Борис Рогов

АНАРХИСТ

ПРОЛОГ

14 марта 1920 г.

«Привет.

Всем волостным и сельским ревкомам Барнаульского, Бийского, Кузнецкого и прочих уездов.

Всем товарищам крестьянам, рабочим и партизанам шлю искренний привет и приношу вам, товарищи, глубокую благодарность за ту поддержку, которую вы оказали мне с кровавым самодержцем Колчаком за освобождение трудового народа от гнёта и произвола алчных до власти дармоедов. Спасибо вам, братья, что вы не забыли меня, когда я был заключён в тюрьму волками в овечьей шкуре.

Товарищи, всё перенёс с вами в тайге, борясь за свободу, равенство и братство трудового народа, за это отсидел в тюрьме два месяца. Теперь я освобождён и шлю товарищеский привет не как арестант, бандит и грабитель, а как свободный гражданин, снова готов бороться против угнетателей и дармоедов, Колчака. С вами я пойду против всех врагов. Товарищи, организуйтесь в истинную трудовую коммуну без участия белоручек и кулаков. Сплачивайте ваши трудовые ряды, и в нужный момент выступим сплочёнными рядами добывать истинную свободу.

За свободу, равенство и братство.

Смело вперёд.

Начальник партизанского отряда Г. Рогов.[1]

…

1 мая 1920 года Новосёлов и Рогов подняли мятеж против Советской власти.

1. КРАСНЫЙ УГАР

(село Кытманово, Сорокинского уезда, Алтайской губернии)

Грохот близкого взрыва резко выдернул Григория из сна, в котором они с Сашенькой разлюбезной плещутся в тёплой воде Жуланихи. Мирную картину сменила страшная правда жизни. По мирному Алтайскому селу лупит трёхдюймовка. Пушкари садят не густо. Скорее всего, пушка у них всего одна. Григорий уже забыл про сон. Мозг его просчитывает варианты, а руки автоматически натягивают старые галифе, гимнастёрку, сапоги. Не успел он затянуть ремень, как долетел звук следующего выстрела. На этот раз разрыв донёсся со стороны базарной площади.

– Следующий может и сюда… – мелькнула мысль в голове. Григорий сунул в карман наган. Патроны россыпью там болтались всегда.

– Эх, прости господи, пресвятая анархия и Михаил Бакунин пророк ея – пробормотал Григорий и, плечом с размаху высадив окно, вывалился из избы. Не теряя ни минуты, он переворотом ушёл за поленницу и залёг, укрыв голову руками. В ту же минуту третий снаряд попал прямо в крышу, которая потеряв опору, завалилась внутрь. Из стойла донеслось беспокойное ржание. По двору с громким кудахтаньем носились куры, на цепи заходился от истошного лая местный кабыздох, а ошалевшая от ужаса кошка сиганула через забор и скрылась за кустами шиповника.

– Добрый канонир сегодня, ловко садит, сука… – Григорий начал потихоньку рассуждать сам с собой. Мы живы… а значит, ещё повоюем.

Не обращая больше внимания на вой снарядов, Григорий бросился к хлеву. Снаряд, к счастью, разорвался на улице, скосив осколками плетень.

– Эх, нам бы Серко оседлать, а тогда…

Он не успел ни добежать, ни додумать. Четвертый смертельный гостинец вонзился в покосившийся старый хлев. Серко жалобно заржал, а мгновение спустя издал прерывистый предсмертный крик. Скорее всего, коню переломило хребет рухнувшей стрехой.

– С-с-суки… – в бессильной ярости сжимал кулаки Григорий Рогов. Его сердце стиснула дикая злость. В этот миг все обиды последних лет слились в один ком, застрявший у него в горле. От горького чувства утрат, которые преследовали его в этом году, до скрежета стиснул зубы.

– Я вас… я вам, суки… вы у меня умоетесь, падлы… кровью… до последнего резать вас буду… всех, детей ваших, баб ваших, всех… – он мог бы стоять и дальше, проклиная большевиков, но свист пуль вернул его к действительности.

Одним прыжком Григорий перелетел через забор и ринулся в сторону Чумыша. Если пойти по реке, то можно уйти далеко и никакая погоня сквозь заросли тальника не пробьётся, и следов не останется. Двигать надо в сторону Сорокино[2], оттуда пришли каратели, а значит меньше вероятность, что искать будут в той стороне.

Так, раздумывая на бегу, он миновал огород, и уже начал было продираться сквозь густой кустарник. Хорошо, что его чуткий слух успел уловить какие-то голоса. Не раздумывая, Григорий повалился на землю.

– Стой! Кто идёт? – тут же раздался окрик из-за ближайшего куста.

– Да, пёс бродячий это! – пытается урезонить первого напарник, – Ты, Петруха, уже собаку от человека отличить не можешь.

– Какà ещё, Ерофеич, собака! – сердито ворчит первый, – кусты трещат, будто медведь ворочатся! Как бы энтот Рогов не сбёг бы мимо нас.

Григорий вытянул из кармана наган, дождался очередного выстрела пушки и, упёршись локтями в прелую прошлогоднюю листву, ужом скользнул к дозорным.

Молодой, которого старший назвал Петрухой, уже успокоился, и продолжил прерванный разговор:

– А что, дядя Митяй, Кытманово-то справна деревня?

– Окстись, какà там… Была бы справна, Рогов в ней бы не прятался. Он же не дурней тебя, чтобы в богатой деревне хорониться. Говорят, что если бы не лазутчик, то нипочём бы чекисты про Кытманово не допёрли.

– Повезло зна… – молодой внезапно замер на полуслове. Он выпучил глаза и побледнел лицом.

Григорий тихо поднёс к губам ствол нагана, давая понять, что шуметь опасно. После подал знак левой рукой, чтобы Петруха не останавливался, а правой направил ствол прямо в лоб парня, прикрытый только суконным картузом.

Со стороны деревни доносился дробный перестук выстрелов. Как будто трясли коробку с сушёным горохом. Григорий ждал, когда в очередной раз выстрелит пушка.

– Ты чой-то, Петрух, заикаться вдруг начал? – усмехнулся в пшеничные усы старший, по всему видно, бывалый вояка. – Никак и в самом деле, медведя почуял? Чой-то ты побелел весь…

В тот же миг раздался короткий хлопок, нервы Петрухи не выдержали, он схватил «Арисаку», хотел уже передёрнуть затвор, но пуля оказалась проворней. Хоть и попала не в лоб, а в макушку, тем не менее, вынесла парню мозги.

Митяй услышал выстрел нагана у себя за спиной. Он на рефлексах повалился в траву и, не поднимаясь, попытался перекатиться к реке, но Григорий оказался ловчее. Он мгновенно придавил вояку собственным весом, ткнув лицом в землю так, что тот не мог вздохнуть. Резким движением оторвал у гимнастёрки ворот, доставив Митяю крайне неприятные ощущения.

– Молчать будешь? – спросил шёпотом пленённого бойца. – Если «да», то ладошкой пошлёпай, с-с-сука большевистская.

Митяй судорожно задёргал рукой по прелой прошлогодней листве.

– Это хорошо, что будешь, – продолжал шептать Григорий, переворачивая пленника на спину. – Теперь рот открой. Митяй медлил. – Рот открыл! Быстро! – Он тут же сунул вороненый ствол нагана прямо в зубы бойцу, раздирая дёсна и щёку. Только пикни, сволочь, тут же кончу.

Григорий собрал оторванный воротник в неопрятный комок и сунул Митяю в рот вместо кляпа.

– Мы с тобой поговорим, но позже. Поднимайся, сучий потрох, через Чумыш пойдём. Мне с твоими товарищами встречаться не с руки.

Поясным ремнем, он изо всех сил затянул петлю на запястьях. – Сейчас, ещё чуть и пойдём с тобой сволочь коммуняцкая. – Приговаривал бывший красный партизан.

Митяй, с выпученными от пережитого страха глазами, молча наблюдал, как Григорий дёрнув шнурок, смотал с ноги Петрухи одну онучу, потом вторую, оторвал от полосу с аршин, остальное сунул в Петрухин же мешок. С винтовки снял затвор и забросил его в Чумыш. После чего вернул себе пояс, заменив его онучей.

– Вот и всё, вставай, проклятьем заклеймённый, и пошли на тот берег. Прогуляемся с тобой с полчаса, а потом и потолкуем. Да, давай, пошевеливайся, тебе тоже в руки чекистам попадать не резон. Пристрелят ведь именем революции в силу сложившихся обстоятельств.

Верстой ниже по течению они перебрались на островок, заросший сплошь тальником. Островок совсем небольшой аршин двадцать, и просматривался даже через кусты, поэтому засиживаться там опасно. Пришлось пересекать еще одну протоку и уходить к лесу. Там, на топком берегу речки Гремихи, Григорий решил, что достаточно оторвался.

Больше всего досаждал гнус, но деваться от него некуда. Целые полчища кровопийц кружили над мокрыми телами двух мужиков. Отмахиваться с устатку им невмоготу, но и терпеть нет сил. Минут через пять, когда выровнялось дыхание и прояснилось в голове, Григорий решил, что пора приступать к допросу.

– Митяй, давай, дружок, побалакаем, – спокойно начал он. – Какие силы бросила губернская коммуна на мою поимку?

Митяй даже не пошевелился. Всем видом показывая, что отвечать ни на какие вопросы он не собирается.

– Значит, в молчанку будем играть, – пробурчал себе под нос Григорий. Тут же без замаха, кулаком влепил в нос пленнику. Затем добавил в глаз, от чего тот тут же распух. Секунды подумал и третьим ударом разбил в кровь губы.

– Что, сука, теперь будешь говорить? Или еще хочешь? Я могу тебя и зрения лишить, могу и яйца отрезать. Ты про меня, наверное, много страшных баек слышал? Слышал? Не слышу ответа!

– Свыфав, – разбитыми губами просипел Митяй и кривясь от боли. По его подбородку сбегала красная струйка и капала на выгоревшую гимнастёрку.

– Сразу бы так! Не пришлось бы мне тебя бить. А раз мы с тобой договорились, то слушай внимательно, отвечай кратко, быстро и по делу. Какая сука донесла, что я в Кытманово живу?

– Фот, хофь убей мея – сипел Митяй, – ни фном, ни дуфом, не фнаю. Наф фчефа в Сорокине подняли по трефофе, ночь мы фли до Ефдокимофо. Это вфё фто я фнаю.

– Ну, да, кто ж вам, вшам тыловым, рассказывать будет. Тут я тебе поверю. – Проворчал недовольно Григорий. – Тогда, мил друг, расскажи, сколько вас за мной послали, сколько пушек, кто верховодит. Это ты должён знать.

Та не так фтобы мнофо, наша рота с тъёхтюймофкой. Дереффю окруфили ефё нофью, палить начали на рассвете со стороны Сорокина.

– А в кого из винтарей-то долбили? Хату вы же мне третьим снарядом расхерачили.

– Дык, я откедофа фнаю? – Хмуро огрызнулся Митяй. – Я в дофоре с Петфуфой сидеф.

– А командовал вами кто? Не Ефимка Мамонтов случайно? – усмехнувшись в усы, продолжил допрос Григорий.

– Не-е-е, о Мамонтофе фечи не фыфо. – Замахал башкой пленник. – Какой-то Бурыкин, не слышал как по-батюшке.

– Никишка его зовут, Никифор Тимофеевич если по бумагам, – Григорий опять усмехнулся чему-то. – Знавал я его. Был ротным в моей… Эх!

Внезапно со стороны села Ларионово раздался выстрел. Рогов машинально обернулся на звук. В ту же секунду Митяй вскочил рывком на ноги, сложил кулаки в замок и со всех сил саданул Григория по затылку и навалился на него всем телом. Руки у него были связаны, поэтому удар получился смазанным и не отправил противника в нокаут, а только повалил его на землю. Тот попытался вскочить, но скинуть пятипудовое тело не успел.

Тем временем Митяй изловчился и ткнул лбом прямо в переносицу противника, от чего тот на миг потерял ориентацию и ослабил хватку. Этого мига хватило Митяю, чтобы вырвать винтовку из рук противника. Связанными руками держать винтарь трудно. Он уже размахнулся для удара прикладом по голове, но связанные руки помешали нанести удар достаточной силы. Он как-то умудрился спустить курок, выстрелив, практически, в упор. После чего стремглав кинулся бежать в сторону села.

– Куда-нибудь я точно попал, а значит, эта бандюга никуда теперь не денется. А я местных мужиков соберу, мы его живого или мёртвого в село приволочём. – Прикидывал на бегу Митяй. – Глядишь, меня ещё и наградят за особо опасного злодея.

Но когда через час он привёл на то самое место пятерых мужиков, там никого уже не было. Следы, доказывавшие, что люди здесь сидели, следы борьбы, кровь на траве, – всё доказывало правдивость рассказа Митяя или как его называли теперь Димитрий Ефимов, а вот самого Рогова не было, и куда он уполз совершенно непонятно. Непонятно Ефимову, как человеку городскому, а мужики просто поддержали его мысль. Преследовать известного жестокостью атамана не хотелось никому.

– Да, ты не боись, Димитрий Иванович, если ты правду сказал о том, что в упор в него стрелял, то далеко он уйтить не могёт, крови много потеряет и преставится сам собой. – Один их мужиков ободряюще хлопнул по спине Митяя. – И…никто-о не узна-ает где могилка твоя. Ну, тоись не твоя конешно, а его, – тут же смутился шутник.

…

(Барнаул, штаб губЧК)

– Как упустили? – орал в трубку Матвей Ворожцов командир батальона губЧК Алтая. – Бурыкин, твою мать! Тебе же всё складно рассказали! В какой деревне, в какой избе… Артиллеристы криворукие… Чтоб нашёл Рогова живым, но лучше мёртвым. Всю округу прочесать! Не мог он уйти далеко. Не найдёшь, пеняй на себя, под трибунал и к стенке.[3]

Матюгнувшись последний раз, Ворожцов бросил трубку.

2. ПУТЕШЕСТВИЕ В ИНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

(долина реки Сунгай, притока Чумыша)

Старый Каначак, прикрыв веки, медленно и ритмично раскачивался в седле. Вот уже десять дней, как он ехал с урочища Корбу, что рядом со священным озером Алтын-Кёль[4]. Мыслями он еще там. Суу-Ээзи[5] милостив в этом году. Спокойным и прозрачным было озеро. Большое дело сделать удалось. Спасибо духам гор, лесов и долин, не прятались, не отлынивали. Будет жить дочка большого кама, и внук его тоже будет жить. По знакам, что духи верхнего мира открыли, быть ему сильным, богатым и здоровым, но вот камом он не будет. Нет, ни одной приметы не увидел Каначак, по которым кама можно опознать…

Взгляд старого шамана привычно пробегал по проплывающей мимо тайге. Всё, вроде бы, спокойно. Летнее солнце еще не нагрело лес до изнуряющей духоты. Поднимающиеся вокруг него тучи таёжной мошки привычны и не мешали плавному течению мысли. Лесная тень ещё хранила прохладу минувшей ночи.

Внезапно внимание кама привлёк тяжкий стон, раздавшийся откуда-то из-под полога светло-зеленого папоротника, сплошным ковром, устилавшим лес. Кам остановился. Погружённый в думы, он не понял сразу, кто это стонет – человек ли, дух ли.

Стон повторился.

Кам с грацией прирожденного наездника спешился и, взяв лошадь под уздцы, двинулся на звук. Буквально через минуту он чуть не споткнулся о мощное тело, распростёртое среди зарослей папоротника. Мужик высок, широкоплеч и наголо обрит. Ему повезло, при падении, он умудрился упасть носом на сторону, а то бы уже задохнулся в собственной крови. Большая рана в плече, говорила, что не случайно всё это. К счастью, мужик жив. Это его стон услышал старый кам. По всему видно, что крови он потерял много, и совсем скоро улетит его душа к Ульгену[6] в страну вечной охоты.

– Беда, однако! – Покачал головой Каначак. – Думал, завтра дома буду, а теперь придётся самому ногами двигать, а этого на Айгюль везти. Кобылка будет недовольна, но куда деваться?

Мысли проехать мимо у него даже не появилось. Всё, что в тайге происходит – знаки духов. Раненый попался, надо лечить. Заберут духи – одно дело, оставят в мире живых, – другое. Но вот руки у духов только его, – Каначаковские.

Мужчина оказался на редкость крупным, пудов шесть не меньше. Кам хоть и слыл в молодости сильным, но где та молодость… С большим трудом удалось взгромоздить полуживое тело на лошадку. Рану Каначак закрыл комком мха, кровавую лужу закидал прошлогодней листвой и продолжил путь вверх по течению Сунгая. Таким путём можно пройти, не опасаясь привлечь внимание к странной поклаже. Если, конечно, русские деревни стороной обходить.

– О, Алтай-Хангай, Агаш-Таш, Ай-Кюн и Ак-Арык! Быйан болзын! – негромко поблагодарил местных духов больших и малых старик, когда запахи последней русской деревни остались позади. Ещё полчаса и можно будет отдохнуть. Проверить бы неплохо, жив ли ещё его спутник, а то давно ни стона не слышно.

Подъем через густые заросли маральника Каначак и не заметил, а вот лошадка его заметно притомилась. Под тяжёлой ношей бока её тяжело поднимались и опускались. Почти человеческий взгляд больших черных глаз умолял об отдыхе.

– Сейчас, сейчас маленькая моя, – ласково потрепал кобылицу по загривку Каначак. Крякнул, поднатужился и сбросил полуживое тело на землю.

– Сейчас мы с тобой этого багатура будем в порядок приводить, – продолжал он беседовать с лошадью. – Смотри, он уже и не дышит. Заскорузлые пальцы знаменитого на весь Алтай целителя легли на яремную вену. Пульсация была редкой и слабой, но Григорий всё-таки жив.

Нет, до Шанты он не протянет… – задумчиво произнёс Каначак. – Придётся, моя маленькая Айгюль, нам здесь тело его учить, чтобы не вздумало душу отпускать раньше срок. Вот сядет солнышко и начнём. А пока дам ка я ему капельку настоя, что оставил дед. Ох, он сильный кам был! Вот только как подействует на русского это алтайское зелье? Хотя, что-то мне кажется, что не такой уж он и русский. Каначак снова взял руки раненого в свои и начал их внимательно рассматривать.

– Точно! Смотри Айгюль, русский он только по отцу, а вот по матери он как есть настоящий тубалар, да ещё и, кажется древнего ойротского рода. – Каначак не удивился. Он знал, что духи любят его и всегда ведут правильным путём. Спасти потомка древнего рода – великая честь для всякого целителя. Настроение его поднялось. С губ его начали срываться какие-то обрывки древней мелодии:

Кара талай тюбинде

Кармап тапас дьёжже бар

Кайрыканнын тюбинде

Кайрап дьетпес салам бар

Как всегда перед камланием он почувствовал прилив сил и разгорающееся в чреслах движение великой Змеи. Ещё чуть и он перестанет осознавать себя. Пока это не произошло, надо надеть маниак с беличьими и куньими хвостами, застегнуть пояс с железными духами, вон они щерят свои большие пасти в ожидании угощения. Нельзя забыть очеле на голову намотать, бахрому на лицо опустить и перья орлиные и совиные правильно воткнуть.

Последнее перо руки Каначака втыкали уже машинально, по многолетней привычке. В то время как голова его начинала слегка подёргиваться, а из глубины тела вырывались низкие рокочущие звуки. Тихонько позвякивали бубенчики на бахроме очеле.

Вот руки сами собой ухватили бубен. Он тут же благодарно отозвался тихим невнятным гудением. Заскорузлыми сильными пальцами он слегка пробежал по желтоватой поверхности. Душой Каначак уже слился с самым близким другом.

Гын – гын – гын – г-ы-ы-ы, гын – гын – гын – г-ы-ы-ы, – разнеслась по округе странная мелодия.

– Тяжело всё-таки бестелесным… – последняя мысль покинула голову кама. Раздался дребезжащий грохот, постепенно достигший силы громовых раскатов. По нижнему, среднему и верхнему миру разносилась песня шамана. Хотя можно ли назвать это песней? Он призывал Ульгена, он призывал Эрлика, он просил великих духов дать ему силы вылечить найденного богатыря. Кам уже ни капли не сомневался в том, что этот батыр, ниспослан великим Тенгри, защитить алтайские народы от чужеземцев.

Однако, что- то пошло не так. Тело Каначака, словно подброшенное пружиной, взлетело над кустами маральника. Следует череда резких движений вправо, потом влево, неистово гремит бубен, по лесу разносится: – Ок-пуруй! – Усиливая и затягивая слова, шаман продолжает мистерию:

– Я, кам Каначак, сын сынов и внук великого шамана Карамеса, обманувшего самого Эрлика[7], ок-пуруй! – Шаман всё повышает голос.

– Я смело поднимаю от земной пыли подол моих одежд… Я ставлю ногу в стремя, звонкое, как крик марала в августе. Я сел на моего коня… Вот я закрыл глаза…

Ускоряя пляску, расширяя её круги, шаман ревёт нечеловеческим голосом полной грудью гулко и хрипло:

– Ок-пуруй! Ок-пуруй! Буланый конь галопом зыбким меня умчал… Ок-пуруй! Буланый конь понёс меня на небеса… К Ульгену!.. Ульген даст мне силы, откроет мне прошлое и будущее, чтобы не совершил я ошибок вольных и невольных.

Каначак лупил в бубен, вертелся волчком, подпрыгивал, как одержимый. Он и был сейчас одержим, вызванными им из невидимых миров, духами. Казалось, это камлание будет продолжаться вечно, но, наконец, верхушки деревьев начали светлеть.

Когда первые лучи раннего июльского солнца сдёрнули полог ночи, Каначак упал на землю, раскинув руки. С уголка губы стекла тоненькая струйка густой крови. Он обнимал землю, как любимую женщину. Вот только дыхание его больше не слышно. Даже кобыла, привычная к «чудачествам» хозяина, беспокойно запрядала ушами и начала обнюхивать тело хозяина.

…

Григорий почувствовал на лице острый холод ледяной воды. Тут же вернулась память. Он вспомнил, как проворонил удар Митяя, как тот выстрелил ему в лицо, как удалось чудом уйти от пули, подставив плечо. Вспомнил и как полз недолго по лесу, пока не провалился в сумрак небытия. Тут же тупой болью напомнило о себе простреленное плечо.

– Хороший знак, – подумал Григорий, – раз больно, значит жив, а раз жив, значит ещё повоюем.

Он не додумал мысль до конца, когда снова почувствовал, как на лицо опять льётся ледяная вода. Правой рукой вытер глаза, а когда убрал руку, увидел над собой сморщенное смуглое лицо, поросшее редкими волосами.

– Ты кто? – удивился такой встрече Григорий. Хоть и была его родная бабка по матери чистокровной алтайкой, но не очень он жаловал этот лесной народ, считая его диким и отсталым.

– Я кам Каначак, – медленно произнёс старик. – Тебя спасать, лечить, да-а… Тебе сейчас к людям нельзя. Ищут тебя, убить хотят, да-а. Моя камлать для тебя. Много узнал. Что было, узнал, что будет, узнал. Ты не прост, да! Большие дела тебе предстоят.

Григорий недоверчиво усмехнулся, хотел махнуть рукой, но скривился от боли. Рана хоть и не кровоточила, но и удовольствия не доставляла.

– Ты лежать, меня слушать! – строго продолжал шаман. – Твой бабушка Марыс сильная удаган[8] был, хорошо камлать, редко у нее женщины родами уходить. Жаль, умер рано. Большие камы говорить, что муж её виноват, без её воли в жёны взял. А в тебе часть её силы осталась, поэтому духи наши будут тебе помогать. Лежи! Лежи, моя сказать!

Кам поднялся и устало побрёл к речке, набрал в кожаное ведро воды и вернулся.

– Это третье! Последнее на утро. Сейчас я отвар из алтын-корня сварю. Выпьешь. Рану промоем. Берестой перевяжем. Пойдёшь дальше сам. Кобылка устала. Тяжёлый ты. А идти до моего аила ещё дня три. Там я тебя долечивать буду, от врагов прятать.

Все процедуры заняли еще, наверное, с полчаса. Еще через час странная парочка была уже достаточно далеко, бредя вдоль уреза воды. Идти Григорию тяжело, но с каждым шагом он чувствовал, как силы возвращаются. Как постепенно отступает боль в плече.

– Вся река сегодня до самого Чумыша целебная. – Негромко бормотал Каначак. – Духи хорошо работать. Ты им нравиться. Говорят, много хорошо можешь сделать для их земли. Ещё говорят, что можешь уйти рано, но если не уйдёшь, то будешь жить долго и станешь ойротским и русским кааном! О!

– Попом что ли? – С явным пренебрежением спросил Григорий. Он как убеждённый анархист презирал этот род деятельности.

– Тьфу-тьфу-тьфу… Никаким не попом, – расфыркался Каначак. – Каном! Кам не священник, не поп. Кам проводник, помощник духов. Духи иногда нас слушают и делают, что мы просим. Если мы хорошие жертвы им приносим. Иногда и без жертвы могут помогать, как тебе. Ты бы тоже поблагодарил бы духов, они как-никак вывели из мира теней тебя. А кааном ты будешь, такова судьба. Ни одно ещё существо в этом мире от судьбы уйти не смогло.

– Посмотрим, – недоверчиво буркнул Григорий, – поблагодарить действительно надо, но тебя! Это же ты меня спас, а вовсе не духи там, какие-то. Да и не знаю я как благодарить того, у кого тела нет.

– Это просто! Я тебе вечером дам кумыс целебный. Ты его выпьешь. Только оставь на дне немного. Часть брызнешь в костёр, часть в реку, а часть в лес. Только делать это надо, думая о благодарности. В голове у тебя только благодарение должно быть. Вот сейчас пока едем, учись. Никаких чтобы в этот момент сомнений, ни каких воспоминаний. Только слова благодарности!

…

Наступил вечер третьего дня пути. Григорий за эти три дня вымотался так, как не выматывался даже на германском фронте. Хорошо хоть рана почти не беспокоила. То ли действовали нужные мхи и травы, которыми обрабатывал рану Каначак, то ли действительно духи ему подвластны. Питались они в дороге только подножным кормом, благо, что летом на Алтае съедобной зелени достаточно, да и хариус с чебаком в горных речках пока не перевелись. От этой пищи Григория уже подташнивало, но голод заставлял выкапывать по дороге луковицы саранки и корни репейника.

– Вот, сейчас по распадку спустимся, немного влево пройдём и увидим мой аил – сказал как-то на очередном привале Каначак. – Там у меня мука был, масло был, можно лепёшки испечь.

Через полчаса пути он внезапно остановил Григория, с силой схватив его за локоть.

– Ыгоры, стой! – тихим, но властным шёпотом остановил шаман спутника. – Гарью пахнет! Чужим человеком пахнет! Давай за тем камнем посидим, посмотрим, что тут происходит. Нельзя сейчас к аилу идти нам.

Валунов и скальных выступов вокруг много. Каначак притаился за одним из них. Григорий тихо поднялся на вершину сопки, чтобы проверить тылы. К счастью, наверху никого не было. Зато в той стороне, куда вёл его Каначак, над тайгой поднималась тонкая струйка дыма.

– Кажется, понятно, откуда в тайге запах гари. – Пробурчал про себя Григорий, – сожгли лихие людишки каначакову заимку. Искали там что, или самого Каначака ждали? Расспросить бы, да где ж их теперь поймашь…

Побеседовал так сам с собой минуту, постоял, оглядывая окрестности, и быстро спустился к старику.

Каначак встретил его, молча. При этом он как дико размахивал руками и таращил глаза. Тише, мол, не шуми! И точно, стоило Григорию улечься, как внизу со стороны тропы, по которой они пришли, послышались голоса.

– Федька, а тебе кто трепанул-то, что Каначак с золотом вернётся? – проворчал недовольный мужской тенорок, – ты, Федь, этого говоруна встретишь, так и за себя и за нас хлебало ему начисти. Три же дня тут как дурни просидели!

– Начищу, Ванятка, начищу, за мной не заржавеет, – отвечал ему солидный бас, – уж я энтому дикарю ижицу по всей харе расплескаю.

– Да, будет вам, мужики, – начал успокаивать их третий, – ну, не укараулили, мало ли, как оно бывает. Если шаман с золотом идёт, так его же и свои могли по дороге грохнуть. Золотишко ещё никому жизнь не удлиняло. Может и к лучшему, что мы Каначака не дождались. Грех это – человека живого убивать за просто так…

– Ну, ты Егорка скажешь! – уже затихая, засмеялся тенорок Фёдора, – инородца убить, это не грех. Он же в бога не верует, с бесями дружит, чертям ворожит. Как есть… – наконец, речь слилась с шумом реки и стала совсем неразборчива.

Григорий с Каначаком молча поднялись к пепелищу. От природы смуглый, старый кам потемнел лицом ещё сильнее. Он ссутулился, сжался и даже будто стал меньше ростом. Ноги привычно несли его по знакомой тропе всё ближе и ближе к месту, которое ему особенно дорого. Григорий молча поднимался следом, внимательно всматриваясь в землю. Он уже заметил, что из троицы только один носил сапоги. Двое босы. У одной босой ступни не хватало мизинца.

Каначак заметил внимание своего спутника к следам. Остановился, оглянулся и вдруг усмехнулся:

– Твоя, Ыгоры, не трать время, духам следы не нужны. Духи обижены. Духи сердятся. Ты думать, мне плохо, что мужики моя аил сожгли? – Он ударил себя ладонями по бёдрам. – Не-е-е-ет! Моя жалеть тех людей, что теперь без вины пострадают. Духи же не будут разбираться, сожгут деревню со всем народом и всё. Буду сегодня камлать, буду духов молить, чтобы простили этих дураков. А аил мы с тобой новый построим! Сейчас пойди и принеси какой-нибудь еды. Мне надо сил набрать, камлание много сил берёт.

– А ведь я тебя сегодня от смерти спас! – вдруг поделился озарившей его мыслью, Григорий. Если бы ты со мной не возился, а пришёл на пару дней раньше, то эти ухорезы тебя бы порешили. Судя по разговору, им человека прикончить, как высморкаться…

– Считай, если хочешь, что мы теперь с тобой квиты, – усмехнулся Каначак. – И хватит уже сидеть, болтать ты много. Только долго не броди, до заката надо успеть. Как солнце сядет, так надо с духами договариваться.

Действительно, Григорию удалось в ближайшей деревне свернуть головы паре куриц, да накопать в крайнем огороде прошлогодней картохи. Похоже, что хозяин сгинул где-то в лихолетье последних времён.

Довольный удачной охотой Григорий чуть не промахнулся мимо нужного распадка, а когда всё-таки нашёл нужный, не увидел там своего спасителя.

– Вот же старый пень, – с пониманием ругнулся он. – Схоронился где-то дедок. Хрен его теперь найдёшь. Правильно, конечно, как теперь русскому доверять?

– Дядька Каначак! – негромко позвал он.

Ответа не последовало, и Григорий отправился в сторону сожжённого жилища.

Аил не столько сгорел, сколько сломан и загажен. Обугленные личины древних алтайских духов беспомощно глядели с земли, кругом летали пёстрые ленточки, помятые жестяные изображения странных чудовищ. Сизый дым ещё поднимался над сваленными в большую кучу жердями и досками, посреди которой стоял, воздев руки к небу, кам Каначак. Он стоял неподвижно. На мгновение Григорию показалось, что воздух над его руками формируется в какие-то неясные фигуры.

– Тьфу, пропасть, – сплюнул он тихо, – так и в самом деле умом тронуться не долго.

– Каначак, колдун старый, – крикнул он уже достаточно громко, чтобы привлечь внимание, – будешь курей сам готовить? Я ж не знаю, как там у вас у шаманов правильно.

– Да, также как и у вас. – В тон ему ворчливо ответил шаман, опуская руки и поднимаясь с колен. – Духи готовы ночью со мной поговорить. Сердиты они, страсть! Особенно Эрлик. Его кукла совсем сгорел.

Закончив долгую речь, Каначак повернулся к Григорию лицом. – Молодец, что двух курей поймал. Одну духам отдадим.

Шаман ловко отрубил голову одной из птиц и обрызгал кровью всё вокруг. Затем разрезал тушку на части и раскидал куски мяса по всем направлениям. Окровавленные руки мыть не стал. Наоборот нанёс кровавыми пальцами по лбу и щекам ярко-красные.

– Ыгоры, ты на меня не смотри. Моя готовиться будет. Ты лучше займись едой. Отойди в соседний распадок, вырой яму в ней костёр запали. Курица в нём и запечёшь. Умешь птица в костёр печь?

– Шуткуешь, дядька Каначак! – сердито ответил Григорий, – мальцом ещё научился. Картоху тоже испеку. Ты, тут смотри аккуратнее со своими духами. Мозги не потеряй! Привык я к тебе, старый… Нравишься ты мне чем-то, а чем не пойму.

Григорий так и не дождался Каначака. Уснул на теплом лесном ковре из прелых листьев. Снились ему какие-то странные сны про медведя говорящего. Говорить-то мишка говорил, а вот что, Григорий так и не мог вспомнить. Были во сне и мухи большие и чёрные, и расколотые покорёженные деревья, и треск сорок.

Когда его разбудил Каначак, солнце стояло высоко, и жаркое гудение лесных насекомых обещало знойный день. Каначак выглядел свежим, насколько может быть свежим старик-алтаец, проживший всю жизнь в тайге. Кровавые полосы смыты. Длинные волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в короткие косички.

– Вставать, Ыгоры, долго спать сёдни, – Шаман усмехнувшись, ткнул загнутым носком чобота под рёбра. – Сейчас вода закипать, чай варить, кушать будем. Духи много интересного говорить.

После такого количества снов Григорий чувствовал какую-то жуткую усталость. Очень хотелось умыться, смыть с лица ночные наваждения, но до воды далеко. Он подумал, что горячий чай из чабреца и иван-чая заменит умывание. К тому же снова разнылась рана. Григорий с трудом приподнялся и сел по-алтайски поджав ноги.

– Дядька Каначак, а давай сегодня ты будешь главным по столу? – проворчал Григорий, – что-то мне сегодня не можется.

– Зато моя больно хорошо ночь провёл! Бери кружку, пей! Я тебе толокна в чай намешал, сытно будет. Поправишься скоро.

Кам посидел немного, подождал, пока Григорий отхлебнёт из кружки мутноватой жижи и морщась проглотит её.

– Духи мне сказали, что в Улале, у тебя брат живёт. Надо тебе туда идти. По пути, на речке Бия, есть урочище Кебезень. Многим шаманам оно берлогой служило. Место там не обычное. Я туда пойду. Хоть я и телеут, но кам, а для любого алтайского человека будь то телеут, кумадин или хоть тафалар, кам важнее чем родовое прозвище. Поэтому до Улалы с твоя пойду.

Григорий и Каначак быстро собрались. Впереди их ждал дальний и опасный путь.

– Как ты в такой грязи живёшь? – спросил удивлённо Григорий. – Как не умер до сих пор? У тебя, наверное, вши с собаку…

– Грязь, грязь… что ты понимать! – сердито откликнулся Каначак. – Кто смывать свой грязь, тот смывать свой удача! Так еще сотрясатель вселенной, великий Темучжин[9] говорил. Духи не любят, когда их понапрасну тревожат. А чтобы в чистоте аил содержать, надо же всё туда-сюда двигать, – он помахал раскрытой ладонью перед носом Григория.

На что Григорий тут же ответил – Нас ещё на фронте фельшар учил – чистота, говорил он, – залог здоровья, а от грязи заводятся вши, которые переносят тиф, сифилис и «испанку». Вот, ты, дядька Каначак, даже не знаешь, что такое «испанка».

– Твой фелшар плохой шаман! Даже не знать, что болезни не от вшей, а от духов обиженных. Духи силу человека забирают, душа его слабнет, и если душа тело оставит, то и человек помрёт. – Каначак начал сердиться. – Не нравится тут тебе, можешь идти куда хотеть! Пускай тебя поймают и застрелят, будешь ты чистый, но мёртвый.

– Не сердись дядька Каначак, – ты прав! – Григорий понимал, что лучшего места, чтобы схорониться, ему и в самом деле не найти. – Плохой у нас в полку был фельшар, только и знал спирт глушить. Будем жить с тобой в целебной грязи. Бани у тебя ведь тоже нету?

– Баня вредно для тела человека! – Опять сердился Каначак. – Будешь мне по хозяйству помогать, пока твоё плечо не заживёт. Моя думать, одна луна круг пройдёт[10], и пошлю я тебя подвиги совершать.

3. МОЛОТОМ ПО СЕРПУ

(село Волчиха Барнаульского уезда, Алтайской губернии)

Подводы, гружённые мешками ржи скрылись в облаке пыли. Ветра не было, и пыль долго висела в густом горячем воздухе. Степан Русаков, голова волчихинского сельсовета, стоял, сжимая в руке бумагу. Желтоватый, с пятнами от грязных пальцев лист подтверждал, что село Волчиха[11] рассчиталась с рабоче-крестьянским правительством РСФСР полностью. Главным украшением документа служила большая синяя печать. Обида жгла сердце Степана. Это рабоче-крестьянское правительство выгребло руками продотрядовцев всё товарное зерно, остававшееся с урожая прошлого года. Вся Волчиха рассчитывала, на будущие деньги. Кому надо строиться, кому надо девку замуж отдавать, да мало ли в крестьянском хозяйстве нужд? А тут приехали и именем революции всё забрали. Суки! Колчак вон, также с крестьянством поступал, и где он теперя? Коммуняки тож доиграются… Народ только до поры терпит, а как терпелка кончится, так с германского фронту много у кого трёхлинеечка припрятана. Вот выгорит жито, и заполыхает пожар на всю Сибирь-матушку.

Середина июля 1920 года выдалась на юге Сибири необыкновенно жаркой. Дожди Покровскую волость обходили стороной, что сулило неурожай яровых. Благо, озимые уродились. Рожь собрали сам пятнадцать. Нет, вынь да положь этим городским продовольствию, Крым воевать им приспичило. В Крыму ещё Врангеля не добили. Что он им такого сделал энтот Врунгель? Какого-то ещё Махну по Украине гоняют. Хорошо, что с япошками замирились.

Будь она неладна, эта продразверстка! Приехал надысь верхами взвод ЧОН. У каждого "Арисака"[12] через плечо, два пулемёта на телегах, туды их. Куды против такой силы мужикам? Пришлось ссыпать в мешки обмолоченную рожь, картоху прошлогоднюю. Хотели коров на мясо забрать, но сжалился старый знакомец Русакова Антипка Воронин, что командир у этого ЧОНа. Масло забрал, коровок и овечек оставил.

Мешки на свои подводы погрузили сами волчихинцы. Мужиков отрядили в сопровождение до ссыпного в Поспелихе. Обещали, что там они перекидают мешки на чугунку[13] и вернутся. Вернутся ли? Чёрт этих большевиков разберёт, а ну, как решат мужиков мобилизовать? Вон тот же Антип болтал, что Польша на нас напала… Кака така Польша? Не было отродясь такого царства-государства. Русский царь был и царь польский. А теперь Польша на Россию напала? Брешет, сука, наверное, лишь бы хлеб забрать… Продадут в заграницу и накупят своим бабам золата да брильянтов…

Степан вздохнул, вытер рукавом пот, струившийся по лицу, и побрёл в хату. Там прохладнее, в лучах света играли пылинки, пахло старым деревом и сеном. Жена и дети сидели тихо и ждали, когда глава семьи что-нибудь скажет. Степан подходящих слов найти не мог, вздохнул, перекрестился на темное пятно в красном углу горницы и сел на лавку, опустив меж коленей большие натруженные руки.

– Стёпа, – подала голос жена, – как мы теперь? До будущего лета доживём ли?

– Господь даст, будут яровые хотя бы сам восемь, да оставили нам сотню пудов на прокорм и посев. Протянем, должно… Но Таньке на приданое точно не хватит, на сеялку Фильбера[14], тоже не останется. Така сеялка ладна… Дорогая конечно…, но можно в складчину обществом… эх, да что теперича… Уже даже с продавцом договорился… – Степан с досадой хлопнул себя ладонями по бёдрам.

Он встал из-за стола, спустился в погреб, и вернулся с длинным свёртком в руках. На столе развернул холстину и достал, принесённую с фронта трёхлинейку. Аккуратно разобрал, смазал все детали ружейным маслом, пощёлкал затвором. Снова завернул в тряпицу и спрятал винтарь на место. Окинул строгим взглядом домочадцев.

– Смотрите, никому ни полслова, – негромко, но весомо проговорил он.

…

… К вечеру собралась гроза. Над селом повисла иссиня-чёрная туча. За полями с сухим треском разорвала полотно неба молния, редкими раскатами запричитал гром. Туча, дыша холодком, шла вдоль Волчихи. Под тучей кружил коршун. Коршуна, громко гаркая, окружала стая ворон. В селе захлопали закрываемые ставни, от вечерни, крестясь, спешили старухи. По центральной улице колыхался серый столб пыли. Вот уже на отягощенную жарою землю упали первые зерна дождя.

На улице взбрыкивали ребятишки. Соседский восьмилеток Мишка Бастрыкин вертелся в короткой рубахе, приседая на одной ноге, и пронзительно верещал:

Дождик, дождик, пуще.

Дам тебе гущи,

Выйду на крылечко,

Дам огуречка!

Густо усыпанные цыпками ноги, ожесточенно топтали землю. Мишкин товарищ Вовка укрепился на придорожной пыли вверх ногами, с риском свалиться в колючки, и дрыгал ими как деревянный паяц в ярмарочном райке. Дождь обрушился ядреный и частый. Над самой крышей с жутким грохотом лопнул гром, прогнав мальцов по домам. Вымокшие до нитки, уже по темноте, вернулись со станции мужики, грузившие зерно. Село вздохнуло с облегчением.

…

Через неделю в полдень, горячий воздух разорвали удары металла по металлу:

– Дон-дон-дон-дон, – далеко разносились резкие звуки. Селяне Волчихи заспешили на сход, удивляясь неурочному времени. Самая же страда! Сенокос же!

На паперти храма Покрова Пресвятой Богородицы стоял затянутый в суконную гимнастёрку, высокий мужик с маузером на бедре. Фуражку он снял, и время от времени вытирал ею взопревший лоб. В короткой тени храма маялись от жары, одетые кто во что горазд, наголо стриженые солдаты с явно китайскими чертами лица.

– Фсе? – лаконично и с заметным акцентом спросил мужик с маузером. – Потшему так мало наротту?

– Так ить, покос нонче! – с удивлением ответил за всех дед Евлампий, которого из-за одноногости в поле не брали. – Али ты не знашь, что летом день год кормит?

– Мошет так лучше, – не удостоив ответа, проворчал ЧОНовец с иноземным акцентом. – Пыстрее упрафимса.

Он подождал ещё немного, потом вытащил из планшета какую-то бумагу, медленно и аккуратно расправил её, прокашлялся в кулак и зачитал её вслух.

– Крашдане крестьяне села Фолчиха! – начал он с обращения, – в фиту того, што селом не сданы излишки продовольствия по наложенной развертке, рефком губернии постановил изъять всё имеющееся продовольствие…

– Как всё?! – раздались возмущённые бабьи голоса. – А детки наши как? От голода должны помирать?

… - изъять всё имеющееся продовольствие, – повысив голос, повторил командир ЧОНовцев, – при сопротивлении приказано брать заложников, до обеспечения полного сбора. Армия голодает, товарищи крестьяне, городские рабочие голодают, проявляйте сознательность.

– Погодь, мил человек, не части, – дед Евлампий проковылял вперед и опёрся на костыль прямо напротив командира. – Ты кто таков? Каки таки твои палнамочья? Мы тебя первый раз видим. Мож, ты из бывших? Из колчаковцев? Ась?

– Я есть командир интернационального отряда частей особого назначения Густав Луцис. Полномочия имею самые широкие. Будешь, старик, мешать работать, прикажу тебя расстрелять. Моих полномочиев на это хватит. – Латыш начинал сердиться.

– Кака важна цаца! – с едва скрываемым сарказмом продолжал выступать Евлампий, – Расстрелять… Видали мы таких расстрельщиков, тока где они ноне?

Мы же неделю назад всю вашу срану развёрстку сдали! У Стёпки Русакова, нашего председателя совета, и бумага иметца, с печатей, как положено. Самим Ворониным подписана. Стёпка чичас на покосе, но, истинный крест, есть у него така бумага, я сам видал. Поэтому могёшь у себя в Барнауле так и сказать, – Волчиха чистая по всем статьям!

– Антип Форонин расстрелян третьего дня, как враг трудового народа – медленно, цедя слова, ответил Луцис. – Фсё хватит полтать! идите грашдане и грашданки помокайте крузить продовольствие для рабоче-крестьянской красной армии.

Он повернулся к низенькому китайцу, стоявшему по правую руку от него:

– Товариш Жен Фучен, прикажи бойцам собрать продовольствие со всех двороф. По пять бойцоф на двор, я думаю, достаточно.

– Товалиса, каманыдыла, – с невозможным китайским акцентом возразил коротышка. – Село балысой, долого лаботать плидётыса. По ситылы бойса, бысытылее будеты.

Карашо! – отряжай по четыре, – командир, похоже, уже привык к китайскому акценту и понимал Жен Фученя прекрасно.

– Така тоцана, тавалыса командыла – откозырял китаец. И тут же резко и отрывисто прокричал землякам: – Бао чи! Ань дзин![15] – Что-то ещё кричал, конкретизируя задачу. Но никто из собравшихся жителей уже ничего не понимал, кроме того, что их сейчас будут грабить. Все припустили по хатам, надеясь хоть что-нибудь припрятать.

Китайцы работали споро. Угрожая винтовками, заставляли баб ссыпать оставшееся зерно в мешки, да и сами не чурались ловко обшаривать сусеки и погреба. Масло из маслобоек тащили прямо в кадушках, не брезговали кругами сыра. Мешки с кедровым орехом, связки вяленой рыбой, мёд и солонину всё стаскивали на подводы. Ружья, шашки, даже охотничьи ножи – тоже. Старикам, пытавшимся возражать, просто надавали по шеям. Баб и мелких хлопчиков шуганули стрельнув для острастки поверх голов. Убивать, пока приказа не поступало…

Только восьмилетнему Мишке Бастрыкину удалось выскользнуть из села. Он прокрался огородами к знакомому жеребчику и, вскочив верхом помчался к мужикам на ближайший покос.

…

– Там… там… эти… грабють!.. – Мишка не мог от волнения говорить складно. – Деда Евла-ампия зареза-али…, из хат… всё тащуть.

– Мишка, не части! – остановил его отец. – Докладай по порядку.

– Приехали солдаты, глаза узкие, злые… С пулемётами… Говорят, развёрску надо собрать… Так их главный говорил у церквы, потом дед Евлампий зачал с ним спорить. А он ему как даст! Дед упал… Кровища… Солдаты по хатам побежали, а я к вам. Никого же в деревне мужиков не осталось, а вы… вот… ближе всех… Вот!

– Так. Я ничё не понял, но, похоже, дело сурьёзное – Николай Бастрыкин передал отважного гонца матери. – Надо народ собирать и ехать разбираться.

Пятнадцатилетнего Сёмку он отрядил на полосу Филипповых, косивших на пару вёрст дальше, а сам с двумя старшими сыновьями махнул в деревню. По дороге заскочил на участок Андреевых. Тот сразу сказал, что надо бы всем вместе собраться, если там действительно солдатня, могут и перестрелять по одному-то.

Через час собралась знатная ватага человек пятьдесят и все верхами, и все с фронтовым опытом. Жаль только, что оружия не было ни у кого, только косы да ножи охотничьи. В умелых руках и коса аргумент, но супротив пулемётов не проканает…

После быстрого обсуждения решили разделиться пополам, первым – строить засеку у поворота на Новоегорьевское, вторым, дождавшись, когда нежданные гости уберутся из деревни, доставать из схронов оставшееся оружие. Предполагалось, что ЧОНовцы не будут возвращаться, напоровшись на завал, а попытаются его обойти. Там их и можно будет хорошо проредить. Косы да ножики ночью будут в самый раз.

– Если останутся на ночёвку в селе, то там их ещё проще будет резать. Только бы посты без шума снять. – Николай Русаков выразил общее мнение.

…

Луцис доволен сегодняшним рейдом. С Волчихи удалось собрать ещё около тысячи пудов зерна и прочего провианта. Двадцать телег груженных продовольствием неспешно катили по сухой и ровной дороге. Оружие тоже собрали, хоть и не так много как рассчитывали. Из-за малочисленности отряда работа затянулась, и встал вопрос – оставаться ночевать в деревне, или идти ночью. Девяносто вёрст это два, а с грузом все три дня пути. По жаре идти не хотелось. Оставаться в ограбленном селе опасно.

– Товариш Шен, – тронул он за рукав китайского командира, – как считаешь, сможем к утру до Новоегорьевского дойти?

– До Новыеголевасыка пятысот ли, – китаец, устремив глаза к небу, начал рассуждать вслух. – С подводами идыти десят час, да четыле плывала по полычаса, вота, камандыла сычитай сама. Сычас выдымы то до жара будемы в Новыеголывасака. Каки тылудны называные… Саладата уже плаха будет, усталая. Если банадита навалятыся, можемы не отбытыся. – Закончил Жень Фучень.

– А если пойдём днём, то устанем ещё больше. На подходе к Новоегорьевской есть узкое место, там нам засаду и устроят. Обойти по болотам с подводами у нас не получится. Хотя твои люди народ боевой, всем этим русопятам наваляют… – Луцис принял решение. – Приказываю, головной заставе выдвигаться немедленно, боковое охранение и подводы – через четверть часа. Идти, не растягиваясь, при первом же намёке на засаду стрелять залпами в обе стороны от дороги. Первый привал – через час, последующие через каждые три.

…

(Касмалинский бор, дорога Волчиха – ст. Рубцовская)

Июльские ночи коротки. В десять часов, когда передовой дозор из пяти верховых наткнулось на засеку из срубленных сосен, было ещё достаточно светло, чтобы понять, что ни быстро разобрать, ни обойти по лесу участок не удастся. Лес, густо заросший шиповником и низкорослой таволгой, подступал к самой обочине. Окружающая чаща имела у местных жителей собственное название – Гришкин борок. Легенда ходила, что некий Григорий в этом бору богатого купчину зарубил…

Луцис принял решение занять оборону прямо у дороги, выставить заставы по всем направлениям, окопаться вдоль обочины и ждать утра. Но для начала – залп наугад по кустам с обеих сторон.

Спешившись китайские бойцы начали вяло ковырять лесной дёрн. В этом и заключалась ошибка командира. Если бы отряд занял оборону компактной массой прямо на дороге, вполне возможно, что ему бы удалось продержаться до утра. Но привычка к регулярным боевым действиям сыграла с продотрядом злую шутку.

…

Степан Русаков уже час лежал за можжевеловым кустом, внимательно наблюдая за дорогой. Терпкий смолистый дух неприятно щекотал ноздри. Беспокоила назойливая мошка, норовящая залезть в нос и глаза. Когда солнечный диск почти приблизился к верхушкам деревьев, из-за поворота показался передовой дозор ЧОНа. Вояки ехали не спеша и не скрываясь. Чувствовали себя хозяевами. За следующим поворотом дороги – завал. Дозор спешился. Китайцы осторожно обошли баррикаду из деревьев со всех сторон. Когда до них дошло, что кроме бревен и валежника, ничего нет, они расслабились, голоса их зазвучали громче. Понять их странный птичий язык Степан не мог, как не старался. В ночном лесу чужой говор особенно тревожил. Сейчас бы из пулёмета – пришла в голову мысль. Всё облазив, дозор поскакал дальше, только одного бойца отправили с донесением к основному отряду.

Через непродолжительное время показался обоз. На мешках с зерном сидели старики, мобилизованные чоновцами в селе. Сами продотрядовцы ехали верхами, внимательно вглядываясь в каждый куст по сторонам от дороги.

– Звиняйте, соседушки, если случаем вас заденем, но нет у нас сегодня другого пути, – прошептал Степан про себя. – Догадались бы под телеги сигануть…

Перед завалом отряд остановился. Солдаты начали что-то сооружать на одной из телег. Что они там делали, долго гадать не пришлось.

– Кха-ка-ка-ка-ка, – закашлял внезапно пулемёт, выпуская свинцовые гостинцы в сторону леса. Пулемётчик медленно причесал кусты сначала слева, потом справа. Одной ленты для успокоения хватило. К счастью, сидящие в засаде мужики вжались в землю, и пули прошли выше. Только срубленные очередью ветки сыпались им на головы. После такой подготовки солдатики разбились на небольшие группы и спустились с полотна к кустам. В каждой группе двое рыли окоп, а двое с винтарями наперевес их сторожили.

В темноте партизанам удалось подобраться к солдатам достаточно близко, чтобы пустить в дело даже не косы, а охотничьи ножи. Сначала снимали охрану, после – копателей. Резали аккуратно, не давая вскрикнуть. А когда до слуха командиров донёсся сдавленный хрип, половины отряда как не бывало.

Осознав, в какой переплёт они попали, оставшаяся солдатня вместе с командирами рванула галопом в сторону Новогеоргиевской в надежде, что погони не будет. Новоявленным партизанам достался богатый «улов» – два пулемёта с десятком лент, четыре десятка "Арисак", подсумки, вполне годные сапоги и шинели. Одно плохо – патронов один цинк всего. Всю добычу погрузили на подводы, навьючили на пойманных лошадей и отправили обратным порядком до Волчихи.

Мужики, участвовавшие в дерзком налёте, расходиться не стали. Хоть и пребывали они в радостном настроении от такой «великой» победы, но всё-таки понимали, что завтра или днём позже из Рубцовска придёт полк красноармейцев, всех мужиков расстреляют, а зерно всё равно заберут. Так что победа хоть и доставляла радость, но особых надежд никто не питал.

Часть мужиков ратовала за возвращение к семьям, за организацию обороны села.

– Помирать, так всем вместе и с музыкой, выразил общее мнение таких «оборонцев» Никанор Пшеничников. Таких не много, но выступали они активно.

Русаков и Бастрыкин предложили другой путь:

– Мужики! – Начал, как на митинге Степан Русаков, – если мы сейчас по домам разбредёмся, то нас сразу из Волчихи выбьют, это к бабке не ходи. Пару орудиев прикатят, пальнут и вся недолга. Апосля пустют в расход за ближайшим сараем и поминай как звали. Поэтому предлагаю прямо сейчас подумать, как нам быть и куды бечь. Моя личная мысля така – надо всем мужикам одним отрядов в Касмалинский бор уходить. Бабы да старики наши ни в чём не повинны, их трогать не будут. Мы их провиантом снабжать будем. Хрен, коммуняки нас в бору найдут!

Мужики согласно заворчали. Пашка Горбенко поднялся к Николаю. Задумчиво погладил окладистую курчавую бороду и пробасил:

– О тож, Мыкола! Надоть нам иты до бору. За тыми ж нычками ховатыся, як с колчакамы воювалы, так и с коммунией будемо. Бачишь, и пройдёт лиха годына, не может же оно длиться долго.

Пшеничников недовольно вскочил и начал махать руками:

– Мы значиться в тайге будем прятаться, а баб наших будут китаёзы насильничать? Не согласный я! Я Дуньку мою сам лучше зарублю, чем на интералистов оставлю. – Он с размаху бросил картуз оземь.

– Не журыся, Никанор! – зашумели остальные мужики. – Твоя Авдотья сама кому хошь рога пообломает.

…

(Барнаул. Губернский съезд Советов)

Вечер 28 июля 1920 года в Барнауле выдался неспокойным. Зной, висевший несколько дней над городом, смыт потоками дождя, обрушившегося на губернский центр под канонаду грозовых раскатов. В здании, когда-то принадлежавшем начальнику алтайского горного округа, завершался губернский съезд Советов. Руководил им сам председатель Сибревкома Иван Никитович Смирнов, прибывший по такому случаю из Омска. Всё из-за чрезвычайной важности мероприятия. Москва требовала хлеба. Нужны и сибирское масло, и сибирское мясо, мёд, подсолнечник, рыба, но в первую очередь нужен хлеб.

В пыльной атмосфере зала собраний витал запах затхлого бархата, подгнивающего дерева и человеческого пота. Вентиляции не было, поэтому люди, собравшиеся в зале, сидели разморенные от жары и терпеливо ждали перерыва, чтобы выйти на волю, затянуться вонючей самокруткой, перекинуться парой слов с таким же потным товарищем.

Смирнов страстно и возбуждённо бросал с трибуны:

– В то время, как народ республики Советов, не щадя сил и самой жизни, гонит с Украины войска панской Польши, кулаки и подкулачники Алтая, колчаковское офицерьё недобитое, меньшевики и прочие эсеры срывают план по продовольствию для голодающего пролетариата России и нашей родной Красной Армии. Вот только сегодня мне телеграфировали из Рубцовского уезда, что бандой кулаков вырезан продотряд в районе деревни Волчиха. Бандитам удалось захватить обоз с продовольствием, целая тысяча пудов, а также зверски убить более пятидесяти бойцов ЧОН. Я уже распорядился, и завтра туда отбывает полк 26 дивизии, чтобы покарать всю эту кулацкую сволочь со всей пролетарской беспощадностью. Предлагаю почтить память погибших товарищей минутой молчания.

Весь зал, шумно поднялся и послушно постоял какое-то время.

– Прошу садиться, товарищи! – Продолжил Смирнов. – В такое жестокое время нам выпало жить, что нет минуты, даже помянуть по-людски.

Пролетариат Европы, на поддержку которого мы так рассчитывали, не спешит на помощь в деле борьбы против буржуазии. Баварская Советская республика задавлена сапогом германского милитаризма. Венгерская – потоплена в крови румынами и автрияками. Нам приходится опираться только на собственные силы. Силы эти – городской пролетариат и беднейшее крестьянство, товарищи!

Выступающий прервал на мгновение свою зажигательную речь и громко отхлебнул воды, утирая вспотевший лоб большим платком. Перевернул лист с текстом и продолжил.

– В соответствие с декретом о предоставлении председателю Сибревкома чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы, постановляю: изымать принудительно излишки продовольствия у кулацкого элемента с доставкой этих излишков без промедления на ссыпные пункты для эвакуации их в центральные губернии.

Ускорить формированию реквизиционных отрядов. Всемерно привлекать в них коммунистов и комсомольцев из городского пролетариата. В помощь коммунистам Алтая Сибревком выделил двадцать шестую стрелковую дивизию. Ваша задача, товарищи, безжалостно и беспощадно использовать эту силищу в борьбе против кулаков-мироедов.

Вести на селе активную агитацию за сдачу продовольствия. Напоминать кулакам и подкулачникам о том, что Советская власть безмерно добра к ним, но и её доброта не безгранична. В случае недостаточной активности по сдаче продовольствия брать в заложники членов их семей, до тех пор пока не будет выполнен план хлебозаготовок в полном объёме.

– Вы только вдумаётесь, товарищи! – Хлопнул в сердцах ладонью по столу Смирнов, – С 1 августа 1920 года по 1 марта 1921 года Сибирь должна дать 110 миллионов пудов хлеба. Это четверть задания всей Советской республики!

– Товарищи! Как говорит нам дорогой наш вождь Владимир Ильич Ленин, – Смирнов зашуршал бумагами, – всякое сопротивление кулачья должно беспощадно подавляться. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь везде «последний и решительный бой» с кулачьем! Все на борьбу с кулаком! Даёшь стране зерно!

Зал, дождавшийся, наконец, окончания, с облегчением рукоплескал. Затем встал и нестройным хором затянул:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И смертный бой вести готов.

Это последнее выступление на съезде. Оно послужило точкой отсчёта самой жестокой страницы гражданской войны на Алтае. Ни карательные экспедиции чехословаков, ни колчаковские массовые экзекуции, ни анненковские расстрелы не сравнились с ней по жестокости.

В ответ заполыхают огни мятежей по всему степному краю. Загремят выстрелы обрезов, займутся ярким пламенем конторы сельсоветов и закричат диким криком заживо сжигаемые комбедовцы[16]. Достанется и совершенно ни в чём не виноватым сельским учителкам и фельдшерицам. Маховик войны раскрутится на полную катушку.

…

Матвей Ворожцов, известный среди старых членов ВКП(б) под партизанской кличкой «Анатолий», в компании Смирнова возвращался с заседания съезда к себе в общежитие. Хоть и он начальник батальона барнаульской ЧК, своего угла у него пока не было. Не до того. Ночевал и вёл нехитрый быт он в комнатке казармы чекистов на Петропавловской. Предсибревкома увязался с Матвеем, видно не мог отойти ещё от горячки выступления.

Гроза только что кончилась, смыв обычную для сибирской провинции пыль и грязь. Воздух искристо свеж и напоён запахами травы и озона, доносившимися с Оби. Казалось, всё уже между ними оговорено. Все планы распланированы, все решения приняты.

Внезапно Смирнов мягко придержал Матвея за рукав гимнастерки.

– Слушай, товарищ Ворожцов, ещё один вопрос вспомнил. – Как там тот анархист? Ну, помнишь, у которого ты зимой армию увёл.

– Гришан Рогов? Как же мне его не помнить… – вздохнул с лёгкой досадой Матвей. – Сбежал он. Растворился в тайге. Как будто кто ему шепнул про нашу операцию. В избу, где он прятался, снаряд прямо в крышу попал. Мы потом по брёвнышку её раскатали, ни следа не нашли. Зато на берегу Чумыша нашли труп одного из дозорных с простреленной башкой. Второго нашли выше по течению, его тоже кто-то жизни лишил. Теперь Гришку не поймать, тайга большая… До победы мировой революции искать можно… Если только сам снова воевать не начнёт.

– Жалко, что упустили! Очень опасный элемент. Ещё опаснее, что ему удаётся от чекистов убегать. Народ идёт за удачливыми.

– Иван Кузьмич, дорогой, я тебе честно скажу, – Ворожцова потянуло на откровенность. Наверное, чистый воздух немного помутил рассудок. – Гришан так-то мужик хороший, за народ душой болеет, к тому же умный, решительный, организатор опять же отменный…

– Э-э-э! Постой! товарищ Ворожцов, Вот это и есть самое печальное. Умный, решительный, везучий, – и против нас! Поэтому он куда опаснее придурковатых эсеров, да кокаинистов-колчаковцев. Этим народ не верит, и за ними не пойдёт, хоть ты их режь. А за такими мужиками от сохи, да с удачей, да умными… Вот скажи, только честно, ты бы за ним пошёл?

– Нет, конечно, он же против коммунистов, против товарищей Ленина и Троцкого. Да он бы меня и пристрелил бы при первой возможности. Я ж у него армию распропагандировал и увёл. Кто ж такое предательство простит?

– А, ну, да! – Смирнов глухо хохотнул, – тебя он точно пристрелит. Короче, сам понимаешь, поймать его надо как можно быстрее. Кстати, а родственники у него есть?

– Жена и все пятеро детей погибли, родители от тифа померли. Отец его хорошо с колчаковцами воевал… Ещё, кажется, брат у него младший имеются. Правда, после того, как мы весной его родную Жуланиху разорили, он съехал куда-то. Да тихо так съехал, что никто не знает куда. С этой стороны след тоже затерялся. Ещё фамилия такая на Алтае распространённая. Не будешь же всех Роговых расстреливать.

– Что ж вы, мать вашу, такие раззявы! – в сердцах ругнулся Смирнов. – Теперь и заложников не возьмёшь. Ладно, пока сидит тихо, будем заниматься своим непосредственным делом. Запомни, с нас, а с тебя как с чекиста в особенности, ответственность за выполнение продразверстки никто не снимет. – Он остановился на мгновение, и внезапно снова вернулся к прежней теме.

– А Рогова надо обязательно найти, обязательно судить революционным судом и обязательно расстрелять. Чует моё сердце, доставит он нам хлопот. – Смирнов крепко, по-пролетарски пожал на прощание руку и бодрым шагом отправился в гостиницу.

Ворожцова в казарму не тянуло. Он помрачнел. Хоть и не был он дружен с Роговым, да что там, скорее были они врагами, но вот так, с заложниками, с засадами охотиться на партизана, с которым вместе рубали беляков… Матвей тяжело вздохнул и побрёл на берег Оби. Великая река медленно и плавно катила воду, не отвлекаясь на человеческие проблемы. От воды веяло влажной прохладой. Ночной бриз нёс запах песка и тины. Матвей присел на ещё мокрую от прошедшего дождя корягу и закурил. Длинный июльский день закончился, надо бы вернуться в казарму, прикинуть, как сподручнее организовать предстоящие «весёлые» дела. Но ноги не хотели идти с такого замечательного места, так бы и сидел на берегу всю ночь.

4. ОГНЕННЫЕ ДЕРЕВНИ

(Станция Рубцовская, Барнаульского уезда, Алтайской губернии)

Утром к перрону станции Рубцовской[17] прибыл войсковой поезд. Паровоз в последний раз взревел хриплым, простуженным басом, зашипел, окутался облаком пара и, проскрежетав тормозами, остановился. Красноармейцы посыпались из теплушек, выстраиваясь повзводно у вагонов. Часть из них тут же начала сгружать с платформы, прикреплённые к батальону трехдюймовки, другие выводили лошадей, которые мотали мордами и всхрапывали, прежде чем ступить на сходни. Через четверть часа командир полка Семёнов уже выслушивал рапорты батальонных командиров о состоянии вверенных им подразделений. Первый батальон и штаб 226 Петроградского полка прибыл к месту назначения.

Семёнов отдал команду привести в порядок амуницию, оружие и перекусить сухим пайком. Он надеялся, что пары часов для беседы с местным уездным начальством ему хватит. Выходить надо было пораньше, путь до Волчихи займёт не меньше двух дней. Взвод разведки он выслал сразу по разгрузке с приказом проверить дорогу до Новоегорьевского. На «хлеб-соль» от партизан он не рассчитывал.

Рядом со зданием деревянного вокзала стояла группа в шинелях и кожанках. По уверенному виду затянутого в комиссарскую куртку мужчины, стоявшего чуть впереди, можно было легко догадаться, что это и есть глава местного ревкома Андрей Титаренко. Он с нескрываемым интересом наблюдал за действиями красноармейцев.

Семёнов, намётанным глазом узнававший начальников, направился прямо к нему. Сомкнутые пальцы правой руки коротко бросил к козырьку фуражки в приветствии.

– Командир 226 Петроградского полка Семёнов, – представился, подойдя к группе встречающих. – Кто из вас, товарищи, будет Титаренко?

– Доброго, если можно его так назвать, товарищ командир, – Титаренко выглядел озабоченным. – Живём как на пороховой бочке. Третьего дня отказались сдавать зерно несознательные элементы в Мироновке и Зеркальном. Позавчера в Токарево бабы чуть до смерти не убили предкомбеда. Хорошо, что ему наган выдали, а то бы только кусочки от него остались.

– Что, он из нагана в баб стрелял? – удивился Семёнов.

– В воздух… Если бы в баб, точно бы убили.

Предукома[18], похоже, разошёлся не на шутку. Стоявший у него за спиной военный в серой поношенной шинели, осторожно потянул его за рукав.

– Андрей Михалыч, – попытался он его остановить, – товарищ с дороги, ночь не спамши, а ты с ходу проблемами пугаш. Нехорошо так. Ты бы для начала нас представил, а потом в столовую, там бы за рюмкой чаю и поговорили бы. А то прямо посередь улицы, да во весь голос…

– Ты прав, Кабанов, что-то я заторопился, – тормознул Титаренко. – Товарищ командир, это председатель нашей уездной чеки – Кабанов Александр Трофимыч… – Следом он по очереди представил и остальных присутствующих.

226 Петроградский стрелковый полк был сформирован из питерских рабочих-полиграфистов и солдат-добровольцев Волынского полка. Полк прославился в боях с Уральской горнострелковой дивизией генерала Сахарова при форсировании Тобола. Устанавливал Советскую власть в Омске, Новониколаевске и Барнауле. Для борьбы с повстанцами использовался впервые. Роль карателя не нравилась боевому командиру, но приказ есть приказ…

На совещании в уездном ревкоме, Титаренко и Кабанов громко спорили, тыча жёлтыми прокуренными пальцами в двухверстку[19]. Они ни как не могли сойтись во мнении, как лучше провести захват мятежной деревни. Ясно было, что мужики, с двумя пулемётами и кучей винтовок, так просто сдаваться не будут. Кабинет всё сильнее наполнялся махорочным дымом.

Время поджимало. Семёнову надоело это бесполезное препирательство, от дыма начала болеть голова, он поднялся над столом и командным голосом, нетерпящим возражений, прекратил дискуссию.

– Товарищи, нет никакого смысла обсуждать предстоящую операцию. Разведку я уже послал. В её составе один из моих лучших командиров, очень внимательный и дотошный. Настолько дотошный, что иной раз пристрелить хочется. Приедут, доложат в подробностях, тогда и конкретные решения можно будет принимать, – подвёл итог командир полка.

…

(Село Волчиха, Барнаульского уезда, Алтайской губернии)

За неделю ожидания возмездия волчихинские мужики извелись. Если поначалу они бдительно караулили круглые сутки, то уже через три дня им показалось, что власти про них забыли. Заставы превратились в мужское развлечение с самогоном и картами. Только Степан Колмаков после каждого трудового дня шёл к оборудованному пулемётному гнезду и сидел, раздумывая о предстоящем бое.

– Вован, пошли потолкуем, – остановил Степан как-то вечером, возвращавшегося вечером с покоса соседа Гусакова.

– Ага, – устало смахнул со лба пот Гусаков, – только зайду в хату, пыль смою, не гоже в коросте ходить.

– Знашь, Вов, не нравится мне наше положениё, – начал с места в карьер Колмаков, когда спрыгнул в окопчик пулемётного гнезда. – Я представил себя на месте того вояки, что по нашу душу придёт…

– А ты думаш, что придёт? – перебил Гусаков. – Мужики уже решили, что на нас власти положили с прибором…

– Ты помнишь, что мы нашли в планшете того убитого китаёзы? Какой приказ там был прописан? Во-о-о-от! Никто ничего не забудет. Просто пока соберутся, пока доберутся, пока с Рубцовска до нас дотопают…

– И что ты предлагашь? – саркастически хмыкнул Гусаков. – Собрать баб и детишков и двумя семействами уйтить в тайгу?

– Нет, ну это ты… хр-р-р… внезапно его голос превратился в хрип, глаза вылезли из орбит, а руки судорожно обхватили рукоятку большого ножа, торчащего из горла.

– Стёп-пы-ы-ых-х-х…, - только и успел прошептать Гусаков, перед тем как задохнулся в удавке из сыромятного ремня.

– Ну, товарищ Замятин, с пулемётом, что делать будем? – пробурчал, освобождая удавку один из разведчиков.

– Не нукай, не запряг! С собой ты его потащишь? Ить энто почитай почти пять пудов! – Шёпотом отвечает его напарник, – нахер нам по лесу с такой тяжестью таскаться. Спортим машинку да и пускай ухорезы с ней валандаются хоть до усрачки.

Это был последний караул повстанцев. Дорога на Волчиху была очищена от застав. Мужики устав от ежедневных бдений, где спали, где лакали самогон или брагу. Поэтому снять их было задачей не сложной.

Рано утром, едва солнечные лучи позолотили крыши, волчихинцы, собиравшиеся на покос были ошеломлены несущимися во весь опор всадниками. Кавалеристы в выбеленных солнцем фуражках с красными звёздами, проскакали с гиканьем и свистом через всё село и остановились перед храмом Покрова Пресвятой Богородицы.

Мужики, не ожидавшие такого лихого наскока, не задумываясь, побросали сенокосные хлопоты и пустились кто куда. Одни бежали, сжимая в руках трёхлинейку, на главную площадь, кто, наоборот, скидывал нехитрые пожитки в сидор, собираясь бежать в тайгу. Были и такие, что лезли с винтовками на чердак или в подвал.

Кавалеристы на главной площади спешились, взяв на прицел стоящие вокруг здания, залегли, занимая круговую оборону. На этом первое действие утреннего спектакля закончилось. Однако все ждали продолжения, и оно последовало.

Над дорогой, ведущей в сторону Рубцовской, показалось облако пыли. Из облака выползала, ощетинившаяся штыками, змея колонны красноармейцев. Во главе колонны гарцевали на вороных рысаках видные из себя мужики. По всему видно – командиры. Ни одного выстрела не прозвучало в их сторону. Тишиной встречала Волчиха карателей.

– Куда подевались мужики, что кажду ночь в дозоры шлялись, – удивлялись бабы, по-соседски. – Не иначе, упились до потери сознательности, пьянчуги, – делали они вполне обоснованный вывод.

Батальон неотвратимо проткнул деревню, как нож масло, и промаршировал до центральной площади.

Стой! Раз-два! – раздалась команда. – Батальон, слушай мою команду! Вольно!

Семёнов ухватил, висевший рядом с обрезком рельса, железный шкворень и гулко ударил. Гулкий протяжный звук разнёсся по всей деревне, сзывая жителей на сход.

Ни одной живой души не откликнулось на этот печальный призыв. Никому не хотелось оказаться на площади супротив такой силищи.

– Чёрт! – ругнулся комиссар полка Шалагинов, – придётся всем индивидуальное приглашение выписывать, а кто откажется, будем хату палить.

Семёнов выехал на центр площади, привлекая внимание бойцов.

– Товарищи бойцы! Кулаки и подкулачники вместе с белобандитами этой деревни нас совсем не уважают. Здоровкаться с нами не хочут. А может они плохо слышуть? Может им надоть ухи прочистить? Из пулемёта, говорите? Из пулемёта пока рано. Давайте для начала попробуем их на сход собрать. Может они и не совсем ещё в беляков перекинулись? Мож осталось у них ещё чуток сознательности. Говорят, что они с Колчаком хорошо воевали. Поэтому, – слушай мою команду! По пять бойцов на каждую улицу. Стучите в ворота, в ставни, орите громко, чтобы энти несознательные на площадь пришли.

Красноармейцы группами по пять человек потекли по улицам села. Подходя к каждой хате, трое лупили прикладами в закрытые ставни и кричали, чтобы хозяева быстро шли на площадь. Оставшиеся держали на мушке двери. При ослушании угрожали запалить хату.

Село сразу засуетилось. На соборную площадь потянулись робкие серые крапины бабьих фигурок, заскрипел костылём японской войны инвалид Парамон, степенно двинулись старики. Мужиков шло мало, только комбед явился в полном составе. Ясно было каждому, что за разгромленный обоз придётся отвечать по всей строгости военного времени.

– Что ж, вы, граждане крестьяне, так плохо относитесь к вашей родной и социяльно близкой вам рабоче-крестьянской советской власти? – Мягко начал Семёнов. Я не мастер долго и красиво говорить. Мне бы шашкой врага рубать, поэтому сейчас наш комиссар Шалагинов всё вам растолкует. Надеюсь, что после нам не придётся прибегать к самым крайним мерам.

Комиссар занял место командира на паперти храма. Он прокашлялся и начал опять про то, что революция задыхается в кольце фронтов, что рабочие мрут от голода, что кулаки с подкулачниками играют на руку всяким японским интервентам и польским панам.

– Ваши земляки, ваши односельчане совершили страшное преступление! Они не только поубивали почти полсотни бойцов интернационального продотряда. Они куда-то спрятали продовольствие, предназначенное для армии и для пролетариату в городах. – Шалагинов сделал почти артистическую паузу. – Поэтому если через три дня участники дерзкого преступления не явятся самолично, их сродственники будут взяты в заложники, а дома сожжены.

– Да, как же это так! Да разве так можно! – раздались крики селян. – Разве могут невиноватые за виноватых отвечать? Да где же такое видано? Ишшо народная власть называется, супротив народу борется, последнего хлеба его лишает, дык, ещё и мужиков расстреливает. – Толпа распалялась всё больше.

Внезапно со стороны кирпичного здания магазина Чернова раздался треск выстрелов. Комиссар схватился рукой за плечо и завертел головой. Снова прогремел нестройный залп. Шеренга красноармейцев рассыпалась, а собравшиеся на сход крестьяне кинулись по домам.

– Несколько человек с винтовками наперевес со всех ног бросились по направлению к магазину, прикладами сбили висевший на дверях амбарный замок, распахнули двери и дали залп в темноту проёма. Не успел в воздухе рассеяться звук выстрелов, как из слухового окна вылетела граната. Осколки засвистели по-над площадью, к счастью, не причиняя никому вреда, однако штурмующая группа залегла в ожидании ещё какого-нибудь сюрприза.

Через четверть часа бойцы перегруппировались. Одни начали безостановочно палить по окнам, а другие перебежками приблизились к окнам. Несколько гранат исчезло провале окна. Грохнул взрыв. Из окон вылетели клубы пыли и дыма. Несколько бойцов проникли внутрь и через пять минут вернулись, таща за ноги иссеченное осколками тело высокого рыжего мужика.

– Старшой сын купца Чернова, – узнали его в толпе. – Он то тут каким боком? Черновы же вместе с колчаковцами ушли.

Через неделю по сёлам Степного Алтая из рук в руки переходила бумага с воззванием к трудовому крестьянству:

«Повстанческая армия считает своим святым долгом стать на защиту интересов трудового крестьянства против попытки господ коммунистов впрячь в свой хомут трудовое крестьянство. Повстанческая армия – меч в руках трудового крестьянства, призывает вас, товарищи, самим взять в свои руки и дальнейшее строительство своего счастья, и свои народные трудовые богатства без помощи партийных лиц, пророков и большевистских шарлатанов, которые достойны смерти как гнусные воры, трусы и разбойники перед трудовым народом, в котором они находят только «человеческий материал» и пушечное мясо»

5. СКАЗКИ РЕК И КАМНЕЙ

(урочище реки Бенжереп, Салаирский кряж, Григорий Рогов и кам Каначак)

– Дядька Каначак, – отмахиваясь от таёжного гнуса, Григорий заводит разговор, – вот скажи, почему алтайцы землю не пашут?

Перед ним едва теплится догорающий костерок, в оловянном чайнике заварен таёжный чай из душицы, а на листе лопуха лежит несколько печёных в земле рыбёшек.

– Твоя шалабол, Ыгорый, – Каначак из-под свисающих на глаза пегих косм прищурился на попутчика, – моя, однако, так думать. Всё вокруг нас живое. Небо живая, урман живая, земля тоже живая. Когда ты её плугом ковырять, больно ей делать. Земля и так всё, что нужно даёт, ягода даёт, гриб даёт, орех даёт, птица, рыба, всё даёт. Это вам беспокойным белым людям зачем-то нужно ещё что-то. А так нельзя. Земля сердится, однако. Трястись начинает… Камнем кидаться…

– Чем же тогда народ кормить? Грибов да ягоды для всех не напасёшься. Рыбой да дичиной тоже сыт не будешь. Даже вы, алтайцы, овечек пасёте, лошадок, коровок доите. Шерсть-мясо меняете на зерно или, там, муку, лепёшки печёте, чай ваш жирный варите. Разве нет? Слышал я, что есть алтайцы, что землю пахать пробуют.

– Верно говоришь, и пекём, и покупам, но сами не ковырям… А народ кормить… сам подумай… Ведь отчего народу много? От того, что мужику с бабой кувыркаться сладко. Чем больше сладости, тем больше детишек, чем больше детишек, тем больше им прокорм требуется, тайга тогда не справляется. Приходится кой[20] пасти, степь ковырять. И так всё больше и больше. Духи земли терпят-терпят, да как их терпение кончается, устраивают либо засуху, либо мор, либо войну, вот как сейчас…

– Значится, ты, Каначак, считаешь, что революция происходит не от классовой борьбы, а от каких-то тёмных духов, которые головы людям морочат? А то, что богатеи угнетают простой бедняцкий люд, это так, бык начихал? Эх, ты, тёмна голова! Ну, подумай сам. Если у одного много, а у другого мало, разве это справедливо? – Григорий с размаху шлёпнул себя ладонью по мощной шее, убив очередного кровопийца.

– Не-е-е, Ыгорый, – старый шаман даже тихонько засмеялся. – Твоя думать только один овечий шаг. Надо хотя бы на переход отары думать, тогда понятнее будет. Вот твоя сейчас сказал «спра-вит-ливо», моя плохо знать русский язык, такой слово не знать. О чём это, твоя может сказать?

– Это просто, – Григорий выплёвывает кости хариуса в костерок, – вот смотри, – ты меня спас, это хорошо. Но из-за этого ты потерял пару дней и пришёл домой позже. Это плохо. Но благодаря опозданию, ты сохранил себе жизнь. Это справедливо. За добро – добром – это справедливо. Как там еврейские попы говорят – око за око, зуб за зуб.

– Погодь мала, – останавливает его жестом Каначак, – это моя понимать. Но при чём тут бедные и богатые? Богатый много работал, много кой растил, много теке[21] стрелял, а бедный в юрта лежал, ворон считал, потому и бедный остался. Это спра-вед-ли-ва?!

– Ты, отец, меня за нос не води! Я тоже на Алтае уродился. Ты забыл, как ваш зайсан Кындыш Бардын сдавал в аренду пришлым с России земли, отписанные Кабинетом для алтайцев? А как кулов-рабов заставлял пасти свои отары? Его богатство, конечно, мелочь по сравнению с аглицким банкиром, или с русским купцом-миллионщиком, но рядом с пастухом-ойратом он ещё какой богатей. Это, по-твоему, правильно?

– Это правильно! – твёрдо и уверенно тут же заявил Каначак. – Вы, урусы алтайцев не понимаете, вы живёте по-другому. Для вас и кул – раб. Зайсан – он глава сёока, отец в семье, даже больше чем отец, что сеок делает, за всё ему ответ держать перед предками. Если, что не так делал, то и ответит за всё, да не один, а до седьмого колена.

А бай так вообще первые помощники бедноты. Твоя, вот, знать, что такое полыш?

– Как не знать, это сдача в аренду дойной коровы с отработкой. Что ж тут хорошего. Бай же ничего не делает, а всем владеет. Паразит твой бай.

– Твоя слепой? Твоя не видеть? Если бы бай корову в полыш не давал, то бедный бы голодный был. Детей бы его злые демоны мучили, жена стала бы худой и не красивой. Так что, тут у нас у ойратов всё правильно.

– А если отобрать у ваших этих зайсанов всех коров и поделить поровну между всем народом алтайским. Разве это будет не правильно?

– Это будет совсем не правильно, совсем глупо будет. Начнётся междоусобица, улус пойдёт на улус, а род на род, много народу погибнет, однако, совсем без пользы. Будет одно разорение. Вот у вас всякие колчаки почему всех убивать начали, потому что у них их имение отобрали. Подумай об этом.

– Ты, старый, смотри, контрреволюционную пропаганду среди меня прекрати, понял я, куда ты клонишь. Но ничего у тебя не выйдет! – Григорий помахал грязным пальцем с обломанным ногтем перед носом старика, – тут умные люди мне всё растолковали. Богатые потому богатые, что остальных бедными сделали. Если у человека силой всё отобрать, то он будет рад за осьмушку хлеба горло перерезать, кому прикажут.

– Какой же ты Ыгорый чудной, – ухмыльнулся в жидкие усы Каначак, – по твоему, баи и зайсаны тебе сами всё отдадут? – Давай, я тебе один старый сказ расскажу, а потом спать будем. Выспаться надо нам хорошо. Завтра, однако, побольше пройти придётся, духи говорят, скоро погода испортится, дожди пойдут. Да и не далеко уже осталось до Кебезени.

