Александр Чернобровкин

Гезат

Глава 1

1

Вода была теплая, а вылез на берег, затрясся в ознобе. Чтобы согреться, быстрым шагом пошел к лесу, который начинался метрах в ста от кромки океана. В сапогах противно чавкала вода. Выйдя на траву, подумал, что на берегу могли остаться мои следы, поэтому прошел вправо метров двести, после чего повернул в лес. Луна, если и была, скрылась за тучами, и в потемках первое время с трудом различал деревья. Постепенно глаза привыкли, настроились на ночное виденье. Сказались предки-шахтеры или детство в подвалах. Иногда кажется, что у меня, как у кошек, глаза светятся в темноте. Углубившись в лес метров на пятьдесят, перестал чувствовать дуновения ветра. К тому времени озноб прошел, но сказать, что согрелся — это вряд ли. Прошел еще немного вперед, пока не наткнулся на широкую ель, под которой и устроил лежку из лапника. В изголовье положил сидор с продуктами и вещами. Достал из сагайдака лук, прислонил к стволу, чтобы высох до утра. Кто его знает, где я очутился. Вполне возможно, что сразу придется вступать в бой. Опять оказаться рабом мне никак не тарахтело. Сапоги набил мхом и прошлогодней хвоей, а потом надел на длинные сучки от обломанных веток. Рядом повесил сушиться портянки. Ноги укрыл спасательным жилетом, мокрым и тяжелым.

Я лежал в темном лесу и думал думы. Лучшей их иллюстрацией было протяжное и печальное уханье филина. Только устроишься, только начнешь жить в свое удовольствие — и на тебе! — наша песня хороша, начинай сначала! С другой стороны сам виноват. Если бы не шлялся по морям, то вел бы сейчас спокойную жизнь римского латифундиста. На кой черт мне понадобилось это олово?! Второй раз из-за него влипаю!

Как вырубился, не помню. Снился типичный сон судоводителя — вел судно на приличной скорости по узкому ручью и почему-то не садился на мель. Борта судна как бы раздвигали берега. При этом сердце колотилось от испуга, что вот-вот застряну.

Проснулся от стрекота сороки. Надрывалась она неподалеку от меня. Сперва подумал, что обо мне сообщает. Затем понял, что, во-первых, я неподвижен, а сорока реагирует только на идущих; во-вторых, вряд ли видит меня сверху под густыми еловыми ветками. Я беззвучно вытянул саблю из ножен, положил под правую руку. Не вставал, ждал, когда приблизятся, чтобы оценить силы и выбрать вариант защиты. Надеюсь, замечу их раньше, чем они меня. Сорока продолжила предупреждать о движении кого-то, хотя я слышал только ее. Может быть, портила охоту какому-нибудь хищнику, не очень крупному, рыси или волку. Они пока что есть в этих лесах. Постепенно стрекотание начало удаляться в сторону океана, а потом и вовсе стихло. Дикому зверью в светлое время суток на открытом берегу делать нечего. Скорее всего, это были люди, небольшая группа, иначе бы шумели громче, и искали они меня, пройдя по следам на берегу. Или меня косит мания преследования. Может, я не переместился, и это мои матросы искали меня или приходили в лес за валежником для костра.

Портянки высохли, а сапоги были сыроваты. Ничего, досохнут на ногах и будут плотнее облегать ногу. Спасательный жилет тоже не досох, но избавился от большей части воды и стал заметно легче. Я подумал, не выкинуть ли его? Если пойду пешком, каждый лишний килограмм будет в тягость. Решил оставить. Вдруг придется путешествовать по морю? Да и спасательный жилет можно использовать в роли дополнительного доспеха. Стрелы вязнут в пробке, и гладиус пробивает ее с трудом. Надел жилет поверх панциря. Лук высох, набрал жесткости. Я натянул навощенную тетиву, приготовил стрелы. Теперь готов встретиться с небольшим отрядом.

У меня была смутная надежда, что выйду на берег океана и увижу застрявшую на камнях шхуну. Увы, ни своего судна, ни даже камней разглядеть не сумел, хотя был отлив, и вода отступила далеко. Зато обнаружил на открывшемся океанском дне отпечатки босых ног трех человек, двух взрослых мужчин и подростка или взрослого с маленькими ступнями. Кто-то вышел на отмель со стороны леса и направился на север, туда, где будет Ла-Рошель. Вскоре следы пересеклись с другими, оставленными этой троицей ранее, которые шли с севера, а потом повернули к лесу по моим следам. Наверное, собирая на оголившемся дне моллюсков, наткнулись на мои следы и решили поискать выжившего моряка. Так что очковал я не зря.

Была у меня мысль отправиться на место будущей Ла-Рошели. Наверняка там есть какое-нибудь поселение, пусть и маленькое. Место для меня когда-то будет удачным. Следы искавшей меня троицы отбили желание испытывать судьбу. Пойду на юг. Не знаю, на сколько лет меня переместило, но до Средневековья на берегу Бискайского залива городов, вроде бы, не будет, а мне нужен именно город с многонациональным населением, где более терпимы к чужакам. В сельской местности одинокий путник — законная добыча каждого, кто рискнет напасть. Может быть, удастся украсть лодку в какой-нибудь рыбацкой деревеньке и добраться до Олиссипо (Лиссабона).

2

Это поселение я заметил вчера вечером. Оно располагалось на плоской вершине большого холма метрах в трестах от берега океана. Защищено валом высотой метра три, поросшего густыми кустами и деревьями, из-за чего не видны были даже крыши домов, только дымы. На берег были вытащены за зону прилива лодки длиной метра три-четыре с высокими бортами. Скорее всего, это рыбацкая деревенька. Ночью я посмотрел лодки. Не супер, конечно, но доплыть до Олиссипо можно. Осталось разжиться веслами и парусом. Вот и я ждал, спрятавшись в кустах неподалеку от холма, когда рыбаки выйдут на берег, чтобы отправиться на промысел. Надеюсь, договоримся по-хорошему, не придется их убивать.

После восхода солнца открылись ворота, ведущие вглубь материка. Из деревеньки вышли пастухи с собаками, крупными, с длинной шерстью, и одни погнали стадо коз и овец по дороге, наверное, на луг, а другие — свиней сразу в лес. Вслед за ними появилась большая группа мужчин, человек двадцать, вооруженных копьями и луками, которых тоже сопровождала стая крупных длинношерстных собак. Скорее всего, охотники. Эти тоже пошли по дороге. Ворота, ведущие к морю, оставались закрытыми, что было странно, потому что погода прекрасная, океан спокоен. Или я не знаю какую-то местную примету, которая предвещает шторм в ближайшее время.

На лай собак в лесу я не сразу обратил внимание. Думал, свиней пасут. Только когда услышал, что по лесу идет еще и группа мужчин в мою сторону, сообразил, что ищут меня. Видимо, лодки кто-то охранял ночью, а я прощелкал его. Или заметили меня еще вчера. В любом случае надо было делать ноги. На открытом месте меня легко окружат, поэтому побежал вглубь леса. Лай собак стал громче и заливистее. Может, вышли на мой след, а может, услышали меня. Старался бежать тихо, но постоянно наступал на сухие ветки, которые ломались с громким треском. К счастью, это были не овчарки, притравленные на человека, иначе бы давно уже догнали меня, и пришлось дать бой, который, как подозреваю, будет коротким. Лук плохой помощник в лесу, а с саблей против нескольких копий я продержусь не долго, даже доспехи не помогут.

Спасла меня речушка шириной метров восемь и глубиной чуть выше колена. Я, не раздеваясь и не разуваясь, пересек ее. На противоположном берегу прошел метров пять, после чего вернулся по своим следам и пошел посередине русла против течения, чтобы ветер с океана дул мне в спину. Речушка повернула в сторону моих преследователей, и стали громче слышны собачий лай и короткие фразы мужчин, затем начала подворачивать в противоположную сторону. Я шел по ней, с трудом передвигая ноги, которые вязли в илистом дне. Пот катил с меня градом. Взмок так, будто брел по шею в воде. Постепенно лай собак стал стихать, и я замедлил шаг. Метров через триста увидел скалистый мысок, который речушка огибала по сложной кривой. На него и вылез. Если догадаются, куда я пошел, то пусть поищут, где я выбрался из реки. Мокрые пятна от моих сапог должны быстро высохнуть, а других следов на камне не должно остаться. Стараясь шагать по камням и веткам, добрался до невысокого холма, поросшего соснами, где и сделал привал, потому что силы были на исходе. Завалившись на редкую траву, пробившуюся через толстый слой прошлогодних иголок и отломавшихся веточек, долго лежал неподвижно. Дыхание было тяжелое, хриплое, из-за чего сам себе напоминал загнанного коня. Вот и сплавал на лодке в Олиссипо!

Отдышавшись и успокоившись, разулся. Мокрые портянки выкрутил и развесил на кустике цветущей малины. Сапоги набил иголками и насадил на воткнутые в землю ветки. На сегодня отбегался. Если погоня не найдет, пробуду здесь до следующего утра, отосплюсь за предыдущую ночь, потому что кемарил в полглаза, боясь пропустить выход рыбаков на промысел.

Заодно обдумаю, куда идти дальше. Искать другую рыбацкую деревню и испытывать судьбу еще раз не хотелось. Может, это мне знак судьбы, чтобы не совался больше в море?! Как-то обидно становится: только налажу жизнь — и начинай сначала! Наверное, попробую в эту эпоху посидеть на берегу, посмотреть, чем всё кончится. Я помнил, что в этих краях города основывали на берегах рек километрах с тридцати-сорока от моря, чтобы пираты не могли напасть внезапно. Я сейчас находился южнее будущей Ла-Рошели. Севернее впадает в океан самая большая в этих краях река Луара, на берегу которой будет город Нант, основанный, как я знал, до нашей эры, но понятия не имел, какой сейчас год до или после нее. Южнее и намного ближе течет река поменьше под названием Шаранта. Хоть убей, не помню, будут ли на ней какие-нибудь очень древние города. Решил продвигаться на северо-восток, в сторону Нанта. Пусть идти дальше, зато больше шансов на успех.

3

Места тут, конечно, живописные. Не удивительно, что у французов будет врожденное чувство прекрасного. Впрочем, к тому времени, когда они осознают себя французами, большая часть лесов на территории их страны уже будет вырублена. Пока что много зверей и птиц, так что я не голодал, продвигаясь по звериным тропам генеральным курсом на северо-запад. Иногда выходил на лесные дороги, в основном лунными ночами, когда было мало шансов встретить кого-нибудь.

Доконало меня болото. Я не боюсь пересекать их. Надо лишь найти кабанью тропу и пройти строго по следам животных. С трудом переставляя ноги, я одолел довольно широкий участок. Дважды терял сапоги, которые засасывало в липкую грязь, находил их руками, высвобождал, выливал из них воду, после чего опять натягивал на ноги. В результате часа через четыре оказался на острове, поросшем березками. Дальше был еще более широкий участок, и березки, едва заметные вдали, в сторону которых уходила кабанья тропа, могли расти на таком же острове. Месить грязь еще несколько часов с непредсказуемым результатом у меня не было желания, поэтому, отдохнув, пошел в обратную сторону. На следующий день попытался обойти болото, которое заворачивало на юг и не собиралось заканчиваться. К вечеру вышел на лесную дорогу и решил топать по ней, причем днем. Дорога была укатанная, что говорило об интенсивном движении по ней. Осталось дождаться какого-нибудь обоза и примкнуть к нему. Риск, кончено, был, но путешественники реже нападают на попутчиков, потому что их сила в количестве: чем больше вас идет, тем меньше шансов быть убитыми и ограбленными.

Расположился я на холмике на краю болота. Он был покрыт кустарником, в котором легко спрятаться, особенно на той стороне, что обращена к болоту. С холмика дорога просматривалась в обе стороны примерно на километр. Я первым увижу путников и определю, хочу иметь с ними дело или нет. Ждать пришлось долго. С утра в сторону океана прошли три крестьянина с корзинами за спиной, наполненными чем-то легким, потому что шли бодренько. Где-то через час вслед за ними отправилась вторая группа из пяти человек. Потом первая группа прошагала в обратную сторону с пустыми корзинами, а вскоре и вторая. Обоз в нужную мне сторону появился после полудня. Я уже собирался перебраться на склон, обращенный к болоту, когда заметил выезжающих из-за поворота всадников. Было их шестеро. У четверых были усы, а у двоих еще и борода. Все в кожаных куртках с рукавами по локоть, штанах и сапогах. У предводителя еще и закинутый за спину плащ — прямоугольный кусок тонкой шерстяной материи в зеленую и коричневую клетку, застегнутый спереди блестящей заколкой, а также блестящая гривна на шее и по браслету на каждой руке. Для золотых украшения были слишком массивными, не по карману охраннику караванов. Скорее всего, из бронзы, надаренной до золотого блеска. Шлемов или каких-либо других головных уборов ни у кого не было. Длинные светло-русые или рыжие волосы собраны на макушке в конский хвост, свисающий назад. Вооружены охранники копьями длиной метра два с половиной и длинными мечами-спатами. Щиты круглые, из лозы, обтянутой кожей. Ехали медленно, лошади лениво переставляли неподкованные копыта. Подумал, не завалить ли всадников, чтобы обзавестись конем? И увидел, почему они не спешили — следом ехал обоз из арб, запряженных парами серых волов, довольно крупных. Несмотря на то, что арбы были нагружены всего лишь вровень с высотой кузова, без горки, волы тянули их с трудом. Что именно везли — не разглядишь, груз накрыт шкурами. Арб было семнадцать. На каждой по одному или два человека, одетые в льняные рубахи с V-образным вырезом спереди и длинными, ниже локтя, рукавами и штаны длиной чуть ниже колена. Все бородатые и босые. На каждой арбе у переднего борта были вставлены вертикально или положены на груз короткие копья и круглые кожаные щиты, но с первого взгляда было понятно, что это не профессиональные воины, как всадники. Замыкали обоз еще четверо конных. Видимо, крестьяне или ремесленники везли на продажу товар, наняв охрану.

Я сел так, чтобы меня заметили метров за сто и сразу поняли, что опасности не представляю. Путник решил отдохнуть и перекусить в тени деревьев. Холмик слишком мал, чтобы на нем спрятался отряд, представляющий опасность для обоза. Если вдруг сами решат напасть, у меня будет время расстрелять их в упор из лука, который лежал приготовленный к бою слева от меня. Расположился я так, что с дороги копьем меня не достанешь, придется сперва продраться через густые кусты.

Заметив меня, всадники придержали было коней, но сразу продолжили путь. Разве что поправили копья, лежавшие наискось на спине коня сразу за шеей. Это подсознание заставило убедиться в своей боеготовности. К холмику приблизились без явных признаков агрессии, хотя взгляды от меня не отрывали, пока я не поздоровался на иберском диалекте кельтского языка. Всадники вразнобой ответили и сразу расслабились. Меня легко перепутать с кельтом. Я такой же сероглазый овальноликий блондин высокого по нынешним меркам роста, как и многие из них. Говорю с акцентом, но кельты из разных племен иногда с трудом понимают друг друга. Помыслы у меня вроде бы мирные. Да и какую опасность один человек может представлять им, таким крутым воякам?!

Я подождал, когда мимо начали проезжать первые арбы, после чего собрал свое барахлишко и спустился на дорогу. На предпоследней ехал один возница, лицо которого прямо-таки излучало доброту и сердечность. На таких обычно без зазрения совести ездят односельчане, и все, включая добряка, считают, что так и надо.

Я поздоровался с ним и, без разрешения закидывая свои вещи в арбу, спросил:

— Подвезешь?

— Садись! — радостно произнес возница, будто это я согласился помочь ему, а не наоборот, и представился: — Меня зовут Таранис (Гром).

Я верю в проклятие имени. Родители по неясным пока мне причинам дают детям имена, за редким исключением, прямо противоположные тому, чем вырастет их чадо. Сидевший рядом со мной Гром, если исходить из ассоциаций с дождем, был, скорее, Радугой. К тому же, это еще и имя кельтского бога, аналога римского Зевса, а хоть что-либо божественное в вознице я так и не сумел разглядеть. Да и сам не тяну на защитника слабых, как переводится Александр с греческого.

Я назвал свое настоящее имя и объяснил:

— Мать у меня гречанка. Двум старшим братьям дал имена отец, а я родился после его гибели в бою и получил от матери греческое.

— Куда направляешься? — полюбопытствовал Таранис.

— Ищу, к кому наняться на службу, — расплывчато ответил я.

— Гезат? — задал уточняющий вопрос возница.

Гезатами (от гез — полутораметровое копье/тяжелый дротик с длинным листовидным наконечником, заточенным и с боков, благодаря чему можно наносить не только колющие, но и режущие удары) кельты называют воинов, которые отказались от семьи и племени, стали профессиональными вояками, продающими услуги любому, кто предложит хорошую плату; короче, наемники, псы войны.

— Да, гезат, — согласился я, потому что этот статус объяснял мое появление вдали от родных краев и владение дорогими доспехами и оружием.

— Едешь с гельветами воевать? — продолжил выспрашивать Таранис.

— С кем скажут, с тем и буду воевать, — опять дал я уклончивый ответ.

В предыдущую мою эпоху гельветы были союзниками кельтов в войнах с римлянами, даже били вместе последних, но от любви до ненависти путь короче, чем от стола до порога.

— Я слышал, в Бибракте вождь эдуев Дивитиак (Мститель) созывает воинов, чтобы вместе с римлянами дать отпор гельветам, — сообщил возница.

— Если возьмет меня в свое войско, примкну к нему, — сказал я и спросил в свою очередь: — А где сейчас римляне, не знаешь?

— Говорили, что их армия стоит возле Генавы, но, пока слухи до нас добираются, многое успевает измениться, — ответил он.

Генава — это будущая Женева. В предыдущую мою эпоху она уже была римским городом.

— Что ты знаешь о Дивитиаке? — поинтересовался я.

— Говорят, самый проницательный друид среди эдуев и мудрый их правитель. Он дружит с римлянами, позвал их на помощь. Боги сказали ему, что только вместе с римлянами эдуи одолеют гельветов. Его младший брат Думнорикс (Правитель подземного мира) командует армией эдуев, — рассказал Таранис.

Мне кажется, братьям-эдуям родители, как обычно, перепутали имена.

— А ты не эдуй? — полюбопытствовал я.

— Нет, мы — пиктоны! — с гордостью заявил он.

— Вас больше, чем эдуев? — продолжил я опрос.

— Меньше, но все равно мы сильнее! — похвастался возница.

— Вы в Бибракту едете? — задал я следующий вопрос.

— Нет, что ты! — воскликнул он. — Бибракта очень далеко. Мы едем в главный город нашего племени Пиктавий, везем туда соль. Большую часть отдадим вождю, как оброк, а остальное продадим.

На ночь остановились неподалеку от озера, которое плавно переходило в болото. У ближнего к нам берега глубины были метра три, а метров через пятьдесят вся поверхность была покрыта зелеными листьями-блинами кувшинок. Я прогулялся вдоль его берега, подстрелил и выпотрошил двух селезней. Обмазав обоих толстым слоем глины, положил в угли костра, на котором Таранис готовил в бронзовом котелке бобовую похлебку, и подкинул валежника, чтобы жара было больше. Пиктон наблюдал за мной с интересом. Такой вариант приготовления дичи был для него в диковинку. Когда обе глиняные «куклы» запеклись до твердости камня, выкатил обе из костра, дал остынуть, после чего кинжалом расколотил их сверху. Утиные перья прилипли к запекшейся глине, удаляясь вместе с ней и открывая мясо, тушеное в собственном соку. Оно парило, источая такой аппетитный аромат, что слюни потекли у всех, кто находился по соседству. Мы поделились с соседями, а они дали нам по куску копченого окорока. К наступлению темноты я стал полноправным членом пиктонского отряда.

4

Мой наметанный глаз сразу опередил, что впереди опасный участок. Узкая дорога проходила там между двумя холмами, поросшими густыми кустами и деревьями. Быстро не развернешься, удрать будет трудно. Если бы я был грабителем караванов, то именно здесь устроил бы засаду, перекрыв этот участок с двух сторон. На походе к нему дорога шла по большому лугу, так что у грабителей было бы время оценить наш потенциал и принять решение. Когда подъезжали к холмам, я почувствовал взгляд, враждебный, острый. Не стал говорить об этом Таранису, но с арбы спрыгнул, приготовил лук и пододвинул открытый колчан к ближнему борту, чтобы было легко вытягивать стрелы.

— Собираешься поохотиться? — спросил пиктон.

— Типа того, — уклончиво ответил я, потому что не хотелось выглядеть пугливым, потому что, если нападения не будет, на привале я стану объектом для подковырок.

Обоз медленно катил между холмами, а никто на нас не нападал. На обоих склонах беспечно щебетали птицы, что указывало на отсутствие там людей. Прошли, как по мне, самое удобное место для налета. Впереди стал виден выезд на следующий луг, такой же большой, как и предыдущий. И оба не используются. Может быть, из-за близости болот — генератора самых разных болезней.

Налет начался внезапно. Впереди из-за холма выехали десятка три всадников и понеслись рысью на наших охранников. Это тоже были кельты в кожаных доспехах и с длинными копьями. Отличались от наших охранников только тем, что плащи были у всех, причем самых разных цветов, но обязательно в клетку. Гикали они одни в один, как и те, что в предыдущую эпоху служили под моим командованием.

— Туроны! — испугано воскликнул Таранис и завертелся на сиденье, решая, что первое схватить — копье или щит?

Обоз сразу остановился. Возницы с передних арб похватали оружие и щиты и заспешили на помощь охранникам, скакавшим во главе обоза. Скакавшие в хвосте тоже рванули туда по обочине дороги.

Я остался на месте. Если это все нападающие, то с ними справятся и без меня, а если не все, то остальные должны ударить с тыла. Что и случилось. Во втором отряде было человек двадцать. Как догадываюсь, силенок у них было маловато, поэтому первый отвлекал внимание, оттягивал на себя охрану, а второй должен был легко захватить несколько арб с товаром и отступить с ними. Но что-то пошло не так. Точнее, на их пути оказался я.

Первая стрела завалила налетчика, скакавшего впереди. Он был без шлема. Длинные густые русые волосы были уложены в замысловатую прическу, из-за чего напоминали ореол, какой будут рисовать а иконах вокруг лика святого. Картинно раскинув руки, которыми держал копье и щит, налетчик завалился на круп своего коня, а потом — на землю. К тому времени по стреле получили еще два его соратника. Один сразу свалился с лошади, а другой начал разворачиваться и получил вторую стрелу в район поясницы. Следующий налетчик успел подставить щит. Стрела пробила его, но нанесла ли серьезную рану — не знаю, потому что вперед вырвались два других всадника и закрыли его. Я расстрелял их уже перед цепью возниц, выстроившихся поперек дороги и образовавших хиленькую стену щитов. К тому времени остальные нападавшие решили, что не так уж им и нужна добыча. Проехались, размялись — пора и честь знать!

Впереди тоже отбили атаку. Нападавшие еще вертелись на безопасном расстоянии перед нашими охранниками, усиленными отрядом возниц, но было понятно, что тянут время. Скоро они увидят, что второй отряд отступил, и последуют его примеру.

Не зная, какие обычаи у пиктонов насчет добычи, захваченной в бою, я решил не щелкать клювом, пошел собирать трофеи. Оба ближних налетчика были еще живы, но у обоих раны в живот. Чтобы не мучились долго, перерезал им сонные артерии. Алая кровь вырывалась толчками, быстро впитываясь в сухую светло-коричневую землю. Снял с них ремни с бронзовыми бляшками, у одного овальными, а у другого квадратными, и ножнами со спатой слева и ножом справа. Щиты их сложил стопкой и сверху кинул копья и ремни. Шлемы, куртки, штаны и сапоги меня не интересовали. А вот лошади — да. У обоих жеребцов расстегнул повод и привязал его к ветке деревца, росшего на склоне холма у дороги. Затем перешел к дальним неудачникам. Эти все были мертвы. У первого убитого мной налетчика снял с шеи гривну из электрона — сплава золота и серебра — и два бронзовых браслета с рук. Еще три браслета снял с остальных двух. Собрав щиты и оружие, погрузил на двух лошадей, а на третью, принадлежавшую командиру, сел сам.

Возницы все еще стояли перед обозом, хотя строй уже распался. Никто из них не подошел к убитым мной налетчикам. Видимо, делить между всеми добытое в бою не принято.

— Остальное ваше, — сказал я им.

— Тебе больше ничего не надо? — задал уточняющий вопрос Таранис.

— Нет, — ответил я. — Вся добыча с одного убитого твоя, а остальное пусть поделят между собой.

Повторять не пришлось. Бросив на землю щиты и копья, возницы кинулись шмонать жмуриков. Забрали все, вплоть до грязных портянок. Оказалось, что я недоглядел бронзовые сережки. Таранис забрал их себе, хотя и так получил больше всех.

Не обошлось без потерь и с нашей стороны: погибли два охранника и два возницы. Мне тут же предложили занять место одного из охранников, пообещав заплатить солью. Я согласился, хотя при тех деньгах, что у меня есть, и тех трофеях, что захватил сегодня, именно щепотки соли мне и не хватало для полного счастья. Мое место было в хвосте обоза вместе с двумя охранниками. Два других перешли в передовой отряд.

— А кто такие туроны? — спросил я Тараниса вечером на стоянке.

— Племя, которое живет севернее нас, за болотами. Они нападают на нас, мы — на них, — рассказал возница.

— Да, скучать друг другу вы не даете, — сделал я вывод.

Глава 2

5

Чтоб я сдох, если Пиктавий — это не будущий Пуатье! Не так уж и много в этих краях известковых плато, омываемых с севера и востока одной рекой и с запада другой, названия которых я забыл. На части этого плато и расположен сейчас город. В предыдущий мой визит сюда он был намного больше и защищен каменными стенами и башнями. Сейчас и то, и другое деревянное, и ниже. Зато три надвратные башни уже сложены из камня, плохо обработанного.

Обоз расположился на затоптанном лугу возле городских стен. На этом месте проводят ярмарки, одна из которых и началась через два дня после нашего прибытия. Съехались продавцы и покупатели со всей территории пиктонов и из прилегающих земель. Я оставил себе двух лошадей, а остальных и другие трофеи продал, заработав приличную сумму серебряных монет, отчеканенных в разных местах. Преобладали, конечно, римские, но были и кельтские, в том числе и эдуйские, на аверсе которых была стилизованная голова воина в шлеме, а на реверсе — странный конь с тоненькими ножками, из-за чего был похож на кузнечика. Часть выручки потратил на доспех для коня, заказав шанфрон (защиту головы) и пейтраль (защиту груди). Кельты славятся, как отменные кузнецы. Некоторые знают секрет изготовления булата. Само собой, конский доспех мне сделали из обычного железа, но хорошо прокованного и закаленного. Шорник сделал из тонкой шкуры внутренний слой, чтобы не натирали коню тело. Затем шорник изготовил под моим руководством седло, а кузнец — стремена и шпоры. Пока что всё это в диковинку. Почти все мужское население Пиктавии пришло посмотреть на седло со стременами.

