей и скажем: «Эй, давайте перенесем это (в цифровой файл) и уберем». Мы все собираем, в том смысле, что это будет хороший трек для чего-то в будущем.

Для People, Hell and Angels Джон и я объединили усилия, чтобы понять, что мы будем делать для следующего альбома. Мы решили, что это, вероятно, будет последняя студийная пластинка. После этого студийных альбомов не будет. (Еще один, Both Sides of The Sky, был выпущен в 2018 году.) Мы довольно тщательно собирали материал. Итак, концепция этого альбома была такова: хорошо, что он делал после Electric Ladyland вплоть до Band of Gypsys? Это период с конца 1968-го по большую часть 1969-го. Да, было много материала из того периода. Но только не совсем то, что нужно. Мы решили, что у нас достаточно отличных записей, отличных альтернативных версий, отличных исполнений различных песен – некоторые вещи никто не слышал, некоторые слышали, но не в этой версии. Более ранние версии песен, более поздние версии песен.

Вот как мы мыслили: что же задумал Джими? Он пытался найти новое направление, и ему хотелось работать за рамками Jimi Hendrix Experience, расширить свой кругозор и попробовать поработать с разными музыкантами. И в этом суть нового альбома.

Были ли какие-то сюрпризы, когда вы разбирали материал?

– Кстати, материал был на восьми, двенадцати и шестнадцати дорожках. Поэтому, когда мы просматривали записи и начинали их разбирать, уводили фейдеры вверх и часто говорили: «Вау! Я это помню! Я помню, как он это делал, но я не помню, чтобы это звучало именно так!» Это наводило меня на множество воспоминаний. Например, на Somewhere. Я поднял фейдеры, и это было похоже на: «Да-да, я помню это. Это было на студии». Джими позвонил мне посреди ночи и сказал: «Эй, я застрял, не мог бы ты приехать и помочь?» Потому что в 1969 году мы строили студию Electric Lady Studios, и у меня не было времени ходить туда и развлекаться. И, честно говоря, я думаю, что люди использовали его в своих интересах. Например: «О, это Джими Хендрикс – возьми дополнительную плату!» У него не всегда был хороший инженер в команде. Поэтому я взял такси до студии Hit Factory, помог ему установить микрофоны и пробыл с ним так долго, как только мог. Но потом мне нужно было возвращаться.

Были другие случаи, когда меня там не было и кто-то другой записывал основную дорожку, а потом я вспомнил, как принес записи обратно в Electric Lady и наложил их, и думал теперь: да, мы сделали то-то и то-то. И разговоры (на пленке) просто замечательные. Те, что были между мной и Джими, всегда очень смешные. В один прекрасный день я соберу воедино все эти маленькие кусочки разговоров, так что это будет похоже на документальный фильм. Но сейчас мы не будем об этом говорить. (Семь лет спустя после этого разговора ни одна из таких записей не увидела свет.)

Прослушивание таких записей снова, с поднятыми фейдерами, дало тебе возможность узнать что-то новое о Хендриксе и его музыке?

– Это интересный вопрос, потому что стало понятно, что генезис композиции возвращается иногда к самым ранним версиям, где темп изменился или ощущение изменилось, и там участвуют разные музыканты, это совершенно другое путешествие. Ты знаешь, к чему все идет. Ты узнаешь эту песню, но она совсем другая. В ней другой посыл. И именно поэтому это так круто. Он показывает либо самое раннее исполнение песни, либо самую последнюю версию песни.

Самое замечательное в этом периоде – он пытался понять, в каком направлении хочет двигаться. И поэтому есть все эти песни, над которыми он работал. Они в процессе, и ты можешь проследить, как он меняет каждую из них. Это здорово!

Картина, которая складывается для меня из периода 1969 года, – это образ человека, который потерялся, в некотором роде застрял в поисках чего-то нового в своей жизни.

– Я бы так не сказал. Он никогда не был потерян. Но я думаю, как любой истинно великий творец… Можешь себе представить, он только что сделал Are You Experienced, Axis: Bold as Love и Electric Ladyland – три главных работы. А еще он ездил в туры и делал все то, что обычно делают артисты. Просто чтобы понять, куда двигаться, нужно время. Нужно немного расслабиться. А у Джими никогда не было времени для отдыха. Я думаю, ему нравилось ходить в студию, записывать и джемить. Это был его образ жизни… Потому что это не было типа эй, у меня есть моя прекрасная репетиционная студия, я приведу всех этих парней и буду репетировать. Не-а… Уровень его музыкального мастерства был так высок, что «с таким же успехом можно пойти в студию и включить запись, потому что никогда не знаешь, что будет».

Насколько отличалась работа Джими с такими парнями, как Билли Кокс, Бадди Майлз или The Cherry People, по сравнению с The Experience?

– Давай сначала про Бадди Майлза, потому что это было первое изменение, которое все могли сравнить, – стиль Митча отличался на 180 градусов. Стилистически они были совершенно не похожи друг на друга. И все же есть одна специфическая вещь, которую делал Бадди Майлз и которую любил Джими, а именно – глубокий тяжелый фэтбэк бит. Может быть, в остальном у него не было особого воображения, но это было уже не так важно. И пока он играл с Бадди, это было то, что нужно. Это было необходимо для его развития. И еще интересно, что к тому моменту, как Band of Gypsys распались, у Митча и Билли получился кроссовер. Но Бадди был фантастически хорош для Джими. Это настоящее ощущение R&B, и именно это имело значение.

Ты отлично записал Woodstock 1969 года для концертного альбома и видео и в последние годы занимался реставрацией DVD-версии. Каковы твои воспоминания о выступлении Джими на фестивале?

– Это было очень интересно, это происходило в тот момент, когда Джими делал все эти экспериментальные вещи, и он собрал группу под названием Gypsy Sun and Rainbows, которая только через четыре месяца стала Band of Gypsys. Для Джими это был настоящий эксперимент. Я имею в виду, что он относился к Woodstock как к отличной возможности поджемить, что было круто, посмотри, что мы получили. Мы получили самое потрясающее исполнение The Star-Spangled Banner плюс другие фантастические треки. Я не знаю, видел ли ты двухчасовую версию Джими в Woodstock, которую я сделал, но это полное выступление, все с одной камеры сбоку сцены – все в черно-белом цвете, – и это отличный урок игры на гитаре. Это просто потрясающе! Вы можете смотреть, что он делает своими руками, слышать все это и говорить себе: «Это физически невозможно! Как он вообще это делает?»

Тем не менее логический переход от Woodstock – толпы и всей грязи, и того факта, что Джими играл в девять часов утра, – был таким: «Я должен записать альбом для Capitol (чтобы урегулировать юридический спор с предыдущим продюсером Эдом Чалпином), и я собираюсь собрать группу», которая была The Band of Gypsys. Поэтому он собирает группу вместе с Билли Коксом и Бадди Майлзом, и они играют эту удивительную серию концертов в Fillmore East, в Нью-Йорке, во время новогодних праздников 1969–1970 года. Он был записан, и мы с Джими замикшировали его. Помню, как он сидел рядом со мной в этой маленькой студии под названием Juggy Sound, кажется, на 54-й улице на Манхэттене, и он обхватил голову руками и сказал: «Ах! Я бы хотел, чтобы Бадди заткнулся на хрен! Потому что ты же знаешь, как Бадди будет продолжать, ну ты знаешь, типа: “Уууу, да!”», пытаясь привлечь к себе внимание». И в конце концов Джими, наверное, решил, что может быть только один Джими Хендрикс. Но я думаю, что это был единичный случай.

И вот снова наступили перемены. Сразу после этого The Experience реформируется. Митч возвращается в группу. Но Митч изменился. Если вы послушаете его ударные после возвращения, то заметите, как сильно на него повлиял Бадди Майлз. Вы слушаете материал постфактум – особенно на треках этого альбома, – и вы определенно можете услышать, как он изменился. Стал гораздо более фанковым. Это очень интересно. Изменилась его работа ногами. Я хорошо знаю его музыку и знаю, как играл Митч. Но ты слушаешь и задаешься вопросом: подожди, это же Бадди? Нет. Это Митч!

Билл Грэм, как известно, поговорил с Джими после первого вечера концертов The Band of Gypsys в Fillmore и отчитал его за то, что он слишком полагается на шоу – все эти фишки, такие как игра на гитаре за спиной и зубами – и недостаточно концентрируется на самой игре на гитаре. Ты тогда был согласен с Биллом?

– Да, конечно. Ты должен помнить, что Билл Грэм был одним из величайших умов музыкального бизнеса. Крепкий как кремень, я любил этого парня до смерти, и он всегда был прав. Он знал, что сказать артистам. И артисты уважали его за это. Я имею в виду, он был резким парнем, но я любил его, и было так много артистов, которые любили его, даже если они не хотели с ним соглашаться. Но он всегда был прав.

Ты был тем человеком, кто мог бы поговорить с Джими откровенно о его музыке? Сказать ему, что ты считаешь удачным и не очень?

– Конечно. В студии все так и было, он всегда, всегда спрашивал меня после дубля: «Как тебе?» А я отвечал: «Да, это было хорошо. А как насчет вот такой идеи или вот такой?» А он бы сказал: «Да, да», а потом он делал все именно так, как надо. Тогда я говорил: «Ты уверен, что хочешь сделать еще один дубль?» Я пытался немного его подстегнуть, использовал реверсивную психологию. «Да, да, да, да, давай же, друг. Начнем!» И мы продолжали работать до тех пор, пока он… Он всегда работал, пока не достигал абсолютного предела всех своих музыкальных возможностей. А потом он входил в кабинку управления и слушал. Иногда хватало первых двух-трех дублей, и лучше было уже некуда.

Есть ли у тебя какой-то особо любимый трек в People, Hell and Angels?

– Я очень неравнодушен к Somewhere, к синглу. Не потому, что это сингл, а просто потому, что он так красиво сложился. Мне нравится, что Стивен Стиллс играет на басу, а Бадди на барабанах. Все трое звучат потрясающе – и внимание Джими к деталям, он использовал квакушку и небольшие паузы в середине песни. Люди слышат это, и у них отваливается челюсть. Но у каждого свои любимчики. Эта – моя.

В отличие от большинства компиляций Хендрикса после смерти, это отличный альбом, который можно слушать снова и снова.

– Он раскрывается медленно. Но это можно сказать и обо всех великих альбомах Хендрикса. Это путешествие, которое никогда не заканчивается.

Будут ли еще концертные альбомы?

– Ах… да. Много. Много! Сейчас мы работаем над двумя. Я не могу сказать, над чем именно, потому что мне придется убить себя, а потом и тебя. Воскресну из мертвых, чтобы осуществить это. Нет, там будет что-то классное. Замечательное, друг, просто подожди… ох! Это из всей его карьеры, и у нас есть не только отличные живые выступления, но и отличные вещи, снятые на пленку – тонны. Да…

Где ты был и что делал, когда услышал, что Джими умер?

– Что я делал? Итак, я был в своей квартире на 24-й улице, в Челси (Нью-Йорк), и пошел вниз, чтобы забрать почту, там была моя грин-карта. Я был по-настоящему счастлив. Я оделся, сел в такси и поехал в студию (Electric Lady). Вошел и спросил: «Что происходит?» Потому что все плакали. «Хочешь сказать, ты не слышал? Джими умер». Новость ударила меня, как тонна кирпичей. И вот весь этот день, как ты можешь себе представить, был сумасшедшим. Телевизионные бригады и все такое… это было безумие. Но нам просто нужно было идти дальше. Это такое клише, но шоу должно продолжаться, и я думаю, что Джими хотел бы именно этого. Мы так и сделали. Мы продолжили работать, несмотря на все трудности.

Каково было работать с Джими по сравнению с другими музыкантами, с которыми ты работал?

– Ну, есть Джими, и есть все остальные. Проблема в том, что, когда ты имеешь дело с таким человеком, как Хендрикс, ты имеешь дело с кем-то, кто в сознании других людей является выходцем с другой планеты. И в каком-то смысле они правы, потому что его талант был ошеломляюще велик. Но ты не мог позволить себе поддаться этому влиянию. Ты поддавался, конечно, но не мог никак отреагировать на тот факт, что происходящее в студии было абсолютно умопомрачительным. Твоя работа заключалась в том, чтобы работать с ним и помогать ему звучать настолько хорошо, насколько это возможно, или даже лучше. Моя работа состояла в том, чтобы помочь ему сделать в студии то, что он пытался сделать, и, надеюсь, я справился. Именно такой у него был настрой. Интенсивность его концентрации, похожая на лазер, и способность видеть всю картину в целом поддерживали весь процесс, пока он не достигал цели. Есть несколько артистов, с которыми я, кажется, на похожей волне. У Джимми Пейджа было точно такое же отношение. Они оба видели все в своем воображении и хотели быть уверены, что в конце концов получат желаемое. И это замечательно.

Я думаю, что любой поймет, что я поставил Джими во главе всех артистов, и я уверен, что мистер Пейдж не возражает. Мне нравилось работать с Пейджем. Он был великолепен. Он всегда был вдохновением и вызовом, потому что был очень требовательным и умным. Кстати, у них обоих было хорошее чувство юмора. Чувство юмора у Хендрикса было жестоким, едким, резким! Он подкалывал меня, а потом Ноэля, Митча или еще кого-нибудь. И его комментарии были хлесткими. Это просто никогда не прекращалось. И он всегда смеялся и над самим собой. Это был замечательный самоуничижительный юмор. Шутки в студии о музыке или внезапный запуск темы из Бэтмена только для того, чтобы сеансы оставались легкими. Пейдж вел себя не совсем так, но в студии он был очень забавным. Мы привыкли друг друга подкалывать.

Когда ты сейчас работаешь с другими артистами, всегда должен наступить момент, когда они чувствуют себя достаточно комфортно, чтобы подойти к тебе и спросить, каково это было – работать с Джими Хендриксом.

– Меня это никогда не раздражает, и это правда, что они ждут этого момента. И это нормально. Мне нравится. Что я обычно делаю, так это приношу фотографии. Знаешь, у меня есть огромная коллекция фотографий Джими, The Stones и Zeppelin тоже. И это обычно начало интересного разговора.

Это начало разговора на тему музыки?

– Иногда, но я не хочу, чтобы это повлияло на то, что они делают. С кем бы я ни работал, это должно быть их виденье. Я не хочу, чтобы это звучало так, будто мы пытаемся быть кем-то другим.

Если бы Джими был жив, как ты думаешь, какое бы музыкальное направление он выбрал? Чем мог заниматься сегодня?

– Я думаю, что он мог бы заняться саундтреками к фильмам. Посмотри на сегодняшний мир и на то, где он находится, с точки зрения технологий – Хендрикс был бы там прямо на передовой. Я мог бы увидеть, как он и Стив Джобс тусят вместе, ты понимаешь, что я имею в виду? Факт – его разум был настолько открыт для новых технологий, он любил их и мог бы увлечь все и вся тем, что он делал. Но я определенно думаю о кино, о визуальном мире. Потому что я всегда думаю о своем микшировании с точки зрения стереофонической живописи. Я никогда не мог даже приблизиться к уровню Джими с точки зрения того, на каком уровне был его разум. Его разум был подобен калейдоскопическому, гениальному вихрю, который вбирал в себя все. За ним даже в разговоре трудно было угнаться, потому что он уходил по касательной, болтая о всякой всячине. И я иду за ним, но, но, но я только что был здесь, а он уже там, понимаешь? Он был просто великолепен. У него всегда была очень визуальная музыка.

Как человек, который руководил огромным каталогом официальных релизов, которые были выпущены в течение десятилетий после смерти Хендрикса, можешь ли ты рассказать нам, как появляется так много свежего материала? И есть ли еще что-то впереди?

– Есть много часов материала. Слава богу, пленка постоянно крутилась. На протяжении многих лет мы находили невероятные вещи, которые никогда не звучали раньше. Помимо альбома у нас скоро выйдет и концертная запись, которая будет просто великолепна… У нас в библиотеке столько всего осталось. И достаточно денег, чтобы каждый год выпускать новый (лайв) альбом в течение следующих десяти лет.

Люди романтизируют его смерть. Они любят говорить о том, что Джими был таким плодовитым в своей жизни, потому что он знал, что у него было совсем немного времени, чтобы все это записать. А ты с этим согласен?

– Нет, это чушь собачья. Все это чушь собачья. Он любил записывать. Так и было. Точка. Конец истории. Это была его фишка. Студия была его вторым домом, понимаешь? Этот парень все время что-то создавал… Если вы творческая душа и у вас есть студия в вашем распоряжении, вы нажмете чертову кнопку записи, не так ли?

Какой бы была музыка Джими, если бы он выжил?

– У меня такое чувство, что он бы… он бы, конечно же, сделал свой собственный лейбл. Конечно же, он увлекся бы кино. Конечно, увлекался бы всеми этими замечательными технологическими вещами, которые нам нравятся. Мобильные телефоны, приложения, цифровые плагины. Он был настолько осведомлен о том, что происходит вокруг него технологически, что принял бы все это. Я думаю, он был бы медиамагнатом!

Ну, знаешь, охватывая все аспекты звука и музыки, сочиняя саундтреки к фильмам и продюсируя фильмы, вероятно. Тут уж ничего не скажешь…

Глава 22

Майлз и Бетти

Майлз был крут, настоящий крутой черный чувак. Когда он приходил к Джими в отель, он даже не зашел бы в комнату, потому что какой-то белый чувак подошел к двери.

Джими смеялся. Джими был настороже. Он уже привык иметь дело со старыми черными чуваками лет тридцати-сорока, которые учили его жизни. Парни с одним хитом, типа Кинга Кертиса и The Isleys, или коты типа Ричарда, без единого хита за сто лет.

Но тут появился Майлз: Майлз – легенда, мастер вуду, кот всех времен и народов. Мухаммед Али среди черной музыкальной магии, поимеет тебя одним взглядом. Джими в полной боевой готовности.

Джими пришел в джаз очень поздно. Просто не понимал его. На интервью он мог вспомнить Роланда Кирка, если это было необходимо. Но только потому, что Кирк был диким молодым чернокожим парнем, который играл на двух саксофонах одновременно, расхаживая по сцене, как слепой при пожаре. Роланд стал таким же известным, как и Джими, когда добрался до Лондона. Все глаза устремлены на меня, детка. И продолжай следить за мной!

Однако в последнее время Джими потихоньку кайфовал от Орнетта Коулмана, Джона Колтрейна, смешивая их с классикой, Бахом и Бетховеном, покупая дюжины пластинок за раз во время регулярных визитов в магазины пластинок в любом городе, в котором он оказывался. Носил с собой портативный проигрыватель везде: на гастролях, в машине, в гримерке. Джими вдыхал дым, выдыхая разноцветные облачка.

Джими впервые услышал о Майлзе от своего парикмахера в Нью-Йорке, Джеймса Финни. Джеймс специализировался на афро. Стажировался на 125-й улице, в самом шикарном салоне красоты Гарлема (постоянные клиенты: Дайанн Кэрролл и миссис Луи Армстронг). Решил, что у него хватит умений укладывать негритянские афро в шикарные прически, и теперь он работал только со своими: плетения, афро, пучки. И «волосы в стиле Дилана» Джими превратил в суперафро. Смело, дерзко.

Джеймс придумал название: «Жгучий объем». Не тот, который так любили белые цыпочки в мини-юбках. Это был мужской вариант. Как настоящее афро, но пышнее и выше, как небоскреб.

Майлз увидел прическу и попросил Джеймса сделать ему такую же. То есть сумасбродная женушка Майлза, Бетти, увидела волосы Джими, запала на них и рассказала Майлзу об этом, подталкивая его к переменам. Сними галстуки и костюмы от «Братьев Брукс», позаимствуй немного сексуальности в стиле Джими.

Бетти Мэбри была мостом между Майлзом и Джими. Бетти была горячей двадцатитрехлетней моделью с мечтами, принципами и способностью одним взглядом пригвоздить к месту. Для Бетти мужчины – простаки. Знаменитые мужчины, без разницы. Она уже была на сцене, выступала в гарлемском ночном клубе Cellar, изучала моду и актерское мастерство и намеревалась стать профессиональной певицей.

По словам Лестера Чемберса, его группа The Chambers Brothers записала фанк-соул оду Бетти Гарлему, Uptown, в 1967 году. Главным образом потому, что «она не могла заткнуться и все время трындела о том, что у нее была идеальная для нас мелодия».

В то же самое время ее тогдашний бойфренд Хью Масекела, «отец южноафриканского джаза», который только что выпустил хит № 1 Grazing in The Grass, устроил так, что Бетти спела свой собственный сингл Live, Love, Learn, который она позже отвергла, потому что он «какой-то слащавый».

Бетти не делала ничего слащавого.

Бетти в высоких сапогах, бирюзовых бусах и облегающих леопардовых штанах знала каждого музыканта, крутого парня и молодого, подающего надежды чувака в городе. Она знала Майлза Дэвиса в то время, как большинство двадцатитрехлетних парней понятия не имели, кто это. Разбиралась достаточно, чтобы понять, что So What – величайший хит Майлза за десять лет и несколько жизней – был погребен под лавиной холодного фанка Джеймса Брауна, белых The Beatles и всех новоиспеченных белых котов, которые мяукали вслед за ними.

Бетти была оракулом. Знала каждое чертово тело, черное и белое. Монтерей, Лос-Анджелес, Нью-Йорк. Летала с The Byrds, тащилась от Заппы, парила с Уорхолом, но особенно полюбился ей Артур Ли из группы Love, Слай и его Family Stone и… Джими Хендрикс.

Майлз никого из них не знал… Майлз любил надевать перчатки и творить. Любил нюхать унции кокаина и трахать сучек по трое и по четверо. «Через некоторое время все это просто сиськи и задница», – говорил он и пожимал плечами.

Бетти была совсем другой. «Ее невозможно было приручить, – сказал Карлос Сантана, еще один смуглый молодой гитарист, которого восхваляла белая Америка, но к которому Бетти добралась первой. – Музыкально, философски и физически она была необыкновенно привлекательна».

Когда Майлз в первый раз увидел Бетти в клубе, он похлопал по барному стулу и пригласил ее «сесть ему на руку», подыгрывая своим крутым приятелям. Бетти холодно посмотрела на него и медленно пошла прочь, а он провожал ее изумленным взглядом. Она не собиралась садиться с каким-то старикашкой в костюме. Когда Майлз предложил вечером подвезти ее домой на своем серебристом Lamborghini, он сказал ей: «Мне нравятся маленькие девочки». Бетти съязвила в ответ: «Я не девочка».

Майлз не привык к таким ответам. Майлз, с тонким высоким голосом и черными бриллиантовыми глазами, любил, чтобы его женщины были приятным дополнением. Как его жена Фрэнсис, которая была балериной, одной из главных актрис «Вестсайдской истории». В Фрэнсис был огонь, но она держала его под контролем. Или Сайсели Тайсон, гарлемская модель, ставшая актрисой – экспериментальный театр, массовое кино, – на два года старше Майлза и даже круче Фрэнсис. Сайсели была счастлива просто быть подругой Майлза. Или нет. У Сайсели было много знаменитых друзей.