Шаман затянулся табачным дымом из длинной трубки, посидел с закрытыми глазами, как бы прислушиваясь к собственным мыслям, выпустил через нос облачко дыма и скрипучим голосом начал:

– А легенда така. Одним телесским родом верховодил очень строгий зайсан. Однажды увидел он в одном из аилов девушку стройную, как тополь, он взял себе в жёны девушку уже сосватанную за молодого удачливого охотника. Охотник стал очень зол. Стал людям говорить, какой зайсан плохой. Стал рассказывать, что знает он одну горную долину, где реки текут молоком, а берега из быштаха[22]. Послушали люди охотника, собрали свои отары и пошли за этим парнем. Тот действительно привёл их в долину с реками из молока и сырными берегами. Там и орех был с кулак, и сарана был сладкий как мёд. Рай, да и только. Обрадовались люди. Стали свадьбы играть. Костры свадебные зажигать. Увидели сполохи этих костров злые джунгары. Собрали большое войско и отправились на свет этих костров. Славные охотники были в телесском роду, но не было у них вождя. Всех мужчин джунгары взяли в рабство, а женщин себе в наложницы. Молодой охотник не вынес позора и бросился со скалы в горное озеро, которое с тех пор и называется Телецким.

Григорий хотел было возразить старому шаману, но передумал. Он встал, стряхнул крошки в костёр, плеснул туда же последние капли самогона и пошёл к реке.

От сгоревшего Каначаковского балагана они пошли сначала вверх по Уксунаю. Потом у горы Калтык перевалили в урочище маленькой, но бурной речки Бенжереп, которая вывела их на Сары-Чумыш. Там они чуть было не нарвались на банду лихих уурчи[23]. Григорий хотел сначала пойти и поговорить с алтайскими лихими парнями, но Каначак его остановил. Он понимал, что это уже порченые люди. Убить могут просто из озорства. Эти уулчакдар[24] уже узнали вкус крови, и он им пришёлся по душе.

– Это демоны, только с виду на прежних людей похожи. Их надо убивать, как бешенных собак, – сказал уверенно старый кам.

От удобного спуска по Сары-Чумышу пришлось отказаться. Перевалили на Туяс и по дебрям маральника двигали в сторону Учурги. Там Каначак знал целебный источник, рядом с которым они остановились на пару дней, дать отдых ногам. Григорий с наслаждением погрузился в первый же вечер в горячую воду. Уже через пару дней раны его затянулись окончательно, а он почувствовал себя абсолютно здоровым. Даже подумал было побриться каначаковским ножиком, но отказался от этой глупой затеи.

– Абай Каначак, – обратился он на третье утро. – Пора нам дальше двигаться, что по-пустому в тайге время терять. Летом день год кормит, а мы с тобой по урману прохлаждаемся.

К вечеру обогнули гору Салоп и оказались на окраине небольшого русско-алтайского села Турочак. На заходе солнца прошлись по селу, пугая ребятню диким видом. Нашли на берегу лодку, а ночью тишком её умыкнули и переправились на левый берег Бии. Останавливаться на ночлег не стали, двинули вверх по течению, благо, что троп местные жители протоптали там достаточно.

В Турочаке Григорий хотел обменять свежих хариусов на хлеб или муку, но ни того, ни другого у местных жителей не наблюдалось. Всё выгребли продотряды, наведывавшиеся в это село третий раз за лето. Поэтому Григорию за рыбу предлагали только никому не нужные керенки. В конце концов, Григорий отдал улов ребятишкам, а сам стянул с какого-то плетня стираные портки взамен изношенных галифе и вернулся в лагерь в обнове.

Шли, останавливаясь для короткого отдыха и весь следующий день. Остановились только, когда солнце опустилось за пологие вершины гор напротив аила Баланак.

Каначак занялся приготовление чая бодрости из горных кореньев, а Григорий спустился к реке, надеясь на свет импровизированного факела поймать какую-нибудь рыбёшку. Когда он вернулся, Каначак встретил его ворчанием:

– Вот, почему русский всегда сначала делать, а потом думать? Ыгорый, твоя зачем по берегу бегать с горящий палка? Зачем показывать, что здесь кто-то есть? Ты же знашь, что у нас с тобой ни наган, ни ружо, ни даже топор нет.

– Слушай, абай, не ворчи, – не обращая внимания на слова шамана, начал делиться думами бывший красный партизан. Мне вот одна мысль покою не даёт. – Очень мне твоя легенда в душу запала. Ведь получается как? Если бы народ жил тихо, внимания к себе не привлекал, то джунгары бы его не заметили. Так?

– Так, да не совсем. Про это у меня другая легенда есть. – В очередной раз ухмыльнулся в редкие усы Каначак, – слышал ты о чуди белоглазой?

– Ты погодь чуток со своей чудью. – Григория переполнял энтузиазм пришедшей ему в голову мысли. – Если бы эти алтайцы из твоего рассказа не шумели бы, не высовывались, то джунгары бы их и не заметили, проскакали бы себе дальше в поисках богатой добычи.

– Так ить моя про чудь не просто говорить, – усмехнулся Каначак. – Только скажи – твоя слышать, или нет?

– Слышал, конечно. Бабушка рассказывала, когда я ещё мальцом был. Какие-то рудознатцы, которые под землю спрятались и алтайское золото с собой утащили. Короче, сказки бабкины. Сейчас уже и не помню ничего.

– Тогда слушай. Может и сказки, но очень поучительные.

В стародавние времена жил в Алтайских горах народишко странный – чудь белоглазая. Жил он в норах, которые выкапывал между деревьями, под камнями. Копали алтын-золото. Прятали золото под землей… Много было среди чуди мастеров. Ковали эти мастера золотые украшения для славных богатырей и их красавиц-женщин.

Однажды прослышал про этот народец Белый царь. Решил сделать их своими данниками. Золото царям всегда нужно. Ты же понимаешь. Прислал урядников да казаков с пушками. Войско пришло несметное. Куда там диким джунгарам. Отдавайте, говорят царские урядники ваше золото нашему Белому царю, а он вас от кыдаты[25] защищать будет.

Конечно, чуди это не понравилось. Решил чудь уйти под землю. Не успели гонцы Белого царя возвернуться на Алтай, а чудя уже нет. Спрятался чудя под гору, проходы закрыл камнями, тропы брёвнами закидал. Не удалось добраться до них Белому царю. С тех пор никто про народец этот и не слыхал.

Только некоторые охотники врут, что входы всё-таки можно найти среди скал. Найти можно, а вот войти туда ни у кого не получается, оставил чудь там сторожей, но не простых, а волшебных. Сторожит входы в Абайской долине ярко-красная змейка-огневушка, которая огненным ядом брызжет во все стороны. Подойдешь к ней, и не избежать страшной гибели. В Уймонской долине незваный гость наткнётся на гигантского змея-полоза, который охраняет самые дальние проходы, дальше которых уже сердце земли. А неподалёку от места, где мы сейчас с тобой сидим, в Уймоньской долине бродит Кара-Ай, по-русски Чёрный Медведь. Ни пули, ни рогатины этот медведь не боится. Всех кого встретит, на мелкие клочки разрывает.

Хранит чудь свои сокровища в глубоких преглубоких норах. Говорят духи, что там вечное лето, нет болезней, войн и голода, люди живут долго. Но так это или нет, никто не знает, духи же – существа бестелесные, иногда миры путают. Из людей же давно никто этого народа не видел. Может, и вымерли они все подчистую…

Шаман замолчал. Григорий тоже ничего не говорил. Видно было, что легенда произвела на него неоднозначное впечатление. Он, то отрицательно мотал головой, то упирался глазами в непроницаемое лицо своего спутника. Наконец, собравшись с мыслями, он заговорил:

– Дядька Каначак, интересную легенду ты вспомнил. Ведь и в самом деле Белый царь, как его не называй, в любой угол придёт и свою лапу на чужое добро наложит. Не Белый царь, так Жёлтый анпиратор, а не он так красный Ильич… Тоже ничем не лучше.

– Илыч там, али анпиратор это дело десято… Ты б Ыгорый сходил бы за водой, выдули мы с тобой весь казан, а сон, я смотрю, тебя не берёт. У меня тут ещё вещица имеется – Каначак сунул голову в баул, который он по привычке снимал на ночь со своего коника.

– И то правда, – проворчал Григорий поднимаясь с насиженного брёвнышка, – столько мыслей у меня твоя легенда пробудила, что спать совсем не хочется. Вернусь, погуторим ещё.

Осторожно придерживаясь свободной рукой за ветки прибрежных кустов, Григорий спустился к урезу воды, наклонился, зачерпнул оловянным чайником воды из бурлящего потока и повернулся в обратный путь. Внезапно внимание его привлёк какой-то белый предмет, выглядывавший из кучи мусора принесённого потоком.

Григорий поставил котел на камни и взял палку, чтобы рассмотреть находку. Несколько уверенных движений и вот уже из-под ила и мокрых веток показался массивный скелет. Судя по размеру это медведь. Белым отсвечивал очищенный быстрым течением череп могучего животного. Между мощных клыков Григорий заметил металлический отблеск. Преодолевая отвращение, он потянул за кожаный ремешок и извлёк на свет плоский отполированный кругляш с непонятными знаками на обеих сторонах.

– Абай! Смотри, что я нашёл, – вернувшись к костру, протянул находку Григорий спутнику, – кажись по твоей шаманской части хреновина.

Каначак недовольно поднял глаза, выходя из раздумий, в которых пребывал большую часть времени. Он отложил в сторону трубку и протянул заскорузлую ладонь. Стоило ему увидеть таинственный предмет, как он моментально преобразился. Руки затряслись, глаза забегали по окрестным кустам, а голос сразу стал взволнованным и дрожащим.

– Где? Где ты это взял? – шёпотом спросил он Григория. – Отвечай как можно подробнее, что видел, что слышал, что чувствовал. Это очень важный предмет. Большой кюч[26] в нём заключён. Только очень сильный шаман может им владеть…

– Да, ладно! Очень сильный! – Григорий усмехнулся в ответ. – Я вот не шаман, но захочу и буду носить эту игрушку, и никто мне не помешает. Что касательно того, как я его нашёл, то очень даже просто. Наклонился за водой и заметил что-то белое. Оказалось костяк медведя с черепушкой. Не очень старый, с половодья, наверное, лежит. В зубах у мишки энта штуковина и была. Кроме журчания речки ничего не слышал. Думал о твоей легенде, как-то она мне покоя не даёт. Хорошая легенда.

Старый кам уже не слушал. Глаза его закатились, голова как-то странно запрокинулась, а руки двигались сами по себе, рисуя в воздухе какие-то непонятные знаки. В сочетании с дымом костра зрелище было жутковатым. Он был снова в трансе.

За две недели совместного путешествия Григорий уже привык к особенностям своего компаньона. Поэтому просто для смеха, решил пошутить:

– Я вообще считаю всех этих твоих духов сплошным мракобесием и выдумками…

– Нельзя так говорить! – Вдруг очнулся кам, – Ульген услышит, рассердится, плюнет небесным огнём и конец настанет не только нам с тобой, но и всем, кто в Алтайском урмане живёт. Даже мне нельзя носить этот знак прямо на теле. Дай ка я спрячу поглубже. – Он завозился, разматывая шкуры, висевшие на нём как на вешалке.

– Ладно тебе, старый, шуметь, – успокаивающим жестом остановил причитания Григорий. – Отдам я тебе эту железку. А ты делай с ним, что хочешь.

– Надо моя сегодня с духами говорить. Токо боюсь, твоя помешат, – поднял глаза Каначак на Григория, – может, сегодня твоя у реки ночеват? Моя спускаться будет, смотреть будет. Чует моя что-то…

Каначак медленно поднялся и подсвечивая себе путь факелом спустился к реке. С трудом он выломал оба медвежьих клыка, хотел отделить череп, но не справился с сохранившими крепость сухожилиями.

– Нет, абай, у реки, если тебе так важно, сам ночуй, тем более, тебе с духами общаться, не всё ли равно где. – Григорию идея ночевать у воды совершенно не понравилась. Спать в речной сырости, да ещё рядом с дохлым медведем ему совсем не хотелось.

Пришлось шаману прыгать и трясти бубен у реки. Дух реки Уймень был, похоже, этим даже очень доволен. Утром Каначак после бессонной ночи выглядел бодрым и даже непривычно весёлым.

– Ыгорый, один клык моя отдать твоя, в нём большая сила, дух Ая. Видать медведь был не простой, раз кама задрал. Такие амулеты только камы могут носить, поэтому моя себе заберёт, а твоя клык – на, – он протянул Григорию огромный жёлтый медвежий зуб на кожаной тесёмке. – Он твоя тормозить будет, чтобы успел подумать, прежде чем делать…

– Ты, Каначак, зря так думаешь, что я такой дурной. Я перед любой операцией всё продумываю до самых мелочей. Жаль, что против превосходящих сил противника это плохо помогает. – Григорий начал сердиться на попутчика. – Ты лучше скажи, как малыми силами большое войско одолеть?

– Во-о-о-от! – протянул поучающим тоном старый шаман. – Моя о чём говорить! Прежде чем войну начать подумай, чем воевать будешь. Где воинов брать, какие им луки-стрелы дать. А как войско одолеть, я тебе сказать не могу. Я же не зайсан, не воин, я – кам.

Сегодня духи говорить, что ходить надо на Каракокшу, до горы Аккая. Там новый аил строить. А твоя идти ещё один день и одну ночь. Сей час идёшь, как раз утром придёшь в Улалу. Там русские, твой брат, торговые люди, русские попы, больница есть. Там тебе жить. Так духи говорят. Только ещё об одном я тебя прошу. Стар я брёвна таскать. Помоги мне, найди время дня три – четыре. Мне большую хату строить не надо. Яму я сам выкопаю, жерди на крышу тоже сам, а брёвна мы с тобой вдвоём уложили бы.

– Дякши[27], дядька Каначак, дякши – улыбнулся Григорий в ответ, – ты мне жизнь спас, как я могу тебе и не помочь? Обязательно помогу. Когда к тебе подойти лучше? Я бы и Ваньку брата своего привёл. Он же, как ты говоришь, с семейством как раз в Улале поселился. Завтра найду его, выпьем по маленькой за встречу, обговорим с ним дела наши скорбные, а дня через три к тебе пожалуем.

6. ДЛЯ БРАТА БРАТ ПЕРВЫЙ ДРУГ

(село Кытманово, адъютант Григория Рогова Иван Вязилкин)

Ивану Вязилкину, бывшему командиру эскадрона в «армии» Рогова, во время атаки отряда красных карателей повезло. Целью красных был Григорий. В приказе Сибревкома так и значилось: – «Уничтожить белобандита Григория Рогова и его банду». На банду особого внимания никто не обращал, искали Григория. Когда красные палили из трёхдюймовки по деревне, Николая в хате не было. Накануне он решил встретить зорьку с удочкой на Чумыше. Услышав пушечные выстрелы, Иван в деревню возвращаться не стал. Как был в старых кавалерийских галифе и исподней рубахе, так и рванул куда по дальше в глубь леса. Схватили командира, или удалось ему сбежать, для него пока осталось тайной.

Пару дней Иван отлёживался на правом берегу Чумыша. Оголодал, но главное, страсть как истомился без курева. У Григория, который не терпел табачного дыму, он привык курить только на улице, а вот вообще обходиться без махры, у него не получалось. Поэтому на вторые сутки Иван набрался храбрости и рванул в направлении родной Жуланихи. Там пробрался огородами к дому Наташки Ситниковой вдовы-солдатки, с которой миловался, пока они в селе стояли. Вдовушка была совсем не рада визиту, даже в хату не позвала. Наверное, бедовая баба уже нашла нового ухажёра. Но всё-таки сообщила, что Рогова не поймали. Родню его, какую в их родной Жуланихе нашли, угнали в Барнаул. Прямых родственников не нашли, так забрали семейство дядьки его, да Куприяновых, покойной Александры[28] сродственников. Как угоняли, она видела, и говорит, что не заметила среди Роговых старика Афоньку.

– То ли Афонька заховался куды, толи в урмане шлёндал, но не было его среди роговского отродья, а может… – Наталья, торопливо перекрестилась, – а может и шлёпнули Афанасия краснюки. А табаку у меня нету. Знаешь ведь род наш кержацкий это зелье не жаловал.

– Иди, лахудра, ублажай свово хахаля, – недовольный Иван, грязно выругался. Он надеялся не столько узнать судьбу командира, сколько разжиться махоркой и хлебушком, но не срослось. В отместку, он нарыл у вдовушки с полведра картошки только что посаженной. Курить хотелось так, что уши в трубочку сворачивались. Искать деда Афанасия Коля решил с утра, – всё равно ночью только народ пугать…

…

Едва первые лучи солнца пробились через тучи, предвещавшие ненастье, Иван снова полз огородами. Боязно ему было ходить по родному селу в полный рост. Ведь кто-то ж из соседей доложил, где Рогов квартирует. – С-суки, – невольно появилась мысль в голове, – вот же суки! Тут за них кровь проливашь, а они ж тебя ворогам сдають. Как же хочется курить… И сразу заломило за ушами, в животе набух зудящий комок, а во рту пересохло. Николаю пришлось сделать над собой усилие, чтобы не встать в рост и не начать искать заросли табака-самосада.

По деревне разнеслись бряканье ботала, протяжное мычание, щелчки бича и другие звуки бредущего на выпас стада.

– Чёрт! Не успел, – ругнулся про себя Иван, – придётся теперь ждать пока стадо пройдёт. А там и бабы начнут по подворьям шастать.

Тут ему свезло. До подворья Куприяновых он проскользнул незамеченным. Только перемахнул через заплот, как почувствовал, что в спину ему уперся ствол ружья…

– Руки подыми, охальник, – проскрипел беззубым ртом дед Афанасий, – и давай, живей в избу. Ты же Ивашка, Ваньки Вязилкина сын? Я хоть и вижу плохо, и зубов почти нету, но чую ишшо… Давай-давай, шевели ходулями, да не боись, сразу милицанерам сдавать не буду. Ты у меня сперва поработашь. Да и к чему мне тебя сдавать? – дед, как и многие старики был не в меру болтлив.

– Дедушка Афанасий Порфирич, я тебе всё, что хошь сделаю, только ты мне табачку отсыпь, а потом сдавай куда хошь, – обрадовался Иван. – Да и поговорить мне с тобой надоть. Только бы нас никто из твоих соседев не углядел.

– Топай давай в избу, дубина стоеросова – проворчал дед и ткнул Николая в спину клюкой. Никакого ружья у него, конечно, не было. Зато уверенности в голосе – хоть отбавляй.

…

– Вот значится, и забрали всех, кто к роговскому семейству относится, а куды никому не понятно. – Дед тяжело вздохнул, – куды мне старому теперя, господь его знат… Чёрт меня дёрнул в урман пойтить… Лучше б и меня с имя забрали, помер бы среди сродственников. Теперя один буду смертушки дожидаться, – по его морщинистой щеке скатилась скупая слезинка, и он громко хлюпнул носом.

– Ты, дед, сырость не разводи! – Повысил голос Иван. – Ты ещё крепкий старикан. Слушай меня. Если ты сейчас вспомнишь толком всё, что твои ли сродственники говорили, красные ли где-то обмолвились… в общем, всё что было, то я тебе обещаю твою родню выручить.

– Эх, Колька, непутёвый ты хлопец, рассказал я всё, что помню. Всех наших – свояков, дядьку, бра… – эх, старый я пень! – Дед с размаху хлопнул себя по лбу основанием ладони. – Не всех! Ванька ить Рогов ишшо почитай с месяц тому с женой и дитём куды-то исчез. Вот куды? Постой, постой… Он-то молчал, а егойная баба, ну как там её? Полинка… Ну-у-у, дык, плакала как-то в ночь и жалилась, что никого они в ентой Улале не знають, что помруть они там средь злых калмыков[29]. Так что может Ванька в Улале. Я, правда, не ведаю, где така деревня…

– Вот, дедушка! А ты всё старый, да старый… – обрадованный Иван выскочил из избы и огородами подался в сторону Чумыша.

Ещё неделю пешего хода, через Тогул, Мартыново, Яминское и Марушку Вязилкин вышел к Бийску.

…

(город Бийск, уездный центр Алтайской губернии)

Старый купеческий город встретил парня неласково. Иван собирался украсть или выпросить чего-нибудь съестного на вокзале, но напоролся на облаву, проводившуюся местной чекой. Ловили, как и везде, мешочников и спекулянтов. Оцепили район облавы милицейским кордоном и как через сито просеяли всех, кому не свезло оказаться в том месте.

Ванька заметил мужиков в кожаных куртках, но даже не пытался убежать, рассчитывая, что в тюрьме ему дадут что-нибудь поесть. Не успел он оглянуться, как его уже подхватили под микитки и втолкнули в толпу оборванцев. Скорее всего, приняли Ивана за одного из дезертиров, коих на просторах Алтая, как и по всей стране расплодилось тысячи.

От вокзала до тюрьмы в Бийске всего полверсты. Лязгнули засовы больших ворот древнего тюремного замка, потом проскрипели свою грустную песню засовы камеры, толпа вновь прибывших заполнила камеру. Народ расселся вдоль стен и начал долгие разговоры. Все рассуждают, скоро ли начнут допросы и будут ли сегодня пускать в распыл. Из дальнего угла доносится старинная арестантская песня:

Зачем я, мальчик, уродился

Зачем тебя я полюбил?

Ведь мне назначено судьбою

Идти в Сибирские края…[30]

Постепенно помещение камеры наполнялось миазмами грязных человеческих тел, параши, дёгтя и махорочного злого дыма. Колян даже обрадовался такому повороту. Чёрт с ней с едой! Главное – сейчас он выпросит табачку у спекулянтского люда.

В дальнем углу каземата слышался разговор на повышенных тонах.

– А кто эт у нас такой борзый? такой усатый? – сплюнув на черные учительские брюки, цедил сквозь выбитые зубы сутулый шкет в отрепье. – Ну, ты, что молчишь, паскуда? Телигент что ли?

– Нет, такое же быдло, как и вы. – Молодой человек в усах «шеврон», рукавом гимнастёрки пытается оттереть плевок. Ему не нравится быть жертвой, но и вступать в драку по такому пустяку не хочется.

– Чито ты такое тут базаришь? Ты, падла, на кого щас вякаешь? – Глаза босяка стали злые, а рот скривился в оскале. Весь его вид выражал угрозу. – За то, что на честного бродягу напрыгивашь, скидай быстро портки.

– Любезнейший, а не свалить ли вам на хрен! – Усатый с лёгкой усмешкой взглянул на блатного. – Знаешь, шкура бродячая, что я с такими как ты делал?

Вязилкин заметил блеснувший в руке босяка нож. Раздумывать было некогда. Он просто с размаху опустил кулак на макушку жулика. Тот рухнул молча и раскинулся под ногами мужиков не подавая больше признаков жизни.

– Вам не стоило так утруждаться, – высокий гражданин с улыбкой обратился к Николаю, – я знаю джиу-джитсу, ничего этот урка мне бы не сделал. Впрочем, всё равно спасибо. Рад познакомиться, Бианки Виталий Валентинович[31], - он протянул руку Вязилкину.

– Николаев Иван, – партизан решил, что настоящим именем называться не стоит даже среди сидельцев. – А Бианки это жидовска фамилия? Как-то мне такой встречать не приходилось.

– Нет, не еврейская, итальянская. – Опять усмехнулся Бианки. – Вы что-то имеете против евреев? Не бойтесь, я на допросе болтать не буду. Да и знают тут меня все от постового до начальника Бийской милиции. Я, знаете ли, немного рассеян, забываю удостоверение постоянно. Третий раз уже в облаву попадаю… А хорошо вы этому ухорезу вдарили, он же до сих пор очухаться не может.

– Оживёт ишшо… Куда эта падла денется, – смущённо пробурчал Иван. – А вы, наверное, учительством промышляете?..

Ответить Бианки не успел. Со скрежетом распахнулись двери камеры, и на пороге появился молодой чекист в очках на веревочке.

– Первый десяток – на выход. Да, пошевеливайтесь! Некогда нам с вами чикаться.

– Та, паря, нас не торопи, – отвечал ему какой-то старческий голос, – на тот свет завсегда успеем.

Вязилкин и Бианки попали в первую же партию. Бианки и вправду отпустили сразу, как только увидели. В Бийске его уважали. Пожурили только, напомнив о недопустимости нарушения правил распорядка. С Вязилкиным повозились чуть дольше. Легенду он менять не стал, так и продолжил гнуть свою линию, что зовут его Иван и фамилия его Николаев, что дезертир. Мол, от «колчака» сбежал в прошлую осень. Мол, жил в тайге на заимке, и вот, как раз сейчас, решил выйти в город и послужить родной советской власти.

Ему, конечно, никто не поверил, но расстреливать тоже не стали. Польский фронт требовал пушечного мяса, всех выловленных дезертиров отправили в расквартированный в Бийске второй батальон полка «Красных орлов». Иван думал сбежать или по дороге или из казармы. Однако сделать это оказалось не просто. Место дислокации полка «Красных орлов» было обнесено двумя рядами колючей проволоки. Входов и выходов имелось только два и оба они хорошо охранялись. Кормили не то чтобы разнообразно, но относительно обильно. Основой рациона была овсянка, плохо очищенная, с остью и шелухой, зато с луком и даже свининой. В обед паёк разнообразили щами с бараньими костями, капустой и тем же луком. Лук и чеснок в батальоне были без ограничений. Иван даже заныкал по карманам несколько головок. Курево, в виде рассыпной махры, тоже выдавалось, но строго по норме. – Жаль, впрок не запасёшь, – злился Иван, докуривая самокрутку до самого ногтя.

На третий день, попав в наряд на лесоповал, Вязилкин дал дёру прямо с делянки, куда их пригнали валить лес для батальонной кухни. Увидев, что парень рванул в кусты, его напарник – жилистый и побитый оспой мужик из Поспелихи, тоже сиганул было следом, но выстрел охранника сразил его наповал. Вязилкину же повезло. Ни одна пуля его не логнала. Он закинул первую же попавшую под руку лесину подальше в сторону, а сам залёг в какой-то заросшей кустами ямине. Охрана пару раз пальнула на шум в кустах, но преследовать не решилась. За одним погонишься, – остальные разбегутся.

В Бийск, в пяти верстах от которого располагался полк «Красных орлов», Иван заходить не стал. – Ну, его к чертям, этот Бийск, тут до Улалы дня за три запросто дойти можно, – решил он. Вдоль холодных стремнин Катуни двинул прямиком на юг и за четыре дня действительно достиг цели. На самом краю городка, где Телецкий тракт выходит в сторону Кызыл-Озёка в небольшой избушке нашёл он семейство младшего Рогова. Найти удалось только потому, что младший Рогов, придя в село, прославился тем, что стачал сапоги самому архиепископу Иннокентию, оказавшемуся в тот момент в Духовной миссии с инспекцией. Вот, не знал поп, что сапоги ему тачал брат того самого Рогова, что расправлялся с жеребячьим сословием[32] со всем пылом анархистской души.

Об этой истории Ванька Рогов с удовольствием рассказал Вязилкину в первый же вечер его появления в Улале.

– Ты только представь, – хлопал Николая по плечу Иван, – этот Иннокентий сам старый уже, а рясу подтянул, да так по-молодецки сапожками притопнул. Я уж подумал, что счас в пляс пойдёт… Сапоги ему дюже понравились. С тех пор и идут ко мне со всего Алтая мужики за обувкой. От Сростков и до самой Ташанты. Мы с Полюшкой теперь и горя не знаем.

– Знал бы энтот поп, чей брат ему сапоги пошил, вот бы спужался. – И он снова зашёлся в басовитом хохоте. – Как кому рассказываю эту байку, так от смеха удержаться не могу…

Вот, про брата Иван ничего не знал, а может, просто боялся рассказывать. Вязилкин его за это не осудил бы. Он и так живёт под чужим именем.

Иван пожил неделю, помог с покосом, попарился в баньке и подался в сторону Монголии, где, как говорили, окапался недобитый казачий атаман Кайгородов. С шашкой, трёхлинейкой и боевым конём Вязилкин управляться научился отменно, поэтому надеялся пригодиться атаману.

…

(волостное село Улала[33], Бийского уезда. Брат Григория Иван Рогов)

Иван Фёдорович Рогов, раскрасневшийся после бани, сидел в горнице за деревянным столом в одном исподнем. От голых плеч поднимался пар. Вокруг керосинки вились мелкие ночные мошки. Поля что-то задерживалась с субботней помывкой, наверное, решила устроить постирушки, в оставшейся горячей воде. Хорошо, что трёхлетний Петька, набегавшись за длинный день, спал без задних ног. Иван плеснул себе в гранёный стакан на палец самогону. Напиваться ему не хотелось, а вот женской ласки наоборот.

С улицы доносилась ленивая собачья перебранка. С урмана тянуло сыростью и пряным запахом хвои. Таёжный дух перемешивался со смородиновым, и этот тягучий, как мёд, аромат вливался в горницу. Мыслями Иван в который раз возвращался в родную Жуланиху. – Эх! Каку добру хату пришлось там бросить из-за этого баламута Гришки. – Ворчал он про себя. – Там же окромя хаты, и пасека на дюжину ульёв, и амбар большой, и банька така ладна. Батя баню собрал, да так знатно, что парился бы и парился… Земля им пухом и Царствие Небесное… – Мысли его вернулись к бане. Тут, в Улале, он тоже первым делом баньку поставил. Хорошая банька получилась – духовитая. Вот изба попалась так себе, местные говорили, что, то ли старого хозяина убили, то ли наоборот он кого-то шлёпнул, а сам в бега ударился… Бог весть… Половицы по ночам скрипят как-то подозрительно…

Внезапно кто-то тихонько поскрёб в окошко.

– Кто здесь? – недовольно буркнул хозяин вглядываясь в темноту.

– Ванька, чужие есть? – послышался из-под окна сдавленный басовитый шёпот. – Полина твоя дома?

– Грига? Ты каким чёртом тут? – Иван от удивления не сразу понял, о чём его спрашивает старший брат. – Давай, лезь в избу, лень мне идти кобеля загонять.

Григорий не заставил себя долго упрашивать. Жалобно скрипнул подоконник, и вот уже худой, оборванный и по самые глаза заросший чёрной бородой не то лешак, не то вахлак, стоит в горнице. Узнать в грязном, косматом мужике бравого Георгиевского кавалера и лихого командира партизанской армии затруднительно, но блеск живых карих глаз сомнений не оставляет. Это действительно Григорий.

После того, как браться закончили душить друг друга в объятиях, Иван окинул критически фигуру Григория, – В баню давай! Воняет от тебя как от козла… Пойду Полю предупрежу, а то влетит в горницу в исподнем, тебя смутит ишшо, – Иван встаёт, отправляясь в баню. – Ты самогонку то наливай, угощайся, в закуте пошарь, там огурцы квашены у нас. Капустка опять же… Достань пока. Будь как дома.

– В бане был, уж не помню когда… – в предвкушении Григорий поскрёб обломанными ногтями спину под ветхой, выгоревшей до бела гимнастёркой. – Слушай, Вань, моя золингеновская бритва у тебя сохранилась? Помнишь, я тебе с германской привёз. Нет сил бороду носить, зудится, как зараза! И космы состричь бы чем-нибудь. Э?

– Ага, бритва твоя как раз в бане. – Уже выходя в сени, крикнул Иван.

…

Через полчаса в чистом исподнем, распаренные, топорща бравые чёрные усы, братья Роговы сидели друг против друга. Кое-как выбритый Григорий с устатку, чуть захмелел. Иван, изрядно набравшийся, порывался идти по соседям. Он уже рассказал брату о том, как они добрались до Улалы, как нашли пустой дом на окраине, как он стачал сапоги самому архиепископу, и как к нему заходил совсем недавно Ванька Вязилкин.

– Иван жив, выходит? – довольно заулыбался Григорий. – Он тоже здесь в Улале притулился?

– Не-е, здесь он не стал останавливаться, – медленно, словно вспоминая, отвечал Иван. – Он у меня пожил с неделю, а потом дёрнул в сторону Монголии. Мож, к Кайгородову, с ним против красных воевать, а мож и к монголам.

– Мужики, – Полина тихо, стараясь не пробудить мужниного гнева, попыталась вклиниться в разговор, – шли бы вы спать. Завтра наговоритесь… Чай не последний день живёте.

– Цыц, женщина! – Иван недовольно пристукнул кулаком по столу, – я уж не надеялся Григу живым увидеть, а ты спать нас уложить норовишь. Выспимся ишшо! Гришка, доливай, что там осталось!

– А больше не осталось… – в голосе Григория слышится не скрываемое удивление, – мы с тобой Ванятка похоже четверть[34] приговорили…

– Так четверть то не полная была. Не больше штофа[35] в ней и оставалось. А штоф для двух здоровых м-м-мужиков… а не о чем и говорить. – Коли нет, то и суда нет… Значится, так тому и быть. Утро вечера м-м-мудренее. – Язык уже плохо слушался Ивана. – Завтра обо всём и решим.

И вдруг предложил: – А давай, братуха, споём! – тут же, не дожидаясь ответа, затянул:

Глухо-ой, неведомой тайго-ою,

Сибирской дальней стороно-ой.

Григорий подхватил:

Бежал бродяга с Са-ха-ли-ина-а

Звериной узкою тропо-ой.

Братья допели песню, посидели, думая каждый о своём.

– Вань, ты, я смотрю, уже здеся обжился посередь калмыков? – вопросительно взглянул в лицо брата Григорий.

– Н-н-у, есть малёха… Здесь хорошо… Сапоги они, Грига, каждому нужны, хучь ты христьянин, хучь облизьянин… – ему понравилась шутка, и он загоготал. – Опять же климат здешний хорош. Вишня, слива произрастают вот такенные, – Иван ладонями показал сказочную величину диковинных фруктов. – А кака к-к-к-крупна сморо…

Хмельной сон вырубил его на полуслове. Он уронил голову на руки и внезапно захрапел.

– М-да, похоже, там больше штофа было, – пробурчал Григорий поднимаясь с трудом из-за стола. – Пожалуй, я тоже спать… Вот только до нужника дойти.

Внезапно ход его мысли был прерван тихим свистом, донёсшимся из темноты растворённого окна.

– Кого там ещё чёрт принёс, – проворчал Григорий, высовываясь почти по пояс из окна. – Эй, мужик, ты кто таков будешь?

Человек за окном поднял голову, но света керосинки не хватало, чтобы разглядеть черты лица. Хотя что-то знакомое в скорчившейся фигуре Григорий почуял.

– Подь сюды! Да не вздумай шуметь. Если Петьку разбудишь, я тебе уши оборву, кто б ты там ни был. – Григорий вложил в столь пространное обращение максимум угрозы.

Сидевший у завалинки, наконец, выпрямился.

– Ты, Григорий Фёдорыч, не серчай, не собираюсь я шуметь. – Свет упал на рябое лицо с обвислыми усами и заросшим многодневной щетиной подбородком. Свёрнутый набок нос не узнать было не возможно.

– Никак Новосёлов? Ванька! Ты что ль? – Удивлению партизанского командира не было предела. Он слышал про разные совпадения в жизни, но самому быть свидетелем такого не приходилось. Чтобы два старых боевых командира встретились в одном и том же месте, и в одно и тоже время… Он даже протрезвел слегка. – Рад, что живым тебя вижу. Уж и не чаял такого случая. Давай, влезай в избу…

Вновь прибывший проскользнул в окно и уселся в самом тёмном углу. Он споро отхватил ножом добрый ломоть хлеба, придвинул ближе сковороду с остатками картохи, соль и стрелки зелёного лука. Собрал лук в плотный пучок, макнул в солонку и смачно с хрустом начал жевать. Рядом под самой керосиновой лампой, положив голову на скрещенные руки, храпел младший Рогов.

Оказалось, что Новосёлов уже неделю скрывается в окрестностях Улалы, что к Ивану не совался, опасаясь навлечь беду. Знал, что его наверняка разыскивают. Пока тепло, прячется в урмане, питаясь подножным кормом, ну и подворовывая у Улалинских обывателей, что плохо лежит.

– Эх! Фофкучифся я по хлебуфку, – с набитым ртом жаловался он. – Так оно вроде бы и не плохо, куры, хариус, картошечка… Вот хлеба украсть не получалось, никто его на улице не оставляет… У бабы брательника твово добрый хлеб, даже не верится, что така молода… Жаль вы самогонку вылакали, проглоты…

– Кто ж знал, что такой важный гость объявится? – Хмыкнул Григорий. – Ну, поздно уже. Мы тут с Ваняткой уже на грудь хорошо приняли, да после бани, да с голодухи. У меня котелок уже ни хрена не варит. Пошли лучше, друже, на сеновал. Утром я тебя в тайгу провожу. Там… – он уже и в самом деле с трудом ворочал языком, – там мы с тобой и поговорим обо всём…

…

Утренний туман над Улалушкой, протекавшей сразу за огородом Роговской избы, плотным покрывалом скрыл всю округу. В густом молоке виднелись только смутные силуэты коров и людей. Это позволило Новосёлову и старшему Рогову перейти на малый приток Улалушки, не привлекая внимания соседей. Около часа поднимались по речке Каянча, больше напоминавшей большой ручей. Опасаясь случайных встреч, первый привал мужики сделали, уже поднявшись на Колбашку. Здесь располагались покосы жителей села, и легко можно было напороться на заканчивающих сбор сена косарей. Вряд ли бы кто их тут мог узнать, но «лучше перебдеть, чем недобдеть», как, усмехнувшись, выдал Григорий солдатскую мудрость.

Наконец солнце поднялось, воздух прогрелся, и туман расплавился в тигле августовского утра. Друзья уселись под черёмуховым кустом, усыпанным крупными чёрными ягодами. Теперь можно поговорить о планах на будущее, обсудить перипетии анархизма в Сибири, ну и просто о житье-бытье.

– Значит, ты считаешь, что большевики, в рот им ноги, это надолго? – как-будто продолжая прерванный разговор, начал Новосёлов. Он отправил в рот горсть черёмухи и выжидающе повернулся к Рогову, – и черёмуха здесь знатная!

– Вань, я тут как из Евдокимовки ломанул, так с одним умным стариком встренулся. Да чего там! Жизнь он мне спас! – Григорий говорил медленно, как бы нанизывая слово за словом на невидимую нить размышлений. – Шаман алтайский, абсолютно неграмотный, по-русски плохо говорит, но мудрейший человек.

– Это, Грига, сплошь да рядом, – сплёвывая косточки поддакивает Иван. – Мы ж тоже с тобой не больно грамотны. Университетов не кончали, чай…

– Ну, это верно ты толкуешь, всё так, не кончали, а офицериков с ихними академиями бить приходилось. Но я сейчас не об этом. Так вот, этот старикан уверял, что думать надо больше и чаще…

– Вот так мудрый совет! – захохотал Новосёлов, – прямо открытиеучёное! И ты мне сейчас об этом, как о священном откровении рассказываешь? Да, это ж всем и так понятно.

– Понятно-то понятно, я ему сначала тоже так сказал, но потом подумал чуть-чуть и согласился, что думать мы не любим. Когда приходится это делать, то думаем на один шаг, а дале – приняли решение – шашки наголо, по коням, и в бой. А подумал бы я чуть дале, так глядишь и армию бы сохранил…

После недолгого раздумья Новосёлов согласно кивнул. – Да, пожалуй, тут твой шаман прав. Ведь если бы мы подумали получше, то в Евдокимовке не стали бы останавливаться, а ушли бы в тайгу, и хрен бы нас красные раздолбали так просто. Так, что ты предлагаешь? Только без словоблудия!

– Я, Вань, подумал, что реально большевикам сейчас противостоять некому. Колчаков всяких они с нашей помощью расхерачили. Чехов – тоже. Мериканцев да япошек ещё чуть и тоже уделают, выпрут из Расеи пинком под зад…

– Стой! Погодь мала! – Иван Новосёлов возмущённо поднял голос. – Как это они с мировой контрреволюцией справятся, если у них всё хозяйство на ладан дышит?

– Это ты подумай, чутка, – усмешка тронула губы Григория. – Как ты думаешь, что иноземным буржуям надо от России? Зачем они вообще в нашу кашу влезли?

– Чтобы помочь нашим буржуям вернуть, что мы у них отобрали, это и козе понятно, – возмутился Новосёлов.

– Я же тебе сказал. Подумай, прежде чем отвечать. Ладно. Вот тебе наводящий вопрос. Что любому буржую главное?

– Карман золотом набить, это же понятно.

– Ага! Помогая нашим буржуям, они сильно свой карман набьют?

– Ещё как! Ведь они же не задарма будут помогать. Потом сдерут с них три шкуры. Так ведь у них у буржуев принято.

– Правильно, но есть поправка. Когда можно будет содрать больше, когда буржуев останется меньше, или больше? Когда страна будет разрушенной или целой?

– Вот ты к чему клонишь! – Новосёлов облегчённо вздохнул. Он даже слегка расслабился и завалился на спину, спрятав лицо в тень черёмуховых листьев. – Ясное дело, если мы будем друг друга убивать, мы в целом станем слабее. Но ведь беляков то уже и не осталось, только Врангель в Крыму копошится.

– Тут у нас самая опасность спрятана. Я, Вань, долго думал и пришёл к странному на первый взгляд выводу. Странному и страшному. У краснюков то кака цель?

– Ты про землю – крестьянам, заводы – рабочим? – опять не въехал Новосёлов.

– Да, ни хера же! – сердито проворчал Григорий, – это у них только вывеска, чтобы народ расейский на свою сторону перетянуть. Главная их цель – мировая коммуния. Где они будут главными.

– Вроде бы они это и не скрывают.

– Ага, но ведь ты сам первым вспомнил про землю и заводы. Поэтому и про землю, и про заводы они врут. Крестьянин землю получил, ага… Что ему с той земли, если собранное зерно у него чоновцы отберут? Зачем ему пахать, пот свой проливать? А другого товара у страны нету, да и рабочих с солдатами кормить чем-то надо. Вот и пойдут продотряды хлебушек реквизировать. А раз цель у этих товарищей – мировая революция, то и насрать им будет на крестьян.

– Погодь, мил друг! Ежели крестьянин перемрёт, то кто их кормить будет в следующие то года? Ась? Не складывается что-то в твоёй теории – рассмеялся Новосёлов.

– Дай, я сначала доскажу, потом отвечу, – остановил его жестом Григорий. – Значит на народ им насрать. Из этого следует что?

– И что?

– Что они жалеть никого не будут. Деревни будут палить, крестьян убивать, рабочих, если вздумают бастовать – расстреливать. Спросишь, что же я в таком разе предлагаю?

– А спрошу. Вдруг ты что-то интересное придумал.

– Удивишься, но придумал. Надо нам с тобой подальше в тайгу уходить. Всё равно с большевистской военной махиной нам не справиться. У нас ни оружия, ни заводов, чтобы его клепать, нету.

– Ф-ф-у-у-у… Ну, ты и предложил… Не ожидал я такого предложения от храброго партизанского командира… – лицо Новосёлова исказила гримаса крайней степени презрения. – На меня не рассчитывай. Я тогда к Кайгородову, найду Ваньку Вязилкина, буду агитацией среди казаков заниматься. Глядишь, и перекуются казачки в анархистов. Задатки к самоуправлению у казаков всегда были. Их только царска служба испортила.

– Тебя не смущает, что этот Кайгородов – бандит, каких поискать? Что у него руки по локоть в крови?

– Ты это от кого слышал? От красных? Так сам же говоришь, что врут они, какдышут. О тебе, вона, тоже самое говорят. Даже ещё больше приукрашивают. Помнишь, по зиме брали мы Кузнецк? Сколько мы там попов да беляков поубивали? Сотни две, не больше. Так один какой-то писака[36] написал в Новониколаевской газете, что ты лично 2 тысячи человек зарезал.

– Правда? Так и написал? Вот мразь! – Хлопнул себя по ляжкам Григорий. – Лично я только колчаковского коменданта шлёпнул. Так эта сволочь другого и не заслуживала. Было же за что! Ты же помнишь. – Возмущению Григория не было предела. – Вот же сука! Найду этого писаку, лично ему башку отвинчу.

Может быть ты и прав. Может быть, наговаривают на Кайгородова. Всё равно я здесь останусь. Буду дальше думать, как с большевиками справиться. Не может их власть долго держаться. Сама должна сгнить. Как сказал один мудрый унтер в нашей роте: – На штыках сидеть неудобно, – жопу колет и почесать не получается.

– Хозяин-барин! А ты, Грига, уже придумал, в каком углу ховаться будешь?

– До морозов в окрестностях Улалы поброжу. Тут и дичи хватает, и хлебом можно у Ваньки разжиться, на дичь или на рыбу поменять. А потом, бог даст, может искать меня перестанут, попробую под чужой фамилией здесь же и осесть. Домик заброшенный найду, девку каку потолще… А как большевиcтска власть зашатается, так и под шумок попробую за великую анархию народ сагитировать. Может, удастся здесь на Алтае создать страну-коммуну без господ и комиссаров.

– Не-е-е, мне така жизнь не подойдёт, мне надо шашкой махать, из «Максима» строчить, или на крайний случай, нести правду анархизма в трудящиеся массы… Двину на юг, мне тут вёрст пятьсот только до Кош-Агача шлёпать…

– Тогда пошли домой. Выпрошу у Ваньки сапоги, он же сейчас в Улале первый сапожник. Развернул тут сапожное дело на полную катушку. Всё равно на юг мимо села не пройти. Главное, чтобы никто нас с тобой не засёк. Ладно, тут дело такое, либо пан, либо пропал. По кустам, да огородами проскочим.

К сожалению, нога Новосёлова оказалась слишком велика и ни один сапог из готовых не подошёл. Зато провиантом снабдили, да гимнастёрку новую подарили. Всё недаром возвращался. Друзья-соратники обнялись на прощанье, и Иван Новосёлов снова скрылся в лесу, словно его и не было.

7. ТРАНСВАЛЬ, ТРАНСВАЛЬ СТРАНА МОЯ, ТЫ ВСЯ ГОРИШЬ В ОГНЕ

Трансваль, Трансваль, страна-а моя

Ты вся-а гори-ишь в огне

Под дерево-ом развесисты-ым

Заду-умчив бур сидел.

На берегу озера, что протянулось узкой полоской среди Касмалинского бора горел небольшой костерок. Вокруг костра, расположились, сидя и лёжа мужики. Кто перевязан грязными тряпками, кто оборван до неприличия. Настроение у всех подавленное. Негромко тянут сиплые голоса унылую песню. Где лежит этот Трансваль, никто не знает. Наверное, где-то в России, где крестьяне также воюют с богатеями и комиссарами.

…Сынов всех девять у меня,

Троих уж не-ет в живых.

И за свобо-оду борются

Шесть юных о-остальных…

От озера тянуло сырой прохладой. Характерный запах тухлых яиц говорил о том, что воду из этого озера пить нельзя. Таких горьких и солёных озёр много на Алтае. Хорошо, что удалось найти родничок. Поэтому мужики остановились на привал именно в здесь. Настроение оборванного «войска» подавленное. Рейд за оружием на Семипалатинск закончился разгромом. Хотя поначалу повстанцам и удалось разгромить несколько отрядов ЧОН, но под Семипалатинском их, вооружённых охотничьими берданками да вилами, разбили кавалеристы 13 кавдивизии вместе с курсантами училища комсостава Красной армии. Только убитыми и пленными повстанцы потеряли больше трёх тысяч.

Голова Алейского отдельного повстанческого отряда Филипп Плотников сумел сохранить большую часть своих бойцов. Трезво оценивая боеспособность деревенского воинства, Плотников двинулся на соединение с пятым Крестьянским полком. Наутро он как раз планировал выйти к Волчихе со стоны Горького озера. Пока же повстанцы отдыхали, собирая последние силы перед завтрашним переходом. Без разведки не известно, есть ли в Волчихе красные. Но выбирать не приходится.

Пятый Волчихинский полк под командованием Степана Русакова вооружён значительно лучше остальных. Буквально накануне похода волчихинцы разбили крупный чоновский отряд и взял неплохие трофеи. Когда красные выбили их из Волчихи, повстанцы отступили в глубину Касмалинского бора. В отместку власти собрали всю родню партизан и в как заложников угнали в лагерь близ Змеиногорска. Обозлённые бойцы метались под чёрным знаменем по округе, зверски расправляясь с коммунистами, комсомольцами и всеми, кто так или иначе сотрудничал с властью. Власть тоже не миндальничала, расстреливая пленных и сжигая хаты повстанцев. Ряды бойцов снова пополнились жителями близлежащих к Волчихе деревень, Усть-Волчихи и Бор-Форпоста.

Под Михайловской, что в полусотне вёрст от Волчихи, повстанцы напоролись на кавалеристов 226 Петроградского полка. Пулемёты красных большую часть отряда выкосили. Остатки во главе с Русаковым бежали обратно в Касмалинский бор. Теперь Русакову хотелось только одного – выручить своих из лагеря. Как это сделать, он пока не знал. На душе от этого паршиво.

Бойцам Плотникова везло. Хоть каждый из них и вымотан трёхдневным переходом, но сапоги целы, винтовки сохранились. Даже патронов по карманам имелось хоть и немного, но на одну перестрелку хватит.

Филипп Плотников, – георгиевский кавалер, бывший унтер Сибирского стрелкового полка, бывший комиссар партизанской армии Мамонтова, бывший замкомандира Барнаульского ВОХРа[37] негромко подпевал бойцам. В недобрый час он сболтнул о несправедливости советской власти по отношению к трудовому крестьянству. Нашёлся бдительный и политически грамотный гад, доложил в ЧК, Плотникова и повязали. Язык у него подвешен прекрасно, поэтому удалось сагитировать конвоиров и бежать вместе с ними на запад Алтайской губернии. В родной Алейской волости ему удалось сколотить крестьянский эскадрон в полтораста сабель. Филипп взялся вести их, но куда он и сам пока не знал…

Сейчас он полностью ушёл в раздумья. Положив заросший недельной щетиной подбородок на сжатый кулак, Филипп прикидывал так и этак. «Возвращаться в родную Алейскую и попробовать снова заняться крестьянским трудом? Так ведь, добрые соседи быстро донесут, и «карающий меч революции» быстро отправит в «штаб Духонина». Скрыться в тайге? Филипп хорошо знал свой характер и понимал, что сидение по заимкам не для его деятельной натуры… «Податься к белякам? Так у них на меня тоже зуб… Они может, и примут, пока я с отрядом, а как ослабну, так тоже в распыл…»… Да и где те беляки?

Внезапно зашелестели кусты.

Песня как-то сразу оборвалась. Бойцы насторожились, головы их рефлекторно повернулись на шум. Руки подтянули поближе "Мосинки" и "Арисаки". Никто не ждал от гостей ничего хорошего.

– Хлеб-соль, честной народ, – негромко буркнул в бороду, такую же лохматую, как и у хозяев костерка, здоровущий детина. – Не побалуете ли чайком? А то как-то надоело нам по тайге траву да листья варить.

– Чаёк от у нас тоже не индийской, вода варёна, – расслабившись, пошутил в ответ Плотников. Зато целый котелок. Хошь её как суп ешь, а хошь как чай пей. Садись, паря, погуторим о том, о сём.

Ну, коли так, – отвечает в тон ему Николай Бастрыкин, бывший крестьянин села Волчиха, а сейчас, скрывающийся в лесах «кулацкий элемент» из полка Русакова. – Плесните, сколь не жалко, вашего хлёбова. У меня тут дичина, токмо её ощипать требуется.

Бастрыкин бросил к костру пару тушек худосочных уток-крякуш.

– Жарь-птица, это здорово! – Битые повстанцы от такого подарка повеселели. А Плотников начал обычные подколки. – Сидай к огоньку, детинушка. Имя то есть у тебя?

– Бастрыкины мы, – протянул Николай, – мамка с тятькой с детства Колькой кликали. Наверно, в честь амператора, ядрить его через коромысло…

– Вот и познакомились. – Перебил его Плотников. – Меня Филиппом зовут, а с этими засонями, как до дела дойдёт так и познакомишься. Мы тебе, Николай, сейчас сухарей отсыплем. Они хоть и последние, но ради утей не жалко. А если ещё и новостя деревенские расскажешь, да какие настроения в мире, то мы тебя и махорочкой снабдим. Ты в местных кустах как оказался? Дело пытаешь, аль от дела лытаешь?

Николай только махнул рукой, тяжело вздохнул и уселся поближе к костру. Из холщовой пыльной котомки достал большую кружку и протянул в сторону котелка с кипятком. – Что тут рассказывать. Всё просто. Вы же, никак, тоже из-под Семипалатки драпаете?

Плотников согласно кивнул. – Куда деваться, супротив пулемётов с вилами не пойдёшь.

– Наш то командарм, Стёпка то Русаков, сразу смекнул, что накостыляют красные и пошли мы к родной Волчихе. А уже тут прямо на околице попали на карателей. Барнаульская 87 бригада ВОХР. Слыхали о таких?

Плотников опять кивнул утвердительно, сделав знак рукой, чтоб продолжал.

– Ну, так, вот… Хоть было нас почти две тысячи, но винтовок осталась только сотня, а пулемёт вообще один и лента всего одна. Да мы с него даже и стрельнуть не успели ни разу. Нас вохровска разведка издаля засекла. А наши пластуны, ядрить их в кочерыжку, больше самогон глушить горазды. Засаду прошляпили. Короче, от наших двух тысяч осталось человек пятьсот. Мы едва смогли в Касмалинский бор убечь, а то бы тоже там полегли. А нам ещё наших баб да детишков из лагеря выручать…

– Стой, – остановил рассказ Плотников, – что ещё за лагерь?

– Это краснюки придумали таку холеру… Родню тех, кто с ними воевать ушёл, они собирают и гонют в Змеиногорский рудник. Там, говорят, плац колючкой огородили, на том плацу сараи поставили. Вот в тех сараях баб наших и держат. Говорят, уже расстреляли штук десять. Одно слово, анчихристы, ядрить их через коромысло… Вспомнил, как тот лагерь называется – конь-цер-та-ционный, вот… – Незнакомое слово плохо давалось Николаю.

– Ты б, Николай, рассказал нам, что тут за сёла-деревни в округе, где красные, где нет их, как народ вообще.

– Это, пожалуйста, со всем нашим удовольствием. – Бастрыкин отхлебнул кипятка и продолжил. – В самой Волчихе народу почти и не осталось. В хатах вохровцы на постой встали, долго ли будут гостить, гости незваные, то только Господь знает. В Новоегорьевске тихо. Красных нет, но народ боится. Рубцовская рядом, быстро краснюки прискачут. Поэтому туда соваться не советую. В Усть-Волчихе тоже чужих нема, и там очень злы на красных. Пока сила за коммуняками, они ничего делать не будут, но если судьба перевернётся, то резать будут без жалости. Хотелось бы, чтобы вы нам хоть советом, хоть делом помогли лагерь Змеиногорский разутюжить.

– Помочь, оно, конечно, дело хорошее… – медленно протянул в ответ командир, – но сам понимаешь… Здесь подумать надоть… Просто так охраняемый лагерь не возьмёшь. Сколько говоришь у вас в отряде стволов?

– Товарищ Филипп, ты коней-то не гони, – Бастрыкин вдруг вспомнил, что он разговаривает с совершенно незнакомым человеком, что доверять кому попало нельзя, что Русаков его за такие разговоры по головке не погладит. – Я тя первый раз в жизни вижу. Давай завтра прогуляемся до нашего командарма. Вы с ним все детали и облаете. Как тебе тако предложение?

…

– Мишка! Мишук! Ты где пострелёнок! – Дарья Бастрыкина бегала, как курица по плацу. Она сначала просто обошла лагерь заложников, заглядывая во все углы. После начала всё громче кричать, но никак не могла докричаться. – Вот я тебе задам!

Казалось, после целого дня работы на чужих огородах, сил у бабы совсем не осталось. Но стоило ей обнаружить пропажу сыночка, откуда, что взялось. Дочь Танька тоже уставшая, и от того злая на братишку, бегала, сердито сверкая глазом. Она работала вместе с матерью. Дарье хоть и страшно таскать с собой ладну да работящу девку, но вдвоём заработать можно больше. Оставшиеся же в лагере старики больше обсуждали страшную тему, кого следующим расстреляют. Им дела не было до чужих мальчишек.

– Тёть Даша, – внезапно подала голос пятилетняя Стешка. – Мишка с Колькой в лес побёгли, я слыхала, как они сговаривалися.

– Давно ль, Стешенька? – У Дарьи словно камень с души свалился. – В какой лес, ты не знашь?

– Не-е-е, они как увидали, что я слушаю, так сразу побить меня хотели. Да я убежала. Это ишшо с утра, вот, как вы с тётей Таней ушли, так они враз и собрались. А в какой, я не знаю, они тихо-тихо убёгли. Наверное, с дядькой на воротах сговорились…

Такой поворот опять бросил Дарью в пучину беспокойства. Солнце уже коснулось вершины Караульной горы, скоро стемнеет, а мальцов так и нет. Она уже успела обежать весь лагерь. Всех расспросила, даже красноармейцев, стороживших заложников. Последнее время охрана вела себя гораздо дружелюбнее – парни в будёновках вступали в разговоры, разрешали бабам уходить в город на подённую работу, иногда даже делились пайкой. Дело в том, что после разгрома повстанцев под Семипалатинском, стало непонятно, что решит начальство с заложниками. Никто же не знал, выжил муж, сын или брат после того, как кулацкое воинство разбежалось. Если они убиты, то смысла держать родню в заложниках никакого. Их же надо не только охранять, но и кормить хотя бы чуть-чуть. Бойцы это понимали, но начальство всё ещё тянуло. Хотя и добрый знак тоже был, – последнюю неделю не расстреляли ни одного человека. Всего за время «ссылки» волчихинцы потеряли около десятка соседей. Все жертвы – уже в почтенных годах, вели себя с охраной дерзко и жалости у команды лагеря не вызывали.

– Дашка! – Окликнул Бастрыкиху дед Игнат. – Ну что ты, дура-баба, носишься как угорела. Ничё с твоим пареньком не сдеется. Придёт, ну мож не ноне, так утром. Увлеклись, верно, с Колькой, да и ушли далёко.

Наталья Русакова – мать Мишкиного приятеля Кольки, вернулась затемно, когда искать сына уже не было смысла.

Мишка с приятелем, таким же семилеткой Колькой Русаковым, действительно утром упросили Ваську Противнева, охранявшего лесные ворота лагеря, выпустить их в лес по грибы. Им тоже хотелось, как взрослым поучаствовать в поисках пропитания, уж очень голодно в лагере. Мишка отлично разбирался в грибах, что, как по волшебству, так и шли ему на встречу. Колька таким талантом не обладал, зато с ним не скучно. Он умел придумывать всякие смешные истории. Кроме того, всегда вдвоём лучше, чем в одного. Стоило им углубиться в урман, как наткнулись на малинник. Как такой благодатный ерник[38] остался незамеченным рядом с городом, непонятно.

– Колян, подь сюды! – с восторгом кричал Мишка, отправляя в рот горсть крупных зернистых ягод. – Кака сладка тут малина! Я счас прям лопну!

– Ну, брат, Мишка, свезло нам с тобой! – поддакивал в ответ Колька, сгребая с куста сочащуюся едким соком ягоду. – Та, что потемней то, – сама сладка!

– Ага! Вона глянь, целый куст такой тёмно-красной, – Мишка полез, обдирая руки о колючие ветки, к сгибающемуся под тяжестью ягод дальнему кустику.

Кольке не до товарища. Он грёб горстями как лопатой всю ягоду, до которой мог дотянуться, поэтому не услышал шороха листвы и сдавленного испуганного крика. Только утерев рот рукавом ветхой льняной рубашки, он поднял глаза в сторону, где только что виднелась спина приятеля. Никого не было видно.

– Миха, ты де? – Лёгкое недоумение в голосе мальчишки сменялось страхом. – Вылазь, кончай шутковать. Нам ить ишшо для обчества надо грибов набрать. Малина – хорошо, но ей сыт не будешь.

Колька полез в гору, туда, где он в последний раз видел спину приятеля. Под ногами заметил какой-то провал, по краям которого свисала прелая прошлогодняя листва, ломаные ветки, сучья и прочий лесной мусор. Из-под листвы доносился еле слышный стон.

– Мишк, ты там? – что есть мочи закричал Колян, наклонившись к краю отверстия. – Эй, что там с тобой?

Колька, уперев руки в края провала, наклонился в самую глубину. Дневной свет позволял увидеть только серый слой лесного дёрна, лежащий на белой глине, которая уходила в глубину этого странного лаза.

Внезапно край лаза просел. Колька от испуга дёрнулся. Резким движением он сдвинул верхний слой старой листвы. Тут же пласт ухнул вниз вместе с орущим от испуга пацаном. Попытка ухватиться за стебли лесной травы не помогла, они легко выскальзывали из супеси, оставаясь в руках, как клочья шерсти у линяющей псины.

Полёт быстро завершился. Колька с размаху шлёпнулся прямо на спину лежащего внизу товарища. Тот вскрикнул от боли и наконец-то пришёл в сознание. Ему повезло меньше. Мальчик при падении с трёх метров здорово приложился головой о камень, потерял сознание и только чудом избежал сотрясения мозга.

Мишка со злостью пихнул кулаком в бок, свалившегося на него Кольку, – Колян, нельзя на человека падать! – он со стоном повернулся на спину и попытался встать.

– Да, я же нечаянно, я же не хотел… вот, услышал, как ты тут стонешь, и свалился. – Колька тёр ушибленную коленку.

Мальчишки посмотрели друг на друга и рассмеялись, поняв, что повторяют друг дружку. Тут же оба подняли головы к светлому пятну вверху. Постепенно глаза у них привыкли к темноте и стали различать стенки провала. Сужавшиеся вверху стены расходились в стороны и образовывали полость в сажень шириной у вершины и в две сажени у деревянного настила, на который они свалились.

Приглядевшись, Мишка увидел у стены порубень[39] ведущий вверх. На нём имелись даже стёсанные уступы вроде небольших ступенек. На противоположной стороне помоста чернело квадратное отверстие лаза, ведущего вниз. Разглядеть там что-либо без огня невозможно.

– Миха, – подал голос Колька, – помнишь, дед мой сказывал про чудские копи? Наверное, это они и есть. Как ты считаешь? Может там внизу кучи злата-серебра свалено. Может, спустимся?

– Дурак, чё ли? – благоразумный приятель вернул друга к суровой действительности. – Нам бы отсюда наверх как-то выбраться. Смотри, порубень до самого верха на пару целый аршин не доходит.

Действительно, толстый ствол лиственницы упирался комлем в помост, а вершиной в стену ствола. Лиственница – дерево прочное, гниению не подверженное, поэтому сохранилось отлично.

– Тогда давай я первый полезу, я тебя и сильнее, и выше.

– Ты что ль сильнее? – Мишка возмутился. – Да я и без твоей помощи вылезу. Вот смотри! – Он обхватил шершавый ствол лиственницы, и, упираясь ногами в ступени, уверенно начал подниматься.

Полость, в которую мальцы провалились, – одна из промежуточных площадок старого ствола демидовских серебряных копей, давным-давно заброшенных и забытых. Копи имели, где четыре, а где и пять уровней, позволявших рудокопам без помощи механизмов спускаться на глубину что-то около двадцати метров. На последнем уровне в четыре стороны отходили горизонтальные штольни.

С первой попытки выбраться не получилось, со второй тоже. Когда Колька в третий раз свалился с верхней ступеньки, Мишка с сочувствием в голосе предложил сделать перерыв и подумать.

– Мож, если подумать, то придумается какой-нить другой способ? – Он тоже уже дважды успел навернуться, добравшись почти до самого края. В последней попытке ему оставалось только подтянуться на свисавших космах прошлогодней травы, но корни не выдержали и вместе с землёй оборвались ему на голову. Сейчас он сидел и пытался вытряхнуть мусор из ушей и волос.

– Да, чё тут думать? – Колька наоборот вошёл в раж, разозлился на ситуацию, на то, что у них не получается. – Прыгать надо! Вот сейчас посижу чутка, и сызнова начну. А ты сиди и думай, если такой вумный. – Он сел, привалившись спиной к каменной стенке шахты.

– Тихо! – вдруг прошептал Мишка, закрывая грязной, пахнущей сырой землёй ладошкой рот товарища. – Т-с-с-с…

С поверхности доносились неразборчивые мужские голоса. Негромко разговаривали трое мужиков. Голос одного из них показался Мишке странно знакомым. Он прислушался, и вдруг с диким радостным криком, вскочил на ноги.

– Тятька! Мы ту-ута! Под землё-ой сидим! – орал он, что было сил.

– Дя-адь Ко-оля, – присоединился к нему Колян. – Мы-ы-ы ту-у-у-та, вытащите нас отсе-е-лева!

Их усилия не пропали даром.

Удивлению Николая Бастрыкина, который вместе с Алексеем Заковряшиным осматривал окрестности Змеиногорска, не было предела. Мужики быстро спрыгнули вниз и в минуту подняли мальцов на поверхность. Они забрали их в лагерь, что расположился на пару вёрст южнее Третьяковского тракта, на склонах невысоких Пригонных сопок.

Заковряшин этим же вечером решил посмотреть, что происходит в городе собственными глазами. Тем более что у него в Змеиногорске шурин держал когда-то скобяную лавку. У шурина Алексей был всего один раз лет десять назад, когда они с молодой женой ездили знакомиться с новой роднёй. Выпили они тогда с Федькой крепко, поэтому Заковряшин немного сомневался в верности собственных воспоминаний. Чтобы не светить лицом, в городок он явился, когда солнце уже закатилось за пологие лысые холмы. Город встретил его ночной тишиной. Только уныло брехали по дворам цепные псы.

Бревенчатый пятистенок, огородом, выходящий на речку Змеевку оказался на месте. В окошке тускло мерцал свет керосинки. Похоже, что хозяева ещё не ложились. Алексей перемахнул через заплот и крадучись подобрался к окошку. Костяшками пальцев негромко постучал по закрытой ставне.

– Хозяева дома? – позвал не громко.

– Кто таков будешь? – неласково отозвался бабий голос из сумрака избы.

– Да, родственник я ваш. Сестры хозяина твово муж, зять ваш значится. Пустите в избу то, что ж мы как неродные через стенку перешёптываемся.

– Так откель мне знать, кто ты есть на самом деле. – Баба продолжала строжиться. – Много лихого люда ноне по дорогам шляется.

– Да, Настёна, ты меня помнить должна. Мы, когда с Федькой твоим набрались, дык, я спьяну твою любиму китайску вазу кокнул. Помнишь? Ну, там ещё ручки таки чудные – навродь драконов…

– Так это Лёшка, что ли? – голос потеплел. – Ладно, погодь чуток, счас двери отопру…

Звякнул засов, заскрипели петли, и на пороге показалась дородная женщина в льняной домотканой рубахе с вышитой тесьмой по вороту, с платком на голове и в хозяйственном фартуке.

– Заходи быстрее. – Прошептала Настасья, окинув взглядом окрестности. – Только не шуми, младшие уже заснули у меня.

– Я ненадолго, ты, Настёна, не боись, – пробормотал, входя в сени, Заковряшин. – Расскажешь мне, что в городе творится, и я убегу. Мне тоже недосуг чаи гонять.

Новостей оказалось много. Фёдора ещё в июне мобилизовали в РККА и отправили на Польский фронт. До последнего времени в Змеиногорске квартировал полк Красных стрелков. После разгрома Крестьянской армии, что пыталась штурмовать Семипалатинск, недобитые повстанцы разбежались по окрестным лесам, нападая на малочисленные продотряды, комсомольские ячейки и комбеды. Как раз неделю назад полыхнуло в Михайловской, где восставшие порубили целый батальон красных. Из-за такого провала Красных Стрелков из Змеиногорска бросили на поиски михайловских повстанцев. В городе кроме милиции и охраны лагеря заложников, солдат не осталось.

– Это что же получается? – едва веря в удачу, спросил Заковряшин, – в городе красных почти нет? Интересно, а пулемёты у мильтонов есть?

– Откелева бабе знать, есть у них пулемёты, или нету? – резонно заметила Анастасия. – А ты никак замыслил что?

– Не боись, сношенька, это я так просто, любопытствую досужно. – Алексей поторопился сменить тему. – Как у вас виды на урожай? Говорят в этом году, картоха неплоха будет.

– Говорят, что в Москве кур доят… Вона жара какà стоит, всё горит, как на пожаре, – охотно переключилась Настасья. – В огороде всё бодыльями торчит. Суха земля то. А картоха будет, если дождик, хотя бы недельку прольёт.

Поболтав в том же духе ещё чутка, Заковряшин выпросил у Настасьи штоф керосину, да на том и распрощался. Той же ночью у него состоялся разговор с командиром их небольшого отряда.

– Слухай, Филипп Долматыч, – не откладывая дело в долгий ящик, Алексей растолкал Плотникова, дремавшего в тёплом стогу. – Надо город брать. Дело верное. Мы тогда и наших всех ослобоним, и патронами разживёмся.

– Ничего не понял, ты какой-то резкий сегодня, прям как понос, – смурной со сна Плотников ворчал, выбираясь из копны и стряхивая с головы колючую сухую траву. – Давай, брат, рассказывай, что разузнал.

– Красных в городе нет! – Громким шёпотом сообщил Заковряшин. – Только взвод охраны, что наших баб охраняет, да милиция из местной шелупони. Из оружия – винтовки у охраны и наганы у милиции. Ну, должен вроде бы ещё пулемёт быть… Не знаю, правда, где он стоит, но если один день взять на подготовку, да какого-нибудь солдатика заарканить и расспросить его с пристрастием… Слушай, командир, ты как хочешь, а надо город брать.

– Ты, Ляксей, не спеши. – Плотников постепенно просыпался, – тут торопиться нельзя. Вдруг завтра полк возвернётся? Они же нашу банду в капусту за полчаса покрошат. Да оно бы и чёрт бы с нами, но они и баб с детишками порешат. Думать надо. Языка надо брать обязательно. Вряд ли солдатики знают, когда в Михайловской дело завершится, но всё равно у них сведений больше чем у нас с тобой.

– Так ведь и я про то ж! – Возбуждённо рявкнул, забывшись, Заковряшин. – Блин! Командир, ты прав полностью, но тянуть тоже нельзя. Такая для нас позиция, что грех ей не воспользоваться. Давай, до утра подумаем, а утром я сам в город сгоняю, вон с Колькой Бастрыкиным на пару. Даром что ли я на Германской пластуном был? Мы запросто вдвоём какого-нибудь краснюка приволочём. А ты уж его грамотно выпотрошишь.

…

Вечером следующего дня обстановка более-менее прояснилась. При сорока верстах дневного перехода к Михайловской полк «Красных Орлов» только подошёл. Пока будут гонять по степи повстанцев, пока разбираться с зачинщиками да пленными. Потом пять дней будет добираться обратно. Получается, что здесь будет не раньше, чем через неделю.

Мишка с Колькой, вызволенные из шахты, оказались осведомлены о вооружении оставшихся войск гораздо лучше тётки Настасьи. Они рассказали, что один пулемёт стоял на чердаке бывшего бергамта[40]. Второй новые власти расположили на колокольне Преображенского собора. Вроде бы пацаны видели своими глазами, как стаскивали смертоносную машинку с колокольни, а увезли ли, нет ли, не знали. В качестве казарм использовались заброшенные здания старого завода.

Решили на рассвете, для отвлечения внимания, поджечь казармы. Оставить несколько мужиков-охотников в прилегающих кустах с тем, чтобы перебить бегущих на пожар. Остальное конное воинство разделить пополам. Безлошадные должны будут освободить заложников и увести их в гору. Прятаться решили в найденной пацанами шахте.

Однако гладко было в замыслах, да воплощение захромало. Казармы охранялись на удивление хорошо. Поджигателей схватили, найдя у них керосин, избили прикладами до полусмерти и бросили в сарай до выяснения. Собирались пристрелить на месте, но решили отложить до решения начальства.

Стрелки-охотники не дождавшись пожара, догадались, что что-то пошло не так. Поскольку настроились на верную гибель, то открыли огонь по всем, кто попадался им на глаза. Патроны у них кончились быстро, помирать просто так в горячке перестрелки расхотелось, и мужики бросились в густые заросли тальника, что рос вокруг заводского пруда.

На пальбу сбежался весь охранный взвод. Пока комвзвода раздумывал, что делать дальше, повстанцы вошли в неохраняемый лагерь и вывели всех заложников в сторону Черепановского рудника. Именно в том направлении и располагался забытый ствол древней шахты. Сопровождать толпу освобождённых заложников пошли двое – Бастрыкин и Заковряшин. Дальше действовали по разработанному плану. Первая сотня рванула в карьер вдоль Змеевки, вторая, обойдя Пороховую сопку, должна ударить с тыла.

Грохот выстрелов разбудил весь провинциальный городок. Хозяйки, только собравшиеся выгнать скотину, кинулись загонять её обратно, опасаясь за целостность бурёнок и пеструшек. По всему городку разносился возмущённый рёв коров, лай собак и треск выстрелов.

Стрелой пронеслись через город оборванные, перевязанные и заросшие всадники. Их появление у завода стало неожиданностью для вохровцев. Бойцы успели только упасть, где попало, лихорадочно досылая патроны в патронник и не прицельно паля в стремительно накатывающуюся лаву. Повстанцы неслись хаотичной массой, размахивая кто шашкой, кто пикой, а кто и просто вилами.

Красноармейцы не успели сделать и по паре выстрелов, как в спины им ударила вторая сотня… На этом бой за город завершился. Последовала короткая и жестокая расправа. Все, кто не успел убежать, были порублены шашками. Парни, что ловили мужиков по кустам, пытались отстреливаться, но только впустую истратили патроны. После этого бросили "Мосинки" и попытались скрыться ползком. Город и местность они не знали, их быстро поймали предприимчивые обыватели. С солдата всегда можно что-то полезное поиметь, не ружьё, так сапоги, не сапоги, так гимнастёрку.

В результате удачного налёта отряд достиг численности двух сотен человек. Правда, винтовками вооружены только полсотни. Патронами тоже удалось разжиться. Целый ящик обнаружили в казарме завода. На чердаке бергампта нашли «Максим» с тремя коробками лент. На складе рудника – ящик с шашками динамита и капсюли к нему.

Навьючив трофеи на лошадей, погрузив запас провианта в вещмешки и вскинув на плечо "Мосинки", отряд двинулся вверх по течению Карболихи в сторону Черепановского рудника. Там на северном склоне горы Мохнатая уговорились встретиться с освобождёнными заложниками. Вместе предполагали держать совет, что делать дальше.

…

Постепенно Змеиногорск скрылся за деревьями берёзовых колков. После одержанной победы идти легко. На душе у Плотникова, как и у остального народа светло и радостно. О том, что теперь делать, куда вести семейство и где располагаться на житьё думать не хотелось. Хотелось петь что-нибудь бодрое.

Сол-да-тушки,

бравы ребяту-ушки,

Где же ваши де-э-эды?

Кто-то и в самом деле не выдержал и завёл старинную солдатскую. Почему-то слова бравурной строевой вернули Плотникова к реальности.

– Наши тетки – драные подметки, – вспомнил он один из вариантов песни, запомнившихся ему при отступлении под Ригой в семнадцатом году.

Внезапно со стороны города раздался едва слышный ребячий крик: – Красные в городе.

Решение в голове Плотникова созрело в одну секунду. Он схватил за рукав тащившего станок «Максима» Ивана Смолина.

– Тимофеич, тормозни там Кондрата, да собирайте «Максимку». Только быстро.

– Как? Чего? Аль погоня не ровён час? – Смолин суетливо завозился, стягивая с плеч двухпудовую станину.

– А ты не слышал? С городу какой-то малец крикнул, что мол, красные уже там.

Не, не слышал. Я чего-то замечтался. – Тут Иван виновато отвёл глаза и продолжил, – ты, Филипка, знаешь, я из пулемёта только в небо стрелять могу. Да и то, если пальцем ткнут. Даже не знаю, с какой стороны ленту пихать.

– Ладно, – усмехнулся Плотников, – я первым номером останусь, а Ванька Смолин будет за второго работать. Красные, верно, не ждут, что мы тут с пулемётом их встренем. Может, ещё живы останемся. У тебя гранаты есть?

– Есть пара, – он достал из глубоких карманов галифе ребристые мячики осколочных гранат Миллса.

– Давай все, – Он вздохнул и невесело усмехнулся. – Будет чем себя к чертям экспрессом отправить.

Подошёл Смолин и начал прилаживать корпус пулемёта на станину. Ему тоже не весело. Хоть у него и нет семьи, но после победы, помирать совсем не хотелось. – Вот же чёрт… вот же чёрт… – всё время повторял он.

– Ванятка, ты давай, не отвлекайся, – подбодрил его Плотников, – гайки крути крепче, чтобы не открутились. Сейчас дело будет жаркое.

Он опять повернулся к Смолину.

– А тебе, Тимофеич, поручаю, если мы вас не догоним, скажи Бастрыкину, чтобы вёл народ к старому шахтному стволу. Все туда спускайтесь. Вход потом взорвите. Зря что ль мы динамит с рудника тащим. Выход как-нибудь найдёте. Керосин у вас есть, факела сделаете. Там вас красная сволочь не найдёт. А мы уж постараемся задержать их подольше… Всё! Прощай, брат, не поминай лихом…

Иван побежал в голову колонны с последним приказом командира.

…

На заре в избу, где квартировал начальник Рубцовской ЧК товарищ Кабанов, ввалился посыльный из штаба. В руках он сжимал измятый листок с текстом.

– Александр Трофимыч, тебе срочная телефонагарма, – путаясь в незнакомом слове, протараторил веснушчатый высокий парень.

– Телефонограмма, – машинально поправил его Кабанов.

– Ага, вона из Барнаулу пишуть, что Змеиногорск банда захватила, – чудеса… – удивлялся парень достижениям современной техники.

Начальник ЧК быстро пробежал глазами корявые строчки.

«БРОСИТЬ ВСЕХ НА ОСВОБОЖДЕНИЕ ЗМЕИНОГОРСКА ТЧК БАНДУ УНИЧТОЖИТЬ ТЧК ОБ ИСПОЛНЕНИИ ДОЛОЖИТЬ ТЧК НАЧ АЛТГУБЧК ВОРОЖЦОВ ТЧК»

– Все силы бросить… Ага… Михайловскую ещё не освободили, кого бросать то? – ворчал про себя Кабанов. – В Рубцовске только сотня бойцов осталась, если её увести, город захватят на раз.

Но с приказом спорить опасно. Расстрелы в ЧК дело обыденное и никого не удивляют. Через полчаса сотня под командой председателя ЧК вышла рысью в направлении на Змеиногорск.

В уездном городе бандитов чекисты уже не застали. Те, разграбив гарнизонные склады, рудник и освободив заложников, ушли в Змеиногорский бор. Куда они надеялись спрятаться, никто не знал. Скрыться такой большой толпой да ещё с бабами и ребятишками в лесу невозможно. Получается, что часть приказа уже выполнена – город освобождён. Уничтожение банды отягощённой хабаром и гражданскими тоже не казалось большой проблемой. Следы, уходящие вверх по берегу Карболихи, недвусмысленно указывали направление бегства.

После пятичасового конного марша лошади чекистов устали. Любому кавалеристу ясно, что заставлять их двигаться в гору – верная гибель. Да и проку от лошадей на каменистой горной тропе немного. Догнать банду пешим порядком казалось вполне достижимым делом. Кабанов приказал бойцам запереть лошадок в гарнизонной конюшне и быстрым маршем выдвигаться в погоню.

Люди после 50 верст верхом тоже устали, но в предвкушении лёгкой победы двигались споро. Вот уже городские постройки сменили поросшие редким лесом берега мелкой речки. Бойцы не могли удержаться, чтобы после жаркого и трудного дня не кинуть себе в лицо по пригоршне ледяной воды.

– Не растягиваться! – Зычно прокричал командир, впрочем, не сильно упирая. Передовое охранение из четырёх опытных парней условленных знаков не подавала.

Августовское вечернее солнце было ещё высоко, но дневной жар уже отступил. Бойцы, освежённые речной водичкой, приободрились. Кто-то даже негромко затянул песню. Вот это уже совершенно лишнее. Ведь любое преждевременное оповещение противника давало ему время для подготовки. Это значит лишние потери.

– Отставить песню, – скомандовал Кабанов, – вот порубаем кулачьё, тогда и петь, и плясать будете. Вы мне живые и здоровые больше нравитесь.

– Да что они нам сделают? Это же деревня, а не офицерьё в академиях обученное. Мы тока стрельнем один раз, они – руки кверху. – Отвечает на шутку здоровый чёрнобородый боец.

Тем не менее, песня смолкла.

Река делает поворот, тропа ведёт к невысокому утёсу замысловатой формы и полого поднимается в обход. Сотня, не ожидая неприятностей, поднимается тоже. Внезапно раздаётся короткий лай пулемёта. Чернобородый гигант Анохин, идущий первым, падает с простреленной головой. Бойцы от неожиданности сбиваются в кучу на повороте тропы. Тут же в их сторону из кустов летит граната.

Ложись! – воздух рвут сразу несколько голосов. – Ба-бах! Гремит разрыв осколочной. Со всех сторон слышен стук каменных крошек.

Бойцы падают на землю, прикрывая головы руками. Куда ползти сразу не понятно. А из кустов снова – лай «Максима». Летящие во все стороны осколки камня не дают поднять голову, вселяют ужас в душу, и заставляют сознание биться пойманной птицей в голове. Передние бойцы не выдерживают, вскакивают и, оставляя убитых и раненных, ломят назад, сминая подходящих. Кто-то валится в воду, кто-то пытается сигануть через кусты. Только бы уйти с простреливаемой тропы.

Наконец, чекисты, потеряв с десяток бойцов, оттянулись за поворот. Ясно, что взять в лоб пулемётчика быстро не получится. Кабанов задумался. Ему не понятно, куда делся передовой дозор. Ведь не могли же его уничтожить совершенно беззвучно.

– Товарищ начальник, разрешите обратиться, – по-уставному подал голос подползший красноармеец, – Шацкий Андрей, я. Мысль у меня есть, как эту паскуду сковырнуть.

– Давай, Андрей, обращайся, коли что надумал. – Кабанов решил дать мозгу немного отвлечься. – А то одна голова – хорошо, а две, хоть и некрасиво, но всё же лучше.

– Надо его поверху обойти и одновременно по тому берегу на отвлечение кого-нибудь послать. Он на тот берег отвлечётся, не заметит обхода. Мы тута его и в ножи… Я готов даже один вверх ползти, чтобы этого гада пришить.

– А кого на смерть на тот берег посылать? – Кабанов укоризненно посмотрел на Шацкого.

– Да, сейчас, я хлопцам крикну, добровольцы найдутся. – Уже не очень уверенно проговорил тот.

– Давай, крикни, только мне всё равно такая идея не нравится, потери могут быть большие. Пока ты ползёшь по кустам, этот ухорез человек десять наших запросто положит. А нам же надо не просто банду уничтожить, мне хочется чтобы, хлопцы живыми вернулись. Уже вон человек пять потеряли, да десяток раненых. Плохое начало. Кто советскую власть завтра будет охранять?

– Значит надо с того берега беспокоящий огонь вести, чтобы сука головы поднять не мог. Тогда мы прямо отсюда его и сковырнём…

Час без малого у чекистов ушёл на преодоление пулемётной засады. В конце концов, половина отряда действительно переправилась на другой берег, прячась за валунами, подобралась к пулемётному гнезду и открыла огонь на подавление.