Поскольку задерживаться надолго в этих местах не собирался, пока кузнец и шорник выполняли заказ, я начал искать караван, который отправится после ярмарки в сторону Бибракты, и наткнулся на римского купца. Точнее, это был потомок воина-галла, выслужившего гражданство и надел земли возле Массалии — сутулый мужчина с длинными носом и усами и печальными глазами. Я еще подумал, что покупали товар у него из жалости. Звали купца Кайден (с кельтского — Воин) Туллий. Видимо, папаша служил в легионе, которым командовал кто-то из патрицианского рода Туллиев, и был уверен, что сын пойдет по его стопам. Привез купец римские товары, в основном предметы роскоши: дорогие ткани, украшения, посуду, в том числе стеклянную. Как ни странно, покупателей на такой товар было много, хотя большая часть пиктонов жила довольно бедно.

Заодно он развеял мои последние надежды, проинформировав о ситуации в Римской республике:

— Консулами в этом году два плебея — Авл Габиний и Луций Кальпурний Пизон Цезонин. Проконсул обеих Галлий — Гай Юлий Цезарь.

Услышав последнее имя, я огорчился, поняв, что перемещение произошло, и обрадовался, будто встретил старого знакомого. По крайней мере, теперь я знал примерно, в каком историческом отрезке нахожусь, и помнил о Гае Юлии Цезаре главное — что он победит всех, кроме Брута.

— Проконсулу постоянно нужны воины. Если хочешь, нанимайся ко мне охранником. После ярмарки поеду домой через те земли, где сейчас его армия, — предложил Кайден Туллий, которому я представился, как галл из Иберии, который ищет, к кому бы поступить на службу.

Я, конечно, согласился. От безделья занялся изучением нравов и обычаев кельтов. Раньше имел дело с ушедшими из своего племени на службу в римскую армию, которые уже были романизированными и жен имели других национальностей, поэтому не глубоко вникал в их менталитет и традиции. Сейчас находился в, так сказать, естественной среде обитания, имел возможность наблюдать и уточнять непонятные моменты. Увиденное удивило меня. Был уверен, что классовое расслоение в кельтском обществе, конечно, есть, но не ожидал, что такое глубокое, почти не уступающее римскому. Наверху находилась военно-религиозная элита, которой принадлежала власть и большая часть земель. Несмотря на то, что друидом мог стать только имеющий необходимые способности (какие именно — чужакам знать не положено), главным священнослужителем всегда был человек из знатного рода. То есть черновую религиозную работу выполняли способные, а административную — знатные. На втором уровне находились воины, которые служили знати, были ее параситами или, на римский манер, клиентами. Приходил бедняк к вождю и предлагал свои услуги, обязуясь служить, не щадя живота. За это получал скот или доспехи и оружие на раскрутку, за которые, в придачу к службе, каждый год отдавал «проценты», а потом и «тело» ссуды. В итоге, если парасит не погибал в бою, вождь нехило наваривался на нем. Выживший воин тоже не жаловался, потому что становился богаче, чем был, и приобретал более высокий статус, освобождающий, к тому же, от всяких поборов, которыми облагались все остальные. На третьем уровне были свободные землевладельцы не из знатных родов, купцы и богатые ремесленники, в первую очередь кузнецы. Этих стригли, но в щадящем режиме. На следующем находились крестьяне и наемные рабочие, с которыми обходились даже хуже, чем римляне со своими. Хотя беднота тоже называла себя кельтами, по большей части были представителями покоренных народов. Я заметил, что иногда с рабами обращались лучше, чем со свободными крестьянами. Видимо, исходили из принципа «Кто не воин, тот не достоин уважения», хотя крестьяне постоянно привлекались в ополчение. Так что принципы будущего феодального общества, которое ярче всего расцветет именно на занимаемых кельтами землях, уже имелись в полном объеме. Видимо, феодализм — это не общественно-экономическая формация, а образ жизни кельтов, который переймут соседи.

Второй яркой чертой была тяга кельтов к поединкам. Рыцарские турниры появятся в этих местах не на пустом месте. При врожденной тяге кельтов к скандалам, разборкам, бои происходили постоянно. Само собой, ни одна попойка не проходила без определения, кто сильнее. Между друзьями-приятелями выяснение отношений происходило на дрынах или деревянных мечах, но иногда сражались и по-настоящему, со смертельным исходом.

Еще одним совпадением с рыцарским обществом была традиция у знати отдавать своих детей в подростковом возрасте на воспитание в чужие семьи. Девочек до достижения четырнадцати лет, после чего быстро выпихивали замуж, а мальчиков — до семнадцати. Только в этом возраста сын получал от того, у кого жил и учился военной премудрости, щит, копье и спату, и с этого дня имел право прийти вместе с отцом на площадь, где проходило вече, или на религиозный праздник

Красноречие у кельтов считается вторым по важности талантом после воинского искусства. Бахвалиться могут долго и с упоением. Поливать грязью врагов тоже. Писать, читать и считать, кроме друидов, умеет мало кто, в основном купцы, торгующие с римлянами. Для записей обычно используют латынь и римские цифры. При этом собственная архаичная письменность у кельтов есть. Буквы представляют собой вертикальную черту, на одной или обеих сторонах которой добавлены горизонтальные или косые черточки. Пользуются ей редко, потому что знания передаются в устной форме, в виде незамысловатых тонических стихов. У друидов обучение может продолжаться лет двадцать, пока ученик не запомнит все, что обязан знать. Кстати, календарь у кельтов лунный, сутки начинаются в полночь. Поэты в большом почете, путешествуют без опаски, потому что обычные люди боятся нападать на них, иначе будут наказаны богами. Главный поэт племени назывался аллав. Его свита могла состоять из двадцати четырех человек, и каждый, у кого они соизволят остановиться, сочтет за честь накормить, напоить и уложить спать эту ораву халявщиков.

В одежде кельты большие щеголи, если этим словом можно обозначить склонность ко всему яркому, блестящему. К головным уборам относятся с презрением. Исключение делалось для шлема в бою, да и то не всегда. Почти у всех были красивые, густые, длинные волосы. В отличие от римлян, лысые среди кельтов встречались очень редко. Мужчины ходили с распущенными гривами или собранными на макушке или сзади в конский хвост. Многие мыли волосы в известковом растворе, иногда подкрашенном красной краской, и потом сооружали замысловатые, высокие прически цвета светлой ржавчины, которые в сухую погоду держались по несколько дней. Женщины заплетали волосы в косы: незамужние в одну-две, замужние в три и больше. Обязательным элементом одежды мужчины были штаны, кожаные или шерстяные, длиной до колена или ниже. Рубахи или, как называли римляне, туники имели рукава длиной до локтя или запястья, причем носили их и мужчины и женщины, но у последних были длиннее, иногда до ступней. В холодную погоду или во время торжественных мероприятий и мужчины, и женщины носили плащи с капюшоном, которые были самых разных цветов, но обязательно ярких и не менее двух, чаще в клетку, но и в полоску тоже встречаются не редко. Одежда украшалась бляшками, бусинками, бисером, вышивкой, вставками другого цвета, бахромой. Количество украшений не поддавалось подсчету: гребни и заколки для волос, шарики в первую очередь из золота и серебра на концах кос или отдельных локонов, диадемы, серьги, причем и у мужчин тоже, гривны, бусы и ожерелья, заколки для плащей, перстни и кольца, иногда по два на пальце, браслеты, как ручные, так и ножные, пряжки и пластинки на ремнях… Про украшение оружия, ножен, щитов, конской сбруи и вовсе молчу. Чем богаче был кельт, тем больше на нем висело блестящих побрякушек. Женщины в придачу злоупотребляли косметикой: румянились, выбеливали мукой лицо и шею и подводили сажей глаза так, что я иногда пугался, увидев такую маску. Римские модницы на фоне кельтских выглядели скромницами. При этом кельты, особенно знать, были очень чистоплотны, часто посещали бани, используя вместо мыла растительные масла. Бедняки ходили босиком, а те, кто жил лучше, носили кожаные сандалии или башмаки. Иногда верх башмаков делали из льняной ткани яркого цвета, а подошву из кожи.

Зато образ жизни у всех слоев общества был довольно простой, я бы даже сказал, спартанский. Мебели в домах было минимальное количество — топчаны и сундуки. Ни стульев, ни табуреток. Едят, сидя на полу. Может быть, поэтому пол всегда застелен соломой или тростником. Дома — одноэтажные постройки, возведенные из камня и дерева и с соломенными или камышовыми крышами, иногда круглые и разделенные на отсеки, выходящие открытой стороной к центру, в котором горел костер для приготовления пищи и обогрева помещения, причем дым выходил через дыру в крыше — были малы, даже у знати всего в три-четыре комнаты. Исключением были длинные воинские дома, в которых вожди пировали со своей дружиной, и большие храмы, которые называют неметонами и которые представляют собой две стены, сложенные по кругу, внешняя из крупных камней с низким и узким входом с востока, а внутренняя из маленьких с входом с запада. В общем, примитивненький лабиринт. Как мне сказали, с внутренней стороны во второй стене много ниш, в которых выставлены черепа и забальзамированные головы убитых врагов, принесенные в жертву богам. Особо ценных пленников умерщвляли прямо в храмах, расстреливая из луков или распиная на кельтских крестах, у которых перекрестье охватывало кольцо. Кельты верят в переселение души, а место ее, по их верованию — в голове. Если отрезать голову и увезти подальше от тела, то переселение не случится. Душа будет существовать в черепе и помогать тому, кому он принадлежит. Поэтому часто можно увидеть череп, прибитый к стене дома, или забальзамированную голову в нише в доме, или, у очень богатых, покрытую золотом и превращенную в чашу для питья вина. Изображение ее, по мнению кельтов, тоже помогает, и у многих воинов навершие спаты в виде человеческой головы. По слухам, в неметонах стоят истуканы, изготовленные из сердцевины дуба, которые являются воплощением богов, но я их не видел, поэтому ни подтвердить эту информацию, ни опровергнуть не могу, как и рассказать что-либо о друидских ритуалах, потому что представителей других племен не пускали в храмы, чтобы, наверное, не занесли порчу.

Кстати, то, что узнал здесь о друидах, сильно отличалось от того, что мне втюхивали в двадцать первом веке. На самом деле подавляющая их часть была обычными шарлатанами, изучившими обряды и мифологии и ничем не отличавшимися от тех же попов или мулл. Обладающие провидческим даром или другими экстрасенсорными способностями встречались редко, как и у любого другого народа, и их называли великими друидами. Славу этих исключений и перенесли потомки на всех служителей культа.

Год у кельтов начинается в ночь на первое ноября. Сейчас этот праздник называется Самайн. В это день открываются ворота в Иной Мир, и вся нечисть шляется среди людей. Символ этого праздника — голова с двумя лицами: одно смотрит в наш мир, а другое — в иной. Видимо, будущий Хеллоуин — это модификация Самайна с заменой головы на тыкву. У кельтов четыре времени года, которые не совпадают с нашими зимой, весной, летом и осенью. С ночи на первое ноября и начинается первое время года. В ночь на первое февраля — второе. Это праздник богини Бригиты, покровительницы пастухов. С этого дня начинают доить овец. Третий период — в ночь на первое мая, в праздник бога Белена, покровителя земледельцев. Везде зажигают по два костра и прогоняют между ними скот, чтобы отогнать злых духов. Четвертый период начинается в ночь на первое августа, но празднуется дольше предыдущих — пятнадцать дней до и пятнадцать после. Это праздник бога Луга, отвечающего за сохранность собранного урожая, сытую жизнь до следующего. Остальные боги, а их у кельтов множество, причем у каждого племени свой главный, выполняли какую-то одну функцию или были, так сказать, многостаночниками. Пожалуй, общим был только Сукелл (Добрый Воин) — бог войны, женатый на Нантосвелте (Деве Извилистого Потока), которая прилетала в мир людей в виде ворона — обязательного спутника всех войн и, пожалуй, главного выгодополучателя.

Вот такие они — нынешние кельты, которых я буду встречать в Уэльсе, Шотландии, Ирландии, Бретани, и не только в двенадцатом веке, но и в двадцать первом. Они сохранят свой язык и кое-какие обычая, традиции и национальные черты, в первую очередь любовь к блестящим предметам и склонность к позерству и хвастовству. Впрочем, и французы, которые будут гордо называть себя галлами, но в большинстве своем окажутся потомками германцев, возведут дешевые понты в национальную религию.

5

До Бибракты мы добирались двадцать семь дней, сделав трехдневные остановки в расположенной между рекой и болотом столице битуригов Аварикуме, будущем Бурже, и эдуйском городе Горгобине, который я не смог идентифицировать ни с каким городом будущего. Столица эдуев — это, скорее, большая крепость, а не город. Находилась она на плато высокого и труднодоступного холма с тремя вершинами, обдуваемого всеми ветрами, довольно сильными и холодными даже летом. Как догадываюсь, выбрали это место для крепости не только из-за того, что нелегко ее будет захватить, но и отсюда можно контролировать верховья рек Луары и Соны, которые сейчас называются Лигер и Арар, и Роны (Родана). Защищена Бибракта где рвом и валом с палисадом, где стеной из камня и дерева. Башни каменные, но низкие, почти вровень со стеной, только фронтальные у главных ворот выше метра на два. Внутри на площади около полутора квадратных километров размещалось много амбаров, сеновалов и складов, забитых до отказа, и больших домов-казарм, сейчас пустующих. Воины, собиравшиеся дать отпор гельветам, предпочитали жить в палатках и шалашах в долине у подножия холма, на берегу сильно обмелевшей речушки, где было теплее и безветреннее. На вершине в большом двухэтажном доме постоянно обитал только вождь эдуев Дивитиак и его параситы и слуги. Видимо, таким образом, оправдывая имя, мстил самому себе и им. Я так и не увидел его ни разу за все время пребывания в крепости и ее окрестностях.

Зато с Думнориксом встретился на второй день. Был он высокого роста и крепкого сложения. Светло-русые волосы эдуйского командующего были помыты в известковом растворе и уложены в прическу, напоминающую шлем, который римляне называли кельтским, хотя это была, скорее, упрощенная модификация коринфского, нижний край которого опирался на плечи. Волевое лицо выбрито недавно, кроме усов, широких, западавших в рот, и длинных. Глаза серые. Нос прямой длинный с широкими ноздрями. На Думнориксе висели золотые серьги в виде колокольчиков, золотая гривна со змеиными головами на обоих концах, золотая застежка пурпурного плаща в виде вставшей на дыбы лошади, по два золотых браслета с растительным орнаментом на каждой руке, по золотому кольцу или перстню с красной с черными пятнышками яшмой на каждом пальце, кроме больших, широкий ремень с овальными золотыми пластинками, на которых барельеф дерева с низким толстым стволом и широченной кроной, из-за чего сперва принял за гриб, висевшая справа метровая спата с рукояткой из слоновой кости и навершием в виде золотого шара, скрытая в ножнах, выложенных золотыми пластинами с барельефом в виде сражающихся кельтов-копейщиков, золотые пластинки в виде прилегшего кабана, прикрепленные к подъемам сапог. К украшениям, наверное, надо отнести и разноцветный бисер по вороту белой рубахи, ее подолу и краям рукавов, которые были длиной до локтя, и золотого цвета бахрому по боковым швам черных шерстяных штанов. В общем, во всех отношениях блестящий представитель кельтского народа. Сопровождали его десятка два чуть менее блестящих.

Проходя мимо меня, завтракавшего стоя возле тележки, с которой пожилая эдуйка продавала молоко и свежие лепешки, Думнорикс скользнул по мне взглядом, потом остановился, посмотрел пристально. Наверное, я был для него таким же диковинным экземпляром, как и он для меня. Я похож на кельта, одет не бедно и при этом не обвешан блестящими предметами, даже рукоять и ножны сабли из недорогих материалов.

— Новенький? — спросил он.

— Вчера вечером прибыл, — ответил я.

— Откуда? — задал Думнорикс следующий вопрос.

— Из Иберии, — дал я ответ.

— Хочешь стать моим параситом? — то ли поинтересовался, то ли предложил он.

— Я — гезат, — то ли проинформировал, то ли в мягкой форме отклонил я предложение.

— Выбор, достойный настоящего мужчины! — похвалил Думнорикс и пошел дальше, перебрасываясь приветствиями и короткими фразами со знакомыми воинами.

Задерживаться надолго в кельтской армии я пока не собирался. Посражаюсь с гельветами, постараюсь захватить трофеев побольше, разузнаю ситуацию в Римской республике и окрестностях и решу, где и чем заниматься дальше. По-любому роль парасита Думнорикса моей мечтой не являлась. Боюсь умереть от смеха, живя среди этих кичливых клоунов.

Более того, я специально не присоединялся ни к одному отряду, в том числе и к гезатам, которых здесь было сотни три. Такое в кельтской армии было редкостью, в виду повышенной стадности нынешних людей всех национальностей, но не запрещалось. Так я смогу в любой момент покинуть войско, если мне в нем не понравится.

Во второй половине дня перед самым заходом солнца Думнорикс собрал воинов на лугу неподалеку от дома, в котором жил, и объявил, что послезавтра отправляемся к реке Арар на соединение с римской армией, после чего дадим сражение гельветам. Последние из-за постоянного и все усиливающегося давления германцев перемещались по правому берегу реки, землям эдуев, со своих исконных земель, расположенных на территории будущей Швейцарии, в сторону Иберии, где хотели бы осесть в роли союзников Рима. Союзниками они были теми еще. Это именно гельветы прогнали сдавшихся легионеров легата Гая Попиллия Лената под ярмом, а я избежал позора, уплыв ночью на плоту. Об этом унижении помнили не только победители и побежденные, но даже эдуи, не имевшие к тем событиям никакого отношения. Римляне пытались помешать переселению. Им хотелось иметь защитную прослойку от германцев, которые в случае ухода гельветов подойдут вплотную к северным землям Республики. Вот мы и пойдем объяснять гельветам, что они не правы.

6

Мы едем по разоренным эдуйским землям вслед за гельветами. В нашей небольшой армии около трех тысяч всадников. Никакой пехоты и обоза. Все нужное, включая запасы еды, каждый везет сам. Как мне рассказали, это Думнорикс уговорил секванов, соседей эдуев и союзников римлян, пропустить через свои земли гельветов, которые пообещали никого не грабить и не убивать. Оказывается, наш командир женат на дочери Оргеторига, бывшего вождя гельветов, который и уговорил соплеменников перебраться на новое место жительства, но покончил с собой в прошлом году после обвинения в попытке узурпировать власть, за что мог быть сожжен на костре. Теперь мы могли видеть результат решения Думнорикса: сожженные деревни, трупы убитых крестьян, вытоптанные поля с недозревшими зерновыми, на которых, видимо, пасли лошадей и другой скот… Знал бы я, что Думнорикс такой дурак или подлец, не примкнул бы к армии эдуев. Можно, конечно, и сейчас свалить, но решил с ними добраться до римских легионов и посмотреть, как в них сейчас обстоят дела и нет ли привлекательной вакансии? Если не окажется, отправлюсь в Рим. В столице больше шансов встретить Удачу, едущую на хромой норовистой кобыле, и схватить ее за длинный чуб.

Никто точно не знает, где сейчас основные силы гельветов. Разведку не высылают, полагаются на показания уцелевших местных жителей. Говорят, что где-то рядом, поэтому все едут в доспехах. И без них к полудню, когда солнце начинает припекать на полную, едешь мокрый от пота, а уж в доспехах я чувствую себя мясом, законсервированным в собственном соку. К привалу даже кожаные штаны будут мокрыми насквозь. В придачу от лошадей, а их много возле меня, несмотря на то, что плетусь в хвосте армии, идет такой ядреный духан, что подташнивает и кружится голова.

Рядом скачут всадники-эдуи и из других племен, примкнувшие к ним. У кого-то личные счеты с гельветами, кто-то решил добыть трофеев. На войне всегда найдется возможность стать немного богаче. Впрочем, и прямо противоположная тоже. У меня с попутчиками нормальные, можно сказать, приятельские отношения. Среди кельтов мало лучников да и те не ахти, редко подстреливают дичь, а я добычливый охотник, и к вечернему привалу успеваю разжиться косулей или кабанчиком. Поскольку в такую жару мясо быстро протухает, отрезаю лучшие куски себе на ужин и завтрак, а остальное раздаю попутчикам. Они отдаривают мукой, крупами, бобами… Единственное, чего в эдуйской армии не достанешь — это вино. Не потому, что сухой закон, а как раз наоборот — выдувают сразу. Кельты пьют вино неразбавленным и в неприличном количестве, пока не потечет из всех дыр. У валлийцев, шотландцев, ирландцев эта привычка сохранится, а вот французы будут пить много, но при этом не нажираться, что косвенно доказывает их некельтское происхождение.

С головы армии к хвосту передается весть, что добрались до места ночевки. До захода солнца еще часа два, но, наверное, Думнориксу надоело трястись по жаре или не спешит воевать со своими родственниками по жене. Я отдаю повод запасного коня эдую Дуффу (Темному) — натуральному светлокожему блондину, чтобы присмотрел за ним, пока буду охотиться, и сворачиваю с дороги на первую же тропинку, ведущую в сторону горного отрога. Воздух в лесу чище и, как кажется, прохладнее. У меня сразу улучшается самочувствие и следом за ним настроение. Не портят его даже ветки деревьев, от которых приходится постоянно уклоняться. Минут через пятнадцать выезжаю на лужайку. Через нее течет ручей с чистой и холодной водой, от которой сводит зубы, причем не только у меня. Мой очередной Буцефал жадно припадает к воде ниже по течению ручья, втягивает большое количество, после чего сразу поднимает голову и трясет из стороны в сторону, будто отгоняет мух и слепней. Впрочем, и насекомые тоже достают его, не перестает хлестать хвостом и стричь кожей. Я снимаю шлем, ополаскиваю лицо и лью воду на мокрую от пота голову. Сдерживаю желание содрать с себя панцирь с кольчужными ожерельем, рукавами по локоть и юбкой до коленей с разрезами спереди и сзади, наручи и поножи, потому что всякое может случиться, а надевать их без посторонней помощи трудно.

Мои доспехи стоят целое состояние. Дороже, но не надежней, разве что у Думнорикса, и только из-за золотых нашлепок в самых неожиданных местах. Благодаря доспехам, у меня довольно высокий статус в эдуйской армии. Конечно, сами по себе они на таком молодом парне, а мне, вроде бы, опять меньше девятнадцати, ничего не значили бы, потому что мог получить по наследству, но купец Кайден узнал от пиктонов с соляного обоза, что я завалил пятерых туронов, и, как догадываюсь, поделился этой информацией с эдуями. Воин, который в одной стычке убивает столько врагов и захватывает столько трофеев, вполне может и сам купить такие дорогие доспехи.

Я сажусь в тени бука, чтобы отдохнуть и дать коню пощипать сочной травы. Возле места стоянки у него будет тысячи три конкурентов. К тому времени, когда мы вернемся, всю хорошую уже подчистят. Буцефал скубет жадно и так громко, будто распарывает куски плотной материи. Благословенные здесь места: и климат хороший, и земля щедрая и красивая. Поэтому за нее будут постоянно воевать, поливать кровью, чтобы стала еще плодороднее.

Отдохнув, еду дальше по узкой и извилистой звериной тропе. Она выводит меня к большому лугу, на котором пасется стадо серн, голов двадцать. Это самки с недавно рожденными детенышами и самцы-двухлетки. Взрослых самцов — моя основная добыча — не увидел. Одна самка стояла на стреме, а все остальные, за исключением детенышей, быстро щипали траву. Ветер был почти на меня, поэтому привязал коня и подкрался поближе. Выбрал молодого самца с длинными острыми ушами, короткими, загнутыми назад рожками и красновато-бурой шерстью, похожего на домашнюю козу. Он так увлеченно набивал брюхо, что не услышал щелканье тетивы, среагировал только на тревожный свист дежурной самки, которая оказалась бдительнее, но было уже поздно. Стрела вошла в правый бок и прошила тело насквозь. Самец подпрыгнул на месте и приземлился на подогнувшиеся передние ноги, перекувыркнувшись через голову. Попробовал встать — и завалился на бок. Он еще дышал, когда я подошел и перерезал горло, чтобы прекратить мучения и стекла кровь. Стадо к тому времени взбежало по склону и скрылось между деревьями. Весил самец килограмм тридцать пять. Значит, чистый вес будет килограмм двадцать пять. Этого хватит и мне, и Дуффу, и еще человекам десяти.

Прикрепив добычу позади седла, поскакал по звериной тропе, идущей вниз по склону под углом к дороге, по которой двигалась армия, чтобы выехать поближе к месту ночевки. Тропа оказалась замысловатой. Вскоре она наткнулась на скалу и полезла вверх по склону. Я думал, обогнет препятствие и вернется к предыдущему направлению, но не тут-то было. И свернуть с нее не было желания, потому что по обеим сторонам густой лес. Был бы пешим, ломанулся бы напрямую, а на коне такой маневр мог закончиться печально, в том числе и для всадника.

Голоса услышал задолго до того, как добрался до дороги. Несколько мужчин обменивались радостными репликами. О чем говорили, разобрать не мог из-за большого расстояния, но вроде бы общались на неизвестном мне языке. Двигались в мою сторону, то есть теоретически могли чуть дальше спуститься к месту ночевки нашей армии, так что это, скорее всего, воины из какого-нибудь некельтского племени, присоединившегося к эдуям, а может, и нет. На всякий случай, заметив, что впереди звериная тропинка выходит к дороге, я спрятал коня в кустах и прошелся. В этом месте дорога делала крутой поворот, огибая скалистый выступ и затем уходя влево и вверх по склону. Я замаскировался в кустах напротив выступа, приготовив на всякий случай лук и стрелы.

Голоса становились все громче, и вскоре к выступу приблизился отряд из двадцати трех всадников, которые вели восемнадцать пленников, женщин и подростков. У каждого пленника руки были связаны за спиной, а на шее петля с поводом, конец которого держал всадник, хозяин добычи. На крупах лошадей были закреплены большие узлы с трофеями. Выглядели и снаряжены всадники были не так, как эдуи. Почти все были кареглазыми брюнетами с узким лицом и смугловатой кожей, из-за чего походили на иллирийцев. Вооружены римскими гладиусами или топорами. Копей нет ни у кого. Может быть, не взяли на эту вылазку за ненадобностью. Конические шлемы закинуты за спину. Видел такие и у эдуев, но редко. Сильнее отличались щиты. У эдуев они среднего размера, овальные из дерева или круглые из кожи. С такими удобно сражаться верхом. У проезжавших мимо меня щиты были большие прямоугольные, напоминающие римские, с которыми удобнее биться в пешем строю, как предпочитают гельветы, и украшены не так избыточно, как принято у кельтов. К тому же, и это главное, союзники эдуев могли, конечно, грабануть местных жителей, но не стали бы брать их в плен. Значит, это гельветы. Наверное, нашли и обобрали деревеньку в горах. Беспечность, с которой ехали, говорила о том, что не догадываются, что армия эдуев рядом.