Бетти была совершенно другой. «Бетти, – говорил Майлз, – была свободной духом, талантливой, рокершей и уличной женщиной, привыкшей к другому миру. Она была похабной и все такое прочее дерьмо, весь этот секс».

Именно это сказал Майлз, когда женился на ней. До того как он женился на ней, Бетти была лучшим, что случилось с ним за все эти годы. Доказательство – Бетти изменила Майлза. Принесла дополнительное напряжение рока, беспокойную вибрацию фанка. Бетти показала Майлзу, как оживить его музыку. Пусть она пульсирует, как неоновая грязь на Таймс-сквер.

Бетти заставляла Майлза слушать пластинки, которые она покупала: Арета Франклин, Дионн Уорвик, Джеймс Браун и Джими Хендрикс.

Первым альбомом Майлза, выпущенным после знакомства с Бетти, в 1968 году, стал альбом Miles in The Sky, записанный в течение трех дней в мае. Бетти участвовала во всем, начиная от названия – The Beatles Lucy in The Sky with Diamonds, № 1 прошлым летом и № 1 для Бетти, – заканчивая Майлзом, открывающим дверь двадцатипятилетнему электрогитаристу Джорджу Бенсону. Джордж привнес в старомодный хард-боп Джека Макдаффа цыганские джазовые гитарные аккорды. С тех пор Джордж начал работать со своим собственным квинтетом, но никто за пределами Гарлема не знал кота, пока Бетти не шепнула Майлзу на ухо и Джорджу не позвонили, чтобы он пришел в студию CBS на Восточной 52-й улице и помог с треком, который Майлз назвал Paraphernalia.

Нервная, пульсирующая музыка, тенор-саксофон Уэйна Шортера и гитара Джорджа. Затем Бетти заставила его нарисовать большое психоделическое плавающее глазное яблоко – Рик Гриффин отправляется в Африку – и использовать его в качестве обложки альбома. Первый признак для морщинистых джазовых фриков, что Майлз перешел на темную сторону детского рок-н-ролла, белого длинноволосого хиппи-дерьма. Признаки опасности, которые Бетти открыто поощряла.

«Мы с Майлзом поженились в 1968-м, – весело проговорила она вполголоса. – Он купил мне лимузин, и я набила мусорное ведро его костюмами».

Важно было, что Бетти подсадила Майлза на музыку Джими, и Майлз выразил ей беспрецедентную благодарность, когда его следующий альбом, Filles de Kilimanjaro, выпущенный всего через несколько недель после их свадьбы, продемонстрировал лицо Бетти на обложке – застенчивый сюрреалистический затемненный портрет, одновременно холодный, как ледяное стекло, и горячий, как таблетка кислоты, созданный японским модным фотографом Хиро.

Самыми необычными были два трека, вошедшие в альбом: открывающий Frelon Brun (он же Brown Hornet), который нагло импровизировал с If 6 Was 9 Джими; и шестнадцати с половиной минутный Mademoiselle Mabry – The Wind Cries Mary, медленно преобразованный в нечто более трансцендентное.

Оба трека были записаны буквально за несколько дней до того, как Майлз ни с того ни с сего позвал Бетти замуж. По телефону. Он только что закончил выступление в чикагском клубе Plugged Nickel и чувствовал себя всесильным.

«Он позвонил мне из Чикаго и сказал: “Сладенькая, собирай свои вещи и приезжай в Чикаго, мы будем жениться”».

Несмотря на все ее дикие наряды и откровенные манеры, Бетти подходила Майлзу. Бетти не употребляла наркотики. «Я действительно заботилась о себе и не сделала бы ничего, что могло бы повредить мне. Когда я была с Майлзом, он был чист – даже бросил курить. Я помогла ему с этим, но в остальном это была его сила воли», – вспоминала она много лет спустя.

Она сделала бы то же самое для Джими – только Джими был на пятнадцать лет моложе Майлза и совсем не готов был говорить о подобном дерьме. Ну же, парень, будь честным.

Поэтому Бетти обратилась к Майлзу, чтобы создать свою собственную фантазию в стиле Джими, и повела его в свой любимый магазин «Эрнандо» в Гринвич-Виллидж, «в котором были мексиканские дизайнерские одежды, и в котором шили на заказ».

Майлз, конечно, помнил это по-своему: «Все были увлечены стилем черных, вы знаете, движением за самосознание чернокожего населения, и поэтому носили много африканских и индейских тканей».

Благодаря Бетти и «Эрнандо» Майлз начал носить африканские дашики и свободные разноцветные халаты. Он знал, что Джими тоже был постоянным покупателем «Эрнандо», поэтому начал обращать внимание на «другие вешалки», копаясь в свободных индейских рубашках и залатанных замшевых брюках от нового молодого черного дизайнера по имени Стивен Берроуз. Стивен шил одежду так же, как Майлз и Джими делали музыку: спонтанно, срезая все углы, драпируя на ходу. Ничего, чему можно было бы научиться в школе. Только у бога или демона.

Майлз пытался что-то сделать для Джими. Показывал ему вещи в музыке, что, как он верил, мог видеть только он и тот, кто тоже обладал даром, как Джими. Но Джими не разбирался, у него не было такого глубокого классического образования и подготовки, как у Майлза. Это было нормально. Майлз просто обязан был ему это показать. Брал трубу, играл и смотрел, сможет ли он что-нибудь понять. Майлз очень обрадовался, когда мальчик показал, что может мгновенно подхватить все, что играет Майлз, глядя вниз с высот своей трубы, – гитара Джими расправила крылья, сладко поднимаясь ему навстречу.

Атональная абстракция электрического города, очевидная карма Джими, издающая звуки без обиняков, как какой-то долбаный Карлхайнц Штокхаузен для ушей Майлза, оба мужчины глубоко кайфуют от своей любви к отравленному шуму. Один знает, откуда он берется, как его можно построить, другой ничего такого не знает, просто чувствует свободу.

Майлз дал Джими несколько плохих советов – познакомил его со своим личным дилером кокаина в Ист-Сайде, каким-то котом с амулетом на шее, распыляющим кокаин при нажатии.

«Отныне ты получаешь свой кокс исключительно по этому адресу, – сказал Майлз Джимми. – Покупай его по одной унции за раз и получишь самую выгодную сделку».

Джими глубокомысленно кивнул, нащупывая в кармане куртки деньги.

Майлз дал Джими совет насчет черной группы: «Почему ты хочешь играть эту деревенскую музыку с этими белыми ублюдками, чувак?» Джими много думал об этом, залипая в снежной слепоте кокаина… Много.

Майлз сказал Джими, что лучше всего было бы забыть об этих белых фишках, просто стой там и играй, чувак, повернись спиной к этим ублюдкам, если хочешь, понимаешь?

Затем, позже, Майлз поклялся собрать «рок-группу лучше, чем у Джими Хендрикса».

Что ты сказал, старик?

Это стало третьим великим квинтетом Майлза Дэвиса: австрийский клавишник Джо Завинул, английский гитарист Джон Маклафлин, американский электропианист Чик Кориа, английский контрабасист Дэйв Холланд – все белые. Плюс единственный чернокожий участник, барабанщик Тони Уильямс.

Что ты сказал, старик?

Майлз тоже не отвернется от публики, детка. Майлз крут. Одевается классно. Все идет по плану. В следующий раз, когда Джими увидит Майлза, он будет играть для хиппи в Fillmore West, на разогреве у Steve Miller Band. В следующий раз они будут вместе на Isle of Wight Festival, 600 000 рок-фанатов, понимаешь? В альбоме Майлза Bitches Brew – первом двойном альбоме Майлза – даже есть четырнадцатиминутный трек под названием Miles Runs The Voodoo Down. Звучит знакомо, Джими?

Не сомневаюсь. Теперь Майлз на вершине.

Некоторые умные джазовые критики обвиняли Майлза в том, что он «продался» рок-аудитории. Но Bitches Brew стал первым золотым альбомом Майлза с более чем 500 000 продажами.

Во всяком случае, к тому времени у Майлза появилось новое название – фьюжн.

У Майлза появилось новое имя и для Бетти – Бетти «На заднем сиденье» – после того как он убедился, что она трахается с Джими на стороне. Вскоре после этого Майлз и Бетти развелись.

Все это было в сумасшедшем мозгу Майлза, говорила Бетти. Джими только пожимал плечами. Его всегда обвиняли в том, что он трахает девушку какого-то чувака. Неужели это правда? А тебе-то какое дело, старик? Кто же не захочет трахнуть Бетти, чувак?

Майлз уже встречался с другой возлюбленной, Маргарет Эскридж. Бетти узнала обо всем этом после того, как однажды ночью в октябре 1969 года в них стреляли в его машине пять раз. У Майлза осталась небольшая ссадина. Маргарет была невредима. Через год она родила сына Эрина.

Ни Джими, ни Бетти больше никогда не приближались к этому черному ублюдку.

Глава 23

Майк и парни

Вторник, 11 октября 1966 года. Время поговорить с Чесом. Майк больше не может его избегать. Большая идея Чеса – голливог на гитаре и пара белых дрочил в качестве его бэк-группы. Кто-нибудь слышал о таком? О, здесь уже были старые заезжие блюзмены и рок-н-ролльщики, которым аккомпанировали белые. Но это были громкие имена, которые можно поместить на афишу. Литтл Ричард и Чак Берри. Бывало, заплатишь им пять шиллингов и получишь фунт.

Парень Чеса был совсем другим, сказал он. Черный Элвис. Играл такие вещи, какие играли The Stones и The Who. Это было просто смешно. Кто же пойдет на это, когда можно работать с нормальной группой?

Я имею в виду, что у вас есть ваши старые американские цветные, которые всегда были популярны, ваши Нэт Кинг Коул и Луи Армстронг, но это совсем другое, очаровашки, которые пели правильные песни для нормальных людей. У тебя есть твои Чабби Чекер и Стиви Уандер – новизна. Исключение. И у тебя есть доморощенные цветные. Кенни Линч поет на передаче или пишет хиты для Small Faces или Силла Блэк. Это было вполне справедливо.

Но какой-то чувак, о котором вы никогда не слышали, играет на электрогитаре, как Клэптон или Бек? Должно быть, Чес чокнулся. Или он пытался замутить с Линдой Кит. Вы бы так же и поступили, да? Шикарно.

Майк держался в стороне, когда Чес впервые начал с пеной у рта рассказывать про этого парня… Джимми… Джеймс? А разве такого еще не было? Чес попросил денег, но Майк сказал, что сейчас у него их нет – во всяком случае, не для этой ерунды.

Но потом Чес изменил имя мальчика на Джими, чтобы оно звучало модно и заводно, и о нем начали говорить. Очевидно, мальчик действительно умел играть. Хорошие отзывы в музыкальных газетах. Начались звонки, и Майк подумал, что лучше хотя бы привязать этого пиздюка к контракту – на всякий случай.

Кроме того, Майку сейчас было совершенно не нужно, чтобы у Чеса появились блестящие идеи о деньгах, которые ему могут причитаться от The Animals, теперь, когда он покинул группу. Эрик дергался на этот счет, пока Майк не заставил его снова работать и думать о других вещах, таких как The New Animals. Умно. Было бы разумно заставить Чеса думать о чем-то еще. Если это не сработает, то Майк не так уж и расстроится, а если и сработает… ну, тогда будет видно.

Майк попросил Чеса привести их всех на встречу в офис на Джеррард-стрит. Задернув занавески (для атмосферы), он сидел и курил сигару, пока они входили: Чес, мальчик Джими и двое других. Он рассказал им немного о том, что может для них сделать. Он даже придумал название – погодите-ка – The Jimi Hendrix Experience. Видно было, что им это нравится: все сидели на диване и ухмылялись. Затем он заставил их глаза по-настоящему заблестеть, когда вручил «стандартный менеджерский контракт» – тот же самый, что и у The Animals.

На самом деле это был не менеджерский контракт, а производственная сделка, которую они должны были подписать, где Майк и Чес значились менеджерами и продюсерами. Технически они были индивидуальными музыкальными артистами, известными как The Jimi Hendrix Experience. Майк и Чес получат «стандартные» 20 % плюс дополнительные проценты от всех будущих гонораров и издательских расходов. Группа будет получать 2,5 % роялти от продаж пластинок, распределяемых поровну между ними – опять же, все очень стандартно, объяснил Майк. А это был стандартный музыкальный бизнес-грабеж. Трое мальчиков не могли дождаться, когда ручка окажется у них в руках.

Когда Джими и парни вышли из офиса, Чес и Майк приступили к делу. Не совсем зеленый, Чес предвидел контрактную путаницу в том, что Майк все еще был его собственным менеджером, согласно условиям действующего контракта, в качестве участника The Animals. Это означало, что Майк не только будет делить с ним проценты по Хендриксу, но и получит право на свои комиссионные от управления личными доходами Чеса.

Майк, конечно, уже предвидел это и предложил Чесу простое и щедрое решение. Они с Чесом разорвут контракт, который у них был, и создадут свое собственное менеджерское партнерство – с The New Animals и Аланом Прайсом, добавленными к пулу артистов, которыми будут руководить.

Они пошли в паб, чтобы отпраздновать это событие. Старый добрый Майк платит, а милый старина Чес все еще без гроша в кармане. На следующий день Чес уехал с группой на несколько сомнительных концертов во Францию, а Майк вернулся к тому, чтобы радовать Эрика, делая его первый сольный альбом – и планируя вернуть его с The New Animals.

Два месяца спустя Майк неожиданно звонит Джими. Говорит ему, как сильно ему нравится сингл, который записал Джими, и что с контактами Майка это может стать большим хитом. Но сначала, чтобы защитить долгосрочное будущее Джими, Майк любезно устроил так, чтобы они вдвоем встретились с адвокатом Майка Джоном Хиллманом в Мейфэре. Нет никакой необходимости, чтобы Чес был там. Чес – отличный парень, но это скорее заботы Майка. Юридические штучки. Чтобы убедиться, что Джими не ограбят, когда он начнет зарабатывать настоящие деньги – а так и будет, если он продолжит слушать Майка и делать, как он говорит.

На следующий день, в четверг 1 декабря, они встретились рано утром в офисе Хиллмана, Джими все еще был в изумлении и не ложился спать до рассвета. Джими вручается его собственный индивидуальный контракт – отдельный от группы, – чтобы защитить его как исполнителя и все его будущие доходы от ненужного налога.

Теперь Майк будет получать 40 % брутто дохода Джими от туров. Сейчас мы находимся далеко за пределами сферы действия любого «стандартного» контракта. Майк объясняет, что процент установлен немного выше, чтобы покрыть расходы на тур. Хиллман объясняет Джими порядок предоставления налоговых льгот в Yameta, но Джими уже думает о другом. С одной стороны, он знает, что его обманывают. С другой – он знает, что такова игра. Он неглуп. Он знает, почему Чеса там нет. Но если он хочет успеха – а, черт возьми, он хочет, – он готов сделать все, что скажут ему эти белые парни в костюмах. Разве не так было всегда, брат?

Он упоминает о контракте с Эдом Чалпином, но Майк с улыбкой отмахивается от него. Он разберется с этим, нет причин для волнений. Джими подписывает бумажки, и Майк везет его на репетицию. «Не надо ничего говорить другим парням, – говорит он ему. – Это все для твоей же пользы, Джими. Ты – настоящий талант. Ты должен думать о своем будущем». Джими знает, что это правда. Он никогда не упоминает ни о своем визите к Джону Хиллману, ни о новом «индивидуальном контракте», который подписал. Ноэль и Митч – хорошие коты, но честностью не заплатишь за квартиру. Что касается Чеса – Майк позаботится об этом. Майк позаботится обо всем этом дерьме.

Так оно и будет продолжаться в течение следующего года или около того – все «из сахара и пряностей и разных прочих вкусностей». Чес ежедневно заботился о Джими, Майк направлял доход в Yameta – и дальше. О, Ноэль и Митч – особенно гребаный всезнайка Ноэль – ругаются и стонут о своей зарплате. Но когда еще ты встречал такого артиста, который бы не ныл из-за денег? Напишите гребаный хит, а потом приходите и поговорите со мной о деньгах, маленькие засранцы.

Майк начинает суетиться в Америке. Получить контракт на запись легко, когда ваш парень только что сделал три хитовых сингла в Великобритании и вся страна, включая The Beatles, говорит о нем как о новом музыкальном Мессии. Между Reprise Records и Yameta заключена сделка, в которой говорится, что Yameta будет предоставлять записи, «отражающие творчество Джими Хендрикса или The Jimi Hendrix Experience».

Майк сидел в своем гостиничном номере, потягивая шампанское, глядя на аванс в размере 40 000 долларов за сделку стоимостью 150 000 долларов, с рекламным бюджетом в 20 000 долларов. Опять же, не нужно беспокоить Митча или всезнайку этой информацией. Они всего-навсего сотрудники Yameta.

Более срочным было то, что молокосос Джими, прежде чем приехать в Англию, отписал кусочки своей задницы. Теперь они все ждут с протянутыми руками. Майк бросает на это все средства, нанимает команду первоклассных нью-йоркских юристов, чтобы откупиться от различных мелких мошенников и вернуть права на семь песен, которые Джими записал в качестве наемного музыканта еще в 1965-м.

Пусть парни работают – таков план. Когда Ноэль пишет неприятное письмо Майку и Чесу, требуя рассказать о финансовых делах, даже заставляя Джими и Митча подписать его тоже – дерзкий маленький придурок, – Майк разбирается с этим, бросив им тугую пачку банкнот по 20 фунтов. Когда Джими говорит Чесу, который рассказывает Майку, что он заключил «устное соглашение» с парнями, чтобы разделить с ними свои деньги на основе 50–25–25, Майк смеялся так, что чуть не обоссался. Чертовы фанатики, живущие в стране грез.

У Майка грандиозные мечты. К 1968 году он обосновался в шикарном новом офисе в Нью-Йорке, теперь как Jeffery and Chandler Inc. Помимо Хендрикса, The New Animals и Алана Прайса он и Чес теперь управляют карьерой целого ряда новых артистов: Eire Apparent, Soft Machine и девчонками Goldie and The Gingerbreads.

Майк может все что угодно. С острым как бритва адвокатом Стивом Вайсом из офигенной юридической фирмы Steingarten, Wedeen & Weiss Майк решает, что он может справиться с продвижением американских концертов – и сэкономить миллионы. Майк в ударе!

Затем медленно, раздражающе, катастрофически все начинает рассыпаться. Эрик Бердон связывается с другим менеджером, неблагодарный урод. А потом грозит Майку неприятностями, когда узнает, что его так называемая заначка в Yameta на самом деле не существует. Боже мой, Эрик, я не знаю, как такое могло случиться. Это просто чертова загадка.

А потом Джими начинает тупить и сомневаться в подходе Майка. Даже говорит о распаде группы. Черт возьми, Джими! Ты же все испортишь!

Джими – это денежное дерево, и Майку очень нужно встряхнуть его, поскольку 1968 год превращается в 1969 год, и начинают накапливаться долги. Есть новая студия Electric Lady, в которой Майк и Джими должны быть партнерами, но даже Джими теперь понимает, что все это только на словах. Была первоначальная инвестиция в размере 300 000 долларов – так зафиксировано на бумаге. Кроме того, существует «соглашение» между Майком и мафией, которая владеет землей – и Майком тоже, если тот не играет по правилам. Студия строится на месте Generation Club по адресу Западная 8-я улица, 52. Говорят, что это территория Гамбино. Майк теперь тоже большой человек и чувствует, что может справиться с этим. У Майка все еще много друзей в высших кругах Британии: МИ-6, армия, старые приятели с севера, работающие неофициально, после наступления темноты, под прикрытием наличных, кучи наличных. Что такое мафия рядом с этим? Просто менее профессиональные парни в более дешевых костюмах и с более дорогими привычками, верно? Так ведь?

Майк говорил себе все что нужно, чтобы продолжать взбираться все выше и выше. Что бы вы ни делали, не смотрите вниз. Майк принимает много наркотиков, чтобы держать себя на плаву. Кокс. Это все, что нужно для того, чтобы вытащить его из постели. И таблетки, они тоже помогали ему пережить встречи с парнями в костюмах гробовщиков. Травка, чтобы помочь успокоиться, и другие наркотики, или то и другое вместе, бутылка красного «Джонни Уокера» со льдом, чтобы помочь расслабиться.

Он даже принимал кислоту вместе с Джими, чтобы показать, что понимает, что происходит на самом деле. Видит мир таким, каков он есть на самом деле; все возьмутся за руки, да? Глотать кислоту вместе с Джими и говорить о создании музыки из вселенского разума – то, что Чес, несмотря на все свои музыкальные познания, отказывается делать.

Но у Майка нет музыкального таланта. У него есть музыка в голове, но его душа – это все о деньгах, бабки – вот настоящий звук, который заставляет мир вращаться, верно, приятель? А?

Чесу ничего из этого не нравилось. Чес хочет уйти, говорит это прямо. И однажды он просто психанет. Майк и Джими позволили этому случиться. Пусть все это случится, только не рушь мой кайф, брат.

Но потом все становится очень плохо. Эд гребаный Чалпин отказывается просто лечь и умереть. Планирует нажиться на сумасшедшей славе Джими, выпустив материал, который он записал для Эда и PPX в далеком прошлом. Майк ничего не может с этим поделать. Чалпин настаивает, что Джими должен ему еще один альбом.

Пятница, 28 июня 1968 года. Майк вызывает Джими, Ноэля и Митча в Нью-Йоркский офис для важной встречи. «Майк был занят», – говорит он им. У него есть новые, гораздо выгоднее контракты, которые все они должны подписать. Еще одна хорошая новость: Reprise согласилась заплатить Эду Чалпину процент за альбомы Experience, разобравшись с этой конкретной проблемой раз и навсегда и прокляв имя этого урода.

В деталях похоронен тот факт, что Джими больше не подписывается с Майком и Чесом, его контракт на производство и записи составлен непосредственно с Reprise. Это означает, что теперь Джими несет ответственность за выплату роялти всем субпродюсерам, вокалистам и музыкантам. Это значит, и вам, Ноэль и Митч. И, кстати, вот вам немного наличных, чтобы отвлечь вас от дальнейших вопросов. О, и еще одно дело, просто подпишите здесь, когда будете получать свои наличные, чтобы все будущие доходы, причитающиеся Джими и группе, были отправлены непосредственно Майку и Чесу, а не Yameta. Так будет проще. Распишитесь здесь. Очень мило.