Филипп Плотников оторвал прикипевшие руки от рукояток затыльника. Вроде откатились краснюки. Вода в кожухе предательски закипела. Срочно нужна свежая.

– Смолин! Ванька! Воду давай! Сука! – Прошипел он через разбитые осколками гранита губы. – Ванька, мать твою! Что ты телишься!

Смолин молчал. Плотников обернулся. Второй номер лежал в трёх шагах позади него. Спина его чёрна от крови, а лицо уткнулось в тёмную лужицу, набежавшую из выходного отверстия, снёсшего Ивану ползатылка. В вытянутой руке он сжимал простреленный котелок, из которого вытекали последние капли.

– Чёрт, мать вашу! – зло зарычал Плотников, схватился за рукоятки и вдруг обмяк, склонил голову к пулемету, дёрнулся последний раз и затих уже навсегда… Только с губы стекла тонкая красная струйка.

…

Когда поредевший отряд чекистов преодолел смертельный заслон, перед ним открылась вытоптанная тропа, идти по которой легко и просто. Ещё час пути по следу между кустов и скал и отряд упёрся в свежую гранитную осыпь. Похоже, что людей или засыпало осыпавшейся породой, либо они ушли в пещеру, а вход взорвали. Кабанову стало ясно, почему пулемётчики так упорно преграждали отход.

8 КАК НА ЧЁРНЫЙ ЕРИК

(Урочище реки Сайдыс, правого притока Бии)

Таёжные заросли терялись в густом тумане. На ветках и листьях собирались капельки и падали на лежащего на боку человека в буром полушубке. Под полушубком спал на мягкой прошлогодней листве Буранак. Ночь уже по-осеннему прохладная, спалось отлично. Первая мысль, пришедшая молодому охотнику, ещё до того, как он открыл глаза была – Эх, сейчас бы копалуху[41] подстрелить. Он вспомни, что с вечера выслеживал кабаргу, – они сейчас жир нагоняют… годная добыча.

Какое-то неясный шелест на противоположном склоне привлек его внимание. Медленно и осторожно Буранак повернулся на живот, раздвинул мокрые от росы ветви и стал до рези в глазах всматриваться в заросли. В рукав потекла роса с листьев, но охотник только поморщился недовольно. Шагах в трёхстах, едва заметно качнулись ветви. Ветра нет, а значит, там скрывался какой-то таёжный зверь.

– Духи Абру и Этпу, помогите, я клянусь, что печень добытого зверя вам отдам, – прошептал едва слышно Буранак. Он подтянул берданку, медленно и бесшумно сдвинул рукоять затвора, аккуратно уложил латунное тельце патрона в патронник и привёл затвор в рабочее положение. Как ни старался, однако, лёгкого щелчка от касания рукоятки о плечо берданки избежать не удалось. В тишине утреннего леса звук слышен превосходно. Кусты на склоне сразу ожили, из листвы на мгновение показалась бурая большеглазая мордочка с длинными клыками. Показалась и тут же исчезла в листве.

Буранак вскинул берданку к плечу и, уже не целясь, наудачу пальнул по ещё шевелящимся кустам. С листьев и веток за шиворот ему тут же потекла холодная роса.

– Салдыккы[42], - в сердцах выругался батыр, – табарка[43] добыть – было бы хорошо. Мускусная струя высоко ценилась у китайских торговцев. Русские перекупщики за один лян[44] струи могут новое ружьё дать… или коробку патронов… Но что теперь жалеть, видать не судьба. Он перекинул затвор, не глядя дослал патрон, всматриваясь в чащу соседнего склона.

Внезапно сильный удар по затылку лишил его сознания.

…

– Ты не слишком сильно саданул? – сквозь пелену отступающего забытья услышал Буранак русскую речь.

– А чего он мою кабаргу хотел завалить? – отвечал ему другой звонкий, почти мальчишеский. – Я ж её от самой Сарыкокши вёл, а он тут такой красивый весь. Мало того, что спугнул, так и не попал. Я ему сейчас ещё добавлю.

– Так откуда ему знать, что это твой зверь? Он себе лежал, увидел кабаргу и пальнул. А что не попал, так и ты, хоть и знатный стрелок, не каждый выстрел в цель кладёшь.

– Уюрээ[45], - Буранак, наконец, решил подать голос, но язык слушался его с трудом. Он приоткрыл глаза, осматриваясь. – Моя не видеть, табарка там аль медведь. Ветки шух-шух, моя стрелять… Не попасть, да…

– Ну, ты, паря, даёшь! – Старый, заросший сивой бородой мужик, с рябым от оспы лицом, недовольно уставился на Буранака. – А если бы там человек в кустах был?

– Откуда в урочище Сайдыс человек окажется?

– Ну, вот мы же как-то оказались? Ты тоже как-то оказался. Много нынче по урману народу шастает. На каждый шелест палить – греха не оберёшься. Сам откуда будешь?

– Да, язычник он поганый. – Молодой белобрысый парень продолжал возмущаться, – Друзья, понимаешь… грех с ним разговаривать, с басурманом. Наставник всегда так говорил.

Он резко размахнулся, готовясь ещё раз вдарить по голове алтайца…

Тихий свист откуда-то из кустов внезапно прервал мирную беседу охотников. Ефим застыл с занесённым над головой кулаком. Его взгляд скользнул по окрестным кустам.

– Парни, вы кого тут метелите? – Голос Григория Рогова доброжелателен. Может не стоит грех на душу брать? Вы же его сейчас на тот свет спровадите.

– А ты кто таков будешь? Указывать нам будет…

– Да, просто прохожий, мимо шёл, услышал, как вы этого несчастного дубасите. Решил узнать, может вам помощь требуется.

– Ты, просто прохожий, вот и проходи, куда шёл, а то мы и тебе сейчас пропишем. Помощник нашёлся…

В это время Буранак, воспользовавшись тем, что его мучитель отвлёкся, извернулся, сбросил Ефима со спины и вскочил на ноги. В тот же миг он попробовал улизнуть в тайгу, но споткнувшись о подставленную ногу Григория, снова оказался на земле.

– Эзенулчак[46]! – вспомнил Григорий алтайский говор. – Кайдан сен[47]?

– Меге болуш саардепсу раптурум[48]– прошептал алтаец в ответ.

– Да что с этим нехристем разговаривать! – Продолжал кипятиться Ефимка. – Этот криворукий мою кабаргу спугнул!

– Погодь Ефимка, угомонись, – стал урезонивать парня старший товарищ, – не стоит из-за олешка убежавшего, человека жизни лишать, пусть это и заблудшая языческая душа.

– Моя христианин! – Поняв о чём идёт речь, Буранак вспомнил, что родители его крестили в далёком детстве. Он сложил пальцы в троеперстие и торопливо перекрестился. – Моя христианская имя есть Николай Буранаков.

– Тьфу, – сплюнул в досаде Ефим, – так ты ещё и еретик никонианский!

Григорий почувствовал, что беседа опять движется куда-то не туда.

– Тихо, мальчики! – он гаркнул во всё горло. Я, как лицо нейтральное, ни в каких богов не верящее, рассужу ваш спор по справедливости.

– Судья нашёлся! – Продолжал возмущаться Ефимка. – Этот чуркобес спугнул мою кабаргу, а теперь какой-то безбожнник будет мне указывать.

– Ефим, ты прекрати с людьми препираться, а то наставник наложит на тебя епитимью, за гордыню, да за несмирение, – Онуфрий уже сердито зыркнул на товарища глазом.

Григорий понял, – не смотря на тихий голос, старший здесь всё-таки главный.

– Давай, дедушка рассказывай, в чем тут у вас разногласие произошло – обратился он к Онуфрию.

– Тут вишь какое дело, мы вчерась на Сарыкокше по заутром энтою зверушку выследили. От самой Сарыкокши её гнали. Никак она нам не давалась. Уж Ефим и так пытался к ней подойти, и эдак, и раз-эдак. А тут глядим, она по во-он тому склону скачет. Да, ловко так, что твой кошак по дереву. Ефимка и обрадовался. Только на прицел кабаргу взял, как вот энтот инородец и стрельнул. Да не попал. Кабарга поднялась и в урман. Вот наш Ефим и осерчал. – Закончил рассказ Онуфрий.

– Ты, батыр, что скажешь?

– Моя в Кебезень идти. Совсем плохая охота. Моя спать тут. – Буранак ткнул пальцем в смятую траву под кустом. – Глаза открыть. Видеть, как там листья шир-шир-шир, – он помахал ладонью перед носом. – Моя стрелять. Тобарка убежать. Моя не виноват, моя не знать, что они её гонят…

Внезапно он поднял взгляд и уже с железом в голосе закончил, – этот урман – земля нашего сёока[49], русским здесь не место! – произнёс сердито.

– Слушайте меня, господа охотники. – Пока мужики рассказывали, Григорий слушал и решал, как поступить. – Мы, русские, какому бы богу не молились, пришли в эту тайгу позже алтайцев. Поэтому должны местные обычаи уважать. Вот скажи, Ефим, хочешь ты, чтобы сёок этого раба божия Николая начал тебе мстить за убийство? По глазам вижу, что не хочешь.

– Теперь к тебе вопрос. – Он снова повернулся к Буранаку. – Вы, табалары[50], здесь живёте давно, но вас мало. Буранак-Николай, хочешь, чтобы тебя такие лихие ребята, как Ефимка, в лесу с кистенём поджидали? Тем более, что кабарга всё равно уже убежала, и след простыл.

– Ты умный человек, хоть и русский. Я готов забыть обиду. Если эти тоже так…

– Что?! – Взвился Ефимка. – Этого поганого простить? А кто мне кабаргу вернёт? Ты что-ли, дядя? Ты сам-то откедова будешь? А то мы сейчас и тебя порешим. Грех потом отмолим, ты за нас не боись. Оно же известно, не согрешишь – не покаешься…

Тем временем, заметив, что русские отвлеклись на обсуждение своих духовных тонкостей, Буранак не прощаясь, отступил вглубь кустов и неслышно скрылся в тайге.

– Ты, Ефимка, погодь. Язычники они тоже божьи твари. Да и ноне всё перемешалось. Говорят, что половина мужиков и вовсе бога забыла, кресты с церквей поскидали, попов поубивали. – Онуфрий опять обратился к Григорию, – а ты, мил человек, покажь нам какой крестик носишь об осьми концах, аль о четырёх.

– Мужики, я вообще креста не ношу. – Рассмеялся Григорий. – А до того, как всё это суеверие отринул, носил, что матушка с батюшкой повесили. Кажись осемь концов было… – Григорий поморщился. – Всё одно никакого бога нет.

– Не богохульствуй! – в голосе Онуфрия брякнуло железо осуждения. – Негоже человеку, аки твари лесной жить безбожно. Даже тёмные алтайцы и те своим бесовским божкам молятся. А ты говоришь: «Бога нет».

– Я же с вами не спорю, – Григорий не собирался вступать в полемику, – вам ваш бог нужен, ну и верьте на здоровье. Я, конечно, было дело, нескольких попов лично в распыл пустил, но один умный человек вразумил, что не стоит других жизни лишать из-за их заблуждений.

– Так это ты никонианских попов жизни лишал? Гришка Рогов что ли?

– Один что ли Григорий попов в распыл пускал? Григория красные разыскивают, расстрелять хотят. А я живу себе тихо-мирно. Вот даже ружьё мне разрешено носить, на охоту за боровой дичью ходить. Давайте так, мужики. Я сейчас с вами попрощаюсь и дальше пойду, а вы тоже топайте куда шли. И никто никому ничего…

– Как это, пойдёшь? – возмутился Ефим. При этом его конопатое лицо исказила гримаса ярости. – Ты пойдёшь, значится, куда шёл, а кабаргу нам как выслеживать?

– Ефимка, ты со своёй кабаргой утомил уже! – тормознул товарища Онуфрий, – её мы уже не догоним, это раз. Чем тут тебе этот безбожник поможет, тоже не понятно, это два. Но наказать его надо. А то придумал… Как только язык повернулся! Хотя не прост ты… А скажи-ка нам лихой-удалой, зелье табачное пользуешь?

– Нет, не было у нас, у Роговых такого обычая. Не курили в нашем роду эту сатанинскую траву. – Григорий явно удивлён вопросу.

– Зелена вина много ли выкушиваешь?

– Рад бы, но утроба больше штофа не принимает. Хоть иной раз и надо бы…

– А ну-тко, паря, крестное знамение наложи! – вдруг потребовал Онуфрий.

– Я ж, те сказал, в бога не верю.

– Просто крест наложи и всё. Верю, не верю… как баба, право, слово…

Григорий машинально сложил указательный и средний и поднёс ко лбу.

– Ишь! Ефимка, не кукишем сатанинским[51] крестится, знать нашего древлеправославного роду-племени. – Обрадовался Онуфрий. – Так и быть, мы тебя отпустим. Только берданку Ефиму отдашь.

– Мужики! – Взмолился Григорий. – Без берданы мне нельзя. Лучше сапоги возьмите. Отличные, яловые, с годовалого бычка, дёгтем пропитаны да с салом медвежьим… – он вытянул ногу и похлопал по голенищу. – А берданка меня кормит. Патроны могу отдать, у меня ещё осталось с десяток. Себе только пару штук оставлю.

Григорию совсем не улыбается остаться в тайге без оружия. Да и новое ружьё неизвестно, удастся ли найти. Вот сапоги, он уверен, брат ему стачает. А шлёпать босиком по тайге пару дней не страшно, даже привычно. Лето на дворе.

Он стянул с ног сапоги и передал их Ефиму. Тот раскрутил онучи и высвободил ноги из лаптей. С удовольствием пошевелил пальцами – Лапти взамен возьмёшь, али босо пошлёпаш?

Тут его перебил Онуфрий. – Паря, глаголь нам, что в мире деется? А то люди разно бают. То про каких-то колчаков, то про чехов, мол, что живьём крестьян жгут… Какие-то бесы красные, говорят, у людей последнее жито отымают… Правду бают, али брешут, аки псы шелудивые?

– А вы где схоронились то, что ничего не знаете? – удивился Григорий. – Вся Россия- матушка третий год на ушах стоит, а вы какие-то сказки пересказываете.

– До нашей Дайбовой заимки, слава Господу Нашему Исусу Христу, чужие редко добираются. Мы нарочно подале поселились, что бы дьяволовых искушений избегнуть. Токмо иногда купцы, что тоже православной веры придерживаются, забредают.

В следующие пять минут Гришан прочёл лекцию о международном и внутреннем положении. И закончил призывом сидеть и не высовываться, может и обойдёт их лиха година стороной.

– Ох, страшные ты вещи говоришь, Грига, – Онуфрий заключил, когда почувствовал конец рассказа. – Воистину по Писанию – последние времена наступают и конец мира близок. Царство анчихриста наступило… Неужто, спасение наше только в огневом крещении[52]? Ох, беда-беда…

– Не нашего ума дело, – перебил его Ефим, – вернемся в деревню, пусть наставник решает, что дальше делать и как жить.

Григорий не стал вдаваться в тонкости эсхатологии. Он попрощался с новыми знакомыми, прихватил ружьё, и потихоньку двинул на закат. У него оставалось ещё несколько патронов, что давало надежду вернуться не с пустыми руками.

…

(посёлок Улала, Бийского уезда)

Август двадцатого года в Ойротии[53] был знойным. Он нещадно выжег луга на южных склонах низких Алтайских гор. Только пучки сухого астрагала скрежетали под редкими порывами ветра.

Григорий Рогов вольным охотничьим ремеслом занялся по простой причине. После бесед со старым алтайским шаманом он много думал, много сопоставлял, наблюдал и в результате пришёл к выводу, что надо остепеняться. Плетью обуха не перешибить… С Москвой воевать – бесполезно, приведёт это только к крови крестьянской и общему озлоблению. Мстить за убитых жену и детей после всех событий последнего года, казалась ему делом пустым. Обзаводиться новой семьёй он решил погодить. Пока жил бобылём, помогая вести хозяйство младшему брату.

Однажды улыбнулась ему охотничья удача. В кулёму[54] попал соболь! Конечно, летняя шкурка это совсем не то, что зимняя, но всё равно соболь – царский зверь. На Алтае он редок, а тут вдруг что-то его приманило под пихтовый ствол. Шкурку несчастного соболька Иван подарил председателю ревкома Петру Гордиенко тоже из тубаларов. Тот в долгу не остался, помог справить документы для Григория. Справку о том, что он участвовал в партизанском движении с 1918 года в отряде Ефима Мамонтова[55] дали вообще без вопросов. Так Григорий Рогов, анархист и командир партизанского полка, стал Егором Роговым бывшим красным партизаном, а ныне жителем посёлка Улала, охотником-промысловиком с разрешением на хранение и ношение гладкоствольного оружия.

Так и жил бывший партизанский командир. Ставил кулёмы на куниц, ходил с берданкой в поисках зайчатины и другой боровой дичи. Дары тайги служили отличным подспорьем к столу, а шкурки белок и сурков откладывались на хранение. Всё-таки закончится же когда-нибудь эта смута, и вернётся нормальная жизнь. Тогда и можно будет продать запасённую пушнину.

…

После приключений со староверами и алтайцами Григорий добрался до Улалы без задержек. По пути ему даже удалось подстрелить пару копылух. Хорошие попались птички, успевшие нагулять жирка. Так что не с пустыми руками вернулся…

– На тебя, Грига, сапог не напасёшься, – проворчал Иван, увидев исцарапанные, побитые после таёжных троп, ноги брата.

– Ты, Ванятка, не шуми, я за твои сапоги человека спас, – осадил младшего старший.

– Ладно, бог с тобой, иди в баню… Спасатель нашёлся, на мою голову… Я пока Полинке скажу, чтобы провианту какого-нибудь принесла.

Тут же, по пути в баню, к Григорию подбежал трёхлетний племяш Петька.

– Дядь Егор, а дядь Егор, – он уже вступил в период «почемучек» и сыпал вопросами, не переставая. – А какого человека ты спас? А где он? А от кого ты его спас? От медведя, да? А как птички называются, что ты тятьке отдал? А почему у ней бровки красные?

– Погодь, Петюнь, что-то из тебя вопросы как из ведра… Птица это тетёрка или копылуха называется. Брови у ней красные от природы. Человека я спас не от медведя. Кто он такой я не знаю, но спасать, если можешь, надо всегда, это такой закон у людей есть. – Григорий задумался на мгновение. – Ты, Петька, лучше скажи, в бане сегодня был ли? Пар хорош?

– Пар плохой! – Крикнул Петюня и скрылся за печкой. – Пар страсть, какой горячий, он жжётся, а мамка дерётся. Вот! Не люблю баню!

…

После лёгкого пара братья сели за стол, чтобы за кружкой первача обсудить не спеша последние новости.

– Что тут нового в Улале? Чай, меня больше недели в селе не было… – Григорий интересовался событиями, опасаясь нежданного появления старых знакомых по Барнаульской пересыльной тюрьме или отряду. В его полулегальном положении нужно быть крайне осторожным. Бумаги – бумагами, а если его кто в лицо узнает, сразу донесут. – Новых указов красная власть не прислала?

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнул в сердцах Иван, – слава тебе господи, новых пока указов не придумали, всё по старому – провиант сдавай, лошадей сдавай, про дезертиров докладывай… А! Вот, действительно новость! Намедни в Улалу приехал новый заведующий инородческим отделом. Зав новый, а сапоги у него старые… Иваном Савеличем величать. Говорят из Чемальских алтайцев, но грамоте обучен и сам несколько лет в Чемале учителем работал.

– А как фамилия? – Григорий плеснул в кружку самогонки на палец, сложил стебель колбы[56] в четверо, макнул в соль и смачно захрустел.

– Какой-то Алагызов, слыхал такого?

– Не, в первый раз слышу. Чем он окромя старых сапог и грамотейства тебя удивил?

– Грамотный алтаец – тебе мало? Тут русских то грамотных раз-два и обчёлся, а уж алтайца – пойди, поищи. Он ещё с собой какого-то научника прихватил из Томского у-вер-ни-си-тету, не помню как правильно… Лохматый такой, борода как у старовера, лопатой. Тоже без сапог! Вот, что за власть? И всем придётся сапоги тачать за керенки. Ибо власть! А куды мне эти керенки? Вот митрополит хотя бы кожей да салом рассчитался… – Иван пьяно вдарил кулаком по столу так, что подскочила миска с колбой.

– Ты, Вань, зря переживашь, – Григорий похлопал брата по плечу. – Ты им сапоги стачашь, они у тебя в долгу будут. Смекай! Если много не просить, то будешь жить как у Христа за пазухой. Само то, что ты знаком с властями, будет тебе лучшей… как это господа говорят, да! лучшей рекомендацией.

…

В середине сентября братьев Роговых навестили неожиданные гости. Холодным осенним утром в избу постучали какие-то оборванные мужики. Полина пускать не стала. Даже разговаривать с ними побоялась. Всё-таки Петька маленький, а слухи ходят разные. Говорят даже, что некоторые из сожжённых деревень с голоду детей крадут и на мясо их пускают. Пирожки делают, а потом продают на базаре. Полина, как баба грамотная, конечно в это не верила, но бережёного бог бережёт.

– Ступайте, куда хотите, а пустить вас в избу не могу. – Прокричала она каликам перехожим через закрытую дверь. – Вот мужик мой вернётся, тогда и приходите.

До вечера босяки скрывались в ближнем урмане, а вечером снова появились перед избой Роговых. Иван как раз вернулся с уборки картошки. Привёз два десятка кулей, которые быстро перекидал в недавно отрытый погреб. Усталый, покрытый коркой земляной пыли он сел на крыльцо передохнуть.

Словно по волшебству перед воротами образовались прежние оборванцы.

– Добрый ли урожай в этот год? – вежливо начал самый высокий, и, наверное, главный в компании. – Как здоровье, хозяева?

– Спасибо на добром слове. – Настроение у Ивана прекрасное, как бывает у человека, закончившего важную и трудную работу. – Заходите во двор, люди добрые, картошечки вам отсыплю с ведро. Есть у вас мешок, али ещё кака посуда?

– Ты погодь, добрый человек, – улыбнулся старший. – Ты ж по фамилии Рогов?

– Ага, как многие тут на Алтае, так и я – Рогов Иван Иваныч.

– Вот, значится, мы к тебе и пришли. А скажи мил человек, Рогов Григорий, не брат ли тебе?

– Есть у меня такой брат, но сейчас он в тайге. На охоту ушёл. Вернется, может завтра, а может через пару дней. Сами понимаете охотничий промысел – дело такое. – Иван вдруг вспомнил, что много болтать о Григории, да ещё и с незнакомцами, дело опасное. Обозвал себя про себя болваном и обратился снова к гостям, – Вас то, как звать-величать? Куда вы путь держите, я уже понял, а вот зачем?

– Меня кличут Николай Бастрыкин, а это дружок мой – Стёпа Русаков. Будем знакомы, – он протянул руку. – Пришли мы сюды аж от самого Змеиногорска… Неделю добирались… Бабы наши, детишки, соседи, многие там остались. Бедствуем мы, вот пришли брательника твово к себе звать.

– Зачем он вам? – удивился Иван. – От него только беспокойство одно. Вечно он во всякие передряги попадает.

– Постой, мил человек, – с сомнением остановил его Бастрыкин. – Твой брат с колчаками воевал? Партизанами командовал?

– Белым он хорошо вломил в прошлом годе, – в голосе послышалась гордость за брата. – Да и красным потом тоже от него досталось. Правда, чуть они его после этого не расстреляли. Но, повезло мужику, убёг. Он вообще у нас везу… – Внезапно Иван остановился на полуслове, вглядываясь за спины гостей.

Из темноты августовского вечера раздался хрипловатый баритон. – Кто тут Григория Рогова разыскивает? Нет тут такого, и отродясь не было. – К заплоту из тесовых досок подошёл невысокий плотный мужик. – А Ваньку вы не слушайте, он болтун известный.

– А ты кто таков будешь? – сердито повернулся к подошедшему Русаков.

– Так знакомьтесь, – буркнул недовольный Иван, – Егор Иванович Рогов, собственной персоной.

– Ванька, что ты болты болтаешь, не видишь – мужики умаялись. – Григорий продолжал выговаривать брату. – Давай, будь хозяином, зови всех в избу. Я тут кое-чего настрелял. Надо будет завтра с утра в урман всем вместе смотаться. Припрятал я хорошего марала. Секач двухлеток, самый сок. Хорошо, что мужики подошли. Глядишь, за один раз обернёмся.

Все гурьбой ввалились в распахнутую калитку. Не обращая внимания на лай чёрного Шайтанки, проследовали в дом.

9. ЗА СТОЛОМ НИКТО У НАС НЕ ЛИШНИЙ

(посёлок Улала)

Холодный ночной воздух, настоянный на хвое ближнего леса, хотя и отгонял хмель, но не снижал градус. Если бы не открытое окно, в избе было бы нечем дышать от запаха перегара, чесночного аромата колбы и сермяжного духа немытого тела.

Вот уже три часа кряду уговаривали гости Егора-Григория возглавить их самочинное воинство.

– Григорий, ты сам посуди, – горячился Бастрыкин, – нам теперь в Волчиху дороги нету. Первый же комбедовец к стенке поставит и шлепнет. В горах да пещерах зимой не посидишь. Хоть там и тепло, но дюже голодно и сыро. Такая тоска накатывает, что думашь иной раз – мож, пулю в лоб, и катись оно всё… Только семья и держит. А детишков надоть кормить. Знашь, как больно в глаза голодные смотреть? Не знашь… Вот то-то и оно… Ладно, пока тепло, можно на подножном корме держаться. Через месяц ляжет снег, и как тогда? Приморозит и кирдык нашему партизанскому войску. Вымерзнем мы в этих подземных норах.

Он, по очереди со Степаном, уже на третий круг расписывал все несчастья, выпавшие на их долю. Григорий же непреклонен. Ему не улыбалось участвовать в войне с государством. Ясно, что чем яростнее будет сопротивление, тем беспощаднее расправы со стороны красных. Красные – это не Николашка[57], ни эсеры из Сибирского комиссариата[58], ни даже кровавый адмирал Колчак. Большевикам с их идеей Мировой революции, кровь людская, что вода. Жажда власти над всем миром манит их сильнее любой награды. У них в руках государство, все заводы, все склады с оружием. Справиться с Алтайскими партизанами – плюнуть и растереть. Сколько бы крестьяне не побеждали, а плетью обуха не перешибёшь.

– Мужики, мой вам совет. Собирайте семейства, добро, сколько сможете утащить и откочёвывайте в Монголию. Это трудно, это тяжело, но так у вас хоть какой-то шанс будет. Тут у вас шансов нет, хоть вы Наполеона в командиры пригласите.

– На кой ляд нам какой-то наплевон? – удивился Русаков, который отродясь не слыхивал о великом полководце. – Вот если ты нас в бой поведёшь, может и удастся отбиться. Про тебя, батька Гришан, народ уже легенды складыват.

– Как вы, мужики, простой вещи не поймёте? – Сердился Григорий. – Бой выиграть это самое простое. Мы можем выиграть десять боёв, но в одиннадцатом нам не хватит бойцов. А у красных вся Россия под ружьём. Беда наша в том, что у них огромный перевес в силах по всем пунктам.

– Ну-у-у, вся Россия, это ты загнул. – Протянул Бастрыкин. – Люди говорят, что на Украине какой-то Махно уже всех большевиков разогнал. Анархист, как и ты, между прочим. Под Тамбовом, на Кубани, да на Дону крестьяне коммунистов на вилы подымают, даже кыргызы в Тарбагатае красных резать начали. Сейчас самое время и нам тут на Алтае шум поднять. Может тогда у большевиков сил на всех не хватит, они увидят, что народ не доволен, и какое-то послабление сделают.

– Послабление… Скорее ты, паря, себе в штаны послабление сделаешь… Нет, ребяты, это всё детский лепет. Вспомните, какà сила была у Колчака. Чехи, мериканы, французы, япошки помогали. Где он теперь? Никто даже и не знает. Теперь у них столько сил освободилось, что они легко с вашими вилами разберутся. Так что, даже и не просите, не согласен я против нонешной власти бунтовать. Хоть она мне и много вреда принесла, но так и я не без греха. Может то на то и вышло…

– Что же? Предлагашь, ручки сложив, сидеть и ждать, когда расстрельная команда придёт и к стенке прислонит? – Степан даже вскочил сгоряча.

– Ты Стёпа сядь, не кипиши… Ждать расстрела не надо. Но и на рожон лезть тоже не резон. Тут обмозговать всё надо на десять раз.

…

В избе постепенно становилось неуютно. По-осеннему холодный ночной ветер трепал занавески на окне. Степан с Николаем утомились вести бесполезный спор и в какой-то момент зависли на границе сна и бодрствования. Они сидели, пьяно уставившись перед собой. Степан крепко сжимал пустой стакан, опуская голову всё ниже и ниже. Вдруг Бастрыкин оживился, почесал подбородок обломанными ногтями и медленно произнёс:

– А что… если тебе… Григорий Фёдорыч, – он сделал длинную паузу, – э, о чём это я? Что если тебе… если бы мы… Нет, если бы ты – он поднял палец, – сопроводил бы нас до границы с Китаем? Всего-то полтыщи вёрст… Хотя бы так помоги. Нам сейчас любой опытный мужик в помощь. Выйдем на Иртыш, потом вдоль него до Зайсана, а там и Китайщина не далеко. Слыхал я когда-то в детстве сказку про страну Беловодье, так бабка моя покойница, упокой господь душу её, говаривала, что это самое Беловодье на юге за горами лежит. Так что может и в самом деле, придётся нам места родные оставлять и туда перебираться.

Григорий, у которого глаза тоже уже слипались, поднял голову и вперился глазами в лицо Бастрыкина, – Я тебя… это… Николай, уважаю… ты…. это…. Хороший человек, но… это… воевать тебя не пов-веду. Точка! – Он двинул рукой, чуть не смахнув на пол четверть с остатками мутной жидкости. – Проводить твой табор, это… пожалуйста. Это со всем нашим удовольствием. Заодно и посмотрю, как там в этом Китае…

Он повернулся, едва не свалившись со скамейки на пол, обвёл глазами горницу и позвал брата:

– Иван! Ванька! Ты где? Пойдёшь со мной к Колыванским партизанам?

Иван храпел, уперев лоб в кулаки. Толчок брата напугал его. Он резво дёрнулся, потом вскочил и окинул избу внезапно протрезвевшим взглядом.

– Фу, чёрт, Грига, ты меня так заикой сделашь, – чертыхнулся он, поняв, что зря переполошился. – Всё, гости дорогие, не мешают ли вам хозяева? Давайте я вам сена в сарае кину.

– А не боишься, что мы твоего кабанчика схарчим? – усмехнулся в бороду Бастрыкин.

– Я вам тогда завтра ваши глупые бошки отрежу, – не понравилась Ивану такая шутка. На хряка Борьку у него далекоидущие планы.

Мужики договорились, что на заре после того, как соседи выгонят скотину на пастбище, и село успокоится, они незаметно уйдут. Григорий решил к ним присоединиться.

…

(окрестности посёлка Колывань, Змеиноорского уезда, Алтайской губернии)

Степан, Николай и Григорий целую неделю шли по низким, но густо заросшим подлеском, сопкам северных предгорий Алтая. Переправы через студёные воды Аргута, Ануя и Чарыша остались позади. В тёплых водах Белокурихи они купались целый день, чувствуя, как возвращаются силы под воздействием целебной водицы. Мужики не испытывали проблем с провиантом, в Алтайских горах прокормиться в сентябре нетрудно, особенно если не привередничать. Боровая птица, хариус, таймень и голец в горных реках, грибы и ягоды, не позволяли голодать. Только хлеба не хватало. Мешок сухарей, что выдал им Иван на прощанье, закончился на третий день.

Долго ли, коротко ли, но утром седьмого дня мужики увидели лысую макушку горы Синюхи, а вечером уже обнимали своих домашних, сидя у костра в боковой штольне нижнего уровня Колыванского рудника.

Появление такой легендарной личности как Григорий Рогов привело всё население партизанского лагеря в состояние эйфории. Теперь казалось, что несчастья позади и надо всего лишь немного подождать, немного приложить сил, и жизнь наладится…

Григорий на второй день отозвал в сторону Бастрыкина.

– Николай, сдаётся мне, что половина ребятишек до Монголии не дойдёт. Особенно тех, что совсем мелкие. Всё-таки осень, заморозки, сухомятка… Может лучше их всё-таки в деревню переправить. С людьми завсегда легче жить.

– Ага, легче… Их же тут же в каталажку бросят и баб, и мальцов, чтобы нас заставить из тайги выйти. Уже имеем такой опыт. Голодом заморят. А если мы к ним сунемся… Хорошо, если просто пулю в лоб, а ведь могут и помучить перед смертью. Сейчас народ так озверел, что может, ради потехи, кожу с живого спустить. Такие времена, что ни приведи господь. Уж лучше всем вместе от холода и голода загнуться, чем у большевиков.

– Ладно, хоть и тягостно мне смотреть на всё ваше общество, но видать придётся стать Моисеем, что евреев из Египта вывел.

– О! Это ты в точку. Теперь будешь Моисей Фёдорыч.

Неделя ушла на сборы и подготовку скарба для перемещения. Повезло, что накануне отбытия удалось перехватить пять подвод с собранным по продразверстке зерном. Всех чоновцев сопровождения кончили на месте, а погонщиков сагитировали присоединиться к волчихинцам. Это вселяло надежду, что никто этого небольшого обоза не хватится. Телеги брать в длительный горный переход не собирались. Дорог в нужном направлении нет. Да и опасно двигаться по дороге. В случае погони не уйти. Упряжь кое-как переделали с гужевой на вьючную.

Ребятишки под присмотром баб всю неделю шастали по окрестным лесам, собирая оставшиеся грибы, ягоды, колбу и другие съедобные растения. Беда была с солью. Те невеликие запасы, что прихватили в Змеиногорске при побеге, подходили к концу. Для того, чтобы их пополнить надо либо брать штурмом какой-нибудь склад, либо покупать где-то, рискуя навести красных. Ни то, ни другое решение не нравилось Григорию, и он настоял, чтобы шли без соли.

– Две недели без соли, не великая плата за жизнь и свободу. – Ответил он на упрёки, желавших активных действий партизан.

Другой большой проблемой стала необходимость зимней одежды. Как обеспечить партизанский отряд хоть чем-то, сберегающим тепло, никто не знал. Ночи между тем становились всё холоднее. С неба сыпали мокрые снежные хлопья. Дети начали простывать и кашлять. В подземелье всё-таки теплее от костров, что жгли караульные по ночам. Отсутствие зимней одежды делало даже двухнедельный переход практически невыполнимой задачей.

Кто-то сумел сшить себе меховые куртки из шкур убитых волков, зайцев и сурков. Кто-то использовал краденых баранов. Большинство же так и мёрзли в обветшавших летних рубахах и портках. С обувью тоже беда. Но тут хотя бы мужики сообразили надрать лыка и наплести лаптей. На онучи пошли все тряпки, какие смогли украсть в близлежащих деревнях от красных флагов до детских пелёнок.

По этому поводу Григорий собрал всех взрослых, включая баб, на большой совет.

– Братья и сёстры, – начал он пафосно. – Вы позвали меня, чтобы я помог вам дойти до Китая. Так?

– Так, – зашумела вразнобой разношёрстная толпа.

– А что я вижу? А вижу я полный швах! Извините за грубое слово, но по-другому тут не скажешь. – Григорий возвысил голос.

Для сколько-нибудь долгого перехода вы не готовы. Хорошо, обоз с зерном сумели украсть. Худо-бедно будет, чем животы набить. А почему не подготовили одёжу, мне совершенно непонятно. Или вы первую зиму на Алтае? Или у вас красные память отшибли, и вы напрочь забыли, что у нас бывает зима, мороз, снег? Короче, я считаю, поход, куда бы то ни было – чистое самоубийство! Предлагаю в таком разе, никуда не ходить, а пережить зиму в этих пещерах. Кто считает по-другому, прошу высказать свои соображения.

– У меня есть предложение! – выкрикнул из задних рядов немного припозднившийся Колька Бастрыкин. Он растолкал земляков и вышел на середину круга.

– Ты же сам, Григорий Фёдорыч, нас уверял, что у нас нет шансов выжить, сидя в пещере. Ты, – он ткнул пальцем в сторону Григория, – говорил, что нас тут найдут и повяжут, или мы все перемрём тут как осенние мухи от холода и голода.

Бастрыкин сделал паузу и подождал пока до всех собравшихся дойдёт смысл сказанного.

– Мы увели пять подвод с пшеницей. Это немало для двух недель перехода и такого же времени для обустройства на новом месте. А здесь нам этого зерна хватит в лучшем случае до января. А дальше что?

– Колька, не зуди, ишь завёлся – попытался тормознуть соседа дед Пахом. – Ты лучше расскажи, что нам делать то. А то, судить, мы все горазды?

– Я предлагаю спуститься в посёлок Беспаловский. Там всего народу полторы сотни рыл. Один мильтон с наганом и три комбедовца с берданками. Нас тут триста человек. Только мужиков бывалых сотня. Мы беспаловских можем и вырезать всех до единого, а можем, если хорошо себя вести пообещают, и оставить.

– Ну, ты и зверюга, – завозмущался Пахом, но его скрипучий старческий тенорок потонул в шуме голосов.

– Хорошая мысля!

– А ежели кто из беспаловских сбежит?

– Колька веди нас хоть завтра!

– А вдруг, там не один мильтон?

– А если там у каждого в избе винтарь, вот и встретят нас «здрасьте-пожалста»?

– Тихо! – гаркнул, перекрикивая шум собрания, Григорий. – Мне тоже идея с зимовкой в селе нравится больше, чем топать всей компанией по сугробам. А что до вопросов, так Беспаловский тут под боком. Мы вроде бы мимо его проходили, когда сюда шли. Правильно я говорю, Николай? Разведку организуем сегодня вечером. Сам я и схожу, благо, меня тут ни одна собака ещё не знает. Потолкую с местными, посмотрю как-чего. Чтобы в Змеиногорск ни одна падла не дошла надо дозоры поставить на входе в город. И аккуратно резать всех одиночных путников. Нам проблемы с чекистами не нужны. А то знаем мы, как некоторые готовы и нашим и вашим услужить.

…

С полудня зарядил противный осенний дождик. Мелкие брызги, падая на землю, собирались в лужи. Наверное, когда партизаны расширили проход в штольню, случайно нарушили систему водоотвода. Теперь в верхней штольне постепенно скапливалась вода, угрожая затопить всю шахту. Лето и осень этого года, к счастью, выдались сухими, и вода успевала высыхать. Осенние затяжные дожди окончательно испортили жизнь в шахте. По углам появилась белёсое полотно плесени. К тому же, всё время имелась опасность, что когда-нибудь вода перельётся через край и затопит нижние штольни. Оставаться в шахте на зиму становилось просто опасно.

Григорий натянул на голову папаху, на меховую куртку накинул чью-то суконную шинелку, тщательно намотал портянки и, притопнув сапогами по земляному полу, почувствовал, что готов к выходу в любой дождь. Ещё раз похлопал себя по бокам и пошагал в направлении посёлка Беспаловского.

На подходе к посёлку, когда вдалеке уже показались крытые соломой крыши, он наткнулся на застрявшую в раскисшей дорожной грязи подводу. Подвода застряла в самом неудачном месте, как раз там, где дорога пересекается Карболихой. Речка не велика, шириной аршинов в пять и глубиной не выше тележной оси, поэтому моста здесь никогда не было.

Тяжёлые мешки вымотали гнедую лошадёнку до такой степени, что она уже не реагировала на удары кнута по тяжело вздымавшимся бокам. Лишь косила большим лиловым глазом на хозяина, будто умоляя сжалиться. Хозяин подводы, лица которого не разглядеть под надвинутой лохматой папахой, нахлёстывал бедную скотинку.

– Уважаемый, бог в помощь! – Крикнул Григорий, подходя ближе. – Охолони чутка, а то сейчас лошадёнку то свою до смерти забьёшь. А перекурим, да глядишь, я тебе с грузом и подсоблю…

– А и забью! – зло процедил мужик. – Твоё како дело? Ты, вообще, кто таков? Что-то я твоей хари не припоминаю.

– Ты, дядя, за языком следи! – Григория задело ничем не вызванное оскорбление. – Понимаю, попал ты в переделку. Так я тебе помощь предлагаю, дурья твоя башка. Ты сейчас кобылку забьёшь, апосля будешь на себе кули таскать?

– Да ладно тебе, не знаю как тя звать, – мужик опустил кнут. – Время сейчас такое, что все свои по домам сидят. А тебя я никогда не видел, ни в Беспаловском, ни в Черепановском, ни в Колывани…

– Из Барнаула я, – начал на ходу сочинять легенду Григорий, – еду по службе в Семипалатинск. Зовусь Егором. Служу землемером. Тебя как величать?

– Силантием крещён, – ответил уже почти по-доброму мужик. Потом хитро прищурился сквозь сивые космы папахи и продолжил, – А ведь, брешешь, ты, Егорий, ох брешешь! Может ты, паря, и Егор, но точно не с Барнаула. Сам подумай, где Барнаул, где Семипалатинск, а где мы… Тут даже до ближайшей чугунки почти сто вёрст.

– Тут, Силантий, дело такое. Можешь и не верить, но так оно и на самом деле и есть. Был у меня на германском фронте дружок из вашего Беспаловского. Он меня однажды при артобстреле от смерти спас. Апосля ранило его, да тяжело. Всю брюшину разворотило. Перед смертью просил он меня зайти при оказии в этот ваш Беспаловский и передать его вдове последнюю волю.

– Это не Сергунька ли Попов? – предположил Силантий.

– Ага, Сергей Попов, точно так. – Облегчённо выдохнул Григорий, радуясь, что его легенда сама сложилась.

– Так Танька то Попова ещё весной семнадцатого в Змеиногорск подалась. Как узнала, что муж погиб, так к родственникам в город и умотала. И дитё с собой прихватила. Изба их, вот, до сих пор пуста стоит. Соседи всё, что могли, растащили, но сруб и крыша ещё стоят. Так что тебе есть, где голову преклонить.

Силантий вздохнул тяжело, бросил взгляд на лошадь, потом поднял глаза снова на Григория.

– Слышь, Егор, ты что-то на счёт помочь заикался?

– Раз заикался, значит помогу. Что за дела? Ты то, Силантий, как на ночь глядя, в дороге застрял? Да ещё и с грузом…

– Как, как… раскакался тоже. Аменины вчерась справляли кума моего, у которого я картофь забрать был должен. – Мужик снова помрачнел. – Грех не выпить на аменинах то. Ну и перебрали самогоновки. Хороша у кума самогонка, на орешках кедровых настояна… Маялись сегодня почти до самого вечера. То мешки искали, то ссыпать никак не получалось… Вот и выехал под вечер. А тут ещё этот дождь. Ебись оно конём… С Черепановского от кума ехать то всего ничего, а с похмела, да по грязи… Так как на счёт помощи? – напомнил он снова.

– Давай, друг Силантий, – подмигнул Григорий, – лошадку мы твою вполовину разгрузим. Мешки на закорках сами на сухое место перенесём. Потом лошадку переведём. Всё у нас получится в лучшем виде. По твёрдой дороге твоя кобылка потянет же? Думаю, за час мы управимся даже с перекуром. Ты покурить то как?

– А есть? – в голосе Силантия звучала надежда.

– А то! – Григорий, хоть и не курил, но понимал, что табак иной раз служит ключом к сердцу любого курильщика.

…

На самом закате Григорий и Силантий вышли на околицу посёлка. Пока таскали мешки, разгружали телегу и грузили снова, было не до разговоров. Зато после мужики шли как добрые приятели. Дождь перестал и на дворе заметно похолодало. Тревожные крики неясыти доносились из березового колка. Собаки в крайних дворах почуяли чужого и лаем обозначили своё присутствие. Мол, чужой, знай, мы тебя услышали, мы на чеку и порвём, если что.

Пока шли, Силантий рассказал Григорию о событиях в Беспаловском.

– В этом году продотряды совсем распоясались, – жаловался он. – В нашем посёлке выгребли почти всё, даже семена забрали. Сволочи! Что на следующий год сеять, никто не знает. Я лично спрашивал командира этих чоновцев. Говорит, что весной купят в Китае и всем раздадут. Кто сколько сдал, тому столько и выдадут. Егор, как ты считаешь, правда, выдадут?

– Ага, догонят, и ещё выдадут. За какие шиши они будут у китайцев покупать?

– Вот же с-суки, как всегда, нашего брата наебать норовят.

– Сколько у вас народу то в посёлке? – потихоньку начал выведывать Григорий, вспомнив о своей главной задаче. – Мужики то остались, али бабы одни?

Оказалось, что посёлок маленький, всего дворов полсотни. Мужиков после германкой и колчаковской мобилизации осталось мало. Силантий долго морщил лоб, шевелил губами и загибал пальцы:

– Человек тридцать ещё осталось, из них два инвалида. – Подвёл он итог подсчётов. Стариков человек сорок. Баб – штук сто, да ребятни обоего пола штук тридцать наберётся. Даже против роты нам не устоять, сомнут враз.

– А власти кто у вас представляет?

– Да, почитай и никто. Вроде как есть у нас поселковый совет с председателем. Вот только председатель наш, Венька Комаров – запойный. Бывает по неделе в запое. Потом выходит такой: «А? Чо? Каво?». Где был, что делал, ни хера не помнит. И остальной Совет такой же, сплошные забулдыги.

– Зачем таких выбрали то? Сами же над собой пьянь поставили. – Удивился Григорий.

– Так все нормальные мужики работу работают, им некогда в концелярии штаны протирать. В поле всегда работы хватает, а ещё огород, дом, подворье… Бражникам то, всё равно, им бы нализаться. Поэтому в совете сидеть для них самое милое дело. Народ на них у нас дюже злой. Эти же падлы ходили вместе с чоновцами и докладали у кого из соседей ещё зерно оставалось.

– И никто из деревенских им ничего не сделал? – опять удивился Григорий. – Так они у вас и детишек съедят, а вы и не пикните.

– Мы бы их давно бы… – Силантий чиркнул большим пальцем поперёк горла, – так ведь тут же из Змеиногорска чекисты прискачут, похватают непричастных, расстреляют, кого попало.

– Вот интересно ты, паря, толкуешь. – Перебил Григорий собеседника недоверчиво. – Как они так быстро могут узнать, что в вашей деревне происходит?

– Темнота ты, хоть и из Барнаула! – усмехнулся невесело Силантий. – Слыхал про таку штуковину – ти-ли-хвон называется. Летом, после того, как город бандиты с наскоку взяли, власть озаботилась связь обеспечить. По всем посёлкам в избы, где советы заседают, такие черные коробочки с рожками поставили. Я сам не трогал, но говорят, что можно в один конец трубы говорить, а в городе слышно. О, как! В сентябре у нас поставили, и в Черепановском, и в Лазурке, даже в Колывани. Теперь не забалуешь. Чуть что, сразу скачет чекистский взвод. Палят без предупреждения.

Так за беседой мужики дошли до избы Поповых.

– Тебе сюда, – махнул рукой Силантий по направлению к темному пятну забора. – Мой дом прямо в конце этой улицы. Самый последний. Может, зайдёшь?

– А в какой избе у вас Совет заседает?

– Тебе зачем? – недобро покосился на нового приятеля мужик. – Нас под монастырь подвести хочешь?

– Есть у меня мысля интересная, хочу вашим советчикам её рассказать. Думаю, им понравится.

– Тогда хорошо. Вон туды смотри. – Силантий начал размахивать рукояткой кнута как указкой. – Колокольню видишь? Если отседа идти, то рядом с колокольней крепкую избу увидишь. Это изба батюшки покойного, отца Никодима. Вот в поповской избе Совет и сидит каждый день. Изба то уж больно хорошая, на каменном подклете, с железной крышей…

На том и расстались.

…

Григорий первым делом зашёл в сарай и выбрал на ощупь пучок соломы. Высек кресалом искру и поджёг. Солома сгорела быстро. Он зажег ещё, потом ещё. Наконец удача улыбнулась ему. В углу сарая он обнаружил шахтёрскую лампу, в которой, судя по звуку, оставалось немного масла. С помощью этого нехитрого прибора удалось найти печь и дрова. Топливом послужили обломки досок, найденные всё в том же сарае. Скоро в избе стало тепло и уютно. Во дворе нашёлся и колодец. В карманах – сухари. Этого мало для здорового мужика, но лучше, чем ничего. Проситься к соседям на постой Григорий поосторожничал.

На следующее утро он затемно покинул избу. По указанному Силантием пути еще по темноте дошёл до поповских хором. На двери красовалась косо нацарапанная вывеска – «Сельский Совет п. Беспаловский». Посчитал окна и двери. Прикинул высоту крыши. Для верности постучал. Никто ему конечно не открыл. Григорий удовлетворённо хмыкнул и пошёл уверенным шагом в сторону партизанского лагеря. В голове у него уже созрел план взятия посёлка. И даже не один.

10. ЛИСТЬЯ ПРЯЧУТСЯ В ЛЕСУ

(посёлок Беспаловский, окрестности Змеиногорска)

Вениамин Никитич Комаров, председатель Беспаловского сельсовета, проснулся поздно. Да и с чего бы ему просыпаться рано? Вечор они, как обычно, всей комбедовской компанией засиделись допоздна. Он даже не помнил, когда ушли приятели. Как обычно, пили самогонку, которую исправно поставляла бабка Мирониха из Змеиногорска. Эта старая стерва, гнала пойло из какого-то говна. Голова потом разламывалась так, что хотелось умереть. – Не дождётесь, – процедил про себя Комаров и усилием воли оторвал голову от стола.

Он окинул затуманенным взглядом бывшую поповскую горницу. Свидетели вчерашнего веселья, стеклянные четверти, пустыми валялись по углам. – Это мы что же, полведра усидели вчера? – сердце Веньки наполнилось гордостью за свои питейные способности. Он тяжело поднялся и оглядел стол в поисках рассола, или хотя бы воды. Все жестянки, стоявшие в беспорядке на толстом деревянном столе, забиты пеплом и окурками. Ему тут же страсть как захотелось курить. К счастью горсть махорки осталась прямо посреди стола. Вот воды найти так и не удалось.

Комаров трясущимися пальцами оторвал клочок бумаги от старой газеты, насыпал махры, завернул, провёл языком. Язык был сух, и бумага не склеивалась. Вот же сука, – с досадой пробормотал Комаров, – смачно всхрапнул носом и плюнул на бумагу. Язык стал влажным. Самокрутка наконец-то получилась. Он сунул её в рот, кое-как поджёг и с наслаждением втянул в себя вонючий дым.

Зажав зубами чадящий окурок, Венька накинул на плечи выгоревшую старую шинель и, как был в грязных исподних, побрёл на двор. Прямо из бочки зачерпнул горстью воды и размазал по лицу. Потом нагнулся губами к воде и втянул в себя струйку с ломкой ледяной корочкой. От студёной воды сразу заломило зубы.

Тут же, не отходя далеко, справил малую нужду. Только собрался подтянуть кальсоны, как чьи-то сильные руки зажали ему рот и оттянули голову к спине. Под челюсть тут же упёрлась холодная острая сталь. Венька инстинктивно дёрнул голову в сторону, но сталь тут же пронзила кожу. По шее тоненькой горячей струйкой побежала кровь. От страха у Веньки пропал дар речи. Впрочем, незнакомец держал его так крепко, что даже дышать получалось через раз.

– Только пикни, с-сука! Враз жизни лишу, – тихий злой шёпот ожёг ухо. – Шагай в избу, потом штаны натянешь.

Да… как… ты… Да, я тебя… – Через мгновение страх отпустил, и к Веньке вернулась обычная пьяная удаль. Для крика ему не хватало воздуха, но шептать он мог, – Тебя же, сволочь кулацкая, сёдня же расстреляют. Я сам тебя расстреляю.

Неизвестный не смог сдержать смеха и сдержанно захрюкал в плечо жертвы. – Молчи, гнида! Расстреляет он… Стреляные мы… Шевели ногами, паскуда, – для вразумления он сделал ещё один короткий надрез на шее председателя.

Нежданный гость – никто иной, как Степан Русаков, который с пятёркой отчаянных парней прибыл в Беспаловский для подготовки посёлка к вселению волчихинского отряда. Накануне батька Гришан доложил обществу, что посёлок достаточно велик, что занять его можно. Расположение его рядом с городом увеличивало безопасность. Как сказал дед Пахом – то, что спрятано на видном месте, найти труднее.

Русаков следил за поповской избой еще с вечера. Видел, как пропойцы, шатаясь и громко матерясь, разошлись по домам. Хотел схорониться в избе, чтобы дождаться там утра, но дверь уже оказалась заперта изнутри. Комаров, хоть и был в дымину, но закрыться на засов не забыл. Пришлось дожидаться, когда нужда выгонит председателя во двор. Мужики замерзли как цуцики, устали и проголодались. Изматерили хозяина, но дождались его пробуждения. Это вынужденная холодная ночёвка обозлила их до такой степени, что Русаков едва сумел их удержать от немедленной и зверской расправы.

– Что ты с ним цацкаешься? – Крикнул Никодим Поспелов, – вали его к хренам. Хорошо бы с этой гниды кожу живьём спустить, но времени нет цацкаться, да и кровищи будет море.

– А ить и то верно, что нам с тобой чикаться? – сказал, обращаясь к побелевшему председателю, Русаков.

– Пощади, отец родной! – сдавленно запричитал Комаров. – Я вам и трёхлинейки с патронами отдам и деньги все, какие есть. Мужики побойтесь бо…

Русаков резко полоснул ножом прямо по горлу председателю. Раздался хлюпающий звук, из раны брызнула и потекла пульсирующей струёй кровь. Комаров забился в тисках крепких крестьянских рук, но скоро глаза его закатились, челюсть отвалилась, и он затих навсегда.

– Надо в сердце пырять, – проворчал Никодим, – уделали тут всё в кровище. Ты же, Степан, хотел здесь собрание собирать.

– Ошибочка, вышла, – извиняющимся тоном выдал Русаков, вытирая тесак о шинель зарезанного председателя. – Всё равно бы здесь все не поместились. Помоги лучше в сторону оттащить. Сейчас сюда его дружки придут.

– Их тоже в ножи? – спросил самый молодой из партизан, Никитка Сомов. Ему ещё не доводилось убивать собственноручно.

– Нет, мы их зубами будем грызть, – пошутил Русаков. – Ты, Никита, если робеешь, в закуте[59] посиди. Не ровён час, сделашь что-нибудь не то…

– Не годится так, дядька Степан, – обиделся Никита, – мне же надо учиться.

– Вот этому делу хорошо бы и не учиться, – вздохнул Русаков, – но время ноне такое, что и в самом деле лучше уметь и горло врагам резать.

Чуть солнце перевалило зенит, к поповской усадьбе начали подходить собутыльники покойного. Сторонний наблюдатель мог бы заметить, что каждый из них толкал плечом дверь, вваливался внутрь, но обратно не появлялся.

…

Хорошо, что сильных морозов ещё не было, а земля не успела промёрзнуть. Под опавшей листвой она даже тёплая. Заступу поддавалась легко. В ограде поповской усадьбы волчихинцы выкопали яму для братской могилы и также быстро закидали тела мокрыми комьями. Оставшийся холмик просто замаскировали палой листвой и прочим мусором, которого на дворе в достатке. На этом с большевизмом в Беспаловском было покончено.

Завершив похороны, партизаны собрались за грязным столом в горнице. Найденные бланки мандатов тут же пошли на самокрутки, и вскоре комната наполнилась густым и смрадным махорочным дымом.

– Что друзья-товарищи, взяли власть в посёлке? – криво усмехнулся Русаков. – Надымили, начадили, дышать не возможно…

– Ага, взяли, только об этом посёлок не догадывается… – поддержал шутку Никодим Поспелов. – Может и пусть не догадывается? Глядишь и не заметит никто. Это я шутю так. Тока жителев местных лучше не в избе собирать, а на свежем воздухе, перед церковью, хотя бы.

– Тут нам шестерым едва развернуться, где ж ты ещё хочешь полсотни рыл поместить? – поддержал приятеля Николай.

…

Товарищи беспаловцы! – Громко выкрикнул в толпу Григорий Рогов. – Я, партизанский командир Григорий Рогов… – Толпа удивлённо загудела. Послышались возгласы: – Чай брешешь! Рогова, говорят, чекисты кокнули…

– Спасибо вам, братья, что Вы не забыли меня, когда меня бросили в тюрьму волки в овечьей шкуре. Теперь моя очередь вам помогать.

Товарищи. Я все перенес с вами в тайге, борясь за свободу равенство и братство трудового народа. С вами я пойду против всех врагов. Товарищи, организуйтесь в истинную трудовую коммуну без участия белоручек и кулаков. Сплачивайте ваши трудовые ряды плотнее, и в нужный момент выступим сплоченными рядами добывать свободу. За свободу, равенство и братство, смело вперед!

В тайге белых нет, они все уже покраснели и сидят по городам в законодательных учреждениях. Они и издают для вас суровые законы. В тайге же те же ваши братья, крестьяне и рабочие, которых преследуют одинаково, что Николай, что Колчак, что коммунисты, именующие себя народной властью. Я выступаю открыто против всякой власти с оружием в руках. Ни одного сына в солдаты, ни одного фунта хлеба дармоедам, возьмите оружие, прогоните всех комиссаров-приказистов.[60]

Так что, дорогие мои! Не слухайте большевистское враньё. Я свою личность могу доказать. Доказать делами. Делами то оно лучше, чем бумажками какими-то. Верно? Вот смотрите, я пришёл в ваш посёлок для того, чтобы освободить вас от кровавой тирании Ленина и Троцкого. Местных коммуняк мы уже ликвидировали. Теперь сельский совет будем мы. Извиняйте, что без вашего выбора, но, вон Силантий не даст соврать, вам-то всё равно же… Только у меня к вам просьба, не надо бежать сей момент в Змеиногорску милицию… – В толпе послышались смешки. – Что? неужели уже? Это ничего, мои караулы на выходе имеют от меня приказ, стрелять без предупреждения. Так что извиняйте дядьку, если чей сродственник домой сегодня не вернётся.

Акромя того, меня для вас две новости имеются, одна плохая и одна хорошая. Хорошую я вам уже обсказал, а плохая… – Григорий на мгновение сделал паузу, – не так уж она и плоха, мне кажется.

– Говори уже, что телишься? – раздался голос старого знакомого Силантия Мамонова, – лучше рубани правду-матку, чтобы уж знали чего от тебя ждать.

– Прав ты, Силантий. Как есть – прав! А новость у меня такая – привёл я вам защитников и помощников триста двадцать четыре человека. Это бывшие жители села Волчиха. В основном бабы и детишки разного возраста. Мужики тоже имеются, целых 120 душ. Правда, сейчас они в большинстве в караулах стоят, ваш покой оберегают. Провиант у нас есть, с сотню пудов зерна и картошки столько же. А вот жить нам негде. Придётся вам потесниться, пустить на постой наших детишек и стариков. Раненные если появятся, тоже будут у вас хорониться.

– А мы в сугробах что-ли будем зимовать? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Зачем же в сугробах? Мы на каждую семью построим по землянке. До морозов должны успеть. Дрова заготовим, очажки сложим. Как только каку землянку закончим, так сразу туда семья переедет. Вот и перезимуем. Главное, чтобы красные про это дело не пронюхали. Так что, напомню ещё раз, если кто решит донести, лично покараю по всей строгости военного времени.

Кроме того, товарищи мужики Беспаловского, придётся вам присоединиться к нашему воинству, не взирая на вашу на то волю. Это не страшно, просто будете вместе с волчихинцами в караулах стоять, военному делу учиться, грамоту постигать, кто не знает. Зачнём с того, что будем с вашей помощью землянки строить и лес строевой заготавливать. Мои волчихинцы же парни не местные. Вот вы им и поможете. Поможете? – Крикнул он в толпу.

– Поможем, отчего бы не помочь, особливо если и, правда, зерном да картошкой поделятся, – снова послышался знакомый уже голос из толпы.

– Поделимся, как же не поделиться, даже не сумлевайтесь.

– А власть у вас колчаковская, или советская? – Снова раздался тот же голос.

– Конечно, советская. Мы соберёмся все вместе и любой вопрос обсудим. Вот это и есть настоящая народная власть, без Ленина, Троцкого, Колчака и прочих диктатур.

На этом митинг закончили. Вечером в посёлок должны перебраться партизанские семьи, а пока группа захвата пошла по домам знакомиться с новыми «земляками». Сам Григорий, подхватив под локоток давешнего своего знакомого Силантия Мамонова, направился в избу поссовета.

В избе остро воняло кровью и табачным перегаром, окна не открывали, поэтому запашок не выветрился.

– Друг мой, Силантий, – задушевно начал Григорий, есть у меня к тебе ещё одно важное дело. Надо небольшую спектаклю разыграть, сумеешь?

– Ась? – не понял Силантий, – каку ещё спектаклю?

– Да не бойся, мил человек, – Григорий усмехнулся. – Помнишь, ты сам мне про тилихвон рассказывал? Сейчас ты по нему в Змеиногорск телефонируешь. Скажешь, что прежний совет попьяни угорел в полном составе. Вместо Комарова, – так, кажись, вашего председателя звали? – теперь ты, Силантий Мамонов.

– А вдруг, я что-нить не то скажу? – заволновался Силантий. – Вдруг эти там поймут, что мы их обмишулить хотим?

– Не ссы, мужик! – Говори, только то, что я тебе сказал. Со всем, что тебе будут приказывать соглашайся. Дождёшься паузы в речах, прощайся вежливо и клади трубку.

Григорий поднял трубку и крутанул ручку.

– Товарищ, с предгорсовета соедини, будь добр.

– Он с Барнаулом разговаривает. – Буркнул хриплый бас на том конце провода.

– Тогда пусть в Беспаловский позвонит.

…

– Отлично! – бросил Григорий Силантию. – Ты с ним сейчас и поговоришь. Тогда у Фролова вопросов не будет, что говорил он с одним, а пришёл к нему другой.

– Дык, чё, я ничё, Тока знашь, Гришан, давай вдвоём в город двинем.

– Не журись, Силантий, прорвёмся. У нас сейчас задача простая – складно объяснить, куда старый совет делся. Заодно надо понравиться председателю, чтобы он верил, что в Беспаловском коммунистическая власть цветёт и пахнет.

– Давай тогда мешок хариуса отнесём. Подарок всегда радость доставляет.

Разговор прервал дребезжащим звук аппарата. Силантий с опаской осторожно поднял трубку и медленно поднёс её к уху.

Слухаю…

…

– Силантий я, Мамонов фамилия. Здравия желаю, Пётр Дмитрич, – он вдруг выпрямил спину, как бы становясь во фрунт. – Из Беспаловского поселения мы… Да… Так точно!

…

Я с сего дня председатель поселка, ну, то есть совета нашего поселкового. – Силантий вытер пот со лба. Разговор с невидимым собеседником давался ему с трудом.

…

А товарищ Комаров и остальные товарищи выпили лишку, да ночью и угорели аж до самой смертушки.

…

Да хоть сейчас. Через час я до вас прибуду. Если только кака неожиданность по пути не случится.

Наконец Силантий с облегчением положил трубку на рычаг.

– Слышал? – обратился он к Григорию. – Сейчас за хариусом забегу и пойдём.

…

Встреча в квартире бывшего Горного Управления, используемой для размещения горсовета, прошла душевно. Этому способствовала и самогонка прихваченная Григорием, и наскоро пожаренная рыбка. Помянули безвременно ушедших, потом Пётр Дмитриевич произнёс вдохновенную речь о скорой победе Советской власти на Алтае. Выпили. Потом за победу в Сибири. Выпили. Когда дошли до мирового масштаба председатель отключился. Из чистого любопытства Григорий, который почти не пил, заглянул в папку с документами. Самой верхней лежала телефонограмма о прохождении через два дня через станцию Рубцовкую воинского поезда. Змеиногорскому совету предписывалось выделить роту бойцов с полной выкладкой. Цель – подавление мятежа в окрестностях Шемонаихи.

Вечером в Беспаловском состоялся военный совет волчихинских партизан. Решили, не откладывая дела в долгий ящик, прямо на следующее утро устроить засаду на перегоне Весёлый Яр – Шемонаиха. План сложился у Григория в голове ещё на обратном пути от председателя.

– Мужики, – напоследок сказал он, – только не увлекайтесь. Паровоз остановился, из пулемёта вагоны причесали, и сразу в галоп, и по Убе рысью. В распадке ты, – он ткнул пальцем в Бастрыкина, – их встретишь. Скалой их приголубишь и бегом до нас.

– А остальные будут в это время чистить вагоны? – догадался Русаков.

– Однако, Степан, ты дюже умён. Быстро догадался. Это же главная цель завтрашнего дела. Нам бы еще успеть тела раздеть. Вся Волчиха в летнем по снегу шастает, – И уже обращаясь ко всем. – Морды спрячьте в тряпки какие-нибудь. Чтобы ни едина сволочь не догадалась, кто мы такие. Да, и флаг красный возьмите.

…

(перегон ст. Рубцовская – село Шемонаиха, Змеиногорского уезда)

Колеса вагонов размеренно стучали на стыках рельсов. Воинский поезд вёз усиленный двумя трёхдюймовками эскадрон до станции Шемонаиха. Где-то там, в верховьях Убы[61] баловал есаул Шишкин. Телеграмма, полученная из Шемонаихи, просто сочилась страхом. Говорили, что этот Шишкин истинный дьявол во плоти. Головы рубит, людей пилой лично распиливает, красные звёзды на спинах вырезает, живьём кожу сдирает. Сущий дьявол…

– Яков[62], пора наших орлов проверить, – Ефим Мефодьевич[63] придавил окурок самокрутки о раму окна, одёрнул и расправил выгоревшую гимнастёрку и потянулся за любимой кожанкой. – Вот-вот Шемонаи…

Он не успел договорить, как по ногам ударило лавкой, комбриг не удержался и полетел головой в перегородку штабного вагона. Раздался глухой хлопок взрыва, вагон резко дёрнулся и остановился. В тот же миг из кустов затрещал «Максим».

– Ложись! – машинально заорал Мамонтов и сполз на пол. На его голову посыпались щепки и осколки разбитого стекла.

– Что с паровозом? – завопил не своим голосом комиссар, – вот же суки поймали… Слышь? Очередь обратно пошла и низом кажись. – Он изо всех сил припал к полу, накрыв руками голову, будто руки могли его спасти. Не спасли. Одна из пуль пробив стенку вагона у самого пола, попала прямо в темя. Красно-белые осколки содержимого черепной коробки расплескались, оставляя багровые потёки по стенам и полу. В ту же минуту пулемёт замолчал.

– У, с-с-суки, – с ненавистью прошептал Ефим, – что, патроны кончились? Ну, шалавы, сейчас всех вас порешу, все… вы у меня кровью умоетесь, выблядки кулацкие… – Он осторожно поднялся и выглянул в окно. Природа безмятежна, белая пороша, лишь слегка укрыла придорожные кусты.

Вдруг гиканье и свист раздался откуда-то от хвоста поезда. На низких лошадках с вилами и самодельными пиками в руках и под красным знаменем, вдоль поезда летела лава всадников человек в двести, как показалось комбригу. Одеты все почему-то очень легко, почти по-летнему. Лица под папахами замотаны какими-то тряпками. Ефим моментально выхватил маузер[64] и начал садить без остановки. Через три секунды пистолет старчески заклацал, сообщая о том, что патроны иссякли. Чертыхаясь, комэск стал судорожно набивать магазин. Последний патрон вставлял, уже в соседнем вагоне.

Вот затарахтел пулемёт с поезда. К нему присоединился второй. Кто-то из нападавших свалился с коня. Остальные, нахлёстывая лошадок, рванули в сторону невысоких гор. Одна мысль стучала в висках комбрига. – Догнать! Поубивать всех нахер!

– Бригада-а-а-а-а! По коням! – заорал он что было мочи. – Быстрее, бойцы, мать вашу так!

– Товарищ комбриг, у нас в лошадях потери… надо бы обиходить… – обратился к нему кто-то из обозных.

– Какой, нахрен, обиходить? Уйдут же суки. На тех, что есть идём. Обозные пускай ранеными занимаются. И да, пусть комиссара глянут, может, жив ещё бродяга… К первой паре пулемётов уже присоединились и радостно затарахтели ещё два. Между тем кавалеристы распахнули вагоны с лошадьми. Воздух наполняется жалобным ржанием и стонами раненых животных. Кони, почувствовав освобождение, норовили быстрее оказаться на земле. Прыгалит из вагонов, ломая ноги и шеи на насыпи. С трудом, но бригаду удаётся построить. По хорошо заметным следам красная конница устремляется в погоню.

Нападавших впереди не видно, только время от времени выскакивал из кустов какой-нибудь замотанный в тряпки всадник, палил в сторону эскадрона и снова скрывался за поворотом тропы. Василия радовало одно – тропа отличная и шла строго вдоль реки.

За очередным поворотом дорогу эскадрону преградил приток Убы. Куда ехать не понятно. Ни снега, ни следов. Эскадрон скучился перед речкой среди серых гранитных валунов. К Мамонтову подъехал заместитель.

– Как думаешь, товарищ командир, куда бандиты поскакали?

– Да, хрен бы знал, следов то нет.

Как бы отвечая на его вопрос, по соседнему камню циркнула пуля, бросив в лицо каменное крошево. За ней ударила по валуну вторая, третья. Град пуль бил не прицельно, но раздражающе. Зато путь ясен.

– Левое плечо! Рысью! Марш! – проорал Мамонтов, выхватив шашку из ножен. Что-то подсказывало ему, что враг близок…

Стоило эскадрону подняться на полверсты вверх по притоку, как опять ударил по ушам грохот взрыва. Скала, нависавшая над тропой медленно и неумолимо сползла, накрыв весь эскадрон. Казалось, что пыльное облако закрыло небо. Вниз по Убе пробежало эхо обвала.

– Хорошо сработали, – проговорил в усы Николай Бастрыкин. – Жаль, амуницию и лошадок теперь не достать.

К собственному удивлению Мамонтов после обвала скалы оказался жив. Только слух пропал напрочь, да сбесившийся рысак старался освободиться от всадника.

Когда пыль, вызванная скальным обвалом осела окончательно, Ефим Мефодьевич увидел чёрные точки дульных отверстий глядящих на него и со стороны ущелья, и со стороны реки. Кое-как изловчившись, он спрыгнул с коня и чуть не упал. Контузило его, будь здоров. Понимая, что сопротивляться бессмысленно Мамонтов поднял руки…

…

Тем временем у оставленного поезда коноводы и обозники пытались как-то помочь раненым. Артиллеристы тоже старались, как могли. Кто перевязывал раны, кто таскал воду, кто успокаивал увечных. Вдруг из кустов раздался зычный громкий голос.

– Товарищи бойцы! Слухайте меня! С вами говорит командир партизанской армии Гришан Рогов. – После представления последовала короткая пауза. – Наверняка все про меня слышали.

– У меня до вас есть очень хорошее предложение. Вы со всем оружием, амуницией… – внезапно на голос заработал пулемёт, но через мгновение заткнулся. – Ну, что за люди… Хочешь с ними по-человечески, а они сразу из пулемёта пулять…

– Гришан, говори дале, никто тебе мешать не будет. – Раздался густой бас с поезда. – Мы тут товарища успокоили, а то слишком он резкий у нас.

– Короче, так! Выбор у вас невелик. Либо вы переходите вместе с оружием на сторону крестьянской народной армии, либо в расход. Кто вступает в наши ряды, берёт сейчас винтарь и добивает раненых. Лучше штыком, патроны надо экономить. – Закончил Рогов, уверенный, что отказов не будет.

– Да, вы мужики не менжуйтесь. Раненых мы взять не можем. Тут их оставлять нельзя. Замёрзнут. А не ровён час до Шемонаихи кто доползёт? Красные же ваших родственничков тогда порешат. Правильно?

– Умеешь ты, Гриша, убеждать, – процедил недовольно кучерявый боец и подкинул на руке трехлинейку, перехватывая её для штыкового боя.

Вскоре не осталось ни одного живого раненого. Бойцы собрали с тел одежду, обувь и амуницию. Быстро слетали в Шемонаиху и прямо на краю села обменяли часть винтовок на телеги. Через полчаса десяток подвод уже скрывались за поворотом Убы, направляясь в сторону заброшенного Опеньшевского рудника. Партизаны, опасаясь погони, оставили добычу в штольнях, взорвали вход, а сами ночным маршем вернулись в Беспаловский. По паре шинелек каждый всё-таки на себе принёс.

Отряд пополнился ещё на два десятка мужиков, умеющих обращаться с оружием. Особенно радовали ящики с патронами, коих увезли целый десяток. Два снаряженных пулемёта дополнили арсенал Беспаловского. У Мамонтова изъяли командирское удостоверение и все документы, что были при нём.

Рогов долго беседовал со старым знакомым и сумел убедить, что крестьянство Алтая имеет право жить так, как считает нужным. И имеет право защищаться от любых попыток этому помешать. Тем более что собрались волчихинцы в Китай, чтобы на новом месте начать новую жизнь.

– Придётся тебе, Ефим Мефодьевич, с нами эту зиму зимовать. – Хлопнул по плечу бывшего комбрига Григорий. – Не можем мы тебя отпустить, детишки у нас, семьи. Все жить хотят.

Мамонтов стряхнул руку старого знакомца и отвернулся к стене, всем видом показывая, что в гробу он видел и Рогова, и волчихинцев, вместе с бабами и детыми.

Товарищи, вставайте! Довольно отдыхать,

Коней вы седлайте, Время выступать.

11. А ЕСАУЛ ДОГАДЛИВ БЫЛ

(Новосёлов и Вязилкин. Посёлок Элекмонар, Бийского уезда)

Начало зимы в Горном Алтае славится обилием снега. Обычно в первую неделю ноября ещё тепло и сухо, а уж спустя каких-то дней десять проехать можно только вдоль берега ещё не вставших рек. С верховий притоков Катуни доносился глухой рёв. То ли это ревели не успевшие залечь медведи, то ли поток на перекатах. Ходить в это время по урману тревожно, можно попасть в пургу и не выбраться из заноса, а можно провалиться в незамёрзшую и незаметную стремнину горной реки и замёрзнуть навсегда.

Два бывших красных партизана, два Ивана, Вязилкин и Новосёлов вели в поводу навьюченных провиантом косматых монгольских лошадках. Они спускались вниз вдоль Катуни. Позади трудные поиски атамана Кайгородова, державшего в страхе укомы, волкомы и комбеды Горного Алтая. Новосёлову, склонному к идеализации собственных замыслов, вдруг показалось, что алтайский казак будет рад принять под свою «высокую» руку таких опытных и умелых бойцов.

Кайгородов хоть и выбился из казацкой бедноты, не признавал ни красных, ни розовых, ни эсеров, ни большевиков. Тем более анархистов всех мастей. Но про действия роговцев весной этого года он наслышан, поэтому снизошёл до разговора с Новосёловым.

– Мне анархисты в войске без надобности! – сказал Кайгородов, как отрезал. – В моём войске я один буду решать, что делать. Мне большинство не указ. Знаю я таких болтунов. Народ у меня простой, ребятам с три короба наболтают, они уши развесят и в любую брехню поверят. Поэтому вам, анархистам, – тут он сделал страшные глаза, – я ни за что не поверю, что вы не будете мне агитацию устраивать.

Как не пытались мужики провести переговоры в духе сотрудничества, солидарности и борьбы против общего врага, Кайгородов ничего слышать не хотел. Только топорщил в стороны роскошные усы, отрицательно мотал головой и лупил мощным кулаком по столу. Потом ему все эти разговоры надоели, и он приказал убираться Новосёлову с другом Вязилкиным из Усть-Коксы.

– Скажите спасибо, что живыми отпускаю, – только и крикнул в след лихой атаман.

…

Снег, валивший без остановки последние дни, продолжал падать. Лошадки по колени утопали в снегу, и люди, чтобы облегчить им задачу, месили сугробы рядом. Пот струился по грязным, покрытым сажей костров лицам. Лошадей мужики купили у тубаларов за последнее золото, что оставалось у анархистов после успешной кампании прошлого лета. Алтайцы продавать не хотели, но и ссориться с двумя вооружёнными вахлаками не решались. До снегопада успели навьючить на лошадок доброй мучицы, сухарей, вяленой баранины. По вечерам заваривали в кипятке болтушку из муки, мяса и сушёного чеснока, тем и питались. Скромно, не вкусно, но сытно.

– Ф-ф-у, не могу больше… – выдохнул Вязилкин, заваливаясь в сугроб. Вокруг его головы клубилось лёгкое облачко пара. – Тащ комиссар, давай, привал командуй. Курить охота, аж зубы сводит.

– Соберись, Ванька, не раскисай, – Новосёлов собрал с усов хахаряшки сосулек. – Рано пока останавливаться. Нам сегодня бы до Элекмонара дочапать, а там ещё пара дней и вот она – Улала.

Давай хоть курнём чутка? – жалобным собачьим взглядом кинул Вязилкин. – Табак же силу даёт. Потом шибчей поскачем.

– Умеешь ты уговаривать, чёрт языкатый, – Новосёлов остановился, скинул с плеча сидор. Потом распустил узел и начал рыться в его чреве, ища кисет с махоркой.

Мужики быстро скинули снег с поваленного ствола вековой пихты, стряхнули мокрые папахи и сосредоточенно начали скручивать цигарки. Бумагу экономили, трубками они так и не сподобились разжиться, и бумага оставалась самым удобным материалом для самокруток.

– Вань, а ты как считашь, почему всё-таки Кайгородов нас не взял?

– Я тебе уж сколько раз всё про это разжёвывал, темнота ты таёжная.

– Допустим, я темнота, – Вязилкин необидчив. – Так что тебе стоит простыми словами просветить?

– В пятый раз повторю, мне не жалко, – с оттенком досады Новосёлов согласился. – Вникай! Когда человеку лучше всего? Когда он сам себе начальник, сам себе задачи ставит и приказы отдаёт.

– То есть я сам себе начальник, и никого надо мной нет. Это и есть – Анархия. Я помню. Мне не понятно, почему Кайгородов, умный вроде бы мужик, этого не понимает.

– Он боится. Боится, что если каждый казак будет сам себе командовать, то всё его войско разбежится.

– Может он прав? К каждому казаку в голову не залезешь, не узнаешь, какие приказы он сам себе отдаёт. Так ни войска не останется, ни головы на плечах…

– Конечно! Но! Вспомни Гришана нашего. Тоже ведь характер, что порох, а умел так с крестьянами толковать, что нам всем казалось, что не он им приказывает, а это они так решили.

– Значит, всё дело всего лишь в болтовне? Кто умеет складнее балакать, тот и начальником станет. – Настроение у Вязилкина упало. До него в этот момент дошёл печальный смысл сказанного. – Это же, тащ комиссар, тоже ведь никуда не годится, так получается, что тот, кто складно врать умеет всегда нашего брата заставит делать то, что нужно.

– Это ты правильно заметил. – Новосёлов рассмеялся. – Этим как раз пользуются большевики. Ленин, Троцкий, да и остальные – сплошь сладкоречивые обманщики. С подобными надо поступать просто. Как только в речах сомнения, сразу тормозить, пусть объясняет по-простому, по-крестьянски. Сумел, убедил, просветил? Тогда это уже не только его, но и твоё убеждение.

– Боюсь, ни моего ума, ни даже твоего не хватит, чтоб с Троцким спорить… – настроение Вязилкина продолжало падать – добре, отдохнули чуток, поехали дале. Даже если мы без большого привала пойдём, до Элекмонара можем засветло не успеть.

На закате заметно приморозило. В наступающих сумерках над Катунью собрался туман. Становилось всё труднее разглядеть что-либо. Мужики с облегчением вздохнули, когда за очередным поворот услышали лай. Уставшие за трудный день лошадки тоже почуяли близость жилья, приободрились и прибавили шагу.

Перешли по осклизлым валунам бурную Кубу. Сразу за ней в сгущающихся сумерках затемнели на фоне снега пятна изб и алтайских аилов. Горьковатый запах печного дыма сообщал путникам о том, что в посёлке есть жители.

Рядом с первой же избой, что попалась на пути двум Иванам, прямо над высокими бревенчатыми воротами они увидели шест с клоком сена на конце. Так в Сибири принято оповещать путников, что хозяева готовы пустить постояльцев.

– Вишь, Вязилкин, нас как будто ждут, – Новосёлов быстро подошел к закрытым ставнями окнам и постучал.

– Да кто этих кержаков знат, – ворчал Вязилкин, может они прохожий люд приманивают, а сами, как есть грабители… или в деревне ЧК злодействует…

Он не успел закончить фразу, как протяжно заскрипели петли ворот. В образовавшуюся между створками щель высунулась заросшая седой бородой голова в такой же мохнатой папахе, как и путников. Дед стоял молча, как будто ждал слова заветного. Только переминался подшитыми пимами по скрипучему снежку.

– Доброго здравия! Дедушка, – обратился к нему Новосёлов. – Пустишь ли в хату усталых путников?

– Это, смотря каких путников. Вы красные, али белые?

– Вон ты как вопрос ставишь… Тогда понятно. А в деревне у вас сегодня кто при власти? Нам как-то ни те, ни другие не по ндраву…

– Про Максима Белокобыльского слыхали, чи нет?

– Да, как же не слыхать, он у нас эскадроном командовал, – голос Новосёлова зазвучал бодрее, – у него ещё сестра Анька была. Ох, лиха девка!

– Тогда заходите гости дорогие, разбойнички лихие, смертоубивцы, ядрить вас через коромысло…

– Э-э-э, ты шути дедуля, да без переборов, – прибаутки старика не понравились Ивану. – Ты, на ус свой сивый себе намотай. Анархист – не разбойник. Он всегда за простого человека и против любого насилия.

– Ага, против насилия оне, – не поняв намёка, старик, продолжал брюзжать. – А пошто тогда Проньку Михайлова вместе с бабой евойной шашками порубали?

– Этот твой Пронька поди из богатеев?

– Богаче всех в Элекмонаре. Лавку держал. У алтайцев шкурки брал и куды-то…

– Всё ясно! Он, как есть, кулак и капиталист, наживавшийся на ограблении туземного населения. Шашками, наверное, перебор. Максимушка наш мужик резкий, что не так – шашкой – вжик, и нету человека.

– Ладно, Пронька, пущай он капитал и всё такое, – согласился дед, а бабу его пошто? А девок его? зачем убивать? Снасильничали… это понятно, мужику женской ласки завсегда не хватат. Но ведь снасильничали и после штыками закололи. Девки то, чем провинились?

– Вот тут я с тобой, дед, согласен полностью. Вижу, что Максим совсем берега попутал, а может и просто с ума съехал.

Неспешно переговариваясь, хозяин с гостями миновал подворье, прошли тёмные, пропахшие назёмом сени, и ввалились в полумрак кухни. В избе, кроме хозяйской горницы, имелась ещё одна комнатка, где останавливались проезжие.

Старик толкнул хорошо шкуренную дощатую дверь.

– Ну, вот. Располагайтесь. Живите сколько хотите. Пять целковых с вас за ночь возьму.

– Ну, ты батя, – мироед! – Вязилкин искренне возмутился. – Командир, пошли отседа, нечего нам нашими цалковыми деревенску буржуазию поддерживать! Тем более что в деревне наши. Максим, он конечно, лихой и без башки, но нас-то узнает… Должон узнать.