Я собирался дождаться, когда этот отряд проедет мимо, после чего вернуться к эдуйской армии тем же путем, каким попал сюда, потому что кратчайший, как это часто бывает, оказался не самым безопасным. Всадники, неспешно миновав мое укрытие, поворачивали за выступ и исчезали из поля зрения, слышались только веселые голоса. Причина радоваться была: не зря съездили, какую-никакую добычу захватили. Последние два всадника, между которыми шагал на поводу прихрамывавший на левую ногу, белобрысый подросток лет одиннадцати-двенадцати, отставали, что сперва вызвало у меня раздражение. Чем скорее проедут, тем раньше свалю отсюда. Оба всадника были молоды и похожи. Может быть, братья. Ехали молча. Передний, выглядевший старше, время от времени дергал повод, подгоняя подростка. Тот делал пару быстрых шагов, после чего начинал хромать сильнее. Когда они поравнялись со мной, скакавшие впереди уже скрылись за скалистым выступом. Если я не вижу воинов за поворотом, значит, и они меня и тех, кто рядом со мной.

Я медленно и тихо встал. Скакавший сзади был метрах в пяти от меня. Мои пальцы натянули тугую тетиву примерно наполовину, чтобы не громко шлепнула по наручу. Энергии тетивы, переданной стреле, хватило на пробитие костей в том месте, где череп соединяется с шейными позвонками. Влезла примерно наполовину. Если попасть точно, смерть наступает мгновенно. Судя по тому, что всадник начал молча клониться вперед, я не сплоховал. В переднего выстрелил, натянув тетиву до уха. Вторая стрела влезла по самое оперение. На это раз был не очень точен, потому что всадник тихо вскрикнул и начал поворачиваться. На этом движении сознание, а может, и жизнь покинули его, мешком свалился на землю. Увидев это, подросток остановился. Задний конь, к шее которого припал мертвый всадник, приблизился к пленнику и тоже встал. Передний прошел вперед несколько метров, после чего понял, наверное, что свободен, и свернул к обочине, начал щипать траву.

Убедившись, что остальные гельветы ничего не услышали и не увидели, я вышел из засады. Подросток смотрел на меня, приоткрыв от удивления рот, как на лесного бога.

— Как тебя зовут? — спросил я, развязывая веревку, на которой вели подростка.

— Гленн (Долина) — ответил он.

Лучшего имени для жителя гор не придумаешь.

— Садись на лошадь, — показал я на переднюю, — и возвращайся в свою деревню к папе и маме.

— Некуда мне возвращаться. Сожгли они нашу деревню и всю мою семью убили, — нейтральным тоном, будто речь шла о чужих людях, рассказал подросток.

Наверное, бессознательно блокировал эмоции, чтобы не сойти с ума от горя. В одиночку он здесь не выживет. Не чужие, так свои продадут в рабство. А мне слуга не помешает, привык к ним.

— Можешь поехать со мной, — предложил я.

— А ты кто? — поинтересовался Гленн.

— Гезат. Сейчас воюю в армии Думнорикса, — рассказал я, снимая с переднего гельвета оружие и доспехи.

— Я слышал про Думнорикса! Он великий воин! Я поеду с тобой! — радостно воскликнул подросток.

— Не кричи, — потребовал я. — Садись на коня и жди.

Я оттащил обобранный труп в кусты, после чего занялся вторым убитым. На коне довез его до кустов, после чего забрал все ценное, а тело оставил рядом с первым. Если гельветы кинуться искать их, найдут не сразу. Чем больше форы у нас будет, тем меньше шансов, что нас догонят.

Нагрузив на второго коня трофеи, повел его по звериной тропинке к тому месту, где поджидал Буцефал. Там пересел на своего жеребца, а захваченного повел на поводу. Гленн ехал за мной, постоянно задавая вопросы о Думнориксе и его армии. Я отвечал так, чтобы откорректировать в правильную сторону его оценку эдуйского вождя, из-за которого и погибла семья мальчика, но не перегибал. В возрасте Гленна выдуманное кажется намного реальнее того, что видит и слышит.

7

Костер почти догорел, лишь в середине еще пляшут золотисто-красные язычки. Их отблески скользят по лицам воинов, сидящих возле него. Кроме меня, еще пять человек — мой, так сказать, ближний круг. Кажется, что воздух возле нас стал гуще, пропитавшись запахом вареного мяса и вина: возле каждого, у кого в глиняной тарелке, у кого на пучке травы, лежат куски серны, и стоят чаши, глиняные или бронзовые, наполненные красным вином не самого лучшего качества, но забористым, какое любят кельты. На ночь эдуйская армия встала неподалеку от римских легионов, маркитанты которой сочли за честь втюхать союзникам втридорога вино и другие продукты. Я обменял кожаные доспехи, ремни и сапоги убитых гельветов на бурдюк вместимостью литров восемь, наполненный по завязку. Их оружие и лошадей придержу на следующие дни. Не последний раз, чай, пируем!

Гленн, расплескивая вино, доливает в чаши из бурдюка. Пацан и сам уже приложился изрядно, покраснел лицом и ушами и набрался наглости вмешиваться в разговоры взрослых. Ему не советуют заткнуться, наоборот, посмеиваются добродушно. Все знают, что утром Гленн стал круглым сиротой и ненадолго рабом. И как освободили, тоже знают, причем в его версии, которая далека от того, что было на самом деле. Именно так появляются мифические герои. Как бы там ни было, а я завалил двух врагов, отбил мальчишку у большого отряда и взял хорошие трофеи. За это мне почет и уважение от всех воинов эдуйской армии, а не только от тех, кого угощаю сейчас.

По возвращению я сразу сообщил Думнориксу о том, что неподалеку шляются отряды гельветов. Командующий эдуйской армии к тому времени уже принял на грудь, причем нехило, посетив шатер Гая Юлия Цезаря. Вместе со свитой он спешивался возле своего большого красного шатра с бахромой золотого цвета на каждом шве.

— Нашел, кого бояться! — пренебрежительно отмахнулся Думнорикс и пошел продолжать пир со своими холуями.

Я последовал его примеру, но в кругу своих приятелей. Эти посиделки у костра, пожалуй, самое лучшее, что есть на войне. Вроде бы не много жара от язычков пламени, а сплавляют участников накрепко. К тому же, пища, приготовленная на костре, имеет неповторимый вкус. Разговоры тоже приобретают особый смысл.

Мы выпиваем за будущую победу над гельветами кисловатое красное вино. После чего я закусываю еще теплым вареным мясом. Оно жестковато и дым костра не полностью перешибает специфичный запах дикой козлятины, но все равно кажется очень вкусным. Пожалуй, более восхитительную козлятину я ел только в ресторане на острове Тенерифе. Блюдо называлось карне де кабра. Лопатку и ребра жарят, а потом тушат с овощами, специями и красным вином. Подают под местным острым соусом мохо рохо. У меня до сих пор рот наполняется слюной, когда вспоминаю обжигающий вкус сочного мяса.

Закусив, завожу разговор на нужную мне тему:

— Как догадываюсь, Думнорикс не собирается воевать со своими родственниками.

— Я тоже так подумал, — соглашается Дуфф.

— Он хочет и римлянам угодить, и с гельветами не поссориться, — добавляет эдуй Кон (Умный), один из немногих, кто хотя бы частично оправдывает свое имя.

— Это плохо, — говорю я. — Не для того я отправился в поход, чтобы проехать туда-сюда и вернуться ни с чем.

— Мне тоже это не нравится, — поддерживает Дуфф.

Остальные молчат, но и так ясно, что они хотели бы вернуться домой богатыми и прославленными воинами, чтобы потом на пирушках рассказывать о своих подвигах.

— Подожду еще немного, а потом перейду на службу к римлянам. Они уж точно будут воевать, — закидываю я. — Надо только набрать тридцать человек.

Под командованием Гая Юлия Цезаря седьмой, восьмой, девятый, одиннадцатый и двенадцатый легионы. Последние два набраны с месяц назад, конницы у них нет. Римляне теперь предпочитают служить только в пехоте, а в кавалерию, как раньше во вспомогательные войска и на флот, набирают перегринов или варваров, в первую очередь кельтов. Служить рядовым у меня нет желания, вот и хочу собрать турму и стать ее командиром.

— Говорят, что у римлян надо служить двадцать пять лет, — произносит Кон.

— Это если ты хочешь получить римское гражданство и надел земли, — просвещаю я. — Можно договориться на временную службу, до конца похода. Я поболтал с купцом, у которого покупал вино. Он в курсе всего, что творится в армии римлян. Рассказал, что им сейчас позарез нужна своя конница. На Думнорикса у них мало надежды. Так что выпендриваться не будут.

— А ты сможешь договориться с ними? — спрашивает Кон.

— Запросто! — уверенно заявляю я. — Знаю их язык и обычаи. Отец научил. Он несколько лет прослужил у римлян. Главное — прийти не в одиночку, а целым отрядом, турмой, тогда они точно возьмут. Так что, если наберутся желающие, поступим на службу вместе.

— Надо будет поговорить с нашими, — принимает решение Дафф.

— Да, можно попробовать послужить у римлян, — соглашается и Кон. — Они сейчас побеждают всех.

— Гленн, налей нам вина! — приказываю я, чтобы сменить тему разговора.

Наживку я закинул, пусть сами решают, заглотить ее или нет. Если буду уговаривать, начнут подозревать, что у меня какой-то тайный замысел.

8

Если ставишь перед собой конкретную и достижимую цель, судьба начинает подсовывать тебе способы ее достижения. Мне подвернулся такой шанс.

Гай Юлий Цезарь приказал Думнориксу разведать, где находятся гельветы. По одним сведениям они уже переправились через реку Арар (Сону), правый приток Родана (Роны), по другой все еще грабят земли эдуев. Судьба подданных, видимо, интересовала вождя постольку поскольку, потому что он не выделил несколько отрядов с четким приказом обследовать определенные участки и доложить, нет ли там гельветов, а сказал, что было бы неплохо узнать, где враги. Мол, найдете их — хорошо, не найдете — тоже неплохо, потому что и без вас знаю, где сейчас гельветы. Все правильно его поняли и выехали из лагеря, но не на поиски, а на охоту. С провиантом с каждым днем становилось все напряженнее. В отличие от римской армии, у эдуев войско само заботилось о пропитании. Запасы, взятые из дома, уже заканчивались, а грабить соплеменников нельзя. Впрочем, все ближние деревни все-таки были обобраны под предлогом снабжения защитников отечества.

Я тоже выехал из лагеря в сопровождении своих постоянных сотрапезников и тоже на охоту. Вот только охотиться решил не на зверей. Когда перемещается большая масса людей, обязательно кто-то на время отрывается от нее для решения своих задач, самых разных. Надо только найти этих отщепенцев и убить или взять в плен. Последнее предпочтительнее, потому что римлянам наверняка нужен «язык». Такого термина пока что нет, но уже есть необходимость узнать о вражеской армии от ее воина.

Направились мы в сторону реки Арар. Было душно, день обещал быть жарким, поэтому ехали медленно. Примерно через час нас обогнал отряд из одиннадцати человек под командованием одного из приближенных Думнорикса. Мне показалось, что он был не рад увидеть нас здесь, но ничего не сказал, поскакал дальше. Подозреваю, что, как и мы, едет к гельветам, но с другой целью, и хорошо знает дорогу. Я отпустил приближенного Думнорикса метров на двести, после чего пришпорил и своего коня.

Мы ехали за этим отрядом часа три или больше. Отстали, когда оказались у реки. Дальше дорога шла параллельно ее берегу на удалении метров двадцать-тридцать. Скорее всего, к мосту или броду. Судя по очень медленному течению, из-за чего трудно понять его направление, это Арара. Была она шириной метров сто. Вода чистая, прозрачная, видны камни на дне метров на пять от берега. От этого места двигались медленно и осторожно. Мы не посланники Думнорикса и, если нарвемся на большой отряд гельветов, разговор с нами будет короткий, так что лучше, чтобы этого не случилось.

Первым голоса со стороны реки услышал Дуфф. Он остановился и молча показал рукой в ту сторону. Мы тоже остановились и прислушались. Переговаривались не менее трех человек. Голоса были радостные. Я подумал, что там кто-то купается.

— Рыбу ловят бреднем, — сказал Кон, который понимал гельветский язык.

Рыбаков было трое: двое голых тянули мелкоячеистый бредень длиной метров пять, а по берегу с их одеждой под мышкой и прижатой к другому боку корзиной, заполненной наполовину рыбой и раками, шел одетый в желтовато-белую льняную рубаху и короткие шерстяные темно-серые штаны, на кожаном ремне которого висел только длинный нож. Видимо, не ожидают нападения, потому что лагерь где-то рядом. Вот голые завернули к берегу и вытянули на сушу сеть с мотней, заполненной рыбой и раками. С радостными криками все трое начали перекладывать крупную добычу в корзину, а мелочь выбрасывать в реку. Наше появление, скорее, удивило их, чем испугало. Только когда поняли, что мы не мирные эдуи, малехо приуныли.

— Где ваш лагерь? — спросил я, а Кон перевел.

— Там, — показал одетый пленник вверх по течению, — переправляются через реку.

— Много уже переправилось? — спросил я.

— Много. Сегодня должны закончить переправу тугены, а завтра начнем мы. Нам по жребию выпало переправляться последними, — рассказал он.

Язык был похож на иллирийский с добавлением кельтских и германских слов. Видимо, черти занесли одно из иллирийских племен на территорию будущей Швейцарии, где оно слилось с местным населением и образовало новый этнос.

— Из какого ты пага? — поинтересовался я.

Гельветы делятся на четыре пага, как они называют свои племена.

— Тигурин, — ответил одетый пленник.

Надо же, это именно от его предков я удирал ночью по Гаронне, а теперь вот захватил на Араре потомков!

— Пусть оденутся, после чего свяжите им руки за спиной и накиньте на шею петлю, — приказал я своим соратникам. — Отведем к римлянам. Уверен, что за этих пленников нам хорошо заплатят.

Вместе с Дуффом мы отправились по берегу реки вверх по течению, чтобы проверить слова тигурина. Он не соврал. Метров через пятьсот река поворачивала почти под прямым углом и становилась уже. Здесь и была паромная переправа, а не брод или мост, как я предполагал. Небольшой паром, на котором помещалась всего две арбы без волов, скользил по канату от одного берега к другому. Людей перевозили на нескольких небольших лодках-плоскодонках. Волы и лошади переплывали реку сами. Скорее всего, так же переправились и бараны, большая отара которых паслась на противоположном берегу. Судя по следам, раньше на нашем берегу был большой лагерь. Сейчас он стал меньше раза в три или четыре. На противоположном берегу тоже было мало народу. Видимо, переправившиеся в предыдущие дни пошли дальше, где было, чем поживиться.

Назад мы ехали еще медленнее, потому что приходилось приноравливаться к скорости пеших пленников. Сзади, отставая метров на сто, ехали Дуфф и Кон. Им была поставлена задача слушать внимательно, чтобы вовремя засечь посланника Думнорикса, если тот будет возвращаться и нагонит нас. Иначе мы не доведем пленных до римского каструма, сгинем вместе с ними от рук эдуев-предателей. То ли этот отряд остался ночевать у гельветов, то ли проскакал раньше, когда мы были на берегу реки, но мы с ним не встретились.

Лагерь эдуев обогнули по дуге большого круга, и к огромному каструму, вмещавшему седьмой, восьмой и девятый легионы, подъехали сразу после захода солнца. У ворот с внешней стороны стояла когорта легионеров. Первому центуриону было лет пятьдесят. В таком возрасте уходят в отставку или получают почетную должность при легате, хотя, может быть, начал служить уже в зрелом возрасте.

— Пленные гельветы. Уверен, что проконсулу будет интересно поговорить с ними, — сказал я старому вояке.

— Сейчас я доложу дежурному трибуну, — сказал центурион и зашел в каструм.

Ждать нам пришлось минут пятнадцать. Как догадываюсь, центурион доложил трибуну, тот — префекту лагеря, а последний — Гаю Юлию Цезарю, который распорядился привести пленных к нему, после чего приказ дошел до нас по той же цепочке.

Встретил нас проконсул у входа в свой шатер, который был больше тех, что использовали командующие римскими армиями в мою предыдущую эпоху. Как мне рассказал маркитант, «старому развратнику» Гаю Юлию Цезарю сейчас сорок два года. Он высок ростом и крепко сложен, но оброс лишним жирком. Волосы черные, зачесаны вперед, чтобы прикрыть лысину. Лоб высокий, с двумя глубокими горизонтальными морщинами. Уши прижаты к черепу — видимо, в детстве редко шалил и бывал наказан. Нос крупный, пожалуй, самая выдающаяся во всех отношениях часть лица. Рот среднего размера с пухловатыми губами сластолюбца. Брился Гай Юлий Цезарь не позже, чем сегодня утром. В мою предыдущую эпоху знатные римляне брились раз в два-три дня, а бедные — еще реже. Глаза у проконсула темно-карие, с лукавинкой, из-за чего кажется, что проконсул все время шутит. Если добавить к этому удивительную похожесть Гая Юлия Цезаря на русского юмориста Михаила Задорнова, разговаривая с ним, я в каждой реплике искал подковырку или второй смысл, понятный только посвященным. Одет проконсул был в белую тунику с двумя широкими пурпурными полосами и пурпурной бахромой по подолу, подпоясанную тонким кожаным ремешком, затянутым слабо, так сказать, свисающим на яйца, как у дембеля советских времен. На ногах сандалии. Из украшений только массивный золотой перстень с изображением Венеры, вооруженной копьем, на безымянном пальце левой руки.

— Я привел тебе трех пленных гельветов, — доложил я проконсулу и пересказал всё, что услышал от них и увидел своими глазами.

— Ты сам видел их лагерь? — задал вопрос Гай Юлий Цезарь.

— Конечно, — ответил я и добавил: — Ни за что бы ни привел к тебе пленного, не проверив его слова.

— Позовите переводчика, — приказал он своему помощнику, молодому юноше явно из патрицианской семьи, после чего опять повернулся ко мне: — Ты галл?

— По отцу, — ответил я.

— Из какого племени? — продолжил спрашивать проконсул.

— Я — гезат, у меня нет племени, служу тому, кому сочту нужным, — рассказал я.

— Откуда знаешь наш язык? — поинтересовался Гай Юлий Цезарь.

— Отец научил. Он служил на триреме. Гражданство не получил, потому что уволился раньше из-за моей матери. Она гречанка, — сходу сочинил я.

— Говоришь по-гречески? — спросил он на греческом языке.

— Это язык моей матери, впитал его с ее молоком, — ответил я на греческом.

— Гречанки попадаются восхитительные! — припомнив что-то свое, восторженно произнес проконсул. — Не мудрено, что твой отец бросил ради женщины службу!

— К тому времени он накопил достаточно денег, чтобы купить надел неподалеку от Гадеса. Там я и родился, — продолжил я.

— О, у меня самые приятные воспоминания об этом городе! — воскликнул Гай Юлий Цезарь.

— И у города самые приятные воспоминания о тебе! — произнес я наобум.

Если угадал, пойдет в зачет, если ошибся, сойдет за специфичную шутку.

Проконсул засмеялся, будто услышал что-то очень остроумное, а я так и не понял, каким запомнили его гадесцы.

Переводчиком оказался тот самый маркитант, у которого я покупал вино. То-то он так хорошо был осведомлен о личной жизни командующего римской армией. Зная гельветский язык лучше Кона, переводчик затараторил быстро. Вскоре вел разговор с пленными, как со старыми приятелями. Казалось, встретились люди, которые не виделись пару лет, и принялись делиться рассказами о прожитом врозь времени. Само собой, переводчик подтвердил все, что я ранее сказал проконсулу.

— Поведешь нас к лагерю гельветов, — сказал мне Гай Юлий Цезарь тоном, не предусматривающим возражения. — Если все так, как вы рассказываете, будешь награжден.

Что будет со мной, если тигуринов не окажется на месте или римская армия попадет в засаду, угадать было не трудно.

Несмотря на то, что стало уже темно, буцины затрубили команду готовиться к походу. Пока легионеры собрались, пока построились в походную колонну, началась третья стража. Римляне делят ночь на четыре стражи по три часа в каждой. Третья начиналась в полночь.

9

В утренних сумерках всё кажется холодным и скучным. Ночью, действительно, похолодало. На моих доспехах капли росы. Когда откидываю голову назад, тонкая холодная струйка стекает со шлема за шиворот — и хоть кричи! Поэтому стараюсь вертеть голову медленно, осторожно. Тем более, что причин оглядываться у меня нет.

Я с пятью своими приятелями-эдуями стою в последней шеренге римской конной группы, собранной с трех легионов, которой командует Публий Лициний Красс. Ему всего двадцать четыре года, что маловато для такой должности, тем более, что пока не отличился ни в одном сражении. Видимо, получил ее, благодаря отцу — как мне сказали, одному из богатейших людей Рима и, к тому же, победителю Спартака, восстание которого было подавлено всего тринадцать лет назад. Жаль, что я пропустил такое интересное событие! Гай Юлий Цезарь, убедившись, что я не соврал, что на берегу Арара осталась только тигурины, разрешил нам присоединиться к римской коннице. Само собой, место нам отвели в хвосте, чему я и рад. Пусть передние совершают подвиги, а моя задача — собрать побольше трофеев.

Рев буцин разрывает утреннюю тишину. Наша колонна начинает движение. Трусцой огибаем развернувшиеся покогортно легионы, которые в ногу шагают на врага. Тигурины стоят выше по склону, построенные в фалангу. Обычно они перед началом сражения орут проклятия, пытаясь запугать врагов и раззадорить себя, а сейчас молчат. Появление римлян, причем в таком большом количестве, оказалось для них неприятным сюрпризом. Наверное, никак не могут поверить, что это не ночной кошмар. Подозреваю, что сейчас у тигуринов в голове всего одна мысль: как бы смыться, не потеряв лицо?

Конница движемся вдоль реки, чтобы, во-первых, не дать врагам удрать на противоположный берег, соединиться с остальными гельветами, во-вторых, попробовать обойти их с фланга. Второе вряд ли получится, потому что фаланга тигуринов растянута от одного края леса до другого. Мне непривычно ехать в хвосте, поэтому сосредоточен на изучении местности, а не на предстоящей атаке, в которой, как догадываюсь, поучаствовать не смогу. Если черед дойдет до меня, значит, скакавшие впереди убиты или удрали, и мне тоже пора сматываться. Мы проезжаем мимо брошенных шалашей и шатров, пропахших дымом костров. Уверен, что в них можно найти много чего ценного, потому что у тигуринов не было времени на сборы. На всякий случай беру на заметку самый большой шатер, темно-красный, разрисованный золотыми узорами, похожими на растительные, которые так любят кельты. В этих узорах зашифрован какой-нибудь магический смысл, известный только друидам. Наверное, шатер раньше принадлежал вождю кельтского племени, но магии нарисовали мало, не помогла, поэтому достался тигуринам.

Наша колонна упирается в правый фланг вражеской фаланги и как бы расплющивается об нее, расширившись вправо. Ехавшие впереди меня останавливаются. Следую их примеру. Впереди звенит оружие, ржут лошади, орут люди…

Мимо проходит крайний ряд левого фланга римской армии, тоже построившейся в фалангу. Лица легионеров напряжены, глаза смотрят прямо перед собой. У левофлангового в третьей шеренге улыбка до ушей, но какая-то невеселая, словно щеки раздвинули распоркой. Интересно, так же по-идиотски выгляжу и я перед боем и во время его? Скорее всего, да. Хорошо, что у меня шлем скрывает большую часть лица.

Возле меня останавливается первая шеренга когорты из второй линии. У этих легионеров лица пока что расслабленные и в глазах больше любопытства. Со стороны сражение кажется даже немного забавным.

Идет время, шум впереди становится тише, и когорта делает шагов десять вперед, останавливается, потом продвигается еще немного. Начинается движуха и в нашей колонне. Сперва кажется, что всадники просто перестраиваются, но потом рывком устремляются вперед. Опыт подсказывает мне, что тигурины сломались, побежали, что сражение выиграно. Пришпориваю коня, чтобы быстрее вырваться на простор, погнаться за убегающими врагами. Это в предыдущую эпоху я с презрением относился к преследованию, а сейчас несколько комплектов оружия и доспехов не помещают. Деньги делают жизнь менее скучной.

Этого тигурина я выбрал потому, что на нем был надраенный бронзовый шлем с фигурой вепря сверху, а тело защищено кольчугой, которая была длиной до середины голени. Скорее всего, снял с убитого верзилы. Бежал он без щита, но длинный меч держал в руке. Заметив слева от себя морду моего коня, отпрыгнул вправо, и мне пришлось наклониться, чтобы достать концом сабли его шею. Удар был не сильный, но перебил шейные позвонки. Тигурин сделал еще несколько шагов перед тем, как упал, и голова при этом болталась на недорубленных мышцах и шкуре. Я решил, что это достойный трофей, остановил коня. Бородатое лицо убитого было повернуто в мою сторону. Левый глаз безучастно смотрел перед собой. Рот был приоткрыт, и влажные зубы, крупные и очень белые, поблескивали. Кожаный ремешок шлема, завязанный под подбородок, был залит теплой, липкой кровью. Кольчугу сверху тоже была испачкана. С тела слезла легко, потому что была великовата. На кожаном ремне с серебряной бляхой в виде бычьей головы висели ножны, украшенные серебряными пластиками с ликами, наверное, гельветских богов. Я засунул в них меч. Кольчугу протер пучком травы, после чего положил на нее шлем и меч, завернул и прикрепил к седлу. Пришлось поторопиться, потому что приблизилась римская фаланга, которая продолжала шагать вслед за удравшими врагами. Создавалось впечатление, что сломался выключатель, и Гай Юлий Цезарь не может остановить ее.