Когда Electric Ladyland становится хитом № 1, кажется, что все идет просто отлично. Но Джими все еще говорит о распаде The Experience. Разве он не понимает, что за все платит The Experience? Не только здесь и сейчас, но и завтра тоже? Завтра, и послезавтра, и на следующий гребаный день – почему Джими не думает об этом? Но Джими так занят тем, что слушает Пантер и других черных отморозков, таких как этот долбаный Майлз долбаный Дэвис или эта наркоманка-фанатка Девон Уилсон, что он больше не слушает Майка. Кто-то должен заставить Джими понять смысл происходящего.

В довершение всего чувака арестовывают на канадской границе за героин. Канадская граница – что это за дурацкий шаг? Неужели этот сумасшедший ублюдок хочет, чтобы его посадили на ближайшие десять лет?

Однажды вечером, сидя с парнями в одном из скромных частных заведений в Little Italy и пытаясь объяснить, в чем заключается сделка с его клиентом, кто-то предлагает нанести парню небольшой визит. Показать ему, кто его настоящие боссы. Майк возражает. Но парни уже теряют терпение. Они привыкли управлять своими собственными певцами и артистами; они не понимают этого дерьма о «новых направлениях» в музыке. Они начинают задаваться вопросом, действительно ли Майк подходит для этой работы.

Майк, чьи нервы подорваны слишком многими ночами на энергетике, начинает думать, что, возможно, они правы и небольшая встряска может быть как раз тем, что нужно, чтобы заставить Джими повиноваться. Услышав о наркопритоне в Woodstock, они говорят Майку, что хотят посмотреть, что там происходит. Предлагают ему самому нанести небольшой визит, прихватив с собой пару парней. Джими чуть не обосрался, когда увидел, как два лимузина подъезжают к воротам дома. Один из парней заходит внутрь, толкает Джими наверх, сажает его на кровать и наставляет заряженный пистолет 38-го калибра к голове.

«Я бы лучше прибил тебя голыми руками, но мы не хотим связываться с этим симпатичным личиком», – невозмутимо говорит он. Это Америка, и большой парень в шляпе наслаждается полуавтоматической стрельбой по мишеням.

Бум! Бум! Бум!

В ужасе Джими соглашается делать то, что ему говорят, и через несколько недель появляется, чтобы сыграть на открытии очередного мафиозного заведения, The Salvation. Но он ведет себя очень капризно, играет полусумасшедший сет и рано уходит. Парни говорят Майку, что их достал этот неблагодарный наркоман, который неуважительно относится к ним. Если бы это был кто-то другой, они бы уже разобрались с ним. Пока у него есть потенциал, чтобы сделать всех миллионерами, они с удовольствием подыгрывают ему – но только пока.

Им нужно, чтобы Майк подтвердил свою власть.

У них есть знакомые ребята с улицы, дешевые парни с района для взлома и проникновения, засад и угроз. Как-нибудь ночью нужно схватить этого Джими Хендрикса и запереть его на сорок восемь часов. Затем организовать все так, чтобы Майк пришел на помощь со своей собственной командой – с настоящими солдатами. Напугать до чертиков этого гребаного ублюдка, а потом пусть он увидит, что его спасает Майк.

Да, это должно сработать. Майк соглашается. Разве у него есть выбор? И кто знает, может быть, это даже поможет. Майку нужен новый альбом Хендрикса в 1970 году. Всем нужен.

Но этот гребаный парень так накурен, что едва ли понимает, что с ним только что произошло. Он не успел объявить о распаде этой безденежной Gypsy Sun and Rainbows, как уже заговорил о другой гребаной группе, Band of Gypsys.

Майк просит расслабиться, у него есть идея. Пусть Джими сделает несколько шоу в Нью-Йорке. Мы запишем их, а потом отдадим треки гребаному Чалпину как альбом, который Джими якобы должен. После этого все вернется на круги своя.

Гениально! Эй, Майк вернулся, детка!

Как раз тогда, когда мы было подумали, что ты слишком мягок…

Глава 24

Едем в Торонто

Лужи крови на Мичиган-авеню… Делегаты беснуются внутри Международного амфитеатра, репортер CBS News Дэн Разер получает удар в живот в прямом эфире от головорезов из Службы безопасности. Снаружи, на улицах, молодые женщины, которых тащат за волосы обезумевшие полицейские в свинцовых перчатках и с обнаженными пистолетами. На Кларк-стрит взрываются бомбы со слезоточивым газом. Длинноволосых мирных демонстрантов избивали дубинками и швыряли в полицейские фургоны. Сирены, крики, вопли, ужас, страх, ненависть.

Джими курил косяк и смотрел на происходящее по телевизору между дублями на студии звукозаписи. Джими вообще не может поверить в то, что видит. После МЛК, конечно, черные разнесли это место. После Бобби, держу пари, все было подстроено. Но белые люди сражаются с белыми людьми из-за этого… Что? Кто возглавит демократов против Никсона на выборах? Что за дерьмо, чувак?

Среда, 28 августа 1968 года. Очень тяжелые сцены той ночью в Чикаго, где проходит Национальный съезд демократической партии. Йиппи – ну, вы знаете, Эбби Хоффман, Джерри Рубин и все эти дикие коты, говорящие о серьезных вещах и раздающие бесплатные косяки и ЛСД, – объявили, что они собираются со всем разобраться. Джими нравились эти коты – недавно он дал Эбби десять штук на покупку травы, которую собирался отправить по почте на случайные адреса в Нью-Йорке. Они объявили, что сейчас все было по-другому. На этот раз не только речи, митинги и шествия, они собираются перекрыть дороги угнанными машинами, сбросить мешки с кислотой в городскую водопроводную систему. А потом они собирались менять конвенцию, чувак! Эти фрики с жидкими бородами, с их мягкотелыми либеральными ценностями и прямо-таки добрыми делами, собирались взорвать весь гадюшник!

За десять дней до этого, на концерт в Атланте Джими пришел с длинноногой блондинкой, которую только что встретил. Один из полицейских, нанятых для охраны Джими, вытащил пистолет и прицелился ему в грудь. Свинья завопила: «Негр не имеет никакого права лапать эту девчонку!»

Вау. Неужели? Ого, да.

Промоутер Пэт О’Дэй протиснулся между полицейским и Джими, но еще два офицера вышли вперед и тоже выхватили и направили на них свои пистолеты. В конце концов Пэт их уговорил успокоиться, пот градом катился у него по спине. Свиньи в знак протеста ушли с работы. Джими вел себя так, как будто все это уже видел, брат. «Пятьдесят лет назад я даже не смог бы войти в этот зал, – сказал он Пэту с понимающей улыбкой. – А еще через пятьдесят лет это уже никого не будет волновать».

Это было смешно. Если «пантеры», затеявшие перестрелку с копами, ничего не могли поделать, то у этих белых хиппи-котов с их театром и поэзией, с их богатыми мамочками и папочками не было шансов, верно? На самом деле было забавно ждать, что же дальше сделает чокнутый Эбби, после того как заявил, что он использует свою психическую энергию, чтобы заставить Пентагон левитировать. Ну же, детка, пусть наступят хорошие времена.

Им всем было не до смеха. В тот же день в Грант-Парк прибыла группа из 10 тысяч протестующих против ситуации во Вьетнаме. Кто-то ритуально опустил флаг. Копы пришли в бешенство при виде этого и бросились спасать флаг, избивая до крови всех, кто попадался им на пути. В ужасе толпа хиппи, йиппи, студентов и активистов начала швырять еду, камни, бетон – все, что попадалось под руку.

Лозунги «Нет, мы не пойдем!» превратились в «Свиньи – это шлюхи! Свиньи – это шлюхи!».

Они бежали, спасаясь от слезоточивого газа, облака которого преследовали их. Вице-президент Хьюберт Хамфри, приверженец старой школы, которого демократы собирались избрать вместо мертвого Бобби, принимал душ в своем номере в отеле Conrad, когда его окутал дым. Он вывалился из кабинки, кашляя и не в силах перестать чихать. Хамфри был за войну, и ребята его ненавидели. На протяжении всей предвыборной кампании люди моложе тридцати лет скандировали: «Немедленно прекратите войну! Немедленно прекратите войну!» А потом, когда его выдвинули, лозунг сменился: «Долой Хамфа! Долой Хамфа!»

Нахуй Хамфри. Пусть попробует этот газ на вкус.

В другом месте протестующие, одетые в самодельные маски из разорванных полицейскими рубашек, жгли американские флаги и поднимали вместо них флаг Вьетконга. Ненависть буйствует на улицах Чикаго. Массы людей, окровавленных, уставших, толпились у входа в зал заседаний, скандируя, в то время как полиция продолжала нападать на них.

«Весь мир смотрит! Весь мир смотрит!»

Джими выключил телевизор и вернулся к работе над новым альбомом, тем самым, который должен был стать двойным – это точно, детка, двойным, как Blonde on Blonde, очень важное дело. Тот, что он назвал Electric Ladyland в честь его излюбленной фразы для поклонниц, которых он называл «электрические леди».

Все крутое и заводное в конце шестидесятых определялось словом «электрический». Его любимым ночным заведением в Ист-Виллидж был Electric Circus: заявленная цель клуба состояла в том, чтобы «играть в игры, одеваться, как вам нравится, танцевать, сидеть, думать, настраиваться и включаться». Микс из головокружительных световых шоу, странной музыки, фриков, импровизационного уличного театра и, конечно же, спидов, кислоты, кокаина, дури, телок, хуев. Джими, мы любим тебя, чувак, приходи в любое время, хорошо-хорошо?

«В наше время все наэлектризовано, – объяснил Джими своим многочисленным поклонникам в андеграундной прессе. – Мы планируем, что наши звуки проникнут в душу человека на самом деле, понимаете, и посмотрим, смогут ли они пробудить что-то в его сознании, понимаете, потому что так много спящих людей».

В том же месяце вышла книга Тома Вулфа «Электропрохладительный кислотный тест». Ты уже прочитал ее? Интерсубъективность, ты понимаешь? Пожиратели кислоты, Кен Кизи, революция, «Ангелы Ада», Карлос Кастанеда… Джими Хендрикс, детка!

Когда его попросили описать свою новую музыку, Джими ответил шепотом: «Мы называем ее электрической церковной музыкой, потому что для нас музыка – это религия».

Электрическая церковная музыка, чувак, Джими наш Спаситель, хорошо-хорошо, понятно…

Америка теперь неслась по скоростной полосе. Через месяц после того, как протестующие подожгли Чикаго, кандидат в президенты от республиканской партии Ричард М. Никсон привел свою кавалькаду в тот же город, злобный император смеется над мирными протестами. В том же месяце, в ту же ночь, когда Джими занимался сладкой любовью со своей гитарой на сцене в Ванкувере, посвящая Foxey Lady своей бабушке Норе, которая была в зале, телевизионный конкурс «Мисс Америка» получил первый публичный удар от имени женского движения.

А вы разве не знали? Конкурс «Мисс Америка» был сексистский, расистский. Мисс Америка была частью американского милитаризма. Около двухсот членов группы «Нью-йоркские радикальные женщины» пришли туда, чтобы доказать свою точку зрения. В прямом эфире на национальном телевидении.

Они принесли брошюру, написанную Робин Морган, «Больше никакой “Мисс Америки”!», которой суждено стать главным источником феминистских знаний в ближайшие годы. По словам Морган, Мисс Америка «всегда была лилейно-белым расистским конкурсом; победитель гастролирует по Вьетнаму, развлекая войска в качестве “талисмана убийства”, весь трюк – это одна коммерческая игра зазывалы, чтобы продать продукты спонсора. Где еще можно найти такое идеальное сочетание американских ценностей: расизм, милитаризм, сексизм – все это упаковано в один “идеальный символ”, женщину?».

Никогда еще не было черной Мисс Америки. «Мисс Америка» была ничем не лучше окружной ярмарки, а женщины – не лучше скота. Чтобы продемонстрировать это, они короновали овцу как Мисс Америка. Эти цыпочки были крутыми, чувак! У них были мусорные баки свободы, в которые они приглашали женщин выбросить свои лифчики и трусики, свои детские подгузники и туфли на высоких каблуках, косметику и пояса – все эти символы угнетения женщин. Когда нью-йоркские радикалистки угрожали символически сжечь баки свободы, почти исключительно мужские СМИ были доведены до исступления, сравнивая эти действия с сумасшедшими уклонистами, сжигающими свои призывные карточки.

Еще один вид революции, братья и сестры, стоящие вместе во весь рост, черные и белые, молодые и старые.

Джими открывает коробку, которую только что доставил курьер, с английскими экземплярами Electric Ladyland. Другая обложка. Американская версия была построена вокруг типично треугольной групповой фотографии с Джими на вершине пирамиды и Митчем и Ноэлем у ее основания. Фотографии из сеанса с Линдой Истман, богатой девушкой-групи, выдающей себя за фотографа нью-йоркской сцены, чтобы вскоре поймать в свои сети[21] битла по имени Пол.

Джими написал от руки пять страниц текста, который он тоже хотел поместить на конверт альбома, типичный поток мыслей, написанный на рассвете в каком-то гостиничном номере неизвестно где. Типичный Джими в погоне за НЛО: «Это было не так давно, но мне кажется, что прошло много лет с тех пор, как я почувствовал теплое приветствие солнца…» Страница за страницей о «пограничниках» – может быть, это Майк и Чес, о «жидкой радуге» – ЛСД, детка. И подробные инструкции для звукозаписывающей компании о том, зачем, когда, где и как все это должно быть представлено.

Уважаемые господа,

Вот фотографии, которые мы хотели бы использовать в любом месте на обложке альбома, предпочтительно внутри… рядом друг с другом в разных размерах в сочетании с цветными снимками в разных местах. Например, пожалуйста, используйте цветные фотографии с нами и детьми на статуе для передней или задней обложки – внешней обложки. А на другой задней или передней внешней обложке используйте три хороших изображения с нами в ч/б или в цвете… Любые другие радикальные изменения в этих направлениях не будут соответствовать музыке и состоянию нашей группы на текущем этапе. А музыка – это самое главное. И у нас достаточно личных проблем, чтобы беспокоиться об этой простой, но эффективной схеме.

Спасибо. Джими Хендрикс.

Все это дерьмо шишки добросовестно игнорируют: гребаные музыканты-хиппи, чувак, отвали.

Джими не обрадовался, когда увидел, что они сделали с конвертом в США – гораздо более затратная версия того, что он придумал, – но он мог жить с этим.

А вот британская – ты что, блядь, издеваешься надо мной? Это же гребаная чушь собачья… НУ ЖЕ, ПАРЕНЬ!

Обложка с десятками обнаженных натур шокировала свободолюбивого любвеобильного Джими.

«Я не имею никакого отношения к этой дурацкой обложке LP», – сказал он американским журналистам, не зная, как примирить бессмысленный шовинизм картины с новым расцветом феминизма, который теперь пронизывает контркультуру.

«Я даже не хочу об этом говорить, – надулся он. – На этом альбоме, когда он был выпущен (в Америке), были фотографии меня, Ноэля и Митча на обложке и около тридцати хороших новых фотографий внутри. Но люди спрашивали об английской обложке, которая втянула меня в большие неприятности. Я ничего об этом не знаю. Я и понятия не имел, что там были фотографии десятка обнаженных девушек».

На самом деле он сказал «да» основной концепции, в которой он был центральной фигурой Бога, окруженной легионами возбужденных ангелов. Затем он струсил, не явившись утром на съемки в Лондоне.

Вопросы продолжали появляться. Он уточнил, что это было «грустно, что фотограф сделал девушек уродливыми. Некоторые из них – симпатичные цыпочки, но фотограф исказил фотографию с помощью объектива “рыбий глаз” или чего-то в этом роде. И хотя девушки были хорошенькие, они вышли изуродованными».

Что?

«Это подло. Любой такой злой человек рано или поздно умирает».

Что?

«Наше дело – попытаться омыть души людей. Мы сейчас пытаемся превратить нашу музыку в религию. В любом случае, она уже духовна, и мы хотим, чтобы ее уважали как таковую. Мы называем нашу музыку электрической церковной музыкой. Для нас это как религия. Некоторые дамы для нас тоже как церковь. Некоторые групи знают о музыке больше, чем парни. Люди называют их групи, но я предпочитаю термин “электрические леди”. Весь мой альбом Electric Ladyland посвящен им».

Джими потерялся в покрывале своего дилера. Говорили о том, что изначально хотели, чтобы на конверте был снимок потрясающе красивой немецкой модели Верушки, «ведущей нас через пустыню, а на нас как бы цепи».

Верушка, двадцатиоднолетняя прусская графиня, настоящее имя – Вера фон Лендорф-Штайнорт, недавно сошла с обложки журнала Vogue в самую мучительно соблазнительную сцену из арт-хаусного фильма Антониони «Фотоувеличение» 1967 года[22].

«Она такая сексуальная, что тебе просто хочется хммм», – пролепетал Джими. Но звукозаписывающая компания никак не могла оплатить такой счет. Так что Джими блуждал в интервью по каким-то хитроумным эллипсам кислотного сознания, которые временно сняли его с крючка по поводу конверта британского альбома. В Лондоне некоторым магазинам приходилось класть его в коричневый бумажный пакет, отчего он становился еще более желанным для фанатов.

Все, что делает Джими, сильно резонирует, всегда и везде. Понимаешь? День выхода Electric Ladyland в Америке – 16 октября 1968 года – это тот самый день, когда чернокожие американские спринтеры Томми Смит и Джон Карлос, золотые и бронзовые призеры в мужском забеге на 200 метров на Олимпийских играх в Мехико, занимают свои места на пьедестале почета на церемонии вручения медалей со значками прав человека и черных носках без обуви. На случай если кто-нибудь неправильно истолкует их послание, во время гимна США они демонстративно опускают головы и поднимают кулак в черной перчатке. Задуманный как жест солидарности с Движением за свободу чернокожих в Соединенных Штатах, он мгновенно читается всем наблюдаемым миром как салют «Власти черным». Символ убивающих полицейских «Черных пантер»! Нихрена себе! Никто и не думает объяснять, что оба мужчины являются членами олимпийского проекта по правам человека, организации, созданной годом ранее для протеста против расовой сегрегации в Америке и других странах, особенно в Южной Африке.

В Мексике всем насрать на это, а Международный олимпийский комитет срется и приказывает отстранить Смита и Карлоса от участия в сборной США и запретить им посещать Олимпийскую деревню. Когда Олимпийский комитет США отказывается, МОК угрожает запретить участие всей легкоатлетической сборной США. Это сработало на старших белых парнях, которые руководят командой США, и обоих спортсменов выгоняют с Игр и просят уехать домой – с позором.

Джими в Лос-Анджелесе лежал и наслаждался солнечным днем в своем недавно арендованном особняке в Бенедикт-каньоне – том же роскошном местечке, которое раньше использовали The Stones, – Electric Ladyland на пути к тому, чтобы стать его первым американским № 1, билеты на все площадки американского тура раскупают, раскупили и Hollywood Bowl; тусовался с Эриком, Джеком и Джинджером и всей этой тусовкой в Forum, где Cream играют свой прощальный Калифорнийский концерт; джемовал позже вечером в клубе в Западном Голливуде с Ли Майклзом, милым молодым котом на органе. Затем вернулся домой на рассвете со своей новой подружкой-блондинкой Кармен Борреро, бывшая Playboy Bunny теперь работала официанткой в коктейль-баре Whisky A Go Go.

Кармен была редкой жемчужиной: красивая блондинка-пуэрториканка. Она прекрасно справлялась с новым миллионерским особняком, тремя лимузинами, всеми его шоу, неограниченным количеством кокаина, красным «Джонни Уокером», золотой текилой «Хосе Куэрво», травкой, различными видами кислоты, грибами, спидами, героином.

Чудовище. Ведьма.

Милая штучка…

Если 1967 год был для Джими периодом гусарских пиджаков, а 1968-й – периодом волшебной шляпы, то 1969-й стал годом прекрасной банданы, повязки на голове. Момент, когда его новая корона-нимб наконец-то плотно прилегла к этим бархатным кудрям. Год подлинного ощущения своей силы теперь, когда он освободился от окровавленных цепей детства, от нищеты и самоотречения своих двадцати с небольшим лет, от ненависти к себе и жалких маленьких игр. Теперь пришло время отмахнуться от непринужденного, сладкоречивого почетно-белого представления, которое он разыгрывал для одураченных богачей Лондона.

Теперь пришло время показать, на что Джими действительно способен. Он чувствовал это. Чес ушел, хотя он все еще говорил о нем. Кэти ушла, хотя он и сказал ей, что все еще любит ее. Ноэль уходит, а Митч делает то, что ему говорят. Джими растянулся у бассейна в новом особняке стоимостью в миллион долларов высоко в горах Санта-Моники. Кармен рядом.

«Мой первоначальный успех был шагом в правильном направлении, – не торопясь объяснил он еще одному репортеру. – Но это был всего лишь шаг, всего лишь перемена. Теперь я планирую заняться многими другими вещами. В этом году мы собираемся сделать все с большим размахом. Прежде всего, наши записи станут лучше с точки зрения техники. Мы не были довольны ни одной из них! Наш продюсер Чес Чендлер до сих пор не понимал, когда крутил ручки в кабинке. Раньше иногда я заканчивал какую-нибудь вещь, а потом приходил кто-то другой и все портил, нарезая запись или склеивая. Они все портили».

«В будущем мы позаботимся об этой детали сами, вместе с Дейвом Мейсоном, который покинул Traffic, чтобы поработать над этим, помимо всего прочего. Он думает по-другому, у него есть новые идеи в технике записи и хороший слух. Я точно знаю, что хочу услышать. Я собираюсь взять Бадди Майлза и Пола Карузо в студию. Я хочу писать песни и продюсировать материал. И Ноэль тоже собирается взять несколько человек».

Разговаривая с тем же репортером, Ноэль, у которого теперь была своя собственная группа, Fat Mattress, – заводное имя, верно? – поддержал Джими в этом вопросе, хотя, будучи Ноэлем, он не мог не добавить: «Я хотел работать с Fat Mattress, потому что это давало мне возможность писать. И я подумал, что должен быть сопродюсером, потому что у меня есть идеи, а Джими не позволял мне над ними работать».

Бедный гребаный Ноэль, чувак. Но посмотрите, как далеко он зашел, не будучи басистом. Не будучи певцом или хорошим автором песен. Засветился на обложке американского альбома № 1 Джими, но едва ли был на пяти из его шестнадцати треков. Гастролировал по миру, спал со всеми цыпочками, которые не могли добраться до Джими, круто, чувак, – и получал деньги. Когда ты мог бы вместо этого стать молочником – в гребаном Фолкстоне.