– Нет, Вань, сегодня мы здесь переночуем. Я чутка подумаю и схожу к Белокобыльскому. Потолкуем с ним за анархизм, за то как с мирным населением должно обращаться. А пять цалковых это в наше время совсем не то, за что цепляться след. Вот если бы он у нас лошадку запросил, винтарь или, там папаху. Керенки – бумага, удивительно, как еще за них морду не бьют.

Встреча с Белокобыльским прошла «весело». Так весело, что чуть не загорелась изба, в которой Максим организовал штаб. Всему виной разница во взглядах на воспитание обывателя. Новоявленный атаман Белокобыльский признавал только жесткие методы. «Лучше, пусть девяносто процентов этих буржуев недорезанных сдохнет, зато оставшиеся будут убеждённые анархисты», – всегда заявлял Максим, под буржуями имея в виду всё население вообще.

Хорошо, что Новосёлов сумел взять себя в руки и перевести разговор в безопасное русло воспоминаний.

– Сеструха моя, царство ей небесное, – вспоминал Белокобыльский, – погибла в бою на Прокопьевских копях. Мы тогда, после предательства гада Хмелевского[65], вынуждены в тайгу драпать. Анька, как лучший пулемётчик, наш драп прикрывала… Порубили сволочи… Никогда не прощу… Всех коммунистов, их подпевал и потомство ихнее буду убивать беспощадно.

Уж на что Новосёлов яростный сторонник нового учения, на что верит в светлое будущее под черным знаменем Анархии, но обижать ныне живущих ему большее не хотелось. На их долю и так выпали жуткие страдания, чтобы взять хоть в рай, хоть в коммунизм. Ещё год назад сам он с Гришаном Роговым убивали просто за нежную кожу рук. Но после разгрома, после скитаний по урману, а особенно после памятного ночного разговора в доме Роговых, Новосёлов сильно задумался о практике анархизма. О том, как без крови прийти в царство свободы. Он ещё тогда пообещал сам себе не лить кровь людскую без особой на то надобности.

– Ты же сейчас такой насильник над людьми, – кричал он на Максима, хватая его за грудки, – любой Колчак обзавидуется.

– Не-е-е, Иван, ты охолони, – отрывал его руки от себя Максим, – самый хитрый что-ли? Хочешь, и новый мир построить и белы ручки не запачкать? Как народ говорит – «И на хуй сесть, и рыбку съесть». Человек така сволочь, что только силой можно загнать его в райские кущи.

– И ты считашь, что изнасилованный человек будет счастлив?

– А куда он денется? Будет – не будет, а придётся. Прикажу – будет счастливым. Будет меня славить, радостные песни петь, счастливыми слезами умываться и на мой портрет молиться.

– Это просто разговор для оправдания твоих зверств и насилий…

– Ты на меня не наезжай! Не замай! Прокурор нашёлся, – осадил Новосёлова Максим. – Давай лучше вливайся в мою полусотню. Боец ты храбрый, опыт у тебя имеется. Бери под своё начало десяток парней и послезавтра идём на Бирюлю. Сегодня мне разведка донесла, что красные через неё с награбленным ясаком будут проходить. Если мы во время туда подойдём, то неплохой куш сорвём.

И давай, перебирайся в общую кучу, так всегда готовиться сподручней.

…

Перебираться в забитую пьяными бойцами Белокобыльского избу Новосёлов и Вязилкин не стали. Их вполне устраивал постоялый двор. Тем более там имелась баня, стойла для лошадей и сена вдосталь. Мужики вечеряли хозяйскими запасами, пили самогонку и делились соображениями.

– Может, в жопу этого Максимку? – засомневался Вязилкин, после рассказа старшего приятеля. – Сдаётся, что доведёт он нас до цугундера. Уж больно армия его на банду похожа.

– Это точно! Натуральная банда, как есть, – кивнул Новосёлов, – но пока нам с ними по пути. Плохо, что он меня десятником назначил… но, может… короче, утро вечера мудренее.

…

Когда через пару дней ватага Максимова подошла к Бирюле. Деревня едва просыпалась морозным зимним утром. На здании одноэтажной бревенчатой школы висело в безветрии кумачовое полотнище. Всё говорило о том, что никаких посторонних обитателей в ней нет. Анархисты с гиканьем и свистом пронеслись по центральной улице. Собрали народ на общий сход перед зданием сельсовета. Максимов выступил с речью. После того, как милиционеры, захваченные врасплох и не успевшие сделать ни единого выстрела, отказались присоединиться к отряду, их расстреляли. Пару комсомольцев, попа и лавочника, хотели для экономии патронов повесить, но комсомольцы попались прыткие, им даже почти удалось сбежать, но пуля догнала. Приказчик винной лавки спрятался в подполе, думал, что крепкие засовы и двери из толстенных плах спасут его и завезённый запас казёнки. Не тут-то было! Любителей огненной воды не остановят никакие преграды. Двери выломали, полы вскрыли, лавочника извлекли и вздёрнули на воротах.

Белокобыльский и Новосёлов с Вязилкиным пытались образумить вахлацкую вольницу. И тот, и другой понимали, что пьяную ораву перестреляет любой организованный отряд. Командиры носились по Бирюле, раздавая направо и налево тумаки и затрещины, паля из наганов поверх голов, крыли всех отборными матюгами, но единственное, что смогли, – выставить заставы по дороге на Улалу и Александровку.

– Раскатают красные эту «армию», прости господи, в один момент – сказал Новосёлов Вязилкину и смачно сплюнул на землю.

– Это не извольте сомневаться, – поддержал тот. – С бойцами знакомиться то пойдём?

– Где ты их сейчас найдёшь?

…

– Да, не егози ты, Новосёлов! – заявил Белокобыльский. – Пускай покуражатся бойцы. Имеют право. Мож им завтра смерть принимать? Впрочем, бери любых, кого сможешь. Кричи, что атаман приказал, что если не послушает, то в расход. Парни мой нрав знают, может и пойдут…должны пойти… хотя чёрт их знает.

– С огнём играешь, Максим, красные, это тебе не попы с приказчиками, Сказал на прощанье Иван и вышел из штабной избы.

Во дворе постоялого двора Новосёлов собрал десяток относительно трезвых бойцов, возмущенных тем, что их оторвали от праздника жизни. На его приказ построиться никто не прореагировал.

– Ты, паря, малость охолони, коли Максимка приказал нас собрать, то ты приказ выполнил, мы собратые, на всё готовые, а на счёт право-лево-равняйсь, уговору не было, у нас анархия – разъяснял Новосёлову сложившуюся диспозицию низкорослый бородач в лисьем треухе. – Красные ведут обоз. Мимо Бирюли оне не пройдут, но это будет завтра.

– Ага, завтра… Может и завтра, а ежели сейчас? – закипал Новосёлов. – Порубят же всех нахрен.

– Бог даст, не они нас, а мы их. Вертел я этих краснзадых…

…

Полуэскадрон ВОХР, сопровождавший обоз продовольствия, собранный по деревням и заимкам Горного Алтая, тянулся по направлению к Бирюле. За полгода войны с повстанцами вохровцы научились строго придерживаться походного построения. Вот и сейчас передовой дозор доложил группе верховых, выполняющей роль караула. Значит в Бирюле либо казаки Кайгородова, либо Роговские недобитые бандиты.

В сумерках в деревню ушла разведка…

– Тащ, командир, деревня занята отрядом бандита Белокобыльского. Численность – сабель сто, сразу определить трудно, все пьют, как не в себя. Отряд нашел винную лавку и гуляет. Как обычно милицию и комсомольцев расстреляли. Может, уконтрапупим эту кодлу? – в словах разведчика сквозило явное возмущение.

– У нас, товарищ Добженко, и выбора иного нет. Мы же телеги только по дороге можем вести, а дорога только через деревню. Караул, говоришь у них сабель пять?

– Так точно, не больше пяти. Задача понятна, разрешите выполнять?

– Именем революции, только тихо, чтобы в деревне не услышали.

…

На следующий день Новосёлов и Вязилкин снова сидели в горнице Ивана Рогова на окраине Улалы. Обжигаясь, глотали смородиновый чай и рассказывали историю чудесного спасения.

– Стою я на постоялом дворе, пытаюсь с бойцами, что мне Белокобыльский выделил, познакомиться… Ну, как, познакомиться… Я им команду, они меня матом, я их тем же путём, они за грудки меня… Бандиты, как есть бандиты…

– И ты этих бандитов хочешь мне в дом? – Нет, конечно, на кой ляд они тут.

– Ты дале слушай, не перебивай… Так вот, знакомимся мы, значится, с помощью народного наречия, и вдруг как саданёт очередь из "Максима". За ней – ур-р-ра, как горох выстрелы из винтарей и, не поверишь, через три минуты всё стихло. Я, не будь дураком, командую «по коням», мужики от такого коньцерту в сознание пришли и за мной. По Майме[66] мы деревню обошли и на рысях сюда. Лагерем встали в паре вёрст отсюда. Я к тебе пришёл, узнать, где Гришан?

– Уже месяц ни слуху, ни духу. Полтора месяца тому пришли к нам два грязнющих, оборванных мужика. Сказали, что из Волчихи, что их в Змеиногорском уезде большая толпа партизанит, но нету у них грамотного командира. Просили-умоляли Гришку вести их в бой с красными. Гришан то, не будь дураком, смекнул уж с лета, что с красными ему не совладать, так им и сказал. Отбрыкивался до последнего. Наконец, предложил им мотать со всем скарбом за границу. Сошлись на том, что он их сопроводит в Китай. Поэтому я его раньше весны не жду.

– Навряд ли они раньше апреля двинутся. Зимой далеко не уйдёшь, – Заметил, молчавший до того Вязилкин.

– Гришка, наверное, у них и остался, чтобы тудым-сюдым не мотаться. Вот только где именно они заныкались, я не скажу, уж не обессудьте мужики.

– Командир, – вдруг Вязилкина озарило. – Давай до Змеиногорска рванём вместе с мужиками. Там на месте и порасспросим. Народ на селе приметливый, если правильно расспросить много могут рассказать.

– Давай об этом утром договорим. Ты сейчас можешь здесь остаться, а я мужикам. Расскажу, что узнал.

12. АЛТАЙ ДЛЯ АЛТАЙЦЕВ

(Разрушенный Улалинский монастырь, в десяти верстах от Улалы)

Протяжный скрип несмазанных петель нарушил тишину сторожки. В жарко натопленную просторную горницу ворвались клубы морозного воздуха. Из тумана вывалился невысокий, широкоплечий мужчина в характерной алтайской шапке из лисьих лапок. Половицы весело поскрипывали под нарядными ичигами.

Вошедший плотно закрыл за собой дверь, стряхнул с халата и шапки снежный намёт, потопал ногами и повернулся к присутствующим. Круглое монгольское лицо с редкими усиками излучало добродушие.

– Джякшилар, кадыр кюрен[67] – произнёс он традиционное приветствие и повторил, на удивление, правильном русском. – Добрый день, господа-товарищи.

– Джякши кондор-бо! И тебе не хворать, Монгуш-оол. – ответил ему невысокий пожилой алтаец в галифе и выгоревшей гимнастёрке, перепоясанной вышитым поясом. По всему было видно, что он главный в этой компании. – Тебя только ждали, Монгуш.

– Так мне дальше всех с Урянхайского края[68] идти, – оправдывается прибывший. – Повезло ещё, что в Монголии сейчас спокойно, легко прошёл.

– Ладно, ладно, я просто ворчу по-стариковски, – махнул ему рукой главный. – Садись к столу, наливай чай, ешь тутпач[69]. Поговорим, о делах наших славных.

В полутёмном помещении маленькие заиндевелые оконца почти не пропускали свет. Сумрак с трудом разгоняли масляные светильники, стоявшие на большом столе в соседстве с мисками квашеной черемши, солёными грибами и алтайским сыром курут и другими таёжными закусками. За столом плотно теснились люди. Телеуты, кумандинцы, тубалары, тадыры[70], хаасы[71], русские – все коренные народности Южной Сибири были представлены на собрании. Женский Улалинский миссионерский монастырь, где проходило собрание, ещё не видел такого странного общества. Председательствовал выпускник Петербургской Академии художеств Григорий Гуркин из телеутского рода Чорос. Его во времена Сибирской областной думы, назначили главой Каракорум-Алтайской окружной управы. Управа в потаённых мечтах алтайской интеллигенции виделась зачатком будущего независимого ойротского государства.

– Друзья! Соплеменники! Земляки! – Начал он несколько патетически. – Великое Небо послало мне и братьям в Каракорумской управе великую мысль. Сейчас для наших древних народов самый удобный момент, чтобы объединиться и восстановить собственное независимое тюркское государство. Русских, как и мы живущих в этих горах уже сотни лет, мы тоже призываем присоединиться на равных к нашему союзу. Нам неплохо жилось под справедливой рукой Белого Царя из рода Романовых, пусть и нашим русским землякам живётся хорошо вместе с алтай-кижи. Ни мы, ни они не виноваты, что в России произошло какое-то помутнение, тамошних русских одолели демоны, они убили своего царя, начали убивать брат брата, а сын отца. Мы, как народ, когда-то присягнувший на верность царю, теперь свободны от присяги.

Мы помним, как год назад банда Сатунина[72] прошла огнём и мечом по Чуйскому тракту. Как летом этого года Щетинкин[73] разорил улусы хаасов[74] Мундашевых на Енисее. Красные ли, белые ли все жгли и расстреливали наши аилы за дезертирство. Это плохой знак, но то, что они творят по отношению к своим соплеменникам еще страшнее.

Сейчас белые разбиты и опасности для нас не представляют. Большевики заняты войной с Врангелем и поляками, бесчинствуют на Украине и Тамбовщине, гоняются по степному Алтаю за повстанцами, они даже не заметят ростки свободы и независимости среди наших гор.

– Хорошо, Григорий, поёшь, – перебил Гуркина густой бас рыжебородого богатыря в стёганом бешмете. – Я немного тебя перебью. Говоришь, красные оказались грабителями, хуже чертей в аду… Тут я с тобой согласен. Отделиться от них и жить сами по себе, – мысль добрая. Только одна загвоздка имеется. Сам посуди, сейчас у них резервов не хватит, а завтра расколотят они Врангеля и отправят сюда Первую конную. Раскатает товарищ Будённый вас и нас вместе с вами, как бог черепаху. Может так случиться? Может. Помнишь, дорогой наш соседушка, как летом Волчихинских повстанцев разогнали? Народу покрошили не считано.

Заметно, что долго говорить мужику непривычно. На его широкоскулом лице от напряжения проступили бисеринки пота.

– Ты, Егор Евлампыч, не беспокойся. У нас будет совсем другое государство, не такое, как сейчас. Оно как бы будет, но его как бы не будет. С властью мы сориться не будем, но и поддерживать её не будем. Мы сами станем новой властью. Во всех советах, комитетах, управах сядут наши люди. Каждый род, каждая деревня, каждый аил будут жить совершенно свободно, молиться каким хотят богам, охотиться по договорённости с соседями…

– Э-э-э… дорогой Чорос, – смуглое до черноты лицо хитро прищурившегося старика-кумандинца повернулось к Гуркину. – Где это видано, что бы два соседних аила договорились о том, кому принадлежит хвост лисы в соседнем распадке. – Старик невесело усмехнулся.

– Таада[75] Аланбай, об этом мы подумали! – Для решения споров нужен суд из представителей всех родов, всех общин…

– Баалу уул[76], вот ты придумал! – уже громче засмеялся Аланбай. – Наши народы не многочисленны, но родов – как звёзд на небе. Представь себе, как соберётся на какой-то поляне такой курултай, да как начнёт хвост непойманой лисы делить… Самому не смешно?

Тут уж смех одолел всех собравшихся.

Гуркин спокойно переждал, когда собравшиеся успокоятся, пригладил усы и продолжил.

– На самом деле, друзья мои, это и не проблема вовсе. Достаточно нашим мудрым старейшинам собраться на великий сход-курултай. Принести, как положено белого скакуна в жертву духам нижнего и верхнего миров. Помолиться всем вместе тому богу, что к душе ближе. Боги скажут, кого выбрать из сотен лучших. Всего и надо – дюжину на ближайшие четыре года. На следующие четыре года других таким же образом и так далее. Двенадцать человек всегда смогут меж собой договориться. Только решать будут не большинством, а пока все судьи не придут к одному.

– Стой, милай! – Опять подал голос рыжий детина. – Какие ещё боги? Бог – един! Вы что это? Собираетесь с помощью диаволовых порождений, бесовских жертвоприношений общие вопросы решать? Православные не могут с такой бесовщиной примириться. Не для того наши предки древлего благочиния огненные моления[77] принимали. Не для того! – Рыжий от возмущения топнул ногой.

– Егор Евлампыч, дорогой! – Чорос успокаивающим жестом попытался осадить возбуждённого кержака. – Мы все здесь уважаем кержацкую веру, поэтому согласны, чтобы от ваших общин пара мест в общем совете всегда была закреплена. Если вам не нравится система жребия, выбирайте этих двух делегатов, как считаете нужным. Пусть это будет по вашей воле.

– Может быть, и алтай-кижи без бесовских камланий как-то обойдутся? – уже с нотами примирения продолжал гнуть свою линию Егор.

– Тут разговор принципиальный, Евлампыч, – обратился к нему его сосед с окладистой чёрной как смоль бородой. Алтайцы нашу веру уважают, нам на встречу идут. С нашей стороны тоже бы уважение проявить надотть. Какое нам с тобой дело, как и кому они молятся? Хочется им в Геенну Огненну, так хозяин – барин. Лишь бы нас не неволили.

– А господа казаки славной Кузнецко-Колыванской линии, что скажут? – повернулся Гуркин к сидящим у печи матёрым мужикам со странным для казаков азиатским разрезом глаз.

– Знатно вы, милостивые государи, придумали, – разгладил вокруг рта не очень пышные усы старший из них. – Вот только невдомёк мне, какà такà нам польза от этого горного инородческого царства. Нам казакам прижим, что устанавливают большевики, эти порождения жидовина и ехидны, будь оне трижды прокляты, никак не люб. Но под начало к алтайским баям и зайсанам мы тоже идти не хотим.

– Ты, Михей Иваныч, человек уважаемый, умный и жизнью ученый. Мы тебя знаем. Но сейчас ты не понял главное. Слушай ещё раз. – Начал снова объяснять Гуркин.

Никто ни под кого не идёт! Все живут свободно и сами по себе. Своими общинами и по своим законам. Результатами труда распоряжаются, как заблагорассудится. И только когда возникнут спорные вопросы с соседями, тогда придётся прибегать к внешним судьям. Кроме того возникнут вопросы торговли с Китаем, Монголией, да и Россией, обороняться вдруг придётся, грамота для всех тоже нужна. Эти вопросы и будем решать вместе.

В составе судей будут и от казачества и от кержаков, и от пришлых, если те не уедут, а главное, – Гуркин опять сделал театральную паузу, – главное, что решаться вопрос будет не большинством голосов, а пока решение не удовлетворит обе стороны.

– Это я понял, и это мне нравится, – пробасил Михей, – но вот скажи мне, мил человек, ежели, кто-то из спорящих не согласится решение суда выполнять? Его кто силой будет принуждать? Ась?

– Силой надо будет принуждать только совсем дураков, а нормальный человек разве против мира пойдёт? – Гуркин по прояснившемуся лицу казака понял, что до того дошло. – А вот для соблюдения общественного порядка, для обороны нашего новогосоюза, есть у меня мысль обратиться к господам казакам. Вас же на такую службу русский царь подряжал?

– Ну-у-у, можно сказать и на такую, – протянул задумчиво Михей, – но не совсем. По призыву казак должен явиться со своим обмундированием, конём и оружием, а провиант обеспечивала царская казна. У нас же, получается, всё сами обеспечивать будем? Если общественный порядок, охрана, кого попросят, это мы и сейчас готовы. Вот с обороной проблема. Для обороны надо много чего, начиная от ткацких фабрик и сухарных заводов, и заканчивая патронными, снарядными да ружейными фабриками. Вот с этим на Алтае полный аминь.

– Ты прямо настоящий министр вооружений, так всё грамотно…

– Погоди, Егорий, я ещё не всё сказал, – перебил Гуркина казак. – Кроме оружейной есть ещё проблема. Наш полковник Самохвалов, царствие ему небесное, её называл, – он немного задумался, вспоминая учёное слово, – «маблизационнаго ресурса». Так вот на Алтае нет, не только оружия и боеприпасов, нет и народу, чтобы можно было шапками закидывать. Мало нас на Алтае. Сожрут, нас красные и не подавятся. Один раз отобьёмся, другой раз отобьёмся, а на третий и отбиваться не кому будет.

– Это проблема, согласен. Но решение, кажется, мы нашли! Друзья, прошу внимания! – обратился Гуркин ко всем собравшимся. – Возможно, я ошибаюсь, но мы придумали…

– Егорий, стой! погодь мала! – Резко остановил речь увлечённого председателя Михей. – Я не знаю, что вы там придумали, но говорить о задумках в военном деле, открыто и на всё общество не след. Ты такое понятие – «военна тайна» слыхал?

– Михей Иваныч, возможно, ты прав, и вопрос стратегии и тактики надо обговаривать только с тобой, но здесь-то собрались люди серьёзные, не болтливые…

– Оно, конечно, не болтливые, всё такое – Михей сделал пальцами неопределённое движение в воздухе, – но порядок в нашем деле должно соблюдаться неотступно. Ты уже кому-то рассказывал о нашем собрании? – Вдруг тревожно переменил он тему.

– Только посыльным, – тревога передалась и Гуркину. – Но всем было строжайше указано, – держать язык за зубами…

Внезапно тишина была нарушена свирепым собачьим лаем. Чёрный пёс кадарчи[78] яростно облаивал кого-то. Судя по тому, что лай не умолкал, внимание на него не обращали. Грохнул выстрел. Лай сменился жалобным скулением. В тот же миг от крепкого удара дверь в горницу распахнулась. Из темноты сеней в комнату уставились стволы "Мосинок".

– Всем сидеть! Никому не двигаться! Кто шевельнётся, тому пуля в лоб без предупреждения! – раздался сиплый баритон. Хозяин баритона, расталкивая солдат и размахивая маузером, появился, в горнице. Гладко выбритый, невысокий мужик с аккуратной щёточкой усов над верхней губой, лет двадцати пяти прошёлся по горнице. Он расстегнул чёрную кожанку, чтобы все видели маузер у него на боку, но суконный шлем со звездой снимать не стал, демонстрируя неуважение к собранию.

– Попались, господа серапатисты[79], нациналисты, белобандиты недобитые! – Видно, что чекист просто счастлив от свалившейся удачи. Воображение уже рисовало ему рост карьеры, переезд в Барнаул и прочие радости жизни. – Гуркин Григорий Иванов сын, ты что-ли будешь? – он ткнул маузером в сторону председателя.

– По какому праву? – крикнул Гуркин. – Я член совета по нацменьшинствам. У нас здесь выездное заседание совета с представителями алтайских родов и русских общин Горного Алтая. – Продолжил он уже более спокойно.

– Так ты ещё и колчаковец!? – обрадовался чекист. – Засим объявляю ваше незаконное собрание закрытым, а вас всех арестованными. Сейчас! Все! Медленно поднялись! Руки сложили за голову, и спокойно идём на выход. В ЧК разберёмся, кто тут кто, и кого куда. Ножи, наганы, прочее оружие скидавайте на пол.

Тут же застучали падающие на половицы ножи и пистолеты.

– Эй, братушки, принимай арестованных, – крикнул чекист в сени. Вот только на радостях, обыскать арестованных он забыл…

…

Пользуясь темнотой в сенях, Евлампыч, выхватил из-под поддёвки наган и выстрелил в конвоира, – Бей сволочь краснопузую! – закричал он во всю мощь лужёной глотки.

Алтайцы не имели при себе огнестрельного оружия, но кучно навалившись на солдат, отобрали винтовки, придавили к полу, оглушили прикладами и выскочили во двор.

Чекист, поняв, какую глупость он совершил, вскочил на коня и, охаживая его плетью, унёсся прочь. Выстрелы, прозвучавшие ему вслед от обгорелых стен монастыря, ущерба не принесли.

– Мужики! – Михей принял на себя роль командира, – быстро оделись, и в гору. Если за полчаса успеем до Сайдыса[80] добраться, будет у нас шанс живыми уйти. Нас тут добрая дюжина непоследних бойцов. У каждого какая-нито пукалка имеется. Ещё от наших гостей четыре винтаря…

– Михей Евлампыч, – перебил казака Гуркин, – а может не бегать никуда, а прямо здесь в кустах засаду устроить?

– Оно бы можно, но слишком близко тут до Улалы. Вот, ты Гуркин сам и подумай. Прискачет через полчаса эскадрон гарнизона. Они нас быстро из монастыря выкурят и как кутят перебьют.

…

Действительно, через полчаса эскадрон «Боевые орлы» уже спешивался у развалин разрушенного монастыря. Комэск Коновалов, не слезая с каурой кобылы, стянул с головы папаху, рукой стряхнул с неё снег. Крякнув, перебросил правую ногу через луку седла, но спешиваться не стал. Потом обернулся к тому же чекисту, что не далее получаса назад чудом спасся от бандитской пули.

– Товарищ Плетнёв, давай, показывай, где твои злодеи, и куда они могли скрыться.

– Товарищ командир эскадрона, – Плетнёв предпочитал официальный тон, – на их месте я бы прямо здесь засаду организовал…

– Сколько там живой силы? – перебил его комэск, – ты вроде говорил про полтора десятка? Так?

– Вроде я…

– Вроде Володи, на манер Петра… не мямлите, товарищ комиссар. – Чуть добавил металла в голосе комэск. Он водрузил папаху на бритую макушку, надвинув её на самые брови. – Учитесь говорить чётко, кратко и по делу.

– Двенадцать человек я видел лично. – Немного подумав, ответил Плетнёв. – Наверняка были ещё, но мне на глаза не попадались. Все вооружены наганами и холодным оружием. Еще наши четыре винтовки…

– Вот, можешь, когда захочешь, – покровительственно заметил командир. – Теперь смотри вокруг. Если бы засада была, в нас бы во-он оттуда и вон оттуда уже палили бы. – Комэск тыкал рукояткой нагайки в сторону окрестных склонов. – Значит, засады нет, и надо искать следы, куда твои дружки съебались.

– Да чего там искать-то, снег пока ещё их не занёс. Во-он они, вверх по склону идут.

– А за горой у нас что? – уже серьёзным тоном спросил комэск. – А то мой эскадрон сюда только неделю как из под Сорокино перебросили. Местности не знаем.

– Плохо! Я тоже не местный… – Плетнёв протёр лицо и лоб большим платком. – Придётся напрямую по следам догонять, но мы же верхами, авось до темноты догоним?

– Эх, товарищ Плетнёв, товарищ Плетнёв … Молодой ты ишшо, горячий. Нас под твоё начало командировали, как прикажешь, так и сделаем, но ты всё-таки подумай чутка.

– Что тут думать, комэск? Надо быстрее в погоню…

– А то, что светлого дня осталось всего часа три, ты учёл? А то, что снег усиливается? Через полчаса никаких следов не увидишь. А что лошадь по тайге быстро ходить не умеет? – укоризненно начал объяснять Коновалов, как опытный вояка.

– То есть, ты предлагаешь, нам в Улалу с пустыми руками возвернуться? А эти белобандиты разбегутся опять по аилам, как тараканы. Вылавливай их потом по одному.

– Сам виноват, ты ж их самолично из рук выпустил. – Комэск утешительно похлопал по плечу Плетнёва. – Не журись, может и не расстреляют тебя. Хотя я б расстрелял, ибо глуп ты.

– Ах, я глуп?! – вспылил чекист. – Тогда командуй погоню, комэск.

– Как скажешь, – пробормотал в усы комэск и выдал зычным басом. – Эскадро-он! Слушай мою кома-анду! Спешиться! Лошадей под уздцы. Передовое охранение выступает немедленно, остальные по команде. Преследуем противника по следам. При столкновении по возможности брать живьём.

«Боевые орлы» начал размеренно подниматься между осин.

…

Снег падал на склоны Сугульского хребта всё гуще и гуще. Холодное декабрьское солнце не могло пробить тяжёлые тучи. Дневной свет мерк, постепенно разъедая чёткость форм и фигур. Бойцы эскадрона ВОХР промокли, устали, но не сдавались. Они с трудом пробивались сквозь мокрую холодную пелену тумана, скребущего зубчатую кромку гор. Под слоём свежего снега давно потерян даже намёк на след беглецов. Но Плетнёв упорно, как автомат, лез и лез вверх.

– Плетнёв! – Окликнул его командир эскадрона. – Тащ чекист! Прикажите поворачивать назад. Сейчас стемнеет. В темноте и кони, и люди могут ноги переломать. Себя не жалко, хоть людей пожалей.

– Нет! – Плетнёв, не оборачиваясь, огрызнулся, тяжело хватая воздух. – Скоро на гребень выйдем… Видно будет куда… эта сволочь ушла…

Вдруг серую тишину пробил резкий, как выстрел вопль: – Вер-ши-на! У-р-а-а-а! – Кто-то из бойцов достиг точки, от которой все пути вели вниз. Бойцы, не сговариваясь, рванули на голос.

Действительно, путь вверх закончился занесенным снегом скальным выступом. Куда идти дальше по-прежнему непонятно.

– Ладно… – Плетнёв смирился с очевидным. – Двигаем на север. Наверняка внизу река или ручей, который в Майму впадает, а там и до казармы полчаса ходу.

…

Часом раньше Гуркин с товарищами по несчастью перевалили через гриву на Сайдысу. Затем они поднялись прямо по руслу до ручья, и через перевал спустились в долину Улалушки.

– Опасно с вами дело иметь, – проворчал Михей Евлампыч, когда присел рядом с Гуркиным на привале. – Простой секрет не могли скрыть.

– Мы же простые алтайцы, – начал прибедняться тот. – Бесхитростные туземцы. Дикий, доверчивый народ, дети гор.

– Вот-вот, и я о том же. Как вам можно что-то важное доверить? – Михей не унимался. Вы ещё о какой-то тактике и стратегии говорить собрались. Смешно, ей богу…

– Значит, будем тренироваться… Т-с-с! – вдруг приложил палец к губам Григорий.

– Стой! Стрелять буду! – раздалась команда из пелены сумерек. – Кто такие? Куда прётесь?

Серое пятно сгустилось до тёмных очертаний человеческой фигуры.

– Мы идём в Улалу, заблудились в тумане, – начал плести Гуркин, незаметно вытягивая из-за пояса наган. – Может, уважаемый, поможете нам, выведете нас на тропу.

– Руки показал! – крикнул тёмный силуэт. – Держи их на виду, чтобы я видел, а то много тут варнаков всяких колобродит. Ты один?

– Никак нет, – Гуркин выставил открытые ладони перед собой. – Нас тут целый караван заблудился. Вызвали нас с разных мест в эту самую Улалу… а погода вишь как…

Внезапный порыв ледяного ветра заглушил последние слова.

…

Новосёлов и Вязилкин, немного подумав, загрузились мешком сухарей и отправились вверх по Улалушке. Там у подножия горы Сугул, среди горных пасек их должен был дожидаться отряд из остатков «армии» Белокобыльского. На одной из заимок они и расстались накануне. Изба на заимке была всего одна, да и та летовка без печки. Повстанцы свалили три еловых лесины, соорудив из них нодью[81]. На ней же и сподобились сварганить кулеш из остатков продовольствия. Для лошадок имелся только навес, не спасавший ни от снега, ни от ледяного ветра, поэтому бедные животные жались поближе к костру и к людям.

Вёрст пять, отделявших окраину Улалы от пасеки, Новосёлов и Вязилкин прошли быстро. Уже на подходе к лагерю они стали свидетелями разборки караула со странной, многочисленной, но разношёрстной командой.

– Товарищ, – обратился Новосёлов к караульному, – доложите, что происходит.

– По вашему приказанию, товарищ командир, останавливаем всех подходящих к лагерю, допрашиваем и реквизируем оружие и продовольствие, – караульный замялся, – по возможности.

– А вы, господа-товарищи, кто такие и куды путь держите? – внимание Новосёлова переключилось на беглецов.

Гуркин, как организатор, принял на себя роль переговорщика и вкратце обрисовал приключения своей команды.

– Значит, говорите, чекистов застрелили прямо в сенках? – недоверчиво расспрашивал старого кержака смуглый мужик в черной мохнатой папахе с ввалившимися щеками. – И никто не ушёл?

– Один успел, гнида. – Отвечал, почесав бороду, Михей Евлампыч. – Даже я в него попасть не сподобился. А я на губернских смотрах бывало, призы за меткость брал… Наверняка, солдат привёл. Однако господь нам помог. Вон какà погода ноне, хрена они нас найдут.

Утром следующего дня ударил морозец. Посланцы сеоков, родов и общин ещё затемно, по очереди стали расходиться. Было решено с активными действиями повременить до весны, а пока всё обдумать, взвесить и выработать предложения для следующего собрания. Место определили в урочище Солтон, где расположены родовые земли кумандинских сеоков.

Монгуш-оол к себе в Урянхай решил не возвращаться.

– Я домой приду, мне сразу надо будет обратно идти, чтобы к сроку вернуться. Так какой смысл ноги ломать? Я, Григорий Иванович, здесь с тобой поживу. Помогу чем смогу.

– Мы с Вязилкиным собираемся в родное Причумышье двинуть. Это верст двести отсюда. С мужиками из отряда Белокобыльского попробуем красные продовольственные обозы пощипать. Поэтому, если с нами, то без зимнего похода не обойтись.

– Тогда я с Чоросом останусь. Вместе весной и на Солтон пойдём. А пока может по глотку архи[82]? – предложил Монгуш, доставая объёмистую фляжку из-за пазухи.

– Да, от доброго глотка грех отказываться, я бы и чарочку пропустил. – Обрадовался Вязилкин.

К сожалению, повезло далеко не всем из членов великого курултая. Уйти удалось казакам, которые позже влились в отряд есаула Шишкина, урянхайскому посланцу Монгуш-оолу, Гуркину и староверам-кержакам. Шорских, телеутских и хакасских представителей поймали и без проволочки увели в Улалу, чтобы осудить примерно судом ревтрибунала. До суда их бросили в старый арестантский дом.

13. ТЯЖЕЛО В УЧЕНЬЕ, ЛЕГКО В БОЮ

(Посёлок Беспаловский Змеиногорского уезда)

– Длинны-ым – коли! – разносится над укатанной снежной площадью команда. – Вправо-о – отбей!

Валенки почти без звука шаркают по снегу. Молодые мужики и бабы с дрынами в руках послушно выполняют команды. Они выстроены двумя шеренгами друг напротив друга и вдохновенно машут палками. Штыковой бой – вещь в партизанской войне полезная, тем более в отсутствии патронов. В умелых руках в смертоносное оружие превращаются и косы, и вилы, и простые оглобли. Против пулемётов, конечно, не сыграет, а в ночном ближнем бою, да из засады вполне.

– Направо – назад! – снова зычный голос Степана Русакова. – Прикладо-ом – бей!

– Эй, Машка, ты чего дрыном мне по кумполу лупишь, – возмущается ломкий подростковый голос. – Не было же уговору взаправду лупить. Хорошо, шапка на вате…

– А ты, Петюньчик, отбивай ловчей, не зевай, – задорно отвечает девка. – В бою тебя шапка не спасёт даже и на вате.

– Прекратить разговоры! – сердито обрывает перепалку Русаков. Ему нравится роль унтера, он строжится и делает недовольный вид, но в усах прячет довольную ухмылку. Тем более что с ностальгией вспоминается ему лето четырнадцатого, когда его самого гоняли унтера в хвост и в гриву. Хоть пришлось ему тогда не сладко, но вспоминал он учение с благодарностью.

Редкий солнечный день начала зимы радовал лёгким морозцем. Всё-таки Алтайские предгорья это не промороженные ледяными ветрами степи Кулунды и Барабы. Поскрипывает и искрится под пимами утоптанный снег. Пышут жаром румяные лица. Дыхание собирается в лёгкие облачка.

Степан оглядывает своё «войско». Поначалу ему дюже не нравилась идея Гришана привлечь к службе девок и молодух. Гришан объяснял замысел просто – вдвое увеличивается мобресурс, притом, что у бабы тоже две руки и две ноги. Однако уже через неделю после начала обучения оказалось, что бабы уступают только в силе удара, зато в выносливости, в реакции, а особенно в исполнении приказов превосходят мужиков. Гранаты мечут плохо, с разборкой и сборкой винтовки пока тоже не очень, зато чистка что нагана, что "Мосинки" у них всегда на ять.

Взглянув на солнце, Степан решил, что пора переходить к строевым упражнениям. Почему-то батька Гришан уделял особое внимание движению строем, это было непонятно Русакову. Не укладывалось в его голове для чего партизану дурацкая шагистика. Гришан что-то пытался объяснять, даже примеры какие-то приводил, но пока бойцы его не понимали. Но выполнение приказа командира даже в отряде анархистов обязательно. Это поняли все.

– Отряд! – зычным тенором выкрикнул команду Степан. – В две шеренги становись! Оружие напле – чо! Ша-а-а-ом! Арш!

Строй не блистал выправкой, да и в ногу попадал через раз. Бойцы не успели приноровиться друг к дружке, запинались и частенько сбивали строй, но уже заметно реже, чем две недели назад, когда в Беспаловском ввели всеобщую военную подготовку.

Предревкома Змеиногорска Жидков Пётр Дмитриевич и военком Змеиногорского уезда Грузинский, подходя к посёлку со стороны города, минут десять любовались на ритмичные движение черных фигур в папахах и платках. Заметив перестроение, Жидков вздохнул, сдвинул обшлаг рукава шинели и посмотрел на траншейные[83] часы. Пора было двигать дальше. Сегодня у них важная встреча с председателем Беспаловского Совета.

Внезапно на дороге прямо перед Змеиногородскими начальниками выросла белая, словно призрак, фигура. Из-под полотняного капюшона весело зыркнули черные глаза. Борода и усы полностью скрывают низ лица, поэтому не понятно настроение караульного.

– Здравия желаю, товарищи, – невысокий крепыш приветливо протягивает руку для рукопожатия. – Добро пожаловать в посёлок Беспаловский. Вы к нам по делу?

– И вам не хворать, товарищ, – степенно отвечает Жидков. – Я предревкома Змеиногорского уезда. Есть нужда с вашим председателем встренуться. Где я его найду?

– Это Силантия Мамонова что ли? Так в избе, где у нас Совет заседает. Прямо по дороге, товарищи, шагайте, не промахнётесь. Колокольню видишь? Во! Рядом с ней бывша поповска изба, крепка такà, с подклетом.

Жидков и Грузинский отправились было по указанному пути, но вдруг внимание Жидкова привлёк странный факт.

– Уважаемый, – он обернулся к караульному, – а вы, почему не в армии? В опасное для республики рабочих и крестьян время вы почему-то стоите на окраине посёлка. Дезертир?

– Никак нет, – мужикуу явно не понравился вопрос. – Я уже вырос из призывного возраста, пятый десяток разменял. Просто выгляжу молодо. А в карауле потому, что время ноне такое, в горах много лихого народу бродит, а у нас бабы, детки, овечки, коровки. Вы, товарищи следуйте, куда вам надо, а у меня служба.

На том и расстались.

В поповской избе висел смрад от махорочного дыма, запаха немытых тел и навоза с натоптанных пимов. Как раз собрался Совет бывших волчихинских повстанцев, роговских анархистов в лице Новосёлова, Вязилкина, Руфины Закурдаевой и беспаловцев принявших идеи анархии близко к сердцу. Ефим Мамонтов тоже присутствовал, но сидел в стороне. Появления предревкома и военкома уездного города, да ещё и без охраны никто не ожидал.

– Приёмы штыкового боя – это здорово! – выступал стоя перед тесно сидящим людом, батька Гришан. – Строевая подготовка, метание гранат, разборка и чистка оружия – тоже замечательно! Но, товарищи! – он сделал паузу, – очень плохо, просто отвратительно то, что трое из четырёх наших бойцов не умеют читать и писать. Я сейчас хочу выслушать ваше мнение, как нам это безобразие ликвидировать. Силантий, ты имеешь, что-то сказать?

– А чего я? – Силантий не горазд на произнесение речей. – Как по мне, так и нахрен сдалась мне энта ваша грамота. Я белку в глаз бью, ближнюю тайгу знаю как свои пять пальцев, батька, зачем мне грамота?

– Погодь, товарищ Мамонов, – тормознул его Новосёлов, – батька, давай я Силантию отвечу?

– Тебе дядька Силантий, как никому другому грамота нужна. Ты ж у нас уже целый месяц как предсовета. Председатель и читать не умеет? Так не можно! Принесёт тебе нарочный каку бумагу, и что ты с ей делать зачнёшь? на самокрутки пустишь? Али в нужник пустишь, жопу подтирать?

Народ дружно заржал.

– Хорошо сказал, Иван Панфилыч, – Рогов снова вступил в беседу. – С председателем, тут даже и вопросов никаких быть не может. Силантий, у тебя как с обучением, читаешь-пишешь?

– Не шибко складно пока, но прочитать приказ уже смогу, если печатными буквами. Не понимаю пока эти дурацкие рукописные закорючки.

– И то хлеб… – Гришан продолжил, – нам просто необходимо, чтобы каждый наш боец умел прочитать и понять мой приказ. Написать понятное донесение, прочесть карту и составить схему местности. Каждый…

Внезапно глухой стук в дверь заставил прервать речь о пользе грамоты. Рогов замолчал и вопросительно поднял глаза на Мамонова.

Тот пожал плечами, выражая недоумение, и крикнул:

– Входи, кто там ни есть. Докладай свою нужду. Тока быстро, работаем мы сегодня.

Присутствующие не смогли сдержать удивления, увидев перед собой городских гостей. Все потянулись здороваться пренепременно за руку. С Силантием они даже облобызались троекратно, как старые и добрые друзья.

– Мужики, – начал после приветствий Жидков, – здорово, что вы все здесь, потому как у меня к вам наиважнейшее, просто архиважное дело имеется. Просьба у меня к вам есть.

– Давай, уже излагай, что ты тянешь кота за яйца? – поторопил гостя Силантий. – Поможем, чем сможем.

– Получил я тут депешу из губревкома[84]. Пишут, что по донесениям разведки в наши края из Китая возвратился есаул Шишкин. Ага, тот самый, что в августе тут злодействовал. Помните, как он внезапным налётом город захватил? Так говорят, из Китая его китайцы попёрли и этот злодей снова здесь.

Приказано силами Змеиногорского гарнизона найти и уничтожить банду есаула Шишкина. Гарнизон у меня, сам знаешь какой, тут бы город удержать, не то, что за казаками по горам зимой гоняться.

У вас тут цело войско уже обучилось.

– Вот видишь, – перебил предревкома Рогов, – а ты спрашивал, зачем я всех военному делу обучать начал.

– Да я понял уже… Дай дальше сказать. В общем, хочу я предложить твоим бойцам заняться ловлей Шишкина. По последним сведениям он разграбил рудники Семёновский и Опеньшевский в нашем уезде. Село Верх-Алейское позавчера захвачено. Как всегда партактив расстреляли, председателя повесили на воротах, реквизировали запасы продовольствия и боеприпасов. Вчера их видели около Плоского, движутся в направлении Змеиногорска.

Перебив предревкома, в разговор вступил его напарник, военком Змеиногорска, – тут дело такое… у нас гарнизон набран из мобилизованных осенью крестьян и ненадёжен. Кроме того, с дисциплиной полный швах. Ротный молодой из томских студентов, справиться с мужиками не может. Боюсь, что грохнут его, как только Шишкин палить начнёт.

– Мужики, – взмолился Силантий, – я чем вам помочь могу? Бойцы у нас есть, это правда, целая рота наберётся, все сознательные, можно сказать, идейные. А видели вы, с чем они тренируются? Вилы, косы, жерди всякие. Вы же у нас все винтовочки ещё по весне изъяли.

– Винтовки, наганы, патроны к ним, даже гранаты по паре штук всем выдам. – Тут же пообещал военком. Нам из Барнаула после летних событий этого добра прислали с запасом. Если хорошо себя покажете, заслужите, так сказать, доверие, оставлю вам на ответственное хранение. Буду ходатайствовать в губревкоме о создании в Беспаловском самостоятельного гарнизона самообороны.

Бастрыкин, Мамонов и Русаков сразу повернули головы к Рогову и Новосёлову. Те, как ни в чем не бывало, продолжали внимательно слушать гостей. В воздухе повисло ощущение чего-то необычного, тревожного и одновременно радостного.

– Если оружие дадите, тогда разговор другой, – кивнул головой Мамонов.

– Другой, то другой, – перебил его Рогов, но у меня тут друга идея есть. В условиях, когда гарнизон ненадёжен и слаб, оборонять город – только лишние жертвы. Вам товарищи из Барнаула каку задачу поставили? Напомните, пожалуйста.

– Силами гарнизона города Змеиногорска найти и обезвредить, – начал зачитывать телеграмму Жидков, – банду есаула Шишкина, бесчинствующую в верховьях рек Алей и Уба. Об исполнении доложить не позднее…

– Вот! Видите! – Рогов перебил предревкома. – Вам следует, согласно приказу, найти банду. Значит так, – отправляйте ваш гарнизон в полном составе на поиски. Сами эвакуируйтесь к нам в Беспаловский. Город оставляйте Шишкину, это будет для него ловушка. Он спокойно в город войдёт, начнёт грабежи обывателей, тут мы его и накроем.

– Интересный коленкор, – недовольно проворчал Грузинский, – а грабежи, значит, для тебя – так, кот начихал? Как же будет выглядеть потом наша родная советская власть в глазах мирного гражданского населения?

– От грабежей никуда не деться, – продолжил Рогов, – вашему гарнизону, даже с нашей помощью, город не удержать, а вот внезапной атакой вполне можно разбить и более многочисленное войско. Только решать надо сразу. Прямо сейчас надо решать.

– Чего там решать! – вздохнул Жидков, – прав товарищ, надо сегодня всё успеть сделать. Ты, товарищ Грузинский, займёшься гарнизоном. И, знаешь, бери провиант, оружие и веди мужиков сам, студентика этого пристрелят, неровён час, а тебя должны послушаться, ты всё-таки против самого Пепеляева воевал. Я займусь эвакуацией и вооружением Беспаловского отряда. Тебя, товарищ, как звать-величать? – обратился он к Рогову.

– Моисеем Фёдоровичем зови, товарищ, – усмехнулся в усы Рогов и обвёл взглядом соратников, собравшихся за столом.

…

(Окрестности Змеиногорска. Банда есаула Шишкина)

Михей Иванович Мельниченко вместе с Антоном Панкратовым до родной станицы Солонешной добраться так и не сподобились. В верховьях реки Песчаной пересеклись их пути с «армией» есаула Шишкина.

Есаула китайские власти вытурили из окрестностей Кобдо за «плохое поведение». С атаманом Кайгородовым у него тоже не срослось. Александр Петрович у себя в Алтайской сечи конкурентов не терпел. Он хоть и принял бежавшие с Бухтармы казачьи отряды Смольянинова, Шишкина, Ванягина, выдал патроны и провиант, но связываться со слишком самостоятельными командирами не захотел. Пришлось остаткам бывшего казачьего войска Иртышской линии скрываться по тайге, в надежде, что когда-нибудь про них забудут.

Мельниченко и Панкратов, опасаясь за свои жизни, предпочли присоединиться к Шишкину. Отряд невелик – около двухсот сабель. Имелся один пулемёт с парой лент, которые берегли как зеницу ока. Панкратову выдали красные казачьи погоны с тремя лычками урядника, а Мельниченко вахмистра.

Пятнадцатого декабря передовой разъезд Шишкина, спустился к южной окраине Змеиногорска, не встретив на пути ни одного человека. Казаки не стали углубляться в город, лишь погарцевали вдоль дороги на старый рудник и вернулись к основному отряду.

– Господа, – обратился Шишкин к своему «штабу» в лице сотника Фалалеева и хорунжего Захарова, – по донесению наших дозорных Змеиногорск никак не охраняется. Красные либо спят, либо здесь какая-то хитрость. Хотелось бы услышать ваши предложения. – Он закурил толстую самокрутку.

– Я бы произвёл разведку боем, – Захаров настроен решительно. Он молод, горяч, даже поражения последнего года не охладили его пыл.

– А я бы всё-таки дождался утра, – сотник настроен более осторожно. – Утром сам бы сходил в город, зашёл бы на базар, послушал, о чём обыватель толкует, а после бы решал, что делать дальше.

– Степан Васильевич, всё ты правильно говоришь, – перебил сотника Шишкин, – но нет у нас, ни сил, ни времени. Тут если даже красные нам засаду приготовили, то есть шанс выхватить приманку из мышеловки и удрать снова в горы.

– Предлагаю, лихим ночным налётом занять город до утра, а на утро по темноте, уйти по Карболихе через Колыванский хребет. Это позволит сбить преследователей со следа, если таковые будут. – Снова оживился хорунжий.

– Поддерживаю! – Шишкин щелчком отправил окурок в сугроб. – Вряд ли красные ночью будут нас брать. Я бы на их месте дождался утра и взял бы казачков-разбойничков тёпленькими. Через час выступаем.

…

(город Змеиногорск)

В полночь сотня на рысях входила в спящий город. Змеиногорск встретил налётчиков тишиной, нарушаемой лишь редким собачьим лаем. За ставнями домиков городских жителей было тихо. Отблески пламени факелов играли на синих сугробах плохо очищенных улиц. Уже через пять минут казаки остановились перед зданием дома горных офицеров, где размещался уездный ревком. Окна его чернели подобно дуплам. Никаких следов жизни видно не было.

Фалалеев не спеша поднялся на крыльцо. Стукнул осторожно сначала костяшками пальцев, потом кулаком. Ревком, как и весь город, спал глубоким сном.

– Ломай, робяты, двери, – скомандовал сотник, – не хрен больше время терять. Берем только патроны, жратву и курево.

Через минуту входная дверь выломана, и казаки рассыпались по комнатам. Большинство дверей были распахнуты, а комнаты за ними – абсолютно пусты.

– Василич, – крикнул, выбегая на крыльцо Мельниченко, – здесь ничего нет! Похоже, нас ждали.

– Проверьте заводской склад, а эту конуру сожгите нахрен! Только проверьте, чтобы никто из наших там не остался. – Скомандовал сотник.

Через минуту языки пламени нехотя стали вгрызаться в сухие стропильные балки. Вскоре из окон повалил густой белый дым, сквозь который пробивались языки пламени.

После того, как обнаружилось, что ни на складах завода, ни в казармах гарнизона не осталось ничего полезного, казаков охватила неудержимая злость. Вместо того, чтобы немедленно оставить город, они начали поджигать всё подряд.

Пытавшихся призвать к порядку, просто посылали на хуй, рыча и брызжа слюной в лицо. Хорошо, что зимой огонь разгорается не так шустро как летом, а то бы от Змеиногорска не осталось бы ничего.

…

Из Беспаловского всполохи пламени над городом увидели сразу. Но чтобы дойти пешим ходом потребовалось около часа. Деревянный центр города уже был охвачен пожаром. Между домами метались перепуганные жители. Беспаловцы вступили в борьбу с огнём, по ходу дела отстреливая, увлечённых грабежом и не ожидавших нападения, казаков Шишкина. Почти две сотни бойцов методично очищали квартал за кварталом, и уже через пару часов город был свободен от бандитов. Пожар к этому времени тоже прекратился.

Взвод всадников под личной командой батьки Гришана рванул одновременно с пешими частями и, обогнув город со стороны кладбища, наткнулся неожиданно для себя на «штаб» Шишкина.

– Рысью! – Заорал батька во всю глотку. – Ма-а-а-рш!

Никто не успел даже выстрелить. Всех командиров взяли в плен. Шишкин, Захаров, Мельниченко сидели связанные по рукам и ногам прямо на снегу, ожидая решения своей участи. Лишь Панкратова, пытавшегося сопротивляться, застрелили, и он лежал, подставив обезображенное лицо холодному декабрьскому ветру.

В возбуждённом мозгу Рогова внезапно созрел очередной план.

– Кто тут Шишкин? – Обратился он к пленникам. – Не боись, красным не отдам, а вот себе на службу взять готов.

– Не трудись, любезный. Мы тебе не верим. Да и сам ты разве не красный? – хрипло выдавил Мельниченко.

– Я скорее чёрный, – усмехнулся Гришан. – Красных мы спровадили в горы, ваш отряд ловить. А сами вас здесь встретили. Сейчас, похоже, наши ваших в городе добивают… Но мне нужен Шишкин. Мне что, прикажете, по одному вас расстреливать?

– Не надо никого расстреливать, я, Шишкин Дмитрий Яковлевич, есаул Сибирского казачьего войска, Георгиевский кавалер, к вашим услугам.

– Вот это добре! – Обрадовался Гришан. – Пойдём, брат Шишкин, переговорим о делах наших скорбных.

– Как? Прямо здесь разговоры будем разговаривать? – удивился такому повороту Шишкин. – Может в избу какую-нибудь?

– У стен есть уши! – Усмехнулся в усы Гришан. – Слышал, господин есаул, таку присказку? Я бы не хотел, чтобы о наших с тобой разговорах узнали власти уезда. Мы с ними дружим, но… короче, сам понимаешь. У них человека расстрелять, что муху прихлопнуть… Может вас всех троих до Беспаловского сопроводить? Тут всего верст семь будет.

– Давайте так. Лучше идти, чем сидеть тут на снегу и геморрой себе отмораживать. – Согласился с предложением Шишкин. – Господа, вы согласны? – обратился он к Захарову и Мельниченко.

Не успели казаки ответить, как приблизилась разношёрстная толпа во главе с Жидковым. Все возбуждены, размахивают руками и что-то кричат в радости от быстрой и лёгкой победы.

– Неужто самого Шишкина взяли? – обрадовался предревкома, увидев сидящую на снегу фигуру в офицерской шинели с алыми погонами есаула. – Молодец, Моисей Фёдорыч! Выношу тебе личную мою благодарность! Шишкин, ну ка встать, бандюга, когда к тебе представитель советской власти обращается.

Шишкин продолжал сидеть неподвижно.

– Товарищ Жидков! – Встрял батька Гришан. – Дозволь мне с этими паразитами пообщаться. У меня к ним личные счёты имеются. Мы его чутка поспрашаем, а потом вам отдадим. Девайте потом его куда хотите.

– А если этот бандит от вас сбежит? – засомневался Жидков. – Ты глянь, как он глазенапами зыркает.

– Куда он ночью да зимой, да со связанными руками сбежит? – попытался выцарапать Шишкина Гришан.

– Ладно, забирай эту сволочь до утра, но смотри, не подведи меня. Сдашь мне его не позже полудня живым и по возможности невредимым. Тогда мы с мужиками сегодня будем победу отмечать. У Миронихи самогону на всех хватит, так что могёшь присоединиться.

– Договорились! Сейчас, только этих бандитов до места сопровожу и к вашей компании пристану. Где гулять будете, решили уже?

Да у меня в дому и соберемся, – сказал, чуть подумав, Жидков. – Эти же гады и совет сожгли, и военкомат, и заводскую управу. С-с-суки! – Он с размаху заехал сапогом под рёбра пленному.

– Часа через два будем с моими командирами вместе, смотрите весь самогон не выпейте, – пошутил напоследок Гришан. – А ты, вашбродие[85], поднимайся и пошли. Вы двое, тоже, кончайте прохлаждаться. Да не вздумайте, в самом деле, стрекача задать…

…

– Как же мне с вами быть, вашбродие? – начал беседу с вопроса батька Гришан. – Видал, как Жидков твоей головы хочет.

– Ну и отдай, моя голова сейчас ничего не стоит, – Шишкин равнодушно посмотрел в глаза своего нечаянного спасителя. – Чего ты сам мучаешься и меня мучаешь? Всё равно конец один. Застрели, а труп отдай. Тебе зачтётся.

– На кой хрен мне сдался такой зачёт? Сам подумай. Мне такие люди, как ты, край как нужны. Ты же грамотный офицер, говорят, карты сам умеешь составлять?

– Кому сейчас нужны какие-то карты? Всё катится в тартарары, и ты хочешь, чтобы всё катилось по карте?

– Ты, Шишкин, не понял, а говорили, мол, умный… – Гришан вздохнул. – Попробую ещё раз. Я собираю отряд удачливых, умелых, умеющих отдавать и исполнять приказы бойцов. Я сам такой. Новосёлов Ванька, вообще везунчик. Раз десять от красных уходил. Про партизанского генерала Ефима Мамонтова даже ты, наверное, слыхал. Колька Бастрыкин из Волчихи – народный талант! Это он летом Змеиногорск на штык взял. Про тебя тоже говорят, мол, Шишкин, кого хочешь, вокруг буя обведёт… Вот! Поэтому у меня для тебя есть предложение. Ты идёшь ко мне в отряд, как начальник штаба. Учишь мужиков тактике, правильному сочинению приказов и всему такому прочему.

– Допустим, – в глазах есаула вспыхнул огонёк надежды, – а как ты с тем большевиком, что на нас напрыгивал, объясняться будешь? Он же перед начальством страсть как выслужиться хочет…

– Жидков такой… Придумаем что-нибудь.

– Например, пристрелим при попытке к бегству… – Мамонтов включился в разговор. – Так! Было темно, лица он твоего не видел, распознал только по погонам. Мы сейчас всё решим.

Трупов в городе много, подберем схожего роста, твою одёжу на него напялим. Жидкову скажем, что ты рванул в гору. Пришлось нам тебя стрельнуть. Труп в твоей шинелке ему предъявим. Если Жидков даже и засомневается, то до правды докопаться у него не получится ни-за-что. – Ефим Мефодьевич выразительно произнёс последнее слово по слогам.

– Делайте, как хотите, – Шишкин опять впал в меланхолию. – Вот только, попрошу об одном одолжении. Захарова и Мельниченко можно при мне оставить? Опытные вояки, оба германскую прошли, с Колчаком до Перми дошли, потом сюда. Кстати, судя по тому, что ни тот ни другой даже не ранены, оба из тех, что вам нужны. Везунчики, самое то, что ты ищешь.

– Слава Анархии, их большевики не ловят, как тебя, поэтому с ними всё куда проще. Поставим на довольствие, проверим знания и навыки, познакомим с основными положениями анархизма…

– Так вы прямо идейные?

– Ха! А ты думал, так, погулять вышли? Нет, вашбродь, у нас Ванька Новосёлов теорию анархии и по Кропоткину, и по Бакунину… на ять. Даже какого-то Прудона[86] знает. – Гришан многозначительно поднял палец. – Что самое интересное, в корне все эти философы говорят о справедливости так, как мы, русские мужики, её понимаем. Представляешь?

Шишкин горько усмехнулся, – я как человек военный и технический в этой гуманитарной философии мало что понимаю, но раз у вас тут такие светлые умы, – он опять усмехнулся, на этот раз с изрядной долей скепсиса, – надо будет и мне ознакомиться.

– Во-о-от! Это ты верно толкуешь! – не уловив иронии, Гришан довольно хлопнул Шишкина по плечу. – Чувствую, мы с тобой сработаемся.

…

На следующий день, не успело солнце достичь зенита, как у дома, который занимал предревкома Жидков, остановились сани. Рядом с санями гарцевали двое всадников. На кауром жеребчике – батька Гришан. На гнедом – Савелий Мамонов. Они решил лично сопроводить тело Антона Панкратова, убитого во время лихой атаки на казачий штаб. На офицерской шинели хорошо видны алые есаульские погоны.

– Хозяин! – Крикнул Гришан. – Хватит спать, выходь из избы, принимай подарочек!

На крыльцо вывалился помятый Жидков. С похмелья он зол на весь мир, но пытается соблюсти приличествующий высокому чину вид. Мутным взглядом он огляделся по сторонам и наконец, зафиксировал взгляд на санях и лежащем в них теле.

– Так. Я не понял, – мотнув головой в сторону Мамонова. – Товарищ Мамонов, где пленный? Вы его расстреляли без моего приказу?

– Никак нет! – глядя сверху на председателя, попытался объяснить ситуацию Силантий. – Убечь пыталась, белобандитская сволочь. Уже мы Змеиногорск прошли, он как даст дёру… Фёдорыч его едва успел подстрелить. Скажите спасибо, что не живого, так мёртвого Шишкина мы вам доставили.

– Ну, блядь! – начал грязно ругаться Жидков, – ну, ёб же вашу мать! Вы, что ж, суки, мне мёртвяка этого сраного притащили! В жопу себе его засуньте… Вас расстрелять мало, блядь.

– Товарищ, спокойно! – прервал поток начальственного гнева Гришан. – Есаула Шишкина так или иначе больше нет среди живых. Отправляйте в Барнаул телеграмму об уничтожении банды Шишкина в полном составе. Вот увидите, вам губчека благодарность объявит, а может даже наградит…

– Ты, Моисей Фёдорыч, в самом деле так считашь? – резко сбавил обороты Жидков. – Наверное, ты прав. Вот только эти пидарасы сожгли вчера телеграфный аппарат. Придётся нарочного в Рубцовскую посылать.

…

Через три дня в Змеиногорск была доставлена депеша из Барнаула. В ней содержалось поздравление от партийного и военного руководства губернии, краткого выражения благодарности и обещания доставить именной маузер, как награду за подвиг уничтожения врагов трудового народа.

14. АЛТАЙ ДЛЯ АЛТАЙЦЕВ

(село Узнезя на Катуни. Отряд алтайских повстанцев)

Сине-зелёные всполохи мерцали, постепенно затухая, на обгорелых брёвнах. Лёгкое потрескивание пламени постепенно стихало. Еще накануне это были стены добротной избы. Утренний ветер уносил к Каменным Воротам[87] горькие запахи дыма, горелой шерсти и крови. Село Узнезя, ещё вечером полное жизни, перестало существовать. Русские и крещёные алтайцы, жившие здесь, вырезаны до последнего младенца, а избы преданы огню. Днём раньше были сожжены деревни Аскат и Анос.

– Акам[88]! – утомлённый бессонной ночью коренастый боец в шубе из овчины с лисьим воротником, обернулся к сидевшему верхом на гнедой лошади старику в такой же шубе. – Куда теперь? Может нам Элекмонар сжечь? Тут всего вёрст десять…

Зайсан сёока Мамак Сыгыр не торопился с ответом. Он понимал, что только внезапность позволила его отряду уничтожить три русских деревни. Помогло и то, что комиссары отобрали у всех осёдлых огнестрельное оружие. Узнезя самое крупное село – сорок пять дворов, молитвенный дом и школа при нём. Возможно, поэтому батыры не доглядели. Кому-то из жителей ночью удалось сбежать. Цепочка следов вела вверх по склону к вершине Суру-Кыр. Беглец, скорее всего, достиг Чемала и значит надо ждать погони. Там на постое отряд милиции в полсони сабель. Охраняют Чемальский тракт.

– Ты, Акча, хороший воин, хороший охотник, – прохрипел Сыгыр, – но слишком тороплив. Вот это видел? – он ткнул камчой[89] в направлении цепочки следов.

– Энэнен куте[90]! – Акча сплюнул с досадой себе под ноги. – Ушла какая-то сука… Наверное, уже в Элекмонаре. Тогда уходить надо?

– Опять ты торопишься, Акча, уходить куда? Собери лучше воинов. Я пока подумаю, что дальше делать. – В голове у Сыгыра появилась мысль подождать милицию в засаде. Он даже начал прикидывать, куда кого можно поставить. Но, увидев разношёрстное войско, съезжавшееся на берег Катуни, зайсан отказался от этой мысли. С убийством безоружных его бойцы справятся легко, это они уже доказали, а вот с полусотней солдат с винтовками его войско не выстоит и полчаса, даже если нападёт внезапно.

– Акам, а давай хитрость устроим! – Акча снова тронул командира за локоть. – Поднимемся по реке до гребня, потом по гребню пройдём до Каракол, а оттуда, как снег на голову свалимся в Элекмонар. Красные будут здесь, а там их не будет. Одни мужики да бабы, а с ними мы быстро разделаемся.

– Я надеялся, что мой племянник умнее, а ты совсем дурак, – рассердился Сыгыр, – лошадей ты в горах, чем кормить будешь? А что дорога займёт не один день, а целых три, ты подумал? Красные сегодня уже тут будут, и вечером обратно вернутся. Через пару дней ты к ним в лапы и свалишься. Как есть дурак!

Вскоре сотня алтайских головорезов скрылась за поворотом речки Узнези, направляясь вверх по течению. Начавшийся снегопад уже через полчаса скрыл следы лесных бандитов.

После того, как в декабре красные расстреляли несколько уважаемых баев и зайсанов влиятельнейших родов, терпение алтайцев иссякло. Лесные охотники и скотоводы поднялись на борьбу с пришлыми грабителями.

– Мы присягали на верность Белому Царю и его роду. Русские свергли царя, а значит мы свободны от уплаты ясака и других податей, – так стали говорить старейшины всех сёоков. – Пусть русские убираются с нашей земли.

…

(Барнаул)

Начало февраля 1921 года было отмечено в Барнауле необычным для конца зимы морозом. Матвей Ворожцов, чтобы не выходить лишний раз на улицу, оставался ночевать прямо в камере следственного изолятора губЧК. Здесь дрова тоже экономили, но топили круглосуточно. В разговорах с сослуживцами, смоля папироску, он смеялся, – я сам себя за решётку определил и сам себя же охраняю, даже баланду хлебаю ту же… За что боролись, спрашивается?

Умывшись и приведя себя в порядок, Матвей поднялся в кабинет. Только он собрался приступить к отработке оставленных со вчерашнего вечера дел, как дверь с шумом распахнулась.

– Матвей Иванович, – молодой белобрысый дневальный торопливо частил с порога. – Вас срочно Аристов требует!

– Вот так всегда, – буркнул Ворожцов, недовольный, что всё-таки придётся выходить на мороз. – Понял, сейчас буду.

Кабинет предгубревкома Алтайской губернии располагался на соседней улице в таком же двухэтажном купеческом особнячке. Идти не далеко, но без валенок и полушубка всё равно не пойдёшь. Приказ есть приказ, и через четверть часа Ворожцов вместе с другими руководителями губернии сидел в кабинете предревкома.

Всеволод Васильевич Аристов, молодой худощавый человек в чёрной косоворотке, подпоясанной солдатским ремнём, ходил из угла в угол перед большой картой губернии.

– Товарищи! – Он, наконец, собрался с мыслями. – Буквально час назад я получил срочную телеграмму из Омска. Сибревком требует от нас откомандировать все свободные воинские части. В Тобольской губернии разгорелось очередное кулацкое восстание. Масштабы могут быть велики, если не подавить в зародыше. Оно уже охватило Игналинскую, Петропавловскую и Слободо-Бешкильскую волости Ялуторовского уезда. Полыхает Ишимский уезд. Советская власть временно пала в Ишиме и Ялуторовске. Такие дела, товарищи.

– А у нас лишних войск нет! – возмущённо крикнул с места командир двадцать шестой дивизии Гайлит. – Дивизию после прошлогодних боёв раскидали по всему Алтаю. Как её сейчас соберешь? Пускай Москва войсками делится. С Польшей, вроде как, замирились…

– Ян Петрович, я с тобой согласен, но Сибревком решил по-другому, – Вздохнул Аристов. – У Москвы под боком Тамбовщина с лета полыхает. Демобилизацию они затеяли… К партзъезду готовятся… Так что, дорогой товарищ Гайлит, придётся нам как-то выкручиваться. Мы сейчас заслушаем товарища Анатолия[91]. Матвей Иваныч, расскажи нам, что твои чекисты могут выставить на сегодняшний день? Сколько штыков? Сколько сабель?

Ворожцов за последний год почти отвык от партизанской клички. Он слегка растерялся, но быстро взял себя в руки. Поднялся со стула, одёрнул гимнастёрку, кашлянул, собираясь с мыслями.

– Товарищ председатель, – начал, аккуратно подбирая слова, – по обстановке в губернии могу доложить только ситуацию недельной давности. На конец января в долине Чумыша снова появилась банда Новосёлова. Количество бандитов пока точно неизвестно, но не более сотни сабель. Деревню Уксунай они на один день захватывали.

Ворожцов опять на мгновение задумался.

– Удалось ликвидировать банду есаула Шишкина. Его голову в замороженном виде прислали Змеиногорские товарищи.

Выставить какое-то количество сабель, конечно, можем, но не большое. По той же причине разбросанности частей по всей губернии. Тем более что что-то странное происходит с декабря месяца в Бийском уезде, в его горной части. Начальник ЧК Плетнев из Улалы сообщает, что какие-то банды алтайских баев жгут сёла и режут русских и крещёных алтайцев. Лично я не очень верю в эти сказки, потому что знаю алтай-кижи. Народ мирный и покладистый.

– Не отклоняйся на всякую ерунду, – перебил Ворожцова Аристов. – Сколько там этих алтайцев? Шиш да маленько. Там на границе Кайгородов окопался… Этот куда опаснее будет, но Кош-Агач далеко, успеем с ним после разобраться. Телеграфируй Плетневу пусть выходит всем отрядом сюда, командируем его в Ишим. Ещё кулацкие банды в губернии есть?

– К сожалению, имеются. Говорят, что в Славгородский уезд вернулся бывший партизан Козырь.

– Это уже серьёзно! Что конкретно известно? Как население относится к банде?

– Ходят слухи, что бандитствуют они опять по сёлам. Занимали и грабили Черный Дол и Знаменку. Население поддерживает банду продовольствием.

– Плохо! Опять придётся заложников брать. Что ещё?

– По некоторым сведениям с Кузнецкого уезда в сторону гор движутся после разгрома анархо-бандиты Белокобыльского. Короче говоря, моя бы воля, я бы никого с Алтая никуда не отправлял. Работы для чекистов, чоновцев и армейцев непочатый край.

– Не нам с тобой, дорогой товарищ Ворожцов, это решать. Реввоенсовет республики постановил, Сибревком откозырял, придётся подчиняться.

Через пару дней эскадрон «Красных орлов» Сухова и ЧОН Зыкова уже грузились в теплушки на Бийском вокзале. На весь горный Алтай остались только местные гарнизоны, состоявшие из коммунистов и комсомольцев.

…

(Улус Соузга. Кам Каначак)

Зима этого года старику Каначаку принесла много хлопот. Он жалел о старом аиле, что сожгли грабители из Тулуна. К новому, в улусе Соузга, ещё не привык. Всё ему казалось не то и не так. Братья Роговы помогли прошлым летом построить, как ему поначалу казалось, очень неплохой чеден-айлу[92]. До пояса заглублённый в землю, шесть бревенчатых стен под пирамидальной крышей с дымником. Слишком просторное жилище получилось, требовало много дров для тепла. Хотя Каначак осенью специально камлал, просил духов о тёплой зиме. Не услышали духи его молитвы. Зима выдалась ветреной и морозной. Возраст старого кама тоже сказывался. Раньше ему ничего не стоило сгонять в урман, подстрелить койона[93], а сейчас проще потолковать с духами, или просто спать завалиться.

Третьего дня в гости к Каначаку приходил Ванька Рогов, младший брат Григория. Ванька хоть и младший, но куда более спокойный и рассудительный… В этот раз Иван был взволнован не на шутку.

– Дядька Каначак, ты мудрый кижи, дай совет, – выпив чашку хан-чая[94], - не стал тянуть Иван в этот раз. – Слух в Улале идёт, что кумандинцы, тубалары и телеуты восстали против русских. Говоря, что вырезают всю деревню, не щадя ни старого, ни малого. У меня дом на самой околице, жена боится, не сожгли бы…

– Я что-то слышать краем уха, – подумав, начал Каначак. – У соседа таада[95] с Чемала ехать базар в Улала, ночь ночевал. Очень радовался, что Узнезю сожгли. Я тогда уже уходить, не поверил, как так может быть.

– Вот! Значит, в самом деле, правду народ говорит, – Иван взволнованно взмахнул руками. – Что же делать? Эскадрон ВОХР ушёл, чекисты тоже… Остались только коммунисты, да комсомольцы, а их не так и много. Да и стрелять они не умеют. Допустим, у меня трёхлинейка в сарае припрятана, но у всех остальных всё отобрали.

– Твоя ружьё, – проворчал Каначак, – помогать твоя мало-мало. Один твоя долго не простоишь. Хочешь остаться целый, хочешь, чтобы жена и сын остались целыми, уезжай. Бросай избу и беги.

– Так тоже не хорошо, из родных мест мы летом сбежали. Если появимся где-то, могут старые знакомые узнать. – Иван отрицательно качнул головой. – Каначак, а давай ты у нас поживёшь до весны?

В тот вечер старый кам отказался от такого предложения наотрез. Очень ему не хотелось вставать на пути народных мстителей. По прошествии пары дней его думы приобрели иное направление. Его вдруг осенило, что такая война с русскими чревата уничтожением всех алтай-кижи поголовно. Русские войска ушли не навсегда. Сегодня ушли, завтра придут. Ох, и плохо придётся тогда всем, кто ещё остался в горных долинах Ойротии.

Мысль Каначака перескочила на соседей. В улусе на реке Соузга жили несколько теленгитских семей рода Комдош. В основном женщины, дети и старики. Мужчины по большей части ушли в холодное царство Эрлика[96]. Кого Сатунинские бандиты расстреляли, кого большевики, но больше всего алтай-кижи погубил злой дух Яман-югуш[97]. Вот и в улусе Соузга взрослых мужчин осталось только трое. Поэтому Комдош рады новому соседу. Они слышали о его искусстве шамана, и в первый же день попросили немного камлать, чтобы призвать духов-помощников к борьбе с белыми чужеземцами.

Каначак сначала загорелся идеей свободного ойротского края, но как всегда, сразу ничего обещать не стал. Уже ночью до него дошло, что ничего хорошего из этого не выйдет. Если и дальше продолжать убивать русских, то рано или поздно большевики пришлют сюда столько солдат, что хватить два раза всех ойротов расстрелять.

Подумав ещё, Каначак решил, что надо ему призвать духов-помощников, чтобы прекратить кровопролитие. Едва взошло солнце, как шаман обул подбитые камусом лыжи и отправился в Улалу. За спиной у него висел его бубен – верный скакун по верхним и нижним мирам. В заплечном мешке болталась шапка с совиными перьями, пояс с железными идолами-духами, пучки трав и кореньев.

Уже вечером кам сидел в горнице Роговых, пил сладкий китайский чай и разговаривал с Иваном о событиях последнего времени. Что-то беспокоило его, и чем дальше, тем беспокойство становилось сильнее. Перед самым рассветом кам уже не мог сдерживать волнение. Он поднялся, бросил в печь горсть сухого арчына[98] и вышел во двор. Со стороны Соснового гребня предрассветную тьму будоражили какие-то огоньки.

Не принято у камов общаться с духами на рассвете. То ли духи любят утром соснуть подольше, то ли миры верхние и нижние закрываются на пересмену, но не камлают шаманы по утрам.

Каначак после бессонной ночи не очень понимал, что делает. Его руки сами подняли бубен и колотушку. Босые ноги сами вынесли его на середину утоптанного снега подворья. Как будто самопроизвольно, из груди старого кама вырвался гортанный нечеловеческий крик, напоминающий крик раненого изюбря. Колотушка прикоснулась к прогретой коже бубна.

– Бу-у-у-ум! – низкий звук поплыл над ещё погружённой в ночь долиной Улалушки. – Бум-ту-ду-ту – Бум-ту-ду-ту – Бум-ту-ду-ту… У-у-у-у-у-у…

Ритм учащался. Левая нога старого кама мерно вбивала пятку в снег, поворачивая тело вокруг оси. Поначалу плавные, движения становились всё резче. Крики, вырывавшиеся из груди, всё больше напоминали вопли потусторонних существ, порожденных не в мире людей. В них можно различить и рычание медведя, и вой волка, и хохот ворона, и даже что-то похожее на человеческий плач. Звон железных идолов на поясе и дребезжание бубенцов добавляют тревоги.

Постепенно скорость вращения шамана нарастает. Он уже не просто кружится вокруг собственной оси. Нет! Он носится подобно вихрю по всему подворью, истово колотя в бубен. Наконец он закружился с такой скоростью, что со стороны его можно принять за куст чертополоха, влекомого снежным вихрем. Из его глотки вырвался протяжный вопль, и старик упал, уронив голову на бубен, перекладину которого он всё ещё судорожно сжимал.

Иван вместе с женой, разбуженные утренним представлением, с удивлением и тревогой следили за происходящим. Им ещё ни разу в жизни не доводилось наблюдать камлание. Когда Каначак потерял сознание и упал, Иван осторожно поднял его и отнёс в избу.

…

(Улала)

Узнав, что эскадрон ВОХР и чекистов убрали из Улалы, Сыгыр решил разведать обстановку в самом большом селе Ойротии лично. Если повезёт, то было бы неплохо пополнить запас патронов, оружия и провианта. Да и товары из купеческих лабазов порадовали бы родные улусы. Сыгыр знал, что обыватели Улалы уже наслышаны о его подвигах и напуганы жестокостью его воинов, но не ждут их появления.

За один ночной переход отряд Сыгыра достиг Сосновой гривы. С гребня хорошо просматривалась долина Улалушки, а сразу за ней виднелись тёмные квадраты изб с тускло светящимися окнами. Масляные и керосиновые светильники не давали много света, лишь позволяли собраться, да позавтракать чем бог послал. Лёгкий ветер доносил из долины горький запах дыма.

– Акча, – позвал негромко Сыгыр племянника. – Посмотри внимательно.

– Да, акам, – Акча утомлён ночным переходом, но держался бодро. – Вижу, что нас здесь не ждут, а значит, удача будет на нашей стороне.

– Я сейчас о другом. – Зайсан пользовался случаем, чтобы научить будущего вождя боевому искусству. – Как лучше атаковать? Можешь сказать?

– Надо всем отрядом спуститься на лёд Улалы, галопом пронзить город до самого центра и поджечь самые большие дома и серкпе[99], что там, в центре стоит. Я помню, очень высокая серкпе. Огонь будет далеко видно. Страх поселится в душах урусов, и село падёт к нашим ногам.

– Как у тебя всё просто… – мгновение подумав, буркнул Сыгыр. – Страх надо нагонять заранее, поэтому приготовь факела, когда будем на реке, зажжём. А сейчас хватит болтать! Ичкери[100]!

Не успело войско Сыгыра оказаться на льду Улалы, как вдоль долины прокатился гул шаманского бубна. Он отразился от склона Тугаи и зарокотал вниз по реке в сторону Маймы. В тот же миг к бубну присоединился голос кама. Сыгыр достаточно опытен, чтобы понять, что камлает не новичок, поэтому приказал своим батырам подождать.

– Надо найти, кто камлает на восходе солнца, – сказал он племяннику. – Наши воины и против живых противников не очень, а против духов… – Сыгыр криво усмехнулся.

Как только грохот бубна стих, Сыгыр и Акчи двинулись на поиски кама. Сыгыр знал, что кам после общения с духами теряет сознание, и надеялся этим воспользоваться.

…

– Поля, беги к Параевым[101] – приказал жене Иван Рогов, когда уложил на лавку беспокойного гостя. – У них прячется Чорос, который Гуркин. Тащи его сюда. Без его помощи нам с этими чертями лесными не справиться.

– Вань, а коли он бабу не послушает?

– Надо чтобы послушал! Скажи, дело может плохо кончиться… Плохо для всех алтайцев. В общем, говори что угодно, но чтобы Гуркин бросился сюда со всех ног.

Полина накинула платок, полушубок, притопнула ичигами и быстрым шагом поспешила к соседней избе.

Огни, спускающиеся по склону Тугаи, были замечены в селе. Шаманская пугающая песнь на большинство жителей навеяла тоску безысходности. Уже неделю по Улале бродил слух, что целая армия алтайцев вырезает и сжигает русские деревни. Григорий Гуркин тоже слышал бубен, но что-то подсказывало ему, что именно это и будет спасением. Поэтому на просьбу прийти и поговорить он откликнулся сразу. Уже через четверть часа он обметал снег с пимов на крылечке дома Роговых.

Между тем, Каначак пришёл в себя. Каждая косточка его тела, каждая мышца и каждый нерв отдавался тягучей болью. Вместе с болью пришла память о том ужасном путешествии, из которого он только что вернулся. Перед внутренним взором так и стоял страшный как смерть хозяин нижних миров Эрлик. Повелитель мёртвых требовал кровавую жертву и хохотал с диким рёвом. Наконец видение отступило, и Каначак окончательно пришёл в себя. Он забыл, что камлал не в тайге, а в посёлке и страшно удивился, когда, открыв глаза, увидел перед собой дощатую поверхность стены. Постепенно вспоминая события прошедшей ночи, он удивлялся всё больше и больше. Ведь никогда ему не приходилось путешествовать по мирам под утро. Его наставник, могучий кам телеутов Аржан из сеока Кезерек, строго настрого запрещал ему уходить в иные миры утром или днём. Каначак тогда пережил первый приступ «шаманской болезни» и напугался по молодости, поэтому наставление запомнил хорошо. Но кан предполагает, а духи располагают… Какая сила заставила его камлать сегодня, он пока не знал.

Окончательно вернувшись в средний мир[102], Каначак поднялся и, пошатываясь, побрёл на улицу. Навстречу ему попался представительный мужчина с раскосым алтайским лицом, но в казацкой бекеше и смазных сапогах. Мужчина удивлённо посмотрел на Каначака, наверное, никак не ожидал увидеть в избе русского алтайского кама. Это был скрывающийся от властей Григорий Гуркин.

– Эзендер, кюндюлю[103], - машинально поздоровался он со стариком.

– Дякши ба, сен[104] – буркнул ему в ответ Каначак. – Иван, что случилось, пока моя по мирам летать? – обратился кан уже к хозяину.

Иван ответить не успел. Его отвлёк настойчивый стук в ворота. Стук сопровождался приветствием, но с угрозой в голосе.

– Хозяин, добра тебе, открывай ворота, у зайсана Сыгыра к тебе разговор есть. – Акча, как обычно переигрывал, пытаясь изобразить сурового батыра.

– Ты что-ли зайсан? – не открывая ворот, спросил Иван.

– Я его помощник и племянник, – горячий вояка начинал сердиться. – Почему ворота не открывашь? У тебя кам?

– Кам у меня, но разговаривать я буду только с самим зайсаном.

Акча от досады скрипнул зубами. К воротам подошёл Сыгыр.

– Моя Сыгыр, зайсан сеока Мамак. Хотеть говорить с камом. Почему ты не уважать мой батыр?

– Будь добр, зайсан, проходи, только батыров своих оставь, я их не знаю, а последнее время по Ойротии слухи нехорошие ходят. Люди говорят, что какие-то алтайские бандиты кого нипопадя убивают, избы жгут. Учти, у меня винтарь заряжен. Так что если дёрнется кто, первая пуля твоя.

Оставив сопровождавших его воинов на льду реки, Сыгыр степенно въехал в приоткрытые ворота, которые за ним сразу закрыли. Зайсан не торопясь спешился, поискал глазами чакы[105], нашёл стойло, вздохнул и передал поводья Ивану. Окинул взглядом двор и избу. Заметив на крыльце Каначака, приложил к груди руку и отвесил учтивый поклон.

Ритуальные приветствия, хоть и прозвучали на алтайском, но понятны всем присутствующим. Старики, из уважения к хозяину дома, перешли на русский.

– Хороша ли дорога, уважаемый кам? – вежливо поинтересовался зайсан. – Согласились ли духи беседовать?

– Беседовать сам Эрлик, – поёжился, вспоминая полёт, Каначак. – Хорошо ли, трудно сказать. Эрлик совет давать, это хорошо, но совет страшный.