Я объехал фалангу и вторую линию, построенную покогортно. Путь мой был к красному шатру. Надо было воспользоваться моментом, пока не распустили фалангу, не разрешили собирать трофеи, и пока не подтянулись вспомогательные отряды, которые успевают снять сливки до того, как их прогонят легионеры. Я добрался до шатра первым. Внутри стоял сильный запах грязных портянок, но везде валялась женская одежда. Не думаю, что тигуринский вождь был трансвеститом. Скорее всего, это его жена не могла определиться, в какой одежде будет выглядеть лучше во время сражения. Раздвигая ногой раскиданные шмотки, нашел то, что искал — кожаный мешочек с серебряными монетами разных народов. Судя по весу, монет было сотни три. Из шмоток взял свернутый и перевязанный веревкой темно-красный плащ, подбитый куньим мехом (зима близко!), и женские туфли с тряпичным желто-красным верхом, к которому были приделаны тонкие золотые пряжки в виде бабочек, раскинувших крылья. Сложил это барахлишко и нож с рукояткой из слоновой кости в бронзовый котел емкостью литров семь, который приторочил к седлу рядом с трофейными доспехами. К шатру уже подходили легионеры, отпущенные собирать трофеи, поэтому решил закончить самую приятную часть сражения, иначе взятое мною внесут в общий котел. Как мне сказали, Гай Юлий Цезарь весь в долгах, как в шелках, поэтому прибирает к своим рукам большую часть общей добычи, в которую входит все, кроме оружия и доспехов убитого тобой врага. Не скажу, что это был лучший бой в моей жизни, но и худшим не назовешь.

10

Несмотря на репутацию жуткого скупердяя, Гай Юлий Цезарь отстегнул нам с барского плеча восемь тысяч сестерциев: три тысячи мне и по одной моим соратникам. Если бы мы продали пленных, как рабов, то получили бы от силы тысячу, потому что цены здесь не такие высокие, как в Риме, молодой крепкий мужчина тянул до сражения всего на три-четыре сотни сестерциев, а после упал вдвое-втрое. Награждение происходило на месте бывшего становища тигуринов, где сейчас строился каструм. Работы были приостановлены на полчаса, чтобы наградить отличившихся. Кроме нас, с сотню легионеров получили фалеры. Офицеры будут отмечены позже, когда изготовят награды для них.

Вторым приятным следствием было предложение Гая Юлия Цезаря послужить в римской армии, которое было сделано мне уже в шатре, установленном в первую очередь там, где будет форум каструма. Меня позвал к командующему его молодой помощник. То, как нежно юноша прикоснулся ко мне, произнося приглашение, навело на мысль, что служит он проконсулу не только днем, но и ночью, не покладая рук и других, не менее важных, частей тела. Бисексуальность Гая Юлия Цезаря была постоянной темой разговоров на эдуйских пирушках, поскольку эти дикие варвары считали гомосексуализм, даже активный, извращением. Шатер командующего римской армией был уже обставлен мебелью, украшенной снаружи черным и красным деревом, слоновой костью и блестящими, как золото, бронзовыми пластинами. Справа от входа стояли буквой П три клинии с тюфяками, накрытыми плотной материей золотого цвета с красной бахромой по краям. Слева — большой складной стол, заваленный папирусами, за которым сидел проконсул на складном стуле с подложенной, большой, красной подушкой. Стакан для «карандашей» из сланца был, исходя из римской способности маскировать дешевую сущность вещей, скорее всего, позолоченным, а вот кубок с вином, стоявший рядом с ними, явно серебряный, потому что был греческой работы, с барельефами с подвигами Геракла. Видимо, все это везли ночью вслед за шагающими легионами. Такой важный человек не может обходиться без привычных предметов даже несколько часов.

Когда я вошел, Гай Юлий Цезарь писал что-то сланцевым «карандашом» на папирусе, может быть, отчет о победе над тигуринами. Мельком глянув на меня, проконсул показал рукой на меня своему рабу лет пятнадцати, такому же изнеженному и смазливому, как посыльный. Тот налил мне вина из серебряного кувшина емкостью литров пять в такой же, как у командующего, серебряный кубок.

— Я с удовольствием зачислю тебя в нашу кавалерию. В обоих новых легионах совсем нет конницы, даже в разведку некого послать, — произнес проконсул, продолжая писать.

— Не откажусь, если возьмешь меня первым декурионом турмы, которую наберу из галлов, — произнес я.

Конница легиона, носившая название ала, состояла из десяти турм по три декурии в каждой. Командир первой декурии являлся одновременно и командиром всего подразделения. Командиром алы был префект-римлянин или вождь племени, из которого она набрана.

— Так будет даже лучше! — воскликнул Гай Юлий Цезарь и отхлебнул вина из кубка.

Я тоже попробовал вино. Оказалось лучше, чем предполагал, разве что меда добавили многовато.

— Есть еще одно условие, — продолжил я. — Галлы не хотят служить двадцать пять лет, только до окончания войны.

— А ты? — спросил он, перестав писать и пристально посмотрев мне в глаза.

— Я бы не отказался от римского гражданства, — ответил ему.

На самом деле пока не решил, хочу ли так долго напрягаться ради того, чтобы стать подданным Римской республики. Посмотрим, как будет идти служба. Если понравится, задержусь.

— Правильное решение, — произнес Гай Юлий Цезарь, после чего приказал: — Отправляйся в мой предыдущий каструм. Там сейчас должны быть два новых легиона. Найдешь Децима Юния Брута Альбина, легата одиннадцатого легиона. Скажешь ему, что с сегодняшнего дня ты и твоя турма зачислены к нему. Пусть оформит тебя на постоянную службу, а остальных — до конца похода.

— Благодарю! — искренне произнес я.

— Допивай вино и иди, — распорядился он, вновь вернувшись к написанию отчета о проделанной работе.

11

Эдуи уже знали о победе римлян. Самое забавное, что мы встретили примерно в том же месте того же самого посланника Думнорикса с десятью сопровождавшими, который опять скакал к переправе, но на этот раз, чтобы узнать судьбу тех, кого навещал в предыдущий, и заодно подробности ночного сражения. На нас посмотрел с нескрываемой злостью. Видимо, его командир уже знал и то, что это мы привели римлян к лагерю гельветов. Нападать без удобного предлога он не решился. Да и почти двукратное преимущество, видимо, показалось ему маловатым.

— Вовремя мы переходим к римлянам, — поделился я со своими соратниками. — Думнорикс не простил бы нам разгром своих родственников.

— Говорят, он очень злопамятный человек, — поддержал меня Кон.

— Нам теперь нет дела до него, — пренебрежительно произнес Дуфф.

По дороге я рассказал им о сделанном мне предложении. Если Кон и Дуфф согласятся, то будут декурионами. Все сомнения у них исчезли после того, как я сообщил, что декурион турмы получает восемьсот сестерциев в год. Это половина того, что получает декурион-римлянин, но все равно большая суммы для кельтов.

— Это сколько? — задал уточняющий вопрос Дуфф, который не умел считать.

— Это немного меньше мешочка, что ты получил сегодня, — разъяснил Конн.

Оказывается, в детстве его за ум и сообразительность отобрали для обучения на друида, но зубрежка вскоре надоела Кону, мечтавшему стать воином, сбежал домой.

— Обычный всадник не римлянин получает четыреста сестерциев в год, — сообщил я остальным трем своим спутникам. — Это немного меньше половины сегодняшнего мешочка. Плюс военная добыча.

Для эдуев вообще в диковинку, что на войне можно иметь не только трофеи, но и жалованье. Так что проблем с вербовкой недостающих двадцати четырех воинов не было. Немалую агитационную роль сыграли награда, полученная от проконсула, и захваченная во время сражения добыча. Пока одни голодали, валяя дурака, другие неплохо прибарахлились. Мои соратники успели наснимать доспехов и оружия с тигуринов, убитых ими и не только, и заглянуть в брошенный вражеский лагерь, собрать и там кое-какие вещички. После коротких сборов отряд из тридцати человек отправился к римскому каструму, заполненному сейчас на две трети.

Легату Дециму Юнию Бруту Альбину лет двадцать пять или немного больше. Наверняка получил эту должность только потому, что дуал и, как следствие, любимец командующего армией. Возможно, это тот самый Брут, который и прикончит своего благодетеля. Впечатление подлого убийцы он не производил. Худощавое лицо аккуратно выбрито и вроде бы аскетично и дружелюбно, вот только большой узкогубый рот делал улыбку плотоядной. Да и карие глаза, прямо таки излучавшие доброту, смотрели очень внимательно, отмечая каждую деталь во внешности, чем обычно отличаются те, у кого слабая интуиция, кто плохо разбирается в людях, но любит манипулировать ими.

Децим Юний Брут Альбин внимательно выслушал меня, перебив лишь раз:

— Ты поступаешь на постоянную службу в легион?

— Да, — подтвердил я и набавил себе цену: — Проконсул видел меня в бою, наградил деньгами и сделал такое предложение.

— Наш командующий щедро награждает и продвигает отважных воинов! — с восхищением произнес легат.

Мне показалось, что он был искренним.

— По правому проходу в первой палатке слева живет квестор Гней Тициний, трибун ангустиклавий (из сословия всадников). Он вас зачислит в легион, поставит на довольствие, прикажет выдать три палатки и покажет, где их поставить, — сообщил он и добавил с дружеской улыбкой, обозначавшей, что из чувства симпатии делает для нас огромное исключение: — Ваши лошади будут пастись с офицерскими.

Уверен, что у офицеров легиона коней меньше, чем в моей турме, так что пасти их отдельно нет смысла. Да и охранять придется нам, и мы будем это делать лучше, чем солдаты вспомогательных отрядов, которым, по большому счету, плевать на чужих лошадей.

Квестор Гней Тициний оказался полноватым и суетливым мужчиной лет сорока семи. На военного совсем не похож. Если бы ни две узкие пурпурные полосы на тунике, принял бы за торговца средней руки. Это впечатление усиливало и то, что занимался в армии финансами, снабжением и учетом. Наверное, из-за внешности так плохо продвигался по служебной лестнице. Впрочем, я знавал римлян, которые еще меньше походили на воинов, но были легатами, тот же Квинт Лутаций Катул, например. Скорее причиной его неудач был бардак в палатке и, наверное, в голове. Складывалось впечатление, что здесь хранилось много вещей, и ночью побывали воры, перерыли все, выбирая самые ценные, которые и унесли.

— Так ты на постоянную службу? — задал уточняющий вопрос и он.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда мне надо записать твое имя, — сказал квестор.

— Александр Цезарь, — выбрал я в качестве номена когномен командующего армией.

Насколько знаю, этот когномен вскоре станет титулом римских правителей, а потом и других народов, преобразовавшись в кесаря, кайзера, царя… Так что для русских потомков мое имя будет звучать, как Александр Царь. Вот такой я скромняга!

— Сейчас я найду табличку с присягой, — записав мое имя на клочке папируса, произнес квестор и начал осматривать завалы барахла в палатке, пытаясь, наверное, вспомнить, где должна быть нужная вещь.

— Не надо, я ее знаю, отец служил на триреме, — остановил я и произнес почти торжественно: — То же относится и ко мне!

— Всё правильно! — радостно воскликнул Гней Тициний и в награду за оказанную помощь пообещал: — Прикажу, чтобы вам выдали новые палатки.

Выдавал, к сожалению, не он, поэтому получили далеко не новые. Впрочем, который уже день стояла сушь, так что у дырявой кожаной палатки были свои преимущества — сквозняки малехо разгоняли духоту. Осенью нашьем латки, чтобы не текла.

12

Первые четыре дня службы в римской армии мы провели довольно плодотворно: охотились в лесу и ловили рыбу трофейным бреднем в речушке, что текла неподалеку от каструма. Строевыми занятиями и работами нас не грузили. Для этого хватало легионеров. Единственной обязанностью была пастьба лошадей, своих и офицерских. Днем этим занимались три человека, ночью — десять.

На пятый день оставили каструм и двумя легионами пошли к переправе через реку Арар. К тому времени седьмой, восьмой и девятый легионы соорудили плавучий мост и по нему переправились на противоположный берег, оставив нам свой каструм. Одиннадцатый легион только переночевал в нем и на следующее утро переправился через Арар. Лошади преодолели реку вплавь, потому что боялись идти по качающемуся мосту. Километрах в пятнадцати от реки нас ждал каструм, утром оставленный девятым легионом. На следующий день мы оставили этот каструм двенадцатому легиону, а сам отмахали километров двадцать пять и заночевали в следующем.

Так продолжалось две недели. Все это время мы шли по следам гельветов, мимо вытоптанных полей, сожженных деревень… После разгрома тигуринов наши враги не рвались в бой, предпочитая отыгрываться на мирных эдуях. Как я слышал, седьмой легион отделяли от арьергарда гельветов всего километров восемь-десять. Гельветы даже предлагали мировую, присылали на переговоры одного из своих вождей, но Гай Юлий Цезарь был тверд: или они возвращаются на свои исконные земли, или будут уничтожены.

К тому времени в снабжении армии начались перебои. Моя турма иногда брала в счет жалованья бобы, муку, оливковое масло, но на вторую неделю стали получать отказы. И маркитанты почти все отправились пополнять запасы, а у тех, что остались, цены взлетели втрое. Должны были эдуи, конница которых следовала за двенадцатым легионом, привезти муку, однако не спешили это делать. Как догадываюсь, Думнорикс был уверен, что римляне проиграют, и зерно пригодится, чтобы откупиться от победителей.

Видимо, из-за этого Гай Юлий Цезарь остановил армию, подождал, когда подтянутся два новых легиона и еще один старый, десятый, догнавший нас, которые расположились в отдельном каструме километрах в трех от главного. Сразу после прибытия двенадцатого легиона командующий созвал на совещание старших офицеров, включая Думнорикса, его брата Дивитиака и Лиска, избранного на год вергобретом (главным правителем) эдуев. Поскольку моя турма, за неимением в легионе других, сопровождала легата Децима Юния Брута Альбина на это мероприятие, я был в курсе того, что на нем решили. Выбор был не богатый: идти голодными за гельветами или отправиться в Бибракту, пополнить запасы и после этого возобновить преследование врага. Все, за исключением Думнорикса, высказались за второй вариант.

На следующее утро римская армия в полном составе отправилась в Бибракту. Только моя турма отправилась по следам гельветов. Я сказал легату, что хочу разведать, где находятся враги. На самом деле собирался найти и уничтожить небольшой отряд, разжиться трофеями, чтобы было, на что покупать еду у маркитантов. Есть одно мясо, добытое охотой, стало грустно.

Скакали, как обычно, с выдвинутым вперед дозором из пяти всадников, которым командовал, как самый наблюдательный, командир третьей декурии Дуфф. Он и заметил первым отряд, скакавший нам навстречу.

— Это наши. Тот самый отряд, что мы встречали перед нападением на тигуринов, — доложил Дуфф и сразу предложил: — Надо наказать этих предателей!

Конечно, надо. Вот только продать трофеи не сможем. Обязательно кто-нибудь увидит и узнает лошадей или доспехи. К тому же, лучше, если Думнорикс и дальше будет думать, что никто не знает о его контактах с гельветами.

— Нет, пусть скачут, — решил я. — Наказание за предательство все равно настигнет их, если не от людей, так от богов.

Да, это был тот самый посланник Думнорикса, которого мы встречали раньше. Скакали они рысью, спешили. Мер предосторожности никаких не предпринимали. Да и зачем?! Для них свои обе стороны конфликта. При желании мы бы перебили предателей в два счета, но только проводили их взглядами, после чего поехали дальше.

Передовой разъезд гельветов мы заметили раньше, чем он нас. Восемь всадников скакали трусцой навстречу. Наверное, их послали посмотреть, что там делают римляне, проверить слова посланца Думнорикса. Мы успели спрятать лошадей и занять позиции возле дороги. Впереди ехал всадник с очень длинной рыжей бородой, завитой, наверное, потому что лежала на кольчуге красивыми волнами. На голове у него был бронзовый шлем с навершием в виде черного ворона. Щит и длинное копье закреплены сзади на крупе серого в «яблоках» жеребца. Моя стрела угодила ему в бороду, вдавив ее в рану. Теперь гельвет не смог бы откинуть голову назад, даже если бы захотел. Такого желания у него не появилось. Наоборот, он наклонил голову, то ли подчиняясь натяжению бороды, то ли, чтобы посмотреть, что это пробило его кольчугу и грудину и сделало очень больно. Пока он занимался этим, я завалил двоих его соплеменников. К тому времени мои подчиненные убили дротиками еще четверых врагов. Скакавший последним юноша лет семнадцати, облаченный в кожаные доспехи, собрался было развернуть коня и дать деру, но на дорогу позади него вышли Кон и два бойца из его декурии и выставили копья, готовые встретить вражеского всадника.

— Сдавайся! — крикнул командир второй декурии. — Зачем тебе погибать таким молодым?!

Видимо, юный гельвет не знал ответ на этот вопрос, поэтому предпочел сдаться. С него стянули доспехи, связали руки, после чего подвели ко мне.

— Зачем к вам приезжал посланник от Думнорикса? — спросил я, а Кон перевел.

Задал этот вопрос, чтобы проверить, будет ли пленный отвечать правду или начнет хитрить.

— Сказал, что римляне узнали, как много нас, испугались и побежали к Бибракте, чтобы спрятаться там, — ответил гельвет и добавил с вызовом: — Все равно мы их догоним и разобьем!

— Он сказал, что римляне испугались?! — удивившись, переспросил я.

— Да, так и сказал, — подтвердил он.

Значит, Думнорикс хитрее, чем я думал.

— А где сейчас ваша армия? — поинтересовался я.

— Идет за нами, скоро будет здесь, а потом догонит римлян и уничтожит их всех! — стараясь казаться грозным, сообщил пленный, связанные руки которого придавали его словам особый смысл.

К тому времени мои подчиненные собрали трофеи, оттащили трупы в яму метрах в тридцати от дороги и закидали их камнями. Вонять начнут завтра к вечеру. К тому времени, если их найдут, уже будет не важно, что погибли, а не исчезли бесследно.

— Веди отряд трусцой в обратную сторону, а я с Дуффом поеду посмотрю, где гельветы и что делают, а потом догоним вас, — приказал я Кону.

Гельветскую армию мы увидели с вершины холма. Толстой и, казалось, бесконечной змеей она тянулась по дороге через долину мимо сожженной эдуйской деревушки. Воины шли вперемешку с женами и старшими детьми. Младшие ехали на арбах, нагруженных с верхом. Гельветы путешествовали с собственными запасами зерна, заготовленными за два предыдущих года, что не мешало им грабить эдуев, выгребая всё подчистую.

Опережая двенадцатый легион, я сообщил его легату Квинту Титурию Сабину, что гельветы преследуют римскую армию, отставая километров на пятнадцать. Мое сообщение очень удивило его.

— Ты не ошибся?! — задал легат вопрос, глядя на меня так, будто перед ним глупый шутник.

— Можешь спросить у пленного гельвета, — показав отогнутым большим пальцем себе за спину, сказал я в ответ, — но поспеши, потому что везу его к командующему армией.

Квинт Титурий Сабин допрашивать пленного не стал. Скорее всего, потому, что не имел переводчика. Он производил впечатление человека, который не верит никому, даже иногда самому себе.

Децим Юний Брут Альбин, выслушав мое сообщение, поморщился, словно его оторвали от приятного времяпровождения, после чего произнес философски:

— Когда-нибудь придется сразиться с гельветами, так что, чем раньше, тем лучше.

Легатов остальных легионов я не беспокоил неприятным известием, предоставив это сделать Гаю Юлию Цезарю. У него получится убедительнее. К командующему армией пробился не сразу. Он ехал на буланом жеребце в окружении большого числа молодых оболтусов из патрицианских семей, которые якобы перенимали опыт, а на самом деле пьянствовали и интриговали, пытаясь заручиться его поддержкой, получить рекомендации, вернуться домой, занять нехлопотный и денежный пост в Риме и провести остальную жизнь в неге и роскоши. Буланая масть сейчас не в моде у римлян, но жеребец этот особенный. У него копыта расщепленные, как бы состоящие из пальцев. Когда обнаружился этот изъян, позвали толкователя. Тот торжественно объявил, что хозяин этого коня будет править миром. Гай Юлий Цезарь узнал об этом и купил бракованного жеребенка за сумасшедшие деньги. За сколько точно, я так и не узнал, потому что каждый рассказчик называл свою сумму, у кого с какой начинались бешенные деньги.

— Пропустите его! — приказал проконсул, услышав мою перебранку с одним из холуев, а когда я подъехал, спросил: — Какую новость ты привез?

— Важную, — ответил я. — Гельветы идут за нами, чтобы дать бой. Я привез пленного, который подтвердит это.

Гай Юлий Цезарь гмыкнул и улыбнулся, будто услышал что-то очень забавное, после чего произнес:

— Я верю тебе и без показаний пленного. Было у меня предчувствие, что гельветы именно так и поступят, узнав, что мы направляемся в Бибракту.

— Им подсказали, куда ты ведешь армию. Мы разминулись с одним из доверенных людей Думнорикса, который возвращался от гельветов, — сообщил я.

— Хитрый галл решил помочь нашим врагам, чтобы прекратили грабить его земли, — сделал вывод проконсул.

— Он решил помочь самому себе, потому что сообщил гельветам не только, куда мы идем, но и убедил, что мы испугались их, удираем, чтобы обязательно произошла битва, — подсказал я. — Ослабленному после сражения победителю придется договариваться с Думнориксом на его условиях.

— Ты слишком умен для галла, — решил Гай Юлий Цезарь, улыбнувшись лукаво, будто хотел произнести: «А я разгадал тебя, шельма!», из-за чего стал еще больше похож на Михаила Задорнова.

Если бы он сейчас произнес по-русски в отношении всех остальных, кто еще не разгадал меня: «Ну, дебилы!», я бы нисколько не удивился.

Я тоже улыбнулся, представив, как римский полководец произносит эту фразу, и сказал в оправдание своих умственных способностей:

— У меня мать гречанка.

Греки сейчас считаются первыми пройдохами. Иудеи, которые вскоре свергнут их с этого пьедестала, пока что способны только мелочь тырить по карманам, а эта деталь одежды большая редкость в нынешние времена.

13

Гай Юлий Цезарь встретил гельветов на высоком и широком холме, через который проходила дорога. Вершину занимал большой каструм, сооруженный по всем правилам, со рвом, валом, частоколом и деревянными башнями через каждые метров двадцать-тридцать. Там находились оба новых легиона, вспомогательные войска и обоз. Если старые легионы не выдержат натиск врага, то отступят в каструм. Они стояли на склоне холма, ближе к вершине: седьмой, самый нижний, был построен фалангой во всю ширину долины, а восьмой и девятый — покогортно, образуя вторую, третью и четвертую линию. В пятой линии были катапульты и карробаллисты, приготовленные стрелять над головами легионеров. Видимо, проконсул решил повторить тактику, подсказанную мною Гаю Марию в сражении с тевтонами. Приятно, когда используют твой метод, пусть даже не подозревая о твоем авторстве. Именно поэтому Гай Юлий Цезарь приказал коннице, в состав которой была включена и моя турма, расположиться у подножия холма и спровоцировать врага на атаку стоявших выше легионов.

Гельветы спускались с вершины другого холма, расположенного через долину примерно в километре от нас. Они тоже оставили на вершине холма обоз с женами и детьми, а сами пошли в атаку очень глубокой фалангой, растянутой во всю ширину долины. Глубина фаланги была раза в два больше, чем ширина. Шли с криками, свистом и ревом труб, которые использовали их союзники-кельты: бойи, раураки, тулинги и латовики. Трубы эти длиной метр-полтора и заканчиваются приделанной под прямым углом головой какого-нибудь зверя с открытой пастью. В пасти находится язычок-трещотка, поэтому звук издают специфичный, не перепутаешь.

На нашем правом фланге стоит эдуйская конница под командованием вергобрета Лиска. Думнорикс находится в каструме под арестом. Гай Юлий Цезарь собирался казнить его за измену, но Дивитиак уговорил командующего сохранить жизнь младшему брату. Центр и левый фланг заняли отважные римляне. Поскольку моя турма — часть римской армии, но новая, наше место крайними на левом фланге. Построил ее в пять шеренг по шесть человек в каждой, как принято у римлян Я расположился в первой шеренге первым слева. Так буду виднее своим подчиненным, не перепутают ни с кем. Они предупреждены, что должны следовать моим приказам, а не проявлять отвагу бессмысленно и беспощадно. Никто ее не заметит и не оценит, потому что наши действия второстепенны, и я не собираюсь положить своих людей в первые же минуты первого серьезного сражения, бросив их на длинные гельветские копья. Атаковать будем с безопасного расстояния, метая дротики и используя метод караколирования. Справа, чтобы удобно было доставать правой рукой, к моему седлу приатачен кожаный мешок с пятью пилумами, полученными в обозе легиона. Такие же и у остальных бойцов турмы. Нам их выдали с охотой в обозе легиона. Если победим, вернем. В противном случае спросить будет, скорее всего, некому и не с кого.

День выдался пасмурный. Тучи, правда, не дождевые, но небо заволокли плотно. В кои-то веки буду сражаться не по жаре. Уже вторая половина дня, и, если бы июньское солнце имело возможность осчастливливать нас, сейчас бы был мокрым от пота. Смотрю на приближавшихся врагов без обычного напряжения, потому что знаю, что не придется биться ни на жизнь, а на смерть, что сразу отступим. Сдуру, конечно, можно и при таком раскладе нарваться на гельветское копье, но, как всегда, надеюсь на лучшее.

— Смотрите, журавли летят над гельветами! — радостно прокричал Дуфф, показывая пальцем в небо.

Не знаю, как он разглядел серых птиц на фоне серых туч. Я не сразу увидел их, хотя знал, где искать. Две журавля неспешно летели над вражеским строем, направляясь куда-то правее их лагеря. Остальные мои подчиненные тоже увидели птиц и заорали от счастья. Появление журавля — хорошая примета для женщины (забеременеет, даст новую жизнь) и дурная для воина (расстанется с жизнью). Кон рассказывал мне, что однажды армия эдуев, собиравшаяся добить ослабленных врагов, увидела летящих навстречу трех журавлей и отказалась от сражения, вернулась домой. Теперь мои воины не сомневались, что победа будет за нами, несмотря на то, что врагов в десять раз больше. Впрочем, в десять — это с учетом стариков, женщин и детей, а без них — раза в три, что тоже немало.

Первыми в дело вступили катапульты. Толстые длинные стрелы, выпущенные залпом, знатно проредили передние шеренги. Одна прошибала сразу двух-трех вражеских воинов вместе с их щитами. Если ты оказался в середине, то придется сперва стащить со стрелы тело соратника, стоявшего перед или за тобой, а потом повторить его путь, если сумеешь превозмочь адскую боль, если не обессилишь, истекши кровью, если будешь еще жив. Страшная смерть. Дальше стрелы полетели вразнобой, что не уменьшило их результативность, лишь попадать стали в цели в глубине построения. Из-за этого оказавшиеся под обстрелом ускорили шаг, надавили на передних, заставив идти быстрее.

Где-то позади нас буцины затрубили атаку. Это команда коннице. Первым двинулся центр, сразу разогнавшись до рыси. Флангам пришлось догонять. Я старался не сильно отставать, чтобы не обвинили в трусости, хотя уверен, что вряд ли даже те, кто скакал рядом с моей турмой, следят за ней. Все мысли всадников далеко впереди, на остриях вражеских копий. Центр нашей конницы врезался во вражеский строй. Жалобно и истерично заржали кони и яростно и истошно завопили люди. Затрещали ломающиеся древки копий, зазвенело оружие. В центре вражеского построения образовалась прореха, которая начала быстро затягиваться по мере уничтожения лошадей и наездников.