Настроение Джими ухудшается по мере того, как первые недели 1969 года превращаются в обвал… цыпочки звонят в дверь посреди ночи; иногда он возражает, иногда нет; Кармен спускается по лестнице и видит, как он трахается с ними на полу… дом полон музыкантов, знаменитых и не очень; Эрик Бердон, заезжающий на кислоту; Пол Карузо, старый знакомый еще со времен Ист-Виллиджа, дующий в свою губную гармошку после кокаина. Бродяги из Лос-Анджелеса, не имеющие постоянного места жительства, пользуются гостеприимством, в конце концов растаскивая гитары Джими, сценические костюмы – даже забирают книгу поэтических и лирических идей Джими… Джими, пьяный и накачанный кислотой, нахрен! Обвиняет во всем Пола Карузо, бьет его кулаком в живот и выгоняет из дома. Пол бежит в укрытие в Западном Голливуде, видит Ноэля в The Whisky и рассказывает ему, что только что произошло. Ноэль, не двигаясь, щурясь сквозь бабушкины очки, говорит Полу: «Врежь ему по морде. Он это заслужил».

Два дня спустя Джими, снова не в себе и пьяный, устраивает шоу перед Эриком и Ноэлем, изображая жертву, обвиняя Кармен в том, что она трахнула Пола Карузо и что хочет трахнуть Эрика, и в том, что вы все, блядь, вокруг в этом замешаны. Я, БЛЯДЬ, ВСЕ ЭТО ВИЖУ! Он швырнул в нее полупустую бутылку из-под водки – прямо в лицо, чуть выше глаза. Ноэль кричит: «Звони 911!» Кармен в машине скорой помощи, врет о том, что только что произошло, чтобы они не вызвали полицию, а медики предупредили ее, что она может потерять глаз.

«Знаешь, Ноэль, возможно, однажды спас мне жизнь, – вспоминала Кармен много лет спустя. – Джими был очень ревнивым человеком, и когда Джими пил, он становился очень жестоким. Во всяком случае, в тот раз он швырнул бутылку через всю комнату и чуть не выколол мне глаз. Ноэль сразу же отвез меня в больницу… Видишь ли, у Джими была сторона, которую никто толком не знал… У меня есть шрамы, чтобы доказать это: один над ухом (довольно сильный порез) и под бровью шрам над правым глазом, когда он бросил бутылку водки и она ударила меня и разбилась, – просто потому, что он думал, что Эрик Бердон строил мне глазки».

Снова тур по Европе. Джими и группа поехали в Швецию, Данию, Западную Германию, Францию, Австрию… нелегкие места в 1969 году… Джими сильно пил, рискуя всем, чтобы получить дерьмо, доставленное из Лондона… в первом февральском номере журнала Rolling Stone он был признан исполнителем 1968 года… обратно в Лондон, к Кэти или еще к кому-нибудь… два концерта в Albert Hall, второй снят на пленку… он жил в квартире на Брук-стрит, порхал между Olympic, записывая треки, и тусовками в Speakeasy и Ronnie Scott’s… джемил с Роландом Кирком, джемил с Джимом Капальди и Дейвом Мейсоном… потом на вечеринку в честь Мэри Хопкин… признан лучшим мировым музыкантом по версии журнала Disc и Music Echo… потом опять в Speakeasy, джемил с Кваси ‘Рокки’ Дзидзорну… джемил с The Gods…

Первым классом – один, без Кэти, да – обратно в Нью-Йорк. Джемил в клубе с The Buddy Miles Express… возвращается на студию, записывая все, что приходит ему в голову, использует все свое время, двигается вперед… вернувшись в Лос-Анджелес в конце марта, зашел в Palladium, встал и начал играть с Делани и Бонни… заезжает в студию Sound Factory на Сансет на вечеринку к Доновану… вернувшись в Нью-Йорк в апреле, он по ночам ходит на студию, чтобы записать… Что? Репетиция очередного тура в течение дня при поддержке Fat Mattress, Роли, Филадельфия, обратно в Нью-Йорк и на студию… Мемфис, Хьюстон, Даллас, снова Нью-Йорк и студия… возвращается в Лос-Анджелес в Forum… а на следующий день уже в Сан-Франциско, в Oakland Coliseum… утренний рейс на следующий день обратно в Нью-Йорк и на студию.

В мае были назначены еще выступления, и Майк Джеффри потянул за рычаги, начав с гигантского Cobo Hall в Детройте, а затем рано утром вылет в Торонто на большое шоу в Maple Leaf Gardens… В 9:30 утра Джими остановили, когда он пытался пройти канадскую таможню. Арестован за то, что таскал с собой большой гребаный мешок героина – и гашиша. Его отпустили позже в тот же день под залог в 10 000 долларов. До выступления оставались считанные минуты.

Джими в дерьме. По самые уши. Контрабанда наркоты в Торонто? Это же тюремный срок, брат. Прямо в ад.

Джими в тот вечер был на сцене и старался держать себя в руках, учитывая тот шквал говна, который вот-вот обрушится на его голову. Джими мягко наклонился к микрофону во время нежной, обнажающей версии Red House, и спел: «Как только я выйду из тюрьмы / я хочу увидеть ее…»

Глава 25

Электрическая семья

«Ты под кайфом, Джими?» – шумит толпа. Хендрикс пытается говорить, но ему трудно сосредоточиться. И снова откуда-то рядом со сценой: «Ты под кайфом, Джими? Ты под кайфом, парень?»

Джими под кайфом. Его настрой упал.

Woodstock, около восьми часов утра понедельника, солнце скрывается за облаками. Он на сцене, опоздал на девять часов. Девяносто процентов толпы уже разошлось по домам – остальные либо только просыпаются, либо изо всех сил стараются не заснуть.

Молодые промоутеры – напуганные грозами, перерасходом в полмиллиона, нехваткой туалетов, еды и воды, а также потрясенные смертями (три), родами (два), выкидышами (четыре), сотнями жертв кислоты, – бросились в бой и предложили прервать шоу и вставить выступление Джими к полуночи в воскресенье, но Майк Джеффри настаивал на том, что Джими как хедлайнер должен закрыть фестиваль.

Молодые промоутеры – занятые раздачей рукописных листовок, предупреждающих толпу держаться подальше от светло-голубой кислоты, – выдавали мудрые советы вроде «не бегай голышом под палящим солнцем» и готовили палатки для обдолбанных, кивали своими обкуренными головами и соглашались. Все, что захочет Джими, чувак.

Джими, который не спал почти семьдесят два часа, пожал плечами и устроился на ночь в палатке со своей новой группой Gypsy Sun and Rainbows, выкурил тонну дури, нюхал кокаин, глотал кислоту, попивал вино и играл на акустических гитарах в ореоле пульсирующей перкуссии.

Примерно на рассвете Джими решил, что было бы здорово сделать пару акустических номеров в своем сэте, но промоутеры, при поддержке Майка, ни в коем случае не разрешили ему этого. Они хотели повторения Монтерея. Гитара в огне, высунутый язык, громкие хиты… Джими попытался объяснить, что он сейчас в другом настроении.

Но промоутеры не заказывали нового Хендрикса, чтобы закрыть фестиваль. Это не тот Хендрикс, о котором бы все говорили, как того хочет Майк Джеффри.

Когда Джими и его новый состав из шести человек передвигаются по сцене, ведущий представляет их: «Дамы и господа, The Jimi Hendrix Experience!»

Джими держит себя в руках, разрываясь между двумя мирами, как и весь этот год. Он улыбается и говорит: «Я вижу, мы снова встретились. Хммм…» Толпе это нравится, она кричит, улюлюкает, оживляется.

Джими должен все прояснить, что бы Майк или кто-то еще об этом ни думал.

«Окей, окей, нам нужно кое-что прояснить. Мы устаем от The Experience время от времени…»

Толпа на самом деле не слушала, просто радовалась общению с легендой.

«Поэтому мы решили изменить все и назвать нас Gypsy Sun and Rainbows. Потому что, конечно же, мы всего лишь банда цыган…»

Никакой реакции толпы. Джими продолжает.

«У нас Билли Кокс на басу…» Всплеск аплодисментов.

«Из Нэшвилла, штат Теннесси, у нас Ларри Ли играет на гитаре…» Аплодисменты потише.

«У нас там Джума играет на конгах…» Аплодисменты сильнее. Джими шутит: «Извините, Митч Митчелл на барабанах…» Мгновенное узнавание имени, предвкушение, настоящие аплодисменты.

«На конгах у нас еще Джерри Велез». Овации, всплеск. Но теперь все счастливы: Джими вот-вот начнет играть – наконец-то.

Джими наклоняется и говорит: «Ну, я путешествую со скоростью перерожденного человека…»

Джими был подавлен. Теперь он на высоте. В 1969 году он меняется ежечасно.

Он был очень расстроен из-за того, что Cream распались. Он чувствовал себя так, словно он последний выстоявший солдат. Эрик сказал ему, что это произошло на шоу в Лос-Анджелесе. На гастролях иногда у всех возникает желание все бросить, чувак. Затем вы возвращаетесь домой, чувствуете пустоту и меняете свое решение.

Но с Cream все было по-другому. Джими слышал, что они собираются сделать еще один альбом. Так что в Нью-Йорке на Новый год, когда он вернулся на студию Record Plant и записал еще кое-что из того, что ему нужно было выбросить из головы, Эрик сказал ему по телефону: «Нет, чувак, это конец».

На следующий день Джими улетел в Лондон на Happening for Lulu – грандиозное субботнее шоу, выходящее в прямом эфире на канале ВВС перед шестичасовыми новостями. Веснушчатая двадцатилетняя певица Лулу в своей сексуальной мини-юбке хрипловатым голоском представляет их так сладко: «Сейчас они споют для вас песню, которая сделала их известными в этой стране, – Hey Joe».

План состоит в том, что в конце номера Лулу выйдет на сцену и споет дуэтом с Джими один из своих хитов, To Sir, With Love. Джими и парни сидели в гримерке и раскуривали огромный кусок гашиша, который Митч принес с собой.

Когда они начинают играть, Джими, у которого нет никакого интереса к исполнению своего двухлетнего хита, дурачится в течение минуты, затем машет группе, с грохотом останавливая их звуком своей гитары, и говорит миллионам попивающих чай в своих домах зрителям: «Мы хотели бы прекратить играть эту чушь и посвятить песню… Cream».

Бормочет что-то об Эрике, Джеке и Джинджере и начинает Sunshine Of Your Love – американский хит Cream, основанный на басовом риффе, который придумал Джек Брюс, вдохновившись одним из ранних лондонских шоу Джими.

Сигнал паники от персонала ВВС. Шоу должно было закончиться точно в срок, чтобы они могли перейти к новостям. Но Джими это не волнует, детка. У Джими свой ритм.

«Нас выводят из эфира», – хихикает он, когда менеджер отчаянно подпрыгивает и машет ему, чтобы он остановился.

Но Джими это не волнует, детка, и он просто продолжает играть. Камера на Лулу, крупный план, глаза широко раскрыты с восторгом непослушного ребенка.

Джими наконец завершает песню длииинным риффом.

Паника позади, деревянный голос диктора ВВС: «А теперь, с извинениями за небольшую задержку, шестичасовые новости…»

Джими, Ноэль и Митч, хихикая, возвращаются в свою гримерную, их прет, а Лулу вприпрыжку бежит за ними.

Джек Брюс, который смотрел шоу из дома, позвонил Джими на следующий день.

«Я сказал ему, как был потрясен, когда он начал Sunshine, – сказал Джек мне много лет спустя. – Он расспрашивал о прощальных концертах, которые Cream давали в Albert Hall (в ноябре 1968 года). Джими был в Америке, когда мы их делали, поэтому не мог там быть. Ему было очень интересно услышать, как мы снимали и записывали их, зная, что это были наши последние шоу. Потом он рассказал мне, что в следующем месяце будет давать два концерта в Albert Hall. Я не знаю, думал ли он о том, чтобы сделать их своими прощальными шоу – своего рода шоу конца The Experience, – но ему было очень интересно узнать, каково это. Как и знать, что мы все собирались делать дальше, когда нам больше не нужно было думать о Cream».

На самом деле Джими уже проболтался в интервью Melody Maker, как он, Митч и Ноэль хотят «исследовать разные сцены». Они не будут расставаться навсегда, быстро подчеркнул он, это было больше для того, чтобы позволить Ноэлю поднять свою собственную группу, Fat Mattress, в то время как Митч теперь был связан с группой под названием Mind Octopus.

Джими тоже будет «делать то и это». The Experience станет больше похож на «группу музыкальных цыган, передвигающихся повсюду».

Апрель 1969 года, снова в Нью-Йорке. До распада далеко. Джими, под давлением Майка Джеффри, собирается начать репетиции с Митчем и Ноэлем для очередного громкого американского турне. Майк живет и работает в большом здании из стали и стекла на Манхэттене и нуждается в больших деньгах после выкупа половины управленческой сделки Чеса и поддержки своего звездного клиента в течение шести месяцев. Не говоря уже о двух ночных сессиях, которые он недавно записал с британской джазовой парой, гитаристом Джоном Маклафлином и контрабасистом Дэйвом Холландом, а также крепким молодым черным барабанщиком Тони Уильямсом, – все они являются членами новой «электрической» группы Майлза Дэвиса.

Если Джими хочет тратить свое время на бесполезный шум с джазовыми музыкантами – даже не настоящий джаз, как у Майка в его клубах, а это, блядь, неразборчивое электрическое дерьмо из хедшопа, – то это его забота. Но когда Джими разгуливает в роли большого человека, таская толстые пачки пятисотдолларовых банкнот, засунутых в ботинки, и раздавая подачки каждому обездоленному чуваку на улице, которого он когда-то знал, ожидая, что Майк оплатит остальные счета, тогда именно Майк будет принимать решения о том, с кем Джими гастролирует, понимаешь?

Джими и согласен, и не согласен. Ему нужны деньги, чтобы сохранить свой новый беспроблемный образ жизни. Но жажда выйти за рамки того, что Митч и Ноэль были способны сделать с ним, начала брать верх. Куинси Джонс попытался наконец свести Джими и Майлза в студии. Они уже достаточно долго кружили друг вокруг друга, делились одеждой, подружками, торговцами кокаином. Пришло время заняться настоящим делом.

Джими согласился, при условии что Майлз сбавит обороты. Майлз согласился, при условии что Джими заплатит ему 50 000 долларов наличными за день. Джими согласился. Майк только рассмеялся и велел ему отъебаться. Он никак не мог выложить пятьдесят кусков за то, чтобы какой-то долбаный кокаинщик, как Майлз Дэвис, пришел и сделал еще более бесполезную инструментальную ерунду. Джими вполне мог сделать это сам, без всяких дополнительных затрат. Майк смеется, когда произносит это, новые люди Майка смеются вместе с ним.

Вместо этого Майк бронирует больше времени на студии Record Plant, и Митч и Ноэль послушно появляются, зная, что Джими тоже может появиться, а может и не появиться, и что даже когда он это сделает, то будет с его растущей с каждым днем свитой. Однажды вечером это были Девон, плюс еще пара подружек и какой-то кот по имени Марк, который представился как «дилер Джими» и выложил поля снега для всех. В другой раз это снова Девон и Марк, только теперь есть еще шесть новых цыпочек – никто не знает их имен и не хочет знать, – плюс какой-то кот, несущий бонго, говорит, что он водитель Джими, который, когда узнал, что парень играет на бонго, попросил его тоже прийти в студию.

Пьяные цыпочки из The Scene приходят, невнятно бормоча что-то; какие-то беспризорники, которые не перестают нервно хохотать. Джими игнорировал их, подталкивая Митча и Ноэля делать дубль за дублем, пока они не уйдут и не вернутся на следующий день.

В разгар этого Майк организовал интервью и фотосессию для Джими с журналом Life. Майк на седьмом небе от счастья. Это не издание для длинноволосых хиппи, которые читали Rolling Stone, покуривая траву, Life был для богатых взрослых. Life – это высший класс. The Beatles были в Life. Дилан был в Life. Гарри С. Трумэн и Уинстон Черчилль были в Life. Джими на развороте – это все равно что короновать его новым королем американского рока.

Life, Джими! Не облажайся!

Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем этот номер попадет в газетные киоски в октябре, но, черт возьми, это стоило ожиданий, думал Майк. Life был известен качеством своих фотографий и иллюстраций, а обложка номера Джими Хендрикса была мощной и красивой.

Под заголовком «Бесконечность Джимиса» красовалась фотография Джими в «комнате, полной зеркал». Фотографом был Раймундо де Ларрен, чилийский аристократ, предпочитавший носить сомнительный титул маркиза де Ларрена. Блестящий, безумно экстравагантный модельер в молодости, который позже породнился с семьей Рокфеллеров, взяв невесту на сорок лет старше его, «маркиз» сделал фотографии Джими, которые были возмутительными, изысканными, подходящими для золотого Бога.

Цитаты Джими, сразу после краткого вступления, были одинаково орнаментальны и одинаково пафосны, если не полностью грамматичны.

«Представьте себе, что ваш ум – это большая грязная чаша, – зловеще начинает он, – и ил очень медленно оседает, но помните, что ваш ум все еще грязен и вы не можете понять всего, что я говорю».

Океееей…

«Музыка проложит путь. Настанет день, когда дома будут сделаны из бриллиантов и изумрудов, которые больше не будут иметь никакой ценности и прослужат под дождем дольше, чем деревянный дом. Пули будут сказками. Это будет возрождение от плохого к абсолютно чистому и хорошему, от потерянного к найденному. Повседневный грязевой мир, в котором мы живем сегодня, по сравнению с духовным миром подобен паразиту по сравнению с океаном, а океан – это самое большое живое существо, о котором вы знаете».

Угу-угу.

«Один из способов приблизиться к духовной стороне – это смотреть правде в глаза. Люди, которые зарабатывают много денег, становятся все печальнее и печальнее, потому что в глубине души они чувствуют боль. Поэтому они идут и покупают проститутку в субботу, а в воскресенье идут в церковь и молятся на земле в маленькой будке, слушая проповедь человека, у которого те же проблемы, и тарелка для сбора денег все ходит по кругу. Этот человек думает, что нашел религию, но ему становится все больнее и больнее, потому что он не приближается к духовной стороне, а именно она и задает атмосферу…»

Так продолжается еще несколько абзацев. Вся «атмосфера… через музыку… сама по себе духовная вещь… как волны в океане. Вы не можете просто вырезать идеальную волну и взять ее с собой домой…»

И еще: «Раса людей… люди, живущие в цементных ульях… огромный эгоизм… Посмотрите на сутенеров и конгрессменов…»

К счастью, Джими «мог лучше объяснить все с помощью музыки… проповедуй в подсознании то, что мы хотим сказать… отправляясь в другой мир… это естественный кайф… подумай о том, чтобы собраться с мыслями…».

И так далее и тому подобное. «Как будто мои мысли вернулись в те времена, когда я был летающим конем…»

В заключение: «Музыкант, если он посланник, подобен ребенку, который еще не слишком подвергся воспитанию человека человеком. На его мозге еще не так много отпечатков пальцев. Поэтому музыка намного глубже, чем все, что ты когда-либо чувствовал».

Подождите… летающий, блядь, конь?

Майк не стал утруждать себя пустыми словами, он просто смотрел на потрясающий разворот, красивые фотографии – чертовски великолепные! Затем он заказал пятьдесят экземпляров, чтобы раздать их людям: американским звукозаписывающим компаниям, на которых он хотел произвести впечатление, влиятельным агентам вроде Фрэнка Барсалоны, промоутерам концертов высшей лиги вроде Билла Грэма и некоторым лицам за закрытыми дверями, для которых ему тоже нужно было устроить шоу – старым усатым итальянцам.

Однако к тому времени, когда на улицах появился журнал, Джими уже находился в совершенно другом месте. Лето выдалось тяжелым. Сверхтяжелым. Торонтская история, чувак. Джими, конечно же, отрицал все – он никогда бы не пошел на героин. Утверждал, что какая-то девица из Детройта накануне вечером дала ему нычку в стеклянной банке с желтой крышкой, которую он просто бросил в свою сумку, не задумываясь. Даже не заглянул внутрь, чтобы посмотреть, что это было, ну ты же знаешь, фанаты всегда дарили маленькие подарки. А Джими простудился, просто предположил, что цыпочка положила ему немного лекарства от простуды, понятно?

Конечно, детка. Стеклянная банка с тремя плотно завернутыми целлофановыми пакетами белого порошка в ней. И маленькая металлическая трубочка, смазанная темной смолой. Ничего такого, правда, брат? Откуда Джими мог знать?

Тогда же были арестованы и другие рок-звезды. Джаггер и Ричардс, Джонс, конечно, Леннон и Донован, коты из The Dead, Клэптон… все это надоедает: музыканты, которых достают копы.

Но The Stones и The Beatles, Донован и The Dead – все это было связано с травой и кислотой. Джими же арестован за самое мерзкое дерьмо, за которое копы могли прижать, причем по-крупному.

Для всех Джими говорил, что копы подбросили ему это. Никто по-настоящему в это не верил, но это вызвало симпатию в подпольной прессе. Именно тогда поползли слухи о том, может ли Майк Джеффри быть как-то вовлечен в это дело…

В Лос-Анджелесе ему сообщили, что некоторые шпионы из ФБР теперь пристально следят за ним, их глаза загорелись, когда они получили информацию о том, что Джими дает деньги «пантерам». Эбби Хоффман – это одно. Хоффман и ему подобные никогда по-настоящему не представляли угрозы. Но Хьюи Ньютон, Элдридж Кливер и их банда – это была высшая лига. Будь осторожнее, парень.

Это была чистая правда. Джими пытался найти способ наладить контакт с тех самых пор, как какие-то крутые «пантеры» вторглись в его гримерку в Fillmore West, приказали всем выйти и начали называть его «белый негр».

За полгода до истории в Торонто интервью с Джими появилось в радикальном молодежно-культурном журнале Teenset с заголовком «Джими Хендрикс, черная сила и деньги».

Джими говорил о черной воинственности, и они процитировали следующее: «Возьмите «Черных пантер»… Я знаю, это напоминает войну, но именно это случится, будет война, если никто ничего не сделает мирным путем… Вы должны бороться с огнем с помощью огня».

Майк обосрался в ночи, когда ему сказали об этом. Что за хуйня, Джими? Ты хочешь убить свою аудиторию наповал за одну ночь?

Федералы отнеслись к этому еще серьезнее. Но федералы не понимали того факта, что ни один уважающий себя американский чернокожий чувак не будет читать отстойный журнал для белых хиппи.

В любом случае, ничто из этого не волновало Джими. Он знал, откуда все это взялось и что именно это было. Он уже много лет таскал в ручной клади всякое дерьмо. Конечно, совсем другое дело, что кто-то вроде Майка мог бы сделать с этой информацией. В последнее время отношения с Майком становились все более сложными. Он уже несколько месяцев предупреждал Джими, что тот нарушает правила: тусуется с Майлзом Дэвисом, с «Черными пантерами», даже меняет группу. Может быть, героин – это способ Майка усилить контроль? Летом 1969-го паранойя говорила, что все возможно. Джими нюхает грамм за граммом прямо с гор ацтеков, курит хорошую калифорнийскую траву, Девон, Кармен, Майк, Митч и кто бы там ни был следят за ним двадцать четыре на семь.