– Эрлик опасный дух, нельзя его гневить, поэтому как бы не был страшен совет, надо его исполнить.

– Говорит Эрлик, что неправедно стали жить алтай-кижи. Они перестали чтить предков… Чтобы очиститься, надо принести кровавую жертву. Давно уже в наших горах настоящих жертв не приносили, соскучился Эрлик по крови. Хочет он получить душу лучшего батыра. Если же не пожертвует алтай-кижи эту страшную жертву, то вымрет весь народ до последнего человека.

– Какие страшные вещи ты рассказываешь, кам. – Сыгыр помрачнел. – Может можно вместо батыра белым скакуном откупиться? Так же всегда было. Я даже и не помню, чтобы духам человека в жертву приносили.

Чувствуя, что дело принимает очень нехороший оборот, в беседу включился Григорий Гуркин.

– Отцы, – уважительно поклонился он каждому, – жертву принести надо, но человека в жертву превращать нельзя, более сильный дух, русский бог Иисус Христос будет очень недоволен.

С жертвой решили поступить просто. Зарезать двух белых рысаков, а вместо человека сжечь куклу, наряженную в дорогие одежды с настоящим оружием.

После этого слова попросил Гуркин. Он повернул дело так, что виновниками гнева духов выступили алтайские бандиты, нападающие на мирных жителей, убивающие не повинных соседей.

– Духи гневаются, это плохо, конечно, – закончил он, – но куда хуже, когда весть об этих художествах дойдёт до Москвы. Вот тогда туго придётся всем коренным народам. Русские чекисты пройдут огненным смерчем по всем алтайским деревням. Никого не оставят. Им человека убить, что комара прихлопнуть.

Вы, уважаемый зайсан Сыгыр, если пересечётся ваш путь с этими бандитами, скажите им, что лучше защищать свой народ от грабежей и убийств, чем резать другой.

– Дорогой Григорий из сеока Чорос, ты разве забыл, что русские чекисты расстреляли уважаемых людей нескольких наших сеоков? Разве можно такое дело оставить безнаказанным? – возмутился Сыгыр.

– Да, меня самого чуть не расстреляли в тот памятный день. Я всё помню. Но скажи, уважаемый, разве в ответе ребёнок, которого зарезали презренные бандиты, за дела пришлых чекистов?

Алтайцы ещё долго спорили в этот день. До самого вечера продолжалась встреча. Акча уже устал ожидать дядю и в нетерпении, хотел идти на село без него. Только благодаря хладнокровию остальных воинов отряд дождался командира на условленном месте.

К вечеру Сыгыр вернулся.

– Отныне мы считаемся тайной гвардией невидимой Ойротской республики, – выдал он на вопросительные взгляды своих воинов. А про себя подумал, – штурмовать Улалу мы не будем. Пора нам по домам. Хватит – навоевались! Даже духи ополчились против нас.

15. КАРАКОРУМ

(посёлок Улала)

Тревожный рокот шаманского бубна отлично слышен до самой Маймы. Коммунисты Улалы тоже слышали странную музыку бубна. Они собрались в национализированном особняке, сбежавшего в Китай купца Тобокова. Всем собравшимся понятно, что в отсутствии регулярных частей, продержаться до прихода подмоги из Бийска не удастся. Хоть имеются у них под рукой два пулемёта, да пулемётчика – ни одного. И хотя половина коммунистов имела фронтовой и партизанский опыт, но только в качестве рядовых. Надежда только на то, что бандиты увлекутся грабежом и не станут терять людей и время, штурмуя комитетчиков.

Усадьба Тобокова – двухэтажный кирпичный дом на берегу Маймы возвышался стрелецким острогом среди россыпи деревянных домиков Улалинских обывателей. Напротив – винная лавка того же купца. По-соседству заколоченный православный храм.

– Товарищи! – Пользуясь задержкой, предревкома Улалы Гордиенко решил поднять дух горстки защитников Советской власти. – В трудный для молодой Советской республики час, когда российский пролетариат в союзе с трудовым крестьянством бьётся…

– Пётр Яковлевич, – Леонид Папардэ[106] перебил председателя, – кончай глаголом жечь. Нас тут самих скоро прижгут эти байско-колчаковские недобитки. Скажи нам лучше, ты в Бийскую ЧК телеграфировал?

– Первым делом, – коротко бросил Гординко, – Обещали прислать полусотню из сил кавбригады. Если сегодня соберутся, то прибудут не раньше завтрашнего вечера. Так что, если эти черти косоглазые решатся на атаку, то шансов у нас не много.

– Ты председатель не торопись нас хоронить! До завтрашнего вечера мы, может быть, и простоим. Купец дом построил кирпичный, крепкий, спасибо ему, хоть этим народу послужил. Оружие у нас есть, патроны тоже. Так что, мы тоже не пальцем деланные!

– Леонид Андреич, а ты с пулемётом обращаться можешь? – Плетнёв вступил в разговор, переводя его в практическую плоскость.

– Я фельшаром служил, – пожал плечами Папардэ. – Как пулемётчик работает, видел только раз и то мельком, когда бойца мимо их гнезда волочил. Ничего сложного не видел.

– Фуйня! – Успокоил соратников Гордиенко. – Мне Коновалов показал перед уходом. Там всё предельно просто! Я вас сейчас быстренько обучу. Только на кажду таку машинку двух человек надобно садить, а у нас бойцов всего дюжина.

– Хорошо, принцип пулемётного боя мне понятен – пали плотнее и все дела. Товарищ Папардэ, а ты бы как наступал на месте противника?

– Я вообще не стал бы нас трогать. – Зло ощерился латыш. – Я бы пограбил село и ушёл в горы. Какой смысл им нас убивать?

– А какой смысл в Аскатской резне? Ведь всех от мала до велика вырезали. Никого не пощадили. Суки косорылые!

– Ты ж меня спросил, как бы я наступал. Я тебе и ответил, что не стал бы наступать. А если всё-таки, за каким-то хером мне приспичило лезть на защищённую огневую точку, то спустился бы по Улале до кладбища, там бы спешился, разделил бы отряд на две части. Одну бы часть пустил по Пимокатной, а второй – по Спасской. Подошёл бы с двух сторон, подполз бы к окнам и гранатами бы закидал. Вряд ли у бандитов гранат достаточно, поэтому от них можно любой дурости ожидать. Нам бы лучше, если бы они тупо в лоб попёрли. Мы бы их из двух пулемётов приласкали…

– На простой вариант рассчитывать не будем. Надо исходить из худшего. Чтобы внезапно не подошли, выставим караулы на обе стороны. Караулить будем посменно, чтобы не замёрзнуть. Пулемёты, как думаешь, куда поставить лучше?

– В окна, что на углы выходят. Жаль, окошки здесь широкие и закрыть их нечем.

– За неимением гербовой будем курить обёрточную, – хмыкнул Гордиенко. – Пойдём сейчас поучимся из пулемёта пулять. Посмотрим хоть, как и что там устроено.

С виду пулемёт не выглядел сильно сложным механизмом. Всё казалось понятно с первого взгляда. Станина на колёсах, на станине корпус с ребристым кожухом ствола. В кожухе вода залита под завязку. В корпусе справа отверстие для ленты. Сверху – крышка с прицелом. На заднем торце – затыльник с двумя ручками, кнопка гашетки и застёжка. Если надавить на застёжку, можно открыть короб, чтобы добраться до замка.

– Давай Петруха, попробуем машинку зарядить, – потёр руки Папардэ. – Эх, люблю я всякие механизмы.

– Не сломать бы чего…

– Что тут можно сломать? Всё проще пареной репы. Давай сюда ленту. Заодно позови остальных. Двоих в караул, остальные пусть тоже смотрят, может быть придётся сегодня из этой дуры палить.

Через три минуты вокруг одного из "Максимов" собрались все партийцы.

– Прошу меня не торопить, я сам первый раз с этой машинкой дело имею, – начал показ секретарь парткома. – Похоже, что придётся нам сегодня в срочном порядке стать пулемётчиками. Наши из Бийска только завтра к вечеру подойдут. Тем не менее, приказываю – не вешать носы! Оружие у нас есть. Значит, шансы остаться в живых у нас тоже есть. Банда лесных разбойников получит сполна!

Гордиенко погладил грубой ладонью ствол пулемёта. Зачем-то обошёл вокруг, как бы приглядываясь.

Давай, Пётр Яковлевич, ленту. Вот отверстие для нее. Ага! Не проходит… Как её пропихнуть? У кого есть мысль?

– Андреич, ты это… Крышку верхнюю подними. Потом это… сбоку рукоятку видишь? – Встрял Плетнёв. – Дергани на себя пару раз. Я что-то такое видел.

– Точно! – Папардэ дёрнул за рукоятку мотыля один раз, потом ещё, и лента зашла в патронник. – Здорово! Давай мужики в окно его.

Не обращая внимания на хруст разбитого стекла, бойцы взгромоздили максим на подоконник, высунув наружу смертоносное тупое жало.

Папардэ азартно ухватился за рукоятки и повел ствол справа налево. Не смог преодолеть искушения и нажал на спуск.

Грохот короткой очереди разнёсся по всей округе. У всех стоявших рядом заложило уши. Подоконная доска не выдержала нагрузки и проломилась.

– Чёрт! – выругался новоявленный пулемётчик. – Надо подставку из поленьев сложить. Быстро, мужики, из сарая все дрова сюда тащим!

Он ухватил за рукав Плетнёва. – Вась, назначаю тебя вторым пулемётчиком. Второго номера себе сам найдёшь. Бери другу машинку и в сторону Пимокатной устанавливай. Как установишь, очередь дашь, чтоб я знал.

К полудню партячейка Улалы была готова к отражению любой атаки хоть в пешем, хоть в конном строю.

…

Солнце постепенно поднималось к зениту, а Сыгыр никак не мог определиться. Его смутил разговор со старым шаманом. Действительно, идти против воли духов будет верхом опрометчивости. Да и в словах этого городского умника Чороса своя правда. Войска красных ушли не навсегда, а значит, когда вернутся, то будут ловить по всей тайге и его самого, и его батыров. Перед зайсаном встала задача – как, не теряя лица перед своим войском, уйти из Улалы. Как прихватить хотя бы что-нибудь из хранящихся на складах запасов? Из Улалы товары растекаются караванами по всей Ойротии и дальше в Монголию и Китай. Наверняка на складах имеется богатая добыча. Всю конечно не утащить. Нельзя отряд в караван превращать.

– Кюндюлю Сыгыр-бай, – отвлёк его от раздумий голос Гуркина. – Уважаемый Сыгыр, у меня тут мысль появилась. Давайте с помощью ваших батыров упраздним в Улале советскую власть, разгоним ревком, объявим о создании независимого ойротского улуса. Попросим признания нового государства у китайцев, японцев, да хоть англичан. Обратимся к ним за помощью. Пообещаем после победы любые концессии, любые условия… А что? Почему большевики могут так поступать, а мы нет?

– Твоя, Чорос, моя за совсем дурак считать? – Сыгыр ответил резко. Похоже, что для себя он уже всё решил. – Моя хоть и не понимать о какой такой конь сесия… но твоя видеть в Улала хоть один англичан?

Надо брать склад с оружие, склад с провиант, одежда, сапоги, лекарства и уходить. Чем быстрее, тем лучше. Каначак с духами разговаривал? Разговаривал. Духи ему так и сказали. Нельзя жадничать! Завтра из Бийск придут красные и перестреляют всех до единого. Завтра утром надо из Улала уходить.

– Тогда надо сделать по-другому! – Гуркин продолжал сыпать идеями. – Мы, алтайские представители народно-освободительного движения, сейчас уйдём с вами. Все вместе мы найдём хорошее место для закладки нового поселения, которое будет столицей Ойротской республики. Тогда твои батыры из кровожадных бандитов превратятся в национальных героев алтайского народа и всех народов Алтая.

– Твоя всё-таки совсем глупый кижи, хоть и из знаменитого сёока. – Сыгыр начал сердиться. – Сейчас зима. Как ты будешь в тайге что-то строить? Лучше нам вернуться по своим улусам.

– Что же, по-твоему, тогда будем делать?

– Атакуем первым делом ваших партийцев! Нагоним на них страху, – Сыгыр, наконец, всё для себя решил. – Пускай знают, что мы доблестные воины и не дадут себя в обиду. Покажем, что храбрые батыры готовы умереть за честь рода, за свободу и своих соплеменников.

– Так они всех твоих батыров и положат из двух то пулемётов, – горько усмехнулся Гуркин.

– Твоя показать, где тюрьма. Арестантов на коней посадим, пусть мстят за обиды. А моих в атаку пойдёт пара десятков. Остальные – искать склады. Потом, реквизируем у русских лошадей, нагрузим их тапкан[107] и быстро уходим.

…

– Доблестные батыры! Верные мои сыны! – Сыгыр решил выступить с воодушевляющей речью перед войском. – Когда-то наш народ был свободен и богат, но под гнётом русского царя ойротский эл[108] почти перестал существовать. Но Алтай-кижи не забыли деяний славных прадедов, что в числе туменов Чингисхана несли славу таёжных и степных воинов к самому западному морю. Так давайте же, славные батыры, покажем, новым поработителям, как бьются истинные воины. Пусть те, что погибнут, расскажут Великому Тенгри и нашим славным предкам, как мы здесь боремся за честь и свободу Ойротии.

В полдень воины Сыгыра сбили запор с дверей арестантской избы, в которой за не имением тюрьмы, содержались арестованные преступники. Среди воров и бандитов алтайцы встретили тех, кого они по слухам считали расстрелянными. Из грязного подвала вышли на божий свет и телеут Мундус Эндоков, и тубалары Сарысеп и Алагыз, и тадыр Чудояк, и хаасский зайсан Майнагаш. После бегства со сходки в монастыре их всех выловили чекисты, но расстреливать не стали, собираясь провести показательный суд. Заклеймить и вырвать с корнем любые побеги тюркского сепаратизма. Не повезло только староверам. За буйный нрав Плетнёв их лично расстрелял.

На радостях, остальных арестантов, независимо от совершённых преступлений, отпустили на все четыре стороны. Те тут же приступили к погромам и налётам. Никто из уголовников не присоединился к войску Сыгыра. Не в чести у воровского племени бестолковое геройство. Вот разграбить винный склад, да нализаться до потери памяти, это хорошо, это правильно. К выпущенным бандюкам присоединились и некоторые жители Улалы, Маймы и Алфёрово.

В посёлке воцарилась вакханалия грабежей, поджогов и насилия.

…

– Товарищ Гордиенко! – голос секретаря парткома бесстрастен. – Кажется, лабазы подожгли. Со стороны Маймы дым поднимается.

– Да хрен бы с этими лабазами! Ты на винный склад глянь. Тот, что у нас под носом. Глянь! Народ туда толпой ломит, видишь?

– Это уже местные решили поживиться… Может пальнуть из «Максима» в сторону склада?

– Палить не надо! Нечего патроны переводить. Всё равно эту пьянь не испугаешь.

Внезапно воздух сумрачного зимнего дня разорвал истошный визг. Желая нагнать страху, мимо усадьбы ревкома с диким визгом, свистом и улюлюканьем пронеслась кавалькада косматых всадников. Они резко выскочили с Пимокатной, продефилировали по площади и в мгновение ока скрылись за храмом Спаса Всемилостивого.

– Во дают! – с восхищением протянул Папардэ. – Я не успел даже на гашетку нажать, а их уже и след простыл.

– Храбрые черти! Сейчас надо ждать их пластунов под окнами… Смотри!

Со стороны храма на улицу повалили клубы дыма, сквозь которые иногда яркими языками пробивались языки пламени.

– Никак басурмане церкву подпалили! А говорят, что алтайцы почти все крещёные. – В голосе Гордиенко слышалось удивление. – Сейчас, наверное, начнётся.

В то же мгновение в комнату, через разбитое окно влетела рубчатая граната и покатилась по полу с глухим стуком. Время срабатывания гранаты Миллса семь секунд. Этого оказалось достаточно, чтобы Гордиенко, схватив смертоносный фрукт, отправил его обратно. Грохот взрыва выбил из рамы осколки, которые ударной волной отбросило в комнату. Они и оказались главным поражающим фактором, оцарапав головы и руки пулемётной команды. Зато нападавшим досталось гораздо сильнее.

Вот второму расчёту повезло гораздо меньше. Гранатомётчик, перед броском хладнокровно отсчитал три секунды, и граната сделала своё чёрное дело, унеся жизни пулемётчиков и повредив пулемёт. Хорошо, что у алтайцев гранаты закончились.

Подоспевшие бойцы успели перестрелять лезущих в окно бандитов. Тут же по кирпичу, выбивая крошку, вразнобой застучали пули со стороны винного склада. Значит, первый штурм отбит, и враг перешёл к осаде.

– Ды-ды-ды-ды-ды, – длинная очередь добавила весёлых ритмов в симфонию битвы. Это предревкома засадил пол-ленты в направлении винного склада. Нервы не выдержали. Выпустил бы и всю ленту, но заклинило патрон, и пришлось Гордиенко хватать "Арисаку" и ловить на мушку бегущие к зданию фигуры. Секретарь тем временем возился с крышкой, стараясь наладить аппарат. К счастью, когда бегущим оставались считанные шаги, пулемёт снова заработал, стремительно отплёвываясь стреляными гильзами.

Тем временем большая часть войска Сыгыра, прихватив награбленное, выдвинулось в сторону Катуни. На кратком совещании было решено идти по Майме до самого её истока, потом через Куюмский хребет перевалим в урочище Каракол. Там, на месте древнего тюркского зимовья, стоят несколько вполне пригодных для жизни изб. Место мало кому известное. Кроме того, из-за обилия скальных бомов очень удобное для обороны. К тому же не далеко от Улалы. Всего за пару дней дойти можно. До лета там спокойно дожить, а потом вернуться к семьям у кого они есть.

…

К вечеру следующего дня поредевший отряд Сыгыра вышел к урочищу Каракол. Внизу в обрамлении черного кедрача виднелись белые круги Каракольских озёр. С перевала можно разглядеть только три из семи. Остальные прячутся ниже. Спуск в надвигающейся темноте опасен. Поэтому впереди идёт Каначак, умеющий договариваться с духами. За ним строго след в след идут батыры Сыгыра, уцелевшие после набега на Улалу. Лошадей, навьюченных тяжёлыми перемётными сумами, ведут в поводу. Лошадки, попав на опасный склон, боятся. Они упираются передними ногами, приседают на задние, жалобно ржут, стараясь не упасть с кручи вниз. Замыкает шествие Сыгыр в компании с освобождёнными из комиссарских застенков баями и зайсанами алтайских племён. Сыгыр доволен. До Каракола дошли без потерь. Метель, о которой молил духов Каначак, замела их следы, к вечеру стихла.

16. БИЙСКИЙ ПРОРЫВ

(Окрестности Салаирского рудника. Иван Новосёлов)

– А тёплый Федосий[109] в этом годе, правда, Панфилыч? – у Вани Вязилкина с утра хорошее настроение и ему хочется поделиться им с командиром. – Таять, должно, рано начнёт.

– Что есть, то есть, – соглашается Новосёлов. Он в мыслях продолжал ворошить дела последних дней. – Я даже не ожидал, что нас так мужики в Жуланихе встретят. Они и нас с тобой приветили, и парней Белокобыльского приняли, и сами, кто побойчей, к нам присоединились.

– Так мы же сила, Панфилыч! – Удивился реплике командира Вязилкин. – Полтора десятка конных, да все с винтарями, да с боевым опытом. Это тебе не кот чихнул!

После бегства с Горного Алтая Вязилкин и Новосёлов вместе с десятком бойцов отряда Белокобыльского к Рождеству добрались до родного Причумышского края. Благодаря грамотной разведке и осторожности отряду удалось там обосноваться. – Дома и стены помогают! – говаривал Ваня Вязилкин, отвечая любопытным о причине такого выбора. А в середине месяца января «Сорокинский мятеж».

После реквизиций конца декабря крестьяне Причумышья были взбудоражены. Из Белоярской, Верх-Камышинской и Тальменской волостей по всей губернии расходились пугающие вести. Говорили, что при первых признаках сопротивления губернские власти расстреливают, избы сжигают, домочадцев по миру пускают.

Не удивительно, что по деревням, сёлам и улусам полетели листовки:

"…Коммунисты извратили задачи народной власти. Они забыли, что благо трудящихся есть основание народного благополучия. Они больше думают о партийной дисциплине, а не о нас, землеробах… истинных хозяевах страны. Ни с чем несообразная разверстка на предметы нашего труда, бесконечная подводная повинность, постоянные страхи за лишнее сказанное слово, за лишний кусок хлеба, тряпку, лишнюю вещь – все это жизнь нашу, и без того невеселую, обратило в ад. Неумелое распоряжение нашим добром переполнило чашу терпения, и мы… объявляем восстание против коммунистов… Долой коммуны! Да здравствует народная власть Советов и свободный труд!"[110]

Мужики Заобских волостей Барнаульского уезда валом повалили в повстанческие «армии». Таких «армий» было несколько. Наряду с отрядом Новосёлова, собравшего старых бойцов-анархистов Гришана Рогова, крестьянскую армию организовал учитель села Сорокино Григорий Астафьев. Бывший член эсеровской бойцовки, активист СКС[111] почувствовал, что пришло время испытать на прочность коммунию ещё раз. На сходе представителей волостей Причумышья была объявлена мобилизация. За Рождественскую неделю армии повстанцев выросли до шести тысяч человек.

Власти не подозревали об опасности нового бунта. Это позволило восстанию охватить всю восточную часть губернии. На первых порах повстанцам сопутствовала удача. В Хмелевской волости им удалось распропагандировать целый батальон 26-го кавалерийского полка, на сторону народа перешли 450 бойцов с оружием и боеприпасом, что изрядно пополнило арсенал. Хотя большая часть крестьянского войска так и продолжала воевать вилами, топорами да дубинами.

Если на селе дела у повстанцев шли поначалу успешно, то в городах и воинских частях у них так не получилось. А в Барнауле в конце декабря чекистам удалось схватить лидера СКС Игнатьева, который сдал всех товарищей.

…

В кабинете предгубисполкома после утреннего собрания по итогам разгрома эсеровского Барнаульского СКС не продохнуть от махорочного дыма. Аристов[112] открыл форточку, из которой сразу остро потянуло звонким морозцем. Постояв с минуту в струе свежего воздуха, Аристов чертыхнулся про себя, вернулся к столу, поднял трубку аппарата.

– С председателем губчека соедините, – бросил он отрывисто.

…

– Щербак, ты? – недовольно крикнул Аристов в трубку. – А Толоконников[113] куда пропал? Только же от меня ушёл…

…

(Барнаул)

– Что? Да, как… Не может такого быть! – Предревкома Алтайской губернии яростно стучал кулаком по столу. Ритм ударов совпадал с обрывками фраз выкрикиваемых в трубку – Что ты мне голову морочишь! Мы же этого падлу, Белокобыльского этого, в Бирюле в штаб Духонина отправили…

…

– Ещё и в Прокопьевском руднике? Блядь! – Аристов всё больше выходил из себя. – Толоконников появится, пусть бегом ко мне. Ворожцова тоже прихватите.

…

– Знаю, что только что из тайги, а что делать? – Трубка, с размаху брошенная на рычаги, жалобно брякнула.

Через четверть часа в кабинете, так и не освободившемся от махорочной копоти, собрались все ответственные за борьбу с контрреволюцией в губернии.

– Товарищи, – Аристов немного успокоился. – Ситуация в нашей губернии складывается крайне тревожная. Кулацко-эсеровские банды снова подняли головы в Причумышье, но об этом мы уже сегодня говорили. Улала захвачена какой-то алтайской бандой. При этом бандиты долго не задержались, взяли, что смогли и растворились в горах. Эскадрон, посланный из Бийска на помощь Улалинским товарищам, успел только на пепелище.

Мало нам этого, так ещё с Салаирского местный председатель звонил, сообщил, что видел бандитов Максима Белокобыльского.

– Мы же этого бандюгу-Максимку в расход месяц назад… – Удивился Ворожцов. – Мне лично командир того продотряда докладывал, что он собственной рукой Белокобыльского… он красноречиво прищёлкнул языком, – того…

– Может не весь отряд в Бирюле положили? Остатки на родину вернулись?

– Белокобыльский, это мелочи, – перебил чекистов предревкома. – Позвонили мне Кузнецкие, говорят, что Анька Белокобыльская опять у Прокопьевских копей хулиганит, а по Мрассу-реке кузнецкие татары на русские деревни нападают.

– Может поговорить ещё раз с Сибревкомом? – Толоконников решился на радикальное предложение. – Может, вернёт Гайлита с его дивизией?

– Какого хрена? Ни хуя нам не вернут, – зло выругался Аристов. – Им так жопу Ишимские мужики припекли, что на Алтай им насрать. Там же чугунка стратегическая проходит. Если её перережут, то Москва с Питером без сибирского хлеба останутся. Поэтому будем думать, как нам своими силами обойтись. Жаль, что не много их у нас осталось.

– Барнаул надо от возможного налёта обезопасить, – выступил Ворожцов. – Давайте, товарищи, первым делом разберёмся с Сорокинскими бандами. Будем бить их по частям. Глядишь и отмахаемся, а потом, как порядок в России наведут, тогда и нам сподмогнут… Эх, нам бы мануфактуры, соли или керосину, чтобы было чем мужиков благодарить, – закончил он как-то странно.

– Ещё их благодарить? – взвился Толоконников, как ошпаренный. – Они по нам из обреза, а мы им соли да керосину? Ты, Матвей Иванович, совсем классовое чутьё потерял! Бить надо этих колчаковских недобитков до кровавых соплей, и весь их выводок истреблять. Слышал такое – око за око, а зуб за зуб? Это хорошо, но лучше за зуб – челюсть, за око – голову.

– Дурак ты, Антон Василич! Хоть и начальник, – перебил главного чекиста Аристов. – Ворожцов прав. По сути, нам надо на мужиков не только таской, но и лаской воздействовать, вот только нет у нас, ни мануфактуры, ни керосину. Может пообещать амнистию, всем, кто сдастся?

– Пообещать-то можно, но не поверят же.

– Короче, докладайте товарищи чекисты, какими силами мы располагаем – Аристов снова вернул беседу в деловое русло.

– Ну-у-у, под моей командой особый отряд Шаркова, это 100 сабель. Ещё батальон 232 полка, который мы посылали в Ойротию, они сейчас где-то в Яминской волости, движутся в Бийск. Их бы хорошо отправить в Кузнецк, они бы всем там жару дали. Как бы им сообщить? Наверное, придётся ждать, когда в Бийск вернутся.

Ещё у нас в Барнауле – сборная солянка из раненых, контуженых и прочих малопригодных из состава 228-го полка «Горных орлов» и из 80-й бригады войск ВНУС. Парней из бригады ВНУС я знаю, бойцы отличные, готов лично их в бой вести.

– Так тому и быть! – Утвердительно прихлопнул широкой крестьянской ладонью по столу Аристов. – Кроме того, бери ещё Чумышский коммунистический отряд особого назначения, это 250 штыков. Для разгрома кулацких банд должно хватить. День тебе на подготовку, и завтра выступайте на Сорокино.

…

ТЕЛЕГРАММА

БАРНАУЛ ТЧК ГУБРЕВКОМ ТЧК АСТАХОВУ ТЧК

ИЗ СОРОКИНО

БАНДЫ АСТАФЬЕВА ВЫБИТЫ ИЗ НОВО-КОПЫЛОВО ЗПТ МИРОНОВО ЗПТ СОРОКИНО ТЧК ПОТЕРИ БАНДИТОВ ТЫСЯЧА ЧЕЛ ТЧК НАШИ ПОТЕРИ НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫ ТЧК ВРАГ ОТСТУПАЕТ В НАПРАВЛЕНИИ ЗУБОСКАЛОВО ТЧК ПРЕСЛЕДУЮ КУЛАЦКИХ ГАДОВ ТЧК С КОМ ПРИВЕТОМ ВОРОЖЦОВ ТЧК

Как и летние выступления крестьян Славгородского уезда и Прииртышья, попытка отстоять своё право на свободный труд, на жизнь, на человеческое достоинство в Причумышском крае окончилась полным разгромом. Главком восстания Астафьев сумел скрыться, остальных его соратников поймали, допросили и расстреляли. Рядовым участникам восстания тоже пришлось не сладко. Всех, заподозренных в участии, лишали имущества и земельных наделов, невзирая на состав семьи.

Отряд Новосёлова накануне разгрома выступил на восток в сторону богатого Салаирского рудника. К остаткам отряда Белокобыльского присоединились ветераны партизанской армии Григория Рогова. Численность выросла до двух сотен сабель. Новосёлов очень изменился после памятной беседы у братьев Роговых, все действия он стал очень тщательно продумывать, даже проговаривать с Вязилкиным. Теперь он брал в отряд только верховых, только с оружием и только с боевым опытом. Хлопцев моложе двадцати – гнал в шею, говоря при этом – нечего, бабы не пробовав, жизнью рисковать.

Известие о поражении восстания и исчезновении Астафьева отряд получил уже после взятия на штык Салаира и пополнении запаса оружия и продовольствия. На руднике, кроме небольшого количества золотого песка, обнаружили пару ящиков динамита. Это очень обрадовало Новосёлова, имелись у него кое-какие планы. Проведя новые выборы местного Совета, анархисты оставили прииск и тронулись в сторону Прокопьевских копей, где по слухам снова партизанила сестра Максима Белокобыльского – Анька. Новосёлов не был до конца уверен, та ли это лихая пулемётчица, поскольку сам Белокобыльский говорил, что лично видел, как сеструху его убили. По дороге отряд захватил Карачумышский рудник, наведя там свои порядки.

В конце января, когда на южных склонах гор солнышко пишет, что весна всё-таки придёт, а воздух наполняется влажным и пряным запахом, отряд Новоселова, а после налёта на Карачумыш настроение у бойцов приподнятое. Они взяли хороший хабар, они живы, зима тёплая, душа просит песен.

Как по Питерской дорожке, по широкой столбово-ой,

Начали в полголоса братья Новиковы. На второй строке к ним присоединяется вся их сотня и вскоре зимний воздух начинает дрожать от рокота мужских сильных голосов.

Ой да люли, ой люли-и, по широкой столбово-ой.

Там стояла слободушка, слободушка небольша-а

слободушка небольша-а, казаками занята-а…

– Отставить песню! – Грозно заорал Новосёлов. – Ваши глотки лужёные же за десять вёрст слыхать.

– И что? – Буркнул недовольно Игнат Новиков. – Идём мы под красным флагом, на папахах у нас красные звёзды. Легенду ты добру надысь придумал. Даже ежели мы счас чекистов или вохровцев встретим, то они своей дорогой двинут, а мы своей.

Возразить на, в общем-то, здравые слова Новосёлову нечего. С досады он дал шпор коню и намётом пустился вперёд, заняв место в голове колонны.

Вязилкин догнал командира, сравнялся с ним и довольно перевёл дух.

– Панфилыч, хорошо-то как! Ещё одну зиму прожили, и на свободе.

– Это правда, – согласился Новосёлов со своим заместителем. – Чего хотел-то?

– Заметил я одну антересну штуку. Помолчав, начал разговор Вязилкин. – Вот глянь. Помнишь, весной прошлого года, как нас тут красные гоняли?

– Захотел бы, да не забуду. Гоняли нас тут они в хвост и в гриву…

– А в этом году ничего подобного нет! В деревнях и посёлках только местные комуняки с комсомолятами. Ни тебе вохровцев, ни чоновцев, ни чекистов. Куды они все подевались? Как считашь?

– Я тоже внимание обратил, ага. Регулярных частей вообще нема. – Наверное, на Сорокино всех моблизовали. – Новосёлов, остановив коня, достал кисет, свернул самокрутку и глубоко с удовольствием затянулся. – А может, Москва опять какую-то войну затеяла. Вот и отправили с Алтая всех скопом.

– Так по этому поводу у меня одна мысля есть… Ты махорочкой не угостишь?

– Ты сначала мыслю обскажи, – усмехнулся атаман. – Апосля можно и махорочки…

– Надо нам на штык какое-нибудь волостное сельцо взять. Например, Буланиха. Там и вызнать всё можно и хабару поболе можно будет хапнуть. Можно будет про Бийск расспросить. В Бийске у меня тётка, батьки сестра, живёт. А можно не в Бийский уезд, а в сторону Кузнецка. Бачатский рудник колупнуть. Там же серебряные копи Гурьевска. Вот где можно хапнуть! К золотишку из Салаира добавим серебро, тогда нам в Китае все рады будут.

– Хапнуть! – Новосёлов сердито оборвал товарища. – Что-то мне не нравится твоё такое настроение. Всё бы тебе Ванька хапнуть… Не дам тебе махорки! Пойми ты чудак-человек! Мы ж не бандиты! Мы борцы за счастье трудового народа. А берем мы только то, что нужно нам для борьбы и ни копейки больше.

Вязилкин обиженно замолчал. Какое-то время отряд ехал молча. Из банды в дюжину всадников, каким он уходил от Улалы, отряд превратился в пару добрых эскадронов круглым счётом в полторы сотни сабель. При этом каждый боец вооружён трёхлинейкой или "Арисакой", у каждого наган и засапожный нож. Имелись в эскадроне и пулемёты. Целых два. Карачумышский ревком удалось хорошо потрясти, и теперь низкорослые чёрные лошадки тащили по шесть пудов припасов и продовольствия. От саней и подвод Новосёлов решил отказаться. Партизанское счастье переменчиво, а с большим гужевым обозом далеко не убежишь.

– Иван, – пустив кобылу в намёт, Новосёлов нагнал приятеля, – не серчай, я же тебе правду говорю. Что ж поделать, если она не всегда нам нравится?

– Ещё без причины шишковать будешь, точно в глаз получишь, – буркнул Вязилкин примирительно. – Не посмотрю, что командир.

– Как ты смотришь, друг Ваня, если мы прям сейчас двинем на Бийск? – не обижаясь на старого приятеля, вдруг спросил Новосёлов. – Говоришь, у тебя там тётка?

– Тётка Катерина… Домик у них с мужем на Казанке[114] рядом с лесопилкой.

– Годно! Знать, тебе завтра к ней в гости и идти. Мы с парнями сегодня в Бочкарях переночуем, а ты к тётке езжай. Утром мы тебе на встречу двинемся и в Чемровке дождёмся. Перескажешь все новости от и до. Если регулярных частей нет, будем Бийск на штык брать.

– Панфилыч, договорились, только ты смотри, если меня чекисты сцапают, выручай, не охота мне чего-то свинцову пилюлю унутрь принимать.

– Так ты главное сам на рожон не лезь, ходи с оглядкой. Языком не трепи.

…

(Бийск)

Вечером после захода солнца в ворота дома Прониных негромко постучали. Улица Казачья хоть и не далеко от центра, но отделялась от него большой лесопилкой, поэтому слыла в Бийске опасной, поэтому Николай Степанович громко крикнул супруге:

– Катерина, не открывай, сам гляну. – Взял топор и выглянул в аккуратно пропиленную «амбразуру».

Перед калиткой стоял какой-то мужик в добротном чёрном полушубке и с красной звездой посередь лохматой папахи.

– Кто таков бушь? Чего на ночь глядя, добрых людей пугашь? – сердито пробасил зычным голосом хозяин.

– Так, это… Катерина Кузьминишна здесь проживат? – Вязилкин не ожидал такого мощного баса и немного оторопел. – Племянник я ейный. Вязилкины мы.

– Хм, точно, в девичестве она Вязилкиной была, помню… Ну, коли племяш, то проходи, только живо. – Николай загремел засовом.

…

Тем временем в деревне Чемровка в двадцати верстах от Бийска по Тогульскому тракту Новосёлов собрал совет командиров отряда, чтобы обсудить план предстоящего штурма. Он понимал, что силами двух эскадронов крупный по сибирским меркам уездный город не взять, но в глубине души что-то подсказывало ему, что в этот раз может и получиться. Главное всё обдумать.

– Товарищ Дрожжин, – Новосёлов, чтобы подчеркнуть важность и значимость собрания, обращался к присутствующим по фамилии, – скажи нам, Никодим Петрович, чтобы ты делал на месте председателя Бийского ревкома, если бы увидел, что в город входит какая-то неизвестная воинская команда?

– Я бы первым делом по тилехвону в губернию бы сообщил, – бойко отрапортовал высокий бородатый детина в чёрной косоворотке.

– Хорошо! А если линия нарушена?

– Тогда телеграфом отбил бы.

– Телеграф взорван?

– Нарочного поездом отправил бы. Даже одного паровоза хватит. И послал бы человек десять, да с пулемётом. Ехать то всего часа четыре, ну может пять.

– Молодец быстро соображаешь, – теперь тебя озадачу, повернулся Новосёлов к широкому в плечах лысому мужику с рябым лицом. – Василий Иваныч, теперь ты глава горсовета, помощь из Барнаула будет через девять – десять часов. Как будешь город защищать?

– А какие силы у меня есть? – простужено просипел Решетников. У него дико болела голова, и говорил он с трудом.

– Пока мы сил не знаем, разведка ещё не докладала. Будем считать по максимуму. Полк армейский в казармах на зимних квартирах в первом военном городке. Это самое малое полторы тысячи штыков, да кавалерии не менее эскадрона, да пулеметов в пулемётной команде штук восемь. Это самое весомое. Не менее батальона милиции, чоновцы и вохровцы ещё. Всего значит бойцов не больше двух с половиной тысяч. Пока из этого и будем исходить. Окажется меньше, нам же лучше.

В чем наше преимущество? – Новосёлов погрозил заскорузлым пальцем. – Внезапность! Нас в Бийске не ждут. Да и никого они там не ждут. Поэтому действовать будем открыто, и не таясь. Войдём в город с песней, с развёрнутым знаменем, тем более что мы сейчас под красным флагом идём.

Правда, надо будет заранее ночью занять аккуратно телефонную станцию, телеграф, почту и вокзал.

– Панфилыч, не согласен я, – пробасил Дрожжин, – мне за здорово живёшь помирать нет охоты. Нас же всего две сотни с половиной. А ну как вскроется твоя хитрость?

– И не стоит забывать о железнодорожных охранных командах, – подал голос командир второго эскадрона Тимофей Крылов, бывший урядник Семипалатинского казачьего полка.

– Согласен, мужики! – весь мой расчёт на обмане построен. В лоб мы город не возьмём ни за что. А прийти и под видом новой части арестовать всё местное начальство, может запросто получиться. Бийск взять можно, и нужно. Кроме того его надо будет удержать хотя бы неделю. Это просто, если блокировать все въезды и выезды. По зиме это сделать гораздо проще, чем летом.

– На кой хрен тебе сдался этот вшивый Заебийск? – недовольно проворчал начальник сапёрной команды Крылов.

– Мы проведём первые по-настоящему свободные и честные выборы! Чего вы ржёте? Обидно, чесслово! Дураки вы раз не понимаете, что результаты такого плебисцита будут для большевиков опаснее Врангеля и Пилсудского вместе взятых. Надо будет только по-умному ими распорядиться.

– Ну, ты, Ваня, красавчик! – едва уняв смех, опять пробасил Дрожжин. – Выборы! Ещё участки для голосований, блютени всякие…

– Нет! Мы сами вместе с большевиками всех жителей обойдём.

– Всех?! – хором выдохнули собравшиеся, дружно выпучив глаза. – Да ты, паря, рехнулся? Там же сорок тысяч человек живёт…

– Сразу половину отсекаем. Баб без имущества опрашивать не будем. Детей, стариков, приезжих, арестантов тоже. Это ещё тысяч десять. Остаётся всего десять тысяч. Нас две с половиной сотни. Разобьёмся на пары. Каждой паре надо будет зайти и переговорить коротко всего в сто семей. Даже если положить максимум четверть часа на семейство, то за час 4 семьи. За восемь часов можно пару тысяч листов получить.

– А кого хочешь в энти самые… как их? а да… в блютени, записать? – Дрожжин, похоже, заинтересовался идеей.

– По фамилиям никого вносить не будем, только партии. Кроме анархистов-максималистов, естественно впишем и коммунистов, а вот кого ещё это вопрос. Я скажу честно, за политикой в Бийске не следил. Наверно, эсеры, это в принципе не важно. Важно в счетну комиссию большевиков вставить. Кто там сейчас председатель ревкома?

– Вот ещё что мне в голову пришло, – воскликнул Крылов, – прошлым летом попадалась мне газетка «Красный Алтай», так вот, что я хочу сказать…

– Тимофей, что ты телишься! Короче давай! – хором начали поторапливать его остальные. – Была така газетка на два листка, видали…

– Вот значится, надо типографию взять и там всё распечатать, вот! – Крылов сел на место, утирая, выступивший на лбу пот.

– Это правильная мысль. А часть тиража раздать на базаре, перед тем как из города уходить будем.

– А чего это мы из него уходить должны? – удивился Дрожжин. – Мы же большинство на выборах получим, к бабке не ходить. Совет городской будет наш. Кто нам потом может что-то сказать?

– Плевали большевики на любые выборы! – невесело осклабился Новосёлов. – Но вот то, что мы зафиксируем все результаты документально со всеми подписями, всеми печатями. Еще фотографии сделаем. В газетах это всё пропечатаем, а после газеты как листовки по всей округе разойдутся. Вот тогда и поглядим…

…

Предрассветная темнота январского утра не нарушалась даже светом луны. Низкие облака кидали на головы молчаливых всадников горсти снежной крупы, предвещая дождливое лето. Лошади время от времени недовольно всхрапывали, мотая головами и зло косясь на седоков.

Сотни Новосёлова за два часа ночного марша преодолели дорогу от Чемровки до Нагорного предместья Бийска. Накануне Вязилкин рассказал какая в городе ситуация на тот момент. Узнав, что ни полка РККА, ни чекистов, ни ВНУС в городе нет, народ обрадовался. Горячие головы предлагали даже плюнуть на хитромудрые планы и взять город «решительным штурмом». Однако Новосёлов не стал ничего менять. – Поздно что-то менять, будем делать, как задумали. – Остановил он мятежные порывы.

По крутому Тогульскому тракту спустились к нижним предместьям Бийска. Здесь на заброшенных складах расстрелянного ещё в 1918 купца Морозова оставили лошадей. После чего отправили самых ловких и дерзких бойцов в город. Задача у них серьёзная – убрать охрану у городского и уездного ревкома, дождаться появления председателей и прочих начальников и всех задержать.

Когда в семь утра зажглись на улицах тусклые фонари, когда служилый уездный люд, кутая носы на морозном ветру, заспешил к присутственным местам, а спекулянты и мешочники потянулись к базарной площади, никто не догадывался, что власть в городе переменилась.

Михаил Степанович Правда, председатель уездного ревкома, подъехал на персональном двухдверном авто марки «Форд-Т». Как инвалиду, ему неудобно входить и выходить из этого «чуда техники», но – прогресс требует жертв, – отшучивался предревкома на подколки соратников. Вот и сейчас он, кряхтя, руками развернул негнущуюся ногу, дождался, когда подойдёт шофёр, и только тогда толчком вынес тело из машины.

На посту наружной охраны стояли незнакомые парни в шинелях и суконных остроконечных шлемах. Наверное, прислали всё-таки пополнение, – подумал предревкома и, приветственно махнув рукавицами, направился к широкой лестнице.

Деревянные ступени в доме купцов Сычёвых, где размещался уездный ревком, дубовые, крепкие, высокие. Покалеченному ещё на шахте в Юзовке, ему тяжело давался подъём. Хорошо, что этажей всего два.

Открыв дверь кабинета, Михаил Степанович, удивился. За столом в приёмной никого. Его секретарь и он же заместитель отличался пунктуальностью, несмотря на ранний возраст.

– Заболел, наверное, – мелькнула мысль, – только бы не сыпняк. Но дверь в кабинет не заперта, значит, секретарь где-то зде… – председатель не успел додумать мысль до конца. Увидев за собственным столом лысого усатого детину, абсолютно ему незнакомого, он просто потерял дар речи.

– Шо, Мыкола Стэпаныч, дывышся? – пробасил детина. – Да ты не дывысь, ще ниц нэ знаш, а уж дывышся. Сидай, трохи поразмовляэм.

– Ты кто такой? – речь к предревкома вернулась быстро. – Где Звонарёв? Охрана! – вдруг зычно крикнул он в коридор.

– Не трудысь, Мыкола, охрана не прийдэ. Нет у ней такого приказу. А вот у меня к тебе дело, поэтому ты всё-таки давай… садись, а то грохнешься, не ровён час.

Правда, набычившись на незваного гостя, уселся у дальнего конца стола и отвернулся к окну. Весь его вид показывал, что сотрудничать с кем бы то ни было, он не намерен. За окном потихоньку набирала обороты базарная площадь с её шумом, суетой и толчеей.

– Ты, Мыкола, не журысь, – гость не торопливо достал кисет и начал скручивать самокрутку. – Сейчас мы с тобой поговорим, ты мужик умный, не откажешь нам в помощи.

– Да как ты смеешь, – рявкнул, не выдержав, председатель. – Чтобы я, боевой командир, член партии с 1916 года, помогал каким-то бандитам? Не будет этого.

– Вот же какой чертяка упрямый! – усмехнулся лысый. – Ещё не знает о чём речь, а уже нос воротит… Ты что-нибудь за анархо-коммунизм слыхал? Нет? А про Ивана Панфилыча Новосёлова? Вижу, про батьку нашего слыхал. Задумал он одну важную и всем полезную штуку…

Битый час ушел у Богдана Полещука, комиссара «армии» Новосёлова, чтобы добиться от предревкома содействия в проведении выборов. Достаточно сильных аргументов найти не удалось, поэтому просто пришлось пригрозить, что если помощи получено не будет, то его самого ждёт петля, а Бийск будет сожжён и разграблен подчистую. Только после этого, Правда послал нарочных за начальником городской милиции, за вождём коммунистов Бийска, а также начальниками тюрьмы, вокзала и телеграфа.

Когда солнце поднялось над крышами города, вся верхушка Бийска собралась в кабинете предревкома. При входе в приёмную всех разоружили, и сейчас вся компания мирно беседовала, ожидая дальнейшего развития событий.

В это самое время вниз по Барнаульскому взвозу гарцевала колонна всадников под красным знаменем. Бийские обыватели уже привыкли к подобной картине. Уезд большой, одни отряды уходят, другие приходят. Этот, однако, не стал сворачивать в сторону военного городка, а так и шёл вниз в самый центр. Миновав базарную площадь, отряд свернул на Кузнецкую в сторону Бийского ревкома и остановился, заняв всю ширину улицы прямо перед главным входом.

Новосёлов с Вязилкиным поднялись в кабинет председателя.

– Всё прошло нормально? – обратился он к Полещуку. – Без смертоубийства обошлось?

– Так, почти, – усмехнулся Трофим. – Секретаря пришлось по кумполу приложить, времени не было разговоры разговаривать. Едва успел, как тот пыдантычный товарищ на авто подъехал.

– А охрану куды сховал?

– Там же где и секретарь… В подвал мы их всех поклали… Наверное, уже очухались.

– Давай сюда товарищей большевиков, буду с ними разговоры разговаривать. – Вздохнул Новосёлов, предвкушая самую трудную часть сегодняшнего дела.

…

Через пять дней Бийская городская газета орган уездного комитета РКП(б) «Серп и Молот» вышла огромным тиражом в десять тысяч экземпляров. Аршинными буквами на первой полосе набрано: Бийск за «Свободный Труд»! Ниже всю площадь газеты занимали материалы избирательной компании, прокатившейся по уездному центру, словно гроза в начале мая.

«…73,5 процента жителей Бийска проголосовали за партию «Свободного труда» объединяющую в своих рядах сторонников анархо-коммунистического подхода к устройству общества. Это по настоящему триумфальная победа, причём полученная в ходе самого честного голосования. Весь Бийск участвовал в процедуре и видел, как представители всех трёх заявленных партий ходили с бюллетенями от дома к дому. Счетная комиссия трудилась сегодня всю ночь, и к утру результаты были напечатаны, подписаны председателем ревкома товарищем Правдой М.С. и председателем парткома РКП (б) товарищем Фрейлихом. Большевики смогли набрать только пятнадцать процентов голосов, пять процентов взяли социалисты-революционеры в лице «Сибирского Крестьянского Союза», остальные от голосования воздержались. Какая судьба ждёт наш город теперь?» – задавался вопросом, журналист «Серпа и Молота» Клевенский. Остальная площадь газеты занята репортажами о процедуре голосования и интервью с жителями города.

17. В СВОИ ПРАВА ВСТУПАЕТ АММОНАЛ

(посёлок Беспаловский)

– Гришан! Гришан! – резкий стук в дверь, разбудил Рогова. – Открывай атаман, новость у меня во-от такенная.

– Чего, Силантий, мать твою, шумишь? – Рогов не стеснялся в выражениях. – Нормальные люди спят уже, а тебя всё черти по деревне носят. – Он поднялся с лежанки и откинул дверной крюк.

Из темноты зимней ночи в избу вломился возбуждённый Силантий Мамонов. Председатель Беспаловского Совета весь в снегу, с заиндевелой бородой и в клубах морозного воздуха сразу прошёл к столу.

– Силантий, ты бы хоть шапку снял.

– Дык, тут такое, Гришан, дело… – немного смутился Мамонов. – Новость дюже интересная! Моя баба была надысь на базаре, да языком с кумой зацепилась, вот тока-тока возвернулась. Обменяла шмат сала на каку-то нужную ей деталь для швейной машины. Это всё ерунда… К делу не относится… Интересно то, что завернули ей эту деталь в газету. Газета Бийская, «Серп и молот» называтса. В газете той небывалые вещи прописаны!

– Мастер ты, Силантий, душу тянуть! Давай короче! – начал сердится Рогов.

– Ну, короче, вот она. – Силантий достал из-за пазухи сложенный вчетверо газетный лист. – Она немного в масле, ну это… в машинном… Но это… Разобрать можно.

Григорий разгладил на столе помятые и замасленные газетные листы.

– …Бийск за свободный труд…» интересно… Действительно, очень интересно! – Бормотал Григорий, разбирая расплывающиеся буквы. – Семьдесят три и пять десятых процента за анархистов-коммунистов… Это что же получается? Ванька Новосёлов Бийск взял и там выбора организовал?

– Дык, а я те, что говорю, – встрял в его рассуждения Мамонов. – Мож, и нам того?

– Чего того?

– Ну, этого того, ну это самое… ну, тоже выборà, - от волнения Силантий заплетал языком больше обычного. – Не сумлевайся, в Змеиногорске тоже все анархистов поддержут, тем боле, что предревкома наш мужик, хоть об этом пока не догадывается. Гы-ы…

– Неплохо бы подробностей узнать, – протянул Григорий. – Как Ваньке удалось Бийск взять, да в таком важном городе выбора провернуть. Ещё и по всему Алтаю раструбить.

– Это, ты загнул! Змеиногорск, ить ещё не весь Алтай…

– А ты, Силантий, подумай, где Бийск, а где Змеиногорск. Между ними никак не меньше трёх сотен вёрст. Если газета сюда попала, то наверняка она и в Барнауле есть и в Кузнецке, и в Камне[115]… Ну, хитёр Ванька…

– Так, Гришан, как тебе моя мысля? – Силантию не терпелось получить одобрение.

– Дело стоящее, конечно. Но надо обдумать. Тут ведь как? Пока мы сидим тут как мыши под веником, красным не до нас. А стоит шуму подняться, так сюда враз Гайлит со своей дивизией нагрянет.

– А как тогда Бийск?

– Кто его знает… Загадка… – Рогов вдруг впал в задумчивость.

– Ну! Чего молчишь? – торопил его Мамонов.

– Не нукай, не запряг! Наверное, возьму завтра кого-нибудь из волчихинских и пройдусь до Бийска. Сам посмотрю, что к чему.

– Вернее, того… на поезде будет. За пару дней вы, этого… тока до Рубцовкой доберетесь. А там того… ещё день и в Бийске. Всего за неделю-то и обернётесь. А пешим порядком того… больше двух недель.

– А куда торопиться? Сейчас ещё только февраль начался. Завтре или через день выйдем, на Златоуст[116] будем в Бийске. На Николу возвернёмся. Если повезёт… Поездом, оно конечно, хорошо и быстро, но нарваться можно на облаву, особенно в Барнауле. Наверняка, там, на вокзале всех подряд трясут. А местные фараоны могут меня вспомнить. Меня же там, в арестантском доме полгода держали.

– Так не надоть этого… до самого Барнаула, надоть того… до Власихи! Вообще не надо вам в город этого-того… заходить, мост то через Обь в стороне.

– И сколько вёрст крюк получится? Вёрст двадцать с гаком? Тут мы точно целый день потерям. Эх, ты, этого-того…

Собраться в дорогу не сложно. Сухарей да сала кинули в сидора, бумаги, что у Мамонтова нашли, тоже решили с собой прихватить. В тех бумагах так прямо и написано, что подателю сего документа Мамонтову Е.М. оказывать всяческое содействие и препятствий не чинить.

…

(Омск. Сибревком)

Первый председатель Сибревкома Смирнов Иван Никитич, сидел в своём кабинете. На столе перед ним расстелен мятый и оборванный газетный лист. Председатель никак не мог понять, как анархистам удалось провести такую наглую и такую дерзкую провокацию. Куда смотрели Бийские чекисты? Где были Барнаульские товарищи? Или это уже не товарищи? Может этот Аристов решился сыграть свою игру? Но зачем? Он поднял черную трубку телефонного аппарата, стоявшую у него прямо на столе.

– Барышня, Смирнов на проводе. С Алтайским губисполкомом соедините…

…

– Всеволод Василич? Смирнов это…

…

– Да и тебе не хворать. Вопрос архисрочный! Ты, товарищ Аристов, Бийскую газету уже видел?

…

Как какую? Ты хочешь сказать, что знать ничего не знаешь, и ведать не ведаешь? И это ты мне – старому зубру конспирации?

…

«Серп и Молот» газетка уездного исполкома Бийска, номер от 31 января сего года… Не приходила? Ты когда с Бийскими коммунистами разговаривал последний раз? У меня что-то связи с ними нет.

…

Чего? Какой ещё Сорокинский мятеж? – уже орал в трубку глава Сибревкома. Какой ещё Астафьев? Почему в Сибревком не доложил? Прошляпили вы там у себя в Барнауле настоящую диверсию и за это вас можно очень даже и к стенке. Это поопаснее кулацких мятежей и всякой колчаковской сволочи!

…

Это я не про кулацкий мятеж сейчас! Дурья твоя башка! – всё больше расходился Смирнов. – Я про Бийские выборы. Короче! Приказываю. Всех причастных арестовать, допросить, выборы публично аннулировать и объявить незаконными и контрреволюционными. За сопротивление – расстреливать.

Смирнов зачитал в трубку результаты выборов в городской Совет Бийска и, обругав Аристова саботажником и бездельником, бросил трубку.

– А может плюнуть на всё? – пронеслась в голове его мысль. – Всё равно через неделю на моё место прибудет Чуцкаев. Вот пусть он и разбирается со всей этой контрой. Всё равно через месяц съезд партии, а пока он не пройдёт, никто ничего делать не будет…

Тут еще эти Ишимские кулаки… Чёрт бы их побрал совсем… Тоже ведь объявили себя представителями народа. Эти проще, они выборы провести не догадались. Зато Транссиб перерезали. Поэтому нужно давить всех их поголовно.

В сердцах Смирнов сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Косарева, Гайлита и Павлунского ко мне. Срочно! – крикнул он секретарю.

…

– Я повторяю, – нервничал, топорща усы, главный чекист Сибири Иван Павлунский, – и ещё повторю… Снять чекистов с фронта борьбы с кулацко-бандтским элементом Ишимкого края не-воз-мож-но! Пусть Алтайские товарищи справляются сами.

– Так не справляются, в рот им ноги, – кричал в ответ Смирнов. Он схватил со стола злосчастную газету и ткнул её в лицо Павлунского. – Вот и товарищ Косарев подтвердит, что без помощи чекистов и Красной армии партийные кадры там бессильны.

– Ты, Иван Никитич, не прав, – подал голос Косарев. Нельзя считать партийные органы нашей революционной коммунистической партии бессильными. Всё-таки именно эР-эС-Дэ-эР-Пе, большевики, подчеркнул он голосом, скинули в октябре министров-капиталистов, организовали победу над деникиными и колчаками, но приходится признать, что без вооружённой силы, партия может значительно меньше. Может, уважаемый Ян Петрович ещё раз подумает и всё-таки выделит для Алтайской губернии хотя бы полк.

– Наша славная двадцать шестая стрелковая дивизия имеет в составе три бригады, – Гайлит сосредоточенно поправил пенсне и на мгновение задумался. – Да, три бригады по два полка и три артдивизиона. Дивизионы можно не считать. Каждый полк занимает стратегически важные населённые пункты. – Гайлит мотнул головой в сторону висевшей на стене огромной карты Западной Сибири.

– Так Петроградский стоит в Тюмени, Карельский – в Кургане, Владимирский движется по направлению к Ялуторовску, все остальные также расположены в соответствие с утверждённым Сибревкомом распорядком. Лично мне не хотелось бы, как я уже докладывал, передавать куда-либо ни одного красноармейца, но если потребуется, подчинюсь любому приказанию уважаемого собрания. – Он закончил и опустился на место.

– Ещё хочу заметить, что разбираться с партийно-агитационной работой вверенные мне части не имеют возможности. Не для этого они созданы, и кадров у них таких не имеется.

– Спасибо, Ян Петрович, – тон латыша, подействовало на председателя Сибревкома успокаивающе. – Кажется, я придумал, как мы поступим. Вы из каждого полка выделите по батальону, получится такой сводный полк, придадите один артдивизион, так, на всякий случай и займётесь привычной уже вам работой. Будете усмирять кулаков и подкулачников Причумышского края. А чекисты Аристова и Ворожцова, как знатоки местных кадров выдвинутся в Бийск и наведут порядок.

– Иван Никитич, – Косарев поднял руку, привлекая внимание. – С этой газетёнкой, что делать будем?

– Своевременный вопрос! – Смирнов кивнул. – Прикажите своим кадрам изымать все экземпляры. Желательно собирать их в отдельную пачку, чтобы понимать, сколько и куда попало. Но, думаю, что половина уже разошлась на самокрутки. Поэтому просто сжечь, а распространителей расстреливать за разложение Красной Армии.

…

(Барнаул. ГубЧК)

Утром того же дня в Барнауле было морозно. Не успел председатель Алтайской губЧК снять с плеч черный форменный полушубок, как в дверь его кабинета влетел запыхавшийся Ворожцов.

– Ты только глянь, Христофор Петрович, что бойцы нашли сегодня у себя в казарме, – глаза его сверкали гневом. – Нет, с этим надо что-то делать. Хорошо, что мои хлопцы – народ проверенный и в боях закалённый, никто на эту филькину грамоту не клюнет. Но эти гниды кулацкие наверняка по всем полкам такие «послания» раскидали. Мало мы их в прошлом году стреляли!

– Стой, Матвей, не части, – Щербак старался сохранять спокойствие. – Дай хоть глянуть, что эти бандиты пишут.

Ко всем солдатам, крестьянам и рабочим!

ТОВАРИЩИ СОЛДАТЫ!

Год назад мы прогнали с нашей Алтайской земли, как бешеного пса, адмирала Колчака со всем его иноземным войском. Думали мы с вами, что теперь будет наша рабоче-крестьянская власть. Но думы наши не сбылись! Мы ошиблись! За сладкими посулами коммунистов скрывался коварный и безжалостный враг. Больше года не утихает братоубийственная война на Алтайской земле. Больше года продолжает литься кровь детей рабочих и крестьян. Тысячи убитых и искалеченных, тысячи вдов и сирот, голод и холод – вот результаты этой бойни. За что вы воюете? Что вы защищаете? За какие грехи вы сжигаете наши дома, убиваете наших детей?

Комиссары вам говорят, что воюете вы за счастье народа, против кулаков-мироедов и белых бандитов. Это наглая ложь! Знайте же, товарищи! Большевистское правительство кинуло вас в наши края только за тем, чтобы отобрать плоды нашего труда. В это время в ваших родных краях, такие же солдаты как и вы отбирают хлеб у ваших детей, насилуют ваших жён и матерей.

Когда-то нас с вами бросали под германские пулемёты за интересы помещиков и капиталистов. Теперь коммунисты делают тоже самое в своих интересах, стараясь справиться с волной народного гнева. Волна эта поднимается по всей России всё выше! На Тамбовщине бьёт красных Александр Антонов, на Украине – Нестор Махно, в Тобольской губернии – Василий Желтовский. В уездном Бийске независимые выборы показали, что большевиков поддерживает жалкие 15 % населения. Кончилось терпение народа. Настала пора повернуть штыки против людоедской власти Ленина и Троцкого.

Мы, крестьяне-пахари, призываем вас к борьбе за права человека и гражданина свободной Сибири, за вашу и нашу свободу! Наша задача – уничтожить коммунизм, заливающий родину-мать кровью, обращающий вольного землероба в раба.

Довольно пролито братской крови. Возвращайтесь по домам, наводите порядок в своих деревнях и сёлах, на заводах и фабриках. Этим вы поможете и себе, и нам. Трудна борьба, но мы будем сражаться. Наше дело правое, победа будет за нами!»

– Сильно! – минуту помолчав, выдал Щербак. – Сознаюсь, что в какой-то момент мне захотелось тебя пристрелить…

– Меня-то за что? – удивился Ворожцов.

– Как карателя и палача трудового народа. – хмыкнул Щербак. – Это всего мгновение, ты не боись. Нам бы такую прокламацию кто написал. А то у нас всё одно и то же «белобандиты, кулаки и подкулачники, колчаки с эсерами, семёновы с японцами…», уже в зубах навязла. А с этим, – Щербак припечатал листовку ладонью, – будем разбираться.

– Я дал команду перетряхнуть у бойцов личные вещи, – сообщил Ворожцов. – Что ещё можно сделать?

– Проведи беседу с командирами взводов твоего батальона. Пусть расскажут о настроении подчинённых. Может ты тоже уже классное чутьё потерял? Не видишь, кого пригрел у себя на груди.

– Нет, товарищ командир, – в голосе Ворожцова послышалась обида. – Не могут мои бойцы такие листовки распространять. Крови на них бандитской дюже много. Мои чекисты драться будут как волки, до последней капли.

– Этого ты знать не можешь, не провидец чай… – усмешка скользнула по лицу Щербака. – Я сказал – провести обыск и разъяснительную беседу. Значит надо сделать. Это приказ! Кстати, в этой цедуле Бийск упоминается. Какие-то выборы… Ты, Матвей Иваныч, об этом что-нибудь слышал?

– Ничего не слышал, Христофор Петрович, – пожал плечами Ворожцов. – Я со особым отрядом только вчера из Белоярского вернулся. Третьего дня как головку Сорокинских повстанцев поймали. Позавчера ревтрибунал провели, тогда же и расстреляли. Жалко, что Новосёлов ушёл, и Рогов где-то скрывается. А про Бийск ничего не знаю. Там же вроде всегда тихо было…

– Откуда тогда в листовке про Бийск вдруг выскочило? Думаешь бандитское враньё? – Щербак направился к телефонному аппарату. – Но ты же сам сейчас сказал, что Новосёлов с отрядом ушёл, что Гришка Рогов неизвестно где прячется. Это противники серьёзные. Текст листовки тоже говорит, что сочиняли её не офицерики, не эсеришки недобитые, не простые уголовники. Больше всего похоже на анархические воззвания Рогова. Помнишь, весну прошлогоднюю?

Сейчас позвоним в Бийск и всё узнаем. Ты, Матвей Иваныч, пока свободен. Займись поисками источника «подмётных писем». Найти надо обязательно, как в отдельный батальон ВЧК попадают такие подрывные материалы. Найдёшь, можешь сразу расстреливать. Нечего с откровенными врагами церемонится.

После ухода Ворожцова, Щербак сел за стол и ещё раз внимательно прочитал листовку. Аккуратно сложил её и спрятал в стол. После этого придвинул к себе тяжёлую чёрную коробку телефонного аппарата.

Первый звонок – начальнику Бийской ЧК Фрейлиху. Соединение установить не удалось. Второй и третий звонки также были неудачными. Ни с парторгом, ни с начальником милиции соединиться не удалось. Только после этого он попросил набрать номер председателя ревкома – Правды Михаила Степановича.

– Доброго дня, товарищ предревкома! – по должности, как положено к старшему по чину обратился Щербак к главе Бийска. – Губернское руководство в лице товарища Астахова поручило мне узнать, как дела в вашем Бийске. Хотелось бы услышать коротко, но ёмко, так сказать…

…

– Всё в порядке? Точно? А то слухи ходят про какие-то странные выборы…

…

– Значит приглашаете? На бронепоезде? Всё и в самом деле так серьёзно?

…

– Товарищ Правда? Михаил Петрович! Алё?! Алё!.. Девушка! еще раз с тем же номером соедините!.. Как нет связи? Только что… – Щербак с досады шваркнул трубку на рычаги так, что она подскочила.

– Похоже, что Бийский предревкома прав. Сильный отряд надо отправлять, что-то там странное творится. Стоял, вроде, в депо бронепоезд, надо спросить, да батальон туда послать и вечером он уже в Бийске будет. На БЕПО и радиостанция есть. А смотрится это чудо инженерной мысли, ух… Страху нагоним на всех бийчан, кто бы они ни были, и какие бы там выборы не проводили.

…

БЕПО № 9 «Революционер», собранный на Сормовском заводе попал в депо Барнаульской станции совершенно случайно. При его передислокации из-под Читы в Самару, на перегоне между Тайгой и Новониколаевском что-то случилось с цилиндрами паровоза. Ближайшим свободным депо оказалось Барнаульское, куда и пришлось командировать бронепоезд. Сейчас бронированный монстр из двух бронеплощадок с трёхдюймовкой и двенадцатью пулемётами на каждой готов продолжить следование в пункт назначения. Командир БЕПО Николай Гоманов ждал только приказа. Поэтому сообщение нàрочного от Алтайского ревкома не стало для него неожиданностью. А вот направление на Бийск, да ещё и с ротой чекистов, вызвало некоторое недоумение. Гоманову казалось, что целей для его любимого детища в Сибири уже не осталось.

Весь день ушёл на подготовку к экспедиции. Так как двигался БЕПО на ремонт, то ни боезапаса, ни должного пехотного сопровождения, кроме командира, паровозной бригады из пяти человек и отделения охраны, на его борту не имелось. Пока притащили цинки с патронами, пока прицепили платформы с углем, пока разместили на борту всё необходимое в бою, солнце начало клониться к закату. Базу[117] решили не брать. Рота чекистов легко разместилась на бронеплощадках.

Около четырёх часов пополудни, лязгая буферами, паровоз-овечка коротко просвистел и загрохотал на стыках рельс серым стальным чудовищем. Город провожал их спокойно. Через час наступили ранние зимние сумерки, а когда миновали Троицкое, окончательно стемнело.

Несмотря на наличие парового отопления в стальных коробках холодно. Ветер быстро выдувал тепло, а с металлических плит свисала изморозь. Бойцам особого отряда губЧК во главе с Матвеем Ворожцовым не привыкать к холоду. При свете электрических лампочек мужики травили байки, курили вонючую махру и не ждали никаких сюрпризов, ощущая себя в полной безопасности.

Через четыре часа, когда все уже ждали огней Бийского вокзала, машинист поезда увидел на путях коренастую фигуру в тулупе до пят. Какая-то баба махала над головой масляным фонарём из стороны в сторону. Машинист дёрнул ручку тормозных кранов, и колодки давлением воздуха из резервуаров прижались к колёсам. От падения при такой резкой остановке машиниста спасло только то, что он крепко держался за поручень, но лбом о перемычку он приложился знатно. Под грохот и звон ведер и ящиков на пол посыпались бойцы на бронеплощадках. этот грохот тут же перекрыт чудовищным по силе взрывом. Резко накренились стены и потолок бронированных вагонов, резко качнувшись, погасли лампы под потолком. По листам дюймовой брони застучал горох пулемётной очереди. Казалось ещё чуть, и всё полетит кувырком, но крен, не успев миновать центра тяжести, отбросил бронеплощадки в обратное положение. С жутким стуком вагоны опустились на стальные полосы рельс. Ещё мгновение и серая туша замерла неподвижно. Баба с путей исчезла, будто её никогда тут и не было.

Не выдержала только сцепка, соединяющая паровозный тендер и бронеплощадки. Паровоз завалился на бок, окутав окрестности облаком белого пара из разбитой системы отопления.

Крутился потолок, гнулись стены, пахло горелым мясом – откуда, почему? И гудел не переставая паровоз:

– О-у-у-у, в-з-з-з, о-е-е-е-и сш-ш-ш-ш.

Как и положено командиру, Гоманов отреагировал первым. Оттолкнув упавшего на него заместителя, он поднялся и начал отдавать приказы.

– Фонари зажечь! Пулемётчики, по местам! Огонь открывать по готовности. Задать жару бандитам!

Постепенно тусклый дрожащий свет масляных фонарей вынудил тьму отступить в дальние углы железной коробки, открывая перед глазами картину погрома. К счастью, ни убитых, ни раненых не было. Не считать же за ранение синяки и шишки. Через пять минут чахоточный кашель пулемётных очередей выплёвывал свинец густым веером, засыпая все окрестные кусты смертельными градинами. Били пулеметы, били вагоны пулеметами, пулеметы были горячие как кровь… Шум и треск разрывал уши бойцов сидящих в вагонах. Казалось, что от этого шума можно сойти с ума, особенного от резкого визга гильз сыпавшихся вокруг дюжины пулемётов.

Темно-багровый мрак трепещущими сгустками заполнял внутренности железных ящиков. От висков колючим треугольником – тупым концом вниз шла и оседала у сердца коробящая тело жаркая, зябкая дрожь. Всем бойцам хотелось быстрее покинуть это надежное, но страшное место.

В Барнаул ушла радиограмма с просьбой о срочной помощи. Ответа Гоманов ждать не стал.

Теперь у команды бронепоезда выбора не осталось. Оставаться на ночь в холодных промерзающих насквозь броневагонах – верная гибель. Только прорыв в Бийск, до которого, судя по карте, не больше десяти вёрст.

Под прикрытием плотного пулемётного огня часть чекистов залегает под насыпью. На их счастье у партизан только один пулемёт и совсем мало патронов. Поэтому очереди из кустов внезапно оборвались. На степь опустилась вязкая как патока тишина.

Часа через три рота добралась по шпалам до северной окраины Бийска. Ни в одном окошке не видно ни огонька. Ясно одно – Бийск во власти контры. Каковы силы, кто командир, чем эта сволочь вооружена – неизвестно. Без разведки соваться в центр Гоманов посчитал глупостью и решил встать в Чемровке, выставив усиленные караулы.

…

Грохот взрыва, подорвавшего паровоз бронепоезда, был прекрасно слышен в центре Бийска. Там, прямо в здании ревкома собрался штаб отряда Новосёлова.

– Шо, Мыкола Петрович, – повернулся к председателю уездного исполкома Вязилкин, – чуешь, як бронепоезд подорвался. Гарно наши хлопцы сработали. Дуже гарно. Жаль только весь аммонал пришлось на этот дело извести. С другой стороны, тащить меньше. Конягам легше.

Счас я парней в Чемровку отправлю, они всё узнают. Кто, сколько и зачем к к нам в гости пожаловал.

Правда сидел мрачнее тучи. Он прекрасно понимал, что теперь если попадёт в руки ЧК, то долго не проживёт. За сдачу уездного города, а особенно за потерю бронепоезда его расстреляют у ближайшей стенки.

Утром роту чекистов порубали сонных. Так как этих ребят партизаны любили как собака палку, то и агитировать их за анархизм не стали.

Поняв, что теперь следует ждать серьёзных сил, Новосёлов приказал срочно собираться и уходить в тайгу. Всем умеющим держаться в седле, предложили присоединиться к войску Новосёлова.

– Придётся тебе, товарищ предревкома вместе с твоими дружками к нам присоединяться. Твоё начальство тебя не пожалеет… Ты и сам прекрасно знашь. – Прямо заявил Правде Новосёлов. – Да не боись. За нами не пропадёшь.

Утром, получив донесение разведки, Новосёлов решил, что с чекистами можно и посчитаться. Ещё по темноте на северную окраину города выдвинулся отряд, выросший до трёх сотен сабель. Выставленные чекистами караулы появление партизан не проспали, но силы были слишком неравны. Ворожцов пытался бежать в степь, но был пойман и расстрелян, как враг трудового крестьянства. Чекисты оказали упорное сопротивление, поэтомувсех пустили в распыл. Потери Новосёлова составили два десятка убитых и около трёх десятков раненых.

18. МОСКВА НЕ СРАЗУ ГРАБИЛАСЬ

– Тыдык – тыдык, тыдык-тыдык, – Колёса размеренно стучат на стыках рельс. Военно-грузовой поезд движется из Самары в Москву. Можно было бы заснуть под этот ритм дальних дорог, но мотает вагоны на давно неремонтированных путях так, что легко можно удариться головой, к тому же, в поезде жутко холодно. Кондуктор топит по самому минимуму. С огромным трудом удалось в Нижнем с боем вырвать немного угля и дров. Хорошо, что до прибытия осталось недолго.

В вагоне начальника поезда возвращается экспедиция Московского сельскохозяйственного института под руководством профессора социологии Питирима Сорокина. Профессором его называют по привычке. Новая коммунистическая власть зачем-то упразднила все научные звания и степени. Теперь он по должности он просто – преподаватель. Только что миновали Рязань. Как же мучительно долго тянется время в холоде. Мёрзнут пальцы, хоть и не снимает бывший профессор старую профессорскую шинелку. Слава богу, скоро уже Москва.

Экспедиция получилась совсем не радостная. Разруха, царящая в богатом когда-то Поволжье, ужасает. Настроение у группы преподавателей и студентов по этой причине подавленное. До поездки всем казалось, что это только в пролетарской столице царят мрак и запустение. Оказалось, что в Самаре ещё хуже – заводы, мельницы, крупорушки стоят, торговля, как и по всей стране скатилась к полулегальному «чёрному рынку». Хлебный паек и топливо стали самыми острыми вопросами дня. Чтобы занять голову и скоротать тягости оставшегося пути Питирим Александрович решил написать письмо старинному другу Николаю Кондратьеву[118].

«… Друг мой, Николенька, пишу тебе, с дороги, чтобы скоротать тягучее как смола время дороги. Наша экспедиция в Центральное Поволжье приоткрыла нам грядущую катастрофу всероссийского масштаба. Деревня, куда от голодухи бежало городское население, находится на грани жизни и смерти. Избы стоят покинутые, без крыш, с пустыми глазницами окон и дверей. Соломенные крыши давным-давно сняты и съедены. Не слышно в деревнях ни лая собак, ни мычания коров. Животные – будь то коровы, лошади, овцы, козы, собаки или кошки съедены тоже. Мертвая тишина стоит над занесенными снегом улицами…»[119], - письмо не предполагалось отправлять по почте, поэтому Сорокин не боялся писать правду.

…

Тем временем в Кремле.

– Транссиб перерезан? Нет движения поездов уже неделю? Это чёгт знает, что! – Ленин метался как зверь в клетке, лохматя остатки рыжеватых волос на плешивой голове. – Феликс Эдмундович, от вас как от наркома внутренних дел и главы ВЧК, я т `ебую, нет, я п `иказываю восстановить поставки п `одовольствия из Сибири в срочнейшем порядке! Да-с! Именно в срочней-шем! – от волнения Ильич картавил сильнее, чем обычно.

– Владимир Ильич, дорогой мой, – Дзержинский спокойным и даже ласковым тоном пытался успокоить холерический ленинский темперамент. – Боюсь, что срочно может не получиться. Между Омском и Челябинском уже больше недели бесчинствуют кулацкие банды. Они даже пытались захватить и удержать ряд городов, но тут мы показали этому отребью почём фунт лиха. Сейчас в Челябинске и Омске собраны 26, 28, и 29 дивизии пятой армии. За прошедшую неделю нами очищены от повстанцев Ишим и Ялуторовск. Ими пока удерживается Петропавловск, Обдорск и Сургут, но эти города не препятствуют движению поездов. Беда только в том, что нет движения поездов между городами так как разрушены целые участки полотна, взорваны мосты, водокачки и ремонтные депо.

– Феликс Эдмундович! Что вы цацкаетесь с этими бандитами! Почему привлечены только три дивизии? – Ленин, похоже, начал успокаиваться. Он привычным жестом сунул большие пальцы в проёмы жилета и подошёл к огромной во всю стену карте России. – Пятой армией у нас командует Матиясевич?

– Точно так, Владимир Ильич. В Омске он с апреля прошлого года. Только напомню вам, что мне Матиясевич не подчиняется. Это вотчина Льва Давыдовича, а он, сами знаете, очень ревниво относится к покушению на свои полномочия – Дзержинский спрятал в усы усмешку.

– Хорошо! Т `оцким займёмся позже. Он замечательный организатор, возможно даже великий полководец, но иногда позволяет себе прямо какой-то бонапартизм! Он же у нас ещё и наркомпуть[120]! Я с ним лично переговорю, чтобы активнее привлекал РККА к подавлению всяческих восстаний. Он в Москве? – Ленин успокаивался так же быстро, как загорался.

– Да, вернулся третьего дня из Самары. – Дзержинский с осуждением качнул козлиной бородкой. – Он всё на своём «Ноевом Ковчеге» разъезжает… Доведет наркомвоенмора любовь к роскоши до цугундера.

– Имеет право, – Ленин остановился, покачиваясь на носках. – Народ ему доверил один из важнейших постов… Даже не один, а целых два. Да-с.

– Владимир Ильич, – Дзержинский решил, что время для серьёзного разговора подошло. – Беда ещё в том, что не только Тоболькая губерния полыхает. Кулаки продолжают бесчинствовать и на Тамбовщине, в Чувашии, в Якутии. На Украине Фрунзе никак не может додавить Махно… И самое важное! Сибревком сообщил, что неделю назад бандиты, пользуясь отсутствием войск, захватили крупный уездный город Бийск в Алтайской губернии.

– Феликс Эдмундович, дорогой, на фоне Украины и Тамбовщины, временную потерю одного города даже и уездного вы называете важным… – Ленин подошёл почти вплотную к Дзержинскому, наклонился к нему всем корпусом и даже приложил ладонь к уху. – Я весь внимание!

– По сообщениям с места, бандиты в этот раз не стали никого грабить, не проводили реквизицию и мобилизацию. Они организовали хоть и не самые демократические выборы, но всеобщие, прямые и равные. Самое для нас печальное, эти политиканы доморощенные догадались опубликовать результаты выборов на одной из Бийских типографий и распространить по всему Алтаю. Оттуда они растекаются по всей Сибири. Хорошо, у нас мужик в большинстве неграмотен.

Дзержинский закончил и пристально взглянул на председателя СНК[121] – Это даже важнее чем Махновская анархическая агитация.

– Нет! Какая безмегная подлость! На что только не идут контреволюционеры, чтобы отвратить от нас симпатии населения. Сколько голосов набрали большевики? Или они вообще не участвовали? Не должны были участвовать! – Ленин снова начал распаляться. – Только бойкот! Только затягивание процедур…

– Увы только пятнадцать процентов, а Бийские товарищи участвовали в процедуре. Они вместе с бандитами ходили по домам и фиксировали результаты своими подписями. Предревкома Бийска печатью и подписью заверил результаты подсчётов, и всё это снято на фотографические карточки.

– Какая всё-таки подлость! – Ленин в гневе хлопнул себя по бёдрам. – Никакого стыда и никакой совести, это в сто раз хуже политической проституции… Что сделано для ликвидации?

– Сибревком дал команду губернским властям освободить город. Барнаульский ревком послал бронепоезд с чекистами.

– Надеюсь, что всех виновников расстреляли?

– Бронепоезд на подступах к городу подорван бандитами… Рота чекистов уничтожена превосходящими силами. Пока город в руках врага.

– Феликс Эдмудович, похоже, вы пгавы… Это и в самом деле важно, – Ленин прищурил и так вечно прищуренные маленькие глазки. – Сообщите, голубчик, това `ищу Т `оцкому, что я жду его ровно в шесть пополудни у себя. Я пока подумаю, что нам делать с этой новой напастью.

…

На следующий день 8 февраля 1921 года на заседании Политбюро Центрального Комитета партии, Ленин зачитал проект приказа по временной остановке демобилизации Красной Армии и создании новых фронтов – Украинского, Сибирского и Алтайского.

– …Сконцентрировать все имеющиеся силы и тремя одновременными ударами разбить бандитские шайки. Товарищей Фрунзе, Смирнова и Гайлита назначить начальниками фронтов и ответственными за проведение компании по ликвидации кулацких восстаний. Товарищу Троцкому поручалось обеспечить всем необходимым новые фронты, а также транспортировку сил и средств к месту назначения.

В заключении Ленин сделал шаг вперёд и провозгласил в привычной манере экзальтированного стряпчего.

– Революция в опасности! Мы не можем позволить сельской буржуазии задушить пролетарскую революцию в тисках голода. Промедление в подавлении восстаний – смерти подобно! – последние слова потонули в гуле аплодисментов.

Проект был одобрен единогласно.

Уже через неделю в Чемровке Алтайской железной дороги выгружался 226 Петроградский пролетарский стрелковый полк усиленный артбатареей и кавалерийской сотней. С первым полком выехал и начальник дивизии 26 дивизии Ян Гайлит. Командир полка Семёнов благоразумно выслал кавотделение для разведки. Бойцы вернулись с неожиданным известием. Оказалось, что бандиты Новосёлова покинули Бийск ещё третьего дня. С Новосёловым ушли и прежние большевистские власти. И Бийский исполком во главе с председателем со странной фамилией – Правда, и милиция, и комячейка вместе с главным чекистом Бийска Фрейлихом. В городе действует выбранный из местных жителей временный Совет во главе с почётным гражданином Бийска, бывшим купцом второй гильдии Копыловым Антонием Петровичем.

– Правда Михаил Степанович хороший человек, – объяснял побег комячейки Копылов, – но быть расстрелянным без вины он не хотел, да и вы не хотите. Это мне в мои семьдесят два года помирать не страшно, ибо жил я праведно и верую, что унаследую царствие божие. А городское хозяйство требует надзору да пригляду каждый день. Потому и взвалил на свои немощные плечи сию заботу.

Железную дорогу после подрыва никто не ремонтировал, поэтому подорванный паровоз так и чернел чугунной тушей на насыпи, лишь слегка припорошенный снежком. Бронеплощадки БЕПО стояли, грозно уперев бесполезный ствол пушки куда-то в горизонт. Толку от него не было. Бойцы, уходя, сняли прицелы и орудийные замки. Теперь пушка просто служили украшением пейзажа в стиле «милитари».

…

8 февраля поезд из Семипалатинска с грузом реквизированного зерна притормозил на минуту в пригороде Барнаула на станции Власиха. Григорий вместе с Бастрыкиным и Русаковым ещё в Рубцовке нанялись кочегарами на этот поезд и благополучно прибыли в Барнаул, не привлекая ничьего внимания. Вовремя торможения они бросили лопаты у топки паровоза и на ходу попрыгали прямо на насыпь. Долго еще в зимнем утреннем воздухе преследовал их безутешный вопль машиниста, оставшегося вдвоём с помощником в противостоянии с котлом паровоза.

– Не хорошо! – горевал по этому поводу Бастрыкин. – Подвели мы мужиков.