Я остановился метрах в десяти от первой вражеской шеренги, ощетинившейся длинными копьями с толстыми древками. Если столкнемся с ними, в деле будут две шеренги копейщиков: первая начнет работать от пояса, вторая — над плечом. Третья будет на подхвате — по возможности бить над головами, благо цель высокая и большая, промахнуться трудно. Пусть ждут. Это не наш час погибать. Я поднимаю приготовленный заранее пилум и мечу вглубь строя. Там тесно, нет возможности закрыться щитом или уклониться. Гельвет, в которого я целил, все-таки успевает присесть, и пилум попадает в грудь стоявшего позади. Быстро мечу остальные четыре, не отслеживая, куда попали, после чего поворачиваю коня влево и отъезжая к кусту, чтобы между мной и крайним всадником было достаточно места для его проезда в хвост построения, когда отметает пилумы. Командир должен быть впереди, чтобы подчиненным не пришли в голову дурные мысли.

Наверное, именно действия моей турмы спровоцировали гельветов броситься в атаку. Они ждали, что наша передняя шеренга бросит пилумы и ринется на них. Но ее сменила вторая, третья… Пилумы все летели и летели, безнаказанно убивая и раня врагов. Ничто так не бесит, как невозможность ответить ударом на удар. Когда последняя шеренга турмы метала пилумы, гельветы не выдержали и пошли на нее.

Я развернул коня и неторопливо поскакал в тыл, громко крича:

— Отступаем! Отступаем!…

Мой приказ услышали не все сразу. Крайнего правого всадника гельветы все-таки прихватили и быстро искололи копьями. Остальные успели выскочить безнаказанно, что разозлило наших врагов. Они увидели спины спокойно уезжавших эдуев, которые вывели из строя столько из соратников, не удержались и сначала пошли за нами быстрым шагом, а затем побежали. Впереди было свободное пространство, которое так и манило гельветов проявить свою удаль.

Мои крики услышали всадники из задних римских шеренг, которые приняли их за приказы своих командиров, и тоже начали ворочать лошадей и уезжать в тыл. Вообще-то, они давно уже должны были сделать это, но передние шеренги, вклинившиеся во вражеский строй, завязли там, позабыв о своей главной задаче. Теперь те, кто успел развернуться и выскочить из рубилова, уматывали, вытягивая за собой гельветов. Трудно удержаться, когда видишь трусливо убегающего врага, когда сердце наполняется восторгом от предчувствия близкой победы. Наши враги дружно побежали к холму, а потом и вверх по его склону, преследуя удирающую конницу, сильно поредевшую, особенно на правом фланге, где многие эдуи решили показать себя в бою, позабыв, зачем их послали в атаку. Впрочем, их глупость раззадорила гельветов, не лишила сомнений, что заманивают в ловушку.

Моя турма успешно обогнула левый фланг римской фаланги, которая специально немного загнулась внутрь, давая проехать нам и другим всадникам. Точно так же нас пропустили следующие три легиона. Остановились мы позади катапульт и карробаллист на левом фланге. Вскоре правее нас расположились другие всадники. Последних, столпившихся возле сравнительно узкого прохода между флангом переднего легиона и лесом, гельветы все-таки прищучили и многих перебили, пока на помощь не пришли легионеры. Сейчас многие всадники спешивались, чтобы перевязать раны, свои и у лошадей. Утешением им было то, что мы все-таки заставили гельветов пробежаться вверх по склону до римской фаланги, где их встретили сперва пилумами, а затем гладиусами. Вот теперь и решится, кто сильнее.

Гай Юлий Цезарь командовал сражением, стоя на склоне выше нас. Его дефектного жеребца и коней других старших командиров перед началом сражения демонстративно увели на пастбище, что на противоположном склоне холма. Проконсул ясно дал понять, что удирать не собирается, что победит или погибнет вместе со своими соратниками. Именно так, а не воинами, назвал Гай Юлий Цезарь легионеров, когда обратился к ним с речью перед началом сражения. Речь его была короткой, и в ней обыгрывалось эротическое значение глагола subigere (покорять, подчинять). Ее можно коротко перевести на русский язык, как «Мы поставим их раком!».

Со стороны сражение выглядит скучно. Звуки боя сливаются в монотонный гул, из которого когда-никогда выпадет истошный вопль или громкий звон, будто лопнула большая стальная пластина, которую долго сгибали — и досгибались. Сперва удача была на стороне гельветами. Они сильно вклинились в римскую фалангу в центре. Я даже подумал, не пора ли драпать?! Это место подперли две когорты из стоявшего сзади восьмого легиона, и энтузиазм атакующих пошел на убыль. Видимо, гельветы, как и кельты, которых много среди них, сильны на порыве, на эмоциях, а любой затянувшийся процесс отшибает у них интерес, желание продолжать. Мало-помалу римляне начали теснить их, спускаясь все ниже по склону холма, оставляя трупы, устилавшие землю в некоторых местах в два-три слоя, и удаляясь от нас. Поредевшие и уставшие когорты заменялись свежими из задних легионов, причем делалось это быстро и без неразберихи. Выучка, дисциплинированность и сплоченность римлян давали знать о себе. Потихоньку сражение переместилось в долину и продолжило движение к противоположному холму.

Я уже решил, что дело сделано, что пора ехать собирать трофеи, как вдруг из леса вывалился вражеский отряд. Судя по большому количеству голов без шлемов и с «наизвесткованной» прической в виде вставших дыбом волос, это были кельтские союзники гельветов. Удар нанесли в левые фланги и тылы седьмого и восьмого легионов, движение которых сразу замедлилось. Надо же, кельты научились обходному маневру! Так, глядишь, засады начнут устраивать!

Отступавшие гельветы воспряли духом и опять с громкими криками ломанулись в атаку. Казалось, нападение с двух сторон сомнет и разметает римлян. Не тут-то было. Девятый и десятый легионы повернули влево и пошли отражать фланговый удар. На их место вскоре выдвинулся из каструма одиннадцатый легион.

Сперва я безучастно наблюдал, как римляне теснят врагов. Потом заметил, что кельты-союзники настолько увлеклись отражением удара по фронту, что совсем забыли о своем правом фланге. Там в основном стоял молодняк в кожаных доспехах и со спатами. Копейщиков в их рядах можно по пальцам пересчитать. Скорее всего, и на их левом фланге была такая же ситуация, но я не видел, да и добраться туда не мог. И решил я рискнуть.

— За мной! — подняв над головой легкую пику, крикнул я воинам своей турмы и поскакал на врага.

Скакал медленно, чтобы быстро догнали, потому что, как и предполагал, меня не сразу поняли и поддержали. Подозреваю, что сработал эффект стадности. Варварские племена, в отличие от римлян, быстро усваивавших идеи и принципы индивидуализма, не представляют себя в отрыве от племени, отряда. Вождь проскакал в атаку — скачем за ним. Услышав за собой перестук множества копыт, не оглядываясь, подогнал коня. Направил его на фланг последних вражеских шеренг, которые все еще пополняли вышедшие из леса воины, в основном безусый и плохо вооруженный и защищенный молодняк.

Мой нынешний Буцефал не приучен бросаться на людей, поэтому всячески старался отвернуть. Я держал повод внатяжку, не давал коню дурить, и подгонял ударами шпор, выкованных бибрактским кузнецом, которому мой заказ показался придурью богача. Поняв, что столкновения не избежать, жеребец испуганно, громко заржал, чем привлек к себе внимание. Впрочем, к тому времени нас уже заметили и начали перестраиваться, чтобы встретить достойно. Только вот неопытным бойцам не пришло в голову, что надо пропустить вперед копейщиков, каждый мечтал первым вступить в бой и проявить доблесть, отличиться. Буцефал сшиб двоих, после чего какой-то придурок долбанул его с размаху спатой по шанфрону. Металл не перерубил, но сделал коню очень больно. Обезумевший от боли Буцефал встал на дыбы и замолотил копытами в воздухе, попадая и по бестолковым головам, оказавшихся под ногой. Хорошо, что я предугадал его реакцию и сильнее сжал ноги и схватился левой рукой за высокую переднюю луку седла, иначе бы вылетел из него к чертовой матери. По моему щиту кто-то рубанул спатой. Удар отдался в руку. Зазвенел щит, но мне показалось, что звенит онемевшая от боли рука. Я врезал шпорами в бока коня, заставляя продвинуться вперед, где в толчее труднее будет бить нас, и заработал пикой с длинным острейшим трехгранным наконечником. Колол в головы, защищенные кожаными шлемами, и в незащищенные, «наизвесткованные». В обоих случаях результат был одинаков — смерть или тяжелая рана. Пространство справа от меня стремительно пустело. В него въехали всадники из моей турмы и принялись рубить спатами врагов, сдавленных соратниками и практически не способных защищаться и отвечать. Краем глаза отметил, что правее нас гельветов атакуют римские и эдуйские конники. Дурной пример оказался заразительным.

Наверное, это очень обидно, когда ты внезапно атакуешь врага во фланг и тыл — и вдруг тебя самого делают точно так же. Союзники гельветов сломались быстро. Сначала по отдельности, а затем толпой ломанулись они в лес, из которого напали. Мне показалось, что драпанули минут через пять, хотя, может быть и скорее всего, держались дольше раза в два или три, потому что правая рука моя устала сильно. Такое впечатление, что я все это время не легкой пикой колол, а поднимал двухпудовую гирю. Гнаться за ними по лесу на коне глупо. Пусть легионеры этим занимаются, если, конечно, их командир настолько глуп, что отдаст такой приказ.

Убедившись, что рядом нет врагов и опасность не угрожает нам ниоткуда, я разрешил своим подчиненным собирать трофеи. Кто больше нахапает, того и сочтут лучшим воином. Сам поехал к тому месту, где мы начали бой, чтобы собрать пилумы. Они с номером легиона. Теперь уже ясно, что, если не верну все пять, придется заплатить за каждый недостающий, как за утерянный, и не важно, что это случилось в бою. Это обратная сторона римской тяги к идеальному порядку во всем. Брал пилумы, какие попадались под руку, лишь бы номер легиона был одиннадцатый. Собрав пять, заметил убитого гельвета с золотой гривной на шее. На концах ее было по шарику, в которые вставлены овальные красные топазы. Наверное, вождь какого-нибудь племени. Убил его не я, но грех было упустить такую добычу. Сперва пришлось снять шлем, залитый кровью, потому что погиб гельвет от удара гладиусом в лицо: клинок вошел возле левой ноздри. Шлем был из железа, полусферичный, с поперечным и продольным валиками, ребрами жесткости, идущими поверху и крест-накрест, предохранявшими от ударов спатой и имевшими в месте пересечения втулку, в которую был вставлен пучок ярких, разноцветных, фазаньих перьев. Сзади был приклепан назатыльник, над ушами сделаны выступы, защищавшие от ударов сверху и сбоку, по бокам прикреплены на кольцах подвижные нащечники с двумя округлыми зубцами, направленными вперед, а спереди примерно на сантиметр выше нижнего края шли поля шириной в пару сантиметров. Завязывался шлем под подбородком четырьмя кожаными ремешками: два шли от разных боков назатыльника и два от нащечников. Пару тысяч лет вперед я видел в Музее Рима похожий шлем, только с высокой вилкой в перекрестье, на которую крепился поперечный гребень из покрашенных в красный цвет, конских волос. На табличке было написано, что такие шлемы носили римские легионеры. Пока что я не видел у римлян даже похожих, а вот у кельтов встречаются изредка подобные этому и самые разные вариации на данную тему. Видимо, кельты методом проб и ошибок подберут наилучший вариант, а римляне, как обычно, присвоят чужое изобретение и объявят своим. Кольчуга на убитом тоже была не простая. Собранная из очень маленьких колец, она имела бронзовые наплечники в виде накидки, прикрепленные на кольцах, благодаря чему не мешали поднимать руки, и закрывавшие еще и верхнюю часть груди. Ниже по центру была приделана бронзовая овальная выгнутая пластина с изображением стилизованного тележного колеса, которое у кельтов символизирует солнце, защищавшая живот. Ремень был из соединенных бронзовых бляшек с барельефом бегущего вепря, а на нем висели ножны с золотыми пластинками. Спата, для которой эти ножны предназначались, лежала под убитым. В общем, я забрал все это, и еще две серебряные гривны и семь браслетов, снятые с соседних трупов. После чего увидел приближающийся двенадцатый легион, построенный покогортно в шахматном порядке, и прекратил увлекательное занятие, отъехал к лесу, чтобы дать пройти доблестным воякам, которые спешили добить разбегавшихся врагов.

14

Сражение продолжалось до глубокой ночи. Гельветы попытались еще раз упереться рогом в своем лагере, спрятавшись за арбами. Их выбили и оттуда, погнав вниз по противоположному склону холма. Преследовать не стали, но не потому, что было темно. Слишком большая добыча — целый обоз — оказалась в руках легионеров, из-за чего дисциплина дала трещину. Самое забавное, что ценного там было очень мало. Все, что можно, унесли жены и дети гельветов, убежавшие от легионеров. В основном в лагере остались запасы еды, старое тряпье, палатки, сельскохозяйственные инструменты… Но всего этого было много. Хватило на четыре легиона, грабивших вражеский лагерь.

Следующие три дня римская армия лечила своих раненных, хоронила убитых, своих и чужих, собирала и сортировала трофеи. Не знаю, сколько должен кредиторам Гай Юлий Цезарь, но уверен, что все их требования будут удовлетворены в ближайшее время. Этот жлоб забрал все ценное. Поровну поделены были только запасы продовольствия, захваченные у врага. Всем легионерам и воинам из вспомогательных войск выдали зерна на неделю и по одному барану на декурию.

Во время сражения моя турма потеряла шесть человек убитыми и полтора десятка были ранены, причем двое стали нестроевыми: одному отрубили руку, другому — ногу. Поскольку эти бойцы не были учтены поименно, а проходили, как в составе трех декурий под моим командованием, на которые я получал довольствие и, надеюсь, получу после окончания второго квартала, через несколько дней, жалованье, нам все выдавали на тридцать человек. Недостача личного состава будет пополнена в ближайшее время родственниками и друзьями моих подчиненных, которым через общих знакомых передали весточку, что в турме появились свободные места, есть возможность попасть в нее, если поспешить.

На третий день перед заходом солнца все шесть легионов были построены, и в торжественной обстановке прошло награждение отличившихся. Мне дали фалеру диаметром сантиметров пять, на которой был барельеф в виде венка и слово «Бибракта». Несколько десятков их начеканили из трофейного серебра за эти три дня. Видимо, Гай Юлий Цезарь приписал себе мою инициативу — атаку во фланг гельветских союзников, а мне дал в утешение побрякушку. Что ж, за ним должок. Надеюсь, вернет при оказии.

Вечером я со своей турмой обмыл награду. К тому времени в расположение римской армии прибыл мой старый знакомый купец Кайден Туллий, которому мы загнали часть трофеев в обмен на вино и с которым его и выпили. Несмотря на продолжительное пребывание в исторических эпохах с минимальным количеством информации, моя зрительная память лучше не стала. Кайден Туллий первым признал меня и окликнул. Впрочем, его профессия обзывает помнить выгодных клиентов и поддерживать с ними хорошие отношения. За кубком вина мы обговорили возможные варианты сотрудничества. У меня не было желания отдавать всю добычу Гаю Юлию Цезарю, а у купца можно было обменять неучтенные громоздкие излишки на маленькие серебряные монеты.

Утром четвертого дня армия в полном составе отправилась в погоню за недобитыми гельветами. Шли бодро, как и положено сытым победителям. Поняв, на чьей стороне боги, эдуи тут же прислали обещанные обозы с продовольствием. При желании мы могли бы получить от интендантов много чего в счет жалованья. Старались не делать это, добывать еду самостоятельно. Одиннадцатый легион шел в хвосте армии, и я отпросился у легата якобы на разведку, а на самом деле поскакали за добычей.

Выйти на след отступающих врагов было не трудно. Когда проходят тысяч сто человек и несколько тысяч лошадей и волов, лесная дорога становится похожей на пригородную — хорошо утрамбованной и загаженной. Расплесканные воловьи лепешки и раздавленные конские «каштаны», попадавшиеся через каждые несколько метров, как стрелки, указывали направление движения. Генеральный курс был на северо-запад, в земли лингонов, одного из кельтских племен, с которыми до похода гельветы поддерживали дружеские отношения. Наши враги не подозревали, что Гай Юлий Цезарь уже послал туда гонцов с предупреждением, что все, кто окажет помощь гельветам, будут уничтожены.

Мы скакали быстро, но только на второй день ближе к полудню добрались до последнего лагеря гельветов. Дальше скакали медленнее и осторожнее. И не напрасно. Я был уверен, что гельветы пройдут за день не меньше тридцати километров, а они остановились на ночь примерно через пятнадцать. Это была большая долина между высокими холмами, разделенная на поля, несколько часов назад покрытые доспевающей полбой, а теперь почти полностью вытоптанные и объеденные скотом, который на них пасся сейчас. На южной стороне долины, на склоне холма, была брошенная, эдуйская деревня домов на сто, защищенная валом высотой метра три, занятая сейчас гельветами. Они так же разместились и на полях рядом с деревней, сойдя с дороги вправо, на юг. Поля севернее дороги предназначались для пастьбы скота.

Из центра деревни поднимался густой столб дыма. Вряд ли жгут дома, иначе будет негде ночевать. Впрочем, ночи теплые, можно спать под открытым небом. Наверное, подают кому-то сигнал. Скорее всего, своим воинам, потому что в долине я видел только женщин. И тут до меня дошло, что воины, должно быть, собрались в деревне на совет. У гельветов классическая демократия, все важные вопросы решаются на вече, а потом обязательны для всех под страхом смертной казни или изгнания из племени. Я проинструктировал своих подчиненных, после чего мы неспешно выехали по дороге из леса в долину.

Женщины, готовившие на кострах пищу, посмотрели на нас без особого интереса. Чего не скажешь о мальчишках, которые высыпали к дороге, чтобы помечтать, какими сами станут, когда вырастут. Все мои подчиненные в бронзовых или железных шлемах и кольчугах. Под угрозой исключения из турмы я потребовал, чтобы каждый, оставив себе из трофеев один комплект металлических доспехов, обязательно надевал их во время рейдов или сражений. Мне нужны живые бойцы, а не мертвые хвастуны. Ближней к нам и на особицу от остальных была группа женщин и детей человек в двести. Мы миновали их, после чего я повернул коня влево, в просвет между этой группой и соседней. Воины турмы последовали за мной, растягиваясь в цепочку. Это маневр не остался без внимания женщин. Ближняя с недоумением пялилась на меня, продолжая помешивать палкой варево в бронзовом котле, висевшем над костром. Судя по запаху, готовила мясо с бобами. Доварить не успела, потому что мы охватили эту группу полукольцом и начали гнать в сторону дороги, уходящей в лес. Только в этот момент женщины поняли, что произошло, и подняли крик. Непонятливых и слишком горластых мотивировали ударами подтока копья или плашмя спатой. Самых безмозглых или безбашенных зарубили, после чего с визгом, криками и плачем женщины и дети двинулись в сторону дороги, а потом по ней к лесу и дальше. По пути мои воины проводили селекцию, отсеивая старух. На залежалый товар не найдешь покупателя.

Позади нас поднялся гвалт, который медленно, по мере подробнейшего женского пересказа информации, покатился к деревне. Я специально остановился на краю леса, чтобы посмотреть, что предпримут мужчины. Если за нами в погоню отправится большой отряд конных, бросим добычу и удерем, если маленький, устроим засаду и возьмем дополнительные трофеи. Ждал долго. Наверное, храбрые гельветские воины никак не могли поверить, что у кого больше борзости, чем у них. На склон холма вышли из деревни сотни две воинов, постояли там, посмотрел на меня, после чего вернулись на вече. Может быть, увидели меня и подумали, что возглавляю очень большой отряд, поэтому и не боюсь их, или, что скорее, угнанные нами женщины нужны были им меньше всего, о чем говорило и расположение этой группы наособицу. Я подождал еще минут пятнадцать, после чего поскакал догонять свой отряд.

Мы двигались без остановок часа два. Скорость была не ахти. Женщины и дети те еще ходоки. Не сильно помогло даже то, что каждый всадник посадил на коня, на круп и перед собой, по два-три самых маленьких детей. Вдобавок это гарантировало, что матери не сбегут. Несколько женщин все-таки умудрились незаметно сигануть в кусты и спрятаться за деревьями.

Начало темнеть. Я понял, что погони сегодня не будет, и приказал остановиться на ночь в очередной брошенной эдуйской деревне. Пересчитал пленников. Мы умыкнули семьдесят шесть молодых женщин и девушек и сорок пять детей. Цены на рабов сейчас низкие, потому что много захватили во время сражения, но по паре сотен сестерциев за женщину и по сотне за ребенка получим. С учетом того, что в турме осталось двадцать два человека, не такой уж и плохой улов. По уговору мне полагались три доли, двум декурионам по две, а остальным бойцам по одной. Перед сном перекусили, покормив и пленников. Запасов еды с собой у нас было мало, поэтому и мы, и они легли спасть впроголодь. Ничего, народ сейчас привычный голодать. Каждый третий или четвертый год неурожайный, зимой едят дикие каштаны и желуди.

15

Утром пошли дальше. Я был уверен, что погони не будет, поэтому не спешил, но на всякий случай метрах в пятистах позади скакал дозор из трех человек. Еще три всадника опережали нас примерно на километр. Мне не нужна была и встреча с римским дозором. Незачем им знать о нашей добыче.

Женщины и дети теперь шли спокойнее, без попыток удрать. Переспали с новым своим положением и смирились с ним. Да и куда им бежать?! Догонять по незнакомым, враждебным местам тех, кто не счел нужным отбить их?! Они были из племени бойев — самого воинственного из кельтских. Жизнь заставила быть такими, потому что раньше жили вдоль левого берега Ренуса (Рейна), а на правом были земли германцев, с которыми постоянно происходили стычки. Во время сражения полегло много их мужчин, а защищать чужих вдов и детей, тем более, кельтских, не в обычаях гельветов.

После полудня передовой дозор сообщил, что наткнулся на римлян. Отряд из трех сотен всадников — кавалерия седьмого легиона — ехал трусцой впереди своей пехоты. Мы тут же свернули на дорогу, уходящую на север и менее наезженную. Она вывела нас на скошенный луг со стожками сена. Видимо, эдуи, жившее в деревеньке, теперь разоренной, через которую мы перед этим проехали, успели скосить сено до появления гельветов, но развозить по дворам не стали. Все равно достанется врагам, так зачем надрываться?! По краю луга протекал ручей шириной метра два и глубиной по щиколотку. На его берегу мы и остановились.

С тремя бойцами я вернулся к главной дороге, где спрятались за деревьями и подождали, когда мимо начал проходить легион. Убедившись, что идут строго по вражеским следам, по сторонам не шастают, я оставил подчиненных наблюдать за дорогой, а сам вернулся в лагерь, взял с собой трех других, у которых были луки, и поехал с ними охотиться. Эдуи, как и остальные кельты, стрелять с коня не умеют. Точнее, выстрелить, конечно, могут, но точность будет та еще. Поэтому, когда на большой поляне на склоне холма заметили стадо оленей, спешились, привязали лошадей и пошли пешком, заходя против ветра. Стреляли с расстояния метров сто. Завалили двух оленей. Одного я тяжело ранил первой же стрелой и добил второй. Остальные три лучника попали в трех оленей, но раны были легкие, и все три зверя убежали бы, если бы я не завалил одного из них с расстояния метров двести. Для эдуев такой выстрел кажется фантастическим и по дальности, и по точности. Они еще приврут метров пятьдесят — и я вовсе буду выглядеть мифическим героем. Кстати, ни один из них не мог натянуть тетиву моего лука до уха. Если бы не видели, что я это делаю, ни за что бы не поверили, что такое возможно.

Когда вернулись с добычей в лагерь, детвора вовсю плескалась в ручье, громко крича и смеясь. Еще не понимают, что их жизнь изменилась коренным образом. Наоборот, радуются, что можно вот так резвиться, а не шагать с утра до вечера.

Пока женщины свежевали и разделывали оленьи туши, мы занялись частичным разделом добычи. Все соскучились по любви и ласке, поэтому решили, что каждый возьмет одну женщину. Оставит ли ее себе, или продаст — его дело. Окончательный расчет произведем после продажи добычи.

Я выбрал себе юную голубоглазую блондинку. Во время перехода она постоянно посматривала на меня с лютой ненавистью. А как не посмотреть на молодого командира в дорогих железных доспехах?! После сражения я носил снятые с убитого кольчугу с наплечниками и защитой живота и шлем, добавив к нему кольчужную бармицу, закрывавшую нижнюю часть лица, шею и частично плечи и верхнюю часть груди. К тому же, ненависть — изнанка любви. Есть особый кайф заниматься любовью с женщиной, которая тебя ненавидит. Меня такие заводят. Звали девушку Синни (Красивая), и это был редкий случай, когда имя отражало реальность. Концы ее двух толстых кос были сплетены за спиной, напоминая узду. Что ж, кобылка, ночью будешь объезжена. А поведешь себя неадекватно, продам и возьму другую.

Нашим избранницам и было поручено варить оленину. Котлов в наличии всего три, по одному не декурию. Никто ведь не предполагал, что захватим такую добычу. Поэтому сварили мясо в несколько заходов. Сперва поели мужчины, потом — дети и последними — женщины. Во время приготовления пищи они весело болтали, замолкая, когда приближался кто-либо из эдуев. Как догадываюсь, обсуждали своих избранников, и не важно, что выбор делали не сами. Браки совершаются на небесах, а там знают, кого кем наказать.

Для меня разметали верхушку одного из стогов, благодаря чему получилось широкое мягкое ложе. На него постелили попону, чтобы сено кололо. Ядреный запах жеребца, исходивший от нее, должен был, наверное, повышать потенцию. Синни забралась на брачное ложе без выпендрежа и легла на спину, положив руки вдоль тела. Нравится ей мужчина или нет, а надо под него подстраиваться, чтобы жизнь не стала еще хуже. На всякий случай я оставил оружие возле стога, хотя обычно кладу под рукой, чтобы в любой миг быть готовым отразить нападение. Саблю и кинжал завернул в кольчугу и сверху положил сагайдак, на который поставил шлем. Если кто-нибудь — не буду показывать пальцем! — попытается достать кинжал, звона будет много.