На предварительном слушании в Торонто в июне судья Роберт Тейлор назначил дату суда над Джими по двум пунктам обвинения в хранении на 8 декабря. Испытывая облегчение, оттого что ему не грозит обвинение в контрабанде и / или торговле, Джими внес залог в размере 10 000 долларов и улетел обратно в Нью-Йорк.

Woodstock должен был вылечить Джими от его болезней. Теперь Майк мог потребовать 100 000 долларов за шоу Jimi Hendrix Experience, но тур шел не гладко. Дерьмовая ночь в долине Сан-Фернандо, где Джими провел весь концерт, повернувшись спиной к зрителям, а затем обвинил в этом некоторых «плохих людей за кулисами»: еще одна неожиданная делегация разъяренных черных радикалов, требовавших денег за политические акции, заставили Джими поволноваться. Рассказывая об этом журналистке Шэрон Лоуренс, он сказал: «Я не чувствую себя черным. Я больше всего обращаю внимание на свои индейские корни».

Прохладная ночь на арене Seattle Center – в родном городе Джими, – где он и Кармен, оба сильно обдолбавшись, заставили молодого охотника за автографами поработать их водителем в ранние часы после концерта, Джими показал Кармен некоторые места, которые что-то значили для него, когда он рос.

Куда бы он ни пошел, он всегда оставлял двери открытыми, и через них текли самые разные люди. Когда Жанетт Джейкобс появилась в Нью-Йорке, она вспоминала: «Он говорил мне: “Чего ты хочешь?” А я отвечала: “Что ты имеешь в виду?” Он говорил: “В соседней комнате ты можешь получить все бесплатно”. Я спросила, кто они такие, и он ответил, что это фанаты, которые пытаются его обдолбать. Не для того, чтобы навредить, а чтобы завести. Там было все что угодно – любые наркотики, выбирай».

«Ты не поверишь. Они действительно думали, что он может принять все это разом. Тяжело предполагать, что люди, которые его любили, могли бы его убить. Не намеренно, конечно. Он был идолом, может быть, гением, и они думали, что он может принять все. Он любил экспериментировать, но я никогда не видела, чтобы он принимал что-нибудь, кроме кислоты. Я знаю, что он нюхал, потому что все что-то нюхали. Но я никогда не видела у Джими иголку».

Один из лучших вечеров наступил, когда Джими играл с Buddy Miles Express, которые выступали на том же фестивале, к ним присоединился Эрик Бердон и новая группа Earth MoTher. Джими играл больше двух часов, свободно импровизируя вместе со всеми. «Это было так, как будто Хендрикс прорвался в самое глубокое музыкальное измерение, доступное смертным», – восторгался художественный редактор журнала Los Angeles magazine.

Затем в конце июня, The Jimi Hendrix Experience отыграли последнее шоу, став хедлайнером Денверского поп-фестиваля на стадионе Mile High. Джими, под кайфом, как он делал теперь почти на каждом выступлении, снова сам не свой, необычайно ожесточенный, изменил слова в Voodoo Child и выдал в микрофон: «Gonna make a lot of money and buy this town / Gonna buy this town and put it all in my shoe…»

Гнев и взаимные обвинения уже наполнили жаркий воздух Колорадо. Большая толпа бунтовала перед стадионом, требуя, чтобы вход был бесплатным. Затем, когда Джими пробормотал что-то о том, что это «последний концерт, который мы когда-либо будем играть вместе», 17-тысячная толпа внутри стадиона тоже взбунтовалась. Вооруженные полицейские начали стрелять слезоточивым газом, и Джими язвительно заметил: «Мы видим слезоточивый газ – это знак Третьей мировой войны».

Ноэль Реддинг, устав от всего этого, решил, что больше не выдержит, и на следующий день улетел обратно в Лондон. Он был удивлен – по его словам, совершенно опустошен, – когда один из гостей за кулисами спросил его перед началом концерта, что он собирается делать теперь, когда группа распалась. Ноэль утверждал, что ничего об этом не знает. Ах, блин, этот Ноэль. Он знал. Все это знали. Опираясь на ложное чувство вины, он проделал весь путь до конца.

Митч, прирожденный профи еще со школьных времен, ждал, куда подует ветер, и понимал достаточно, чтобы не раскачивать лодку. Наблюдая за обстановкой, разговаривал о каком-то проекте с Роландом Кирком. Роланд Кирк, блин! Эй, парень, посмотри на Митча! Митч все делал правильно, но когда экскурсия закончилась, все равно должен сесть в самолет домой.

В тот же день, когда Ноэль вылетел в Лондон, Джими вернулся в Нью-Йорк и поселился в отеле Navarro на Сентрал-Парк-Саут. Navarro был новым местом для тусовки рок-элиты, и Джими надеялся на веселье. На следующий день ему позвонили из Лондона: Брайан Джонс был найден мертвым лицом вниз на дне своего плавательного бассейна в возрасте двадцати семи лет.

А потом еще больше паранойи. До Нью-Йорка дошли слухи о том, что о Джонсе позаботились, понимаешь? Брайан с самого начала рассказывал Джими, как другие относятся к нему. Как они всегда строили против него козни. Как они хотели, чтобы он ушел.

Джими просидел всю ночь в своем номере в отеле Navarro, нюхая кокаин, разговаривая по телефону с Лондоном, Лос-Анджелесом, с Майком и говорил ему: «Слушай, чувак, мне надо уходить, понял?» А потом пожалел об этом. Джими не хочет довериться кому-то, кому он не полностью доверяет, а Джими больше никому не доверяет.

Джими нюхал кокаин с Кармен, нюхал героин с Девон, говорил о новой группе, которую он хотел бы собрать. Что-то вроде современного оркестра, но предназначенного для грядущего межгалактического поколения, для тех, кто слышал музыку как цвета, понимаешь? Пройтись по обе стороны радуги, вы понимаете, о чем я говорю?

Первый звонок – его старому армейскому приятелю Билли Коксу, попросил, чтобы он приехал и сыграл на басу. Приглашенный на вечернее шоу NBC Джонни Карсона менее чем через неделю после смерти Брайана, Джими приходит зажатый, безостановочно жуя лакричную жвачку Black Jack. Поскольку Джонни уклоняется от всего этого по совету «близких друзей», опасаясь даже малейшего намека на какую-либо связь с «Пантерами», шоу ведет гость – Флип Уилсон, тридцатипятилетний чернокожий комик, который звучит даже старше, пытаясь звучать хиппово. «Я могу это понять», – говорит он, когда Джими бредет по какому-то внутреннему галактическому шоссе, где музыка – это религия.

Наконец, Джими идет к сцене, где Билли Кокс, прибывший в город всего сорок восемь часов назад, ждет своего первого публичного выступления в качестве участника группы Хендрикса вместе с Эдом Шонесси, сорокалетним барабанщиком домашней группы Tonight Show. Эд – крутой чувак… Он играл с Бейси, Гудманом, Дорси, записывался с Куинси, Гиллеспи, Билли… Эд знает свое дело, детка!

Джими посвящает свое выступление Брайану Джонсу. «Это Билли Кокс, наш новый басист, – говорит он, – а эта вещь называется Here Comes Your Lover Man Out The Window, I Can See Him. Но игра прекратилась после того, как у Джими взорвался усилитель. Хаос в прямом эфире.

Тремя днями ранее Майк записал Джими на шоу большого конкурента Карсона – «Шоу Дика Каветта» на канале ABC. Тридцатидвухлетний Дик бесконечно круче Джонни. Если бы Дик мог, он бы посадил Граучо Маркса рядом с Сальвадором Дали. Марлона Брандо – напротив Бобби Кеннеди, если бы мог. Месяц спустя он превратит вечернее шоу в Вудстокский спецвыпуск, где выступили Джони Митчелл, Стивен Стиллз и The Jefferson Airplane.

Джими появляется в синем кимоно, начинает рассказывать о том, как вместе с группой «мы планируем, чтобы звук проникал в душу человека». Затем встает вместе с группой Каветта – Билли еще не приехал в Нью-Йорк – и исполняет эскизную импровизированную версию песни Hear My Train A Comin. Гитара издавала протяжные звуки, студийные парни маячили у него за спиной, Джими риффовал свою городскую лирику, только на этот раз превратив ее в «и если ты еще раз займешься со мной любовью, девочка, я могу даже подарить тебе кусочек…». А потом заканчивает песню, поднося к лицу свой безукоризненно белый Strat и выковыривает зубами последние жемчужные ноты. Смеясь в лицо всей этой лжи.

После этого Джими полностью сменил обстановку, променяв город на новое местечко в сельской местности. Особняк с восемью спальнями, расположенный на десяти акрах великолепных горных лесов в крошечной деревушке Шокан всего в нескольких минутах езды от Вудстока. В доме имелись конюшни для верховой езды, лошади, большой открытый бассейн, а также штатный повар и экономка.

Майк, который недавно начал снимать неподалеку собственную роскошную загородную виллу, нашел это место для Джими. Удивленный Джими перевез туда всю свою новую «электрическую семью».

Арендная плата составляла 3000 долларов в месяц (около 21 000 долларов пятьдесят лет спустя), но Майк сказал Джими, что это будет стоить каждого цента, если это означает, что музыкант теперь может реализовать свое художественное видение вдали от ежечасных отвлечений Нью-Йорка.

В этом был весь Майк – разговором способен вытащить свой призовой актив из-под носа нескольких конкурирующих интересов за внимание Джими. Если бы это были просто фанатки и бесконечные наркотики, отчаянные прихлебатели и голодные стервятники музыкального бизнеса, ожидающие нападения, – как тот ублюдок Алан Клейн только что сделал с The Stones, сначала финансово отрезал Луга Олдэма, а затем полностью выкупил его в обмен на миллион долларов аванса группе, – разговоров было бы более чем достаточно.

Но теперь Джими был вовлечен во всякое дерьмо, которое Майк больше не мог контролировать. Для Джими это были в основном гребаные «Пантеры». Майк понимал, что Джими на самом деле плевать хотел на этих парней. Он просто не мог смириться с тем, что они стыдят его за то, что он недостаточно черный. Когда вооруженные черные американцы называли Джими «белым негром», это было хуже всего, что Майк когда-либо видел. Так что Джими не раз собирал большие бабки и обращался к братьям через прессу. Он даже избавился от своей белой группы.

Но этого никогда не будет достаточно для черных радикалов. Они тоже не были глупы. Как только они увидели, что Джими был в полном дерьме, они просто давили еще сильнее и выжимали из него еще больше. Больше денег, больше времени, больше рекламы… К черту этих людей!

Но это было еще не все. Джими стал одним из самых известных черных музыкантов в мире – для почти исключительно белой аудитории. Чем известнее он становился, тем белее становились фанаты. Майк приказал американскому лейблу Джими, Reprise, тихо исследовать, какие черные американские радиостанции играют записи Джими Хендрикса. И тут же последовал ответ: никакие. Когда их спросили, почему, они ответили: «Наши слушатели не считают музыку Хендрикса черной музыкой». Блядь, чувак. А кто скажет об этом Джими?

Поэтому Майк отчаянно сопротивлялся тому, чтобы Джими разошелся с Митчем и Ноэлем. Он настаивал на том, чтобы они работали вместе для прибыльных выступлений весны и начала лета.

В то же самое время Джими переживал внутреннюю революцию. Для него это было не просто противопоставление белых и черных. Он знал, что места, которые он хотел бы исследовать своей музыкой, теперь простирались далеко за пределы космического гитарного рока, которого от него хотел Майк. Это означало приводить котов с настоящими музыкальными мускулами и воображением. А это означало набег на джаз, фанк и экспериментально-электронное царство. А это означало в основном черных или котов смешанного происхождения, как и он сам. К тому же ему нужны были люди, которым он действительно мог доверять. И это тоже означало черных или котов смешанного происхождения. Хотя и не только их.

Такие люди, как Билли Кокс. Билли действительно умел играть, а не просто брать правильные ноты, как Ноэль. Кроме того, Билли всегда был рад играть рядом с Джими – в отличие от Ноэля.

Людей вроде Ларри Ли из группы, в которой они с Билли играли в Нэшвилле много лет назад, Джими тоже позвал в новый загородный особняк. Джерардо «Джерри» Велес, барабанщик и перкуссионист из белого Бронкса, с которым Джими познакомился в былые времена, а недавно вновь возобновил общение благодаря джемам в нью-йоркских клубах, тоже был там. Это будет первый профессиональный концерт Джерри – еще одна причина, по которой он должен оставаться верным Джими. И, наконец, еще один козырь в рукаве, Джума Султан, афроамериканец из Калифорнии, играющий на конгах. Джума был ветераном сцены Хейт-Эшбери, фестиваля Be-In, и также имел связи с нью-йоркской сценой, через которую он появился на нескольких джазовых альбомах. Теперь же он оказался выброшенным без парашюта в мир, который он и представить себе не мог.

«Джими был очень эклектичным, – вспоминал Джума. – Я бы сказал, что он был не только блестящим музыкантом, но и человеком весьма продвинутым в своих концепциях и идеях». Майк Джеффри «был совсем другим персонажем. Музыка его не интересовала. Его интересовали только деньги».

Для Билли Кокса то, что делал Джими, было больше, чем просто попытка сотворить какой-то музыкальный прорыв; это была попытка найти свой путь обратно на землю, туда, где все было по-настоящему.

«Да, без сомнения. Когда мы были в Вудстоке, то ходили в парки развлечений – покупали луки и стрелы, катались на мотоциклах и лошадях. Мы хорошо провели время».

Ларри Ли «был в некотором роде юмористом. Так что вокруг Джими наконец-то появились парни, которые понимали его. Те, кому он доверял, и те, кому он был ровесником». На самом деле Билли был на год старше, а Ларри – на несколько месяцев моложе. «Значит, у него появился шанс расслабиться и просто быть Джими».

Они засиживались часами напролет, часто на открытом воздухе под прохладным, очищающим голову горным бризом. Музыка, которая будет звучать в течение нескольких часов, – очень мало вокала, просто постоянно развивающаяся музыкальная сетка, ныряющая глубоко, а затем всплывающая на поверхность. «Пусть музыка сама скажет тебе, куда она хочет пойти», – говорил Билли.

Кроме того, Джими создавал новую группу друзей вне музыки. Джими чувствовал себя еще более неуютно, чем когда речь шла о каком-то бизнес-волшебстве, которое отстаивал Майк. Отвергнутый Чесом во время ночных телефонных звонков в Лондон, когда Джими умолял Чеса вернуться и помочь ему, он теперь искал поддержки везде, где мог ее найти.

Так рядом появлялись люди вроде Диринга Хоу, с которым Джими познакомился после того, как нанял его частную яхту для вечеринки. Диринг был одним из тех денежных котов, получивших образование в лучших школах, продуктом одного из самых больших семейных состояний в Америке, но вы никогда не догадаетесь об этом, встретив его. Ребенок из трастового фонда с нулевым интересом к бизнесу, пожизненной страстью к блюзу и рок-н-ролльно-тусовочным стилем жизни. Диринг был крутым, свободным от предрассудков, веселым и суперинтеллектуальным. Как он сказал, «доля привлекательности для Джими заключалась в том, что я пришел с деньгами и ничего от него не хотел».

Диринг был в тусовке. Но не на сцене. Вот почему Мик Джаггер любил тусоваться с ним. И вот почему Джими так нравилось бывать в шикарном пентхаусе Диринга на Пятой авеню, бренчать на акустических гитарах и получать кайф от суперкачественного стаффа.

То же самое можно сказать и о некоторых новых женщинах в жизни Джими, таких как Колетт Мимрам и Стелла Бенабу, совладелицах одного из самых крутых бутиков в Ист-Виллидж. Джими любил ходить туда, покупать кожаные пиджаки с бахромой, кимоно, бирюзовые браслеты, марокканский антиквариат, знакомиться с другими людьми, которые зависали там. Например, с немецким художником Мати Кларвейном, чьим духовным отцом был Дали (как он объяснял) и который вскоре стал известным благодаря своим экспрессионистским обложкам альбомов, или с Джоном Эдвардом Хейсом, основавшим первую в Америке неподпольную газету для гей-сообщества Gay Power. Девон Уилсон, Бетти Дэвис, Кармен Борреро, Билли Кокс и другие тоже стали частью Джими-орбиты.

У Майка Джеффри были дела поважнее. Теперь Джими был записан в качестве хедлайнера шоу – закрывающего шоу, не меньше – на предстоящем Woodstock в августе. Для Майка это был просто еще один большой концерт под открытым небом – легкие деньги. Майк видел Майкла Лэнга, двадцатичетырехлетнего промоутера, всего лишь еще одним длинноволосым парнем, когда-то владевшим магазином для наркоманов в бохо-районе Майами. Лэнг проделал неплохую работу по продвижению поп-фестиваля в Майами, где Джими был хедлайнером в прошлом году. Майк продал их как The Jimi Hendrix Experience: решил, что Джими живет в этом районе с кучей музыкантов, так или иначе, поэтому неважно, с кем он появится на сцене. Приходи, делай свое дело, уходи. Считай бабки. Счастливые дни хиппи.

За три недели до концерта у них не было барабанщика, и Митча попросили приехать и поджемить, но Джими уехал. Свалил. Сначала он отправился в Нью-Йорк на вечеринку к своему приятелю Дирингу, который улетал отдыхать в Марокко, где его ждали Колетт и Стелла. А потом, черт возьми! В Марокко вместе с Дирингом!

Майк взбесился. Пригрозил, что уничтожит Диринга, когда он вернется – если вернется. Никто не знал, какие были планы у Джими. Диринг просто подтрунивал над ним насчет того, что он потратил часть своей кучи денег на то, чтобы немного развлечься – не спрашивая предварительно ничьего разрешения. Диринг добился того, что его собственные влиятельные адвокаты договорились с канадскими властями об отмене запрета на выезд из города, который они наложили на Джими в качестве условия освобождения под залог. И не пришлось беспокоить Майка, ха-ха-ха.

Давай, чувак, давай, блядь, просто уедем!

Так они и сделали.

Прибыв в Касабланку в конце июля, Джими нанял лимузин с шофером и начал развлекаться. Отправился в Марракеш, Мохаммедию, а затем в Эс-Сувейру, где все зарегистрировались в Hôtel des Iles. Все еще пребывая в паранойе, он думал, что видит таинственных людей, преследующих его повсюду. Но он думал так везде, где бы ни появлялся. Поскольку это решение было принято в последнюю минуту, у него была всего пара тысяч долларов наличными – и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя королем в Африке, чувак.

На этот раз у него даже не было гитары, если не считать акустической, которую привез Диринг. В основном Джими просто нравилась идея оттянуться без надоедливого Майка рядом, без людей на зарплате, ожидающих от него указаний каждый день, без звездных ублюдков с этой типичной улыбкой, которая как бы говорит: «Я готов съесть дерьмо для тебя, Джими».

Он и Колетт замутили; ничего серьезного, просто сладкое и безмятежное наслаждение. Все это помогло ему ощутить жизнь, так он не чувствовал себя с тех пор, как впервые оказался в Лондоне. Кажется, целую вечность…

Лишь одно плохое предзнаменование: мачеха Колетт, ясновидящая старейшина племени, работавшая на короля Марокко. Колетт не терпелось поскорее познакомить с ней Джими. Старушка сказала Джими, что у него есть «лоб» – признак большого художественного видения. Затем она разложила ему карты Таро. Первой картой из колоды была звездная карта – разумеется, все обрадовались. Вторая карта была картой смерти – и Джими испугался.

Успокойся, Джими, у карты Смерти в Таро разные значения – переход, возрождение, новое начало. Слишком поздно – весь следующий год Джими будет рассказывать всем, что не доживет до тридцати. Или о том, что ему осталось жить всего шесть месяцев.

Колетт отчитала его за то, что он негативит, и он ответил: «Это не негатив. Просто так оно и есть. Извини. Я еще не готов уходить».

Ошеломляюще раннее унылое утро понедельника три недели спустя на сцене в Woodstock – это совсем другое дело. Gypsy Sun and Rainbows – и Митч – выходят и начинают играть. Хорошая энергия волнообразно расходилась в сторону толпы. Слишком мало людей осталось. Бледная сухая грязь вместо земли, белое усталое небо над головой, толпа быстро редеет сразу за сценой, обкуренные чуваки плывут по течению.

Гремят длинные версии Hear My Train a Comin, Spanish Castle Magic, Red House… Джими придумывает слова. Парит орлом на новой спонтанной вещи Jam Back at The House, еще один джем, который они даже не потрудились назвать, привнесший немного равновесия и уверенности, но все это растворилось в джазе Юпитера.

Вбросил несколько хитов, они как крошки на одеяле: Foxey Lady, Fire, Purple Haze… сложные, сжатые, напряженные версии.

Сверхновая вещь Izabella, которая показывает, на что способна группа, но в портастудии рядом со сценой Майк направляет Эдди Крамера, который микширует звук, чтобы сосредоточить внимание только на деньгах – Джими, Митче и Билли. Как можно ближе к фирменному звучанию Experience. Джума долгое время был вне себя из-за того, что его, Ларри и Джерри заглушили в миксе, но что делать, когда не ты платишь по счетам?

Voodoo Child по плану должна была привести весь фестиваль к идеальному финалу. Но песня продолжается и продолжается… почти четверть часа, заканчивается плохо, бессвязно, Джими фактически поднес чертову гитару к губам в самом конце, пережевывая несколько последних совершенно ненужных нот, толпа реагировала в заученном стиле, как и всегда будут делать толпы.

Пока не наступает настоящий совершенно неожиданный кульминационный момент.

Джими начал играть отрывки из The Star-Spangled Banner во время финального джема I Don’t Live Today, ироничной песни о взрослении наполовину чероки. Идея росла, пока не стала самостоятельной изюминкой шоу. Теперь, в утренней плесени Woodstock, она становится каменным афтершоком для всего американского эксперимента. Белые на Луне, но черные гетто продолжали расти. Антивоенные протестующие постоянно устраивали парады, но мешки с трупами все время возвращались из Вьетнама. Джими видел будущее как эпизод «Звездных врат» в конце 2001-го: жизнь через разноцветные фильтры; смерть через повторяющиеся негативы; Вселенная – звездный взрыв в мозгу.

Джими использует фидбэк и дисторшн, как генерал, нацеливающий свои ракеты, посылающий свои бомбардировщики. Воздух визжит от реактивных двигателей, небо освещается вспышками напалма, мучительные крики детей войны, когда разрываются тела и отрываются головы.

И все же каким-то образом в конце концов амулетная гитара Джими подарила тонкие лучи надежды. Толпа возбуждена.

Три недели спустя, вернувшись к Дику Каветту, Джими почувствовал себя неловко, когда Дик дразнил его по поводу «спорности» исполнения национального гимна. «Не знаю, старик, – говорит он, – нас заставляли петь это в школе… это было просто воспоминание!»