– Да брось, Колян, – усмехался старый его приятель и бывший сосед Русаков. – Тут до депо осталось езды с полчаса не больше. Я однажды ещё до войны ездил, хорошо эти места запомнил.

Гришан не встревал в беседу. Он высматривал дорогу, по которой им удобнее всего оказаться на мосту через Обь.

– Грига, а давай на сортировку заглянем, – предложил Русаков. – Может опять повезёт и возьмут нас кочегарами.

– Далеко тут сортировочная?

– Вёрст пять не боле. Точно не скажу, не ходил.

Григорию тоже не хотелось месить снег, наматывая вёрсты по зимней целине, поэтому долго его уговаривать не пришлось.

Через час они действительно оказались на территории товарно-грузовой сортировочной станции. Внезапно громкий окрик: – Стоять! Предъявите документы! – Пригвоздил мужиков к месту. Ещё через мгновение они бросились наутёк, пригибаясь и ожидая выстрелов в спину. Светить бумагами раньше времени им совсем не хотелось. Фамилии и Мамонтова и Рогова широко известны на всём Алтае. Бежали так быстро, как могли. Хорошо, что на ногах сапоги, а не валенки, – бежать ловчее. Поворот за угол, мешком через забор, прыжок на крышу какого-то низкого строения, опять через забор, нырок в распахнутые высокие ворота. Нога цепляет какой-то ящик, и тело Григория плашмя падает на вымощенный кирпичом пол. За него запинается Степан, за Степана Николай и вот уже все трое барахтаются, запутавшись в длиннополых солдатских шинелях.

На счастье в помещении мастерской никого нет. Наши путешественники кое-как отползают в щель между рядами оборудования и, тяжело дыша, пытаются сообразить, что делать дальше. У ворот раздаются возбуждённые голоса.

– Где начальник мастерской? – слышен армейский металл в голосе.

– Не могу знать, ваше бла… товарищ комиссар.

– А ты кто такой? Что тут делаешь.

– Помощник мастера я, Седых Иван.

– Поезд, что вчера губком заказывал в каком состоянии, не знаешь?

– Ни как нет!

– Срочно найди мне начальника мастерской. Поезд должен быть сегодня к обеду готов. Завтра утром нам надо быть в Бийске кровь из носу! Это приказ Сибревкома. Если через четыре часа поезд не будет подан на погрузку, пусть твой начальник пеняет на себя. Под трибунал пойдёт! И ты вместе с ним.

– Мужики! – шёпотом пробормотал Русаков, обращаясь к товарищам, – кажись нам опять везёт! Сегодня наймёмся кочегарами, а завтра уже утром будем в Бийске. Там главное, чтобы не поймали.

Они полежали среди каких-то ящиков и тюков ещё немного. Дождались, когда голоса стихли, и только после этого выбрались на свет. Яркий солнечный свет отражался от сугробов и слепил глаза. Потребовалось какое-то время, чтобы зрение сумело приспособиться к новому состоянию.

– Эй, а вы кто такие! – опять началась старая песня. Только голос принадлежал тому, кто называл себя помощником мастера.

– Да… Ты мужик, не серчай! Ить, это… Мы помочь тебе хочем, – первым пришёл в себя Бастрыкин. – Ить мы, что хотим то… Нам бы в Бийск как-то попасть надоть. Баба моя там, говорят, с каким-то купчиной спуталась, надо разобраться.

– Некогда мне тут с вами разбираться, – машинист паровоза был страшно недоволен. – Петрович мой запил, а я без него теперь должён поезд составлять.

– Нет, мужик, ты мне скажи, – тупо продолжал домогаться Бастрыкин, в то время как его спутники, молча стояли в стороне. – Должён я бабу свою проучить? Ведь негоже мужней бабе с чужими мужиками путаться, правильно я говорю?

– Обязан просто! – раздражённо попытался отмахнуться местный. – Отстань от меня, мне тут трибунал карячится, а тут ты с бабой твоей…

– Я же тебе помочь хочу, дурья твоя голова. Мы знашь какие кочегары? У-у-у! Как зачнём втроём лопатами махать. Только шум стоит.

– Ладно, договорились, подходите к выезду с территории часа через три.

– Не, так не пойдёт! У нас часов нема. Поэтому мы с тобой тута побудем. Что скажешь, – враз сделаем. Ты только не стесняйся, задачу ставь понятную. Мы ж мужики простые, скажешь кидать, будем кидать, скажешь не кидать, не будем кидать… – мужики дружно заржали.

В результате такого торга уже вечером, вместе с первым батальоном 226 Пролетарского полка, друзья ехали в сторону Бийска. Лопатами они и махали отлично.

…

Валентина Антоновна Копылова[122] девятого февраля не обнаружила в доме муки. Она точно помнила, что неделю назад, когда к ней приходили видные мужчины по поводу политический предпочтений, мука в кладовой была. Целый мешок стоял прямо около двери. Продукт по нынешним голодным временам очень ценный. По мешку муки работники народного университета получили от ревкома к новому году. Председатель ревкома Михаил Правда, хоть и происходил из сельских хохлов, но к культуре относился с большим уважением. Помогал и с топливом, и с ремонтом, и с продовольствием.

И вот подарок исчез! Бедная женщина сама не своя от такой поистине катастрофической утраты. Валентина Антоновна вернулась в горницу и села на большой сундук. Всё, что можно продать, продано, оставалось одно – искусство скульптуры. Но кому нужны в голодном Бийске её работы? Горькие мысли теснились в голове, но готовить завтрак всё равно как-то надо.

– Леночка, деточка, – позвала она дочку. – Сходи, будь добра к Прибытковым, попроси у них муки сколько дадут. Нашу, похоже, какие-то жулики присвоили.

– Мамочка, извини, это не жулики. – Леночка потупила огромные глазищи. – Это я. Отдала вчера Михаилу Степанычу, когда он уходил. Ты бы тоже отдала, я знаю.

– Ладно, малышка, может ты и права. – Вздохнула Валентина Антоновна. – Что легко пришло, легко и ушло. Всё равно за мукой к Прибытковым сходи.

…

Жена главного врача городской больницы Прибыткова, Виктория Викторовна тоже в этот день пребывала в расстроенных чувствах. Глава семейства Григорий Алексеевич отсутствовал. Как уехал ещё на Крещение в губернию выбивать лекарства для больницы, так и не было от него ни слуху, ни духу. В свои шесть десятков лет Виктория Викторовна чувствовала себя в целом не плохо, но уже дров для печи наколоть не могла. Григорий оставил запас поленьев, но как раз сегодня он подошёл к концу.

Когда к ней постучалась Леночка Сенгалевич, старушка страшно обрадовалась – ей теперь не надо искать, кто бы нарубил дров.

Леночка с усилием поставила на колоду средней величины чурбак, с азартом схватилась за тяжёлый топор, неловко кинула его вниз. Лезвие топора увязло в теле чурбака и не поддавалось слабым девичьим рукам.

Вдруг из-за забора послышался сочным мужской баритон:

– Кака ладна дивчина! Какой у неё топор тяжёлый, да как она им ловко орудует. Любо дорого посмотреть. – Степан Русаков, проходя мимо двора Прибытковых, не смог удержаться от подшучивания.

– Дяденька, вы бы, чем надсмехаться, помогли бы лучше. – Стрельнув лукавым глазом, не осталась в долгу Леночка. – Смеяться над бедной девушкой каждый может.

– Со всем нашим удовольствием, – с готовностью подмигл Русаков. – Это мы мигом.

Не прошло и получаса, как вдоль стены сарая выросла ровная поленница, а наш герой приглашён в горницу на чашку чаю с сухарями.

– Виктория Викторовна, а осталось у вас ваше фирменное варенье из крыжовника? – обратилась к Виктории Викторовне Леночка. – глядите, сколько Степаныч вам дров наколол. Георгию Алексеевичу теперь до конца зимы не надо будет с ними мучиться.

– Ле-е-еночка, не стоит беспокоиться, – тянул смущённо Русаков. – Право, нам же мужикам это только в удовольствие. Вот погрелся таким макаром, сейчас горячего глотну и хорошо.

– Нет уж, Степан Степаныч, – с деланным возмущением присоединяется к Леночке страушка. – Вы уж проявите уважение, отведайте моего варенья.

С этими словами Виктория Викторовна подвигает гостю блюдечко с голубой каёмочкой. Тот аккуратно двумя пальцами берёт ложечку и зачерпывает самым кончиком. Степан смакует прищурив глаза, причмокивает, изображая лицом верх наслаждения и рассыпается в похвалах.

– Степаныч, просто здорово, что вы мне попались сегодня, – Леночка вспоминает поручение маменьки. – Поможете мне муку домой отнести?

Естественно, Русаков не мог, да и не хотел отказывать молодой симпатичной девушке, от которой так чудно пахло девической свежестью.

По дороге девушка рассказала про все те чудеса, что произошли в городе за последние две недели. И про странные выборы, и про взрыв бронепоезда, и про бегство странных бандитов вместе с коммунистами.

– Представляете, Степан Степанович! – девушка делала круглые глаза и всплёскивала руками в больших рукавицах. – Они обошли все дома в городе! Все! А потом про всё это напечатали в газете «Серп и молот» и всем раздали. А вы, наверное, красный командир из отряда, что сегодня прибыл?

– Милая Леночка, я хоть и прибыл на этом поезде, но не то, что не командир, я вообще к Красной Армии никакого отношения не имею. Кочегары мы на паровозе… Леночка, а не знаете ли вы, куда отряд отправился?

Точно не знаю, только краем уха слышала, что разговор шёл у них про Улалу. Говорили, что там легко среди гор затеряться, что зимовий там много, что-то ещё говорили, но я не прислушивалась.

Степану очень хотелось продолжить такое приятное знакомство, но известие о следах «банды» Новосёлова надо срочно сообщить своим. Дотащив полмешка муки до соседнего домика, Русаков быстро попрощался с Леночкой и её матерью и побежал к условленному месту встречи.

– Мужики! – горячился Русаков. – Если мы прямо сейчас форсированным маршем рванём, то есть шанс, что около Маймы мы Новосёлова догоним. Ему большим войском явно труднее передвигаться.

– Может, и догоним, а может, и нет, – Бастрыкин вдумчиво затягивается махорочным дымом. – Ты, Стёп, не знаешь даже, туда они пошли или просто в том направлении. Мало ли что какая-то девка услышала. Думаю пару дней в Бийске пожить. Осмотреться, с народом покалякать, все сплетни собрать. Тогда будет понятно, что нам дальше делать и как новую жизнь зачинать. Больно уж мне не хочется на Китайщину перебираться…

– Я думаю, Николай прав, – подвёл итог Григорий. – Встретим мы наших друзей днём раньше или днём позже – нет никакой разницы. А в сборе сведений польза очевидная. Самое главное мы уже узнали. Большевики и на самом деле испугались настоящих народных выборов. Значит надоть их везде проводить и рассказывать о них всем встречным и поперечным. Они же как говорят? Мол, весь народ за них, а мешают только кулаки, колчаки, да японцы. А выборы то показывают, что врут они, как сивые мерины.

Сейчас они обманом мобилизуют опять мужиков, бросят их против других таких же, скажут – кулаки и бандиты, а тут мы им наши рассказы о том, кто настоящий вор и бандит. Отличный материал получится для рас-про-паган-диро-ва-ния, тьфу, язык сломаешь, пока выговоришь.

Пять дней спустя мужики стучались в двери Ивана Рогова. В Улале власть была в руках Новосёлова.

…

(Москва. Кремль)

– Товарищ Т`оцкий, будьте любезны подойти ко мне прямо сейчас… – Ленин аккуратно положил трубку на рычаги аппарата и вышел из-за стола.

– Владимир Ильич, к вашим услугам, – Троцкий буквально ворвался в кабинет председателя совнаркома. Заметно, что события последних лет подорвали его силы. Он постарел, лицо бледно-желтое, на голове пробилась сильная седина, ясно, что сивку укатали крутые горки. – Только умоляю вас, давайте не будем разводить пустопорожние беседы, времени в обрез. Сейчас как раз жду звонка от товарища Фрунзе…

– Лев Давыдович, дорогой, – Ленин сегодня сама доброта и мягкость. – Я тут понял, наконец, как вы били пгавы, когда год назад предложили пойти на уступки деревенской буржуазии.

Польщённый Троцкий откинул полы чёрной кожанки и присел к столу.

– Лев Давыдович, удалось ли открыть движение по Транссибу?

– Пока нет, но всё движется хорошо. Бандитские отряды вдоль магистрали рассеяны, во всех населённых пунктах в полосе десяти вёрст от дороги поставлены комендатуры из верных революции товарищей, движение составов товарищ Смирнов обещает запустить не сегодня завтра. Бандиты ещё удерживают некоторые населённые пункты, но дни их сочтены. Плохо только то, что пока не схвачен никто из эсеровского руководства восстания.

– Как обстоят дела в Бийске? – Ленин всем корпусом наклонился в сторону собеседника.

– Бийск взят без единого выстрела. Банда ушла днём раньше. При этом ушли и прежние городские власти.

– Это понятно, мы бы их повесили, за такую политическую слепоту. Они это знают, вот и сбежали, под-ле-цы. – Ильич с досадой разделил последнее слово по слогам.

– Я думаю, здесь дело не только в слепоте, Владимир Ильич. – Троцкий усмехнулся. – Здесь витает дух откровенного предательства. Мы тут с Феликсом Эдмундовичем и его сотрудниками покопали немного и знаете, что обнаружили? Один из родственников главы Бийского ревкома оказывается при царе был известным на Полтавщине купцом.

– Б ` осьте, Лев Давидович, смешно, ей-богу, – Ленин замахал обеими руками на Троцкого. – Можно подумать, ваши родители из бедноты. Что с Махно? Можно будет ожидать таких же успехов в поставках хлеба из Малороссии?

– С анархистами пока сладить не получается. Кроме того, что Нестор наш Иванович на удивление хороший полководец, так ещё и вновь мобилизованные красноармейцы сочувствуют его идеям крестьянского социализма и против него воевать не хотят. Помогают только расстрелы перед строем. Но при этом иной раз после таких расстрелов комиссаров находят застреленными в спину.

– Вот! Лев Давидович, тут я набросал кое-какие тезисы, идейки кое-какие, которые точно выбью эту карту из рук всех анархистов. – Ленин довольно потёр ладошки.

Смот ` ите, Лев Давидович! Вы были правы, надо отказаться от продовольственной диктатуры, заменить продгазвё ` стку твёгдым налогом! Это дело самое важное для нас… дать к ` естьянину возможность известной свободы в местном обороте, перевести разверстку на налог. Это конечно отступление от марксизма, но без этого нам не устоять. Сметёт нас этот коллективный пахом. Придётся сделать это сейчас. Этого мало! Надо идти ещё дальше. Одновгеменно, разрешить свободную торговлю. Да-с, батенька! В ограниченных пределах, конечно. У крестьянина появляется выбор, либо быть расстрелянным в подвалах ЧК, либо продавать излишки урожая.

– Но Владимир Ильич, это уже подрыв корней политической власти пролетариата! Ведь так у нас появится слой богатых крестьян, которым надо будет вкладывать деньги в оборот. Мы же так вернёмся к тому, от чего ушли.

– Догогой Лев Давидович! Хе-хе-хе! – Ленин рассмеялся и даже слегка похлопал по плечу Троцкого. – Это временная мера, которая позволит нам справиться с волной крестьянских восстаний, позволит получить передышку, подкормить народ.

Но тянуть нельзя! На съезде надо будет обязательно получить одобрение и провести прямым декретом ВЦИК.

Над двуглавыми орлами Кремлёвских башен низко стелились серые февральские тучи. Порывистый ветер рвал их на клочья, как будто надеялся на скорую победу Мировой революции.

19. ЕСТЬ ПО ЧУЙСКОМУ ТРАКТУ ДОРОГА

(Улус Оралго Алтайская Сечь атамана Кайгородова)

Плечистый и коренастый, с волевым по-монгольски скуластым лицом, есаул Кайгородов расхаживает по избе, в ставке своего алтайско-казачьего войска. Сегодня к нему привели двух китайских купцов из Кобдо. Мужики говорят, что именно эти шонжени[123] принесли добрую весть из монгольской столицы. Мол, войско белого ламы, а по-русски говоря, барона Романа фон Унгерн-Штеренберга выбило китайских солдат из ставки Богдыхана.

До атамана горно-алтайского казачества с середины февраля стали доходить интересные слухи. Самым важным поначалу ему показалась эта самая весть о взятии столицы Монголии Урги. Китайские купцы болтали, что барон во главе монгольско-бурятского войска разбил китайцев и освободил Богдыхана. Что конкретно там произошло, и чем закончилось, купцы рассказывали совсем непонятно. На сказочные представления накладывалось плохое знание русского, да и до них эта новость дошла не из первых рук.

Вторая новость поначалу не показалась Кайгородову такой уж важной. Она пришла с Бийской газетой «Серп и молот». В уездном центре какие-то анархисты провели городские выборы. Кайгородов не мог отделаться от мысли, что это его старые знакомые – Новосёлов и Вязилкин. Со второго прочтения идея выборов пришлась по душе атаману. Он, конечно, не допускал мысли делиться властью с кем-то ещё, но узаконить таким народным волеизъявлением можно любую власть, чтобы потом козырять – «За меня весь народ!». Тогда точно никто не сможет обозвать Кайгородова самозванцем. Появилась мысль провести нечто подобное в долинах Чуи, Катуни и Бухтармы. А если ещё и с Унгерном объединиться, – размечтался атаман, – то можно оттяпать весь Алтай да ещё и с Урянхайским краем и кусок приграничной Монголии и Китая. Пока в Москве и Пекине будут затылки чесать, мы с Унгерном тут горное царство установим. Он будет императором Монголии, а я буду царь Алтайский – усмехнулся своим идеям Кайгородов.

Вдохновлённый такими радужными мечтами, он открыл старый буфет, достал зеленоватую четверть и плеснул себе в кружку мутной жидкости. Резко выдохнул через левое плечо и одним глотком осушил посуду. Спирт ожёг горло. Атаман крякнул громко и с довольной усмешкой занюхал корочкой чёрнушки. Аккуратно отрезал прозрачный ломтик солёного сала, положил на тонкий кусочек хлеба, круто его посолил и со смаком отправил в рот немудрёную закуску. Его лицо зарумянилось, глаз заблестел, а кончики его роскошных усов устремились вверх.

– Никита! – Зычным басом крикнул есаул. – Никита, где тебя черти носят, сучий потрох?

– Чего изволите, ваше благородие? – денщик с заспанным помятым лицом встал, оправляя гимнастёрку, перед светлы очи командующего Алтайской Сечью[124].

– Проспишь ты Царствие Небесное, Никитка, – буркнул Кайгородов. – Давай, быстро позови мне Юлича[125]. Да не стой столбом, дурень. Одна нога здесь, другая там!

…

– Твоё высокоблагородие, Владимир, свет, Юльевич, – Кайгородов любил немного пошутить над бывшими офицерами. – Слышал две последние новости? Про то, что Унгерн китайчат из Урги выпер, думаю, что знаешь.

– Так точно, господин есаул, знаю. – Не принял шутки Сокольницкий. – А вторая какая? Уж не про восстание ли в Тобольской губернии?

– Про Ишим и Павлодар это не новость уже. Они там уже с месяц колобродят. Энтих крестьянских партизан красные успокоят. Тут никаких сомнений нет. Сил у тамошних мужиков много, да только каждая деревня сама по себе… Я про другое сейчас. Читал Бийскую газетку «Серп и молот»? Как там анархисты ловко выборы провели, а?

– Что-то слышал, но значения не придал. – Пожал плечами бывший подполковник. – Чем это нам может помочь? Поясни, есаул, уж снизойди.

– Хоть ты, твоё благородие, умный, но дурак! – усмехнулся Кайгородов. – Сам подумай! Ведь это сразу делает того, кого народ выберет не просто абы кем, не хреном с горы, а представителем всего народа. Смекай! Ведь, если помнишь, первого царя из династии Романовых тоже выбирали, хоть и Земским собором. Можно тогда делать всё! И не от собственной воли, а по воле народа. Чуешь? В бога сейчас мало кто верит, да и у нас на Алтае богов много. Даже у алтай-кижи и древний Ульген, и новый Бурхан[126].

– Может вы и правы, Александр Петрович, но не люблю я все эти заигрывания с народом. Выборы все эти, советы, депутаты… Мне кажется, в нашем случае это ни чем не поможет. А вот с бароном Унгерном связаться было бы не плохо. Он в Урге власть взял, мы с вами в Кобдо узкоглазых прищучим. Объединимся и получим степное царство от Зайсана[127] до Керулена[128]. Это, мне кажется, гораздо реальнее, чем с большевиками русский Алтай делить.

– Может ты и прав, – Кайгородов достал ещё один стакан, набулькал в него самогону и подвинул в сторону Сокольницкого. – Только мне ещё одна штука покоя не даёт. Вся моя родня по матушке из сёока Тастар. Это по Чарышу, знаешь такую речку на Северном Алтае?

– Конечно знаю, это же часть Колыванско-Кузнецкой казачьей линии.

– Ну, так вот. Говорят, что красные там что-то совсем озверели. Инородческое население, как и казаков начали истреблять под корень.

– Казаков это понятно. Жидовские морды расказачиванием уже два года занимаются, всё крови нашей напиться не могут. А зачем им инородцев резать непонятно.

– Всё-таки ты дурак, хоть и полковник! – Кайгородов занюхал самогон хлебом и стукнул стаканом по столу. – Ведь что казак, что алтаец люди вольные, сами себе хозяева, да ещё и с оружием. Это тебе не мужик лапотный! Думаю, что надо нам, пока красные с тобольскими крестьянами возятся, рейд до Бийска провести. Нагнать страху на коммунию, чтобы знали, что нельзя слабых обижать. Заодно и выборы провести. Пригодится нам это или нет, не понятно, но хуже точно не будет.

…

На Трифона к вечеру небо скрылось за туманными слоями облаков, обещая на завтра солнечную погоду. На ярко-синем фоне февральского морозного неба – белые остроконечные вершины Курайского хребта. Из Кош-Агача по Чуйскому тракту на север выдвинулся полк атамана Кайгородова. В полку полторы тысячи сабель и пулемётная команда с десятком пулемётов. Через неделю атаман хочет быть в Онгудае, там можно будет встретить зимующих алтайцев-чуйцев рода Иркит. У них тут зимовья и охотничьи угодья. Можно будет купить баранов, чтобы достать спрятанное в пещерах над Урсулом золото. Пару пудов не жалко для хорошего дела. Всё равно пропадёт, если красные разобьют. Смысла хранить золото Кайгородов больше не видел.

…

(Бийск. Григорий Рогов)

– Руки вверх! – свирепый голос прозвучал прямо над ухом Гришана, который слегка задремал на привокзальном складе Бийска. – Встать! Разлёгся тут, понимаешь! И документ предъяви, а то мне что-то рожа твоя подозрительно знакомая.

Бородатый гигант в куцей не по росту рыжеватой шинели замахнулся прикладом, чтобы ускорить подъём бродяги. Григорий завозил ногами, чувствуя, что они затекли в неудобной позе, и встать быстро у него не выходит. Николая и Степана задержались. Где-то они, то ли заблудились, то ли попали под чекистскую облаву. Сопротивляться в этих условиях показалось неразумным. – Может, обойдётся, – подумал Рогов и встал, оправил полушубок и поднял руки над головой.

– В чём дело, мужики? – поднял он взгляд на бородача.

– Ты давай ходулями шевели, а не вопросы задавай, – продолжал ворчать красноармеец. В комендатуре разберутся. Приказано всех подозрительных туда сгонять.

– А просто, как русский человек, русскому человеку сказать уже никак не можно? – Григорий начал шарить по карманам в поисках бумаги Мамонтова. – Да твою же мать! – Сказал он, вспомнив, что бумаги остались в сидоре на паровозе.

– Ты давай, не лайся тут! Приказа комендантского не слыхал что ли? – выпучил глаза бородач. – Приказано всем жителям города в обязательном порядке пройти регистрацию в комендатуре Бийска. Уклонившихся от регистрации, предать ревтрибуналу. Ты и есть уклонившийся, так что можешь мне зубы не заговаривать. Двигайся, давай шибчей!

Рогов ещё раз отряхнул полушубок, запачканный угольной пылью, – ну, веди, брат, куда тут у вас уклонистов сгоняют.

Комендатуру с пунктом сбора арестованных Янис Гайлит расположил в здании женской гимназии, что рядом с Успенским собором. В кабинете директора заседал трибунал, в актовом зале и классных комнатах ждали арестованные, а прямо во дворе приговоры приводили в исполнение. Тела расстрелянных не убирали, а просто оттаскивали к забору и складывали штабелем.

Когда-то одно из красивейших зданий города, сейчас гимназия представляла собой жалкое зрелище. Выбитые стёкла, окна, заколоченные досками крест-накрест, покосившийся купол над центральным входом, чёрные отметины последнего пожара над окнами второго этажа. В здании буржуйкой отапливалось только помещение заседателей, арестованные вынуждены согреваться теплотой собственного дыхания.

– Моисей Фёдорыч! – первое, что услышал Григорий из классной комнаты, куда его втолкнул провожатый. Это знакомый голос Николая Бастрыкина. – А мы всё со Степаном гадали, приведут тебя сейчас, али только завтра.

– Так вы оба тут? – Протиснулся к мужикам Рогов. – А я вас на складе заждался. Вот пришлось провожатых нанимать. Правда, без прикладом по спине не обошлось, зато мы снова вместе.

– Горазд ты шутковать, Моисей Фёдорыч, – невесело усмехнулся Русаков. Мы ещё к обеду должны были вернуться, но человечку хорошему помогли, а она нам, а апосля нарвались на патруль. Повязали нас как гусей лапчатых. Э-эх… Вот ждём таперича, когда в распыл…

– Не плач, Стёпа, раньше времени! – подбодрил приятеля Рогов. – Живы будем – не помрём. Мы же не Бийские граждане, а даже совсем наоборот.

Так они балагурили, храбрясь друг перед другом. Между тем из классной комнаты выводили по пять человек для разбирательств.

Наши знакомцы попали в третью пятёрку, а когда шли по коридору под конвоем услышали знакомый сиплый голос:

– Мужики, а что это вы тут делаете? Чего вас под стражу взяли? Кто уголь будет в топку бросать? – голос рыжеусого машиниста с каждым словом набирал обороты.

– Да мы бы и рады… – замямлил Русаков. – Но тут, товарищ, такое дело… Арестовали нас сегодня утром и в каталажку кинули. Вишь, Петрович, под конвоем ведут… Сей момент на расстрел…

– Может у нас последняя в жизни минутка осталась, – подключился к товарищу Бастрыкин, а ты на нас лаешься. Не хорошо так, Петрович, не по-людски.

Конвойному надоело ждать, пока арестанты наговорятся. Он больно ткнул Русакова дулом винтовки в спину. – Двигай, дядя, хватит тут зубы заговаривать.

– Постой, мил человек, – Рогов схватил конвоира за рукав шинели. – Ты разве не слышал, что железная дорога говорит?

– Петрович, скажи ты этому неграмотному, что для паровозу кочегары нужны. – Он повернулся к машинисту.

А и скажу! – уже перейдя на крик, вопил машинист. – Не мне же, механику второго класса, уголёк в топку кидать. Пошли, мужики, со мной! – Он ухватил Рогова и Русакова за рукава и потащил в кабинет, где заседал трибунал. Конвоир пожал плечами и двинулся следом.

Через пять минут судьба снова повернулась к нашим друзьям светлой стороной. Комиссар 226 полка, услышав, что мужики не из Бийска, не стал долго рассуждать, махнул рукой машинисту и занялся следующей партией.

На улице, отойдя от трибунала на полверсты, Петрович повернулся к мужикам:

– С вас, парни, спирту четверть причитается. Мне же только один кочегар на тендере нужен, а я за вас троих поручился. Хорошо ещё, что среди этих, – он качнул головой в сторону, – никто не разбирается в паровозных премудростях.

– Извиняй, дядька, – с явным раскаянием в голосе, ответил Рогов. – Нет у нас ни спирту, ни самогону… Даже денег ни царских, ни ленинских, ни даже керенских… – он развёл руками.

– Ладно, вижу, парни вы честные, – вздохнул машинист. – Отдадите когда сможете. А сейчас быстрее на станцию. Нам ещё машину к перегону подготовить требуется. Мишка конечно подтапливает, но паровоз он, как лошадь, ухода требует. Как придём, быстренько его почистим и двинем. Завтра сюда ещё полк доставить требуется. Говорят супротив самого Кайгородова пойдут.

Русаков и Бастрыкин договорились, что будут работать посменно до Барнаула, а Гришан, немного подумав, решил остаться в окрестностях Бийска.

– Вы, ребя, шуруйте домой в Беспаловский. А я попробую Новосёлова догнать. Раз он в Улалу двинул, то всяко там задержится дня на три. Вот я его там и догоню. Надо и про завтрашнюю новость рассказать. Пусть мужики готовы будут тикать сверкая пятками до самого Китая.

К ночи приморозило. Чёрное огнедышащее тело паровоза стояло на первом пути готовое двинуться сквозь снег и мороз. В его дыхании слышна сдерживаемая мощь и сила. Громадные механизмы, со множеством движущихся частей, лязгая, поскрипывая и клацая, дышат какой-то нечеловеческой опасностью. Петрович в чистом кителе забирается в будку, смотрит на манометр. Давление – 15 атмосфер. Можно ехать. Помощник уже заправил топку углем и закрыл дверцы шуровки. Вода подкачена до отметки, сифон открыт, реверс переведён на «ход вперед», отпущен главный тормоз… Отпущен мальчик[129]. Открыт регулятор пара – У – Уу-у-у-у!!! – Разносится протяжный вопль. – Ш-ш-ш-ш-с-с-с-с… Сменяет его шипение и свист. Перрон погружается в белое облако, из которого через мгновение выплывает, лязгая тягами и рычагами, чёрное тулово с прожектором на дымовой коробке.

Григорий, обнявшись на прощанье с друзьями, отправился в темноту февральской ночи, надеясь найти в Усть-Катуньской деревушке место для ночлега.

…

(Посёлок Майма. Григорий Рогов)

Через три дня на закате усталый и голодный Гришан подходил к старинному русскому селу – Майме. Всё-таки пешком ходить по снегу тяжелее, чем по травке летом. Последнюю ночь он провёл в деревушке крещёных алтайцев Суртайке. Хозяйка избы, где он заночевал, подтвердила, что он движется точно по следу Новосёлова.

– Мужиков триста, может поболе, все верховые, да с санями тяжёлыми. Одеты справно, с ружьями да с шашками. – Рассказывала круглолицая с обветренными скулами и широкими чёрными бровями женщина. – У нас не останавливались, слава богу, наверное, прямиком до Маймы пошли.

Григорий уже приноровился к большим переходам, да и с погодой ему везло. Дни выдались хоть и морозные, но солнечные. В воздухе уже явственно ощущался запах близкой весны.

В Майме он встал на ночь в старой избушке, где хозяйствовала пожилая, как ему показалось, вдовая солдатка. Сказала, что звать её Лукерьей, что мужа забрали ещё в 1914, и с тех пор от него ни одной весточки не было. Деток, числом четверо душ, забрал сыпняк в прошлую ещё зиму. Осталась Лукерья одна одинёшенька.

Григорий в ответ тоже посетовал на тяжёлое военное лихолетье, на то, что сам потерял и жену и пятерых детей, а под разговор, попросил вытопить баню. Сил уже не было терпеть дорожную грязь.

– Топи, служивый, не беспокойся, дрова ещё у меня в хозяйстве имеются.

…

Григорий сидел на полатях, облокотившись о колени. Со лба, по носу, по усам, по опущенным вниз пальцам стекали крупные капли грязного пота. Запах прелого мокрого дерева, берёзовых веников и сухих трав дурманил голову. Григорий протянул руку, зачерпнул ковшиком воды и плеснул на камни. Тусклый свет керосиновой лампы померк в облаке пара. Когда пар немного разредился, сквозь марево он увидел светлое пятно женского тела. Лукерья бесшумно вошла в парилку и сейчас стояла перед мужиком абсолютно нагая. Такой худой бабы Григорию видеть ещё не приходилось. Она была так худа, что можно было легко пересчитать все ребра на груди. Тем более, что помешать этому не могли и поникшие титьки. Левой рукой она прикрывала лоно, а в правой держала распаренный веник.

– Что смотришь, будто бабы никогда не видал? – Усмехнулась она. – Да! Вот така я блядь! Стосковалась я по мужниной ласке, и не тебе меня судить. Давай, я лучше тебя веничком попарю. Ложись, Гриша, на живот…

…

Разбудил Григория грохот далёкого взрыва, настолько сильного, что с потолка посыпалась побелка. Он опрометью вскочил и как ошпаренный заскакал на одной ноге по горнице, никак не попадая ногой в штанину исподних. За окном чернела зимняя ночь. Который час определить совершенно не возможно. Лукерья сначала ойкнула испуганно, потом подтянуло одеяло до шеи, уставившись на «пляску», но быстро пришла в себя. А немного погодя уже не могла сдержать смеха.

– Что смеёшься, дурная баба? – Рассердился Григорий. – Помогла бы лучше. Уходить мне надо, неровён час, красные нагрянуть. И мне тогда не поздоровится, и тебе.

– Так ты ещё и трусоват? – Ещё больше развеселилась Лукерья. – А говорил Егорьевский кавалер… Спокойно, Гриша! Никто тебя здесь не знает. Сейчас чаю заварим, – она не опуская одеяла выглянула в окно, – поснедаем чем бог послал, и пойдёшь себе дальше. А рвануло то в Улале, это вёрст десять с гаком.

Григорий в ответ только зло сплюнул, но остановился. Уже спокойно натянул подштанники, галифе, гимнастёрку, подпоясался солдатским ремнём. Потом накрутил на ноги высохшие за ночь портянки, натянул сапоги, потопал ими по полу, прилаживая ноги, и вышёл на двор.

Через час попрощавшись с гостеприимной вдовушкой и оставив ей последнюю четвертушку каравая, Григорий зашагал в сторону волостного центра, надеясь узнать у брата все последние новости.

Не встретив на улице ни единой живой души, Григорий постучался в ворота Ивана Рогова. А ещё немного погодя братья уже сидели в горнице всё за тем же самым деревянным столом. На столе возвышается, сверкая латунью, новый самовар. Рядом плошки с вареньем из смородины, малины и черники. В отдельной миске белеет каймак. Полинка уже успела испечь утренний каравай. По всей избе витает сладкий аромат хлеба, мёда и смородинового листа. Петька занят вознёй с кошкой и котятами. Все при деле. Хорошо живёт младший Рогов.

– Новосёлов с Вязилкиным, почти неделю были в Улале – Иван с шумом прихлёбывает чай. – Мутили тут народ с каким-то опросом. Но не срослось у них. Нету в Улале типографии.

– Это ничего, листы лишь бы сохранили, а типографию я им найду, – Григорий не разделяет настроя брата. – Говоришь, что вчера только снялись? И куда отправились, не слыхал?

– Рассказывали в подпитии, что имеют они цель все крупные волостные центры обойти и везде такие опросы провести. Поэтому сейчас движутся к Шебалино. Должны бы сегодня к вечеру в Усть-Семе быть. Если ты сейчас рванёшь, то завтра там и застанешь, им же в Усть-Семе день то надо будет остановиться, чтобы хоть лошадкам отдых дать. Лошадки они ж не люди, без отдыху работать не могут…

– Тут утром что-то рвануло… – Вспомнил Григорий. – Не слышал, что это за шутиха? Может, красные уже в Улале? Я, правда, пока к тебе шёл, никого не встретил.

– Ванька Новосёлов, когда у меня гостил, что-то такое говорил, – немного помолчав отвечал Иван. – Сур-прыс, вот! Сурпрыс, говорил, оставит для краснюков. Вот, думаю, что этот сурпрыс, наверное, и сработал. Теперь остаётся ждать мести чекистов.

– Эх, мне бы коника… – вздохнул Григорий. – Но не на что купить, и не на что сменять. А за Новосёловым целый полк отряжён и вчера вышел из Бийска. Нельзя ему больше задерживаться. Три тысячи сабель против его пяти сотен, это как медведь против собаки. Не сдюжит Ванька и хорошую идею загубит. Чёрт! Мне бы лошадку.

– Григорий, чёрт с тобой! – решается Иван. – Бери моего Воронка. Дело, наверное, действительно важное, но только, ради бога, береги. Не загоняй, корми, чисти… Если прямо сейчас решишь ехать, то средней рысью до Карлушки, там первый привал сделай. Потом можешь с рыси на галоп перейти, только недолго. До Манжерка. В Манжерке покормишь. Овса я тебе тоже дам. Дальше сам посмотришь, как конь идти будет. Часов за шесть до Усть-Семы дойдёшь. Лишь бы волки не напали. От них не отобьёшься. Эти твари в нынешнюю зиму к человечине привыкли. Ни огня, ни палок не боятся. Гонят хоть пешего, хоть конного. Если днём не так страшно, вот ночью, стаей окружат, и кранты…

– Ванька! Ты настоящий брат! – перебил поток поучений Григорий. – Клянусь, сделаю всё, что смогу, чтобы Воронка твоего соблюсти. Чем хошь клянусь!

Уже в полдень Григорий добрался до старого тубаларского зимовья Соузги. Воронок нёс Григория, не чувствуя усталости. В Соузге местные охотники сообщили, что в районе Чемала и Элекмонара видели какой-то вооружённый отряд. Был слушок, что какое-то алтайское партизанское воинство расположилось в районе Каракольских озёр на месте древней столицы Джунгарского царства. Григорий решил не отвлекаться на посторонние темы, но взял на заметку.

Уже вечером этого же дня в глубокой темноте справой стороны тракта показались тёмные силуэты изб Усть-Семы. Григорий спрыгнул с Воронка, взял его под уздцы и отправляется в посёлок пешим. В первом же дворе услышал до боли знакомые голоса, но сразу имён вспомнить не смог. Мужики, весело матерясь, были заняты заготовкой дров. С уханьем садили колуном по чурбакам, раскидывая их на поленья. Звенела двуручная пила, распуская бревно на чурбаки. Работа нетяжёлая, но приятная, не даром царь-батюшка Николай Александрович любил дровишки поколоть.

– Здравы будьте, мужики, бог в помощь, – крикнул зычно Григорий подойдя к заплоту из жердей. – Не из Новосёловских ребят будете?

– И тебе не хворать, – отвечает самый низкорослый казак. – А Иван Панфилыч и в самом деле наш атаман. Ты его знашь что ль?

– Ещё как, – усмехнулся Григорий, – отвезти к нему сможешь?

– Постой, паря, что-то мне твой голос знаком, – вдруг встрял в разговор худощавый высокий парень с родимым пятном над губой. – Да и личность мне твоя знакомая. Ну-ка, сними-ка папаху, будь такой добрый.

– А так не узнаёте, архаровцы? – Рогов стянул с головы папаху, подставляя голову свежему февральскому ветру. – Вы ж в отряде Белокобыльского Максимки числились?

– Вот так дело! Это же сам батька Гришан! – закричал высокий. – Восстал из мёртвых! Не уж-то ты, батька? Сам? Ну, теперь краснопузым точно конец.

Все толпившиеся во дворе мужики сгрудились у плетня. Всем хотелось пожать руку народному заступнику, легендарному партизанскому командиру Григорию Рогову.

20. С НАШИМ АТАМАНОМ НЕ ПРИХОДИТСЯ ТУЖИТЬ

(Окрестности села Элекмонар)

Почти по-весеннему светит солнце. Жуланчики[130], снегири и свиристели облепили кусты прошлогодней рябины. Голодно в конце зимы в горах. Зато сердце полнится надеждой на приход новой весны, на то, что зима вот-вот закончится, что снова вокруг забурлит за пенится зелень урмана. Отряд Новосёлова почти миновал Эликманар[131], когда Вязилкин услышал из кустов негромкий свист.

– Эй, свистун, ты кто? – шёпотом спросил он, склонившись с седла к большому сугробу нависшему над тропой, бегущей вдоль тракта со стороны Эликманара.

– Моя тот, кто твоя нужен, – раздался шёпот из-за сугроба. – Иди сюда. Там моя твоя говорить будет.

Вязилкин махнул рукой, привлекая внимание Новосёлова. Тот повернул голову в его сторону. Потом он спрыгнул с коня и увидел перед собой невысокого щуплого алтайца в лёгком летнем полушубке. Тот сидел на корточках, глядя снизу вверх на Вязилкина.

– Садися тут… Моя узнать… Твоя с Новосёлом нам помогать осенью. Моя может вам помогать… – по-русски алтаец говорил плохо, Ивану пришлось приложить некоторые усилия, чтобы его понять.

– И как ты, батыр, хочешь нам помогать? – усмехнулся Вязилкин.

– Смеяться не надо, – поднял глаза старик, – ты моя послушай, моя есть, чем помочь. Скажи сначала твоя капитана, чтобы остановился. Они и ты пусть со мной пойдут. Вас один кижи[132] видеть хочет. Много важного сказать хочет.

– Тогда жди, я в голову колонны метнусь. Командир наш там сейчас. Не обещаю, но просьбу твою передам. – С этими словами Иван пустил коня в намёт и, вздымая копытами снежную пыль, рванул вдоль Катуни.

– Командир, – обратился он уже через минуту к Новосёлову, – тут какой-то алтаец, говорит, что нам остановиться срочно нужно. Ещё говорит, что с нами какой-то важный человек говорить хочет.

– Думаю, что задерживаться нам не стоит. Гайлит может оставить в Улале батальон для экзекуций, а всей массой рвануть за нами. – Новосёлов на минуту задумался, теребя длинный ус. – О! Идея! Мы всем нашим войском свернём в распадок Элекмонара и поднимемся на дневной переход. Ночь переночуем у костров. Мороз сейчас не такой собачий, перетерпим. И от красных спрячемся, и с алтайцами покалякать сможем без лишней суеты.

Через час все пять сотен анархистской армии уже поднимались вдоль журчащего среди округлых синих сугробов Элекмонара. Сам посёлок остался на противоположном берегу и был риск, что кто-то из его жителей сможет донести красноармейцам. К тому же чуткие кадырчы[133] громким лаем оповестили всю округу о незваных гостях. Одна надежда, пронесутся красные конники по Чуйскому тракту по Семе на Чергу и Мыюту, а не свернут на Чемальский тракт, который упирается в непроходимые бомы[134] Еланды.

К вечеру отряд поднялся до тубаларского улуса Четкир. Коней пустили на тебенёвку[135], копытить сухую траву из под снега. Кроме травы отсыпали в торбы овса из запасов. На одной прошлогодней траве коняшка далеко не пойдёт.

В Элекмонар послали взвод бойцов с бывшим парторгом Бийского ревкома во главе. Шацкий Георгий Саввич принял самое активное участие в «плебисците», что устроил Новосёлов в Бийске. Ему по душе пришлась идея по-настоящему народной советской власти. Понимал он и то, что большевики такого позволить не могут, поэтому добра от них не ждал. В Элекмонаре Шацкий собрал общий сход и по-простому, по человечески попросил у мужиков не рассказывать, что мимо них проходил отряд партизан.

– Обещаем вам, товарищи крестьяне, что поможем решить ваши проблемы с местными калмыками, – Шацкий вдруг вспомнил, что у местных русских поселенцев были неурядицы по пахотным угодьям с тубалараским сёоком выше по течению речки Элекмо-нарки. – Мужики, мы за справедливость, прежде всего, а цвет знамени нас не волнует.

– За справедливость, говоришь? – Василий Лебедев председатель поселкового совета вышел на шаг вперёд. – Все ноне за справедливость. Видали мы и Сатунина, и Кайгородова, и много кого ещё за последние лета. Все обещали справедливость и просили хлеба, лошадок и прочей помощи. Мы, конечно, давали… А куды против оружия деваться? Вот у вас тоже винтовки с шашками…

– А мы у вас ни хлеба, ни другого провианта не просим, – возмутился Шацкий. – Завтра здесь будет проходить полк Красной Армии, им нужен Кайгородов. Мы вас просим только не говорить, что нас видели. Это всё! Но если вы боитесь, то давайте я с десятком бойцов у вас погощу и сам поговорю с красными.

– Умеешь ты уговаривать, – нахмурился Лебедев, понимая, что супротив десятка вооружённых бойцов с вилами и топорами не попрёшь. – Только давай ты коней спрячешь, да в крестьянские зипуны своих ухорезов переоденешь.

Новосёлов правильно рассчитал, что парторг уездного ревкома его не подведёт.

Пять сотен бойцов в маленьком Четкире разместиться не могли, поэтому Новосёлов решил ночевать в поле у костров. К тому же так меньше вероятность быть захваченными врасплох.

Партизаны разбились на компании, приволокли из тайги сухие валежины, сложили из них нодьи и занялись приготовлением простого походного хавчика. Нодья кроме того, что долго горит и даёт направленное тепло, хороша ещё и тем, что малозаметна. Только дым может выдать такой костёр, но в темноте горной ночи дым виден плохо. Партизаны в ожидании вечеряли прихлёбывая кулеш из котелков, глотали обжигающий взвар. Утолив голод, затягивали потихоньку протяжную песню.

Новосёлов, Вязилкин и Правда тоже сидели напротив нодьи и подтягивали «Чёрного ворона».

Вдруг по сугробу скользнули быстрые тени и в костровую яму мягко соскочили две приземистые фигуры. Оказавшись рядом с костром, гости повернулись лицом к огню. Долгополые бурые шубы делали мужиков похожими на медведей, но скуластые улыбающиеся лица говорили о добрых намерениях.

– Дякшилар, дякши дядарба! Кандый дюрер? – Вежливо обратились они к сидящим. – Доброй охоты, уважаемые! Как ваше здоровье?

– Быйан болзын! – ответил Правда, хорошо понимавший по-алтайски и даже знавший несколько распространённых фраз – Спасибо на добром слове, но давайте всё-таки по-русски. Вы же по-русски понимаете, а у нас ваше наречие мало употребительно.

– Дякши! – согласно кивнул старший из двух гостей. На морщинистом лице его светилась улыбка – Хорошо, будем по-русски, тем более я в Петербурге учился, спутнику моему переведу всё, что требуется. Рад приветствовать таких славных батыров на земле будущей Каракорумской республики.

– Ух ты! Аж в самом Петербурге? – не сдержал удивления Новосёлов. – Как же тебя беднягу с родных гор да в такую дыру занесло? К слову, я – командир этого войска. Новосёлов моя фамилия. Звать можно Иван Панфилович. Ты кто таков будешь? Как тебя величать? И товарища назови. – Он поднялся с бревна, сделал шаг в сторону гостей и протянул руку в приветствии.

– Я председатель совета коренных народов Ойротии, Кузнецкой и Минусинской земель и Урянхая тоже, а зовут меня Эркэ Гуркэ Чорос или Гуркин Григорий сын Ивана, это если по крещению. А этот молодой и отважный воин Акча из рода Мамак. Он плохо по-русски понимает, но зато стреляет хорошо.

– Слышал я про тебя, Григорий Иванович, слышал, – пожал руку Гуркину и Николай Степанович Правда. – Ты, кажись, единственный алтайский художник? А как докатился до политики? И что ты там про «курурум» какой-то говорил?

– Как говориться, если ты не займёшься политикой, то политика займётся тобой. – Усмехнулся Гуркин. – Я предлагаю перейти от приветствий к обсуждению текущего момента. Про Каракорум я обязательно вам расскажу.

– Так мы с тобой старые знакомцы! – Новосёлов вспомнил, как в ноябре они уже встретили странную компанию алтайцев, сбежавших от чекистов. Он ухватил Гуркина за рукав шубы и повлёк в сторону аила. – Вот и снова нам с тобой встретиться довелось. Как я тебе и обещал. Судьба, знать, у нас такая.

– Да, прав ты был, Иван Панфилович, – усмехнулся Гуркин. – Мы тогда чуть не погибли, хорошо, что в тайге встретили мальчиков Сыгыра. Арча один из них. Они, конечно, не ангелы, и в крови они по шею, но воевать научились.

– Что не ангелы, это даже хорошо, мы тоже не святые и крови на нас столько, что не отмыться. Важно, что поняли мы некоторые простые в общем-то вещи. Стараемся больше кровь не лить и жизни никого без крайней надобности не лишать.

Шестиугольный бревенчатый аил отапливался большим костром в центре. Снега в нём не было. Зато пол засыпан чистым речным песком. Вдоль стен стояли топчаны и сундуки с нехитрым пастушеским имуществом. Хозяева благоразумно согласились погостить у соседей, оставив собственное жилище для высоких гостей.

Новосёлов, Правда, Гуркин и Арча расселись вокруг костра на деревянных топчанах и закурили. Струйки табачного дыма рисовали в тёплом воздухе замысловатые узоры.

– Иван Панфилович, – Гуркин положил руку на плечо Новосёлову. – У тебя под рукой пять сотен сабель, я правильно посчитал?

– Когда успел… – удивился такой проницательности Новосёлов. – Вы же в темноте пришли, мы уже рассупонились, тут хрен посчитаешь.

– У скал и деревьев тоже есть глаза и уши, – хитро прищурился алтаец. – Разведка у нас работает. Охотничья почта передала о вас вести, когда вы только из Улалы выходили. Поэтому нам считать и не нужно. Значит у вас пять сотен и у нас три сотни. Приличное войско получается. А под рукой такого славного батыра, как Новосёл, мы сможем обороняться в горах хоть до лета. Летом же в России наступят такие события, что Москве будет совсем не до наших гор.

– Оно может и так, – Новосёлов вернул Гуркину похлопывание. – Восемьсот бойцов, со знанием местности, с отличной разведкой и неплохим вооружением это сила. Есть только одна беда, практически не разрешимая. Патроны для винтовок и пулемётов брать негде. Особенно если сидеть в обороне. Зато у нас есть оружие гораздо более мощное, чем ружья, пушки да пулемёты.

– Что ты имеешь в виду? – Гуркин заинтересовался.

– Что имею, то и введу… шутка, если кто не понял, – усмехнулся Новосёлов. – Ты про то, как мы Бийск из красного в чёрный превратили, слыхал?

– Читал в «Серпе и молоте», не очень понял, для чего вам это нужно. Позже расскажешь. Я тебе сейчас нашу мысль попытаюсь донести.

Легенда племени народа теле гласит, что когда-то может тысячу, а может больше, лет тому назад в этих местах стоял великий город. Назывался он Каракорум и был столицей великого Зунгарского государства, что простиралось от Тибета до Оби и от Алтая до Байкала. Но прошли времена величия и подступили орды жестоких завоевателей с востока, севера и запада. Великий хан ойротов Оруг Тэмур отступил в столицу. Он надеялся провести время среди труднопроходимых гор, собрать ойротские рода и через год разбить неприятеля. Судьба же сыграла с ним и с жителями города злую шутку. Предводитель халха-орды Мандухай-Сайн-Хатун сумел преодолеть горы и реки и совсем уже спустился по Катунь-реке до Каракорума. Тут Небесная Дева Окон Тенгри пришла на помощь своим детям, подняла долину Каракола, а город исчез под синими водами одного из Каракольских озёр. Так остался великий город ойратского народа только в этой древней легенде. Так это было или иначе сейчас уже никто сказать не может, но только рассказывают пастухи что в ясную безоблачную ночь можно разглядеть сквозь воду самого большого озера смутные очертания стен и башен.

Где-то здесь мы и хотим возродить столицу нового алтайского государства, объединяющего племена и рода ойратов, русских, кузнецких и минусинских татар, урянхаев и казаков кузнецко-колыванской и бухтарминской линий. – Закончил рассказ Гуркин.

– Ну вы размахнулись! – с иронией в голосе откликнулся Новосёлов. – Ничего у вас не выйдет.

– Почему это? – Гуркин верит в силу национальной идеи.

– Хм-м, – Новосёлов невесело хмыкнул. – Потому это. Давай посмотрим без прикрас и легенд. Как оно есть на самом деле. Какие шансы за то, что страна сможет существовать?

– Давай посмотрим. – Гуркин уверен. Зимовка совместно с батырами Сыгыра вселила в него уверенность в то, что всё получится. – Самое главное – у всех народов населяющих наши горы есть горячее желание жить свободной жизнью.

– Желание это мало.

– Все народы Алтая – отважные воины. У каждого племени найдутся славные батыры готовые отдать жизнь за свободу родного края.

– Это ещё ни разу не спасало ни один народ. Хотя звучит сильно.

– Важно ещё то, что у нас много труднодоступных мест, а значит легко уходить от преследования. Ещё у нас мало, что можно взять. Поэтому любой противник будет сомневаться, стоит ли тратить силы только за тем, чтобы завладеть тайгой и горами.

– Вот это уже здравая мысль! – кивнул Новосёлов. – Если удастся показать, что захват будет стоить дорого, по сравнению с тем, что те же красные или китайцы получат, тогда может быть что-то и получится. Вот только я сильно сомневаюсь, что согласятся казаки жить с, как они вас называют, калмыками. Да ещё и служить под их началом.

– Я думал над этим вопросом. Знаешь, кто мне решение подсказал? Сырык! Он мудрый воин. Не думай, что он способен только с безоружными воевать.

– Да бог с ним! Говори не томи, какое решение? – Новосёлов даже привстал от любопытства.

– Совсем простое! Надо чтобы казаки в нашей стране были главными по обороне. Раз они от рождения созданы для войны, то пускай и отвечают за этот важную и необходимую часть жизни.

– Ну, даже и не знаю. – Опять засомневался Новосёлов. – Всё-таки казаки народ чудной. Помнишь, как они с красными в прошлом лете воевали? Самое большее, на что их хватало, это собственную волость пограбить. Местных коммуняк перерезать. Чуть до серьёзного столкновения дело доходило, они и лапки кверху. Я бы оборону бывшим белякам-колчаковцам поручил. Были же на государевой службе и алтайские офицерики?

– Значит ещё подумаем, – внезапно Гуркин прервал разговор, прислушиваясь к звукам доносившимся с улицы.

Двери аила внезапно распахнулись, впуская в душное помещение волну морозного свежего воздуха.

– Здорово, орлы горные да таёжные! – голос батьки Гришана Новосёлов узнал сразу. – Сидите тут, мозги прокоптили совсем, наверное. Дыму то, дыму.

Он, наконец, вышел из сумрака на свет костра, едва освещавшего лица «вождей». Холодный воздух добавил силы огню, и яркие языки пламени резко осветили аил. На брёвнах стен заплясали причудливые тени.

– Гляди-ка! Сам Григорий Фёдорович к нам на огонёк пожаловал, – Новосёлов поднялся на встречу и раскинул руки для дружеских объятий. – Ты какими судьбами на нас вышел? Мы вроде бы хорошо спрятались. Мужики в Элекмонаре тоже под надзором остались. Да и обещали никому не говорить.

– Так они и не говорили! – хохотнул Григорий. – Я просто с Саввичем в этом самом Элекмонаре нос к носу… На память ещё не жалуюсь, враз его и узнал. Он меня тоже не забыл. Ну и дальше понятно.

У меня для вас мысля есть о-о-очень ценная, только я бы для начала в глотку чего-нибудь закинул. Последние сухари у Саввича и догрыз. Думал, быстро вас догоню, но часа четыре гнался. Оголодал чой-то.

– Батька! – возмутился Новосёлов. – Так не пойдёт, успеешь ты пожрать. Сей же час скомандую, чтоб кулешу принесли и самогону. А ты давай рассказывай, что удумал.

…

(Окрестности села Шебалино. Атаман Кайгородов)

Февральская позёмка бросала острые крупицы снега прямо в лица несущихся галопом казаков. На густые брови надвинуты лохматые папахи. Морозный воздух вышибает слезу из глаз. Но и радостно на душе казака нестись так во весь опор на встречу судьбе.

Многоголосое – А-а-а-а-а-а! разносится по узкой пойме Семы и отражается от снежных сопок сжавших этот коридор по дороге к Шебалино.

– Сотня! – сквозь свист ветра доносится смазанная команда есаула. – Шашки-и-и! Вон! Руби краснопузых! – Сотник от себя добавил не по уставу.

Лёгкий шелест стального жала, скользящего из ножен. Рука с шашкой ушла в замах за плечо. Казак приподнялся в стременах. Встречный всадник ощерил пасть в зверском крике в досягаемости, шашка упадёт ему на правое плечо и пойдёт кровавая потеха. Но красный боец резко осаживает коня, разворачивает и, с маху вонзив шпоры под бока, несётся прочь. Азарт погони заставляет казака нестись за ним следом. И тут справа откуда-то из-за крайних изб на встречу несётся свинцовая метель пулемётных очередей. Она мешается с метелью снежной. Лошади и всадники телами ловят пули вперемежку со снежными хлопьями. Фланговая пулемётная засада – страшная штука. Лёд реки всё гуще окрашивается розовым.

Первые ряды атакующей казачьей лавы скошены подчистую. Смяты и замыкающие лаву урядники и трубачи. Сжаты свинцовым серпом. Всадники, следующие за ними, не успевшие вкусить смертоносного азарта погони, разворачиваются для отхода, но пулемёты собирают обильную жатву и среди них. Близко, слишком близко посёлок к речному ледяному руслу.

Наконец всё, что осталось от конного войско атамана Кайгородова опрометью несётся вверх по льду Семы, стараясь как можно быстрее выйти из-под огня. Потери чудовищны.

Эскадроны красных бросаются в погоню, теперь уже азартом смертного боя охвачены они. Полк «Красных орлов» преследует кайгородовцев, стараясь порубить как можно больше. Кони тоже охвачены азартом преследования. Хватают зубами убегающего противника за ноги, а лошадей за крупы. Клочьями летит по сторонам пена с разгорячённых конских тел. Тела раненых и убитых падают на лёд или зацепившись за стремя тянутся за обезумевшей лошадью.

Через час всё кончено. Из полутора тысяч сабель, что вышли из Кош-Агача, большая часть погибла в этой смертельной атаке, часть вместе с самим атаманом попала в плен к красным, и только трём или четырём сотням удалось уйти в урочище Туюка.

Янис Гайлит лично участвовал в разгроме. Рубить, конечно, не рубил. Но это по его плану была организована пулемётная засада, после того, как разведка сообщила, что утром Кайгородов выйдет из Елани, чтобы к обеду быть в Шебалино. Разведка доложила, что в Кош-Агаче, Онгудае, Кызыл-Таше и прочим мелким посёлкам по Чуйскому тракту им проведены «свободные выборы». Поэтому Гайлит был обрадован, что знаменитый атаман Алтайской Сечи попался ему в руки целым и почти невредимым.

Вот только удовольствия откровенной беседы Кайгородов комдиву не доставил.

– Вы же меня всё равно шлёпнете. – Развязно заявил высокому начальству пленный есаул. – Так чего же мне перед вами спину гнуть, да развлекать вас рассказами. Всё равно скоро придут сюда китайцы и вырежут вас всех и русских, и алтайцев, и казахов. Слыхал, начальник, что китаёзы уже стотысячное войско в Цаган-Нуре размещают? Нет? Вот твоя хвалёная разведка способна только с партизанами воевать.

– Посмотрим, как ты заговоришь после ночи в арестантской избе. Не околеешь, так глядишь и разговорчивее будешь. – Гайлит изобразил на лице полное спокойствие. – Уведите арестованного.

На самом деле сообщение о огромной китайской армии не на шутку встревожило краскома. Про сто тысяч атаман, ясно дело, соврал, но даже в десять раз меньше – это тоже очень серьёзно. Похоже, серьёзная опасность нависла над многострадальной Российской республикой. Китайское наступление со стороны Алтая грозит потерей хлебных районов страны. Кроме того может быть утрачен Бийска, а Барнаул, Кузнецк и Новониколаевска окажутся под ударом. Это серьёзная угроза потери участка «Транссиба» и возобновлении гражданской войны в Сибири. Об этом надо в Москву сообщать как можно скорее.

– Аркадий, пойдём-ка друг мой, поговорить надо, – Гайлит приобнял за плечи комиссара дивизии Аркадия Данилова. – Кайгородова давай подержим в сарае до утра, может он ещё что дельное вспомнит. Расстрелять мы его всегда успеем. А нам с тобой важную вещь обсудить требуется. И зови командира «Красных орлов».

– Давай, Янис Петрович, почему бы и не поговорить, – не стал уклоняться комиссар. – Атаман от нас никуда не денется. Можно и завтра шлёпнуть, а можно и послезавтра.

…

На кратком военном совете решено прекратить дальнейшее движение на юг. Для Сибревкома составить депешу о полной и окончательной победе над кулацко-эсеровскими бандами и казачьей повстанческой армией Кайгородова. Про опасность вторжения китайских правительственных войск решили сообщить отдельной телеграммой. Для этого отдать приказ по дивизии о возвращении в Бийск.

В пустом обледенелом сарае ждали своей незавидной участи попавшие в плен казаки. Пленных немного, поэтому согреть воздух дыханием они не могли. Почти все они изранены. Тяжёлые метались в горячечном бреду, издавая громкие стоны.

Есаул посидел какое-то время, потом поднялся и подошёл к двери. В щели тянуло морозным воздухом.

– Эй! Служивый! – Кайгородов прислонился лбом к обледенелой двери сарая. – Служивый! Мне бы по нужде…

– Терпи, твоё благородие, до утра недолго осталось, – отвечает молодой насмешливый голос. – Всё одно, тебя в распыл пустют.

– Ну, мочи же нет терпеть! – Взмолился есаул. – Ну, будь же ты человеком! Совсем уже в своёй совдепии стыд и срам потеряли.

– Ссы в штаны, – продолжал издеваться караульный. – Теплее будет.

– А если я тебе одну тайну открою? – вдруг пришла в голову Кайгородова спасительная мысль.

– Каку ещё тайну? – в голосе красноармейца послышалось любопытство.

– Ты же хочешь хорошо жить?

– Кто ж этого не хочет… – Только деньги можешь даже не предлагать. Не стоют эти бумажки в наше время ничего.

– Да не про деньги речь, служивый, – Кайгородов понял, что у него появился шанс. – Я могу рассказать тебе, где золото спрятано. Мне терять уже нечего, а ты не в эту зиму, так в следующую придёшь на Туекту и заберёшь, сколько нужно. Там много.

– А как я узнаю, где там на Туекте копать?

– Дык, я же тебе расскажу! Чудак человек! Но только после того, как ты меня по ссать выведешь, и пообещаешь выводить сколько потребуется.

– Нет! Так не пойдёт. Ты мне наплетёшь с три короба, я через год приеду, а там и не будет нифига!

– Мужик, ну я ж не много прошу! Ты же ничего не теряешь, – Кайгородов всё сильнее затягивал паутину соблазна. – Тебе надо всего-то вывести меня до ближайшего сугроба и обратно привести.

Так они препирались ещё какое-то время, пока второго караульного не осенила светлая мысль.

– Ладно тебе Петруха, своди его до ветру. Может последний раз в жизни человек поссыт. – Захохотал он. – Всё равно же он тебя не попортит. У тебя, вона, ружо, а у него руки то связаны…

– Эй, есаул, а твово золота то, на всю нашу команду хватит? – Петруху вопрос золота всё-таки заинтересовал.

– Хватит-хватит, ещё и останется, – Кайгородов почувствовал слабину. Там у меня пудов десять и в цацках, и в монете. Давай, выводи уже, мочи нет терпеть.

– Брешешь, поди, про десять пудов то?

– Если не проверишь, так ведь и не узнаешь. – Ну, мужик, ну выпусти, ну…

Снаружи раздался громкий шёпот. Команда караульных советовалась меж собой.

– Надо рискнуть, Петь! – Старший сиплым голосом агитировал за авантюру. – Когда ещё судьба такой фарт выкинет. С таким богатством мы легко через Китай пробьёмся. До моря дойдём, там на пароход и весь мир будет наш! Такие деньжищи сами в руки…

– А если наврёт этот бандюган? Ты на его личину посмотри, ведь истинный душегуб. Обманет, зарежет и глазом не моргнёт.

– Ха! Думаешь мы с тобой, или вон Саныч лучше на морду лица? – Старший опять заржал, правда, тоже шёпотом. – Если нет там ничего, то шлёпнем его при попытке к бегству и всех делов. А комиссару скажем, что погнались за сбежавшим, испугались, мол, что если упустим, он нас под трибунал, и всё такое.

– Думаю, тогда лучше будет есаула то с собой забрать. Без него мы точно ничего не найдём.

Наконец, дверь сарая приоткрылась.

– Выходь, твоё благородие, только быстро.

Кайгородов поёживаясь в бекеше вышел во двор. Ветер продолжал хлестать по лицу градинами жёсткого и острого снега.

– Порты ты мне стянешь? А может и хуй подержишь? – Начал было снова шутковать, но тут же получил прикладом по шее. – Это шутка, чудило! Руки мне тогда развяжите, ироды. Как мне с завязанными то руками?

Стоило Петрухе наклониться и немного ослабить веревки на руках есаула, как тот ловким движением завалился на снег, увлекая караульного за собой.

– Чёрт, скользко тут у вас, – сказал он и тут же припечатал крепким лбом Петрухе по носу. – Н-н-на, получай – пробормотал он и прикладом, выхваченной у караульного «Мосинки» заехал подбежавшему напарнику прямо в лицо. Удар так силён, что в тишине зимнего вечера отчётливо слышен треск ломаемых лицевых костей.

– Мужики, кто в силе, давайте этих в сарай, а сами тихо, но быстро ходу отсюда. – Кайгородов сунул голову к товарищам по несчастью. – Тяжёлых брать не будем, всё равно они до утра на морозе не протянут, а нас с ними на горбу завтра утром и поймают.

С полдюжины тёмных фигур в сумраке безлунной ночи бесшумно миновали старинное село Шебалино и аккуратно, след в след, двинулись по тропе протоптанной бабами, таскавшими из Семы воду для хозяйства.

Через два дня обмороженные, голодные и злые казаки во главе с атаманом вышли к окраине Чемала. Позади тяжелейший переход через заснеженный Семинский гребень. Боясь замёрзнуть насмерть мужики шли без долгих остановок, делая привалы лишь для того, чтобы дать мышцами небольшую передышку.

Громкий лай сбежавшейся своры кадырчей звучал музыкой в ушах спасшегося от гибели отряда. Кайгородов с запавшими глазами, дико блестящими из чёрных провалов глазниц начал изо всех сил тарабанить в первую же избу.

– Хозяева, открывайте быстрее! – он старался говорить как можно более нагло. – Ну, быстрее шевелитесь, что как мёртвые сидите там у себя в избе. Мы люди государевы, нам рассупониваться некогда!

Двери им открыл седой как лунь старик в наброшенном на домотканую рубаху старом армяке и огромных залатанных пимах.

– Ну чего вам надоть, охальники, государевы, блядь, люди, – начал старик грязно ругаться. Вот ужо соберутся батька Гришан с помощником своим Новосёлом, да выебут вас во все дыры.

– Ты, старик поосторожнее! – Осадил его Кайгородов. – Ты почто это Рогова с Новосёловым помянул? Один же убит, а второй неизвестно где… Ты дед, нас в избу то приглашай, не то мы сами войдём.

– Я то вас пущу, куды я денусь? Стар я уже с вами бузовать, – дед сделал шаг назад. – Это вам про Гришана не известно, а нам тут в Чемале давно уже всё известно.

– И что? Не уж то жив бандит?

– Сам ты бандит и царство твоё бандитское. Здесь он. В верховьях Элекмонара у алтайцев сидит. Лета ждёт, да силы копит. Вот придёт лето, соберут они войско калмыцкое, соединят силы с атаманом Кайгородовым и дадут вам, красным бандюганам, жару. С ними и казаки пойдут, и кержаки и рудокопы с заводов Колыванских… Весь Алтай поднимется. – Чем дальше, тем грознее расходился старый дед.

…

Еще через день Кайгородова встречали предводители крестьянско-инородческого воинства.

21. ПОЭЗИЯ РАБОЧЕГО УДАРА

В полумраке недавно построенного аила огонь костра освещал суровые мужские лица. Азиатские с низким переносьем и монгольской складкой в уголке века принадлежали Григорию Гуркину и старому Каначаку. Славянские, с пышными усами и бровями, прямыми носами и крепкими бритыми подбородками – Новосёлову и Рогову. Чёрная как смоль кучерявая бородища на скуластом лице – Александру Кайгородову.

Мужики уже давно сидят вокруг костра, передавая друг другу самодельные карты и схемы. С самого утра идёт большой совет. Всех собравшихся объединяет одно – желание жить и трудиться свободно на своей земле.

– Я, когда с латышом этим, как там его? Да, с Гайлитом, будь он неладен! разговаривал, – в который раз повторял Кайгородов, – захотел вдруг его припугнуть. Ага! Сказал, что и моих сил за мной множество и китайцы собирают войско в сотню тысяч штыков, чтоб со стороны Алтая вдарить по Сибири. Так показалось мне, что Гайлит этот в брехню поверил! Не про казаков, конечно. Казаков они уже давно за сурьёзну силу не держат. Бивали они нас многажды. А вот на счёт китаёз, верное дело, в Москву будет сообщать.

– Если в Москве поверят, то ещё войско пришлют, – предположил Новосёлов. – Нам тогда туго придётся.

– Не спеши Иван, – задумчиво протянул Григорий. – Забыл разве, что у них проблемы в Ишимском крае? Большевикам сейчас с китайцами сориться не резон. Слышал я, они год назад за Байкалом сколотили Дальневосточную республику, чтобы от япошек защититься. Сдаётся мне, что есть у нас шанс, особливо ежели мы им немного подмогнём.

– Вот уж не согласный я коммунякам помогать! – Недовольно проворчал Кайгородов, затянувшись махорочным дымом. – Сегодня ты им помогашь, а завтра они тебя в распыл. Знамо дело! Ты же, Григорий, на эти грабли наступал. Али забыл?

– Такое не забудешь, – Григорий помахал перед лицом ладонью, разгоняя облако дыма – приголубили они меня тогда крепко.

– Вот и я про то! Помогать большевикам, что себе верёвку на шею самому надевать. Нет! Я в таком деле не участник! – Кайгородов разошёлся не на шутку.

– Петрович! Ты совсем шуток не понимашь? – Попробовал урезонить казака Новосёлов. – Шутка у батьки така!

– Коли шутка, тада пущай… – Кайгородов пригладил чёрный чуб и склонился к огню за новым угольком. – Пускай тада рассказыват, как он помогать хочет. А мы уж обмозгуем.

А поможем мы им так, – Рогов упёрся локтями в колени. – Мы выкрадем кого-нибудь из большевистских начальников! И потребуем, чтобы вывели войска с территории Змеиногорского, Бийского, Кузнецкого, Минусинского уездов, а также земель алтай-кижи, кузнецких и минусинских татар и урянхайской земли.

– Ну, ты и размахнулся!

– А чего мелочиться! – Рогов усмехнулся в усы. – Как раз эти земли отделяют русскую Сибирь от китайцев с монгольцами.

– Точно! – Встрепенулся Кайгородов. – В Монголии сейчас Унгерн с теми же китайцами воюет. Я его знаю, вояка справный. И воюет хорошо, между прочим. Жаль, что с ним вам не по пути. Он царём хочет стать, хоть и монгольским. А вы царей не жалуете.

– Мы на Монголию не претендуем. Пускай там хоть царь-государь, хоть кесарь-амператор. Лишь бы с китайцами воевал.

Гуркин встал и начал мерить аил широкими шагами. Он явно разволновался. Его по-монгольски узкие глаза даже заблестели в полумраке.

– Григорий Иванович, тёзка, ты чего всполошился, – обернулся к нему Рогов. – Или мысля какая никак не родится?

– Ты ж, батька, мои мысли сейчас озвучил. Я с этой идеей ещё пару лет назад к белым подкатывал. Меня за них в камеру упекли. Красные тоже полгода тому, чуть не расстреляли. Всем русским надо чтобы все по их законам жили… Эх!

– Как видишь не всем! – Гришан весело подмигнул клюющему носом старику Каначаку. – Меня вот мудрый Каначак на путь поставил. Так всё после этого складно да ладно пошло. Дума моя такая. Каждый должен жить так, как считает правильным, а между собой надо просто договариваться. А беда случится – помогать друг другу. Без этого никак.

Тут вся компания шумно загомонила, кто-то достал бурдюк с аракой, разлили мутной белёсой жидкости по жестяным кружкам.

– Стойте! – Остановил зарождающееся веселье Новосёлов. – Араку пить это хорошо. И идеи батька выдал добрые! Но вот сомнения у меня большие. Где мы шишек большевистских наберём, чтобы их в заложники брать? В Барнауле, в Омске, али в самой Москве? Может самому Троцкому мешок на голову и в подпол?

Все дружно заржали, представив такую картину.

– А ещё я спросить хочу, – продолжал он же. – А в Москве кто-нибудь из нас бывал? А до Москвы ещё и доехать надо. Сейчас не империя, пассажирских вагонов не подают. А пешком телепать да три тысячи вёрст, это мы к морковкину заговению доберёмся.

– Вань, друг мой, ты забыл, что у нас есть бумага, которую мы у другого нашего друга позаимствовали! Помнишь Мамонтова мы в плен взяли? – Рогов рассмеялся весело и непринуждённо. – С этой бумагой нам будут оказывать содействие в любом городе России.

– Не забыл я ничего, – сердито буркнул Иван. – Ты думашь, что с той поры как мы Мефодича на свою сторону распропагандировали, в Барнауле не догадались, что с их товарищем что-то случилось? Совсем за дураков красных считать не надоть!

– Это понятно, тут ты прав. – Рогов вздохнул. Придётся Барнаул стороной обходить, в Барнауле Мамонтова, да и меня, и тебя любая собака знает.

– Хорошо, с проездом мы как-то справимся, – снова подал голос Новосёлов. – А в Москве как? Как на нужных людей выходить?

– Тут я могу помочь, – вступил в беседу Григорий Гуркин. – Я же в Академии художеств четыре года учился. Город знаю. Даже, наверное, кого-нибудь из однокурсников смогу встретить. В то время, я считался экзотической зверушкой. Многие со мной хотели познакомиться. Тогда меня это даже задевало, а сейчас может и помочь. Только Москва – город недешёвый. Деньги нужны. Тем более, нам надо будет с разными тёмными личностями связываться.

– Деньги – не проблема. – Поднялся из угла Кайгородов. – У меня при себе полпуда золотой царской монеты имеется. Это лучше любых нонешних бумажек. Главное, это не профукать их по дороге, да и там, в первопрестольной, жуликов до чёрта. Боюсь я, что любого из вас первый же бродяга вокруг пальца обведёт. Поэтому золото дам, но только при моём участии в этой авантюре.

– Вот команда и сложилась! – Рогов с довольным видом окинул всех сидящих вокруг костра. – Я возьму на себя общее руководство, Александр Петрович будет обеспечивать охрану и денежное довольствие, а Григорий Иванович – диспозицию и связи с местным населением. Вот не думал я, что в нашей Алтайской глуши найдётся человек из Московской богемы… Удивил…

…

(Бийск, станционные склады)

Караульная команда Бийских станционных складов только что заступила на дежурство. Впереди мужиков ждала долгая февральская ночь. НКПС – контора серьёзная, почти военная, нравы в ней строгие, проверки новых городских руководителей, что сменили достопамятного Николая Правду, частые и тщательные. Поэтому сторожа относились к делу со всей серьёзностью. Страшно попасть под трибунал. Конечно, волна революционного террора, что захватила город после анархистских выборов, сошла на нет. Расстрелы прекратились, но разносы и угрозы, щедро раздаваемые новым предревкома, назначенным аж из Омска, не позволяли излишне расслабляться. Расстрелять может и не расстреляют, но из охраны выпрут – к бабке не ходить. А тут и паёк, и обмундирование, и на пост выходишь с ружьём, да ещё и премию обещают, если удастся вора поймать и уворованное вернуть.

Начальник караула Петро Торопенко, уже развёл стрелков по постам в пределах складских подъездных путей и у всех входов и выходов с обнесённой колючей проволокой, территории складов. Теперь он сидел в караулке, слюнявя карандаш для заполнения книги учёта и приёма-передачи вверенного имущества. Письмо давалось ему с трудом, но какой-никакой грамотой он владел, поэтому и попал в начальники. Когда Петро заполнил первую страницу формуляра, в дверь караулки кто-то громко постучал. Петро удивлённо поднял глаза от документа. Хмыкнул, достал наган и крикнул:

– Кто там по ночам колобродит? Михал Сергеич? – появилась у Петро мысль о внезапной проверке. – Давай, входи, проверяй. У меня всё в полном ажуре. Бойцы в караулке сидят своей смены дожидаются.

– Спокойно, товарищ! – В приоткрытой двери, громко топая сапогами, появилось какое-то чудо-юдо безобразное. Из-за низко расположенной притолоки входящий низко наклонил голову, так что лохматая чёрная папаха закрыла лицо. – Нам бы только ночь переночевать, а утром мы дале двинем. Вокзал закрыт, к обывателям стучаться не хорошо. Поздно уже, не резон людей пугать. Вот мы с товарищами и подумали, что в караулке свой брат-служивый всегда окопного товарища выручит.

– Эй! Какой я тебе товарищ? – Торопенко приосанился и принял неприступный вид большой шишки. – Я есть начальник караула привокзальных складов. Ты кто таков?

– Фамилия моя Рогов, – ухмыльнулся усатый, – а по имени – Егорий, в честь Святого Егория, что змия копиём протыкат. Следую из Улалы в Новониколаевск.

– Уж не ты ли пропал прошлым летом? – забеспокоился Торопенко. – Говорят, этот Рогов страшный головорез, чисто хунхуз.

– Нас Роговых на Алтае много. Гришан вот из Жуланихи, а я с Улалы. Прадед мой туда пришёл ещё в обозе отца Макария. Это знашь как давно было?

– Да, я-то со Слобожанщины, из-под Харькова, ваших туземных дел не ведаю. А в Бийске ты что забыл?

– Я ж тебе русским языком говорю! – Григорий стянул с головы папаху и пятернёй пригладил сбившиеся вихры. – В Новониколаевск мне надоть. Брательник у меня там. Донесли добрые люди, что Колян, так братку кличут, Колька с тифом слёг. В прошлу зиму, когда Новониколаевск от тифа вымирал, Колька даже не кашлял, а в эту – слёг. Сказывали, что если срочно ему не помочь, то в ящик сыграет запросто. А у меня есть средство алтайское. Мне моя бабка целых полштофа оставила. Мумиё называется. От любой болезни помогат.

– Что, правда, вот от любой хвори помочь может? – вдруг оживился Торопенко. – А можешь мне чутка отсыпать? Тогда бы я тебя не только переночевать пустил, а даже помог бы завтра на поезд сесть до самого Новоноколаевска.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением в голосе проворчал Григорий. – Я ить должён Коляна от тифа излечить… Хотя… Тебе, мил человек, для каких надобностев?

– Стыдно сказать, болесть я подцепил срамную. – Помолчав, признался Петро. – Девка гулящая за доброту мою и ласку меня и наградила. Сука!

– Все наши беды мужчинские через баб идуть, – многозначительно поднял палец Григорий. – Ладно, помощь мне твоя нужна, поэтому дам я тебе щепотку мумия этого. Давай посуду.

Петро вышел в поисках чего-нибудь похожего на аптечную ёмкость. Заворачивать волшебное зелье в бумагу ему показалось неправильным. Когда же вернулся в свой «кабинет», то обнаружил уже не одного Егора Рогова, а целых трёх могучих мужиков. Вернее двое могучие, а третий явно калмык.

– Давай посуду, – Григорий достал из-за голенища хищно блеснувший казачий засапожник с рукояткой из маральего рога.

– А ножик тебе на кой? – Забеспокоился Торопенко.

– Не журись, начальник, ножиком я тебе лекарство наскребу. Лечиться будешь.

Григорий аккуратно лезвием поддел немного чёрной густой массы из кожаного кисета и протянул Торопенко. Тот тут же подставил пустую жестяную табакерку, найденную в соседней комнате.

– Ну, вот, теперь вылечишься и будешь как новый, – Григорий спрятал нож на место. – Слушай, служивый, а механиком на завтрашнем паровозе кто? Мордатый, рыжий, с такущими усами? – он изобразил руками величину усов машиниста. – Я на его паровозе лопатой не один месяц уголёк кидал.

– Ты Петровича знаешь что ли? – удивился Торопенко. – Если кочегарил у него, то тогда и вопросов к тебе не имею. Завтра он и прибудет. Водой зальётся и в обратку до Барнаула рванёт.

– О! Так это самое то, что нам нужно!

…

(Новониколаевск. Привокзальный перрон)

Бывший ответсотрудник Новониколаевской милиции, бывший товарищ, Мурзин Иван Халилович уволен со службы по подозрению в казнокрадстве и взяточничестве. Омские чекисты во главе с каким-то жидком Евреиновым, прибывшие наводить порядок по жалобам армейцев осенью прошлого года, доказать ничего не могли, но на службе не задержали. Пришлось бывшему красному милиционеру окончательно возвращаться к привычной жизни разбойника по кличке Татарин, каким он и был до декабря 1919 года.

Татарин быстро сколотил банду из бывших милицейских чинов, точно таких же бандитов, уволенных по обвинению в дискредитации Советской власти. Банда активно промышляла и по Новониколаевским обывателям, и по продовольственным складам, коих в городе больше, чем где-либо ещё в Сибири. Не брезговали и крышеванием шулеров, карманников и проституток на вокзале.

Вот и сегодня Татарин стоял в дальнем углу пассажирского перрона, лузгал семечки, при этом внимательно наблюдая за только что остановившимся украшенным транспарантами и флагами поездом. Во всю ширину первого вагона красовался кумачовый плакат: «Привет Х съезду РКП(б) от пролетариев Дальнего Востока!».

Аккуратно мизинцем Татарин снимал с губы шелуху. Из-под сломанного козырька приказчицкого картуза он незаметно наблюдал за происходящим. На солнце стало даже припекать, и он распахнул нарядную светло-коричневую бекешу.

Ему даже в голову не могло прийти, что в этот самый момент за ним наблюдает Григорий Рогов. Григорий с товарищами прибыл в город в надежде поймать удачу и каким-то образом попасть на поезд. В странном гражданине, одетом неброско, но по нынешним временам добротно, Рогов неожиданно узнал начальника отдела по борьбе с бандитизмом, с которым год назад ему довелось тесно общаться на допросах. Это тот самый Мурзин, что не брезговал лично избивать подозреваемых. Именно он год назад отбил Григорию внутренности во время садистских допросов в Николаевском домзаке. Григорий удивился, что стоит товарищ начальник один, без определённого занятия. Вид делает отрешённый, только слишком уж пристально следит за прибывшим поездом.

Тем временем поезд окончательно остановился и из вагонов высыпал проезжий люд. Ехать в тесных, душных и прокуренных вагонах дело невесёлое. К тому же солнце светит по-весеннему. На сугробах, покрытых паровозной сажей чернеют проталины. В воздухе носится запах, тот самый «наркотик путешественника», что характерен для любой железной дороге. Смесь «ароматов» креозота, угарного газа и мазута на долгом пути уже изрядно надоела пассажирам. Из разукрашенного вагона на утоптанный снег перрона солидно вышли несколько человек. Встали кружком и, недолго думая, раскурили, у кого что было. Большинство тянуло привычные махорочные самокрутки, но были и те, кто с самого Владика смолил японские «Минори».