Ночь была душная, несмотря на прохладный ветерок с гор. Он налетал порывами, разгонял комаров и сразу стихал, будто именно насекомые были его главной целью. Наряженное лицо Синни в лунном свете казалось мертвенно-бледным. Глаза закрыты, губы плотно сжаты. Так понимаю, решили перед смертью попробовать, каково это — быть женщиной? Рубаха на ближней ко мне, правой ноге задралась, оголив коленку. Ниже колена кожа была загорелая, а выше — белая. От моего прикосновения Синни вздрогнула, потому что произошел легкий и острый разряд, будто стрельнуло током. Видимо, в нас обоих накопилось слишком много сексуальной энергии. Бедро девушки было теплым и гладеньким. Когда моя рука добралась до промежности, Синни крепко сжала ноги, вдавив мои пальцы глубже. Я пошевелил ими, нежно и не напрямую массируя клитор. Девушка задышала чаще и глубже. Пару минут боролась с искушением, после чего расслабила ноги, а потом и вовсе раздвинула. Не знаю, как именно ей нравится ласкать себя, но не думаю, что сильно отличается от других женщин. Им нравились мои действия — и ей понравятся. Синни начала тихо попискивать, а потом и постанывать глухо, утробно, из-за того, что пыталась сдержаться. Кончая, она сильно сжала ноги, согнула их в коленях и подтянула к животу, который судорожно задергался. Мужчинам не дано испытывать такие яркие чувства. Не дожидаясь, когда Синни остынет, я лег на нее и вошел аккуратно во влагалище, горячее, сочное и упругое. Если девушка и почувствовала боль, то не сильную, потому что даже не напряглась. Я действовал неторопливо и аккуратно. Судя по громкому сопению Синни, делал все правильно. Кончил быстро из-за долгого воздержания. И через несколько секунд пошел на второй заход. На этот раз был резче, для себя старался. Как ни странно, девушке это понравилось больше. Она вцепилась руками в мои плечи, словно мы летели, и боялась упасть, и опять застонала утробно. Перед тем, как кончить, вонзила в меня ногти и смачно так расцарапала кожу. В момент оргазма подалась вверх нижней частью туловища, прилипла ко мне, бурно дергаясь. Я подождал, когда немного успокоится и опустит попку, и продолжил уже чисто для себя. Во второй раз кончил ярче, хотя, конечно, не дотянул и до половины того, что чувствовала Синни.

Только слез с нее и лег рядом, как тучей налетели комары. Возможно, они кормились нами все время, но раньше было не до них. Порыв прохладного ветра разогнал ненадолго насекомых и освежил меня, разгоряченного и вспотевшего. После секса жизнь кажется не такой уж и скучной. Иногда у меня после бурного полового акта возникает непреодолимое желание набить морду соучастнице, но на этот раз по телу растекалась теплая благодать, лишавшая желания делать что-либо, даже очень увлекательное. С Синни, как догадываюсь, происходило что-то подобное. Обычно в таком состоянии женщины плачут или смеются. Не то, чтобы Синни никак не могла определиться, какому из этих приятных процессов предаться, а, скорее всего, сдерживалась, чтобы не впустить меня в свой внутренний мир. Иначе нас будет связывать слишком многое.

Меня уже начало смаривать на сон, а Синни все еще лежала неподвижно и дышала тихо, еле слышно.

— Никак не решишь, убивать меня или нет? — спросил я.

Она затаила дыхание.

Значит, угадал.

— Решай побыстрее, а то спать хочу, — произнес я и, вспомнив о вере кельтов в переселение душ, добавил: — Только учти, в следующей жизни вряд ли будешь такой же красивой. Можешь родиться уродкой, на которую мужчины не будут обращать внимание.

Синни полежала неподвижно и беззвучно пару минут, после чего отвернулась от меня и заревела. Сперва тихо, а потом по нарастающей до навзрыда. Не стал отвлекать от такого увлекательного занятия, тоже повернулся к ней спиной, накрылся одеялом, хотя было душновато, и почти сразу заснул. Среди ночи проснулся от того, что с меня стаскивали одеяло. Синни лежала у меня под боком и во сне пыталась перетянуть одеяло на себя. Укрыл ее, полежал немного, размышляя над тем, почему мои действия не влияют на ход истории? Скорее всего, убитая бабочка Рэя Брэдбери — всего лишь красивый символ. Хотя, может быть, именно благодаря моим действиям Барак Обама стал президентом. С этой мыслью, нежно почесывающей мое самолюбие, я и заснул во второй раз за ночь.

16

Утром я успел съездить на охоту. На этот раз взял еще трех человек, которые погнали на лучников стадо косуль. В итоге добыли пять штук. Женщины варили добытое мясо, когда прискакал один из дозорных, выставленных у дороги, по которой двигалась римская армия, и доложил, что проходит десятый легион. Я сразу облачился в доспехи и поехал встречать свой легион. Успел к проезду карробаллист предшествующего. Узнал от них, что войну с гельветами можно считать законченной. После того, как лингоны отказались пропустить их через свои земли, гельветы прислали послов к Гаю Юлию Цезарю с изъявлением полной покорности. Видимо, когда мы умыкали женщин, мужчины как раз принимали это решение.

Я подождал свой легион и доложил легату Дециму Юнию Бруту Альбину, где видел гельветов два дня назад.

— Это уже не важно, — отмахнулся он. — Мы идем, чтобы разоружить гельветов и проводить до их исконных земель. Будут и дальше служить буфером между Республикой и германцами.

Децим Юний Брут Альбин относился к той категории руководителей, которых судьба, издеваясь, наверное, засунула на высокое и абсолютно ненужное им место. Ему бы на загородной вилле радоваться жизни в тиши и покое, но приходится шляться черт знает где и испытывать лишения черт знает зачем. Его мало интересовало, где находилась турма и чем занималась, если в ней не было острой необходимости и если ему не жаловались на ее действия. Я сказал, что мы пристроимся к обозу легиона, после чего поскакал к обозу маркитантов, который плелся за двенадцатым легионом.

Кайден Туллий приехал в римскую армию с восемью арбами вина и прочих товаров. Шесть уже были распроданы и нагружены выменянным товаром, в основном доспехами и оружием. На одной арбе вез барахлишко моей турмы, чтобы мы, отправившись в рейд, имели возможность захватить больше другого.

— Как съездили? — после обмена приветствиями спросил он.

Я рассказал о захваченных женщинах и детях. Купец, как положено, заявил, что это не самый лучший товар, что с ним много мороки и так далее, а потом, себе в убыток и только дружбы ради, согласился купить по цене двадцать пять денариев (сто сестерциев) за голову. Как и большинство провинциалов, Кайден Тулиий предпочитал считать в денариях. Я произнес ответную речь, из которой вытекало, что любой купец заберет с руками такой ценный товар по сотне денариев за голову, но по дружбе первому предложил ему, не подозревая, что имею дело с таким неблагодарным человеком. К тому же, собирался взять часть оплаты вином.

Кайден Туллий улыбнулся искренне и признался честно:

— Не умею я торговаться, как греки и карфагеняне! Это надо всосать с молоком матери!

— Видимо, мне кое-что передалось вместе с молоком, — действуя в рамках легенды, сообщил я. — Так что лучше со мной не торгуйся. Сделаю тебе скидку: заплатишь по восемьдесят денариев за взрослую женщину и по пятьдесят за ребенка. В счет оплаты заберем все твое вино, и сразу поедешь домой. Все равно сражений больше не будет.

— Слышал об этом. Думал, долго еще буду допродавать привезенное, — сказал купец. — Если товар такой хороший, как ты сказал, то согласен на твою цену. Пора мне домой возвращаться и готовиться к осенним ярмаркам у кельтов.

Само собой, товар ему понравился. Расплатившись с нами, Кайден Туллий переночевал на стоге сена и поутру, посадив младших детей в арбы, отравился в свой город Массалия. Пять моих воинов провожали его километров десять. Остальные вместе с наложницами, которые сделали нашу службу интереснее и, можно сказать, плодотворнее, сразу отправились догонять свой легион.

17

Римская армия стоит возле Бибракты в двух каструмах: седьмой, восьмой и девятый легионы в ближнем, а десятый, одиннадцатый и двенадцатый в дальнем. Моя турма, пополнившаяся до штатного расписания, по согласованию с легатом поставила палатки на лугу на удалении около километра, чтобы быстро вызвать нас, когда потребуемся. Каждый раз, когда Децим Юний Брут Альбин отправляется к командующему армией, который расположился в ближнем каструме, одна из декурий должна сопровождать его. Сейчас одиннадцатый и двенадцатый легионы набирают из кельтов конницу, чтобы довести ее до десяти турм в каждом, так что наша служба скоро станет легче.

На деньги, вырученные от продажи рабов, я в первую очередь купил три арбы с парами волов, по одной на каждую декурию, для перевозки мигом накопившегося барахла. Женщинам требуется куча предметов, без которых мужчины обходятся запросто. Оставшиеся деньги разделил. На мою долю вышло почти шестьсот денариев. На эти деньги купил новую палатку, потому что привык жить отдельно, и разного шмотья Синне. Отдал ей и пару трофейных серебряных сережек и два ручных браслета. Украшения были сняты с мужчин, но сейчас нет четкого их разделения по полам. Наложница командира должна быть самой нарядной.

Однажды я прогулялся пешком в каструм, чтобы узнать последние новости. Вернулся часа через два. Подходя к своей палатке, услышал, что Синни плакала. Подумал, что обидел кто-нибудь. Зашел в палатку, а девушка лежала на нашем ложе — постеленном на земле тюфяке, прижав к груди мой шлем. Увидев меня, отложила шлем и повернулась на другой бок, спиной ко мне. Я сразу догадался, в чем дело. Слишком уж сильно она ненавидела меня в первые дни.

— Это шлем твоего отца? — спросил я.

Синни в ответ заплакала навзрыд.

Не стал ни утешать, ни объяснять, что это не я убил ее отца. Все равно не поверит. Да и отношения так будут эмоциональнее. Для баб ведь главное — страдания. Если их нет, обязательно придумает. В данном случае придумывать ничего не надо. Позанималась любовью с убийцей отца, потом поревела. Два удовольствия, благодаря одному человеку. Мне тоже забавно быть кельтским вариантом мифа об Эдипе.

Кстати, Гай Юлий Цезарь тоже занялся мифотворчеством после победы на гельветами. У побежденных вдруг нашелся список с перечнем племен, собравшихся переселиться, и точным количеством людей в каждом. Получалось, что разгромили мы почти четыреста тысяч. Откуда у гельветов и кельтов взялись люди, способные пересчитать такое количество людей, и зачем им, в большинстве своем не умеющим считать, надо было это делать? Заранее знали, что проиграют, и приготовили римлянам для отчетности? И куда делись остальные, если в двух сражениях погибло от силы тысяч семьдесят и покорилось римлянам всего тысяч сто? Подозреваю, что список был составлен кем-нибудь из холуев командующего армией и под его диктовку. Если врагов в два раза больше, то и победа в два раза значительнее. Покорившихся гельветов, раураков, тулингов и латовиков Гай Юлий Цезарь объявил данниками римлян и вернул на исконные земли, приказав соседнему кельтскому племени аллоброев снабжать их хлебом до нового урожая. Бойям по просьбе эдуев было разрешено поселиться на землях последних. Так они пополнили свою армию хорошими бойцами. Римляне тоже с удовольствием нанимали бойев в конницу.

Воинская слава пришлась по вкусу Гаю Юлию Цезарю, который, как мне сказали, мечтает о лаврах своего дяди Гая Мария, побывавшего во время моего отсутствия сенатором в седьмой раз, чем поставил рекорд, до сих пор не обновленный. Сейчас проконсул вел переговоры с Ариовистом, вождем германского племени свевов, осевшего на левом берегу Ренуса по приглашению кельтского племени секванов, которым нужен был союзник в войне с эдуями. И те, и другие собирались расширить свои владения за счет побежденных. Эдуев они победили, только вот германцы во все времена, если пришли на хорошие земли, то их потом не выгонишь, по-хорошему возвращаться на свои болота не станут. Свевы обложили данью и побежденных эдуев, и покорившиеся без боя малые племена, жившие рядом, и пригласивших их секванов. В прошлом году по инициативе Гая Юлия Цезаря они стали союзниками римлян. Ходили слухи, что по условиям договора Ариовист должен был помогать проконсулу и наоборот. Видимо, собирались совместными усилиями покорить кельтов, но поход гельветов смешал карты. По каким-то причинам свевы не захотели сражаться со своими вечными врагами гельветами. Наверное, как и Думнорикс, Ариовист собирались добить обессиленного победителя. Теперь пришло время заплатить за несоблюдение договора. Гай Юлий Цезарь созвал вождей кельтских племен и те — о неожиданное чудо! — попросили избавить их от агрессивного соседа, вытеснить свевов на противоположный берег Ренуса. Кельты по его совету перестали платить дань. Свевы в ответ разграбили несколько поселений. Проконсул через послов потребовал прекратить нападения и убраться на правый берег Ренуса. Ариовист через послов послал его. Гай Юлий Цезарь потребовал прибыть к нему на переговоры. Вождь германцев сообщил в ответ, что он не римский холуй, чтобы прибегать по первому зову; если нужен проконсулу, пусть тот и приезжает в гости. К тому же, от кельтов, живущих возле Ренуса, пришли вести, что на левый берег большими отрядами переправляются германцы. Переговоры еще продолжались, но наша армия уже готовилась к походу на свевов. Впрочем, как догадываюсь, если бы Ариовисты не было, его бы придумали. Гаю Юлию Цезарю нужны были новые враги и новые победы.

18

Столица секванов Весонтион — это будущий Безансон. Его трудно не узнать, потому что расположен в том месте, где река Дубис, левый приток Арара, делает такую загогулину, что на небольшом отрезке течет в обратную сторону. Узкий перешеек перегораживает высокая гора, так что город труднодоступен со всех сторон. Таких мест во всем мире раз-два и обчелся. С внешней стороны горы секваны вырыли ров шириной метров семь и насыпали вал высотой метров пять, подпертый изнутри кладкой из бревен. В общем, обороняться в таком городе — милое дело. Можно было бы продержаться долгое время, даже имея малые силы, а мы захватили Весонтион сходу. Как бы захватили, потому что никто не сопротивлялся, но и ворота нам пришлось открыть самим. Заходить в город и грабить жителей Гай Юлий Цезарь запретил, что косвенно подтверждало существование тайной договоренности между ним и вождями секванов, сыновья которых находились в заложниках у Ариовисты.

Моя турма расположилась на противоположном берегу реки. Здесь было удобнее охотиться. Пока что убивали только животных. Нападать на свевов запрещено. Не знаю, почему, но Гай Юлий Цезарь не хотел начинать военные действия. Может быть, не уверен в победе, может быть, не хочет терять такого нужного союзника. Наверняка у него уже есть мысли перейти Рубикон. Тем более, что рослые и крепкие германцы внушали страх и кельтам, и римлянам, несмотря на победу Гая Мария над тевтонами и кимврами. Несколько трибунов срочно запросились в отпуск. У них, мол, неотложные дела в Риме.

Гай Юлий Цезарь вовремя уловил настроение армии и собрал на совещание всех командиров, начиная от центуриона. Говорил он долго. Знаю его речь с чужих слов, поэтому выберу главное: если армия боится, то проконсул пойдет на свевов в четвертую стражу (в три часа ночи) с одним только десятым легионом, воины которого у него в любимчиках за храбрость и стойкость, обещая сделать их своей преторианской гвардией. Это при том, что набран легион из трансальпийских кельтов и носит кельтское название Алауда (Хохлатый жаворонок) из-за хвостиков на верхушках шлемов. Хотел бы я посмотреть, что в итоге получилось бы! К сожалению, римская армия лишила меня такого удовольствия, вдруг осмелев, решив все-таки отправиться на врага. Или сделала это из зависти, только ради того, чтобы десятый легион не стал преторианцами. В три часа ночи мы поперлись по обходной дороге к тому месту, где по данным секванов был лагерь германцев. И на том спасибо, иначе бы пришлось лезть через горы!

В дороге провели ровно неделю. Двигались обычным маршем, то есть, за каждым легионом ехал его обоз, а не боевым, когда впереди идут две трети армии, за ней обоз, а потом последняя треть. В сутки преодолевали примерно двадцать пять километров. Есть еще ускоренный режим — тридцать-тридцать пять — и очень быстрый — до сорока пяти километров в сутки. Все это время моя турма двигалась впереди своего легиона. За нами скакали еще четыре турмы, набранные в Бибракте. Поскольку был первым декурионом первой турмы, а отдельный командир конницы легиона назначен не был, таковым являлся я. За конницей шла легкая пехота (аларии), а за ними топали легионеры, построенные поцентурионно. Местность была глухая, с густыми лесами, в которых так много буреломов, что сам черт ноги сломает. Понимаю, почему германцы осели именно здесь: похоже на их родные места, только болот нет. Остановились, как мне сказали, в двадцати четырех милях от вражеского лагеря. Кто так точно измерил расстояние — понятия не имею. Хотя, наверное, кто-то сходил к ним в гости и подсчитал количество шагов, а потом разделил на две тысячи — столько шагов (тысяча двойных) в древнеримской миле (миллиатрии). Значит, нас отделяли от врага тридцать шесть километров — ускоренный дневной переход.

Римляне сразу построили огромный каструм на шесть легионов. После чего опять начались переговоры. Подозреваю, что Ариовисту они были нужны для того, чтобы увеличить свою армию. К нему постоянно прибывали новые отряды из разных германских племен. Не понимаю, зачем отсрочка сражения нужна была Гаю Юлию Цезарю, ведь каждый день работал против него. Наверное, проконсул блефовал, заявляя о готовности сразиться с германцами, надеялся, что они испугаются и уступят, после чего станут его союзниками. Судьба платящих дань кельтских племен вряд ли была для него первостепенной. Разве что хотел, чтобы отстегивали римлянам, а не германцам.

В итоге договорились, что Ариовист и Гай Юлий Цезарь встретятся на одинаковом расстоянии от обоих лагерей на холме, расположенном посередине долины, чтобы исключить возможность засады, на которые германцы были горазды. Каждый возьмет с собой на холм десять всадников. Остальные сопровождавшие, тоже всадники, потому что Ариовист опасался римской пехоты, должны были ждать на своем краю долины. Гай Юлий Цезарь в свою очередь опасался германской конницы, поэтому приказал забрать у всех кавалеристов лошадей, в том числе и у моей турмы, и посадил на них пехотинцев из десятого легиона. По поводу этого последние шутили, что проконсул обещал их сделать преторианцами, а произвел сразу во всадники.

Само собой, я отдал запасного коня. На Буцефале поехал вслед за десятым легионом, чтобы понаблюдать за переговорами и на обратном пути поохотиться. День был холодноватый для августа месяца из-за ветра, дующего с гор. Впрочем, горы здесь со всех сторон. Многие легионеры ездили до этого на лошадях редко, что было заметно. Некоторые из-за отсутствия штанов растерли бедра, посему ругали командующего армией самыми последнимисловами.

Долина была меньше, чем я предполагал. Расположившись на краю ее, десятый легион был метрах в двухстах от холма, который находился не центре, а ближе к восточной, германской, и северной сторонам. Я привязал коня на краю леса позади десятого легиона и пошел, прячась за деревьями, к тому месту, откуда до холма было кратчайшее расстояние, метров семьдесят. Хотелось послушать, как сейчас ведут переговоры.

К тому времени, когда я добрался до цели, они уже начались. Не скажу, что слышал я очень хорошо, иногда посторонние звуки заглушали речь обоих, особенно проконсула, у которого голос был тише. Говорили на кельтском языке, который оба лидера знали плохо, обоим помощники подсказывали слова и переводили непонятные моменты. С такой дистанции я мог бы запросто завалить из лука кого-либо из них или обоих сразу. Интересно, из-за чего бы у меня не получилось, ведь проконсул должен остаться живым? Ему ведь надо натворить еще много дел.

— Благодаря мне, ты получил от сената звание правителя, щедрые дары и статус друга Рима, — произнес Гай Юлий Цезарь. — Теперь я попросил тебя об ответной услуге — прекратить брать дань с наших друзей эдуев, вернуть заложников и уйти за Ренус — и что я услышал в ответ?! Такова твоя благодарность?!

— С какой стати я должен уходить отсюда, отказываться от дани?! — возмутился Ариовист. — Я захватил эти земли с боем! Они теперь мои по праву победителя!

— Ты захватил их не в честном бою, а хитростью, дождавшись, когда большая часть эдуев устанет ждать сражения и разъедется по домам, — уколол проконсул.

— Хитрость на войне — первое дело! — произнес насмешливо германский вождь. — Но если эдуи хотят, могу разбить их еще раз и захватить все их земли.

— Эдуи — друзья Рима. Никто не имеет права нападать на них, — стоял на своем Гай Юлий Цезарь.

— С каких пор тебя стала интересовать судьба этих трусов?! Раньше ты заботился только о тех, кто живет на вашей территории, — сказал Ариовист. — Давай поделим их земли. Я помогу тебе справиться с эдуями и другими племенами. После чего каждый будет править на своей части.

— Нет, ты должен уйти на правый берег Ренуса. Если поступишь так, я помогу тебе стать там правителем, — сделал римлянин встречное предложение.

— Значит, эдуи — это только повод, чтобы вытеснить меня отсюда?! — догадался германец. — Что ж, хочешь войны — будет война. Если убью тебя, меня поблагодарят многие важные люди в Риме. Ты многим мешаешь. За это они простят мне все и признают своим другом. Но если ты уступишь мне эти земли, я помогу тебе…

Дослушать мне помешал шум с востока: несколько человек шли по лесу в мою сторону. Шли осторожно, насколько это возможно в лесу, заваленном упавшими деревьями и сухими ветками. Я переместился вглубь, спрятался за широким дубом.

Это были германцы, вооруженные длинными копьями с толстыми древками, с которыми хорошо воевать против конных, и длинными мечами. Все без щитов. Передние человек десять вышли примерно на то место, где раньше наблюдал за переговорами я, и остановились. Те, кто шел за ними, остались там, куда дошли. Сколько их всего здесь, не знаю, но, судя по шуму, не меньше сотни. Германские пехотинцы сопровождают своих всадников в бою, работают в связке по двое. Если конному становится трудно, на помощь приходит пеший и наоборот. Удирают они тоже вместе. Пехотинец бежит, схватившись за гриву коня или ногу всадника, благодаря чему развивает приличную скорость. Видимо, эти пришли сюда, чтобы по сигналу своего вождя сделать сюрприз Гаю Юлию Цезарю, если тот окажется несговорчивым. Для этого и заманили его сюда на переговоры.

Я стоял и думал, помешать германцам или нет? Гай Юлий Цезарь все равно должен спастись. Иначе придется переписывать историю человечества. В придачу оно лишится многих его афоризмов, пока не сказанных. А может, я и есть тот самый человек, который не должен дать истории измениться? Моей скромной особе эта мысль показалась более подходящей.

Командовал германцами рослый, под два метра, тип с длинными светло-русыми волосами, концы которых топорщились ниже железного шлема с острым шпилем. На нем была короткая кольчуга, всего на пару ладоней свисавшая ниже широкого кожаного ремня. Лицо его не видел, потому что стоял спиной ко мне, внимательно глядел на своего вождя, дожидаясь сигнала, наверное. Моя стрела вошла ему в спину в районе сердца. Влезла основательно, прошив насквозь. Германец медленно и плавно, словно боялся, что от резких движений сломается стрела, начал поворачиваться в мою сторону. Я наблюдал за ним краем глаза, расстреливая его сообщников. Пока они поняли, что происходит, завалил еще шестерых. Остальные заорали что-то на незнакомом мне языке и ломанулись туда, откуда пришли. В таких случаях обычно кричат «Засада!».

Их крики привлекли внимание Гая Юлия Цезаря, потому что, когда я подошел к убитым мною, он уже скакал вместе со свитой к десятому легиону. Я быстро выдернул стрелы из трупов. Они у меня приметные, а германцы слывут очень мстительными. Не удержался и забрал у командира этого отряда ремень с ножнами, в которых был меч с костяной рукояткой, оплетенной кожаным ремешком и прямым клинком длиной около метра и шириной сантиметров шесть. Снимая его, заметил на шее массивную серебряную гривну с окончаниями в виде медвежьих голов и тоже забрал.

Когда вышел к тому месту, где стоял привязанным к дереву мой конь, ни Гая Юлия Цезаря, ни его свиты, ни легионеров не было видно. Поскольку германцы тоже убрались из долины, трусцой поскакал в сторону кастурма. На половине пути свернул на тропу, ведущую в другую долину, разведанную мной ранее. Там в дубовой роще подстрелил подсвинка, который в составе большого стада пожирал свежие желуди.

На подъезде к каструму легионеры, ходившие в лес за дровами, рассказали мне, что германцы устроили засаду, чтобы убить проконсула, но он вовремя разгадал вражеский замысел и сумел отбиться. Теперь буду знать, что Гай Юлий Цезарь любую проблему решает сам, кто бы и как ему ни помогал.

19

Ариовист предложил встретиться еще раз и закончить разговор, но Гай Юлий Цезарь отказался. Вместо этого отправил двух послов, которым доверял, чтобы передали его слова вождю германцев. Послы были закованы в цепи по обвинению в шпионаже. Интересно, чего еще римляне не знали о своих врагах?! В тот же день Ариовист переместился со своей армией ближе к римской, встал лагерем в шести милях от нас. Узнав о движении германцев в нашу сторону, Гай Юлий Цезарь приказал всем, включая всадников, собраться в каструме и приготовиться к бою. Пришлось нам ставить свои палатки в отведенном для нас месте впритык друг к другу. Такого тесного, переполненного каструма я никогда еще не видел.

Германцы так и не напали ни в этот день, ни на следующий, когда прошли мимо нас и встали в двух милях позади, перекрыв дорогу, по которой нам привозили снабжение. Когда они с презрительными криками и жестами проходили мимо каструма, попытался пересчитать их, само собой, блоками, так что стопроцентную точность не гарантирую. Получилось пятьдесят четыре тысячи. Может, ошибся тысяч на пять в любую из сторон. Все равно германцев было примерно в два раза больше, чем нас.

Каждый минус — это половина плюса. Сидение в каструме дало мне возможность узнать, что переместился во времени всего на сорок два года. Я встретил сорокадевятилетнего эвоката, который оттянул свой срок и остался на службе в личной охране легата восьмого легиона. Это уникум помнил всех консулов с года своего рождения и при этом не умел считать. Я ему сказал, чтобы перечислил с года, когда Гай Марий был консулом в шестой раз, и подсчитал, сколько лет пропустил. Теоретически мои дети от последних жен должны быть живы. Да и сами жены тоже, хотя шансов у них меньше. Подумал, не наведаться ли в Гадес, чтобы узнать, как сложилась их судьба? Вспомнил правило не возвращаться туда, где был счастлив, и решил, что специально не поеду. Не люблю печальные новости. Если судьба закинет в те края, зайду в гости, скажу, что я внук их мужа или отца и кельтки, на руках которой он умер в конце зимы, собираясь весной вернуться в Гадес. Мне в наследство достались сабля и лук, которые должны узнать мои жены. Да и очень похож я на себя.