Когда Дик шутит о письмах ненависти, которые Джими получит из-за своего «неортодоксального» исполнения священной песни, Джими встает, корчит рожу – эта менее известная свирепая сторона его лица даже сейчас проявляется по телевизору.

«Я не думаю, что это неортодоксально, – говорит он. – Я думаю, что это было прекрасно».

Натянутая, измученная улыбка, когда аудитория студии взрывается спонтанными аплодисментами.

Он показывает знак «пис», затем перевернутый знак «пис», а затем: «Я думаю, что это наша последняя работа, пока мы не отдохнем».

Глава 26

Джими и парни

Должен же быть какой-то выход отсюда… Стало совсем темно. Джими фактически пленник в студии звукозаписи, все еще мечтающий о жизни вне того, что он есть сейчас, желающий, чтобы Gypsy Sun and Rainbows помогли ему сделать этот шаг, чтобы он набрал свою собственную скорость, сжег излишнюю белизну своего образа, своей музыки, всего своего дела. Во всяком случае, так это видел Джими.

Майк Джеффри не мог смириться ни с чем из этого, он плел интриги в тени, искал способ заставить Джими вернуться туда, где его можно будет контролировать, если понадобится, силой. На обратном пути в Лондон он ужинает в Annabel’s с Доном Арденом. Дон так и не простил Микки Мостаза то, что тот украл у него The Animals, а Майка – за его участие в этом деле. Он весь вечер рассказывает ужасные истории о том, как расправился с теми, кто перешел ему дорогу.

Его люди схватили Роберта Стигвуда за руки и за ноги и пригрозили сбросить с балкона его офиса на Кавендиш-сквер, после того как австралийский театральный агент попытался украсть The Small Faces у Дона из-под носа.

«Все его тело обмякло, и он обосрался, – смеется Дон. – Дерьмо стекало по его гребаным ковбойским сапогам. Это было отвратительно, но он никогда больше не беспокоил меня, маленькая странная крыса».

Или его самая последняя эскапада: личный визит к Клиффу Дэвису после того, как Клифф попытался забрать The Move.

«Я вынул у него изо рта сигару и приложил ее к середине его лба, – с гордостью говорит Дон Майку. – Он, конечно, сопротивлялся, но я был слишком силен. Я хотел посмотреть, смогу ли на самом деле пробить его лоб этой штукой. В конце концов раздавленные угольки сигары упали ему между колен и прожгли дыру прямо в брюках. Я начал смеяться».

Майк и Дон сидели там, весело болтая и попивая «Кристал». Майк понимал сообщение Дона четко и ясно: никогда больше не пытайся наебать меня на сделке. И другая часть послания: действия говорят громче слов. Майк с Доном расстаются, его голова полна планов.

Однако еще больше проблем ждет Майка, когда он вернется в Нью-Йорк: Эд Чалпин, призрак из прошлого с Кертисом, приехал, чтобы нажиться на своем главном активе. Речь идет о серьезных деньгах, плюс проценты, вычеты из существующих альбомов задним числом, будущие записи, концертные туры – полный спектр кошмара.

Майк начинал видеть в Джими уличного кота, которому давно следовало бы отрезать яйца – гребаный идиот, подписывающий свое имя на чем угодно за несколько долларов. Майк привел адвокатов, и они ему сказали, что выхода нет, у этого парня Чалпина есть все бумаги, ему нужно будет заплатить.

Джими говорит: «Ни в коем случае, это неправильно» – и жалуется на все те деньги, которые потрачены уже сейчас, когда он практически живет на студии. Джими заводит разговор о собственной студии, типа, почему бы и нет, чувак? Майк слышит эту идею и начинает соединять точки в своем сознании, и видит, как она может стать деньгами, может быть, серьезными деньгами, хммм.

Джими тем временем пишет музыку со своей новой, полностью черной группой, а Майк знает, что никогда не сможет их продать. Десятиминутное и двадцатиминутное дерьмо, иногда даже без припева. Митча отодвинули на второй план. Сегодня он играет в группе, а на следующий день это уже какой-то другой кот. Появляются лица из прошлого, например клавишник Майк Эфрон, которого Джими не видел уже миллион лет. Появляются новые лица, такие как барабанщик Али К. Абуви – парень, которого Джума Султан познакомил с Джими, мол, да, чувак, присоединяйся к нам.

А потом Джими договорился, чтобы Бадди Майлз прилетел первым классом. Бадди действительно умеет играть на барабанах, Майк повторяет: «Так же хорошо, как Митч, Джими?» Кто знает, но Бадди ведь черный, верно?

Майк предупреждает Джими, что все это выйдет ему боком. Джими не обращает на него внимания, тусит с Девон, Кармен, Колетт, Дирингом, Бадди и кем бы то ни было еще. Курит, глотает кислоту, не спит пять дней подряд, немного валиума, чтобы помочь со всем справиться.

В те дни, когда он позволяет себе мыслить здраво, Джими открыто говорит о том, что надо оставить Майка и найти кого-то нового и более заинтересованного в том, что он делает. Когда некоторые «старые друзья» крадут какие-то контракты из офиса Майка и показывают их Джими, он с ужасом читает о концертах, которые Майк объвлял стоимостью в 10 000 долларов, а получал за них 50 000 долларов. Обеспокоенный тем, что Майк может сделать, если узнает, что люди Джими вломились в его офис, Джими говорит, просит их заткнуться. Он позаботится об этом, когда придет время.

Слова Майка о том, что все выйдет для Джими боком, оказались правдой, когда он и его банда цыган приехали в сентябре на концерт в Гарлем. Вот именно, в Гарлем. Сбор для «Ассоциации объединенных блоков» – деньги для братьев, борющихся за выживание – свободная атмосфера уличного фестиваля. Кроме того, на сцене были такие крутые артисты, как Биг Мейбелл, Джей Ди Брайант, Максин Браун, а также группа Сэма и Дейва.

Представляешь? Джими появляется с Вудстокским составом Gypsy Sun and Rainbows, готовый играть бесплатно. Его первый концерт перед подлинно черной аудиторией с тех пор, как он играл в барах, он не может дождаться, чтобы увидеть, что люди думают о его музыке. Тихо надеется, что это поможет убедить некоторых из замкнутых программных директоров на американских черных радиостанциях открыться идее включать какую-нибудь новую музыку Джими на своих шоу.

Они пытались устроить шоу в гарлемском Apollo – сделать это настоящим историческим событием. Но в гарлемском Apollo не хотели Джими. Мотивируя это тем, что там будет слишком много белых людей. Белые принимают наркотики, танцуют голышом и не уважают это место – вот образ, который вызывало в их сознании имя Джими Хендрикса.

Наплевав на все, Джими все равно продолжает свое Гарлемское шоу. Он слышал о каких-то бандитах, связанных с мафией, которые обманывали людей рассказами о концерте Hendrix Experience в Гарлеме. Джими ничего не знал, пока не увидел, что какие-то парни на улице развешивают плакат для шоу. Джими бросился на парней, но один из бандитов внезапно появился перед ним в сопровождении двух своих солдат. Все трое вытащили пушки и нацелили их в голову Джими. Сказали ему, чтобы он отвалил и смылся, а не то… Джими сделал, как ему было сказано.

Майк ненавидит саму идею этой благотворительности. Ему надоели эти черные чуваки, которые день и ночь твердят, что вокруг слишком много белых. Но для Джими шоу – это символ того, где он сейчас находится, послание для Вселенной. Изображая благородство, он рассказывает газете New York Times о своих визитах в Гарлем: «Иногда, когда я приезжаю сюда, люди говорят: “Он играет белый рок для белых людей. Что он здесь делает?” Я хочу показать им, что музыка универсальна – что нет ни белого рока, ни черного рока».

Пять тысяч скучающих и любопытствующих появляются в этот день. Но почти сразу все идет херово. Перед концертом, стоя рядом с Кармен, Джими получает дозу говна за то, что у него подружка-блондинка и он привел «белую сучку» в Гарлем. В завязавшейся драке у Кармен порвалась блузка.

Спустя несколько дерьмовых часов Джими и группа толпятся на крошечной уличной сцене – Джими одет в белое.

Бутылка летит на сцену перед тем, как звучит первая нота. Она врезается в усилитель, разлетаются осколки стекла. Группа играет, но люди начинают бросать яйца. Яйца, мать твою. А потом начинают уходить. Уходят.

Отчаявшись, он играет редеющей толпе стоические версии Fire, Foxey Lady, Red House… блюз наконец-то прорвался и принес искру тепла тому, что осталось от толпы. Но потом Джими рискует своей задницей и играет The Star-Spangled Banner, и все снова тухло. Он почти спасает положение с помощью Voodoo Child, в надежде, что это поможет, объявляет ее беспокойной толпе как «национальный гимн Гарлема».

Никто ее так не называет. Большинство людей в Гарлеме даже не слышали ее раньше. Шоу наконец-то заканчивается в присутствии менее чем двухсот человек.

Глядя в зеркало, вернувшись в свой номер в отеле Nevada, Джими в шутку говорит Кармен, что он выглядит старым, что его волосы начинают выпадать, волосы на груди и лобке седеют. Он смеется. Притворяется.

Майк слышит истории о гарлемском концерте и думает, что это, блядь, пустая трата времени и денег. Джими мог сильно пострадать. Его могли убить. И для чего? Чтобы доказать, что он чертовски черный? Все шло из рук вон плохо. Надо было что-то предпринять.

Четыре ночи спустя Джими возвращается на шоу Каветта, снова со всем цыганским зверинцем, играет до-о-олгий импровизированный джем, построенный вокруг новой вещи, которую Джими придумал под названием – Майк думает, что она так называется, потому что Джими теперь часто бормочет – Machine Gun. Закройте глаза, пожелайте этого достаточно сильно, и это может показаться чем-то из альбома Electric Ladyland. Господи, думает Майк, теперь это кажется таким далеким прошлым. Какого черта Джими делает со всеми этими гребаными чуваками, которые говорят ему, что он должен стать более африканским, детка, дать больше джаза, как Майлз, понимаешь, сделать что-то новое и, ну ты знаешь, черное? Как, черт возьми, он должен продавать это белым поклонникам Джими?

Что-то определенно нужно делать – и быстро.

Двадцать четыре часа спустя Джими вытаскивают из клуба, связывают, завязывают глаза, бросают на заднее сиденье машины и увозят.

Подожди. Повтори, чувак?

Майк всю свою жизнь имел дело с гангстерами, так или иначе. От мутных аферистов в старые армейские времена до крутых джорджи «бизнесменов» в ньюкаслских клубах. Лондонские музыкальные бизнесмены вроде Дона Ардена не боялись Майка. Он не собирался связываться с Ронни и Реджи Креем, но видел, как крепли их отношения с нью-йоркскими гангстерами, когда близнецы перебрались в ночные клубы Вест-Энда.

В Америке звукозаписывающий бизнес и мафия держались рука об руку с тех пор, как шестнадцатилетний Луи Армстронг получил свое первое жалованье за игру на трубе в таверне, принадлежащей Генри Матранге, главе семейства Матранга, одного из самых могущественных преступных синдикатов начала двадцатого века.

С тех самых дней, когда сицилийский дядя Фрэнка Синатры Бейб Гараванте, член преступной семьи Моретти, был осужден за убийство после того, как в 1921 году управлял автомобилем для побега во время вооруженного ограбления.

С тех самых дней, когда Фрэнк был посредником Кеннеди для Сэма Джанканы, ведущей фигуры в чикагской мафии.

С тех самых дней, когда мафия управляла всеми крупными артистами Лас-Вегаса, такими как Фрэнк, Сэмми-младший, Дино, Лайза и Тони Беннет.

С тех самых дней, когда Фрэнки Валли был связан с семьей Дженовезе. «Не думаю, что кто-то из тех, кто работал в индустрии развлечений в шестидесятые годы, может сказать, что они никогда не общались с мафией», – сказал Фрэнки, пожимая плечами.

Еще с тех времен, когда Моррис Леви – глава звукозаписывающей компании с большим количеством итальянских друзей – управлял Roulette Records, прикрытием для семьи Дженовезе.

Roulette – место, где изнутри на дверях не было ручек.

Roulette – где менеджер Yardbirds Саймон Нейпир-Белл отправился на встречу в 1966 году и обнаружил Морриса, который держал руками за горло одного из своих продюсеров, поднимая его с пола и крича: «Ты гребаный черный хуесос! Ты обещал сделать мне хитовый альбом, а сам все испортил!»

Этим хуесосом был Микки Стивенсон, который написал Dancing in The Street для Марты и Vandellas и только что сделал хит What Becomes of The Brokenhearted с Джимми Раффином.

С тех пор мафия ухватила доходный потенциал нового поколения «тяжелых» рок-групп и стала участвовать в управлении такими командами, как Vanilla Fudge и Humble Pie.

В 1969 году инвестиционный синдикат Kinney National, возглавляемый Стивом Россом (настоящее имя Стивен Джей Рехниц), купил за 400 миллионов долларов киностудию Warner Bros., кинокомпанию Seven Arts и звукозаписывающий бизнес, а Росс занял пост генерального директора. Стив был учтивым, покладистым оператором, у которого не было никаких проблем в общении с мафией. Тот факт, что он теперь де-факто управлял Reprise, американским лейблом Джими, означал, что у Джими – и Майка – теперь были свои собственные связи с мафией. И наоборот.

Но игра началась задолго до этого. Мафия контролировала распространение пластинок по всей Америке. Из более чем шести тысяч радиостанций, которые тогда были в эфире в Америке, более четырех тысяч контролировались мафией, которая продвигала свои записи, снабжая ди-джеев и продюсеров кокаином и проститутками, а когда это не срабатывало, чемоданами с деньгами.

В 1969 году Джими Хендрикс был самым продаваемым артистом Reprise. Но он уже год не выпускал нового альбома. Что же все-таки происходит? Майка все время об этом спрашивали. Не Стив Росс – но люди, которые знали людей.

Salvation было клубом в Виллидж, который контролировали Джон Риккобоно и его партнер-мафиози Энди Бенфанте, работавший от имени семьи Гамбино. Когда у заведения возникли проблемы с законом по продаже алкоголя, его дни в качестве элитного диско-клуба были сочтены, менеджер Бобби Вуд решил сделать его местом для живой музыки. Именно Бобби подал Джону идею о том, чтобы Джими Хендрикс сыграл в ночь перезапуска клуба.

Майк рассказал Джими. Джими сказал нет. В этом не было никакого смысла. Джими уже много лет был завсегдатаем этого клуба. Он и сейчас туда ходил, особенно если хотел развлечься.

Конечно, он был постоянным клиентом в клубе. Бобби тоже был охотником за кокаином, и они делились бутылками шампанского, пили прямо из горла. Бобби хвастался, когда был под кайфом, своими связями. Но Джими вовсе не собирался устраивать какую-то тусовку, какую бы сумму за нее ни платили и для кого бы она ни предназначалась. Он все еще жил в особняке в то время, разбираясь с Gypsy Sun and Rainbows. Он попытался объяснить Майку, что его голова сейчас занята другими вещами.

Но когда Майк вернулся и рассказал все Бобби Вуду, а тот – Риккобоно, было принято решение нанести визит Джими.

Майку было абсолютно плевать, сыграет ли Джими в Salvation. Ему нужно было убедить людей Гамбино, что если они с Джими построят звукозаписывающую студию на их территории, то это не вызовет накала из-за всех этих наркотиков. У них были связи с полицией Нью-Йорка, но вынюхивание ФБР было совсем другой игрой. И люди Гамбино также хотели, чтобы Майк понял, что если он получит их благословение, то должна быть «договоренность»: деньги на защиту.

Майк все понимал. Однажды сентябрьским утром к дому Шокан без предупреждения прибыли два лимузина: Майк в первом, Джон Риккобоно и Энди Бенфанте следом. Майк и Джон вошли в дом и повели Джими наверх, чтобы поговорить с ним. Энди остался снаружи и установил мишень на одном из деревьев. Джума наблюдал за всем этим широко раскрытыми глазами через окно, видя, «как этот парень вытаскивает свой 38-й калибр и бах! бах! по мишени, пока с Джими вели разговор».

Вспоминая тот день много лет спустя, Риккобоно сказал: «Я не помню, чтобы мне понадобилось оружие, чтобы заставить Джими Хендрикса играть для нас. Он любил Salvation, потому что там можно было достать наркотики».

Джими отыграл шоу. Ну и сцена! Куча наркоты, красивые модели, разгуливающие голыми, Риккобоно позже утверждал, что Джими пытался заставить гангстера глотать спиды вместе с ним. «Это было похоже на Рим!» Если кто-то пытался причинить неприятности, рассказывал Риккобоно, он приказывал своим людям «затащить его в подсобку и избить до полусмерти. Именно так я поддерживал дух мира и любви».

Для Джими это было сущим кошмаром. Усилители не работали должным образом, и толпа даже отдаленно не интересовалась Gypsy Sun and Rainbows или космическими джемами. Был классный момент с Ларри Ли, но затем Джими положил свою гитару на один из неисправных усилителей и ушел.

Однако через несколько дней он снова был там, «занимаясь своими делами». В тот вечер пара итальянских ребятишек подошли к нему бочком, начали рассказывать о какой-то наркоте и спросили, не хочет ли Джими попробовать? Будучи таким знатоком кокаина, мог ли Джими отказаться?

«Мы отвезем тебя туда, парень. У нас лимузин у входа…»

Вот тогда-то его и схватили. Швырнули на спину и наставили на него пистолет.

Майк узнает об этом на следующее утро. Телефонный звонок в офис, сообщающий, что Джими будет мертв, если сегодня им не привезут его менеджерский контракт. Из офиса звонят Майку. Майк очень крут. Он звонит Риккобоно, который сам делает несколько звонков.

«Нам с Энди потребовалось два или три телефонных звонка, чтобы узнать имена чуваков, которые забрали Джими, – писал позже Риккобоно. – Мы связались с этими ребятами и ясно дали понять: “Либо вы отпускаете Джими, либо умрете”. Эти парни были идиотами. Они отпустили Джими. Все это продолжалось, наверное, два дня. Джими был так накидан, что, наверное, даже не знал, что его похитили».

Все это было фальшиво-странно. На следующий день после так называемого похищения Майк, Джон и еще несколько тяжеловесов с пистолетами подъехали на лимузине к дому Шокан, где, по словам наблюдателей, они оставили Джими.

Когда Майк позже вернулся в Нью-Йорк, он рассказывал всем о своем героизме, о том, как он спасал Джими из лап плохих парней. Старый добрый Майк.

А что Джими должен думать, старик? Это была правда, эти молодые коты погрузили его и отвезли в дом Шокан и уложили спать наверху. Но да, детка, там были пушки – «люди на деревьях с пистолетами», как выразился Майк.

Вскоре после этого Бобби Вуда находят мертвым с пятью пулями в черепе.

И что Джими должен думать, старик?

Через две недели после этого Джими покончил с Gypsy Sun and Rainbows. Он пригласил ребят в отель Nevada, где остановился, и сказал им, что проект «приостановлен». Билли Коксу, который больше всех нервничал, желая при каждом удобном случае вернуться домой, сказали, что его место в следующей группе Джими в безопасности. Митчу сказали, что он все еще «часть сделки», хотя Джими уже сказал то же самое Бадди Майлзу. Джими действительно не знал, что ему теперь делать. Он также сказал им, что параллельную идею, которой Джими позволил вырасти в их умах, – свободный музыкальный кооператив равных (Heaven Research Unlimited) – также придется «отложить».

Они должны поговорить с Майком о том, чтобы получить те бабки, которые им причитаются.

Глава 27

Следующее путешествие Джими

Прошлый год был ужасен до мозга костей.

Все началось хорошо, Джими продемонстрировал свой новый состав, Band of Gypsys – Билли на басу, Бадди Майлз на барабанах, – по два концерта за вечер до и после Нового года в Fillmore East. Но даже за это пришлось заплатить, когда владелец заведения Билл Грэм надрал Джими задницу за халтуру после его первого сета.

Джими, притворяясь обиженным, спросил Билла, какого хрена? Видел ли он, как обезумела толпа?

Билл качает головой и говорит ему прямо: «Ты провел полтора часа, сотрясая воздух шелухой и всяким дерьмом, которые ты можешь сделать с закрытыми глазами, лежа где-нибудь. Но ты забыл одну вещь. Ты забыл играть».

Джими разозлился: «А теперь ты дашь мне совет, как играть?»

Билл подошел прямо к нему: «Джими, ты лучший гитарист из всех, кого я знаю, и сегодня вечером в течение полутора часов ты был полным дерьмом. Ты был позором для того, кто ты есть».

«Пошел ты на хуй!»

Джими не боец, не говоря уже о том, что год в армии прятался по углам. Билл – крутой ублюдок из русских евреев, который видел боевые действия в Корее и вернулся домой с бронзовой звездой (за героическую службу) и Пурпурным сердцем (ранен в бою). Ты же не хочешь связываться с Биллом.

Это канун Нового года, последняя ночь шестидесятых. Вернувшись в Сан-Франциско, Билл заказал группу Santana, чтобы отпраздновать в Fillmore West. На другой своей площадке в Сан-Франциско, Winterland, у него Jefferson Airplane при поддержке Quicksilver Messenger Service.

У Билла были специальные листовки с цитатами нескольких самых известных друзей-музыкантов. Роджера Макгинна из The Byrds: «Это классно – смотреть в будущее и надеяться, что все будет еще лучше». И от самого Билла: «Моя надежда на новое десятилетие – пусть мир отдохнет».

И от Джими: «Все эти заскоки 1969 года – поцелуйте меня в зад».

Билл видит всю эту чушь про любовь-любовь-любовь такой, какая она есть. Джими ничем не отличается от Мика Джаггера или самого Билла, когда речь заходит о том, чтобы обеспечить себе самую выгодную сделку, даже если это означает поднасрать соседу. Билл вспомнил тот случай, когда Джими приказал не выключать свет на сцене во время сета Дженис, когда Big Brother играли на разогреве у The Experience в парке Flushing Meadows. Дженис пришла в ярость, ее выступление было испорчено. Появился Джими, приглушил свет, чтобы его было лучше видно, вытер нос флагом Конфедератов и разорвал это место в клочья.

Билл вспомнил историю о том, как Джими велел Джиму Моррисону отвалить, когда пьяный Джим попытался подняться на сцену с Джими в клубе в Нью-Йорке. «Эй, Джими, ты хоть знаешь, кто я такой? Я – Джим Моррисон из The Doors».

Джими посмотрел на него сверху вниз, как будто только что наступил в собачье дерьмо. «Да, я знаю, кто ты, – усмехнулся он, – а я Джими Хендрикс».

Билл видел, как Джими обсирал Чеса, и слышал, что настоящая причина, по которой большой англичанин в конце концов ушел, заключалась в том, что Чес застукал Джими за тем, как он трахал его подружку – в его собственной постели. Ну же, парень. Это совсем не круто. Но Джими обожал блондинок. Ведь все это знали, верно? Джими ничего не мог поделать, если эти цыпочки сами ложились под него, верно? Конечно, дружище.