Вскоре над перроном рассыпалась переборами гармошка. Понеслась над невысоким деревянным вокзалом плясовая с лихим присвистом и смачным кхеканьем. В центре круга молодой ушастый парень, задрав нос выше головы и заложив левую руку за спину, выхаживал гоголем. Темп музыки постепенно нарастал. К первому танцору присоединился следующий. Теперь каждый красовался друг перед другом притопывая сапогами и прихлопывая ладонями по груди и пяткам. Вдруг под музыку кто-то выдал высоким теноромчастушку:

Эх, жёнка моя,

глазки маленькия,

Жопа толстенькая,

сама сладенькая

Густой хохот многих мужских глоток перекрыл шум вокзала. А частушечник снова выдаёт ядрёные куплеты:

Я и так, я и сяк

Я и ногу на косяк

Раз придумал поебить

Никому не перебить!

От толпы отделилась пара мужчин в кожаных тужурках. По случаю хорошей погоды забайкальские папахи с характерным жёлтым верхом мужики держали в руках.

– Булыга[136]! Сашка! – крикнул один из них. – Кончай скакать. Пошли лучше город посмотрим. Никогда, поди, в Новониколаевске не был? Напляшешься ещё, каки твои года. Поезд, говорят, целый час стоять будет.

Главный танцор перевёл дух, вышел с круга, поправил гимнастёрку, подтянул ремень и закричал в ответ:

– Андрей Иннокентьевич, да засиделся в этом вагоне! Размяться хочется.

– Вот и разомнёшься пешочком. Заодно и потолкуем. – Блинников достал из жилетного кармана большие часы на цепочке и щёлкнул крышкой. – Времени у нас достаточно. Генрих Христофорович говорил, что от вокзала до ревкома недалеко.

Странная разновозрастная троица направилась к зданию вокзала. Татарин, срисовавший и бока с прицепом[137], и свёрток, обошёл здание и вошёл с другой стороны. Этот манёвр заинтересовал и Григория. Он тоже решил сменить диспозицию.

…

Андрей Иннокентьевич Блинников председатель Забайкальского нарревкома[138] имел поручение от командующего НРА ДВР[139] Генриха Эйхе к председателю Сибпродкома[140] Роберту Эйхе, который приходился ему двоюродным братом. Просил Генрих передать брату какой-то довольно увесистый свёрток. Извинялся, что по неслужебному делу просит, но другой оказии не нашёл.

Блинников, Сноскарёв и Фадеев за долгую дорогу сошлись на почве любви к чтению. Все трое хорошо знали и русскую, и мировую литературу. Это позволяло им коротать долгие часы в пути за умными разговорами. Фадеев, несмотря на молодость, влился в их компанию легко. Читая с четырёх лет, он и сам баловался написанием коротких рассказов из жизни Дальнего Востока. Казаки и каторжане, золотоискатели и тигроловы, удэгейцы и хунхузы делали его творения настоящим справочником дальневосточной жизни.

– Товарищ! Постой минутку, товарищ! – крикнул Блинников, обращаясь к гражданину, только что вошедшему в вестибюль. Судя по приличной одежде, это военспец, а значит, должен быть в курсе, где и что расположено в этом городе.

– Слушаю вас, товарищи, – широко улыбнулся Татарин, изобразив на лице саму любезность. – Чем могу служить уважаемым делегатам съезда нашей партии?

– Нам нужен Новониколаевский ревком. Можете сказать, как туда попасть?

– Не только сказать могу, я даже провожу вас, дорогие товарищи, тем более что мне как раз там надо быть. – Татарин опять душевно улыбнулся.

– Здорово! – Воскликнул Фадеев-Булыга. – Может, мы и в столовую успеем заглянуть. Что-то проголодался я уже.

– Тебе, Сашка, всё бы жрать… – проворчал самый старший из компании Андрей Сноскарёв. – Оно конечно, того, дело молодое.

– Пообедать мы точно не успеем, там же сейчас везде очереди бешенные. Блинников тоже включился в беседу. – Ничего, вернёмся, вон у торговок пирожков купим.

– Товарищи, – поторопил их Мурзин-Татарин, если мы будем стоять и болтать, мы никуда вообще не успеем. Идёмте быстрее. Новониколаевск город хоть и не большой, но пятнадцать минут у нас на дорогу уйдёт. Не отставайте.

Ревком Новониколаевска размещался в Доме Инвалидов на углу Николаевского проспекта и улицы Межениновской, что совсем не далеко от вокзала.

– Сейчас мы по Сибирской поднимемся, через горсад срежем и, считай, пришли, – рассказывал, широко шагая, Мурзин.

Ещё через четверть часа одноэтаэжные домики Новониколаевских обывателей сменились соснами сада «Альгамбра». Сад окружён высокой оградой, но Мурзин отодвинул одну из штакетин и жестом пригласил спутников внутрь.

Ничего не подозревая Блинников, Ефремов и Сноскарёв полезли в дыру. Они уже считали проводника своим в доску. Однако стоило Сноскарёву сделать пару шагов от забора, как он почувствовал, как мощные тиски локтевого сгиба сжали его горло, а в ухо больно упёрся металл нагана.

– Всем стоять спокойно! – Негромко, но спокойно скомандовал Мурзин. – Молча, оружие, бабки, ксивы, котлы[141] сюда кидайте. Сапоги тоже скидайте, мне они нужнее, а вам в Москве новые выпишут. – Он даже рассмеялся своей шутке.

– Товарищ, что собственно происходит? – не ожидавший такого поворота, Блинников удивлённо уставился на бандита. – У нас ни денег, ни оружия с собой нет… И по какому праву? – До него, наконец, дошло, что происходит банальное уличное ограбление. – Экая же ты сволочь!

– Но-но! Не сволочись, това-а-арищь! А то сей момент вашему това-а-арищу в Могилё… – Мурзин не договорил. Его тело внезапно начало оседать на снег. Палец не удержался на курке. Раздался выстрел, и левая сторона черепа Сноскарёва оказалась снесена начисто, запачкав кровью и, завалившегося вперёд, бандита, и стоящего позади него мужика с увесистым камнем в руке.

Все на какое-то мгновение застыли в немой сцене. Милицейский свисток разорвал тишину заснеженного городского сада и вернул всех участников к действительности. Ситуация получалась двойственная. Фадеев и Блинников понимали, что спаслись от смерти, но гибель их товарища требовала немедленного отмщения.

– Гражданин, вы тут как оказались? – неожиданно сурово обратился Блинников к спасителю. – Сейчас прибудет патруль, надо будет что-то рассказывать.

– Что тут рассказывать? – Проворчал Рогов, отталкивая от себя тело Мурзина. – Этого душегуба надо связать и милиции сдать. Вы же, товарищи, не просто так гуляете? Я вас с вокзала пасу.

Потом последовала недолгая перебранка с патрулём, пробежка до ревкома, возвращение на поезд. По дороге договорились, что в благодарность за спасение мужики помогут Рогову и его спутникам доехать до Москвы. Рогов займёт место Сноскарёва, а его спутники поработают в паровозной команде.

…

Размеренный стук колёс успокаивал. На столике в купе стояли четыре жестяных кружки с самогоном. На газетных листах лежали солёные огурцы, пироги с картошкой и капустой, тонко нарезанные ломтики розового сала. Трое мужиков, мрачно склонив головы, сидели вокруг стола и негромко выводили старинную песню.

Настанет пора – и проснётся народ,

Великий, могучий, свобо-одный!

Прощайте же, бра-атья, вы честно прошли

Свой доблестный пу-уть, благоро-о-о-одный!

– Что ж, давайте помянем, – сказал Блинников и поднял со стола кружку. – Помянем друга нашего, настоящего коммуниста Андрея Лукича Сноскарёва. Вот ведь, какая судьба у него сложилась… От жандармов в 1906 ушёл, ни царапины, под Ижевском роту на пулемёты поднял… Вокруг него бойцы, как снопы валились, а ему, хоть бы что. А прошлым годом? Помнишь, Александр, дело в Беклемишево[142]? Как по нам тогда наши же палить начали? Я, грешным делом, тогда подумал, что всё, крышка. Мне плечо прострелили, а Лукич – целёхонек. Кто ж знал? Хороший ты был боец, настоящий друг и верный идеям марксизма товарищ. Надеюсь, похоронят тебя Новониколаевские товарищи с почестями… Земля тебе пухом.

Все сидевшие вокруг стола, молча проглотили обжигающую вонючую жидкость, дружно перевели дух и уже в разнобой застучали кружками по столу. Тут же потянулись за пирогами. Заворочались, утирая усы. Громко забулькала самогонка из четвертной бутыли мутно-зелёного стекла.

– Григорий Иванович, а ты как оказался то в том проулке, куда нас этот бандюга заманил? – Повернулся Фадеев к сидевшему вплотную к нему Рогову. – Ведь не окажись тебя там, он бы нас всех троих положил. Никто бы потом и следов не нашёл.

– Знаю я эту сволочь лично. Гад он первостатейный. – Рассказывал Григорий в очередной раз историю своего чудесного появления в нужном месте, в нужное время. – На вокзале ещё заприметил, и дюже он мне не понравился. Я с ним знаком, с того времени, когда он ещё в милиции служил. Знать не знал, что его из органов выперли, но вид у него уж очень подозрительный. Чуйка у меня как у зверя, вот и решил проследить, когда он вас куда-то повёл. Жаль, далеко отстал, боялся, что он меня узнает. Поэтому и друга вашего, – он кивнул в сторону прикрытой горбушкой кружки, – не успел спасти.

– Да, Лукича мы потеряли, это плохо, – стукнул негромко кулаком по столу Блинников. – Но такова участь солдат революции. Каждый из нас готов жизнь отдать за народную власть!

Блинников замер на мгновение, а немного погодя тихо запел

– Смело, товарищи, в ногу!

Фадеев откинулся на стенку купе и подхватил знакомые слова

– Духом окрепнем в борьбе,

Рогов, который ещё с Германского фронта знал эту вдохновенную песню, присоединился своим простуженным баритоном.

– В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе.

…

Ещё через пять дней, под обстрелами зелёных повстанцев на участке Западно-Сибирского восстания, голодные районы Поволжья и повальный бандитизм вдоль всей чугунки, поезд с делегатами ДВР и Сибири прибыл на Рязанский вокзал столицы.

Рогов, Кайгородов и Гуркин сердечно простились с новыми знакомцами. Григорию Блинников предложил даже занять место Сноскарёва в казарме делегатов, но тот, подумав, отказался. Отболтался тем, что ему надо в Тверь и в Москве он задерживаться не собирается.

22. НОЧЬ НАДВИГАЕТСЯ, ФОНАРЬ КАЧАЕТСЯ

(Москва. Рязанский вокзал)

День седьмого марта 1921 года в Москве выдался солнечным и тёплым. Когда к перрону Рязанского[143] вокзала подкатил поезд с делегатами от Сибири, Урала и Дальнего Востока, большой духовой оркестр уже стоял с трубами наизготовку. В районе Басманных переулков паровоз потерял низкий гудок и облаком белого пара украсил голубое мартовское небо. Машинист, увидев на перроне кумачовое море приветственных флагов и транспарантов, потянул за рукоятку ещё раз, и по ушам встречающих рубанул резкий гудок. Из-под колёс вырвались белые клубы, окутав перрон.

В купе поезда, ставшим таким уютным и привычным, Григорий Рогов прощался с Сашкой Фадеевым и Андреем Блинниковым. За неделю жизни в тесной клетушке поезда они о многом успели перетолковать, много успели обсудить. Григорию очень помогала в этом деле наука старого кама Каначака. Благодаря ей ему удалось даже в этих убеждённых большевиках посеять семена сомнения. Теперь надо найти Кайгородова и Гуркина и побыстрее покинуть место торжественной встречи делегатов Съезда.

– Бывайте, мужики! – он с силой стиснул протянутые ладони. – Не поминайте лихом. Если какая помощь потребуется, обращайтесь… За паёк от наркомпуть отдельное спасибо. Не думал, что в столице такая беда с прокормом.

– Григорий Фёдорыч, а может всё-таки с нами? – Фадееву тоже приглянулся этот сильный и далеко не глупый мужик. – Сейчас речи послушаем, потом наверняка нас в какую-нибудь ночлежку отведут. Думаю, не самую плохую. Глядишь, там и тебе и твоим друзьям местечко найдётся. Смотри, какой чудной погодой нас Москва встречает. Наверняка, всё пойдёт как надо!

– Спасибо, Саш, за заботу, – Григорий мягко потрепал Фадеева по плечу, – но, пожалуй, я откажусь. Дела наши могут быть неправильно поняты тутошними властями. А вам удачи! И не попадите под какой-нибудь замес.

Последние слова он уже говорил, уже продвигаясь к выходу из вагона.

Ту-тух, ту-тух, – лязгнули в последний раз колёса и заскрежетали по стальным полосам рельс. Оркестр грянул «Интернационал». На панель посыпались прибывшие сибирские товарищи. Они несколько суетливо пытались построиться в две шеренги, но получалось не очень. Всё-таки сказывалась и две недели пьянки в поезде, и отсутствие навыков строевой подготовки. Это помогло нашим героям с Алтая незаметно исчезнуть в недрах недостроенного здания.

Внутри недостроенного здания витал дух запустения и тлена. Сквозь щели заколоченных досками окон пробивались слепящие лучи весеннего солнца. Они словно ножом нарезали мрак, делая тёмные углы внутри здания ещё темнее. За зиму в огромные сводчатые залы снега намело по колено. Стены покрыты копотью костров, что прошлым летом жгли здесь бездомные и беспризорные, стекавшиеся в Москву со всей России. С потолка свисали какие-то тенёта. Кучи битого кирпича и прочего мусора делали путешествие в этих «катакомбах» весьма сложным делом. Зимой здесь холодно, пусто и тихо как на кладбище. Только с перрона доносились бравурные аккорды пролетарского марша.

– Слушай, Петрович, надо бы нам, наверное, золото твоё где-то схоронить, – Григорий повернулся к Кайгородову. – Чую я, что в этом Вавилоне нас разденут, разуют, вытряхнут всё, включая душу, и провалим мы нашу искпидицию по причине преждевременной кончины.

– Предлагаешь здесь сховать? – смекнул бывший атаман. – Боязно как-то прямо на вокзале оставлять. Не ровен час, шантрапа какая, шарить будет, да наткнётся? – Он с досадой стукнул кулаком по резной колонне.

Колонна гулко загудела, сообщая, что внутри неё ничего нет.

– Вот тебе и лучший сейф! – Григорий, вооружившись ножом вырезал у самого основания аккуратное прямоугольное отверстие. – Вот! Сейчас грязью замажем. Ни одна живая душа ни в жисть не догадается, что в этом сейфе хранится.

Два килограмма николаевских золотых червонцев были надёжно спрятаны.

Когда «Интернационал» стих, начался митинг по случаю прибытия, но троица уже была на дальнем конце Каланчёвской[144] площади. Толпа дезертиров, воров, мешочников, спекулянтов, крестьян окрестных деревень, что в поисках работы стекались в город со всей губернии, таила в себе массу опасностей для одинокого путника. Только благодаря тому, что шли мужики плотной тройкой и выглядели в сибирских лохматых папахах достаточно грозно, им удалось миновать привокзальную площадь без потерь. Смрадный дух оттаявшего конского навоза, паровозного и печного дыма, ещё какой-то специфической едкой вони не давал вдохнуть полной грудью. Множество орущих и толкающихся граждан самого разного чина и звания тоже производили на Рогова и Кайгородова гнетущее впечатление. Им ни разу в жизни не приходилось бывать в таком большом городе. Столкнувшись с совсем не радостной суетой мужики чувствовали себя не в своей тарелке. Только Гуркин несколько лет проживший и в Питере и в Москве, чувствовал себя спокойно, хотя и на него столица в полуразрушенном состоянии произвела тягостное впечатление.

– На Николаевском вокзале был до революции неплохой трактир, – вспомнил Гуркин. – Может, сядем там и поговорим о делах наших. А то из поезда, оно как-то всё не так выглядело, как на самом деле оказалось.

– Это ты, товарищ Гуркин, хорошо придумал, – Кайгородов даже немного повеселел. – Кабак это хорошо. Может и водки нальют? Что-то мне без неё родимой в этом шуме и гаме неуютно совсем. Боюсь капитал наш потерять, а через это убить кого-нибудь.

– Какая тебе водка? Сухой же закон в стране.

– Гриша, ты прямо как дитё… – засмеялся атаман Алтайской Сечи. – Сухой закон становится мокрым при звоне монет.

– Вот не светил бы ты, товарищ атаман, золотишком то. – Шёпотом проговорил Григорий. – В Москве вор на воре и вором погоняет. А если не вор, то просто бандит. Вон смотри туда, – он повёл взглядом в сторону деревянных пристроек. – Вишь, компанию мальцов в рванине?

– Ну, беспризорники… К чему, ты Грига, клонишь, что-то мне невдомёк…

– Внимательней смотри!

– Ну, месят кого-то… Дело житейское.

– Смотри их сколько! Такая толпа любого бугая затопчет. Кумекашь, Петрович к чему я клоню? И заметь мусор[145] стоит.

Кайгородов только пожал плечами.

Мужики, утопая в талой мартовской грязи, дошли до когда-то роскошного здания Николаевского[146] вокзала. Буфет, которым славился вокзал в проклятые времена царизма, заколочен досками. Только в одной каморке в глубине служебных помещений стояла шумная очередь из фронтового люда, стремящегося отоварить продовольственные карточки. С отовариванием очень плохо. Костлявая рука продовольственного кризиса всё больше походила на длань скелета из четырёх всадников Апокалипсиса. Поставки продовольствия шли с перебоями, не всегда можно и по карточке что-либо получить, да и норму выдачи постоянно срезали. Выручали местные хитрецы, готовые обменять на еду любой товар, имевший хоть какую-то ценность. Особо ценились даже не золото или ювелирные украшения, а мануфактура, соль, спички и самогон. Оружие тоже в цене.

Гуркин, как единственный знаток московской жизни, взял «командование парадом» на себя. Когда троица алтайских товарищей скрылась в тени Николаевского вокзала между торговок, сидящих на огромных чугунках с непонятным варевом. Рядом с чугунами сидели их товарки на мешках с семечками, шелухой от которых заплёвана вся Каланчёвская площадь.

– Мужики, давайте сделаем так, – Гуркин наконец сообразил, как надо командовать, всё-таки руководить он не умел. – Я сейчас пойду к своему знакомому художнику. У него мастерская на Большой Садовой. Если до вечера не вернусь, подтягивайтесь туда. Дом, кажется, десятый, там ещё церковь рядом, не помню какого святого. Ещё помню, что рядом сад с театром каким-то неприличным, называется как-то хитро, кажется, «Ах, Варя ум»[147]. Хотя я не уверен.

– Стой, Чорос, – придержал алтайца за рукав бекеши казак. – И с тобой что-то случится может… Все мы под богом ходим… Может, лучше вместе пойдём? Втроём завсегда сподручнее.

– Не стоит, – хлопнул по плечу приятеля художник. – Чего всем троим ноги бить, чай не казённые. А задержаться могу, ага, художники же все пьяницы, а я по природе, как все алтайцы, на водку сильно слаб.

Эти слова Гуркин уже ронял на ходу, направившись в сторону Домниковской улицы.

…

(Москва. Каланчёвская площадь)

– Фёдорыч, что мы тут с тобой как два идиота торчим? – после некоторой заминки Кайгородов уставился на Рогова. – Может, пойдём знакомство с кем-нибудь заведём.

– Не плохо бы оно было бы, да… – Рогов внезапно остановился на полуслове. – Глянь, Петрович, вон на того служивого. Не узнаёшь?

– Нет, даже никого похожего не вспомню…

– Извини, ты наверно, его и впрямь никогда не видел, – Рогов уже повернулся в сторону вокзальных дверей, силясь разглядеть в толпе кого-то. – Был у меня один знакомый в армии Мамонтова. Мишка Козырь. Тоже из наших, из анархистов. Так, веришь-нет, вон с тем парнем одна харя. Только схуднул чутка. Подойду-ка я к нему. Может быть, в самом деле он это.

Михаил Владимирович Козырь уже год проживал в столице. После того, как в Омске ему удалось получить направление в ГУВУЗ[148], он горя не знал. Хотя стоило ему это всего золота, что удалось экспроприировать при эксах купцов родного Усть-Каменогорска, но оно того стоило.

Мощный загривок, свидетельствовавший о сытой жизни владельца, плотно обтягивал стоячий воротник гимнастёрки. Добротная офицерская шинель с малиновыми разговорами[149] облегала мощный торс, а из-под козырька суконного остроконечного шлема с красной звездой внимательно смотрели глубоко посаженные чёрные глаза. Когда Козырь узнал в подходящем мужчине известного когда-то вождя Алтайских партизан Гришана Рогова, в его глазах вспыхнуло неподдельное удивление.

– По глазам вижу, узнал ты меня, друг Мишка, – улыбнулся Рогов, протягивая руку в знак приветствия. – Смотрю, ты в столице отъелся… а толкуют, что голодно тут.

– Тебя не забудешь, ты же тот ещё горный орёл, – поддержал тон Козырь. – А что на счёт голодовки, так сам же говорил, – кто не работает, тот да не ест. А кто много работает, тот ест много. Слышал я прошлой ещё осенью, что пристрелили тебя. Говорили, что целый полк по твою душу послали и из пушки тебя в Могилёвскую губернию…

– Соврали выходит – хищно усмехнулся Григорий. – Про пушки и полк правда, так оно всё и было, а всё остальное… ну ты сам видишь. Не привидение же я! Лучше ты мне скажи, чем в Москве занимаешься, что таку шеяку отъел? Может, поспособствуешь старому знакомому?

– Добрые люди помогли. За мзду малую пристроили к должности не высокой, но рабочему государству крайне необходимой. Заместитель заведующего по снабжению ГУВЗ Республики, так моя должность называется. Жду вот сейчас прибытия поезда из Ташкента с грузом продовольствия. А ты чего в Москве делать собираешься? Лёгкой жизни ищешь?

– Скорее наоборот, – опять ухмыльнулся Григорий. – Люди мне нужны с боевым опытом, не брезгливые и не пужливые. Нет ли у тебя таких на примете.

– Есть и не пужливые, есть и с опытом, как не быть, – в глазах мелькнула неясная хитринка. – Ты никак анархическую революцию учинить собираешься? Давай так сделаем. Я дела закончу и сюда вернусь. Ты меня тут дождись. Я тебя познакомлю с человеком, который тебе точно сможет помочь. Там уж ты сам с ним договаривайся. Если договоришься, обо мне не забудь.

– Как я о тебе забуду! Не боись, Мишук, сочтёмся. Свои же люди.

…

(Москва. Хитровка)

Небольшая площадь в центре столицы, близ реки Яузы и Яузского бульвара, окружена трёхэтажными домами с облезлыми стенами. Площадь лежит в низине, в которую спускаются, несколько переулков. Из-за такого положения и близости реки над площадью всегда курится туманное облако. Особенно к вечеру. Жуть берет свежего человека: облако село! Вот и перед нашими друзьями спустившимися по Воронцову полю, открылась панорама серой шапки вечернего тумана.

– Толкуют, что тут до революции народу тьма собиралась, – рассказывал Козырь. – У селян денег на ночлег не было, так они здесь гуртами сбивались и прямо на мостовой на армяках укладывались.

– А нас ты сюды зачем притащил? – Григорий с удивлением оглядывал странное и таинственное место.

– Ты ж, Гришан, сам мне сказал, что тебе люди нужны для каких-то дел. Вот тут ты людей и найдёшь сколько надо. Лишь бы было чем этим людям платить, – Козырь внезапно стал серьёзен. – Только смотри, будь осторожен. Народ на Хитровке лихой да бедовый. Здесь жизнь человеческая зерна ржаного не стоит. За понюшку табаку убьют и не поморщатся.

– Слухай, Мишук, верно у тебя тут знакомые имеются? – Включился в разговор Кайгородов. – Ты б, паря, свёл бы нас с кем-нибудь из местных, а то ведь и в самом деле укокошат нас с Григорием по тёмному времени. Поминай, как звали.

– Я бы с радостью, со всем моим почтением, но вы же мне не рассказали, что вы делать собираетесь, а как я вас важным людьм буду представлять, ежели ничего про вас сказать не могу?

– Веди нас в какой-нибудь кабак, там и потолкуем. – Кайгородов хлопнул Козыря по спине так, что тот даже слегка потерял равновесие. – Негоже посередь мостовой об важном мусолить.

– Сейчас из всех местных кабаков только «Каторга» ещё елозит потихоньку, народ из Москвы поразбежался. Кто в белые подался, кто в европы, а кто и просто в деревню на вольные хлеба. Хитрованам пайки никто не выписывал. А «Каторга» место знаменитое, тут обычно собирались и те, кто по закону с кичи откинулся, и те, кто удачно лапти сплёл[150]. Поэтому по сию пору здесь народец ещё собирается. Вон она – «Каторга». – Он ткнул пальцем в обшарпанное грязное двухэтажное здание с чёрными глазницами выбитых окон.

Через пару минут они пересекли площадь и шли вдоль, воняющей застарелой мочой, грязной стены. Неожиданно распахнулась неприметная дверь. Кто-то схватил Григория за руку, втащил внутрь, и уже собрался захлопнуть дверь, но Кайгородов среагировал быстрее. Он успел сунуть в дверь сапог, мешая хозяевам насладиться общением со случайным гостем. Григорий тоже не лыком шит. Из темноты доносились звуки крепких ударов. Драка в подъезде приобретала всё более ожесточённый характер.

– Ша! Макан! – Козырь выхватил револьвер и выстрелом в потолок подтвердил серьёзность намерений. – Прекратили кипиш!

Он чиркнул спичкой освещая небольшое пространство перед деревянной лестницей ведущей куда-то на второй этаж.

– Козырь, гад, ты что-ли? – Раздался из темноты скрипучий голос. – В кои-то веки лох в наши края заглянул, так и того ты притащил.

– Хавло-то завали! – Рявкнул в голос Козырь. – Ты, Капустка[151], рамсы попутал? на кого пасть разеваешь? Скажи лучше, Ванька Вороной здесь?

Да, ты Козырь не кипишуй, – успокаивающе сладко запел мужичёк, которого Козырь назвал Капусткой. – Не трону я твоих корешков, не боись. Успею ещё кровя пустить. А что за Вороного, так сегодня у евойной марухи именины. Выпивать они со всей кодлой изволят-с. Где-то в Марьиной Роще-с. – Капустка подобострастно захихикал.

– А кто тогда в «Каторге» папа?

– С какой целью интересуешься? Знаю я тебя, не из воров будешь. Паша Новодеревенский таких дюже не любит…

– Не твоего ума дело, сявка капустная. Метнись шмелём к пахану скажи, что Козырь перетереть хочет. Да быстро, а то брыкалки повыдергаю.

– Ша! Козырь! – заверещал Капустка. – Ты чего такой скипидарный? Бегу уже.

…

– Значит, говоришь, нужны тебе мальчики для интересной работы, – Лохматые космы давно немытых волос падали на худое лицо со шрамом. На собеседников смотрели насмешливые умные глаза. – И говоришь, платить есть чем. А доказать, что не брешешь, можешь? А то положат мусора с чекистами моих орлов ни за понюшку…

– А это ты, пан-атаман, видал? – Кайгородов достал из кармана золотую монету и повертел её перед носом у Паши Новодеревенского. И таких у нас в тайном месте схоронено ты не поверишь сколько.

– Золото? – Глаза старого вора алчно заблестели. Он даже убрал лохмы за уши. – Покаж! Фуфло поди какое?

– Смотри, – Кайгородов протянул монету. – Только если что с монетой станет, я тебя тут же в расход…

– Мне одной монетой заниматься нету интересу… – Главарь воровского мира попробовал монету на зуб. – Этот червячок[152] вроде как не фуфлыжный… Много, гришь, у вас такого добра?

– Достаточно, чтобы всю вашу малину купить с потрохами, – хвастанул Кайгородов, за что тут же получил кулаком в бок от Григория.

– А не боитесь, что мы вас прямо тут тормошить будем? Иголки под ногти, яйца в тиски? Ножичком по кусочку пальчики почикать? Не боитесь? Запоёте за милую душу, только чтобы вас убили быстро. – Бандит ощерил ряд неровных зубов в страшном оскале.

– Может оно и так, – Рогов спокоен, как скала. – Вот только прежде чем вы нас схватите, ты, Паша, точно живым уже не будешь. Наганы у нас с собой, а промахнуться у меня с такого расстояния не получится. Так что если жить хочешь, то давай по-хорошему договариваться.

– Лады! – Тут же согласился Новодеревенский. – Тогда рассказывай, сколько человек тебе надо и в чём гешефт наш будет.

– Про дело я тебе ничего сказать не могу, но занять он может довольно много времени. Может неделю даже. – Рогов замолчал, прикидывая в уме. – Спрашивашь, сколько урок нам надоть? Наверное, не мене десятка. Будет у тебя столько?

– Вы никак Кремль штурмом брать собрались? – зашёлся хрипатым смехом Новодворский. – А, что тока десяток? Что не полста рыл? А?

После пары часов нудного торга высокие стороны пришли к обоюдовыгодному соглашению. Договорились, что за сотню червонцев уркаганские бойцы[153] поучаствует в любом кипише. Половину бандиты затребовали сразу, а вторую после окончания. За дополнительные десять монет Хитровский пахан согласился не интересоваться что, да почему. На том и ударили по рукам.

– Где ночь коротать собираетесь, фраера сибирские? На Хитровке сейчас никого, вся босота по деревням зашхерилась. Если вы тальяну ломаете[154], то милости прошу. Легко можете среди наших вошек прописаться. Для своих корешей безопаснее места в Москве не найти.

– Дело у нас ещё, – Григорий не стал вдаваться в подробности. – Благодарствуйте за ваше приглашение, но мы и сами с усами.

– Как бы ты не раскаялся в своем нахальстве, красавчик! – опять поменялось настроение у Паши. – От селитры[155] не отобьётесь. Нам же нужно знать, где наши денежки ховаются. Если вы, падлы, сбежите, я вас найду и красный галстук лично нарисую, зуб даю.

На этом торг и переговоры закончились.

– Чего это мурло уркаганское на нас взъелся? – Григорий в недоумении обратился к Козырю.

– Обидел ты его, Гриша. Не на столько, чтобы горло резать, но достаточно, чтобы при случае фиксы выставить[156].

Короче, мужики, сейчас мне до хаты пора. И так я тут с вами проваландался. Меня интересный человек дожидается. Сами куда сейчас?

– Нам на Большую Садовую, там у нас лёжка на сегодня должна быть, если всё срастётся, как планировалось.

В сопровождении Козыря Рогов и Кайгородов покидают негостеприимную «Каторгу». В зловещей темноте хитровских каменных джунглей они пробираются в сторону Кремля. В тумане шастают какие-то оборванцы, мелькают туманные, как в бане, огоньки цигарок. Одинокие торговки съестными припасами сидят на чугунах или корчагах с "тушенкой", жареной тухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой, которая зовётся здесь "собачья радость". Пар вырывается клубами из дверей кабаков и сливается в общий туман, конечно, более свежий и ясный, чем внутри трактиров и ночлежных домов, дезинфицируемых только махорочным дымом, слегка уничтожающим запах прелых портянок, человеческих испарений и самогона.

– Далековато до Большой Садовой будет… – ворчит Козырь. – Да по ночному времени небезопасно. Как добраться, конечно, не знаете… И мне с вами возиться некогда. Придётся извозчика ловить. Трудное это занятие по нынешним временам.

За разговором мужики не заметили, как спустились к храму Рождества Богородицы на Солянке.

– Стой! Стой! Куда пылишь! – Вдруг закричал Козырь. – Вам везёт! Вон в сторону Яузы «ванька» телепает. Сейчас мы его тормознём, и он вас доставит, куда скажете. Особенно если Пашу Новодеревенского помянете.

– Чего, товарищ, кричишь, чего ты глотку рвёшь? Тута я, – извозчик доволен нежданным клиентам. – Куда изволите ехать? На Садовую? Десять тыщ совзнаками и вы у меня довольны будете… Доставлю в самом наилучшем виде.

– Ты совсем сдурел? Совсем совесть потерял, да? – Козырь начал наседать на мужика. – Ты у меня сейчас даром повезёшь! Ещё и благодарить товарищей будешь, что клячу твою не отбираем.

– Как даром? Даром никак нельзя! – привыкший к подобному тону, парень, спокойно и рассудительно выговаривать Козырю, рассудив, что именно этот горлопан здесь главный. – Товарищ, сам посуди, лошадку кормить надоть? В участок мильтону занести надоть? В деревню деткам моим тоже надоть… Так что восемь тысяч, или шлёпайте пешком.

К ночи погода в Москве резко переменилась. Из туч, затянувших всё небо над столицей большими мокрыми хлопьями повалил снег. По причине топливного кризиса улицы города освещали только тусклым светом керосиновых ламп, что пробивался из окон московских обывателей. Гнедой рысак тянул сани резво. Ямщик, довольный, что вечер не пропал даром, щёлкал в воздухе плетью и задорно понукал кормильца. Вот сани пролетели мимо тёмной громады Покровского Собора, свернули на Красную площадь. Мокрый мартовский снег таял на лицах и холодными струйками скатывался за ворот, не давая разглядывать ночные красоты древнего города.

Театральный проезд, Тверская, с её громадами доходных домов, и вот уже Садовая. Полчаса и санки подкатили к подъезду высокого, о пяти этажах, здания с палисадником укрытым огромным сугробом.

– Слава богу! – Тут же раздался знакомый голос. – Я уже и не гадал вас живыми дождаться.

– Не дождёшься, товарищ Чорос. – Григорий искренне обрадовался встрече. Всё-таки незнакомый город утомил его. – Мы ещё тебя переживём. Давай рассказывай, удалось тебе о ночлеге договориться?

– Чорос, слушай, – привлёк внимание Кайгородов. – А кого тут фараоны караулят?

– Говорят, что тут в общежитии бывших высших дамских курсов поселили баб каких-то важных коммунистических. Я ещё этим не интересовался. Замёрз я, вас дьяволов тут ожидая. Идёмте быстрее в дом. Там и всё обсудим.

23. ЧЕЛОВЕК-БОРЕЦ, КАРАТЕЛЬ, МСТИТЕЛЬ[157]

(Москва. Большая садовая, 10)

В мастерской принадлежавшей Петру Кончаловскому, отцу-основателю объединения «Бубновый валет», тесно, накурено и очень душно. Остро воняет скипидаром, самогоном и олифой. Сегодня утром из Витебска приехал прославленный футурист и супрематист, комиссар по охране памятников и председатель Худсекции Моссовета Казимир Малевич. По такому случаю хозяин, оставивший деревенскую нору, разрешил всем присутствующим располагаться, где угодно. Заставленная подрамниками, мольбертами, банками с краской, мастерская заполнена «под завязку».

Прибывший около двух пополудни, Гуркин-Чорос, посчитал, что ему и его спутникам повезло чрезвычайно. Ведь стоило им прибыть на день раньше или парой дней позже и как бы они искали Кончаловского?

Вечером, Гуркин и Кончаловский оставили шумную компанию гостей, забравшись на антресоли. Голоса собравшихся сливались там в один нераздельный рокот. Это напоминало зимний буран в тайге, когда ровный шум кедров, то стихал, а то сменялся треском и скрежетом заиндевелых сучьев.

– Можете прямо здесь и остановиться. – Мастер кисти обратился к Чоросу, поглаживая в раздумьях купеческую бородку. – На этих футуристов-супрематистов можете внимания не обращать. Они сегодня ночь побузят, а завтра у Казимира доклад в Малом Совнаркоме. Он всю эту братию разгонит и за дело возьмётся.

– Нас всего трое, так что мы можем на антресолях разместиться. Только холодно тут, – Чорос поёжился, пожалев, что оставил полушубок в прихожей среди шинелей и пальто набежавшей жадной до экзотики московской публики.

– Это здесь только. Из-за того, что стёкла хулиганьё побила, – Кончаловский кивнул на забитые фанерой витражи. – Скорее бы уже кончилась эта чёртова канитель. Я про топливный кризис, не подумайте чего.

– Я, наверное, пойду встречу друзей, – Гуркин встал с пыльной тахты, каким-то чудом попавшей на антресоли.

– Конечно, конечно! – Засуетился хозяин. – Только обязательно скажи тем молодцам в парадном, что на встречу с комиссаром Малевичем идёте. Ведь эти могут и не пустить. О темпорес, о морес…

– Кстати, Пётр Петрович, а с каких это пор мастерские художников стали охранять вооружённые стражи?

– С недавних-с… – тут Кончаловский хитро усмехнулся. – В нашем подъезде на втором и третьем этажах в четырёх квартирах во времена Николая Кровавого располагались комнаты курсисток. Тех, что посещали высшие женские курсы. С восемнадцатого года курсы распустили, а квартиры стали использовать в качестве женского общежития для товарищей женского пола, прибывающих из провинции в Наркоматы и другие ревучреждения. Завтра открывается съезд большевистской партии, слышали? Так вот, уже несколько дней в этих квартирах селятся коммунистические гранд-дамы и фрейлины их коммунистического величества. Как же тут без охраны?

…

Время в подворотне тянулось медленно. Рогова и Кайгородова всё не было. В чужом полушубке накинутом на исподнюю рубашку Гуркин основательно продрог. Он уже познакомился и даже подружился с караульными, угостив их алтайским табачком.

Парни попавшие в караул откомандированы с Кремлёвских пулемётных курсов. Они тоже мёрзли, и им тоже тягостно стоять на пронизывающем мартовском ветру. Они понимали, что никакой опасности женщины-делегаты, приехавшие на съезд партии не подвергаются. Поэтому воспринимали свою службу, просто как нудную обязаловку. Оба бойца присланы на обучение из 51 дивизии 5 Сибирской армии РККА и по этой у них нашлось, о чем поговорить с земляком.

Наконец, сквозь стену мокрых и липких снежных хлопьев послышалось задорное понукание извозчика. Скрип снега под полозьями саней внезапно прекратился как раз напротив парадного подъезда.

– Мои, наверное, прибыли, – сообщил Гуркин караульным. – Пойду встречу, а то тут в этой вашей Москве и заблудиться не долго. То ли дело в нашей тайге…

Караульные в голос заржали, оценив шутку.

…

«… жизнь и смерть принадлежит нам. Приветствуем Идею Социализма и Революцию, снесшую уже не один трон Монархов-Самодержцев, уничтожавших законом сапога лучшие силы народных творцов…» – Малевич с красным от самогона лицом с восторгом древней пифии вещал с тяжёлого верстака, на котором художники сколачивали рамы для полотен.

– Жги, Казимир! – кричали ему из публики. – Даёшь революцию футуризмы!

Похоже, что народ расходиться не собирается.

Алтайские друзья поднялись на антресоли, где можно говорить, не опасаясь, что кто-то сможет услышать. К тому же до них не было никому никакого дела. Снизу уже слышался бас Маяковского.

… Я пр-р-риду к нему

в холер-р-ре.

Я пр-р-риду к нему

в тифу.

Я приду-у-у к нему,

я скажу ему-у-у:

«Вильсон, мол,

Вудр-р-рό,

хочешь крови моей ведро?[158]

– Сильно! – Кайгородов склонился с балюстрады вниз. – Что это за хрен с бугра? Мощный мужик, нам бы такого, да с такой программой он и стрелять должен хорошо.

– Это Владимир Маяковский, – самый горластый футурист Москвы и Питера. – Шуму он много создаёт, но в реальной борьбе нам не попутчик. Троцкист, ленинец, коммунист до самой печёнки.

– Хватит вам о всякой ерунде тарахтеть, – Рогов остановил товарищей, готовых уже вступить в детальные обсуждения тактико-технических свойств кубизма, футуризма и прочих – измов. – К делу, мужики.

– Докладываю, как самый опытный москвич, – попытался пошутить Гуркин. – Ночлег найден, жить здесь можно сколько угодно, вот с продовольствием плохо.

– С продовольствием везде плохо. Но Козырь нам обещал пайки выхлопотать за мзду малую. Говорит, что они ему ничего стоить не будут, поэтому много не возьмёт.

– Главное! Слушайте внимательно. – Гуркин понизил голос до шёпота. – Прямо в этом подъезде живут делегаты, вернее делегатки, открывающегося завтра съезда РКП(б). Представляете, как нам повезло?

– Предлагаешь баб этих коммунистических в заложники взять? – Кайгородов хищно улыбнулся. – Поддерживаю! Наверняка, их тут не очень много. Стены у этого домищи толстые. Из пулемёта их не пробьёшь это точно, только если из трёхдюймовок по окнам начнут палить…

– Такая идея никуда не годиться – остудил пыл Рогов. – Притащат девятидюймовую гаубицу и сравняют весь квартал под ноль.

– Григорий, совсем-то чертей из этих большевиков не лепи, – Кайгородов, никогда не страдавший симпатиями к коммунистам, всё-таки думал о них лучше. – Это же их город, столица. Побоятся, что народ и в Москве восстанет.

– Вот поэтому и не побоятся. – Григорий тяжело вздохнул. – Вспомни, Петрович, как эти ребята Алтайские деревни расстреливали… Они поняли уже что голод и страх – их лучшие союзники, и бить будут со всей доступной силой. Я думаю, завтра встретимся с урками, там и обговорим, как легче это дело провернуть.

– Ты что, Грига, веришь этим падлам? – Кайгородов искренне удивился. – Я-то думал, ты просто так играешь мастерски… Им же на грош верить нельзя! Они же продадут первыми, лишь бы от себя опаску отвести. У этого Паши на роже написано, сволочь первостатейная…

– Да, знаю я, что это элемент не надёжный… Ладно, утро вечера мудренее. Что меня в сон клонит. Как бы ещё этих горлопанов-футуристов заткнуть…

…

Утром девятого марта в квартире № 48 в том же доме, где располагались мастерские художников было суетно. Всё-таки десять женщин в четырёх комнатах это слишком много даже если эти женщины сплошь коммунистки-коллективистки. С кухни доносится запах пшённой каши, жареного сала и лука, легко перекрываемый застарелым запахом махорки. В спальню вела дорожка из дровяного мусора. Там стояла буржуйка, так как с восемнадцатого года в доме не работало центральное отопление.

– Какой всё-таки Владимир Ильич обаятельный, – делилась впечатлениями Мирра Гец, красивая еврейка, – не чета нашим конармейским мужикам. Вот от кого бы ребёночка родить. Умный бы получился, чтоб я сдохла!

Она затянулась длинной папиросиной, жеманно отставив в сторону мизинец. Задержала дым в лёгких, чуть прикрыв большие чёрные глаза, затем медленно выпустила облако дыма, любуясь на своё отражение в большом зеркале.

– Кто о чём, а ты, Мирка, про пошлости всякие, – осадила её Розалия Самойловна Землячка, самая старшая в квартире. Не время сейчас о ребёночках… Вон, матросня в Кронштадте что творит… Эх, меня бы туда. Я бы патроны тратить не стала, всех бы под лёд пустила, рыбам на корм. Вот ведь сволочь какая. Революция едва-едва становится на ноги, а эти мерзавцы требовать чего-то осмелились. Всех в расход! – Землячка всё более входит в состояние аффекта. Её глаза мечут молнии, а на впалых щеках играет нездоровый румянец. – А кулачьё! Вы знаете, как эта сволочь расправляется с коммунистами? Иван Грозный по сравнению с ними сущий младенец! Надо всех к ногтю!

– Дивчины, хватит вам спорить, идите снидать, что бог послал, – из кухни раздаётся бодрый голос Клавы Николаевой, редактора журнала «Работница». – Помните, вчера на съезде сказал Владимир Ильич, что закупили целых восемнадцать миллионов пудов угля. Теперь до тепла точно дотянем.

Мне тут что-то не спалось, – продолжала болтать Николаева. – Я каши пшённой сварила с лучком да на смальце. Всё-таки здесь в Москве лучше с продовольствием, чем у нас в Питере. Садитесь девоньки за стол. Поесть надо хорошо, неизвестно когда на съезде кормить будут. Сами же знаете, как в стране с продовольствием.

Внезапно с парадной лестницы раздался деликатный стук.

– Розалия Самойловна накинула на плечи кожаную куртку и отправилась в прихожую. Тяжёлая дубовая дверь отворилась внутрь, и на пороге квартиры возник мужской силуэт в остроконечном будёновском шлеме. Из-за широких плеч виднелась кудрявая шевелюра домоуправа Ильи Сакизчи.

– Товарищ, – немного смущаясь при виде не вполне прибранной женщины, начал военный. – Товарища Розалию Землячку я могу видеть?

– А вы, товарищ, кем изволите быть? – вопросом на вопрос перебила его решительная баба. – Представьтесь для начала. Здесь всё-таки не абы кто живёт.

– Да-с, не извольте беспокоится, всенепременно-с, – голос прибывшего почему-то сразу стал заискивающим. – Леонид Христи, командир Арбатской районной ЧК, по личному приказанию Феликса Эдмундовича Дзержинского. Вот депеша… Только товарищ, мне приказано в личные руки товарища Землячки.

– Я Землячка, Розалия Самойловна, – женщина резко вырвала бумагу из рук чекиста. – Давайте сюда вашу депешу. Или вам удостоверение делегата съезда показать?

Она так взглянула в глаза чекисту, что того пот прошиб.

«… В связи с внутренней обострившейся обстановкой в стране, а особливо в Москве, для обеспечения безопасности делегаток Съезда партии, приказываю сопроводить товарищей делегаток в до их нового места пребывания на территории Кремля. – Ну и кто так пишет? Что это за слог такой корявый. Это же не Дзержинский писал…

– Ничего не знаю, – голос чекиста снова обрёл уверенность. – Мне приказано. Я выполняю. Вам тоже следует выполнять приказания. Собирайтесь, внизу ждёт автомобиль, переедем быстро. Как говорится с ветерком.

– Позавтракать можно? – раздался голос Клавы Николаевой с кухни. – Не хотелось бы голодом сидеть.

– Давайте, бабоньки, только быстро. Вас тут десять человек числится? Все на месте? Никто за ночь никуды не отлучился?

– Все здесь, не боись, служивый, куды нам отсель, мы Москвы не знаем. Утром в Кремль, вечером обратно. Вот и вся наша Москва…

– Вот и хорошо. Тогда я по остальным делегатам пройду. Их тоже оповестить надо. Вы смотрите, завтракайте быстро, потом вещички собирайте, ничего не оставляйте. Сюда больше не вернётесь. Оружие если, у кого имеется, поближе держите. Не ровён час, отстреливаться придётся. – Чекист многозначительно ткнул в домоуправа указательным пальцем.

Через полчаса по красивой парадной лестнице спускалась вниз цепочка женщин разного возраста и в разномастных пальто и шинелях. Кто с вещмешком, кто с аккуратным чемоданчиком, а кто и с роскошным кожаным саквояжем. Замыкала шествие сама Розалия Самойловна. Что-то казалось ей подозрительным во всей этой странной затее. Почему их надо перевозить куда-то, если достаточно усилить охрану у подъезда? Почему в Кремль? Ведь раньше ей говорили, что в казармах Кремлёвских курсантов, где разместили иногородних делегатов-мужчин, мест для женщин не было. А сейчас вдруг появились? Странно всё это.

Землячка так погрузилась в собственные мысли, что не заметила, как оказалась внизу. Вдруг до её слуха донёсся сдавленный стон. Инстинктивно правая рука храброй женщины выхватила наган. Интуиция, как всегда не подвела опытного бойца революции. Она успела выстрелить прямо в лицо набросившегося на неё злодея. Тот упал, пачкая стены подъезда мозгами и кровью. В тот же миг на шее Землячки затянулась кожаная удавка. Она отбросила наган и судорожно попыталась освободиться из подлого захвата, но силы были не равны.

– Куда падаль прятать, Паша? – прохрипел чуть непристреленный детина в старой латаной шинели. – Может наверх поднимем? Прикроем чем-нибудь, и пускай трупаки в квартире лежат.

– Нет, Рябой, не канает такой расклад, чека уже сегодня их найдёт и по горячим следам сможет нас вычислить. Да и мёртвая жидовка нам ещё пригодится. Её можно будет по частям большевичкам выдавать. Какая сучка прыткая! Как она ловко Капустку то в расход пустила. Ба-бах! и пораскинул Капустка мозгами. – Паша Новодеревенский, который сам решил поучаствовать в деле, хищно осклабился. – Как там остальное большевистское бабьё?

– Да, барно[159] всё. Сидят тихо, не ерепенятся.

– Вишь как полезно бывает пристрелить одну сволочь, чтобы других до печёнок проняло. Теперь покатай их по округе и через полчаса подвози к Ермолаю[160] на Козихинский. Там их и держать будем.

– Стрёмно как-то, ведь чекисты тут такой шухер поднимут…

– Не ссы, братан! Они же не знают, куда мы этих баб из храма спровадим. Кстати, ты мне годную мазу подкинул. Мы сделаем так…

…

(Москва. Кремль)

К стоящему на посту у входа в Большой Кремлёвский дворец милиционеру разболтанной походочкой прихилял беспризорник в рваном пальто и старых, не по размеру больших ботинках. Зато на голове у него настоящий цилиндр. Он стоял, ковыряя в носу, несколько минут напротив замершего навытяжку бойца. Наконец набрался храбрости и запричитал дурацким кукольным голосом:

– Дяденька мильтон, а дяденька мильтон, пусти дедушку Ленина посмотреть, ну пусти-и-и, будь ласковый. У меня к нему письмо есть. Один дядька просил ему лично в руки передать. Ну, пусти дяденька мильтон. Ну, пусти-и-и-и-и… А хочешь, я тебе мою моднючую цилиндру подарю?

– Пшёл вон отседова, – шикнул на беспризорника постовой, сохраняя полную неподвижность. – Счас, как свистну, так тебе быстро дворник пенделей отвесит.

– Тогда сам Ленину письмо передай, – с этими словами сопливый протянул лист бумаги. – Бери не бойся, на бумаге вошек нету. Бумагу вошка не ест.

…

Купольная ротонда главного зала Большого Кремлёвского дворца создавала ощущение простора. Бывший Екатерининский зал, переименованный в память Председателя ЦИКа в Свердловский, переполнен по случаю Съезда Партии. Председательствует на третьем заседании глава советских профсоюзов Михаил Томский.

– Бандитизм, главным образом, стал развертываться у нас еще с сентября, и товарищ Ленин указывал, что развитие бандитизма не представляло ничего неожиданного. Мы его ждали, но мер, каких бы то ни было, ни для борьбы с бандитизмом, ни для изучения этого явления принять не успели… – вещал с трибуны оратор, не замечая, что сам расписывается в профнепригодности.

– О! Слышь, Блинников, этот Смирнов в самую точку попал! – Александр Фадеев толкает локтем в бок соседа, вспомнив приключения в Новониколаевске. – Мы же через этот бандитизм нашего Сноскарёва потеряли. Светлая ему память. Если бы не Григорий, так этот паразит и нас бы шлёпнул.

Тем временем к, склонившемуся над какими-то записками, Ленину подошёл бесшумной тенью худой как щепка Дзержинский. Что-то сказал ему на ухо. После этого Ленин поднялся из-за стола, неловко стукнув стулом, и скрылся за портьерой.

– Товарищ Блинников, никак что-то важное случилось, – заметил исчезновение Предсовнаркома Фадеев.

– Ты, Сашка, слушай что умный человек говорит, не отвлекайся. Что будет нужно, нам сообщат.

…

– Как депутатов взя'и в заложники? Это же фо'менная чепуха! – Ленин стоял посреди кабинета председателя ЧК. В руках он держал замусоленный листок бумаги, переданный Дзержинским, к которому он попал из рук постового на входе в Большой Кремлёвский дворец.

– Сам, пся крев, ничего не понимаю! – Феликс Эдмундович мерил широкими шагами диагональ кабинета. – Женщин-делегатов поселили в бывшем общежитии Высших женских курсов. Об этом никто, кроме моих людей не знал! Ну, ещё, конечно, председатель домкома, ну и сами женщины. Владимир Ильич, может это просто акт устрашения?

– Конечно уст'ашения! – Ленин от волнения опять начал сильно картавить. – Ещё какого уст'ашения, батенька! Этот бандитский э'емент осме'ился поднять р-руку на пос'анниц многотысячной рабоче-к'естьянской па'тии. Они хотят войны? Они по'учат войну. Что они там т'ебуют эти ме'завцы? Зачитайте, любезнейший Феликс Эдмундович ещё раз. Не сочтите за т'уд. Кстати, – Ленин широко расставил ноги и, уперев руки в боки, склонил голову к левому плечу – А ведь это и ваша п'омашка, Феликс Эдмундович. Кто стоит за этими бандитами? К'онштадская сволочь? Эсе'ы? Поляки? В'ангель?

– В записке требование, как у всех этих левых. Свобода слова, роспуск политотделов, освобождение политических… Есть одно отличие… В этой бумажке эти бандиты просят нас пойти на переговоры. О согласии сообщить через сегодняшний номер газеты «Правда». От кого всё это исходит, нет ни слова. – Дзержинский, наконец, остановился и сунул руки в карманы брюк. – Владимир Ильич, может это происки Антанты?

– Не-е-е-ет, дорогой мой Феликс Эдмундович, нет! Антанта здесь совершенно ни-при-чём! Это точно из Кронштадта. Требования слово в слово повторяют резолюцию Ничипо'енко. Вот ведь какой подлец! На женщин руку поднял. Знает, что если мы не станем их освобождать, они нас с грязью смешают, а если станем, то дадим им повод опять прибегать к этому методу отъявленных бандитов.

– Владимир Ильич, а нам не всё ли равно, с какой грязью нас мешают все буржуазные газеты? Вот женщин, конечно, жалко, это же ценнейшие революционные кадры. Одна Землячка чего стоит.

– Да, нам, как настоящим революционерам, наплевать на всю ту грязь, которой они нас четвёртый год поливают. Одной лопатой больше, одной меньше – разница не велика. Можно даже сказать, что никакой разницы. Да-с! Никакой! Поэтому что?

… - Дзержинский молча ждал продолжения.

– Поэтому ни на какие переговоры с террористами мы не пойдём! Нас на пушку не возьмёшь, а буржуазная мораль и прочие предрассудки нам чужда. Поэтому, женщин наших конечно безумно жаль, но революция, батенька, в белых перчатках не делается.

– Но Владимир Ильич! – Дзержинский и сам не отличавшийся излишней щепетильностью, тут не выдержал. – Захвачены же не просто бабы с базара. Это же наши боевые товарищи.

– Феликс Эдмундович, я вас не узнаю, батенька! – голос Ленина даже задрожал от возмущения. – Перечитайте, будьте так добры, катехизис революционера господина Нечаева. Кажется восьмым номером у него как раз о товарищах: «…отношение к товарищу определяется единственно степенью его полезности в деле практической революции». Как-то так, если память мне не изменяет.

– Владимир Ильич, память у вас прекрасная, но у Нечаева чуть-чуть не так, – Дзержинскому кажется, что он понял ошибку Ленина. – Он говорит о практической всеразрушающей революции. Мы же уже прошли эту стадию. Мы уже разрушили старый мир, нам пора уже новый мир строить. А с таким отношением к боевым товарищам, боюсь, ничего построить не получится.

– Может быть, милейший Феликс Эдмундович, может быть вы и правы… – Ленин на мгновение задумался. – А может быть, и нет. Впрочем, что-то мне подсказывает, что эти чистоплюи убивать никого не собираются. Поэтому ничего сообщать в «Правде» не будем. Подождём дальнейшего развития событий.

И приложите все силы вашей любимой ЧК к поиску этих бандитов!

…

(Москва. Хитровка)

В тёмном подвале холодно и сыро. В провонявшем крысами каземате со сводчатым потолкам, видавшим ещё опричников Ивана Грозного, за колченогим столом сидел Паша Новодеревенский. На столе, в пятирожковом бронзовом канделябре, горели, потрескивая, восковые палочки свечей. Света из-за общей подземной сырости они давали не много, но достаточно, чтобы различить буквы, написанные от руки. Напротив Новодеревенского громоздилась крупная фигура Григория Рогова.

– День прошёл, ответа мы не получили, – Рогов собран и деловит. – Впрочем, мы так и думали. Наверняка, большевики считают, что мы не решимся убивать заложниц.

– Хе-хе, а ты собираешься баб мочить? – Паша изобразил гримасу усмешки.

– Пока нет. А дальше видно будет. Твой же корешок шлёпнул утром одну, вот её и будем по частям отправлять. – Рогов поднял глаза на Новодеревенского. – Ты, Паша, зазря смеёшься… Мусора же не знают, совсем мы её пришили, или от живой куски отрезаем. Пускай думают, что живой, может у них тогда какая-то жалость проснётся. Их же тоже матери рожали.

– Ох, не нравится мне всё это… – Паша опять запричитал, явно набивая цену. – Уши сам будешь резать, или из моих ухорезов кого попросишь? Ещё вопрос. Этих баб, что мы сейчас в подвале держим, кормить ты собираешься?

– Зачем? Фураж нынче дюже дорог, – теперь пришёл черёд смеяться Григорию. – Ничего с ними за пару-тройку дней не случится, если и голодом посидят. Воды им только поставь. Наших детишков им жалко не было, так чего нам их жалеть?

«Вожди» двух «союзных» армий замолчали. Григорий начал писать на обрывке старой афиши, старательно выводя печатными буквами «соответствующие случаю» слова. Он старался писать аккуратно, от усердия закусив губу. Наконец, закончил, откинулся назад и склонил голову на бок, любуясь собственным творчеством.

– Паша, ну-ка послушай, что я тут насочинял… – И не дожидаясь ответа начал читать вслух.

«Товарищи большевики Российской Коммунистической Партии, мы представители трудового народа России вчера обратились к вам с просьбой о переговорах, дабы избежать ненужного кровопролития ваших товарищей бабского пола. Вы, наверное, не поняли, что намерения у нас самые серьёзные, поэтому сегодня мы высылаем вам часть тела гражданки Розалии Самуиловны Землячки. Если вы и завтра будете плевать на судьбу ваших баб, мы будем убивать их по одной в день и присылать вам уже не пальчики, или ушки, а головы. Смерти этих женщин будут целиком на вашей совести. Дата. Подпись. Анархист Григорий Рогов».

– А не боишься настоящим то именем подписываться? – Из тёмного угла раздался бас Кайгородова. – А вдруг они начнут мести по всей России всех, кто с такой фамилией живёт?

– Шуточки у тебя, Петрович. Мне даже с них смешно. – Мрачно осклабился Гришан и раздельно произнёс – Ха – ха – ха. Нет, конечно, для такой экзекуции надо массу времени, а времени мы им как раз и не дадим. Пошли лучше оттяпаем у этой Землячки ухо. Хорошо бы с серьгой, чтобы опознать можно было. Были у ней серьги?

…

(Москва. Кремль. Третий день Съезда)

Рано утром десятого марта на кухне Кремлёвской столовой царила обычная для времени работы Съезда суета. Сновали грузчики с мешками крупы, сахара и картошки, голосистые кухарки переругивались с рубщиками мяса. Упитанные, даже в это голодное время, повара гремели кастрюлями и сковородками. Внезапно, перекрывая гам, под низкими сводами пронёсся истошный женский крик.

– А – а – а – а! Батюшки светы! Матерь божья пресвятая богородица, помилуй мя грешну! – Голосила какая-то кухарка в гольевой[161]. В руке у нее зажато что-то плохо различимое в кухонном пару. – Что ж это деется, люди добрые? Это ж ухо! От живого человека отрезано! – Она опять издала дикий вопль.

– Надоть охрану кликнуть – рассудительно пробасил один из подсобников, тащивший на пару с приятелем мешок с картошкой. – Пущай чека разбирается чего это на кухню человечьи ухи подкидывают.

– Вот ты, Архипка, и иди, раз такой умный, – в тон ему ответил напарник. – В чеку пойдёшь, так и неизвестно, вернёшься, аль нет.

А и пойду, надо сознательность проявлять! – Архип бросил мешок и отправился в гольевой цех. – Матрёха! Ты что ль голосила? Кажи, что ты там нашла. Можь, перепутала гриб какой с ухом?

– Сам смотри, Петрович, вона я его туда бросила…

– А где ты его обнаружила-то?

– Вот в том вот мешке с битыми курями и лежало. – Матрёна ткнула грязным пальцем в валявшийся на полу мешок. – Глянь, там, кажись, ещё чего-то есть…

– Точно, никак письмо. – Архип поднял обрывок афиши, на котором виднелся убористый рукописный текст. Матрёшка, ты читать умеешь?

– Смеёшься, Петрович? Тут бедной женщине не до смеху… Тут вона ухи человечие… Ещё смотри, на ухе то серёжка болтатся. Да какà ладна… С камушком. Бабье ухо стало быть.

– «То-ва-ри-щи, – начал читать медленно и по слогам Архип, – Товарищи! бо-ль-ше-ви-ки…» – он прервал сложный умственный процесс и сложил обрывок несколько раз. Потом подобрал ухо и положил его на письмо. – Пойду, отдам охране, пускай сами разбираются, что тут к чему.

Через четверть часа ухо и письмо террористов лежали на столе у Дзержинского.

…

– Но мы их обманем! – Ленин характерным жестом потряс над головой кулаком. – Да-с, Феликс Эдмундович, именно обманем! Ну, какие же сволочи! Отрезать ухо! До чего докатилась буржуазия! Поистине нет такой низости, на какой не может пойти капитал, чтобы достичь своих целей.

Нечего с такими бандитами церемонится! Не-че-го! Мы дадим в «Правде» сообщение о согласии на переговоры. Пусть назначают время и место. Если эти мерзавцы такие хитрые, то я думаю, они найдут способ сообщить нам об этом. Проведём первый раунд. Всё узнаем. А потом со всей мощью пролетарского гнева обрушимся на головы этих сволочей. Ничего они не получат! НИ-ЧЕ-ГО!

Проработайте этот вопрос и в ближайший перерыв доложите мне о готовности. Это архиважно! Всякое промедление – смерти подобно.

– И пока не говорите больше никому. Я ещё подумаю, под каким соусом подать это всё. Феликс Эдмундович, я на вас надеюсь, а Бухарину я сам скажу, что в «Правде» следует написать.

Уже утром следующего дня на первой полосе главного печатного органа большевиков красовалась броская статья за подписью главного редактора «Правды» Николая Бухарина: – «Идём ли мы на переговоры? Безусловно, да!» В статье любимец партии нёс какой-то вздор о профсоюзах, об анархо-синдикалистах и ещё о какой-то чепухе. Только заканчивалась статья странным предложением: «Мы согласны на любые переговоры, если будем знать место и время.

…

– Клюнули большевички на нашу удочку! Клю-у-у-нули! Гришка! Пошло дело! – Кайгородов радовался как ребёнок. – Григорий, как думаешь дальше дело вести?

– Следующим письмом потребуем, чтобы делегировали трёх товарищей, из тех, что решения могут принимать. На их усмотрение. Как думаешь, может лично товарищей Ленина и Троцкого пригласить?

– Хорошая мысль, а третьим кого? Может этого, как его, ну грузин там один. Он у них единственный не еврейских кровей. Кажется, Сталин его кличка. Вот этих троих и потребуем, а там уж как они решат. Важно с местом и временем определиться. Если на полночь назначим, как думаешь, нормально будет?

…

– Владимир Ильич, получен ответ на наше обращение в газете. На этот раз ночью караульному прямо за хлястик шинели засунули, да так ловко, что он даже не почувствовал. Пся крев! Спят они там что-ли эти часовые! С такой охраной нас скоро всех можно строем выводить, никто и шелохнётся. – Даже невозмутимый Дзержинский, чем дальше, тем больше терял хладнокровие.

– Не волнуйтесь так, батенька! – Ленин наоборот почему-то пребывал в благодушном настроении. – С часовыми вы разберётесь позже. Да-с. Рассказывайте, что пишут наши террористы? Завтра нам провожать в Петроград добровольцев из делегатов Съезда. Мне необходимо знать, в каком ключе планировать вдохновляющую речь. Итак? Я весь внимание.

– Даже и не знаю, что тут можно сказать, Владимир Ильич… – глава ВЧК и нарком внудел замялся в сомнении. – Очень странное требование.

– Читайте, читайте, милейший Феликс Эдмундович. – Ленин раздражённо протянул руку. – Или давайте мне, я и сам могу прочесть.

– Они требуют товарищам Ленину, Троцкому и Сталину завтра в полночь спуститься в подвал собора Чуда Архистратига Михаила. Что-то я даже не знаю, где это такой. Уж не на территории ли Кремля? Был тут какой-то Чудов монастырь.

– Он самый, батенька, он самый. – Ленин озадаченно раскачивался, сунув по привычке большие пальцы в проймы жилетки. – Там у нас, кажется, курсантские казармы?

– Завидую я вашей памяти, Владимир Ильич… Да, точно мы как монахов в восемнадцатом прогнали, так слушателей пулемётных курсов там поселили. Прямо в кельи. Курсанты ещё до начала Съезда отправлены в Петроград. В первый неудачный штурм их бросили. Сейчас там ночуют делегаты съезда. Как там будет проходить встреча с террористами, я ума не приложу.

Эти подонки оказались оригинальнее, чем мы с вами, Феликс Эдмундович, думали. Что-то они опять придумали… – Ленин в задумчивости погладил бородку. – А ведь откуда-то эти ме'завцы узнали, что сегодня утром большая группа иногородних делегатов уедет в Петроград?

Нет, идти мне, Троцкому и Сталину ни в коем случае нельзя. Пусть будут все ваши из Чрезвычайки. У вас, люди решительные, убеждённые, в чистоплюйстве незамеченные. Кого бы вы посоветовали?

– Пойдёт Ксенофонтов[162], - уверенно начал Дзержинский. – Это ответственный и самостоятельный товарищ. Вторым будет Давыдов[163]. Он у нас спец по внешней агентуре. Если будут следы Антанты, он их не упустит. Может быть…

– Курского Дмитрия Ивановича[164] назначим официальным главой этой группы. Он у нас мастер переговоров, кого хочешь уболтает, даром, что прокурор. – Ленин перебил Дзержинского, вспомнив одного из опытных соратников. – Кто всё-таки в вашей вотчине шпионит? Феликс Эдмундович, разберитесь там у себя. Надеюсь, вы понимаете, насколько это опасно.

…

Голые ветви яблонь в палисаднике перед западным притвором собора Чуда Архистратига Михаила отбрасывали на ноздреватые мартовские сугробы размытые колышущиеся тени. Ближе к полуночи группа ответработников, назначенных Лениным, прибыла к храму. Доски, которым заколочен главный вход отодрали ещё днём, все помещения проверили. Проверили и верхний, и нижний ярусы подклета, но не обнаружили ничего примечательного. Вход в подвал тоже обнаружили. Открыли. Спустились по широкой лестнице в самый низ, где среди каменных ниш пыльных и опутанных тенётами не заметно ничего примечательного. Только лики святых смотрели равнодушно с древних фресок арочных сводов собора.

Все участники поисков терялись в догадках, как в соборе появятся террористы.

– Что ж, Дмитрий Иванович, – Дзержинский посмотрел в лицо наркома юстиции, – придётся вам теперь спускаться в подвал без охраны, тесно там будет, но тут уж ничего не попишешь.

– Я готов, – пожал плечами Курский, – лишь бы наши партнёры по переговорам появились. В подвалы далеко ходили?

– Всё обошли. Никого и ничего подозрительного не обнаружили… Ладно, нам пора, а то если действительно какое-то чудо замешано, то увидят террористы нашу суету и не появятся…

Ровно в полночь в подвале остались только трое назначенных. Они стояли, с недоумением озирая каменные пыльные ниши, на которых когда-то укладывали мощи преставившихся святых. Неровный свет масляных ламп освещал неровную поверхность стен свободных от каких-либо изображений, в отличие от самого храма расписанного от пола до купола.

Внезапно одна из плит пола дрогнула и начала медленно опускаться. Ксенофонтов вытащил из кобуры именной маузер и подошёл к краю.

– Кажется, началось… – проговорил он, не поворачивая головы. – Вот же строили. Под подвалом ещё подвал. Боялись, значится, цари народного гнева, вон какие норы рыли, чтобы тушки свои спасти.

Давыдов и Курский тоже подошли вплотную к постепенно углубляющемуся отверстию. Постепенно открывались стены вертикальной шахты выложенные известняковым «белым» камнем. В стене под плитой виднелись бронзовые грубокованные скобы.

– Товарищи, можете спускаться, только осторожно! Ступеньки склизкие и пули у нас быстро летают, – раздался хрипловатый голос из мрака подземелья. – Поэтому оружием баловаться не надо.

– Первым вы идите, Яков Христофорович, вы у нас самый молодой, – Курский тронул за рукав Давыдова. – Я за вами, а Иван Ксенофонтович будет замыкающим.

Спуск не отнял много времени. В помещении с нависающими полукруглыми сводами теплее, чем в верхнем подклете. Свет факелов хорошо освещал всё центральное пространство узкого сводчатого коридора, что уходил куда-то в темноту.

К посланцам приблизились двое в масках и серых крестьянских зипунах без воротников. Один из них поднёс факел к лицам гостей.

– Что же вы, товарищи, нас обманываете? – в голосе хрипатого слышалось раздражение. – Сказано же было русским языком – Ленин, Троцкий и Сталин. А вы кто? Как с вами о важных вопросах говорить, если вы решения принимать не можете?

Курский отодвинул рукой факел от лица и шагнул на встречу, как он догадался, главному в этой паре.

– Нарком юстиции Курский, – он кивнул головой. – Справа заместитель ВЧК Ксенофонтов, слева начальник разведки этой же службы. Я надеюсь, что о значении ВЧК вы знаете. Нам даны все полномочия для решения любых вопросов. В крайнем случае, если ваши требования будут касаться всероссийского уровня, мы обязуемся донести требования до вышеозначенных товарищей максимально точно.

– Народный комиссар юстиции… – хмыкнул хрипатый. – Важная птица… Как ты считашь, Петрович, пойдёт нам для разговору начальник прокуроров?

– Пойдёт, Моисей Иваныч, – пускай буде нарком юстиции, – пробасил второй. – Надоело уже ваньку валять с этими дурацкими шпионскими письмами. Бабы голодают уже четвёртый день на одной воде живут, жалко их… А эти телятся – ни два, ни полтора.

– Тогда мешки им на головы и ходу. Нам тут, если помнишь, больше часу колобродить по этому треклятому подземелью.

Хрипатый приказал сдать оружие и надеть на головы гостям дерюжные, пахнущие плесенью мешки.

– Не извольте беспокоиться дорогие товарищи большевики дойдём в лучшем виде, главное – спешить не надо, а то можно упасть и голову сломать.

…

(Москва. Хитровка)

– Повторяю, ещё раз, – хриплый голос мужика, сидящего напротив Курского, ровен, но нотки раздражения уже чуть позванивали в паузах. – Наши требования просты и понятны.

Народ юга Сибири, на прошедших в ряде городов и крупных сёл плебисцитах высказался за самостоятельное существование вне единого с Советской Россией государства. Мы хотим создания отдельной, свободной республики. Как она будет называться, покажет будущее. Размежевание территорий должно проходить по северной границе Барнаульского, Кузнецкого и Минусинского уездов Томской и Енисейской губерний. Южная граница – по реке Иртыш и границе с Китаем и Монголией, включая в себя Урянхайский край и Ойротию.

Мы требуем полного вывода с означенной территории всех воинских подразделений и вооружённых отрядов, прибывших из других частей страны, роспуск всех чрезвычайных комиссий и трибуналов, с последующим заключением равноправного договора о торговле и сотрудничестве.

Товарищ Курский, вам всё понятно? – обратился он уже персонально к немного ошарашенному наркому.

Тот ожидал, что вопрос будет всего лишь о золоте, продовольствии, в крайнем случае, общих для всех мятежников требований о «советах без коммунистов» и прочей подобной привычной уже демагогии. Молчание затянулось. На стенах подвального помещения без единого окна играли отблески огня факелов. Вся ситуация напоминала допрос инквизиции где-нибудь в Испании.

Первым не выдержал самый молодой, и самый горячий Давыдов-Давидян. От волнения кавказский акцент делал его речь анекдотичной.

– Пачему ты так гаваришь! Паслушай, да! От вэлики Россыя оторвать такой балшой кусок, да? – Парень вдруг резко вскочил и уже размахнулся чтобы ударить, сидевшего противника.

– Сядьте, товарищ Давыдов, – перехватил его руку Ксенофонтов. – Требовать они могут, что угодно, как говорится – «съесть то он съесть, да хто ж ему дасть». Затем Ксенофонтов повернулся к Рогову.

– Вам, неуважаемый Моисей Иванович, я уже сейчас могу сказать только одно, – Иван Ксенофонтович говорил тихо и медленно, но так весомо, что каждое его слово падало как пудовая гиря. – Я бы пристрелил вас прямо здесь и сейчас, но не буду этого делать, так как обязался передать ваши требования Владимиру Ильичу и Феликсу Эдмундовичу. Так что живите пока. Скажу вам сразу, никаких шансов на то, что ваши требования будут рассмотрены нет. Считаю, что переговоры можно прекратить за нереальностью требований одной из сторон. Женщин, конечно, жаль, но карающая рука пролетариата рано или поздно притянет вас к суровой ответственности и пощады вам не будет.

– Петрович, мне кажется он прав, хватит воду в ступе толочь. – Рогов демонстративно отвернулся от Курского. – Подождём ещё день и всех баб расстреляем к чертям собачьим. Нет, так и не надо. Будем по-другому правду защищать. Пусть у них Алтайская земля под ногами горит. Видит бог, мы хотели всё без крови решить. Но не судьба…

…

(Москва. Кремль)

Рано утром ещё до начала четвертого дня съезда в кабинете Ленина состоялась встреча с парламентёрами. Курский сильно удивлён, увидев, как повеселел Владимир Ильич. Присутствовавший тут же Дзержинский, держась в стороне от разговора, тоже улыбался в бородку.

– Значит, говорите, требуют независимость для алтайских туземцев? – Ленин даже рассмеялся, как будто наслаждаясь детской наивностью «простых сердец». – Ну, надо же какая святая простота. Они, видите ли, провели всенародное голосование, и считают теперь, что им можно от имени народа говорить. Какая мелкая и подлая идейка!

Тут Ленин не удержался на месте, а начал мерить шагами кабинет, а сидевшие за столом неудавшиеся парламентёры вынуждены были вертеть головами вслед за его мечущейся фигурой.

– А ведь можно посмотреть на ситуацию по-другому! – Ленин, наконец, остановился и хитро прищурился. – Слушайте меня внимательно, потом скажете, если будут возражения.

Он сел за стол расправил перед собой лист бумаги и, взяв в руки карандаш, на мгновение замолк.

– Итак, что мы имеем? Первое, мятеж в Кронштадте! Восстания на Тамбовщине, в Тобольской губернии и в казачьих областях. В Екатеринославщине бесчинствует Махно. В стране продовольственный, транспортный и топливный кризисы. Ко всему этому, командир 26 стрелковой дивизии Гайлит сообщает, что китайские милитаристы сосредотачиваются на территории Китайского Алтая. Я не знаю, откуда там собралась такая силища, но пренебречь мы такой опасностью не можем. – Он на мгновение прикрыл глаза. – Нет! История нам этого не простит!

Ленин сделал полный круг по кабинету. Подошёл к стене и поводил взглядом по большой карте России.

– Мы в прошлом году в подобных условиях пошли на создание ДВР, чтобы избежать столкновения с Японией. Теперь у нас есть прекрасная возможность проделать то же самое и на Алтае. Всё, что эти бандиты требуют мы, конечно же отдавать не можем и не должны, но чем-то можем и поступиться. Пускай эта партизанско-бандитская братия сама с китайцами и разбирается. А потом… – Ильич отмахнулся ладошкой от воображаемой мухи.

Все, кто находился в этот момент в комнате, с облегчением вздохнули.

– Я думаю, – не мог остановить поток творческой мысли Ленин. – Я думаю, что эти шалопаи прибегут к нам уже летом, чтобы просить о размещении воинских гарнизонов на территории Алтая. А мы с них за это будем плату брать, зерном, золотом и пушниной. Посмотрим ещё, как им себя почувствуют в ежовых рукавицах.

…

(Поезд «Москва-Бийск»)

В процессе второго раунда переговоров большевикам удалось уговорить алтайцев умерить аппетиты и ограничиться территориями южнее рек Алей, Чумыш, Томь, Абакан и Кебеж. Южной границей договорились считать северный берег реки Иртыш до впадения в него Убы и далее по Убе до Алея. На территории независимой алтайской государственности, таким образом, не оставалось крупных городов кроме Бийска и Змеиногорска. Не проходило по ней и железных дорог, кроме дороги «Барнаул – Бийск». Правда пограничными городами становились теперь Барнаул, Кузнецк, Абакан и Усть-Каменогорск. По Кузнецку и Усть-Каменогорску принято решение провести плебисцит, по результатам которого и определить принадлежность этих городов. В качестве платы за эту уступку алтайской стороне передавались безвозмездно склады оружия, обмундирования и боеприпасов, оказывающиеся на её территории. В свою очередь алтайская сторона принимала на себя обязательства не чинить препятствия эвакуации продовольственных и топливных резервов РККА и НКВД.

За неделю, пока поезд медленно перебирал стыки рельс на многовёрстном пути, команда «террористов-дипломатов» успела придумать название, флаг, герб и гимн нового государства. Рогов, как убеждённый анархист, сначала выступал категорически против самого слова «государство», но подобрать понятный, краткий и легко объяснимый термин так и не смог. Пришлось ему в конце концов согласиться со всем понятным словом.

– Только это всё равно не должно нам вносить путаницу. Так как главная идея – свободный союз всех входящих в него общин. Я вот как соберусь с мыслями, как напишу эту, как её, конь-сти-туцию… Но позже. – Сдался он, наконец.

Флаг представлял из себя зелёное полотнище с белым кругом. В центре круга – жёлто-чёрные рыбки мандалы инь-ян. Зелёный символизировал спокойствие и мощь тайги, чёрный – идеи анархии, а белый чистоту и справедливость. Мандала дуализма передавала вечный круговорот жизни с переходом из одного состояния в другое.

Герб Гуркин нарисовал со всякими геральдическими кунштюками в виде грифонов с хищными клювами и медведей с устрашающими когтями. Кроме средневекового зоопарка там можно любоваться ещё кучей всего: и короны, и знамёна, и серпы с молотами, и ружья с пушками и много чего. Рогов и Кайгородов такой герб забраковали.

– Каша какая-то, проще надо изображать и в круг, чтобы вписывался. – Втолковывали мужики новоявленному герольд-художнику. – Гербовая печать, слышал, Чорос, такое выражение?

В Новониколаевске Гуркин герб устаканил. В зелёный круг вписаны белые звёзды, по числу основных народов населявших Южную Сибирь, а центр занимала та же мандала, что и на флаге.

– Что-то мне не заходит… – почесав затылок буркнул Рогов, – ещё думать надо.

– Да, ещё не очень, хотя уже и лучше, чем прошлый зверинец, – поддержал командира Кайгородов. – А может нарисовать на одной половине мишку зелёного, на белом фоне, а на зелёной половине – написать что-нибудь торжественное?

Пришли к мысли, что герб всё-таки придётся поручить специалистам, или объявить конкурс по всему миру.

– Пусть узнает весь мир, что появилась в центре Азии новая страна. – Подытожил Кайгородов, разливая по кружкам смирновскую водку из запасов хитрованов.

Зато с гимном всё решилось очень просто. В качестве мелодии и слов взяли – «Марш сибирских стрелков», только слова всё тот же Гуркин немного подрихтовал под Алтайские реалии. Всем понравилось и уже на следующий день друзья зычно горланили на весь вагон:

Средь тайги, тайги дрему-учей

У Алтайских гор стра-ана

И привольна, и могуча,

И богата, и сильна!

Через неделю в здании Бийского вокзала состоялся торжественный банкет по случаю обретения политической независимости Алтайской конфедерации. На банкете наряду с представителями Бийской и Улалинской общественности присутствовали уже не как пленницы, а как почётные гости, женщины-делегаты, до того игравшие роль гарантов безопасности московской экспедиции. Они уже на следующий день должны снова сесть в поезд и отправиться обратно в Москву. А сегодня их ждала баня, хорошая кухня, номера в лучшей гостинице Бийска и сувенир из золотого червонца на цепочке.

День 18 марта провозглашён днём независимости нового государственного образования.

24. ЭПИЛОГ. ПО СЛЕДАМ ОДНОЙ АВАНТЮРИСТКИ

(Англия. Графство Кент. Усадьба Чартвелл)

Чартвелл – недавно приобретенная резиденция сэра Уинстона Черчилля герцога Мальборо, скрывался в густом зимнем тумане. Утром шёл дождь, который к вечеру сменил мокрый снег. Рыжий кот Джок расположился у камина, в единственном тёплом месте громадного особняка.

В столовой большого викторианского дома собралось семейство Черчиллей. В этом году сэр Уинстон достиг очередной вершины политической карьеры. Его выбрали канцлером казначейства кабинета министров его величества. Хлопот прибавилось, так как новая должность не очень подходила для его деятельной натуры. Уинстону никогда не нравилось копаться в безликой цифири, пусть даже за ней и стояли судьбы Империи и населявших её народов.

По заведённой традиции, в гостях у семейства Черчилля-старшего на Рождество приехало семейство младшего брата Джона Черчилля. В нынешний промозглый вечер праздник был тих и по-семейному спокоен. Отсутствовала шумная семейка кузины Клэр Шеридан с её детьми, которые вносили суету и переполох. Вот уже два года, как Уинстон простил Клэр её увлечение большевизмом, поняв, что увлекалась его страстная кузина не столько большевизмом, сколько большевиками. Личное знакомство всегда охлаждало её пыл. С прошлого года, когда она увлеклась фашизмом и фашистами, Советы резко переменили к ней отношение. Ей не запретили въезд в страну, но отказали во встречах все высшие чиновники государства.

– От Клэр вести так и не приходили? – Уинстон затянулся кубинской сигарой и подвинув чёрное кресло, уютно разместился в нём, вытянув ноги к огню.

– Вот уже больше трёх месяцев ни письма, ни телеграммы, – Джон Черчилль плеснул себе и брату на палец коньяку. – Знаешь, Уинстон, меня начинает беспокоить такое положение дел. Даже появилась мысль организовать экспедицию на её поиски.

– Вспоминается тот француз, как там его? Который отправил детей на поиски их отца, – усмехнулся старший Черчилль[165]. – Брось, Джонни, это пустое, ты же знаешь какая взбалмошная и непредсказуемая наша кузина. То у неё коммунисты в фаворе, то фашисты, тут она вдруг анархистами увлеклась. Со всеми ей надо переспать.

– Винни, ты не прав, – бросился защищать любимую кузину Джон, – да, наша Клэр немного взбалмошная, где-то даже вздорная натура, но она человек искусства, а такие люди – подарок господа человечеству. Особенно редки в этом смысле женщины. Да, дорогой Винни, спасибо тебе за подсказку, я всё-таки отправлюсь на её поиски. Нельзя допустить такой потери. Иначе я себе не прощу.

– Что там кто кому простит на этом уровне такие пустяки, Джонни. История не простит мне «Дарданеллы[166]», – Уинстон поднял бокал и посмотрел сквозь коньяк на языки пламени с треском извивающиеся в камине. – В позапрошлом году большевики дали ей хороший урок. Но его ей хватило ненадолго.

– Ты, наверное, прав, – Джонни поднёс к губам бокал, – но всё-таки я не могу оставаться в неведении. Кроме того, мне и самому интересно увидеть, что там происходит, в самом центре этого огромного континента.