На следующее утро Гай Юлий Цезарь вывел армию из каструма и построил в три линии по два легиона в каждой. Одиннадцатый легион стоял в третьей, поэтому я не сразу узнал, что германцы не хотят выходить из своего лагеря. Они выслали только несколько конных отрядов, которые вертелись перед первой линией, имитируя атаки и предлагая сразиться один на один или отряд на отряд. Кельты обожают поединки, поэтому двое попытали счастье и погибли. Несмотря на веру в переселение душ, умирать они не любят, поэтому больше желающих не нашлось. Отряд на отряд тоже не захотели.

Когда весть об этом добралась до меня, решил было сразиться турма на турму, но потом пожалел своих парней. Я трудно привыкаю к новичкам. Поехал в сопровождении Гленна, который вез на коне два запасных длинных тяжелых копья, изготовленных наподобие рыцарских в Бибракте по моим наставлениям: древки из ясеня длиной три метра семьдесят сантиметров, плюс железный тридцатисантиметровый наконечник, но без вэмплейта — стальной воронки, защищавшей руку. Третье копье было у меня. Бойцы моей турмы не могли понять, зачем я вожу такие неудобные, по их мнению, копья. Для них, ездивших без глубоких седел, такое копье, конечно, ни к чему. Я решил показать, чего оно стоит в умелых руках при нужном оснащении.

Выехавший на поединок со мной германец имел легкое копье длиной метра два с половиной, поэтому я не особо заморачивался мыслями о защите. Направил коня так, чтобы враг был слева. Скакал не очень быстро. Все-таки давно не участвовал в подобных поединках, боялся промахнуться с непривычки. Германец тоже не спешил. Мы сближались с общей скоростью километров двадцать пять в час. Враг был росл, я бы даже сказал, громоздок. Лучше мишени не придумаешь. Облачен в бронзовый шлем с приделанными по бокам, бычьими рогами и железную кольчугу. Щит круглый деревянный диаметром сантиметров семьдесят. На коне никакой защиты. В нужный момент я опустил копье и направил его в нижнюю часть живота германца. Подставить щит он не успел. Столкновение было не таким сильным, как с рыцарем, потому что доспехи у врага легче, чем будут в Средние века, и, главное, нет седла. Соперника с продырявленным животом словно сдуло с коня. Грохнулся германец так, что шлем свалился с головы и, потеряв правый рог, неуклюже, как бы прихрамывая, покатился по траве.

Я проскочил мимо него, развернул коня и поехал на исходную точку. Один из моих подчиненных, приехавших посмотреть на поединок, поймал жеребца, а потом и вытряхнул тяжело раненого наездника из кольчуги и сапог, а также забрал однорогий шлем и оружие. Германцы не мешали этому. Доспехи, оружие и лошадь побежденного — законная добыча победителя.

Как и предполагал, нашлись желающие отомстить мне за гибель соратника и, что важнее, победить победителя. Это ведь будет победа не над неизвестным вражеским воином, а над тем самым, который так легко завалил Фрица или какие там у них сейчас имена? У второго моего соперника был крупный буланый конь, такие большие сейчас редко встречаются, и всадник был под стать ему. Навершие на железном шлеме имел в виде сжатой в кулак кисти, напоминавшей совсем другой орган. Навстречу этому сопернику я поехал быстрее и чуть не сплоховал, направив копье немного правее, чем надо. На мое счастье германец взял левее, чтобы быстрее достать меня. Удар получился немного сильнее, почувствовал его поясницей, резко отклонившись к задней луке. И этого германца будто сдуло с коня, причем вместе с мягким плоским седлом и попоной, которую, видимо, очень сильно прижимал ногами к телу животного.

Третий соперник был мельче и моложе и конек под ним соловой масти, не самой, скажем так, модной у германцев и кельтов, но пользующейся спросом у римлян. Шлем имел кожаный и доспех тоже, но с нашитыми железными бляшками и кусками кольчуги. Этот попробовал учесть опыт предыдущих товарищей, в последний момент кинул коня вправо, от меня. Я тоже учел предыдущий опыт и взял левее, на него. В итоге попал германцу в бедро. Мой удар сбросил его с жеребца. Я развернул своего коня, вернулся к поверженному противнику, который, несмотря на глубокую рану, сумел встать и вытащить из ножен спату. Воткнув копье подтоком в землю и привязав к нему своего коня, подошел к сопернику, сделал ложный замах саблей и следующим движением, коротким и быстрым, без сильного замаха, снес его бестолковую голову. Демонстрировать навыки фехтования ни к чему. Лучше, если противник недооценивает тебя. После чего сел на коня и вернулся на исходную позицию дожидаться, когда мой помощник соберет трофеи и следующий германец выедет на поединок.

Ждал долго, но никто так и не сподобился попытать удачу. Видимо, решили, что сегодня схватил ее за длинный чуб я. Под дружные и радостные крики легионеров и всадников уехал к своей турме. Я вселил им уверенность, что германцев можно бить и делать это, вроде бы, запросто. О том, насколько высока стала моя репутация среди кельтов, причем не только из моей турмы, и говорить нечего. Ты можешь быть смелым и добычливым командиром, но для них важнее победить врага в личном поединке. Победа над тремя врагами подряд возводит твою славу в куб.

Вторым плюсом от этого мероприятия было то, что один из трофейный жеребцов, соловый, с длинными белыми гривой и хвостом, запал в душу Децима Юния Брута Альбина.

— Продай мне этого коня, — произнес он почти приказным тоном. — Я хорошо заплачу.

Если бы собирался заплатить хорошо, то сразу бы назвал неприлично большую сумму. Мне этот конь был не нужен, в отличие от расположения легата одиннадцатого легиона.

— Дарю его тебе, — сказал я и, чтобы этот красивый жест не показался навязанным, добавил: — Чтобы боги и дальше были благосклонны ко мне.

— Уверен, что богам понравится твоя щедрость! — двусмысленно воскликнул Децим Юний Брут Альбин.

Он разглядывал подарок с радостью ребенка, цокал языком, похлопывал жеребца по спине, теребил длинную гриву. Я всегда удивлялся умению некоторых людей восхищаться любой ерундой. Впрочем, конь — ерунда не любая и уж точно не малая.

20

Еще четыре дня Гай Юлий Цезарь выводил свою армию и, предлагая сразиться, выстраивал ее в три линии перед лагерем германцев, огороженном арбами и защищенном только с нашей стороны рвом шириной метра два и такой же глубины и низеньким валом. Ариовист отказывался, высылал лишь конные отряды. Во время войны с эдуями он показал себя умеющим выждать выгодный момент для генерального сражения. Сейчас, видимо, ждал, когда римляне сделают ошибку, подставятся, чтобы нанести смертельный удар. Проконсул тоже не сильно рвался в бой, иначе бы повел легионы на вражеский лагерь, слабо укрепленный. Подозреваю, что обе стороны все еще надеялись разрешить дело миром.

Стычки происходили только между всадниками, как один на один, так и дважды отряд на отряд. Видимо, я испортил карму германцам, потому что начали через раз проигрывать. Со мной сражаться никто не хотел. Я проторчал на второй день с полчаса на поле перед первой нашей линией и уехал ни с чем. После чего перестал появляться там, даже не смотрел чужие поединки.

Ситуация обострилась вечером пятого дня, когда германцы захватили эдуйский обоз, который вез из Бибракты зерно и гнал отару баранов для нашей армии. Не знаю, почему обозников не предупредили. Наверное, Гай Юлий Цезарь наделся, что Ариовист не осмелится сделать это, чтобы оставалась возможность решить дело миром. Теперь стало понятно, что сражения не избежать.

На следующее утро легионы опять вышли из лагеря, построились, как обычно, но на этот раз пошли мимо лагеря германцев. Отойдя от него на шестьсот двойных шагов (примерно восемьсот пятьдесят метров), остановились и начали возводить второй каструм силами одиннадцатого и двенадцатого легионов. Остальные четыре стояли в две линии, готовые к бою. Сообразуясь с рельефом местности, строили каструм ориентированным не строго север-юг, а смещенным по часовой стрелке градусом на сорок. Ариовист вывел из лагеря всю свою конницу, тысяч пять-шесть, плюс по пехотинцу при каждом всаднике, которые имитировали нападение, но так и не решились начать сражение. Новый каструм был достроен, и в нем разместились испытанные девятый и десятый легионы и половина вспомогательных войск, а остальные вернулись в старый. Как по мне, это было самое мудрое решение командующего армией, потому что толкотня в переполненном каструме мне порядком надоела. После ухода двух легионов даже дышать стало легче.

Утро началось с обычного построения перед лагерем германцев, только теперь одна линия из двух легионов стояла с другой стороны его. Германцы опять выслали небольшие отряды конницы, но Гай Юлий Цезарь запретил поединки, боясь, что они отвлекут внимание, и Ариовист нападает под шумок.

Тот оказался хитрее, чем думал проконсул. В полдень, когда легионы вернулись в каструмы, чтобы пообедать, германцы большими силами напали на новый. Видимо, надеялись быстро справиться с двумя легионами. Только вот воины там были закаленные в боях, а каструм укреплен по всем правилам.

Я сидел у палатки, ел густую похлебку или жидкую кашу из бобов и сала, приготовленную Синни. Она вместе с другими женщинами приходила утром в каструм, а на ночь возвращалась в обоз нашей турмы и остальных подразделений, не являвшийся частью римской армии, которая свой держала в укреплении. Наш обоз мы охраняли сами: декурии по очереди ночевали там, заодно выпасая лошадей. Когда буцины затрубили тревогу, я продолжил процесс, решив, что какой-нибудь вражеский конный отряд слишком близко подошел к каструму, и охрана запаниковала. Воины моей турмы, посмотрев на меня, тоже продолжили насыщаться. На войне главное — пожрать досыта, потому что умирать голодным обиднее. Только когда легионеры начали выходить из каструма, понял, что случилось что-то важное. К тому времени моя бронзовая миска уже была пуста. Оставалось сделать самое приятное — вымакать-вытереть остатки похлебки кусочками лепешки. Что ж, пусть Синни испытает это удовольствие за меня.

— По коням! — крикнул я.

Днем мы держали лошадей в каструме. Раньше они стояли в тени у вала рядом с палатками, а теперь на опустевшем после ухода двух легионов месте сделали загон из жердей. Синни помогла мне надеть доспехи своего отца, Гленн привел и оседал трофейного буланого жеребца, которого я по привычке назвал Буцефалом и решил испытать в бою. Ему нет четырех лет и не слишком труслив, легче будет обучить. Жаль, не было вина, чтобы плеснуть в воду и напоить ею коня перед боем, чтобы стал смелее и агрессивнее. Впрочем, у некоторых лошадей вино сносит башню, становятся неуправляемыми.

Штурмовали новый каструм тысяч двадцать германцев. Остальным просто не хватило бы места для атаки. Даже те, что нападали, образовывали что-то типа очередей, чтобы заменить соратника, выбывшего из-за смерти или тяжелого ранения, и самому полезть через ров на вал и попробовать посражаться. Многие быстро оказывались во рву, поймав пилум или получив укол гладиусом. Зато следующим было легче преодолевать первое препятствие, которое быстро заполнялось трупами. По личному опыту знаю, каково это идти по куче тел, которые шевелятся, из-за чего кажется, что сейчас провалишься, окажешься в глубине их, и шагать будут и по тебе.

Гай Юлий Цезарь двинул в атаку седьмой и восьмой легионы, которые сперва вместе оттеснили германцев от северо-западной стороны каструма, а потом по отдельности — от северо-восточной и юго-западной. Одиннадцатый и двенадцатый легионы находились в резерве возле очищенной стороны, благодаря чему защищавшие ее легионеры перешли на помощь своим товарищам в других местах.

Моя турма стояла на левом фланге легиона, построенного покогортно возле северо-западного угла каструма. С коня было хорошо видно, как отлаженная римская военная машина, собранная из людей среднего роста и со средними физическими данными, медленно и уверенно перемалывает рослых и более крепких германцев, отважных, но неорганизованных.

Наблюдать это было интересно первые минут двадцать, но бой длился долго и не собирался заканчиваться. Я слезал с коня, разминался, снова садился. Поерзав и поудобнее устроившись в седле в очередной раз, заметил, что небольшой отряд германских пехотинцев, человек восемьдесят, вынесло на левый фланг седьмого легиона. Фланговые легионеры повернулись к ним и вступили в бой. Поскольку двигаться вперед, нарушать строй, они не имели права, все действия римлян сводились только к отражению атак. Германцы из первой шеренги, пользуясь неподвижностью противника, работали копьями с безопасной дистанции, что приносило результат: то один, то другой легионер падал, а его место заменял выступивший из глубины строя.

Я подъехал к Дециму Юнию Бруту Альбину и, показав на левый фанг седьмого легиона, спросил:

— Не возражаешь, легат, если моя турма поможет легионерам?

— Я теперь не вправе отказать тебе в чем-либо, особенно в возможности отличиться! — вроде бы шутливо произнес он. — Покажи этим варварам силу нашего оружия!

Если учесть, что римляне и кельтов считали варварами, предложение звучало интересно.

Мы на рысях обогнули вражеский отряд по большой дуге и широким фронтом ударили с тыла. Заметили нас задние германцы только в самый последний момент, когда оставалось только развернуться и закрыться щитом. Мой конь с разгона сбил двоих и оказался возле передней шеренги германцев, увлеченно орудующих копьями. На этот раз я использовал легкую и сравнительно кроткую пику. Ей было легче и быстрее колоть слабо защищенных врагов. Тем более, что цели были крупные, с большими, вытянутыми черепами, из-за чего напомнили мне фракийцев, хотя у тех деформация черепа была искусственной. Буквально за пару минут я расчистил пространство рядом с собой. То же, может, не настолько эффективно, проделали и мои подчиненные. Уцелевшие германцы, человек двадцать, выставив копья, попятились к своим, оставив легионеров в покое. Поняв, что бой закончился, мои подчиненные быстро собрали трофеи и сложили их в кучу метрах в ста от фланга седьмого легиона, чтобы забрать после окончания сражения. По негласному правилу присваивать сложенные так трофеи нельзя, но правила существуют, чтобы их нарушать.

Ко мне подъехал на коне легат седьмого легиона со свитой из двух десятков молодых оболтусов из знатных римских семей, которые так, не шибко рискуя, но с трудом преодолевая тягости походной жизни, зарабатывают стаж для занятия государственных должностей. Я знал его в лицо, но не помнил имя.

— Ты из какого легиона? — спросил легат.

— Из одиннадцатого, — ответил я. — Это Децим Юний Брут Альбин прислал нас на помощь твоему легиону.

— Правильно сделал! — похвалил он и приказал: — Оставайся здесь со своими людьми до конца сражения. — Уже собрался было развернуть коня и уехать, но задержался и добавил: — Я доложу проконсулу о вашей помощи.

Наше присутствие имело смысл, пока слева от фланга было открытое пространство. За это время германцы больше не совались. Затем легион продвинулся вперед, и левый фланг оказался прикрытым лесом. Даже если бы враг напал оттуда, конница не смогла бы помочь. Моя турма осталась в тылу седьмого легиона, где мы и дождались окончания сражения после захода солнца. Видимо, германцы сочли, что наступление сумерек позволит им сохранить лицо, покинув практически проигранное поле боя. По заунывным сигналам рогов вражеская армия быстро оторвалась от римской и стремительно и с гулом, как вода в узкую воронку, втянулась в свой лагерь, атаковать который Гай Юлий Цезарь не решился.

Легионы отошли сперва к новому каструму, где простояли почти до темноты, пока легкая пехота, сейчас называвшаяся не велитами, а алариями, и легионеры из задних шеренг, не участвовавшие активно в сражении, выносили своих раненых и убитых, добивали тяжело раненых врагов и брали в плен раненых легко, не сумевших убежать, собирали трофеи. Потери были по несколько тысяч с обеих сторон, но германцев потеряли больше раза в два или даже три.

Несколько легкораненых привели в Гаю Юлию Цезарю, который допросил их. Я не слышал, что они сказали, но по римской армии разошелся слух, что Ариовист избегает сражения потому, что, по заявлению предсказателей, проиграет, если вступит в бой до новолуния. Не удивлюсь, если это была вольная трактовка проконсула услышанного от пленных. Впрочем, армия сильно приободрилась после сегодняшнего сражения. Легионеры убедились, что германцы не так страшны, как их малевало воображение, что их можно победить.

Вспомогательные войска продолжили свою грязную работу на месте сражения, а четыре легиона промаршировали мимо вражеского лагеря в старый каструм. Даже не буду рассказывать, что они радостно кричали и показывали германцам. Моя турма ехала в хвосте своего легиона, нагруженная трофеями. Не потеряв ни одного человека, мы нагребли большую кучу оружия и доспехов. Будет на что купить вина и отметить победу.

21

Утро началось, как и предыдущие, с построения римской армии в три линии, но на этот раз подошли к лагерю германцев практически вплотную. После вчерашнего нападения на новый каструм до Гая Юлия Цезаря, как видно, дошло, что Ариовист не согласен на роль младшего делового партнера, что тянет время, ждет подмогу, чтобы разбить римлян. Каждый день к нему прибывали новые отряды из разных германских племен. Надо было решать эту проблему как можно скорее. И проконсул навязал германцам сражение. Группа из пяти кельтов, владевших языком врага на трактирном уровне, подскакала ко рву и, употребляя, как догадываюсь, самые часто употребляемые выражения, предложила трусливым ничтожествам выходить на бой, иначе будут перебиты прямо в лагере вместе со своими бабами.

Это было предложение, от которого Ариовист не смог отказаться, иначе бы потерял лицо. Германцы стали выходить из лагеря и сперва строиться каждое племя отдельно.

Моя турма стояла за третьей линией крайней слева в составе собранной со всех легионов конницы, около полутора тысяч всадников, под командованием Публия Лициния Красса, у которого выдающийся во всех отношениях подбородок, а все остальное заурядное, включая полководческие способности. По слухам Гай Юлий Цезарь был консулом в прошлом году, именно благодаря деньгам отца этого молодого человека, за что теперь и продвигает сына. Расположились мы на верхней части склона, спускавшегося к германскому лагерю, поэтому прекрасно видели приготовления врага.

Дуфф, сидевший на коне слева от меня, огласил список строившихся племен:

— Крайние справа свевы, затем маркоманы, седусии, неметы, гаруды, трибоки и вангионы.

Черт его знает, как он отличает одних от других! Я запросто перепутаю кельта с германцем, особенно, если наизвесткованную прическу спрятать под шлемом. Германцы о своих волосах, обычно более светлых, не шибко заботятся, собирают в хвост на макушке, чтобы были дополнительной защитой в шлеме, который обязательно надевают, потому что, отличие от кельтов, в переселение душ не верят.

Позади построенных воинов поставили арбы, чтобы было труднее сбежать, на которые забрались женщины. По идее они должны были вдохновлять своих мужчин, но, судя по репликам легионеров, вражеских тоже зацепили. Каждая пленница — общая добыча, но насиловать ее можно до тех пор, пока командир не отберет. В отличие от моей турмы, большая часть воинов которой обзавелась наложницами, остальным некому было излить душу и не только. Так что, если победят сейчас, то повеселятся недолго, но по несколько раз.

Сражение начали римляне. Когорты десятого легиона на нашем правом фланге под командованием Гая Юлия Цезаря двинулись на вангионов и трибоков, которые не встроились в общую фалангу, продолжили стоять отдельными отрядами во главе со своими вождями. Заметив это, на наш левый фланг побежала в атаку вражеская фаланга, если бесформенное построение можно так назвать. Рывок был настолько быстр, что многие легионеры из первой шеренги не успели прицельно метнуть пилум, скорее, швырнули его в сторону врага, чтобы быстрее достать из ножен главное оружие — гладиус — и приготовиться к отражению атаки. Сеча завязалась знатная. Германская безрассудная отвага противостояла жесткой римской рациональности.

Приятно наблюдать за сражением издалека. Чувствуешь себя зрителем в кинотеатре. Первые минут десять зрелище завораживающее. Потом становится скучно, если нет перипетий сюжета. Я уж было зевать начал, когда заметил, что на нашем правом фланге десятый легион заметно продвинулся вперед. Вангионы и трибоки дрогнули. Они еще не бежали, но пятились довольно быстро. Только решил поделиться со своими подчиненными, что дело сделано, как заметил, что на нашем левом фланге свевы и маркоманы разметали когорты первой линии, которые были перед ними, и тут же на стремительном рывке глубоко вклинились во вторую. Наблюдать сразу стало интереснее. Хотя бы потому, что надо не упустить момент для отступления в очень глубокий тыл, если дела пойдут совсем уж плохо.

За следующие полчаса наш правый фланг погнал вангионов и трибоков в сторону лагеря, точнее, на арбы, на которых стояли бабы и орали и размахивали руками, проклиная и чужих, и своих. В это же время правый фланг германцев, свевы и маркоманы, разбили когорты левого фланга второй линии и добрался до третьей, до двенадцатого легиона. Поскольку следующими будем мы, наблюдать становилось все интереснее. Если легионеры побегут, то налетят на нас, скуют. В итоге удирать или погибать придется вместе.

На наш фланг приехал Публий Лициний Красс. Командующий конницей смотрел на германцев, сминающих легионеров шеренгу за шеренгой, и явно не знал, что делать. Наверное, трудно быть сыном прославленного полководца, не имея склонности к военному ремеслу и необходимых для нее способностей, в первую очередь воинственного характера. Мне даже показалось, что Публий Лициний Красс решает, не пора ли драпать?

Я подъехал к нему, оттеснив одного из сопляков свиты, юношу лет пятнадцати, который, как видно, считал, что совершает подвиг, следуя рядом с командиром, и тихо, но четко, требовательно произнес:

— Или мы сейчас атакуем германцев во фланг, или проиграем сражение.

Публий Лициний Красс посмотрел на меня и с облегчением, как-то покорно молвил:

— Да, надо ударить во фланг.

Я повернулся к своей турме и скомандовал достаточно громко, чтобы услышали и соседние:

— За мной!

Обогнув правый фланг двенадцатого легиона, за которым мы стояли, я специально повел конницу по дуге, чтобы зайти поглубже во фланг и даже тыл врагу и дать поучаствовать в первом ударе как можно большему количеству всадников. Сколько их поскакало за мной, не знал, потому что не оглядывался, но слышал за собой перестук сотен копыт. Веселый такой перестук, разгоняющий кровь, заводящий. Скорее всего, такое настроение не только у меня. Кельты, составлявшие большую часть римской конницы, сильны на порыве. Они застоялись в тылу и загорелись желанием сразиться. Зря, что ли, приперлись в такую даль?!

Моя турма ударила в тыл растянувшейся фаланги свевов и маркоманов. Следовавшая за нами конница ударила частично в тыл им, но больше во фланг. Нас не ждали, хотя должны были видеть наш маневр. Может быть, решили, что удираем в сторону нового каструма или даже Бибракты. Мой новый конь оказался смелее предыдущего. Поняв, что столкновения с людьми не избежать, он высоко задрал голову и врезался грудью в строй воинов, стоявших к нему спиной, сбив сразу нескольких. Я привычно заработал пикой, пока раненый в спину у шеи германец не схватил ее за наконечник до того, как я успел выдернуть. Держал крепко, будто и не тяжело ранен вовсе и именно так спасет себе жизнь. Я дернул еще пару раз, заметил слева приближающуюся ко мне спату с широким клинком, выронил пику и успел подставить щит. После чего вынул из ножен саблю. Она намного короче пики, сражаться ею не так удобно, часто приходится наклоняться, чтобы дотянуться до врага, зато раны наносит тяжелее. К тому же движения другие, а правая рука немного устала только колоть.

Мелькали вытянутые, костистые, светлокожие лица ниже шлемов, металлических или кожаных, спаты, копья, щиты… В этом мельтешении я выхватывал цель и наносил удар, короткий или с оттягом, отсекая голову, руку, часть туловища. Действовал механически, без эмоций. Такая вот у меня нудная, однообразная работа. Буцефал, подгоняемый шпорами, медленно протискивался вперед, а я сёк и сёк…

Так увлекся врагами справа от себя, что пропустил удар слева. Кто-то от души лупанул меня спатой по ноге ниже колена. Хорошо, что кузнецы у германцев пока хуже кельтских, выковавших мои поножи, которые выдержали, лишь вмявшись немного и начав давить ногу. Так и не увидел, кто это сотворил. Наверное, германец был сразу убит кем-то из моих подчиненных, которых рядом оказалось очень много. Мысль, что я не одинок, приободрила, придала сил уставшей руке. Резким ударом развалил напополам кожаный шлем и белобрысую голову, потом еще одну. Какому-то придурку отсек руку со спатой, а следующему воткнул острие клинка в лоб под край шлема. Судя по тупому выражению лица, скривившегося от боли, во лбу брони должно быть пальцев на десять, но металл пробил ее и углубился еще сантиметров на пять. Враг откинул голову, как бы соскользнув с клинка. Кровь и розово-серая масса полезли из дыры во лбу, но раненый попытался рубануть меня спатой в ответ. В отместку я отсек ему кисть правой руки, после чего занялся следующим, который пятился на меня, теснимый легионерами, до которых оставался слой германцев человек в семь-восемь. Зарубив этого, начал разворачивать коня, чтобы не мешать римлянам наступать.

Наш правый фланг в это время уже наводил порядок во вражеском лагере, а центр гнал удирающих седусиев, неметов и гарудов. Отставал только левый фланг, правда, набирающий постепенно скорость, потому что свевы и макроманы, быстро проскальзывая между всадниками, разбегались. Я нашел свою пику, которая почти вертикально торчала в голове убитого, упавшего на спину, выдернул ее и выехал на чистое пространство, где не мешал двенадцатому легиону, который, преследуя убегающих врагов, набирал скорость. Вскоре возле меня собралось десятка два бойцов моей турмы. Ждали, когда пройдет легион, чтобы приступить к сбору трофеев.

— А не проехаться ли нам во вражеский лагерь и посмотреть, что там ценного? — предложил я.

Предложение было интересное, но и выпускать синицу из руки — оружие и доспехи убитых нами германцев — тоже не хотелось. Найдем в лагере что-нибудь более ценное и останется ли оно у нас — вопрос на засыпку, а тут верняк, и никто не потребует отдать.

— Кон, останься здесь с десятком воинов, собери трофеи, а мы проедемся, — предложил я.

За мной поскакали шестнадцать человек. К сожалению, в лагере уже шуровали воины десятого легиона. Имели право, поскольку первыми ворвались в него. Со всех сторон слышались женские крики и плач. Горе бабам проигравших!

— Едем дальше, — приказал я. — Там должно быть пастбище, где они держали своих лошадей.