Билл видел Джими после того, как тот вернулся с Altamont, где он был свидетелем убийства чернокожего парня, Мередита Хантера, избитого и заколотого до смерти «Ангелами Ада». Джими – с этим глубоким многовековым гневом в полуночных глазах.

Билл снова видел Джими после судебного дела в Торонто за две недели до Рождества. Джими стоял в суде, стараясь выглядеть неприметным правильным парнем в синем костюме в тонкую полоску, купленном специально для этого случая, изображая праведника, улыбаясь перед камерами прессы, изображая обиженного человека, говоря судье, что он «перерос дурь».

Это точно, сэр, должно быть, кто-то из моих сумасшедших фанатов положил эту гадость в мою сумку без моего ведома, может случиться с кем угодно… Да, сэр!

Билл Грэм – последний оставшийся белый человек в мире, который скажет Джими правду – ради Джими, а не кого-либо другого. Билл наверняка последний человек, который скажет Джими правду.

После того как они поругались еще немного, Джими наконец-то понял это.

«Ты прав, ты прав. Прости», – сказал он Биллу.

Второй сет в тот вечер был совершенно другим. Джими играл. Направляя космос через свою гитару, позволяя музыке делать все, никакого джайва, только музыка, сладкая музыка. Прибереги все свои фокусы для вечеринок на бис. Потому что бис должен быть банальным, верно?

Билл обнимает его, когда он уходит со сцены. «Самое яркое, эмоциональное проявление виртуозной электрогитары, которое я когда-либо слышал», – говорит Билл.

Привет, 1970 год.

Отсюда все катится вниз.

Слушая живые записи, которые Эдди Крамер записал в Fillmore, Майк Джеффри был счастлив, потому что чувствовал, что он обставит Эда Чалпина. Никаких выдающихся хитов, только бессвязный концертный альбом со скучным фанком и блюзом, Джими даже почти не пел. Бадди Майлз делал свои скучные соул-штуки. Билли Кокс присоединился к нему на одной песне. А ты знал, что Билли тоже умеет петь?

Он не умеет. Получай, Эд.

Шесть треков, только четыре написаны Джими, а два других Бадди! Подожди, когда Эд узнает об этом! И только один из них – Machine Gun – имеет какое-то реальное качество уровня Experience, насколько Майк может судить.

Беспроигрышно, говорит он себе. Особенно теперь, когда Джими избавился от своего дерьма. На самом деле он позвонил Митчу и Ноэлю по междугородному телефону в новогоднюю ночь, когда группа была на сцене, и сказал обоим: «Будьте готовы».

Затем смятение, когда счастливый Джими выходит из офиса Билла Грэма. Джими говорит о том, чтобы сделать настоящий альбом Band of Gypsys, как только Эд получит свой. Джими в восторге от этого ублюдка, который сейчас в центре событий – Алана Дугласа.

Майк больше не воспринимает Джими как черного. Он видит только все эти черные лица, толпящиеся вокруг него днем и ночью. Все они шепчут Джими на ухо, советуя навсегда бросить белых, начать делать черно-гордую музыку, спрашивая, что его менеджер сделал для него в последнее время. Говорят ему то, что он не должен слышать: что даже его белые поклонники видят только карикатурную версию черного человека. Эдакий суперчерный, Стаггер Ли поколения хиппи – расовый стереотип гиперсексуального черного, который все время находится под кайфом. Они думают так, даже слушая его громоподобную импровизированную музыку дикого ветра, такую, как эта. Не такую серьезную, как у The Beatles или Дилана. В лучшем случае он актер, в худшем – Дядя Том. Только Джими даже не знает этого, понимаешь?

Алан Дуглас – еще одна гребаная пиявка. На этот раз не черная – еврейская. Один из тех типов, которые всю ночь рассказывают вам, что он сделал для Дюка Эллингтона, Чарли Мингуса, Билла Эванса, Эрика Долфи… О, да кого же эта сука не знает?

Всех и всюду, понимаешь? Но копни глубже, и получишь еще одного интригана, мини-Морриса Леви, у которого Дуглас учился, прежде чем выдать себя за какого-то хипстера нового века, получившего особый доступ к черным.

Он познакомился с Джими в Woodstock, когда тот был не в своем уме, пилотируя очередную летающую тарелку, и загипнотизировал Джими своими бесконечными разговорами о том, как вернул Майлза из мертвых. Как ему нравится то, что Джими делал с новой, полностью черной группой. Как Джими двигался в правильном направлении. Просто ему нужна была небольшая помощь, возможно, от Алана, чтобы сосредоточиться в студии. Джими покупается на все это дерьмо, как всегда.

Ну и ладно. Пусть Джими тратит свое время на подделки и подражателей. Но потом Майк услышал о том, что Алан теперь «консультирует» Джими по вопросам бизнеса.

Что? Блядь, что?

Видел, как Дуглас день за днем появляется в Record Plant в те первые недели после шоу в Fillmore. Дуглас и еще одно трепло, Бадди Майлз. Оба они говорят Джими, что знают, что лучше для музыки, для него, для них. Особенно для них.

Даже Майк мог понять то хорошее, что пытался сделать Джими. Он просто терпеть не мог траты. Дуглас сидел за столом, болтая, пока Джими крутил записи. Хорошие запоминающиеся вещи, спрятанные среди наркотических джемов. Ezy Rider – возможный сингл. Какая-то милая госпельная штука под названием Earth Blues. Окончательный вариант Machine Gun цепляет все двенадцать минут, даже с подпевающим Бадди. Угрюмая Who Knows, Бадди, поющий с Джими, фанковый и низкий вокал, но с характером. Другие вещи, которые убеждают Майка, что Джими все еще творец, вроде той, что называется Crash Landing. Все это станет лучше, как только Бадди наконец свалит и Митч сможет вернуться и вложить в это немного гребаной жизни.

Потому я говорю тебе, что этот долбаный Бадди должен уйти.

Бадди все повторял и повторял, что эта новая вещь станет для Джими «лучшим моментом». Ругал Митча: «Он был великим барабанщиком, но никогда ничего не делал для Джими».

Вау.

Стало еще лучше. Бадди сказал Джими позвонить Стиву Уинвуду и уговорить его тоже присоединиться к группе. Бадди сказал Джими. Майку приходилось слушать Бадди, большого злобного ублюдка двадцати двух лет, который позже будет отбывать срок в Сан-Квентине.

Майк знает, что он должен исправить это, и быстро.

У него появился шанс всего через несколько недель на так называемом Зимнем фестивале за мир в Мэдисон-Сквер-Гарден, сбор средств в помощь Вьетнамскому антивоенному комитету – крупном хиппи-антивоенном мероприятии, организованном Питером Ярроу из «Питер, Пол и Мэри». Все виды благодетелей на сцене: Гарри Белафонте, Дэйв Брубек, Джуди Коллинз, Ричи Хейвенс, тонна других – все они выступают за мир. Это продолжалось семь часов.

Майк подавляет зевоту, когда идет за кулисы перед шоу, чтобы дать Джими свою ободряющую речь – пару таблеток кислоты, которые, как он говорит Джими, подарят ему суперспособности. Джими делает то, что он всегда делает, когда ему дают бесплатные наркотики, – поглощает их разом.

Было уже около трех часов ночи, когда на сцену вышли Band of Gypsys. Джими разговаривает с толпой, но никто его толком не слушает, все просто радуются, что видят его во плоти, ждут, когда он сыграет. Но Джими никак не может взять себя в руки.

Кто-то кричит Foxey Lady, и Джими направляет на него свой лазерный луч. «Фокси леди, сидит вон там, – бессвязно бормочет Джими, указывая в толпу, – с желтым нижним бельем, испачканным и грязным от крови».

Что он сказал?

Наконец они начинают Who Knows, но через некоторое время Джими играет все меньше и меньше, и Бадди берет на себя вокал. Джими под наркотой на сцене – ничего нового. Джими под наркотой на сцене – это нормально. Он начинает приходить в себя, заставляя гитару реветь.

Через тринадцать минут музыка окончательно исчезает. Затем последовало еще одно долгое ожидание, пока Джими молча пытается снова заставить гитару играть.

Они пробуют Earth Blues, или это было Message to Love? Может быть, сразу обе? Джими не может точно вспомнить слова, его гитара начинает дрейфовать. Может быть, это нарочно, Джими пробует какое-то новое дерьмо. Да, старик. Типа круто.

Джими под кайфом на сцене – это нормально. Но это уже начинает звучать… как будто группа пытается что-то вымучить. Номер длится слишком долго, Джими играет слишком долго. Бадди и Билли смотрят друг на друга, а Джими просто выдохся. Садится на сцену, гитара все еще разносится эхом.

«Вот что бывает, когда соприкасаешься с космосом, – бормочет Джими. – Никогда не забывайте этого, никогда не забывайте этого…»

Бадди прикрывает. «Мы не будем… ух… Ну вот, теперь все в порядке… Так что потерпите пару минут, и мы попробуем сделать что-нибудь вместе».

Опустошенный, Джими, шатаясь, уходит со сцены, бормоча что-то себе под нос. Возвращается в гримерку, где падает в обморок. Джими вне игры, чувак. Это все.

Джонни Уинтер, давний приятель Джими, в ужасе от всего этого. Стоя за кулисами, он рассказывает, что Джими был в плохой форме с того момента, как он приехал в тот вечер, сидел на диване, обхватив голову руками, и ни с кем не разговаривал.

«Когда я его увидел, у меня мурашки побежали по коже, – сказал Джонни. – Это было самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видел. Он пришел со свитой людей и выглядел так, как будто уже был мертв».

Пока Джими лежал на кушетке и его тошнило, Майк подошел к Бадди и сказал ему: «Тур окончен».

Бадди больше никогда не будет играть с Джими на сцене.

Майк говорит Билли то же самое. В отеле его ждет билет на самолет.

Бадди позже болтал о том, что Майк нарочно дал Джими какую-то гадкую кислоту. Намеренно все испортил. Новый способ Майка вести дела с Джими, когда тот перестает делать то, что ему говорят.

Бадди несет всякую чушь, потому что это Бадди, верно?

После этого все превращается в бэд трип – все. Через неделю после фиаско благотворительного фонда Майк договаривается с Rolling Stone отправить фотографа и журналиста в его манхэттенскую квартиру, где – та-да! – у него Джими, Митч и Ноэль развалились на полу перед одним из этих новых фальшивых каминов, ожидая интервью об изменениях в группе.

В интервью Джими ведет себя скромно, когда его спрашивают о его связи с «Черными пантерами». «Послушай, у каждого есть свои внутренние войны. Мы формируем разные вещи, и получается война против других людей, и так далее и тому подобное».

Отмахивается от причин, по которым Band of Gypsys была преждевременно отправлена в отставку. У Бадди было слишком много, э-э, «земли» в его игре. Да, старик, мы понимаем.

Игра продолжается.

Значит ли это, что он не имеет отношения к «Пантерам»?

«Дело не в том, что я не имею к ним никакого отношения…» – сказал он и замолчал в задумчивости.

Значит ли это, что он не чувствует себя частью того, что они делают?

«Я, естественно, чувствую себя частью того, что они делают. В некоторых отношениях. Но у каждого есть свой собственный способ делать дела. Они оправдываются так же, как оправдывают других, в своих попытках обрести личную свободу. Вот и все».

Значит, Хендрикс с ними?

«Да. Но без агрессии и насилия, или как вы там это называете. Я не сторонник партизанской войны».

Митчелл сгорбил плечи и сказал: «Пармезан?»

Забавно, ха, да. Митч издает странные звуки.

А как насчет того, что он сказал суду в Торонто? Правда ли, что он перерос дурь?

«О да, это правда, это правда. Мне это уже не так интересно. Именно это я и пытался им сказать».

Это было неловко. Но Майк доносит сообщение: Джими Хендрикс и The Experience вернулись в бизнес. Через неделю Ноэль уходит, а Билли возвращается. На самом деле никто этого не замечает. The Jimi Hendrix Experience объявляет о скором выходе нового альбома The Cry of Love, а также о мировом турне, которое начнется в апреле в Лос-Анджелесе.

Что происходит, Джими? Эта плохая кислота, которую Майк подсунул тебе, вызывает у тебя воспоминания?

Дело в том, что Джими начинает просыпаться. Героин, итальянские плохие парни в его доме, практикующие в стрельбе по мишеням, похищение, провал в Мэдисон-Сквер-Гарден… Джими начал винить себя за то, что вляпался в эту историю, и, возможно, начал видеть это глазами Майка. Особенно после того, как Майк изложит свой план – письменное соглашение для Джими об американских, европейских и японских турах, которые будут стоить до миллиона долларов, половина для Джими, другая половина делится поровну между Митчем и Ноэлем или Митчем и Билли, Майку все равно.

Это много бабок, чтобы продержаться вместе еще один год. Джими знает, что в конце года контракт с Майком нужно будет продлевать – это время, чтобы наконец отстоять свою позицию. Все, с кем он разговаривает наедине, говорят об этом – даже Алан Дуглас.

Майк также заставил Джими прочитать клочки бумаги, которые он подписал от своего имени, в которых говорится, что Джими теперь должен Reprise четыре альбома (два в год, за 1969-й и 1970-й). Плюс аванс в размере 250 000 долларов наличными, выплаченный компанией Reprise на строительство студии Electric Lady Studios. Плюс счет на 15 000 долларов, причитающийся Record Plant; 5000 долларов в месяц за лимузины и адвокатов по борьбе с наркотиками. И, эй, Джими, ты же знаешь, что скоро придется потратиться на налоги, верно?

Джими ушел с одной из встреч, даже не подписав бумаги. Заставил Майка согласиться с тем, что в реформированном составе Experience должен быть Билли, а не Ноэль. Да и Митч не хочет, чтобы Ноэль возвращался. Ноэль в полном дерьме, чувак. Его жена в бегах, а Ноэль пускает остатки своих денег на наркотики. Его даже выгнали из его собственной группы, Fat Mattress.

Тур по США проходил с апреля по июнь, когда вышел альбом Band of Gypsys, с которого ни Джими, ни Майк не зарабатывают ни одного доллара, – и попал в топ-5 в Великобритании и США. Джими пребывал в приподнятом настроении, зная, что в эти выходные в июне он впервые сможет писать в своей новой Electric Lady Studios. Точнее, в новой студии Майка, в партнерстве с другими его «тихими» нью-йоркскими партнерами. Но все же он радовался своему новому месту. Сиял от счастья.

Три дня студийной радости, а потом снова в дорогу. Придерживаясь сценария – Foxey Lady, Purple Haze, The Star-Spangled Banner – с некоторым затравками из еще не изданного альбома The Cry of Love.

Фестивали – шоу четвертого июля на «Втором Международном поп-фестивале Атланты» в Атланте. Объявленный как «Вудсток Юга», на котором появляется более 300 000 человек. Майк снимал все это на пленку. Майк записывает как можно больше всего, готовясь к своей следующей большой идее – созданию фильма. Еще в мае Майк подготовил остановку в туре в Berkeley Community Theater: два шоу, за которые Майк заплатил, чтобы их сняли, и которые он позже выпустит как концертный фильм «Джими играет в Беркли».

Кино и зрелищные шоу – это Майк. Гигантская спортивная арена в Сан-Диего. Огромный стадион в Сиэтле. Нью-Йоркский поп-фестиваль на стадионе Downing на острове Рэндалл. Затем особое удовольствие Майка – два концерта на райском острове Мауи, в кратере Халеакала на Радужном хребте, оба сняты.

Блин, но Джими устал как собака, упал духом, а в голове не хватает свежих идей. Такого рода усталость не может исправить никакое количество голых цыпочек. Это тот вид усталости, которого не может коснуться никакая волшебная комбинация кислоты, кокса, спидов или чистого нервно-жгучего адреналина.

Он умолял Майка, говорил ему: «Нет, пожалуйста. Отложи поездку на Мауи».

Но Майк был непреклонен. Отступать некуда. Мауи был особенным местом Майка с тех пор, как он впервые отправился туда в туре Хендрикса в 1968 году. Теперь он летает туда при каждом удобном случае. Майк хвастался, что у него есть армейский полевой телефон на случай, если офису придется срочно звонить ему, пока он медитирует на склоне вулкана.

В те редкие вечера, когда Майк и Джими все еще вместе были под кайфом, он говорил, что когда-нибудь построит на Мауи приют для музыкантов и студию. Теперь, в 1970 году, он мечтает снять там документальный фильм-концерт Джими Хендрикса под названием «Радужный мост».

Майк настолько убежден, что это отличная идея, что он лично вложил полмиллиона долларов, чтобы сдвинуть проект с мертвой точки. Уговорил Мо Остина, нового президента Reprise, вложить еще 450 000 долларов.

Майк создал компанию под эту сделку, которую назвал Antah Kar Ana Incorporated. А Warner Bros. будут дистрибьюторами. И неважно, насколько устал Джими. Дело в том, что по совету Майка он подписал контракт на право распространения фильма в обмен на аванс на завершение Electric Lady.

Но чем больше Джими узнавал о «Радужном мосте» – «ответе» на фильм «Беспечный ездок», который вызвал такой переполох в прошлом году и где саундтреком была If 6 Was 9 Джими, но который режиссер Чак Вайн считал слишком негативным изображением хиппи, – тем меньше он хотел иметь с этим дело. Это звучало в точности как фантазия белого студента-хиппи, от которой Джими теперь отчаянно хотел дистанцироваться.

Майк гнул свою линию. Чак Уэйн, выпускник «Фабрики Уорхола», мог предложить нечто радикальное и прибыльное. Джими сказали играть. Играть – в якобы импровизированных сценах с чернокожей нью-йоркской моделью и актрисой Пэт Хартли. Джими накачался травой и вином, чтобы преодолеть ползущее по коже смущение от того, что он притворяется каким-то странствующим оккультным менестрелем.

Это полный отстой. Единственный незначительный кивок в пользу достоверного действия – семнадцать минут Jimi Hendrix Experience играют на концерте под открытым небом перед толпой хиппи, фрагменты которых вспыхивают в конце фильма.

Когда Чак Уэйн вернулся в Лос-Анджелес с более чем сорока смехотворными часами съемок, стало очевидно, что первоначальный бюджет придется удвоить. У Майка его не было. Поэтому он сказал Warner Bros. взять из будущего роялти Джими. Но The Jimi Hendrix Experience уже почти два года не выпускала ни одного нового альбома или сингла, и лейбл сказал Майку «нет».

Черт возьми, нет. Так что Майк заложил больше своих собственных денег – то есть сделал свое собственное погружение в «будущие» гонорары Хендрикса. Деньги за тур. В данном случае из Международного центра Гонолулу, расположенного на гавайском острове Оаху, через два дня после второго дерьмового концерта на Мауи вывезли столько мешков с деньгами, сколько можно было унести.

Есть еще один последний, краткий луч света в течение трех недель в августе, когда Джими смог вернуться в Electric Lady и записать немного настоящей музыки, которую он чувствовал внутри себя, пока зарабатывал деньги для Майка.

Втайне воодушевленный успехом альбома Band of Gypsys, Джими отказался от идеи выпустить так называемый альбом The Cry of Love под вывеской Jimi Hendrix Experience. Он дал Майку все, что тот хотел, и большую часть времени был довольно хорошим парнем. Теперь настала очередь Джими вновь заявить о себе.

Его план состоял в том, чтобы взять сотни часов записей, которые он накопил – с Джумой, Ларри и всеми этими котами, вместе с тем, что он, Митч и Билли сделали с помощью Алана Дугласа и Эдди Крамера, и, может быть, некоторые крутые фрагменты с Ноэлем – и превратить их в грандиозное музыкальное заявление. Еще один двойной альбом, вроде Electric Ladyland, но на этот раз что-то более продуманное, более осознанное. Новая музыка, которую он планировал назвать First Rays of The New Rising Sun.

Нет нужды беспокоить Майка по этому поводу. Если все сложится так, как на самом деле надеялся Джими, Майк уйдет к концу года – и тогда настанет время выпустить то, что он теперь считал своей величайшей работой. Во всяком случае, на данный момент – после этого только небеса будут пределом, детка. Подожди и увидишь!

Да, именно такими историями утешает себя Джими, когда садится в самолет в Лондон в конце месяца. Он проводит три дня в отеле Londonderry на Парк-Лейн, в номере Парк Люкс, давая интервью прессе: The Times, the New Musical Express, Melody Maker, Disc and Music Echo, Record Mirror, Music Now, для немецкой газеты Bild am Sonntag. Рассказывает о том, какая жара будет на фестивале Isle of Wight. Говорит обо всем, что у него на уме.

«Если я и свободен, то только потому, что постоянно бегу», – говорит он The Times. «Завершен полный цикл, – говорит он Melody Maker. – Сейчас я вернулся к тому, с чего начал. Я отдал этой эпохе музыки все. Я все еще звучу так же, моя музыка все та же, и я не могу придумать ничего нового, что можно добавить к ней в ее нынешнем состоянии… Когда в начале этого года закончился последний американский тур, я просто хотел уехать на некоторое время и забыть обо всем. Я хотел просто записывать музыку и смотреть, смогу ли я что-нибудь написать. А потом начал думать. Думал о будущем. Думал, что эта эра музыки, начатая The Beatles, подошла к концу…»

А потом по ночам джемил со Стивеном Стиллзом и рассказывал ему, как он не может дождаться, чтобы убрать из своей жизни фестивали и все эти дурацкие концерты, которые Майк устроил в Европе, чтобы вернуться к…

«К чему именно?» – спрашивает Стивен. Джими смеется и говорит, что постарается что-нибудь придумать, прежде чем они снова встретятся.

Джими заранее позвонил кому-то, с кем познакомился на выступлении в Дюссельдорфе восемнадцать месяцев назад. Симпатичная блондинка по имени Моника. Из хорошей семьи, когда-то была чемпионкой по фигурному катанию. Не обычная поклонница, а кто-то, с кем Джими может поговорить. Они замутили, и через несколько недель, когда Джими выступал в Albert Hall в Лондоне, Моника тоже была там. Исчезает, если в поле зрения появляется Кэти. Правда, всегда доступна по звонку, когда Джими требовалось сменить обстановку.

Моника приезжает в Лондон первой, бронирует номер в гостинице Samarkand в Ноттинг-Хилле. Место, где Джими сможет спрятаться от всего на несколько часов. Цыпочка немного странная, немного сложная, но Джими это нравится. Он никогда не чувствовал себя более чужим, его жизнь никогда не была более тяжелой, чем сейчас, когда все должно быть намного лучше, чем когда-либо прежде. Моника ходит с ним в The Speak. Моника ходит с ним, куда бы он ни захотел. Никакой суеты.