– Поезжай, Джонни, не могу тебе препятствовать, я бы и сам составил тебе компанию, вспомнил молодость… Судан, Куба, Радж[167]… Молодость, молодость… Кстати, Джонни, ты не боишься, что тебя бросят в каталажку эти жуткие ребята из это их Джи Пи Ю[168]? Москва же раздувает сейчас бешеную антианглийскую истерию. Всё эти треклятые шахтёры, чёрт бы их побрал. Моду взяли, чуть что, сразу забастовка… Хорошо, что Болдуин ведёт жёсткую политику. Надо показать этим профсоюзным бандитам…

– Винни, ты что? – замахал руками на брата младший. – Успокойся, мы не в парламенте. Сегодня Рождество, до весны ещё куча времени. Может быть всё к тому времени утрясётся. Первого мая у русских какой-то вселенский праздник, на который собираются комми со всего света. Вот и я поеду за компанию. – Джон звонко рассмеялся собственной шутке.

Внезапно разговор братьев прервал звук урчащего мотора за стеклом. Кто-то ещё прибыл в гости в этот Рождественский вечер. Тут же в кабинет вбежала крошка Мэри[169].

– Папа, – кричала она в восторге, – папа, смотри это Санта привёз мне подарки на автомобиле!

Братьям Черчиллям ничего не оставалось, кроме как отправиться встречать «Санта-Клауса» вместе с маленькой шалуньей.

…

(СССР. Ленинград, четыре месяца спустя)

В конце апреля 1926 года, вместе с членами английской секции Коминтерна, на набережную Лейтенанта Шмидта ступил солидный мужчина плотной комплекции в экстравагантном костюме. В охотничьи сапоги заправлены добротные кавалерийские галифе изрядно выгоревшие на солнце. Пестрый вязаный жилет на белую рубашку с туго завязанным чёрным галстуком облегали тяжеловесный торс. Завершала ансамбль клетчатая кепка-реглан с ушами. Во рту, как положено, дымится трубка, через плечо – офицерский планшет «Same Brown».

Это Джон Стрэндж Спенсер-Черчилль, прибывший в СССР официально для расширения сотрудничества деловых кругов Великобритании и СССР. Именно так написано в официальном запросе на визу. Управляющий Лондонским филиалом компании «Thomas Cook & Son» был поставлен в известность и о неофициальной цели – поиске кузины, пропавшей без вести в дебрях Алтайской тайги.

Была и третья, ещё более скрытая цель, о которой знали только брат Джона – Уинстон Черчилль и несколько высших имперских чиновников. Британцев интересовало проникновение в таинственное «государство» Белогория. Очень уж удобным казалось контролировать самый центр Евразийского континента. Тем более, что ещё старик Маккиндер предсказывал ключевое значение этого «Хартленда».

– Мы уже второй год пытаемся открыть представительство в Советской России, но дело не движется ни как, – жаловался Черчиллю управляющий турфирмы. – В этой стране невозможно работать. У нас есть определённые наработки и связи, но сразу предупрежу вас, в СССР вы ни за какие деньги не найдёте привычного вам сервиса. Мы бы смогли вам его обеспечить в любой африканской или азиатской стране, но не в России. Единственное, что я могу вам обещать, наш персонал сделает всё возможное.

Контора Кука хорошо потрудилась и смогла добиться от советских представителей разрешения на въезд и перемещение по стране до границы с Белогорией.

Уинстон договорился с руководством SIS[170] о представлении Джону наиболее надёжного сопровождающего с хорошим знанием реалий и России и Сибири. Джордж Келл[171] лично подобрал для поездки гида и переводчика – бывшего офицера из армии Александра Колчака со шведской фамилией Окерлунд[172].

Не успел уважаемый джентльмен покинуть, качающиеся на морском солёном ветру сходни, как к нему уже спешили суровые парни в фуражках с синими тульями и красными околышами. На рукаве белого кителя одного из них виднелся ромб комбрига. Джон лишь хмыкнул про себя. Он понимал, от навязчивых услуг ГПУ никуда не деться.

– Зато не надо заботиться о транспорте, – пробормотал он про себя. Затем уже, обращаясь к Окерлунду, – как думаете, мистер Окерлунд, долго нас будут инструктировать господа из ДжиПиЮ?

– Хотелось бы надеяться, что сегодня отпустят, но кто этих товарищей разберёт… – в голосе русского слышалось некоторое волнение.

Действительность превзошла их самые смелые ожидания. Возможно, по причине заинтересованности советского руководства в налаживании международных контактов, продержали мистера Черчилля в иностранном отделе Ленинградского ГПУ не более трёх часов. Не обошлось и без «наседки». К ним приставлена женщина-чекист лет тридцати. Если бы не излишняя худоба, её можно было бы назвать красивой. К тому же суровый взгляд карих глаз, короткая стрижка и сжатые тонкие губы вызывали скорее страх, чем симпатию.

– Лариса Рейснер, корреспондент газеты «Известия», рада приветствовать вас, сэр Черчилль в Советской России. – Женщина протянула узкую ладонь для рукопожатия, изогнув губы в подобие улыбки.

Черчилль ловко поймал ухоженную ручку и склонился с поцелуем, а Окерлунд посчитал возможным продемонстрировать знание русского языка.

– Мы тоже рады такой заботе о нас от лица ГПУ и руководства СССР. Особенно приятно, что нас встречает такая красивая дама, – попытался сделать комплимент Окерлунд – Вам очень к лицу эта модная стрижка, мадам.

– Не будем терять времени, – Лариса отняла руку и перешла на английский. – Следуйте за нами. Сейчас я вас доставлю к месту проживания, а завтра утром мы выезжаем в Москву. Вам сказочно повезло, господа. Вы имеете редкую возможность для иностранных буржуев принять участие в праздновании Дня Интернационала.

– Как? Разве нам разрешат пройти по Красной Площади в рядах демонстрантов? – Окерлунд искренне удивлён.

– Нет, конечно, – Лариса снисходительно вздохнула. – Вы приглашены на трибуну иностранных делегаций.

Джон Черчилль с удивлением уставился на сопровождающую, – а отказаться от такой великой чести никак нельзя? Мне бы хотелось быстрее оказаться в Белогирии. – В его голосе слышалось явное недовольство.

– Нет! – отрезала Лариса. – Кроме праздника, у вас ещё встреча с руководителями наркоматов. Вы же у нас представитель деловых кругов Британии. Вот и будьте таковым, проявите уважение к принимающей стороне.

Через два дня утром Джон Спенсер-Черчилль уже был в Москве и с унылым видом сидел на скрипучей скамейке. Слева возвышался странный деревянный зиккурат.

– Правду ли говорят, – повернулся он к Ларисе, – что внутри этого сооружения вы спрятали саркофаг с забальзамированным телом вождя?

– Да, по многочисленным просьбам трудящихся, ЦК ВКП(б) принял очень непростое решение, сохранить тело великого пролетарского вождя. – Голос Ларисы звучал ровно и бесстрастно. Она явно повторяла заученный текст.

Их места располагались на краю верхнего гостевого ряда. Оттуда хорошо видны, собравшиеся на трибуне мавзолея советские вожди. Черчиллю интересно наблюдать за ними. Он даже пожалел, что Окерлунду пропуск не дали. Он остался в спецквартире на на улице с непроизносимым названием, что-то вроде Wosdvijenka. Хорошо ещё, что эта Воздвиженка недалеко от Красной площади.

Между тем на площади начинается торжественный спектакль. Тысячи солдат Московского гарнизона парадным прусским шагом проходят по брусчатке древней площади. Направо, на мавзолей, равняются колонны. За пехотой идут красные курсанты, кавалерия. По брусчатке скрежещут траками танки. В полдень подкатывают автомашины, приспособленные под ораторские трибуны. Приближается шествие рабочих… Перед каждым предприятием движется знамя, за ним маршируют дети в красных галстуках. За детьми следуют рабочие. Они несут эмблемы своей фабрики или завода: прялку или веретено, рубанок или молоток, автомобильную шину или башмак, нож или кирпич. Для Черчилля это смотрится немного наивно, немного смешно, зато сопровождающая его Лариса Рейснер расчувствовалась. Даже аккуратно промокает платочком уголки глаз. Демонстрация длится целых шесть часов…

Ещё день ушёл на нудные переговоры с советскими чиновниками, которые мечтали получить с представителя «загнивающего строя» как можно больше, ничего не давая в ответ. Джон тоже крутился как мог, не давая ни каких обещаний, кроме как поставить в известность, довести до сведения, проинформировать деловые круги Сити, лишь бы ему разрешили, наконец, сесть в поезд и отправиться на восток. Как сказал по этому поводу Окерлунд – в Москве много часовых мастерских, но здесь совершенно не ценят время…

Только на третий день компании удалось вырваться из цепких объятий партийно-хозяйственной машины.

– Ви очен хитры, товарищ Черчилль, – говорил с заметным кавказским акцентом усатый и рябой секретарь коммунистической партии. – Ви так и не сказалы нам ничего опрэделённого.

Почему представитель деловых и финансовых кругов Британской империи должен что-то обещать какому-то секретарю, пусть даже генеральному, Черчиллю совершенно не понятно. А вот о Клэр никто ничего рассказать не мог. Лев Каменев, бывший поклонник Клэр, а в жизни нарком торговли, в неформальной обстановке смог сообщить только, что зимой прошлого года миссис Шеридан покинула Москву, благополучно добралась до Барнаула, где пересекла границу анархической конфедерации. Больше о ней никто ничего в Москве не слышал.

– Бросьте, мистер Черчилль, вашу безумную затею, – в который раз повторял Каменев. Он прекрасно владел английским. – Белогория страшное место, особенно для женщин. Там практикуются всякие ужасы вроде древних кровавых ритуалов. Многожёнство там в порядке вещей. Даже храмовая проституция присутствует… и даже… вы не поверите! даже культовая наркомания!

– Лев Борисович, вы хотите сказать, что нашу милую Клэр принесли в жертву? А может её силой удерживают в гареме какого-нибудь местного богдыхана? – Черчиллю стало смешно от таких предположений. У него не укладывалось в голове, что его кузина, женщина, безусловно, вздорная и взбалмошная, но отчаянно смелая и ловкая, могла попасть в серьёзный переплёт.

– Вовсе я не хочу ничего такого… – смутился Каменев. – Во всяком случае, удачи вам, и передавайте миссис Клэр горячий привет от Лёвы Каменева, – нарком с чувством пожал протянутую руку. – Всего доброго!

…

(Белогория. Бийск)

Неделя в тряском и тесном купе, однообразные унылые пейзажи, медленно проплывающие за окном, сажа и копоть паровозного дыма утомили путешественников и они были страшно рады, когда поезд прогрохотал по мосту над полноводной Обью. В Новосибирске они должны пересесть на другой поезд, который доставит их в Бийск – финансово-промышленный центр Белогории. До административного и культурного центра, города с громким названием Каракорумск, надо будет добираться либо верхом трое суток, либо, если им повезёт и удастся нанять авто – то полдня. Расположен Каракорумск где-то в отрогах Алтайских гор, поэтому даже при наличии автомобиля, часть пути придётся двигаться пешим порядком или верхом.

В Барнауле Черчилль и его спутники были задержаны на целые сутки. Не помогли даже грозные сопроводительные письма Ларисы Рейснер.

– Откуда я должен знать, что вам разрешено без очереди пересекать границу Союза Советских Социалистических Республик? – Втолковывал им грузный усатый пограничник в Барнаульском ОВиРе[173]. – Бумаги ваши это лишь бумаги, я таких сам скока хошь заскирдую. А в Белогорию кого попало пускать мне запрещено, вот позвонит мне лично предгубкома, товарищ Эйхе, скажет, что можно вам ехать, тогда пожалуйста. Езжайте куда хотите. Хоть в Белогорию, хоть в Тибет, хоть к чёрту на рога.

Пришлось Ларисе срочно телефонировать в Новосибирск и требовать вождя Сибирских коммунистов Роберта Индриковича Эйхе. Тот не стал упорствовать, а просто попросил передать трубку бдительному пограничнику. Вопрос был решён мгновенно, и уже через час поезд из десяти вагонов лениво стучал по стыкам рельсов, унося английского аристократа, русского офицера и еврейскую революционерку в сторону Центра Азии.

В отличие от Советской России на перроне Бийского вокзала никакого собрания по поводу встречи не было. Да и вообще никого не интересовало, кто и зачем приехал в этот почти летний день в самый большой город молодой республики.

Привокзальная площадь жила бурной жизнью. Между двухэтажными кирпичными магазинами сновали носильщики, торговцы уличной едой и дворники, которых на удивление много. Вокруг пестрели яркие рекламные вывески, на уличных растяжках ветер раскачивал красное полотнище с чёрными буквами. Буквы складывались в – «АНАРХИЯ – МАТЬ ПОРЯДКА». Шумно хлопала крыльями стая голубей, которую только что согнали дворники.

Черчилль, Окерлунд и Лариса Рейснер стояли посреди привокзальной площади, курили и гадали, почему их появление никого не интересует. Во всех странах мира ко всем лицам пересекающим границу – повышенный интерес, а тут до них нет никому дела.

– У этих анархистов полная свобода перемещения, – вспомнила Лариса. – Мне на инструктаже об этом говорили, но не уточнили, что контроля за пересечением границы у них нет, хотя это именно та свобода, что самая сво…

– Лариса, милая, что-то вы заговариваться начинаете, – притормозил её Окерлунд. – Так значит, свобода передвижения? То есть, кто угодно может сюда приехать и остаться жить?

– На счёт остаться жить, я не знаю, – Лариса задумалась на мгновение. – Мне говорили, что чтобы здесь поселиться временно, надо найти какое-то жилище и заключить договор на проживание с владельцем. А чтобы – постоянно, наверное, надо арендовать участок у местной общины. Тут же община – главный решающий элемент всей конфедерации, помните, я вам в поезде рассказывала?

– Наверное, для бедного и малонаселённого государства такая политика и в самом деле приносит определённую пользу, вспомните, как выросли на эмигрантах САСШ, – Черчилль начал выступать, словно на митинге, но вовремя остановился. – Впрочем, господа, нам пора задуматься о наших дальнейших действиях по поиску миссис Шеридан.

– Интересно, есть ли здесь какие-то службы занимающиеся поисками? – повернувшись к Ларисе, спросил Окерлунд. – В нормальных странах этим обычно занимается полиция.

– Вроде бы полиция у них отсутствует вообще, а за порядком следят какие-то добровольные народные дружины. Это что-то похожее на отряды Красной Гвардии в 1917 году. Не помню, чтобы красногвардейцы поиском пропавших занимались, но нам, наверное, лучше всего спросить у этих самых дружинников. Знать бы ещё, где их найти.

– О! Да вот же они! – Окерлунд кивнул в сторону трёх всадников лихо выруливших на привокзальную площадь. Все трое одеты в подобие казачьей летней формы сибирского казачьего войска – белые «ермаковки» с красными погонами, синие шаровары с зелёными лампасами. В руке у каждого – нагайка. На голове, как положено, фуражки с зелёной тульей.

Гости дорогие! – крикнул зверского вида пожилой бородач. – Куды путь держите? Ищете кого? Может чем помочь? Так вы не стесняйтесь! Первый раз в Бийске, наверное?

– Какие у вас кони статные, – игриво качнула обтянутым черной юбкой бедром Лариса. – И сами вы мужчины видные, любо-дорого посмотреть.

– Спасибо, милая барышня на добром слове, но всё-таки, куды вам надоть?

– Ищем мы одну женщину из Англии. Больше года уже никаких вестей не было. Родственники волнуются. Может быть, знаете, служивые, кто в Белогории поисками пропавших путников занимается?

– Должно, Горная Стража. Так ведь, Евсеич? – Самый рослый обернулся к пожилому усачу. – Это вам сейчас надоть по Стрелочному, потом свернуть на Александровскую… – Евсеич, присмотри за моим коником, я лучше провожу товарищей прямо до места. – Казак ловко спрыгнул на булыжную мостовую и усиленно замахал руками, тормозя извозчика.

…

Начальник управления Горной Стражи Плотников Филипп Долматович, бывший красный партизан и командир партизанского полка в армии Ефима Мамонтова очень удивлён появлением в его кабинете странных гостей. Он никогда не представлял, что будет разговаривать с живым английским аристократом. Сказал бы кто лет десять назад о таком повороте, он бы ещё и в ухо, такому брехуну залепил.

Что до миссис Шеридан, то Плотников прекрасно помнил, как года полтора назад в Бийске появилась экстравагантная особа женского пола. В кожаном шлеме, кожаных штанах и больших очках-консервах разъезжала по Бийску на грохочущем и чадящем мотоциклете. Мотоциклет, конечно, класс! Но через месяц барышня укатила в сторону гор, и больше ничего о ней слышно не было. Так как никто о пропаже не заявлял, то и искать её никто не искал.

– Иностранные гости – большая редкость в нашей стороне, – успокаивал англичанина Филипп Долматович, разливая по чашкам ароматный смородиновый чай. – Вот сейчас сообразим с вами заявление, вы подробно опишете словесный, так сказать, портрет, особые приметы, фото приложите, а потом мы делу, как говорится, ход дадим. Вот увидите, не пройдёт и недели, как найдётся ваша кузина. Никуда не денется. Думаю, что нашла она какого-нибудь гарного хлопца да и вышла за него взамуж.

– Это вряд ли, – перебил словоохотливого чиновника Окерлунд. – У неё в Англии двое несовершеннолетних детей осталось.

– Ежели детки, тогда, да, – согласился Филипп Долматович. – Супротив материнского инс-тин-кту не попрёшь. Мы в любом случае искать будем. Вы-то сами как собирались искать? Наверняка, не в Бийске сидеть?

– Конечно, двинем в сторону гор, там же у вас вся культурная жизнь кипит. – Окерлунд в этот раз активно вёл переговоры. После прохождения процедуры получения английского вида на жительство в общении с чиновниками он стал виртуозом.

– Тогда я бы порекомендовал вам задержаться на неделю в Бийске. Мы поработаем и выдадим вам какой-то материал. Либо скажем, куда вам направляться, либо сообщим, что вообще происходило. Потом так и будем, так сказать, работать. У нас центры НГС в Каракорумске, в Улале, Кебезени, Змеиногорске, в этом как его, – он, вспоминая, пощёлкал пальцами, – в Белоцарске… да ещё в Кузнецке и Минусинске. С этими городами у нас прямая телеграфная связь. А пока живите наслаждайтесь в нашем прекрасном Бийске. У нас очень интересный кружок философов образовался. Николай Бердяев его возглавил, слышали о таком, ну он ещё «Вольную академию духовной культуры» придумал и теперь в этой академии лекции читает для всех желающих.

– Он же кондовый православный? – удивилась Лариса. – Его же из-за мракобесия из СССР выгнали. А у вас, я слышала, с религией тоже контры.

– Контры, это да, это вы девушка правильно заметили, но запрета на любую творческую деятельность у нас нет и быть не может. Потому как, это будет нарушение нашего главного закона. Полная духовная свобода в отличие от Совдепии. Пишем, говорим, обсуждаем что хотим. Это закон. – Филипп Долматович строго посмотрел на женщину. – Вот принуждать кого-то к чему бы то ни было, агрессия по любому поводу – это ни-ни. Организовывать секты религиозные или политические, карается… да-с, и строго-с.

Филипп Долматович порылся в ящике могучего стола и достал какой-то листок.

– Вот могу вам репертуарный план предложить на май месяц. У нас в Бийске прекрасные театры! Алька Розенбаум[174] такие потешные комедии сочиняет, просто обхохочешься. Сергей Леонтьев[175] балеты ставит… Не поверите, к нам из Китая из английской миссии специально приезжают насладиться, так сказать. – Филипп Долматович гордо подкрутил ус. – Да-с! Кстати завтра дают «Петрушку[176]», очень рекомендую. Витя Смольцов[177] первую партию танцует. Моя жена от него просто без ума… Может только билетов не достаться. Театр у нас пока маленький всего на…

– Да, пренепременнейше, перебил главу НГС Окерлунд, – милейший, Филипп Долматович, порекомендуйте нам лучше постоялый двор поприличнее. И вот ещё что, верхом по Белогории путешествовать хорошо, но долго, есть ли возможность арендовать авто?

– Гостиниц в Бийске хватает, у нас народ, так сказать, подвижный, да и из Советской России бывает, что к нам заезжают. Есть и перворазрядная гостиница со всеми, так сказать, удобствами. Можно прямо от меня позвонить, номера забронировать. С автомобилем сложнее, всё-таки ни в Китае, ни, извините за выражение, в Совдепии автозаводов нет. У нас тоже пока только планы. Авто в частном пользовании, конечно, имеются. Но гарантий, что вы с хозяевами договоритесь, я вам дать не могу. Только, на мой взгляд, лошадки они как-то, так сказать, надёжнее будут. Бензин же придётся с собой везти. Да и дорог у нас тоже пока, так сказать, маловато. Вот смотрите: – Чуйский тракт до Китайского Кобдо[178] и дальше в Синьцзян, потом Кузнецкий тракт на Минусинск и в Урянхайскую область, ещё Змеиногорский до Усть-Каменогорска ну и строящиеся – Ануйский, Чемальский, Телецкий. По строящимся на машинах не проехать, а на лошадках – со всем нашим удовольствием. К тому же, машинкам бензин нужён, а коники летом травку завсегда…

– Хотелось бы всё-таки авто, так что напишите, будьте любезны, адреса владельцев, надеюсь, нам удастся с ними договориться.

– Во-от! Точно! Вспомнил! – Вдруг воскликнул Плотников. – Автомобиль самый лучший у нас в городе в прошлом годе купил, так сказать, купец Кричевцев. Прямо из Лондона ему доставили. Хорошо, что сейчас в России НЭП… Марки «Остин» с крышей, с окнами, всё как положено. И что ещё хорошо, Этот самый купец неплохой гостиницей владеет. Он бывший особняк Ассанова перестроил. Сам-то Николай Иванович Ассанов в Китае предпочитает жить, а всё Бийское и прочее Белогорское хозяйство он на шурина переписал. Тот и рад. Он во всех городах нашей республики гостиницы, магазины, мельницы открыл. Деньги лопатой гребёт.

– Филипп Долматович, – Окерлунд опять тормознул говорливого мужика, – спасибо вам за совет, наверное, нам действительно подойдёт ваше предложение, но, ради бога, скажите, наконец, как нам добраться до этой гостиницы.

– Извините, товарищи, простите, Христа ради, что-то я на старости лет стал, так сказать, болтлив, – Плотников встал из-за служебного стола, поманил гостей на улицу. – Сей момент, мы поймаем для вас извозчика, и вы мигом у гостиницы окажетесь. Багажа у вас, я смотрю, не много.

– Да, чуть не забыл, – хлопнул себя по лбу Окерлунд. – Где можно поменять русские рубли на вашу валюту? Или английские фунты?

– Можете не беспокоиться у нас везде, кроме самых отдалённых улусов берут любые денежные знаки. Курс корректируется ежемесячно с привязкой к стоимости зерна на Чикагской товарной бирже. Получается, что наши деньги, это натуральное зерно, то есть самые обеспеченные деньги в мире. Хлеб то он ценнее золота будет в голодный год. Потому и денежная единица у нас называется пуд. – Плотников опять пустился в пространные рассуждения, теперь на тему финансов.

Он достал с полки потрёпанный гросс-бух и начал не очень ловко в нём копаться. Наконец нашёл нужную страницу и продолжил о финансах.

– Вот смотрите… Котировки проводятся раз в месяц. Глянем последние торги Чикагской товарной биржи. Тэк-с… Бушель пшеницы стоит… – 65 центов. Бушель это чуть меньше двух пудов. Пуд зерна будет стоить 38 центов. Люксовые номера в «Карлсбаде» стоят 100 пудов за ночь, значит, вам это дело обойдётся… впрочем, считайте сами, главное я вам рассказал. В рубли, фунты или, там юани переводить можно по текущему курсу.

…

Гостиница с громким названием «Карлсбад-Люкс» действительно оказалась достойным для проживания местом. Наличие собственной котельной, обеспечивало гостей горячей водой в любое время дня и ночи, в номерах имелись ванные комнаты с большими чугунными ваннами. А в подвале работала прекрасная парная баня с купелью. Ватерклозеты тоже имелись, хотя по сведениям из Белогорской прессы централизованная система водоснабжения и канализации в городе только строилась. Хорошее впечатление произвели на путешественников и высокие потолки, и большие витражные окна. Номера располагались на втором этаже, а на первом – ресторан, прачечная и мастерская по пошиву верхнего платья. Во дворе – гараж на два авто, конюшня и каретный сарай.

Приказчик, блестя напомаженным пробором, всё показал, обо всём рассказал и пообещал, что пока гости будут заняты размещением, он свяжется с хозяином и сделает всё от него зависящее, чтобы дорогие гости могли с ним встретиться.

– Может быть, господа желают получить сеанс массажа с дороги? у нас работают очень умелые девушки из Китая, – в завершение заселения предложил молодой человек. – Весьма рекомендую, стоит дорого, но это действительно хорошо снимает усталость.

– Я думаю, – Окерлунд решил взять инициативу на себя, мы вечерком действительно возьмём баньку и массаж.

Ждать долго товарища Кричевцева, не пришлось. Едва господа-товарищи путешественники успели освежиться в душе после долгой дороги, как в комнату Черчилля уже стучал посыльный.

– Мистер Черчилль, не соблаговолите ли составить компанию хозяину заведения, товарищу Кричевцеву? – доложил дородный посыльный в строгом чёрном жилете. – Ваши друзья тоже могут присоединиться.

– Йа не понимат вас, – пожал плечами с сожалением Черчилль, – плохо знат рашен. Уан момент, плиз. – Он постучал в дверь комнаты Окерлунда. Тот быстро сообразил, что от них требуется:

– Передайте, любезнейший Василию Андреевичу, что мы с радостью примем его приглашение. К шести вечера будем готовы, – Он повернул голову к Рейснер, заметив, что та тоже вышла из номера. – Вы согласны со мной, Лариса Михайловна.

– Конечно, никаких препятствий я не вижу, мне лично достаточно пятнадцати минут, чтобы закончить туалет.

…

К шести часам невольные компаньоны спустились на первый этаж. Швейцар в ливрее напоминающей монгольского война, проводил их в отдельный кабинет, центр которого украшал богато сервированный столик на четверых. Джаз-банд негромко наигрывал что-то из Джина Остина.

Буквально через минуту подоспел и гостеприимный хозяин заведения.

– От всей души приветствую такую приятную компанию в моём скромном заведении, – басил, заросший по самые глаза курчавой бородой, бывший купец первой гильдии, а ныне, не смотря на сосредоточенные в его руках финансы и ресурсы, просто товарищ Кричевцев Василий Андреевич.

– На счёт скромности, вы изволите шутить – улыбнулся в ответ Окерлунд. – Такой роскошный стол не каждый банкир в Англии гостям поставит.

– Рад, очень рад такое слышать. – Продолжал своё, разливая по хрустальным стопкам прозрачную, как слеза водку. – Редко кому в наших-то пенатах выпадает такая честь. Мне сказали, что вам автомобиль требуется? – вдруг он сменил тему.

– Потерялась в ваших благословенных краях одна наша родственница… миссис Шеридан, её зовут, – Окерлунд прекрасно справлялся с ролью основного передатчика информации, – В Горной Страже мы уже были и заявление на поиск оставили, но чтобы ускорить поиск мы бы хотели тоже участвовать в поисках. Пешком или на лошадях это сделать затруднительно. А вот на авто было бы замечательно.

– Эх! Если бы не текучка эта проклятая, – вздохнул басом Кричевцев, – я бы с вами, господа-товарищи, рванул по Алтаю, но империя моя растёт и крепнет с каждым днём, но без пригляду может и развалиться. Коммерческое дело оно такое, чуть не углядел, и поминай как звали… Авто вам дам, это не вопрос, карту нарисую, где мои заведения стоят. Вы только в них останавливайтесь! – Он строго погрозил толстым пальцем почему-то Ларисе.

Лариса тоже непонятно почему покраснела, зачем-то поправила край выреза, засмущалась и отвела взгляд. Возможно, из-за того, что на ней не привычная мужская гимнастёрка и чёрная юбка, а лёгкое летнее белое платье с заниженной талией и глубоким треугольным вырезом, который подчеркивал красивую шею, но слишком откровенно, по её мнению, демонстрировал грудь.

Уха из тайменя сменилась пельменями с медвежатиной. Блины с икрой и раками дополняли закуски из алтайских грибов и других экзотических дикоросов.

– Про машину я вам вот что скажу: – сын мой старшой на ней укатил до Змеиногорска, тамошний серебряный прииск докладывал, что следы золота обнаружили. Так Колька мой и двинул проверить. Золото – штука серьёзная, а он у меня на геолога учился, во всех минералах разбирается, как я в финансах, – видно, что отец гордится успехами сына. – Будет через неделю. Мой вас совет, живите неделю в Бийске, не пожалеете! Я для таких дорогих гостей обязательно найду время, чтобы рыбные места показать. Лично в прошлом году поймал в Бие двухаршинного тайменя, – хозяин раскинул руки в стороны в известном каждому рыбаку жесте. – Не заскучаете. И вам, милая Лариса Михайловна, найдём, чем заняться. У нас и синематограф работает, и театров куча. Музыка самая модная тоже имеется.

Чудесный обед закончился приглашением хозяина.

– Вечером, после бани, бу-у-уду рад представить мужчинам чудесных китайских массажисток, – после очередной стопки Кричевцев стал говорить ещё громче. – Такого наслаждения вы ещё никогда не испытывали. Эт-то я вам гарантирую.

…

В подвальном помещении, приспособленном под банные процедуры, витал горячий запах распаренных берёзовых веников, и полевых трав. Черчиллю хватило двух заходов в парилку. Он раскраснелся, как варёный рак и сидел, откинувшись на кожаном диване, уже плохо соображая, что происходит. Потребовалось окатить его холодной водой, чтобы привести в божеский вид. Окерлунд же наоборот почувствовал необыкновенный прилив сил и на пару с Кричевцевым отдавал должное искусству банщика.

После парной и перед сеансом массажа мужчины закутанные в полотенца сидели, наслаждаясь отличным лагером, который сварили на пивоварне тоже принадлежащей хозяину гостиницы.

– А что делать, господа, если у меня жилка такая, организаторская – басил хозяин, подливая пиво в большие керамические кружки. – Сейчас, когда вашей «мата хари» с нами нет, как раз самое время переговорить о делах.

– Мата Хари? – удивился Черчилль. – Who is Mata Hari?

– У вашей Ларисы на лбу крупными буквами написано Ге-Пе-У, – рассмеялся Кричевцев. – Сюда ей вход по понятным причинам закрыт, можно поговорить не боясь советских спецслужб.

Окерлунд перевёл фразу на английский и сделал знак рукой Черчиллю, тот киванул головой, в знак согласия.

– Вы уже успели что-то придумать, уважаемый Василий Андреевич? – обратился Окерлунд к Кричевцеву.

– Дык, мы же народ торговый, нам сам бог велел, по всему свету мотаться, за всей округой присматривать и смекать, – усмехнулся в бороду купец. – Давно уже наши коммерсанты приглядываются к вашим и к американским банкам. Вот выйти на их руководство у нас никак не получалось. А вас к нам видать сам Будда послал. Или Бурхан…

Тут вот какое дело… Нам нужно строить железную дорогу от Бийска на Кобдо. Дальше можно тянуть ветку на Урумчи, Кашгар и до самой Индии. Нас больше интересует до Кобдо, мы своими капиталами готовы участвовать, но их недостаточно. Нужен кредит от серьёзных финансовых структур. Ваш брат, мистер Уинстон Черчилль, как мне известно, канцлер казначейства, я прав? – Кричевцев повернулся к англичанину. Ему было неудобно говорить через переводчика.

Черчилль отхлебнул солидный глоток, – ваш бир ест вэри гуд! – похвалил он. Затем перешёл на английский и медленно, словно взвешивая каждое слово, долго что-то говорил Окерлунду. Наконец он остановился и снова потянул на себя тяжёлую кружку.

– Мистер Черчилль говорит, что идея железной дороги ему лично нравится. За брата он говорить не может, но сразу скажет, что и мистер Уинстон, и другие финансисты потребуют гарантии.

– Гарантии это как раз понятно, – бурчал Кричевцев, хлебнув холодного пива. – Ты ему скажи, пусть хариуса попробует, под пиво ни с какой воблой не сравнить. На счёт гарантий я вот что думаю. Мы переговорим с Гришкой Роговым да с Ванькой Новосёловым, чтобы они продвинули в верховном совете разрешение разместить у нас военную базу. Британскую, естественно. И вам, для гарантии капиталов полезно, и нам от красных лишняя защита. Можно даже на паях с китайцами. Например, ваше оружие и инструкторы, бойцы – китайские и наши, а за аренду земли можно плату не брать в счёт будущих прибылей.

– Вот господин Троцкий со стула упадёт, когда узнает, что на Алтае военная база «проклятых империалистов» появилась, – рассмеялся довольный Окерлунд. – Тут же выход на Транссиб прямой, а это укорочение дороги от Индии до Лондона. Правда, насколько я помню географию, Индия от Азии Гималаями отрезана.

– Никто и не говорит, что будет легко, – поддержал шутку Василий Андреевич. – Но! – Он потряс полупустой кружкой. – Тут ведь главное, чтобы до ваших воротил смысл дошёл, а Гималаи это просто горы, дело житейское. И Альпы пересекли чугункой и Кордильеры. Вода, как говорится, камень точит.

Теперь давайте ещё разок в парилку, а потом на массаж. – Размахивая берёзовым веником, Кричевцев двинулся к низкой дверке отделяющей камеру с невыносимым для европейцев жаром. Джон Стрэндж Спенсер-Черчилль герцог Мальборо поплёлся следом, кляня про себя и эту баню, и чёртово русское гостеприимство. Но последовавший после бани массаж скрасил ему впечатления от этого культурного мероприятия.

Массаж тоже оказался совсем не таким как ожидали гости. Китайские массажистки сначала действительно занимались разминанием, растиранием и поглаживанием мышц, но через полчаса их ловкие и крепкие пальчики заскользили в местах, которые не предназначены для лечебного или физкультурного массажа. За пальчиками в ход пошли губки и язычки. Милые маленькие смуглянки с большим знанием дела всасывали в себя фаллосы путешественников. Ещё через несколько минут массажистки пустили в ход и тренированные «нефритовые пещеры». Они так ловко играли, сжимая и разжимая вагинальные мышцы, что оргазм настиг мужчин, только когда они уже совсем теряли себя в потоках наслаждения. Однако это был ещё не конец.

Совершенно опустошённые, но полностью удовлетворённые, Джон и Рагнар наконец погрузились в тёплую воду большой купели. Головы их уже не могли ничего соображать, а тела требовали покоя.

– Friends, I'm going to bed! – мистер Черчилль кулем ввалился в номер, оставив Окерлунда в недоумении. Уже из темноты раздалось – No, I don't need your help.

Через мгновение могучий храп доносился из занимаемой герцогом комнаты.

…

Через пару дней, возвращаясь с очередной увеселительной прогулки, Окерлунд заметил, как к подъезду из гостиницы подкатила двуконный экипаж. Из экипажа довольно бодро выбрался пожилой мужчина с белой бородой и висящими усами. Затем он помог выйти из экипажа даме. Оба одеты в походные костюмы, на мужчине защитный военный френч с большими накладными карманами, бриджи и высокие шнурованные ботинки. На его спутнице надето тоже нечто походное в виде жакета поверх белой блузки, юбки с большими пуговицами и кавалерийских сапог.

Окерлунд заинтересовался и поспешил выразить своё почтение, сопроводив вновь прибывших гостей к стойке администратора. Оказалось, что на Алтай прибыла американская научная экспедиция во главе с известным художником и философом Николаем Константиновичем Рерихом. С ним следует его жена Елена Ивановна и сына Юрий, который с членами остальной экспедиции занят снятием с платформ четырёх авто, которые экспедиция получила в дар от Советов.

Рерихи планируют дождаться, осмотреть и проверить автомобили после долгой дороги и сразу после этого выехать в Каракорумск чтобы договориться о концессии для разработки вольфрамового месторождения в районе Ташанты. После этого у них в планах – проследовать в Тибет.

Окерлунд тут же переговорил с Черчиллем. Ему показалось, что следовать одной большой командой значительно легче, даже не смотря на разные цели.

Рериха тоже привлекла эта идея, так как все его попытки проникнуть в Лхасу разбивались о сопротивление британской колониальной администрации. Там просто процветала параноидальная идея, что всякий, стремящийся в Тибет, имеет цель отторгнуть у Англии её главную жемчужину.

– Я думаю, мистер Черчилль, нам будет весьма интересно и полезно объединить усилия с экспедицией господина Рериха, – уверял Рагнар Ансельмович шефа.

– Дорогой друг, – шеф явно знал больше спутника. – Рерих безусловно человек интересный, но он работает на американцев, и я не могу поручиться что он не работает на ГПУ. Спросите нашу «Мата Хари» легко ли сегодня получить в Москве авто для экспедиции… Вот-вот, вы даже спрашивать не будете и правильно сделаете. Поэтому мы не будем помогать мистеру Рериху, вы и сами должны понимать, чем это может грозить старой доброй Англии.

– Помнится, Киплинг что-то писал по поводу «Большой Игры» двух империй, – Окерлунд решил развить тему. – Вы думаете, большевики продолжат политику царя?

– Им никуда деваться, это судьба. Восточный Туркестан[179] и Тибет – последние ничейные территории на планете. Хорошо, что китайцев можно пока не учитывать. Они всё никак не могут объединиться ни под чьим флагом, дерутся между собой. Поэтому время благоприятное для того, чтобы прибрать огромные территории в центре Евразии. Это прекрасно понимают как у нас в Форин Офис, так и в Московских наркоматах. Через Рериха им удалось выйти на американцев, а нам с вами лучше сейчас интересы Короны не светить.

…

Вечером в ресторане «Карлсбада» собрались и «англичане» и «рериховцы». Николай Константинович восторженно делился планами гималайского похода.

– Связь буддистов Запада с буддистами Востока дело первостепенной важности! Руки Махатм великой Шамбалы опустятся на наши плечи, когда посольство будет у Далай-ламы и Щит Майтрейи засверкает над ними. – Восклицал в экзальтации седовласый, похожий на земского врача Николай Константинович. – Объединить народы Азии именем Будущего Будды Майтрейи и создать новое буддо-коммунистическое государство – Священный Союз Востока.

– Как он говорит складно! – похвалил философа Кричевцев. – Но вот на счёт государства это он зря. Надо бы Рериха предупредить, чтобы на встрече с вождями, он про государство не заикался. Создание любого государства у них приравнено к измене Родине. Если Новосёлов будет не в настроении, то может и ВМС прописать. Он у нас парень страсть какой горячий!

– А ВМС это что значит?

– Темнота вы, ваше благородие! Это высшая мера соцзащиты. По-простому расстрел или повешение, если патронов жалко.

– Однако сурово!

– Так ведь анархисты… – Василий Андреевич достал коробку сигар и угостил присутствующих. – Рекомендую, господа, сигары… Табачок, кстати, наш Алтайский.

…

(Белогория. Каракорумск)

Ещё через три дня компания мистера Черчилля оставила гостеприимный и весёлый город Бийск. Путь их лежал в культурно-административную столицу Белогории молодой город Каракорумск.

По первым сведениям, полученным Горной Стражей, последний раз Клэр Шеридан отметилась в гостинице «Шамбала» в древнем центре Горного Алтая – Онгудае, который стал после революции 1921 года центром бурханизма Белогории.

Компания выросла ещё на одного человека. Это был Николай Васильевич Кричевцев, который ни за что не соглашался доверить управление любимым железным конём по кличке «Остин семёрка».

– «Лошадка» моя с норовом, – объяснял он отцу и «англичанам». – А если, не ровен час сломается в дороге? Если у меня сломается, так я сам и виноват буду, и починить я знаю как, а не знаю так что-нибудь да придумаю, а без меня даже… – он театрально разводил руками. – Поэтому либо я еду с вами как механик-водитель, либо никто и никуда на этом авто не едет. Точка. И ша!

В этом были и свои плюсы. Николай Васильевич прекрасно знал как Рудный Алтай, так и Горный, Кузнецкий и Минусинский края он знал хуже, Урянхайскую землицу только по слухам, но она в планы путешественников пока не входила. По его словам выходило, что в Онгудай попасть просто – он прямо на Чуйском тракте стоит. Вот только не известно пока, там ли Клэр, так как сообщение о её там пребывании было датировано августом прошлого года.

В Каракорумске остановились в недавно построенном по последней архитектурной моде постоялом дворе с тем же названием «Карлсбад», принадлежащей семье Кричевцевых.

– Знаменитый томский архитектор проектировал, – хвастался Николай Васильевич. – Константин Лыгин его фамилия. Он ещё в Новониколаевске здоровенный Александровский собор построил.

Город вырос всего за пять лет. На скалах и, практически, с нуля всё в нём было новое и чистое. Основной строительный материал – дерево. Злые языки уверяли, что такой город долго не простоит и падёт жертвой «красного петуха», на что Андрей Дмитриевич Крячков местный энтузиаст деревянного зодчества отвечал – Анархия – мать порядка, а соблюдение противопожарных правил – гарантия безопасности. В каждом деревянном здании существовал добровольный пожарный расчёт, который был оснащён всем необходимым для борьбы с огненной стихией. Благо воды в окрестностях было в избытке.

Вот городское хозяйство пока хромало. Частенько происходили перебои с электроснабжением, на улицах высились кучи строительного мусора, не хватало зелени. Причина вполне объективна – строительство шло в нескольких точках, сил и средств порой не хватало. Уже полностью работали Дом Советов, Дом верховного суда, носивший помпезное название – Дворец Справедливости и Порядка, комплекс жилых зданий для чиновного люда. Жилая группа располагалась в небольшой долине в среднем течении Элекмонара рядом с его слиянием с Караколом. Одноэтажные сблокированные домики отбрасывали стада солнечных зайцев скатами крыш из кровельного железа. Сурик ещё не успел потерять глянец, поэтому район чем-то неуловимо напоминал красные черепичные крыши городков Средиземноморья. Только вместо морского гнилостного запаха, здесь витал аромат свежеструганного дерева.

У каждого из домовладений имелся небольшой дворик с конюшней для лошади или гаражом для авто. Небольшой огородик, цветник, пасека на пару ульев. Школы тоже имелись, двухэтажными красавицами возвышались они в урочищах Карасу, Ишмеша и Четкира. Вот их строили из кирпича. Не жалели времени и средств везти с кирпичного завода Маймы. В каждой школе имелись гимнастический зал, столовая, библиотека, которыми пользовались все жители города. Гимнастический зал использовался и для собраний общины, и для обрядов, и для танцев молодёжи.

Дом Финансов включал в себя филиалы нескольких самых именитых мировых банков, тут легко можно узнать курс стоимости любого товара и перевести в местные пуды. Здесь же располагалось главное хранилище драгметаллов республики.

– Самое недоступное хранилище золота в мире, – снова хвастался Кричевцев, – в базальтовой скале устроено. С трёх сторон каменный монолит!

Аффинажный завод[180] располагался в Элекмонаре, ставшем торгово-промышленным районом Каракорумска. Сюда свозилось по Катуни руду и россыпное золото с месторождений Бащелака, Масленского и многих других. Здесь всё это обрабатывали и получали слитки по стандартам, принятым Лондонской ассоциацией рынка драгметаллов. Большая часть золота сразу шла на закупки так необходимого стране промышленного оборудования, но какая-то часть всё-таки шла в «золотой запас». Ведала всем этим делом столичная община, которую возглавлял своеобразный триумвират: Рогов, Гуркин и Кайгородов. Последние обитали обычно в других улусах, но на общий курултай, собиравшийся дважды в год, приезжали в обязательном порядке.

Торговля в Каракорумске тоже процветала. Поскольку на Катуни и Чемальском тракте стоял старый посёлок Элекмонар, то и вся торговля размещалась там же. Работали целых три рынка, которые отличались по роду товаров. На нижнем рынке торговали в основном тяжёлыми вещами, доставляемыми по тракту. Это в основном сельскохозяйственные машины и механизмы, а также ремесленное оборудование. Выше по течению Катуни на «Карасуйском» торговали в основном мануфактурой, домашней утварью и прочими товарами периодического спроса. На «Каракольский», который располагался на самом верху, рядом с белым кубом Дома Советов везли всевозможные яства Алтайских гор: мёд, ягода, грибы, овощи и фрукты, баранина, говядина и дичина, рыба всех сортов, пиво, медовуха и прочий домашний алкоголь. Прилавки ломились от товаров. При таком обороте магазины не нужны. Наряжаться жёны чиновников предпочитали ездить в Улалу и Бийск. Это и экономия и развлечение.

Черчилль и Окерлунд с помощью Николая Кричевцева записались на приём к главному идеологу республики – товарищу Новосёлову. По протекции именитого купца аудиенция была назначена на следующий же день по прибытию. До ночи ещё далеко, поэтому Николай Васильевич вызвался показать окрестности. Для этого, по его словам, достаточно подняться по деревянным лестницам, построенным специально для приезжающих в столицу, жителей республики.

Подъём пологий, но для грузного Джона Черчилля оказался настоящим испытанием. Несмотря на одышку и усиленное сердцебиение ему всё же удалось забраться до перевала Бегаташ, где всех поднявшихся ожидал небольшой трактир с пивом и прохладительными напитками. Столики трактира установлены таким образом, чтобы клиенты могли спокойно отдыхать и любоваться волшебным видом долины Караколов.

После спуска последовало посещение горячих источников. До них пришлось добираться в соседний распадок по уютно поскрипывающим деревянным тротуарам. Вода с температурой 65 градусов по Цельсию выходила на поверхность, после чего трубами подавалась в оборудованные каменные ванны-купели, где остывала до 50 градусов. В этой горячей воде и нежились посетители. «Англичанам» сразу показалось странным, что нигде не было разделения на мужские и женские купальни. Все запросто верхнее платье и бельё в запирающихся кабинках и нацепив верёвочку с ключом на запястье шли совершенно обнажёнными к большому бассейну.

– Тут так принято, – прояснил ситуацию Кричевцев. – Все купаются в термальных источниках и парилках голыми, без разделения на мужчин и женщин. Дело в том, что хоть дебет источников солидный, но само урочище невелико и строить всё в двойном размере дорого да и негде. А разбивать на мужские и женские дни это значит лишать того, кто приехал на всего на день возможности оздоровиться. Это Григорий Рогов придумал, он вообще главный изобретатель необычных обычаев, извините за каламбур.

Лариса Михайловна сначала наотрез отказалась лезть нагишом в воду вместе с мужчинами. Она с независимым видом села за столик у стойки управляющего и сделала вид, что любуется окружающими горными вершинами. Как она ни старалась не смотреть на купающихся, любопытная женская натура брала своё и Лариса всё чаще посматривала в сторону купальни. К своему удивления она заметила, что большинство нежащихся в горячей воде, как раз женщины, причём самых разных возрастов и комплекций.

Не прошло и получаса, как Окерлунд и Черчилль приветствовали компаньонку-шпионку, сидя по шею в горячей воде.

– У вас прекрасная фигура, милая Лариса Михайловна, вы многих здешних дам переплюнете – отпустил незамысловатый комплимент Окерлунд. – Вот только худоваты чуть-чуть… Я бы подкормил хорошенечко.

Лариса только презрительно фыркнула и погрузилась в воду с независимым видом. Через пару мгновений её лицо расслабилось, веки сомкнулись, а дыхание стало медленным и плавным.

После горячей купели – ныряние в ледяную воду Кедрового озера – самого нижнего из Каракол, а затем неспешная прогулка по вечернему городу, напоминавшему Черчиллю Обервальд в окрестностях Швейцарского Люцерна.

…

– Господа, у меня мало времени, я пошёл навстречу моему другу, великому предпринимателю земли Белогорской, Василию нашему Андреевичу, но это не повод, чтобы тратить время зря. – Иван Панфилович Новосёлов с утра настроен по-деловому. – Предлагаю действовать как завещал самый знаменитый русский царь Пётр I, якобы Великий. То есть – «говорите четко, просите мало, уходите быстро». Я весь внимание.

– Кроме заявленной цели в виде поиска кузины мистера Черчилля, перед нами поставлена задача по установлению контактов с руководством республики Белогория. Как нам сообщил господин Кричевцев, у Белогории есть заинтересованность в получении кредитов для строительства железной дороги.

– Если бы только чугунки, – усмехнулся Новосёлов. – Нам нужно и аэропланы собственные строить и шахты, и авто, и… да чего нам только не нужно. Мы, конечно, и сами с усами, но с кредитами и поставками машин и оборудования дело пойдёт гораздо быстрее.

Если британские банки не побоятся дать кредит, то мы будем рады учредить в Каракорумске ваше консульство. Вы, наверное, знаете, что пока у нас только консульство СССР работает. Мы меняем наше зерно и золото на их оружие. У Советов после войны оружия скопилось видимо-невидимо. Кроме винтарей и патронов они нам обмундирование скидывают, медикаменты кое-какие. Керосин и бензин, спички, хлопчатобумажные ткани, нитки, железные и чугунные изделия, вот за последнее дерут, сволочи, три шкуры. Ничего, скоро мы в Майме текстильную фабрику откроем, льняную материю будем сами ткать. Артиллерию они нам ни под каким видом продавать не хотят. А нам бы пушки очень пригодились бы. Ведь рано или поздно китайская катавасия закончится, большевики поймут, что им с этого направления ничего не угрожает, они нас тогда просто шапками закидают. Поэтому Британская база была бы нам очень даже в струю.

– Что касается базы, мы уже согласились доложить в Форин Оффис, но по поводу пушек… Как же мы вам артиллерию поставим? – удивился Черчилль. – Советы по своей территории не пропустят. А со стороны Китая – пустыня и никаких дорог.

– Правильно… – Новосёлов сделал театральную паузу, – но не совсем. Дороги есть, если пушки разобрать, то можно их и на грузовиках доставить. Тем более, что грузовики нам тоже очень нужны. И водители с механиками тоже нужны. Мы готовы вербовать их в любой стране, было бы их желание.

– Возможно, такое желание и имеется, – уклонился от прямого ответа Черчилль. – Я обязательно передам ваши пожелания брату.

– Да, будьте так добры. – Новосёлов поднялся из-за стола и лично предложил сигары гостям. – Вот табак мы уже научились выращивать. Закуривайте, господа.

– Неплохой табак, стоит заметить, но похуже виргинского, – усмехнулся Черчилль. – А что ещё кроме территории может предложить Белогория мировому сообществу?

– Минеральные ресурсы, такие как медь, вольфрам, цинк, молибден, – Новосёлов поднял глаза, припоминая. – Большая часть ещё только частично разведана и требует капиталов для добычи и обогащения. Что ещё? Продовольствие у нас забирает Советская Россия по договору 1921 года… Табак и конопля у вас есть… Вот! – он вдруг оживился, что-то вспомнив. – У нас есть уникальные товары! Это продукты алтайской природной фармацевтики. Рога марала, бобровая струя, медвежий жир, золотой и маралий корни. Если мы начнём их поставлять при соответствующей рекламе, то вполне можно будет расплачиваться за импорт. Это же при должной переработке – золотое дно. Кто же не хочет продлить молодость и мужскую силу?

Черчилль усилием воли подавил скептический смешок. Ему действительно стало смешно от претензий этого недогосударства. Хотя резон в размещении базы в сердце Центральной Азии имелся. Такая база могла служить отличным маркером претензий Британской Империи, к тому же средств больших не требовала. Всё содержание можно переложить на белогорцев.

– Иван Панфилович, – Окерлунд решил тоже принять участие в разговоре. – Не могли бы вы в свете вашей просьбы, рассказать о военном строительстве Белогории. Помнится, что появлением страна обязана чисто террористическому приёму. Но такой разовой акцией можно достичь только разового результата.

– Вы совершенно правы, дорогой товарищ Окерлунд, это чистой воды террористический акт. Но как бороться моське супротив слона? Вот и пришлось… Да и сейчас нам нелегко, населения всего полмиллиона, из которого баб, извините, женщин заметно больше половины. Слышали, наверное, что мы поощряем семьи с несколькими женщинами? Такая у нас попытка исправить половой дисбаланс. Народ отнёсся к этому с недоверием. Даже анекдоты сочинили, правда, похабные. Слышали уже? Нет? Тогда расскажу:

– Кто берёт несколько жён?

– Тот, кто женится по пьяни и сослепу.

– Ничего, это вопрос привычки. Пройдёт лет пять и привыкнут все. Ведь всем от этого только хорошо. Но шутки в сторону. – Новосёлов снова принял серьёзный вид.

– По причине малолюдности и армия у нас существует только, как своеобразное учебное заведение, а как инструмент подавления отсутствует вообще.

– Как так, нет армии? – гости не смогли сдержать удивления, смешав русскую и английскую речь. – Как без армии вы противостоите красным?

– Тут такое дело, господа-товарищи, – Новосёлов улыбнулся в усы. – У нас в республике действует всего два закона. Первый так и называется – Главный Закон. Он прост. Гражданин республики может делать всё, кроме того, что мешает другому гражданину. Следствия из этого закона тоже просты: отношения между гражданами регулируются советами общин, а между общинами Верховным советом Белогории.

– А второй закон? – полюбопытствовал Черчилль.

– Он ещё проще, – Новосёлов опять хитро улыбнулся. – Попытка создания Государства – преступление против народа Белогории и наказывается высшей мерой социальной защиты.

– Убиваете идеологических противников?

– До тех пор пока их идеологии не переходят в практическую плоскость, никто ничего не говорит. Но стоит начать собирать сторонников в секту или партию, создавать структуры похожие на иерархию, типа бандитских кланов. Закон вступает в действие и стенка или верёвка инициаторам обеспечена.

Новосёлов плеснул себе в стакан ещё порцию белочки.

– Я вернусь к вашему первому вопросу про армию. Наша армия – вооружённый народ в прямом смысле слова. У нас каждая семья имеет столько стволов сколько в ней человек старше двенадцати лет. Каждый житель республики старше 16 лет, может обучиться военному делу, ни пол, ни имущественное состояние, ни вероисповедания и национальность не могут быть препятствием для этого. Только после прохождения службы житель становится полноправным гражданином, но и после этого он или она обязаны раз в год проходить военные сборы по месту жительства. Особенно долго у нас этому единственному правилу сопротивлялись кержацкие скиты, но постепенно удалось убедить старцев, что это для их же блага. С тубаларами, кумандинцами и другими тюркскими народами тоже не просто. Воины они хорошие, но русский язык понимают с пятого на десятое. Пришлось в армии делать отдельные смешанные роты, куда собирали всех не говорящих по-русски. Так они быстро учатся русскому. Коверкают, конечно, страшно, но команды понимали сносно. После годичной службы уже могут работать и чиновниками, и фельдшерами, и даже учителями.

Против мелких конфликтов такая система себя полностью оправдала. Все провокации красных, особенно в первый год независимости, получали немедленный и жёсткий отлуп. Советы поняли, что без тотально войны нас не сковырнуть. Теперь они ждут, когда закончится междоусобная война в Китае, чтобы в союзе с любым с победителем расплющить нас. Кстати, мы провели год назад в Гонконге набор офицеров, пообещав хорошую плату. Только ваших соотечественников целый батальон набрали. Хорошо парни. Отлично наших партизан натаскивают. Ещё б им знание русского, а то только маты осваивают.

– Не думали немцев в качестве наёмников привлечь? – спросил Окерлунд. – У них сейчас голод в стране, рады будут любой оплате.

– Думали, конечно, но до Германии далеко, а в Циньдао и Тяньцзине[181] немцев не осталось. Японцы всех выселили. Русских из Маньчжурии и Монголии мы брать опасаемся, – монархисты, государственники кого не возьми. Мы тут с Унгерном на этой почве разругались. Его потом красные поймали и расстреляли. А пошёл бы к нам, так глядишь и жив был бы. В 1922 году мы мятеж Шишкина с подавили, повторения не хотелось бы.

Кабинет затянуло облаками табачного дыма. Мужчины с удовольствием смаковали неплохие сигары, прихлёбывая из пузатых хрустальных стаканов что-то среднее между джином и виски. Напиток назывался ласково «Белочка», но в голову ударял не хуже бурбона «Джим Бим».

Завершилась беседа на «высшем уровне» звонком Новосёлова заместителю по культуре Чоросу-Гуркину с просьбой принять английских гостей и помочь им в поисках пропавшей кузины. Гуркин, не любивший публичные выступления, изо всех сил пытался уклониться от такой почётной миссии, но под напором старшего товарища сдался.

– Если сейчас пообедаете и сразу выедете, то часов через пять будете в Онгудае. Там в центре увидите двухэтажный круглый дом. Крыша у него на конус и шкурами обтянут. Там вас наш Чорос и встретит. Я думаю, что с его помощью вы быстро найдёте вашу кузину.

…

(Белогория. Онгудай)

Культурным и образовательным центром Белогории стало старинное Алтайское поселение Онгудай, расположенное в межгорной Урсульской степи, на берегах Урсула, левого притока Катуни. Лесистые отроги Теректинского хребта и лысые – Семинского придают живописность долине. Зубчатые гребни отрогов глинистого сланца словно пасть древнего сказочного дракона дополняют мистическую картину. С давних времен здесь останавливались на зимовье сеоки племени теленгитов. Самый центр Горного Алтая, сердце страны…

Чуйский тракт содержался в образцовом порядке благодаря республиканской дорожной службе, бравшей за проезд и провоз груза 20 копеек за пуд груза за десять верст пути для гужевого транспорта и вдвое больше для автомобиля. Нашей компании пришлось выложить 160 рублей, но дорожное строительство – дорогое удовольствие. Правда и окупается сразу во множестве отраслей.

Тишина горной дороги нарушается только шорохом шин по укатанному гравию полотна. Солнце жарит немилосердно. В кабине «Остина» очень душно и одуряюще воняет бензином. Уже через час всем участникам путешествия страстно захотелось остановиться и освежить тела в призывно бурлящей речке Семе. После омовения в купальнях Каракорумска Ларисе уже всё равно, видят ли её мужчины или нет. Она первой освободилась от лёгкого платья и просторных штанишек и, повизгивая на камнях, сбежала к воде. Мужчины вскоре присоединились к ней. Купание в ледяной воде быстро прогнало полуденную жару. Только долго в ней не просидишь. Мгновение и мышцы начинает сводить ледяная хватка. Выручают природные промоины в гранитных валунах наполненных прогретой на солнце водой.

В этих промоинах резвились загорелые до черноты узкоглазые и скуластые ребятишки ближайшего улуса Барлак. Они впервые видели таких белокожих людей, поэтому с любопытством и детской непосредственностью наблюдали за путешественниками.

Ещё через три с лишним часа «Остин» подъезжал к зданию оригинальной архитектуры. Сразу заметно, что Онгудай это центр культуры. Растяжки поперёк улиц, афишные тумбы, оповещавшие о вернисажах, постановках и кинофильмах попадались на глаза всё время. Первый этаж культурно-образовательного центра занят торговыми рядами. Продавалось здесь всё, начиная от местных сладостей на горном меду, и заканчивая живописными полотнами и скульптурными композициями.

У одной из скульптур Джон Черчилль остановился. Его внимание привлёк характерный экспрессивный стиль, в котором выполнено это изваяние. С первого взгляда Джон не понял, что именно привлекло его в этой скульптуре, и он продолжил знакомство с торговыми рядами главного культурного центра.

Внезапно на встречу их компании из за угла появился высокий алтаец с бритым наголо черепом, в развевающемся от быстрого шага, черном халате-чекмене с красными узорами и в остроносых узорчатых сапогах.

– Вэлкам, май фрэндс, – громко, на весь базар приветствовал алтаец наших героев. – Май нэйм из Григорий Чорос, русская фамилия – Гуркин. Ай эм глэд ту си ю ин май хом! Вот! Целый час учил приветственную речь. Надеюсь, вы рады?

– Мы ест отчен рад узнават вас, – Черчилль тоже не хочет ударить в грязь лицом, поэтому, собрав всё, что знает, отвечает по-русски. – Дякшилар, дякши дядарба![182]

– Дякши! Дякши! – удивлён и Гуркин, – мистер Черчилль знает алтайский язык?

– Так же как и вы английский, – смеётся Окерлунд.

Только Лариса не понимает общего веселья. Ни английского, ни алтайского она не знает, только немецкий и идиш.

– Пойдёмте со мной в мой кабинет. Мне Иван Панфилович уже сообщил, что вас интересует, поэтому вы сейчас пообедаете, а я соберу всех, кто мог в прошлом году пересекаться с вашей милой кузиной. Кстати, я её прекрасно помню. Очень милая женщина. Конечно, она совсем не похожа на наших луноликих красавиц, но тоже в своём роде прекрасна. – Гуркин не переставал говорить всю дорогу, пока они поднимались по широкой лестнице на второй этаж культурного центра. Широкий коридор освещался через плоскую крышу, поэтому создавалось ощущение простора и величия.

Ещё больше поразил гостей сам кабинет главы культуры Белогории, – круглый зал метров шесть в диаметре застеленный коврами под выпуклым куполом и большим отверстием, через которое внутрь заглядывало голубое небо. Стены как и пол покрыты коврами. Посредине зала стоял низкий круглый стол-йул чёрного дерева, уставленный блюдами алтайской кухни.

Кое-как сплетая ноги, расселись, непривычные к такому европейцы, вокруг йула и долго возились пытаясь сесть поудобнее. Особенно неловко себя чувствовала Лариса. Её длиннополая юбка мешала правильно сложить конечности.

Не успели гости рассесться за столом, как в кабинет вошёл крупный мужчина с бородой лопатой, в зелёной косоворотке и чёрных шароварах.

Григорий Иванович, вызывали? – обратился он к Гуркину, не обращая внимания на присутствующих.

– Николай, я же тебя учил, – с укором начал выговаривать хозяин кабинета. – Когда у меня гости, обязательно здороваться. Хоть ты и старший Онгудайской Горной Стражи, но уважать гостей первейшее требование. Это на будущее, а пока рассказывай, что Горная Стража накопала.

– Докладаю! – Рявкнул Николай. – Британская подданная миссис Клэр Консуэло Шеридан урождённая Фрюэн прибыла в город Онгудай 10 числа августа месяца прошлого года. Здесь много рисовала карандашами и красками, бродила по окрестностям, лепила из глины разные фигуры. Вас тоже, помните, Григорий Иванович? В сентябре открыла в Онгудае школу искусств для детей и учила их рисовать и лепить до самого Рождества. На Рождество к вам в гости приехал Павел Кучияк[183]. Как-то у них всё закрутилось и весной они свадьбу сыграли. Теперь по документам упомянутая выше, вдова Клэр Шеридан стала носить фамилию Шеридан-Кучияк. Как снег сошёл, так и отправились чета по стойбищам сёока Кучияков. Точно сказать, где именно на сей момент они находятся невозможно, но если пожить в Онгудае недели две, то наверняка слух дойдёт. По степи сплетни разлетаются быстро.

– Скорее всего они к Анохину[184] подались. У него же целая колония музыкантов, художников, артистов собирается. Всё это под шаманские бубны с кострами… Они там такие празднества устраивают с Антониной Ворониной[185], у-у-ух! Дух захватывает.

– А где они в этом году собираются, – опять вступил Окерлунд. – Хотелось бы приобщиться. В Европе много говорят о сибирских шаманах, но мало кто лично видел.

– Вроде люди говорят, что на речке Чуе в селе Акташ, между Чуйскими и Курайскими белками у них в этом году сборище, – почесав затылок, сообщил Николай.

Путешественники решают прямо завтра туда и отправиться, благо Чуйский тракт как раз проходит через Онгудай. Они надеются, что часа за три на «Остине» они смогут туда добраться.

Остаток вечера прошёл в обсуждении проблем образования в маленькой по числу жителей стране.

– Понимаете, мистер Черчилль, – горячился Гуркин. – Это вопрос выживания. Без университета нашей республике грозит медленная деградация с возвращением в каменный век. У нас очень плохие стартовые условия. Девяносто процентов коренного населения и половина русских в 1921 году были совершенно неграмотны. За прошедшие пять лет нам многого удалось добиться, но это пока только первые шаги. С самого первого дня независимости от Москвы к нам стекались русские учёные. Феодосий Добржанский у нас пытается наладить биологические направление, Степан Тимошенко и Владимир Зворыкин – физические. Но нам нужны собственные специалисты, местные, хорошо бы коренные.

– Я вас понимаю, – Черчилль выпустил большое облако ароматного табачного дыма – думаю, что Великобритания тоже заинтересована в распространении культурного и интеллектуального влияния на регион Центральной Азии. Мы бы могли выделить несколько десятков мест в наших университетах. Вот только для обучения в них нужно будет знание английского языка и достаточно высокий уровень образования.

– Это очевидно. Я даже знаю как выйти из этого положения. – Улыбнулся Гуркин. – После прибытия к нам вашего консула мы договоримся о найме профессоров для отбора и последующей подготовки к поступлению местных молодых людей. Мы тут среди всей молодёжи такой конкурс устроим, что горы закачаются.

– Ну, качать горы, это наверное, слишком, – поддержал шутку Окерлунд, – достаточно будет раскачать тайгу.

– Можно и тайгу, но это позже, а сейчас, дорогие друзья, прошу вас отведать наших местных разносолов, – Гуркин провёл рукой над столом. – Не стесняйтесь! Вот тонкие тубаларские лепёшки йаан кулак, вот тутпаш из говядины и баранины, а вот урянхайский сыр баштак. Кушайте гости дорогие! Араку тоже не забывайте.

…

Вечером следующего дня Джон Черчилль, Окерлунд и Лариса Рейснер сидели на склоне бурной Ялу-Айры, ожидая начала сказочного представления на лоне дикой природы. Внизу у самой воды собиралось всё больше и больше народу. На склонах то тут, то там загорались огоньки костров. Прямо перед ними шумно переговаривалась группа немецких туристов.

Джон решил посмотреть на участников поближе. Аккуратно ступая по каменистому склону, он спустился к Ялу-Айры и пошёл вверх по течению. Шум воды заглушал остальные звуки, текучее серебро реки отражало пламя костров и луну с мириадом звёзд. Вдруг его внимание привлекли две женские фигуры о чем-то разговаривающие у самой воды. В голосе одной из них слышался какой-то неуловимо знакомый тембр. Джон невольно прислушался и решил попытать счастья, вдруг это и в самом деле окажется Клэр.

– Мадам, извините… – тронул он осторожно одну из фигур за плечо.

Женщина вздрогнула от неожиданности и резко повернула голову к нему.

Нет! Это не она. Немного досадуя на себя, Джон пробормотал какие-то извинения на английском и вдруг услышал в ответ.

– Oh! Johnny! Dear brother johnny[186]! – вторая женщина, о которой Черчилль даже успел забыть, схватила его за рукав и продолжала весело щебетать голосом кузины Клэр. – Не меня ли ты ищешь, братик Джонни?

– Клэр! Какое счастье, что мы наконец-то встретились, – до Джона дошло, что он просто не верно определил направление голоса в сумерках и под шумом реки. – Клэр, Я рад, что с тобой всё в порядке.

Оставшуюся часть ночи он пытался уговорить женщину вернуться в Англию, обещая сделать её помощником консула в Белогории. Договорились, что в конце лета миссис Шеридан выедет в Лондон и будет полномочным представителем Белогории до конца года, пока ей на смену не пришлют подготовленных кадров. Потом она может, если захочет вернуться обратно. Черчиллю пришлось пообещать, что ей не помешают даже вывезти на Алтай детей. Жажда просветительской деятельности так захватила мадам Шеридан-Кучияк, что об окончательном возвращении она и слышать не хотела.

– Джонни, мне надо подумать и посоветоваться с Павлом. Он мудрый человек. Возможно, он даже обратится за помощью к духам. Но будет это точно не сегодня. Сегодня он выступает как верховный кам. Давай оставим все проблемы на завтра, а сейчас пойдём приобщаться к миру духов.

В этот момент долину реки наполнили рокочущие раскаты шаманских бубнов…

Примечания

1

Подлинное письмо Рогова Г.Ф. к крестьянам Причумышского края, написанное после выхода его из тюрьмы.

2

ныне Зыряновск

3

Это – точка бифуркации. На самом деле, в тот же день Григорий Рогов был обнаружен и убит.

4

Алтын-Кёль – алтайское название Телецкого озера

5

Суу-Ээзи – дух хозяин вод в алтайской мифологии

6

Ульген – верховный дух верхнего мира алтайцев

7

Эрлик – главный дух нижнего мира

8

удаган – целительница и повитуха

9

Темучжин – монгольская транскрипция имени Чингисхана

10

круг луны – один месяц

11

Село Покровской волости, Славгородского уезда, Алтайской губернии.

12

«Арисака» – японская магазинная винтовка на базе немецкой винтовки "Mauser 98"

13

народное название железной дороги и подвижного состава

14

сеялка плужного типа американского изобретателя Филибера, была завезена на Алтай в 1915 году и активно продавалась крестьянским кооперативам.

15

Бао чи! Ань дзин! 保持安靜 (кит.) – Равняйсь! Смирно

16

комбедовец – член комитета бедноты

17

сейчас город Рубцовск Алтайского края

18

председатель уездного комитета РКП(б)

19

Карта масштаба 1:200 000

20

кой – овца (алт.)

21

горный козёл

22

быштах – сыр (алт.)

23

уурчи – бандит, вор (алт.)

24

уулчакдар – мальчишки (алт.)

25

кыдат – китаец (алт.)

26

кюч – сила (алт.)

27

дякши – хорошо (алт.)

28

Александра Рогова (в дев. Куприянова) – жена Г.Ф. Рогова убита бойцами ЧОН.

29

калмыками русские поселенцы иногда называли алтайцев

30

народная каторжанская песня

31

В.В. Бианки русский орнитолог, ботаник, писатель и журналист. С 1919 г. жил в Бийске.

32

жеребячее сословие – народное прозвище священнослужителей из-за длинных волос

33

ныне город Горно-Алтайск столица Республики Алтай

34

мера объёма жидкости равная 3,0748 л

35

мера объёма жидкости равная 1,23 л

36

А.Н. Огурцов – журналист, якобы свидетель взятия Кузнецка, написавший о 2500 убитых жителей.

37

ВОХР – в 1920 году войска внутренней охраны республики

38

ерник – заросли низких кустарников

39

порубень – бревно с засечками в виде ступеней, использовалось в качестве лестницы.

40

бергамт – горная управа при руднике

41

копалуха – самка глухаря

42

салдыккы (алт.) – блядь

43

табарка (алт.) – алтайское название кабарги

44

лян (кит.) – мера веса 37,8 г

45

уюрээ (алт.) – друзья

46

Здравствуй, мальчик (алт.)

47

Откуда ты?

48

Помоги мне, пожалуйста.

49

Сёок – алтайский род

50

табалар – один из алтайских родов

51

кукишем староверы обзывали троеперстное крестное знамение, принятое в официальном православии

52

огненное крещение – акт коллективного самосожжения старообрядцев

53

Ойротия – название Горно-Алтайской автономной области до 1948 г.

54

кулёма – алтайская ловушка на пушного зверя (соболь, куница, горностай)

55

справка эта в семейном архиве Роговых имеется.

56

колба – алтайское название черемши

57

Николашка – презрительное прозвище царя Николая II Романова

58

Имеется в виду Западно-Сибирский комиссариат – правительственный орган Советов демократических партий на территории занятой чехословацким корпусом

59

закут – в русской избе пространство за печкой

60

Прямое цитирование воззвания Рогова Г.Ф к крестьянам Причернинского края

61

Уба небольшая судоходная река на границе Алтайского края и Казахстана

62

Яков Петрович Жигалин – комиссар эскадрона ВОХР

63

Ефим Мефодьевич Мамонтов командир бригады ВОХР 27 стрелковой дивизии, бывший командующий партизанской армии Алтая

64

Пистолет Маузер К-96 с магазином на 5 патронов

65

Хмелевский – секретный сотрудник ЧК, посланный в отряд Новосёлова для пропаганды перехода в РККА

66

Майма – правый приток Катуни, на котором стоит Бирюля

67

Дякшилар, кадыр кюрен (алт.) – Здравствуйте, уважаемые.

68

ныне республика Тува

69

мелкие кубики из пресного теста с луком

70

тадыры – тадыр-кижи, самоназвание кузнецких татар (шорцев).

71

хаасы – хааши, самоназвание минусинских татар (хакасов).

72

Сатунин Дмитрий Васильевич – атаман Алтайского казачьего войска, в декабре 1920 базируется в Кош-Агаче

73

Пётр Ефи́мович Щети́нкин – один из руководителей большевистского партизанского движения в Енисейской губернии

74

самоназвание хакасов-качинцев

75

таада (алт.) – дедушка

76

Баалу уул (алт) – мальчик, малыш

77

огненные моления – самосожжение староверов, как протест против никонианской реформы.

78

кадарчи – алтайская порода сторожевых псов

79

искажённое по малограмотности «сепаратисты»

80

Сайдыс – небольшая речка, приток Маймы

81

нодья – костра для обогрева из трёх брёвен, сложенных пирамидой по длине.

82

арха – монгольская водка, дистиллят кумыса

83

Во время первой мировой швейцарские часовщики начали выпускать мужские наручные часы, которыми было удобно пользоваться в условиях окопной войны.

84

губревком – в данном случае Алтайский губернский революционный комитет, располагавшийся в Барнауле

85

принятое в армии РИ сокращение от «ваше благородие»

86

Кропоткин П.А. крупный теоретик анархо-коммунизма; Бакунин М.А. – основатель анархо-коллективизма; Прудон П-Ж – философ мьютюалист, основатель анархизма, как политического движения

87

Каменные Ворота – название утёса на Катуни у с. Узнезя

88

акам – алтайское обращение к старшему

89

камча – плеть

90

Энэнен куте – выражение досады, аналогичное русскому блядь, блин и т. п.

91

Анатолий – подпольная кличка Ворожцова

92

чеден-айлу – многоугольный сруб

93

койон (алт.) – заяц

94

хан-чай или ичери – национальный алтайский напиток на основе плиточного чая с ячменной мукой, маслом и молоком.

95

таада – дедушка

96

Эрлик – дух нижних миров, куда переселяются души умерших тюрков

97

Jаман Jугуш оору – сифилис

98

арчын (алт.) – можжевельник

99

серкпе (алт.) – церковь

100

ичкери (алт.) – вперёд

101

Александр и Евдокия Параевы – семья коренных жителей Улалы, крещёных алтайцев

102

средний мир – в алтайской мифологии мир людей

103

эзендер, кюндюлю (алт.) – здравствуйте, уважаемый

104

дякши ба, сен (алт.) – и тебе всего хорошего (ответ на приветствие)

105

чакы – алтайская коновязь

106

Папардэ Леонид Андреевич- секретарь уездного Обкома РКП(б) Ойротского обкома

107

тапкан (алт.) – добыча

108

эл (тюрк.) – народ. Форма организации тюрко-монгольских племенных союзов

109

Федосеев день, 24 января, по приметам если мороз умеренный, то весна – ранняя

110

реальный текст крестьянского воззвания

111

СКС – Сибирский Крестьянский Союз, подпольная эсэровская организация

112

Аристов Всеволод Васильевич – председатель Алтайского губернского исполкома

113

Толоконников Антон Васильевич – начальник губернской ЧК

114

Казанка – район старого Бийска где в Казацкий тракт переходил в ул. Морозовскую (ныне Революции)

115

Камень-на-Оби – уездный город Алтайской губернии

116

9 февраля – день Иоанна Златоуста

117

база бронепоезда – вагоны с размещением вспомогательных служб и десантируемых подразделений.

118

Кондратьев Н.Д. – видный советский экономист, первый директор Конъюнктурного института при Наркомате финансов Союза ССР, сотрудник и личный друг Питирима Сорокина

119

подлинный текст письма Сорокина

120

народный комиссар путей сообщения

121

СНК – совет народных комиссаров (Совнарком) Правительство РСФСР

122

Валентина Антоновна Сенгалевич (в девичестве Копылова) – преподаватель народного университета, основатель художественного музея Бийска, Общества охраны памятников культуры и старины, дочь известного сибирского купца Антона Копылова, построившего Народный дом, Драмтеатр и народную школу Бийска

123

шонгжень 商人 (кит.) – торговец, коммерсант, купец

124

Алтайской Сечью стали называть ставку Кайгородова после присоединения к его отряду отрядов Смольянинова, Шишкина, Ванягина и др.

125

Сокольницкий Владимир Юльевич – бывший подполковник императорской армии, служил при штабе 2-го Степного Сибирского корпуса

126

Белый бурхан – глава пантеона в бурханизме, этнической единобожной религии алтайцев, созданной в начале ХХ века

127

Озеро в нынешней Восточно-Казахстанской области

128

Река на восточной границе Монголии

129

мальчик – малый паровозный тормоз

130

алтайское название синицы черноголовки

131

Эликманар местная транскрипция названия реки и урочища, давшим название современному Элекмонару

132

кижи (алт.) – человек

133

порода алтайских пастушьих собак

134

скальные выступы доходящие до воды

135

самостоятельная добыча лошадьми корма из-под снега

136

Булыга – подпольный псевдоним А.А. Фадеева, делегата от армии ДВР на Х съезд РКП(б). В последствии известный советский писатель.

137

бока с прицепом (жарг.) – часы на цепочке

138

народный революционный комитет – органы местного управления на территории Забайкальского края

139

Народно-Революционная Армия Дальне-Восточной Республики

140

Сибирский продовольственный комитет

141

котлы (жарг.) – часы

142

Беклемишево – село в Забайкалье, где красным НРА ДВР пришлось столкнуться с упорным сопротивлением Ижевской дивизии генерала Молчанова

143

С 1913 года вокзал официально называется «Казанский», но до окончания строительства в 1940 году известен более по своему прежнему названию «Рязанский».

144

В настоящее время Комсомольская площадь

145

мусор (жарг.) – милиционер, от МУС (Московский уголовный сыск)

146

Переименован в 1924 году в Октябрьский, а в 1937 в Ленинградский

147

имеется в виду городской сад и театр «Аквариум», впоследствии перестроенный в «Мюзик-холл»

148

Главное управление военно-учебных заведений

149

клапаны застёжки на полах шинели в РККА

150

сплести лапти (жарг.) – совершить удачный побег.

151

под кличкой Капустка скрывался известный в Москве бандит Степан Смирнов, член банды Павла Морозова по кличке Паша Новодеревенский

152

червячок (жарг.) – червонец, десять рублей

153

бойцы (жарг.) – вооруженная группа заключенных, подчиняющаяся лидеру или лидерам заключенных

154

тальянку ломаете (жарг.) – скитаетесь без ночлега

155

селитра (жарг.) – конвой, сопровождение

156

фиксы выставить (жарг.) – выбить зубы

157

Строчка из поэмы В, Маяковского «Владимир Ильич Ленин»

158

строки из поэмы «150 000 000»

159

барно (жарг.) – хорошо

160

храм Св. Ермолая в Козихинском пер.

161

помещение для ощипывания птицы при крупных предприятиях общепита

162

Ксенофонтов Иван Ксенофонтович – секретарь и заместитель Дзержинского на посту председателя ВЧК

163

Давыдов (Давтян) Яков Христофорович – начальник иностранного отдела ВЧК

164

Курский Дмитрий Иванович – народный комиссар юстиции РСФСР

165

имеется в виду роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта»

166

Дарданельская операция неудачная битва Антанты с Османской империей, произошедшая в январе 1915 года по инициативе Черчилля

167

Бритишь Радж (British Raj) – Индийская Империя, колониальное владение Великобритании

168

ГПУ – Главное политическое управление

169

Мэри Спенсер-Черчилль – младшая дочь Уинстона Черчилля

170

Secret Intelligence Service – Объединённая служба внешней разведки Великобритании

171

глава SIS с 1923 по 1939

172

Рагнар Ансельмович Окерлунд мичман Российского Императорского флота, служил в разведотделе штаба Колчака. В 1919 отправлен в Англию.

173

ОВиР – отдел виз и регистраций в структуре НКВД

174

Алиса Розенбаум (Айн Рэнд) – писатель и философ, эмигрировавшая из России в 1925

175

русский артист балета, балетмейстер по сюжету эмигрировал из СССР в 1924 вместе с частью своих учеников и оркестровой группой

176

балет «Петрушка» на музыку Стравинского по сценарию Бенуа.

177

солист балета, артист классического академического танца

178

Кобдо находится на территории Монголии, но в 1926 году независимый статус страны признан только СССР. Китайские государственные чиновники считают Монголию частью Китая. Белогорье тоже не признаёт МНР поскольку в её состав входит Урянхайский край, находившийся в вассальной зависимости от Монголии.

179

ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район КНР в двадцатые годы ХХ века независим ни от одного из китайских правительств того времени. СССР поддерживал в этом вопросе

180

предприятие по очистке драгоценных металлов от примесей

181

китайские города под управлением Германии. После 1917 захвачены Японией. В 1922 переданы Китаю

182

здравствуйте, как поживаете (алт.) уважительное приветствие старшего

183

Кучияк, Павел Васильевич – алтайский поэт и драматург и племени теленгитов

184

Анохин Андрей Викторович – учёный-этнограф, композитор, основоположник профессиональной музыки алтайского народа

185

Уткина-Воронина Антонина Александровна и Просвиркина Софья Константиновна – художницы сотрудничавшие с Анохиным в его путешествиях по Сибири

186

О! Джонни! Милый братик Джонни!

Content

Борис Рогов
АНАРХИСТ

ПРОЛОГ

1. КРАСНЫЙ УГАР

2. ПУТЕШЕСТВИЕ В ИНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

3. МОЛОТОМ ПО СЕРПУ

4. ОГНЕННЫЕ ДЕРЕВНИ

5. СКАЗКИ РЕК И КАМНЕЙ

6. ДЛЯ БРАТА БРАТ ПЕРВЫЙ ДРУГ

7. ТРАНСВАЛЬ, ТРАНСВАЛЬ СТРАНА МОЯ, ТЫ ВСЯ ГОРИШЬ В ОГНЕ

8 КАК НА ЧЁРНЫЙ ЕРИК

9. ЗА СТОЛОМ НИКТО У НАС НЕ ЛИШНИЙ

10. ЛИСТЬЯ ПРЯЧУТСЯ В ЛЕСУ

11. А ЕСАУЛ ДОГАДЛИВ БЫЛ

12. АЛТАЙ ДЛЯ АЛТАЙЦЕВ

13. ТЯЖЕЛО В УЧЕНЬЕ, ЛЕГКО В БОЮ

14. АЛТАЙ ДЛЯ АЛТАЙЦЕВ

15. КАРАКОРУМ

16. БИЙСКИЙ ПРОРЫВ

17. В СВОИ ПРАВА ВСТУПАЕТ АММОНАЛ

18. МОСКВА НЕ СРАЗУ ГРАБИЛАСЬ

19. ЕСТЬ ПО ЧУЙСКОМУ ТРАКТУ ДОРОГА

20. С НАШИМ АТАМАНОМ НЕ ПРИХОДИТСЯ ТУЖИТЬ

21. ПОЭЗИЯ РАБОЧЕГО УДАРА

22. НОЧЬ НАДВИГАЕТСЯ, ФОНАРЬ КАЧАЕТСЯ

23. ЧЕЛОВЕК-БОРЕЦ, КАРАТЕЛЬ, МСТИТЕЛЬ

24. ЭПИЛОГ. ПО СЛЕДАМ ОДНОЙ АВАНТЮРИСТКИ

Примечания