На следующий день он вылетел на вертолете с аэродрома Стэплфорд в Эссексе в аэропорт Бембридж на острове Уайт. Поехал на East Afton Farm. Еще один гребаный день. Та же самая фестивальная суета, разборки, кто идет первым, последним, между ними, поломки оборудования, усилители, принимающие радиосигналы, неудачные сделки с наркотиками, та же кислота, те же трипы, все гораздо скучнее, чем раньше. Мир больше не был новым, странным и восхитительным…

Джими выходит под утро – поздно-поздно, снова поздно, – кажется, с намеренно сокращенной версией God Save The Queen. Но это не Woodstock. Джими играет национальный гимн, никакой особой реакции. Просто еще один трюк, вроде игры на гитаре зубами – во всяком случае, похоже на это.

Шоу окончено. Новые номера: похабная Dolly Dagger, посвященная Девон, эффектная Freedom, посвященная всем и каждому, и гнетущая Room Full of Mirrors. Звук разносится по ветру.

Они заканчивают хитами: Joe, Purple, Voodoo. Но добавляется еще один новый трек, что-то построенное на риффе, тянущемся до самых армейских дней Джими, когда он и Билли пытались превзойти друг друга на своих маленьких усилителях. Что-то под названием In From The Storm.

«I just came back today / I just came back from the storm…»

Группа в итоге доигрывает до конца, и Джими говорит почти полумиллиону людей: «Спасибо большое. Мира и счастья, и прочего хорошего дерьма».

Небрежная охрана впускает всех и каждого в гримерку после шоу, люди собираются вокруг него. Сгорбившись, Джими молчит. Просто о-о-очень чертовски устал. Кто-то предлагает ему косяк, открытую бутылку вина. Он улыбается, но отмахивается. Джими сейчас же должен уйти. Вертолет ждет его, чтобы доставить обратно в аэропорт Саутгемптона на ранний рейс в Стокгольм, где у него есть еще одно выступление в тот вечер. Оно проходит не очень, толпа кричит и просит хиты: «Да пошел ты! Да пошел ты! Давай играй на гитаре!»

Затем еще один концерт на следующий вечер – на этот раз на открытом воздухе – в Гетеборге. Та же история. Толпа, уставшая от нового дерьма, требовала еще больше старого. «Эта песня посвящается всем девушкам, которые трахаются», – саркастически объявляет Джими, прежде чем сдаться и сыграть Foxey Lady. А потом ухмыльнулся: «И все эти маленькие девочки там, сзади, в этих маленьких желтых, оранжевых, розовых и бирюзовых трусиках, которые они постоянно бросают на сцену. Скоро День матери. Все, кто хочет стать матерью, приходите за кулисы».

Когда репортер шведской газеты спросил его о том, что два года назад он внес 5000 долларов в Мемориальный фонд Мартина Лютера Кинга, Джими резко ответил: «Вы бы предпочли, чтобы я отдал их Ку-Клукс-Клану? В США вы должны решить, на чьей вы стороне. Ты либо бунтарь, либо как Фрэнк Синатра».

Признание: «Я устал молчать и чувствую себя опустошенным».

Затем еще один концерт на следующий вечер, в Орхусе, Дания – Джими сомнамбулически ушел после трех песен. Его новая подруга в туре, Кирстен Нефер, потрясена, увидев, что Джими «шатается» и «ведет себя странно». Он сказал ей: «Я не хочу, чтобы ты видела меня таким». За кулисами менеджер, Отто Фузер, ловит Джими, он «рухнул в мои объятия, и мы усадили его на стул. Ему было холодно – холодная лихорадка, – а потом они попросили кокаин. “У нас нет кокаина”, – говорю я. Хендрикс больше не мог играть».

«Я не уверен, что доживу до двадцати восьми лет, – говорит Джими другому интервьюеру на следующий день. – Я чувствую, что мне больше нечего дать музыке. И я больше не буду жить на этой планете, если только у меня не будет жены и детей – иначе мне не для чего будет жить».

Чес-Чес! – появился как в лихорадочном сне на одном из шоу, ушел встревоженный. «Он сломлен, – говорит всем Чес. – Он начинал песню, переходил в сольную часть, а потом даже не помнил, что они тогда играли. Смотреть на это было действительно ужасно».

Потом еще один концерт, через сорок восемь часов, в Западном Берлине. Путешествие на поезде на так называемый фестиваль любви и мира на острове Фемарн, у северного побережья Германии в Балтийском море. Представленный как «Европейский Вудсток», он превратился в мини-Альтамонт. «Ангелы ада» разграбили производственный офис и раздали всем бесплатные билеты. Пулеметный огонь наполняет штормовой воздух.

Переполненный байкерами, избитый штормами, измученный отменами таких громких выступлений, как Emerson, Lake and Palmer, фестиваль погрузился в хаос, насилие и поджоги повсюду, когда Джими наконец появляется на сцене около часа дня.

Выходит под свист, насмешки и крики «Hau ab!» – по-немецки это значит «иди домой!» или «проваливай!» – Джими в шоке. Он пытается сгладить ситуацию, говорит им: «Все равно мир, мир». Но свист становится все громче, и Джими выходит на сцену, вытянув вперед руки. «Мне похуй, если вы будете букать, только букайте в правильной тональности, вы, убл…»

Пораженный силой штормового ветра и смертоносными ливнями, Джими заканчивает сет Voodoo Child, его голос против урагана: «If I don’t see you no more in this world / I’ll meet you in the next one and don’t be late, don’t be late…»

Гитара все еще раздается в небесах, и он кричит: «Спасибо. До свидания. Мир!»

Улетает с места крушения фестиваля на вертолете сразу после шоу на стыковочный рейс в Гамбурге – домой в Лондон.

Джими выдохся.

Но все не так хреново, как у Билли, у которого в выпивке была такая сильная кислота, что его мозг взорвался на несколько дней, а потом недель и месяцев. У Билли чертов нервный срыв. Было принято решение немедленно отправить его обратно в США.

Возвращаясь из Хитроу, Джими направляется прямиком в Samarkand, где его ждет Моника, читая интервью Джими в еженедельнике Melody Maker.

Ей нравится то, что он так позитивно говорит о будущем.

«Должно произойти что-то новое, и Джими Хендрикс будет там», – говорит он автору Рою Холлингворту.

«Мне нужна большая группа». Улыбается. Все еще говорит о своей любви к большому составу. «Я не имею в виду три арфы и четырнадцать скрипок. Я имею в виду большой оркестр, полный компетентных музыкантов, для которых я могу писать и которыми могу дирижировать. А вместе с музыкой мы будем рисовать картины Земли и космоса, чтобы слушателя можно было куда-то увести… Сейчас они готовят свои умы. Как и я, они возвращаются домой, набираются сил и готовятся к следующей поездке».

Моника готова к следующему путешествию с Джими, она уверена.

И Майк тоже.

Он слышал о «неожиданном» визите Чеса к Джими в туре. Да? Ну, пусть не лезет.

Он уже пронюхал о маленьком плане Джими уйти в закат вместе с Аланом Дугласом. «Алан Дуглас – мразь! – Майк закричал в кабинете Мо Остина, столкнувшись с тем, что, как всем было известно, собирался сделать Джими. – Я никогда не позволю ему добраться до Хендрикса!»

Слышал также об Эде Чалпине, который был недоволен тем, что заработал миллион на Band of Gypsys, а теперь приехал в Лондон, чтобы подать в суд на британские лейблы Джими, Track и Polydor – и забрать еще больше того, что по праву принадлежало Майку.

Майк сидели потел, допоздна разговаривая по телефону, пыхтя большой, толстой гребаной сигарой и сжимая свой бокал с бренди так сильно, что он чуть не лопнул в его руке.

Преследуемый за деньги, которые он взял от Warner Bros., Reprise и итальянских парней, чтобы построить студию Electric Lady. Раздавленный обломками фиаско «Радужного моста». Не в силах спать по ночам, зная, что когда сделка сорвется и Джими наконец оставит его в дерьме, и Майк уже не сможет вернуться… он начинает думать о двухмиллионном страховом полисе, который недавно оформил на Джими.

Все эти наркотики, все эти сумасшедшие люди, которыми он постоянно себя окружает. Майк видел, что случилось с Брайаном Джонсом, и спрашивал себя, что бы он сделал, если бы Джими – боже упаси – однажды нашли лицом вниз на дне плавательного бассейна? Не так уж трудно себе это представить, не так ли?

Медитируя на склоне горы Мауи со своей новой подругой Мелиссой, очень духовной девушкой, которая всегда видит хорошее в людях, Майк начинает серьезно переосмысливать свои приоритеты. Всегда думает на несколько шагов вперед. Никогда и никому не позволит встать у него на пути. Майк придумывает план.

Он тоже готов отправиться в следующее путешествие с Джими.

Эпилог

Моника и Ули

Моника так и не смогла прийти в себя. Остальная часть ее жизни определялась близостью к распятию ее черного Иисуса. Ее судьба – быть побитой камнями неверующих, пока она тоже не умрет – ее падение с Земли также было связано с «подозрительными обстоятельствами».

Она солгала о своей роли в смерти Джими. Она солгала о своей роли в жизни Джими. Она солгала о своей жизни после смерти Джими. Она снова и снова рассказывала одни и те же истории, но никто ее толком не слушал, кроме других верующих. Те, что пришли после ухода, отчаянно желая услышать «послание», которое, как она говорила себе, Джими обещал ей передать.

Стала затворницей, рисуя картины богоподобной фигуры, облаченной в алые с золотом одежды и волосы размером с планету, с гитароподобной палочкой, околдовывающей благодарные легионы учеников.

«Я никогда не выхожу на улицу, – сказала она репортеру бульварной газеты, который переступил порог ее дома за год до того, как она решила покинуть эту равнину и присоединиться к Джими. – Я все свое время посвящаю искусству. Джими оставил мне очень тяжелую ношу. Я должна была пообещать, по-настоящему пообещать, что, если он умрет, я распространю его послание. Это очень одинокая жизнь. Но если бы я не встретила Джими, моя жизнь была бы совершенно обычной».

Бедная грустная Моника, сумасшедшая ебанутая цыпочка, в которую Джими врезался своим самолетом. Одинокая выжившая, которой никто не верил, которую все обвиняли, над которой все смеялись, презирали, ненавидели, отвергали.

Из всех цыпочек, а их были сотни, именно за ней пришла Кэти. Из-за беспорядочных фантазий: отсталых сказок, невнятных идей и тошнотворных заповедей блаженства. Заявлений о том, что она была единственной, кому Джими наконец открыл свое истинное предназначение.

Кэти уже слышала все это раньше. Моника была едва ли первой девочкой из тура, которая думала, что знает о Джими больше, чем он сам. Но когда Моника начала оскорблять Кэти в своих интервью, Кэти достала «оружие» и отвела эту суку в суд – и выиграла. Получила в Лондоне постановление Верховного суда, предписывающее ей не повторять обвинений в том, что Кэти была «закоренелой лгуньей», потому что обвиняла Монику в том, что она сыграла решающую роль в смерти Джими – история про слишком много таблеток снотворного. Кэти обратилась к судье с просьбой посадить эту корову в тюрьму, но судья не согласился и отпустил бедную запутавшуюся Монику на свободу.

Два дня спустя Моника была найдена мертвой в своем Mercedes в гараже своего дома в Сифорде в Восточном Сассексе. Она задохнулась в ядовитых миазмах угарного газа. Вердикт: самоубийство блондинки средних лет. Тут же послышался шепот: Моника была убита. Как и все остальные – силами неизвестных.

Ночные шаги. Блуждающие взгляды. Детка, просто закрой свой рот…

Единственный, кто все действительно понимал, был муж Моники, Ули Джон Рот, сам преданный Хендриксу небесный гитарный посланник. Как и Моника, Ули был немцем. Как и Джими, Ули умел играть на гитаре. Он начал молодым, сделав свое имя в Западной Германии в середине семидесятых годов в качестве гитариста в Scorpions, которые однажды стали крупнейшими международными рок-звездами из Германии.

Однако Ули к тому времени уже ушел, чтобы стать звездной пылью в своей собственной музыкальной вселенной, Electric Sun. Это был Хендрикс, изображенный на идолопоклоннических картинах Моники. Грандиозно, безмятежно, серьезно, красиво. Ули даже одевался как Джими, хотя это были восьмидесятые, и джинсы-клеш, и волосы длины эпохи ЛСД были объявлены вне закона. Над ними смеялись.

Мягкие психоделические картины Моники украшали все конверты альбомов Electric Sun. Ули иногда писал песни вместе с Моникой. Всегда одно и то же: как Джими не забыл Монику, как смерть не могла разлучить их, как они жили и любили все еще в своих мечтах. Ули играл их, такой грустный, с закрытыми глазами.

Death brings us apart

Our timeless love always grows

Because you are my other part…

Когда Моника покончила с собой, Ули уже сбежал в свой собственный сказочный лес, обитающий на хоббитских холмах Уэльса. Он все еще любил ее, но она уже давно решила, что в ее разбитом сердце есть место только для Джими. Ули все понял. Когда она умерла, он объявил, что посвящает все свои будущие труды памяти своей погибшей женщины.

Примечания и источники

Большая часть «правды» в этой книге почерпнута из целого массива книг и других источников. Не все из них стоит читать, но каждая из них ценна. Фанатам Хендрикса я рекомендую Гарри Шапиро и Цезаря Глеббика для понимания информации, фактов и так далее, там есть все это. Читателям с более широкими интересами предлагаю просто окунуться в этот мир. Вы найдете как очень прекрасные, так и очень ужасные вещи. И поймете это, когда прочтете.

Brown, Tony. Hendrix: The Final Days (Omnibus, 1997)

Burdon, Eric. I Used to Be an Animal, but I’m All Right Now (Faber & Faber, 1986)

Carr, Ian. Miles Davis: The Definitive Biography (HarperCollins, 1998)

Comfort, David. The Rock & Roll Book of The Dead (Citadel Press, 2009)

Conrad, Joseph. Heart of Darkness (Wordsworth Classics, 1995) Constantine, Alex. The Covert War Against Rock (Feral House, 2000)

Cross, Charles R. Room Full of Mirrors: A Biography of Jimi Hendrix (Sceptre, 2005)

Dannen, Frederick. Hit Men: Power Brokers and Fast Money Inside The Music Business (Vintage, 1991)

Davis, Miles, with Troupe, Quincy. Miles: The Autobiography (Macmillan, 2012)

DeLillo, Don. Underworld (Picador, 1998)

Ellison, Ralph. Invisible Man (Penguin classics, 2001)

Ellroy, James. Blood’s a Rover (Century, 2009)

Emerson, Keith. Pictures of an Exhibitionist (John Blake, 2003) Etchingham, Kathy. Through Gypsy Eyes: My Life, The Sixties and Jimi Hendrix (Victor Gollancz, 1998)

Faithfull, Marianne. Faithful (Penguin, 1994)

Foulk, Ray and Caroline. The Last Great Event, with Jimi Hendrix and Jim Morrison: When The World Came to The Isle of Wight, Volume II, 1970 (Medina, 2016)

Ginsburg, Allen. Howl, Kaddish and Other Poems (Penguin Modern Classics, 2009)

Glatt, John. Live at The Fillmore East & West (Lyons Press, 2014)

Goodman, Fred. The Mansion on The Hill: Dylan, Young, Geffen, Springsteen and The Head-on Collision of Rock and Commerce (Jonathan Cape, 1997)

Hendrix, Jimi. Starting at Zero: His Own Story (Bloomsbury, 2013)

Hendrix, Leon. Jimi Hendrix: A Brother’s Story (Thomas Dunne, 2012)

Hoskyns, Barney. Small Town Talk (Faber & Faber, 2016)

Houghton, Richard. Jimi Hendrix: The Day I Was There (This Day in Music Books, 2018)

Kerouac, Jack. On The Road (Penguin Modern Classics, 2000)

King, Jr., Martin Luther. The Autobiography of Martin Luther King, Jr. (Abacus, 2000)

Knight-McConnell, Kathy. Curtis Knight: Living in The Shadow of Jimi Hendrix (Star Books, 2010)

Lawrence, Sharon. Jimi Hendrix: The Man, The Magic, The Truth (Pan, 2005)

Lefkovitz, Aaron. Jimi Hendrix and The Cultural Politics of Popular Music (Palgrave Pivot, 2018)

McGowan, David. Weird Scenes Inside The Canyon: Laurel Canyon, Covert Ops & The Dark Heart of The Hippie Dream (Headpress, 2014)

Mitchell, Mitch. Jimi Hendrix: Inside The Experience (St Martin’s Press, 1993)

Murray, Charles Shaar. Crosstown Traffic: Jimi Hendrix and Post-War Pop (Canongate, 2012)

Napier-Bell, Simon. Black Vinyl White Powder (Ebury, 2001)

Potash, John. The FBI War on Tupac Shakur and Black Leaders (Progressive Left Press, 2008)

Redding, Noel. Are You Experienced: The Inside Story of The Jimi Hendrix Experience (Da Capo, 1996)

Roberts, Jon. American Desperado: My Life – from Mafia Soldier to Cocaine Cowboy to Secret Government Asset (Crown, 2011)

Seale, Bobby, and Shames, Stephen. Power to The People: The World of The Black Panthers (Abrams Books, 2016)

Shapiro, Harry, and Glebbeek, Caesar. Jimi Hendrix: Electric Gypsy (St Martin’s Press, 1995)

Thompson, Hunter S. Hell’s Angels (Penguin Modern Classics, 2003)

Tingen, Paul. Miles Beyond: The Electric Explorations of Miles Davis, 1967–1991 (Billboard, 2001)

Walker, Michael. Laurel Canyon: The Inside Story of Rock-and-Roll’s Legendary Neighborhood (Farrar, Straus and Giroux, 2007)

Welch, Chris. Hendrix: A Biography (Music Sales, 1983)

Williams, Richard. Long Distance Call (Aurum, 2000)

Wolfe, Tom. The Electric Kool-Aid Acid Test (Black Swan, 1989)

Wright, James ‘Tappy’. Rock Roadie: Backstage and Confidential with Hendrix, Elvis, The Animals, Tina Turner and an All-Star Cast (Thomas Dunne, 2009)

X, Malcolm. By Any Means Necessary (Pathfinder, 1992)

Плюс…

Boyd, Joe; Head, John; and Weis, Gary. A Film about Jimi Hendrix. (Warner Bros. 1973)

The Sixties (TV miniseries, CNN, 2014)

А еще. Тысячи газет, журналов, клипов на YouTube, а также мои встречи и интервью с Чесом Чендлером, Ноэлем Реддингом, Митчем Митчеллом, Кэти Этчингем, Эдди Крамером, Робертом Уайаттом, Джоном Маклафлином, Билли Коксом, Ули Джоном Ротом, Джоном Энтвистлом, Джеком Брюсом, Джимми Пейджем, Доном Арденом, Питером Грантом и многими другими за последние сорок лет.

* * *

Примечания

1

Пять футов шесть дюймов – 1 метр 67 сантиметров.

2

Верное написание «Джимми» или «Джими» зависит от периода биографии музыканта. Изначально его звали Джимми, но позже он решил убрать одну «м» из своего имени.

3

Café Society – известный нью-йоркский джазовый ночной клуб.

4

Том Раш – американский автор-исполнитель блюза и фолка.

5

Миссисипи Джон Хёрт – американский кантри-блюз-исполнитель.

6

Вивиан Мартин Принс – английский барабанщик.

7

Би Би Кинг, Альберт Кинг и Фредди Кинг – мастера блюзовой сцены.

8

Термин блюбит используется для обозначения первых ямайских пластинок, он произошел от названия дочернего лейбла Melodisc Records – Blue Beat.

9

Top of the Pops – музыкальная программа британского телевидения, выходившая на Би-би-си.

10

Фред Астер и Джинджер Роджерс были культовыми партнерами по танцам (с 1933 по 1949 гг.).

11

TheBand – название канадско-американской фолк-рок-группы, сопровождавшей Дилана в его первом мировом туре. (Прим. ред.)

12

Шимми – это танец, в котором тело удерживается на месте, кроме плеч, которые быстро двигаются туда и обратно. Когда правое плечо идет назад, левое идет вперед. В этом случае руки слегка согнуты в локтях, а когда плечи перемещаются, руки держат в том же положении.

13

Имеется в виду игрушка jack-in-the-box, представляющая собой фигурку, выскакивающую из коробки на пружине.

14

Куинси Джонс и Майлз Дэвис.

15

Композиция If 6 Was 9 была использована в саундтреке к фильму Денниса Хоппера «Беспечный ездок». Однако вживую на концертах Хендрикс никогда ее не исполнял.

16

Джорди – уроженец Ньюкасла. Для речи джорди характерен особый диалект британского английского.

17

Жак Брель – бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер и режиссер. Род Маккуэн – американский поэт, автор и исполнитель, актер. Благодаря его переводам и адаптации Брель стал известен в англоязычном мире.

18

Основной рифф из Dance получил дальнейшее развитие в инструментальной композиции Lullaby For The Summer, которая была записана в апреле 1969 года. В конечном итоге он лег в основу риффа из песни Ezy Ryder. Cat Talking to Me была записана намного раньше, в июне 1967 года.

19

В тексте песни все вполне очевидно. I’m not the only soul who’s accused of hit and run, tire track sall across your back – «Я не единственный, кого обвиняют в том, что “наехал и уехал”. Следы протектора по всей твоей спине…» Хендрикс называл свои мимолетные связи hit and run.

20

Все у сторожевой башни князья наблюдали

В то время как женщины приходили и уходили и босоногие слуги тоже

Снаружи в холодном отдалении рычала дикая кошка

Приближались два всадника, завывал ветер.

21

В 1969-м Линда Истман вышла замуж за Пола Маккартни.

22

Фильм «Фотоувеличение» вышел в 1966 году.

Content

Мик Уолл
Жизнь и смерть Джими Хендрикса. Биография самого эксцентричного рок-гитариста от легендарного Мика Уолла

Глава 1 Два всадника

Глава 2 Люсиль и Эл

Глава 3 Чес и Кэти

Глава 4 Маленький Фрэнк

Глава 5 Джимми и Морис

Глава 6 Ноэль и Митч

Глава 7 Эл и Люсиль

Глава 8 Джими Хендрикс

Глава 9 Кэти и Джими

Глава 10 Майк A’Gogo

Глава 11 Линда и Кит

Глава 12 Чес и Джими

Глава 13 Джимми и Билли

Глава 14 Майк и Лондон

Глава 15 Джими и Брайан

Глава 16 The Monkees

Глава 17 «Белая молния»

Глава 18 Джими и Мартин Лютер Кинг

Глава 19 Роберт и Джими

Глава 20 Джими и гора

Глава 21 Эдди и Джими

Глава 22 Майлз и Бетти

Глава 23 Майк и парни

Глава 24 Едем в Торонто

Глава 25 Электрическая семья

Глава 26 Джими и парни

Глава 27 Следующее путешествие Джими

Эпилог Моника и Ули

Примечания и источники

Примечания