Конь убитого тобой всадника тоже твой. Пусть кто-нибудь сумеет доказать, что принадлежал он не тому, кого ты убил пешим. Ближний луг, вытоптанный и выщипанный лошадьми, был пуст. Скорее всего, убегавшие германцы хватали первую попавшуюся, свою или чужую, снимали путы и охлюпкой скакали в сторону Рейна, до которого было километров восемь. Мы проехали еще с километр, распугав несколько групп быстро шагавших по дороге германцев, которые сразу сыпанули в лес, и наткнулись на второе пастбище, на котором оставалось сотни две лошадей. У нас на виду группа из шести германцев без щитов и копий, только со спатами, вскочила на лошадей и понеслась дальше по дороге. На одном был большой позолоченный шлем с назатыльником до плеч и султаном из черного страусового пера. Такой шлем мог принадлежать только очень влиятельному вождю. Когда я видел Ариовиста на переговорах, шлем на нем был простой железный и без украшений, но тогда он не воевать приехал, а заманить в ловушку. Захватить его — и награду получу серьезную, можно будет гражданство попросить.

— Охраняйте лошадей. Всех нам не отдадут, поэтому отберите самых лучших, по четыре на каждого из вас, — приказал я, показав на пальцах, сколько это — четыре. — А я попробую захватить вон тех, — кивнул в сторону шестерки, которая вскоре скрылась за поворотом.

Кони у них были отдохнувшие, в отличие от моего, но скакали германцы без седел и, что важнее, без уздечек, держась за гриву и управляя похлопыванием по шее или голове и ударами пяток по бокам, потому что ни нагаек, ни шпор тоже не имели. Я нагонял врагов, пусть и не так быстро, как хотелось бы. Минут через пятнадцать расстояние между нами сократилось метров до двухсот, и я достал лук. Давно не стрелял из него, поэтому первая стрела попала не в того, в кого целился. К счастью, скакали они плотной группой, поэтому не за молоком улетела, а угодила в спину в районе левой лопатки. Может быть, случайно попал в сердце, потому что германец рухнул моментально. Вторая стрела вошла его соседу в поясницу. Раненый смог выдернуть ее. На это, видимо, ушли последние силы, потому что начал клониться вправо и вскоре свалился в кусты на обочине. Следующему попал в шею ниже шлема. К тому времени дистанция между нами была метров сто пятьдесят.

Дорога резко повернула влево, а потом вправо, и я, опустив лук, пришпорил Буцефала. Проскакав метров пятьсот и выехав в приречную долину, понял, что упустил врагов. Где-то они свернули с дороги, а я проскочил поворот. Подскакав к берегу реки, увидел метрах в трехстах лодку-плоскодонку, на которой два германца гребли короткими веслами, сидя на банках, а третий в позолоченном шлеме стоял в носовой части и смотрел на противоположный берег, до которого оставалось метров пятьдесят.

Зря переводить стрелу не стал, но от злости высказался на кельтском языке, войдя в роль гезата:

— Ариовист, трусливая баба! Если еще раз сунешься на мою землю, кастрирую и сделаю своей служанкой! Будешь стряпать еду и стирать мою одежду!

Он услышал меня, но ничего не ответил. Вскоре лодка приткнулась к берегу, все трое покинули ее, углубились в лес. Я проехал к тому месту, где они оставили своих лошадей, погнал их по тропинке, мимо которой я проскочил, не заметив, к дороге и дальше к пастбищу, где ждали мои подчиненные. По пути добавил к ним лошадей тех, кого убил из лука, выдернув из трупов свои стрелы и забрав кольчуги, железные шлемы, две спаты и двуручный топор, окровавленный до нижнего конца топорища.

Глава 3

22

Зиму легионы провели в столице секванов Весонтионе. На поле перед горой был построен очень большой и крепкий постоянный каструм почти квадратной формы. Его защитили двойным рвом, валом высотой и шириной три с половиной метра, склоны которого были уложены дерном, а поверху шел бруствер из двух стенок с прямоугольными зубцами, сплетенных из лозы, между которыми натрамбовали землю. Через каждые метров двадцать шли трехъярусные деревянные башни. По башне было и над четырьмя воротами. Одни ворота были направлены в сторону врага, в данном случае на запад, и через них легионы выходили из каструма. Возвращались через противоположные, размещенные на восточном конце главной улицы каструма. Остальные двое ворот назывались левыми и правыми, если смотреть со стороны форума, который перед жильем командующего армией. В постоянном лагере жили в палатках только первое время, пока строили срубы с соломенными или тростниковыми крышами и печью, расположенной обычно в центре и топившейся по-черному, дым уходил через дыру в крыше. Моей турме выделили сруб, но он оказался не нужен. По договоренности с легатом эдуи были отпущены по домам до наступления тепла. Децим Юний Брут Альбин согласился сразу, потому что получит их зарплату за время отсутствия. Сам он вместе с Гаем Юлием Цезарем уехал на зиму в Генаву, а может, и дальше на юг. Войсками в каструме командовал Тит Лабиен, легат десятого легиона.

Я тоже не захотел жить в каструме, поэтому поселился в городе, сняв за трофейную германскую спату на зиму каменный дом круглой формы, разделенный на четыре отсека, выходящих открытой стороной, завешенной куском плотной материи, на центральное круглое помещение, посреди которого был очаг, сложенный из камней. Обе опоры, на которых лежала перекладина для подвешивания котла, тоже были вытесаны из камня и вкопаны в земляной пол. Дым выходил через дыру в тростниковой крыше. Один отсек служил тамбуром входной двери, второй, третий и четвертый — спальнями: взрослой, детской и для слуги Гленна. Поскольку детей у нас пока не было, Синни только готовилась стать матерью, во второй спальне лежали доставшиеся мне трофеи и вещи турмы: котлы, ручные мельницы, топоры, пилы, невод… Свои трофеи, включая наложниц, мои воины повезли домой на арбах, так что заботиться о волах мне не надо было, только о своих лошадях, стоявших в высоком деревянном хлеву с сеновалом на чердаке. Двор был не огорожен и собак на привязи никто не держал, потому что вору отрубали правую руку и изгоняли из города. В любое другое поселение человеку без правой руки трудно было приткнуться, если не знали точно, что потерял ее в бою.

Обычно беременные женщины становятся стервознее, а с Синни обратный случай. Наверное, решила, что я, забрав у нее близкого родственника, дал другого и тем самым возместил ущерб. К тому же, как и положено кельтской женщине, гордится своим мужем, который первый декурион и просто отважный воин, награжденный двумя серебряными побрякушками. Публий Лициний Красс не счел нужным выбалтывать, кто подсказал ему атаковать германцев с фланга и тыла конницей, взвалил всю ответственность на свои не слишком крепкие плечи. В то же время угрызения совести не позволили ему совсем уж забыть обо мне, в результате чего я получил вторую серебряную фалеру.

Свободного времени у меня было много, поэтому часто охотился и до сильных холодов рыбачил, изготовив спиннинг и блесны. Такую снасть, разумеется, никто из секванов и даже римлян не видел. Еще больше удивились, когда я за полчаса натаскал мешок щук и окуней. У меня сразу нашлись подражатели и так же быстро закончились, потому что блесны часто цеплялись за корги и обрывались, а стоят они сейчас недешево. Проще сплести и поставить сеть. Пусть улов меньше, зато и затраты ниже.

Вторым развлечением стало обучение аборигенов военному искусству. Сперва меня попросили показать, как сражаются римляне гладиусами. К этой эпохе владение коротким мечом было доведено в гладиаторских школах до уровня искусства, что и выяснилось во время восстания под предводительством Спартака, а оттуда перетекло в армию. Я наблюдал за тренировками легионеров в предыдущую и нынешнюю эпоху, и могу сказать, что подвижки основательные. Особенно хорошо научились соединять удары щитом (скутумом) и гладиусом. Само собой, римляне делиться этим искусством с потенциальными врагами не собирались, а я вроде бы кельт — почему бы не помочь соплеменникам?! Набрал группу из шестидесяти человек и погонял их со скутумом и гладиусом, научив действиям в составе центурии. Сила римлян не только и не столько в отличном владении оружием, а в организации и дисциплине.

Заодно набрал три десятка подростков и преподал им уроки стрельбы из лука азиатским способом. Для стимула пообещал, если овладеют хорошо, взять на службу в римскую армию. Эдуи, как догадываюсь, союзники временные, а секваны живут рядом с германцами, через Рейн, который в этих местах не такой и широкий, так что, хотят или нет, но вынуждены быть союзниками римлян. Луки у кельтов составные, усиленные роговыми пластинами, но все равно не такие тугие, как мой. С железом аборигены работают лучше, чем с деревом и костью. Так же будет на этих землях и в Средневековье. Заодно показал им, как стрелять с коня, стоя на месте и на скаку. В то, что можно попадать и на скаку не верили, пока не продемонстрировал. Стрелял по одной мишени. Первую стрелу выпустил, подъезжая, вторую — на траверзе, третью — в пол-оборота назад. В последнем случае промахнулся. Это не испортило эффект. Догадываюсь, что хватило бы одного попадания. К весне пацаны научились попадать с места. Не думаю, что овладеют стрельбой на скаку, но, по-любому, владеть луком будут лучше. Если, конечно, не забросят тренировки. Уверен, что будут продолжать, хотя бы потому, что охота сейчас — не развлечение, а один из главных способов выживания, особенно в неурожайные годы.

В конце марта Синни родила девочку, получившая имя Сабрина (Богиня Реки), потому что в тот день было половодье, река Дубис вышла из берегов, затопила часть города. Мой двор в тот день тоже залило слегка. Может, зима была исключительная, но мне показалось, что климат стал холоднее. Наверное, поэтому германцы и прут толпами на юг, в теплые края.

23

Гай Юлий Цезарь со своей свитой и другими старшими командирами прибыл в Весонтион в начале апреля. С собой он привел два новых легиона, тринадцатый и четырнадцатый. Теперь надо было найти достойного врага для такой большой армии.

Поиски были коротки, потому что выбор был слишком мал. Можно переправиться через Ренус и попробовать погонять германцев, к чему, как догадываюсь, Гай Юлий Цезарь пока не готов, несмотря на прошлогоднюю победу над свевами, или отправиться на север, где примерно треть Галлии занимали белги — группа кельтских и кельто-германских племен. Они правильно предположили, что станут следующей жертвой, и начали готовиться к войне. Их подготовку проконсул счел враждебными действиями, объявлением войны. И действительно, опасные негодяи: как только заподозрят, что на них хотят напасть, сразу готовятся к обороне!

В середине апреля, когда подросла трава, римская армия снялась с зимних квартир и обычным маршем отправилась на север. Моя турма ехала впереди своего легиона, а за ней — еще четыре. Зимой навербовали шесть турм в Нумидии, но прикрепили их к новым легионам, по три к каждому. Эдуи и другие кельты предпочитали служить под командованием своего вождя Дивитиака. Их не прельстило даже высокое жалованье в римской армии. В двенадцатом легионе было четыре турмы, поэтому префект конницы у нас был один на два легиона. Звали его Авл Форий. Происходил он из плебейского рода и был слаб здоровьем, часто кашлял. Скорее всего, туберкулезник. Об этом говорили и впалые щеки. Где он в жарком климате Апеннинского полуострова сумел подхватить эту болезнь, не знаю. Наверное, вырос в бедной семье, плохо ел в детстве. Как догадываюсь, на службу в армию поступил, чтобы подправить материальное положение, хотя военного опыта не имел абсолютно. Как следствие, был заносчив и самоуверен. Поскольку такую высокую должность, не имея опыта, нельзя получить без протекции, я старался не ссориться с префектом конницы, держаться от него подальше. Это было не трудно, потому что Авл Форий предпочитал ошиваться в двенадцатом легионе, у своего другана квестора. Меня поражало в римской армии соединение толковых, опытных командиров и бездарей, получивших должность по блату. Думаю, это не сильно ослабляло ее только потому, что все младшие командиры получали свои должности заслуженно.

Места, по которым мы следовали, казались мне незнакомыми, хотя, уверен, бывал здесь в будущем и не раз. Пока что нет больших городов, только деревни и укрепленные поседения, которые римляне называют оппидиумами. Аборигены, даже из дружественных племен, прятались в лесу, узнав о приближении нашей армии. Гай Юлий Цезарь приказал не грабить их, но за всеми не уследишь. Мы тоже пополняли запасы продовольствия в опустевших деревнях. Кельт всегда найдет, где соплеменник спрятал зерно.

На подходе к землям белгов нас встретила делегация из племени ремов, земли которых были первыми на нашем пути. Два их вождя Иккий и Андекумборий, оба бородатые и напыщенные, обвешанные серебряными украшениями, сообщили проконсулу, что ремы — друзья римлян, что в оборонительный союз их втянули против воли, что готовы дать заложников и продовольствие. Так понимаю, мы появились слишком быстро, к ремам не успели подойти союзники, вот они и решили не рисковать. Или их друиды не зря ели свой хлеб с маслом. Гай Юлий Цезарь принял послов благосклонно, сказал, что верит им, но заложников все-таки потребовал.

Ремы сообщили проконсулу, что наши противники собрались на совещание и приняли решение, сколько тысяч воинов выставят против нас каждое племя: белловаги — сто тысяч воинов, суессионы и нервии — по пятьдесят, морины — двадцать пять, адуатуки — восемнадцать, атребаты — пятнадцать, амбины, калеты, велиокассы и виромандуи — по десять, менапии — семь, германцы (кондрусы, эбуроны, кересы и пеманы) — сорок. Всего получалось триста сорок пять тысяч. Открытым оставался вопрос, кто и как будет подсчитывать, если умеющих считать среди аборигенов раз-два и обчелся, да и для тех десять десятков — предел? Подозреваю, что цифры брались с потолка, чтобы себя приободрить и врага испугать. Но, даже если цифры увеличены втрое, все равно враг будет, как минимум, двукратно превосходить нас. Что ж, римлянам не впервой побеждать многократно превосходящего противника.

Столица ремов Дурокортер (Поселение у воды) или на римский манер Дурокорторум в будущем, если не ошибаюсь, станет Реймсом — городом коронаций. Французские короли будут в нем проходить эту процедуру, пока не изведут их революционеры. Какой-то монах придумает здесь в Средневековье, как делать шампанское. Пока что нет даже намека на славное будущее. На правом берегу то ли узкой речушки, то ли широкого ручья находится поселение человек на тысячу, защищенное валом высотой метра четыре, подпертого изнутри кладкой из бревен. Вокруг поля и луга, на которых пасется скот, причем, в отличие от южных районов, коров больше, чем овец. Сказывается соседство с германцами, у которых корова даже платежная единица при крупных сделках.

Мы задержались возле Дурокорторума. Сюда ремы привезли заложников, которые под охраной были отправлены в Бибракту, а также зерно и бычков. Четыре тысячи всадников-эдуев под командованием Дивитиака были отправлены в земли белловагов, которые должны были выставить самое многочисленное войско, чтобы разделить силы врагов. Когда грабят твою родину, воевать за других не пойдешь. Подозреваю, что Гай Юлий Цезарь не доверял эдуям или, по крайней мере, считал их нестойкими бойцами. Они проявили себя только в преследовании разгромленных врагов. Пусть теперь покажут удаль в грабеже мирного населения.

Вечером второго дня меня вызвал легат Децим Юний Брут Альбин. Он возлежал в своем шатре на клинии, застеленной красной плотной материей с черной бахромой по краям, облокотившись на черную подушку с красной бахромой, и пил вино из, скорее всего, позолоченной чаши емкостью грамм триста и ел финики из большого серебряного блюда. Где он достал в этой глухомани экзотические сухофрукты — вопрос на засыпку. В плане добывания самых невероятных продуктов и склонностью к гастрономическим излишествам легат напоминал моего последнего деверя Ганнона Стритана. Децим Юний Брут Альбин взял очередной финик, со смаком разжевал, издал тягучий звук, обозначающий, наверное, гастрономический оргазм, выплюнул косточку на земляной пол, шумно отхлебнул вина из чаши, поплямкал от удовольствия, после чего перевел на меня взгляд, затуманенный наслаждением, и надолго задумался, вспоминая, кто и почему мешает ему наслаждаться жизнью?

Вспомнив, тяжело вздохнул и произнес, подчеркнув интонацией первое слово, чтобы его ни в коем случае не заподозрили в желании помешать и мне наслаждаться жизнью:

— Командующий приказал послать тебя в разведку завтра утром. Он не доверяет этим дикарям. — Потом, видимо, вспомнил, что я тоже не римлянин, и объяснил: — Ты, как-никак, грек наполовину, не ровня им.

— Обследовать какой-то район или найти, где сейчас вражеская армия? — задал я уточняющий вопрос.

Децим Юний Брут Альбин задумался, пытаясь, как догадываюсь, понять разницу между первым и вторым. Бессознательным движением взял финик и разжевал его без восхищения.

Поняв, что задал ему неразрешимую задачу, сказал:

— Наверное, найти врагов, потому что они могут быть, где угодно.

— Верно! — радостно согласился легат и из благодарности показал на серебряное блюдо: — Угощайся! — и сразу спросил, наверное, чтобы принизить меня, отыграться за собственную тугодумие: — Знаешь, что это такое?

— Финики, — ответил я. — Я ведь вырос в Гадесе, в детстве объедался ими.

Вообще-то, в Гадесе во время моего последнего пребывания там финиковые пальмы еще не росли, но могли бы, а легат этого наверняка не знает. Я запустил руку в блюдо и взял большой комок, потому что финики липкие, не рассыпаются. Верхний отправил в рот, освободил мякоть от косточки, которую выплюнул, подобно хозяину, на пол.

Моя дерзость настолько шокировала Децима Юния Брута Альбина, что он даже не высказал возмущение, а произнес торопливо:

— Можешь идти!

Я не стал дальше напрягать его жадность, ушел. Половину фиников оставил Синни, которая никогда их не пробовала. Первый укусила с опаской. Последний чуть не проглотила с косточкой. Есть у меня подозрение, что Адам соблазнил Еву фиником, а не она его яблоком.

24

Задачу найти вражескую армию я решил просто. Переправившись всей турмой по деревянному мосту через неширокую реку Аксону, за которой в этом месте начинались земли веромандуев, поехали в открытую по дороге, которая петляла между лесами и болотами. Удалившись километров на десять, встретили две арбы, запряженные волами, которые возвращались откуда-то порожнем. Заметив нас, возницы, пожилые крестьяне, насторожились, но убегать, прятаться не стали. Правильно решили, что брать с них нечего, кроме волов, которых все равно не спрячешь.

Поравнявшись с задним, у которого наполовину седая борода была снизу подрезана ровно, из-за чего лицо казалось прямоугольным, я спросил:

— Мы этой дорогой попадем к белловагам?

— Можно и этой, — ответил крестьянин. — Как проедете большое болото, на перекрестке возьмите влево.

— А можно на следующем перекрестке взять налево, а потом направо, — вмешался второй, кривой на правый глаз, после чего задал вопрос: — Зачем едете к ним?

— Нам сказали, что армия собирается у них, — сообщил я.

— Может, и там кто собирается, но большая часть сейчас к нам пришла! — радостно сообщил второй крестьянин.

— После большого болота вам надо не налево, а направо, — подсказал первый. — Там дальше спросите, вам покажут дорогу.

Вот так, благодаря подсказкам аборигенов, которые принимали нас за своих, мы и нашли вражескую армию. Она стояла в большой долине между холмами. Воины располагались по племенам. Пустые полосы шириной метров двадцать четко отделяли территорию одного племени от другого. Палаток было мало. Впрочем, и шалашей тоже. Предпочитали спать под открытым небом, благо сейчас тепло и сухо. По примерным подсчетам в долине собралось тысяч восемьдесят. Может быть, есть и второй лагерь, но мы его искать не стали, сразу поехали в обратную сторону. Мало ли, начнут задавать вопросы моим бойцам, и кто-нибудь обязательно ляпнет что-нибудь не то, вызовет подозрения.

Этот отряд из тринадцати человек мы встретили километрах в десяти от лагеря вражеской армии. Вот и не верь после этого в роковой имидж этого числа! Они выехали на узкую поляну с одной стороны, а мы с другой.

Дуфф, который скакал за мной, поравнялся и сказал тихо:

— Это один из вождей суессионов. Я видел его у Думнорикса.

— Возьмем его живым. Предупреди остальных, пусть приготовятся, — так же тихо приказал я.

Видимо, не только у Дуффа отличная зрительная память и прекрасное зрение, потому что всадник, скакавший впереди, придержал коня, чтобы подтянулись его соратники. Это был мужчина лет тридцати пяти. Может быть, окладистая борода прибавляла ему лет пять. На шее массивная серебряная гривна с окончаниями в виде голов со вставшими дыбом волосами, может, мужскими, а может, женскими. Сразу вспоминаю повариху, которая работала со мной еще в советском флоте. Чем дольше длился рейс, тем чаще у нее ни с того ни с сего волосы вставали дыбом. Или с того и с сего — женский вариант эрекции. На руках вождя по широкому серебряному глидерному браслету из прямоугольных пластин. Шлем с навершием в виде поекращенного в черный цвет, деревянного волка в прыжке висел на груди, как обычно носят римские легионеры на переходе. Кольчуга из крупных толстых колец. Наверное, весит килограмм двадцать, если ни больше. Ремень с увесистой серебряной бляхой в виде медвежьей головы. На нем висела спата с рукояткой из светло-коричневой кости. Конь серый в «яблоках». Свита оснащена намного хуже, только у одного кольчуга без рукавов, а у остальных и шлемы, и панцири кожаные.

Когда расстояние между нами сократилось метров до пяти, я остановил коня и спросил:

— Возвращаетесь от эдуев?

— Да, — опешив немного, ответил после паузы суессионский вождь.

— Значит, мы обогнали вас, — сказал я извиняющимся тоном, толкнув шпорами коня, чтобы медленно шел вперед. — У нас печальная новость: Думнорикс умер.

— Как умер?! — ахнул суессион.

— Поехал охотиться на кабанов, копье сломалось, и вепрь распорол ему бок, — рассказал я, приблизившись к нему вплотную. — Сам я не видел, подробностей не знаю. Успели привезти его домой, там и умер. Меня сразу послали вдогонку за вами.

Что-то в моих словах насторожило его, потому что спросил:

— Сколько дней назад это случилось?

— Какая разница! — беспечно молвил я, схватив левой рукой повод коня суессиона, а правой выхватив саблю и приставив ее острие к горлу вождя.

Мои воины сразу накинулись на его свиту. Бой продолжался несколько минут. Кельты не приучены нападать внезапно и, тем более, из засады. Им надо раскачаться, пооскорбляв друг друга, разгневаться. Мои подчиненные уже избавились от этих дурных привычек, поэтому начали убивать сразу. Все двенадцать врагов полегли, в ответ лишь легко ранив трех моих воинов.

С пленного сняли доспехи, связали руки за спиной, надели на голову мешок, из которого перед этим вытряхнули жалкие пожитки одного из его свиты, посадили на другую лошадь, гнедую и поплоше. Своих раненых перевязали. Чужих убитых обшмонали и отволокли в лес. И двинулись дальше знакомой уже дорогой.

Теперь нам трудно выдавать себя за наших врагов, поэтому, во избежание ненужных встреч, впереди и позади метров за двести-триста скакали дозоры из трех человек. В авангарде колонны двигались две декурии, в центре — раненые, пленный и трофейные лошади с приобретенным барахлишком, в арьергарде — третья декурия. Дважды мы прятались в лесу, пропуская вражеские отряды. В одном было сотен пять, во втором больше тысячи. К реке Аксона добрались ночью, но ждать рассвета не стали, переправились сразу, благо луна светила ярко. На противоположном берегу, на дружественной территории, спалось крепче.

25

Когда я зашел в шатер, Гай Юлий Цезарь рассматривал золотую статуэтку копейщика. Я слышал, что у командующего армией нездоровая тяга к драгоценным вещицам. Теперь вот увидел, с каким восхищением он любуется безделушкой.

— Ты ведь у нас наполовину грек? — произнес Гай Юлий Цезарь. — Что скажешь об этой статуэтке метателя копья? Говорят, ее сотворил знаменитый греческий скульптор Мирон четыреста лет назад.

— Можно посмотреть? — попросил я.

— На, но только не урони! — отдавая, потребовал он.

Я повертел ее, разглядев со всех сторон, после чего вернул, снисходительно улыбнувшись.

— Что тебе не понравилось?! — удивился Гай Юлий Цезарь.

— Это римская подделка, — ответил я.

— С чего ты взял? — спросил он.

— Во-первых, греки изображали лицо обобщено, идеального, красивого человека без изъянов, а у этой очень индивидуальное, причем с морщинами на лбу. Во-вторых, греки любили движение, а здесь привычная римлянам статика. В-третьих, греки не стеснялись обнаженного тела, тем более, у спортсменов, которые занимались только голыми, не стали бы драпировать его ниже пояса, что привычно для вас. В-четвертых, и это главное, судя по весу, она не из чистого золота; скорее всего, это свинец, покрытый позолотой, чего греки никогда не позволяли себе, считали мошенничеством, — прочитал я короткую лекцию по истории искусства, услышанную в предыдущую эпоху от грека, купленного мною вместе с имением под Кадисом, которого отпустил на волю с условием, что будет обучать моих детей.

— Хочешь сказать, что греки никогда не смешивали металлы?! — не поверил командующий армией.

— Они могли сделать из электрона, сплава золота и серебра, но это был именно сплав, о чем заказчик или покупатель знал, а в этой подделке свинец выдают за золото, которое только сверху, — объяснил я и посоветовал: — Поковыряй подставку снизу и увидишь, что под тонким слоем золота находится другой, дешевый металл.

Пренебрежительно швырнув статуэтку на стол, заваленный папирусами, Гай Юлий Цезарь сердито бросил:

— Лучше я проковыряю дырку в теле жулика, который пытался обмануть меня! — после чего спросил зло, будто я и есть этот проходимец: — Ты нашел лагерь белгов?

— Конечно, — ответил я. — Они в шести переходах от нас. Может быть, уже ближе, потому что мы ехали три дня. Их примерно восемьдесят тысяч, но постоянно прибывают новые отряды.

— Ты точно видел их лагерь? — тоном, каким учитель спрашивает лживого двоечника, задал он вопрос.

— Даже был на краю его, — сообщил я. — Догадываясь, что ты не поверишь мне, взял в плен одного из вождей суессионов и привез сюда. Можешь допросить его. Кстати, он возвращался с переговоров с Думнориксом. Возможно, у тебя в тылу зреет заговор.

— Я подозревал об этом! — сердито бросил командующий армией. — Когда вернусь в Бибракту, отрублю голову этому неблагодарному мерзавцу! И на этот раз его не спасет заступничество старшего брата!

— Я бы не спешил. Казнить никогда не поздно, но, как только ты сделаешь это, появится другой заговор, о котором узнаешь слишком поздно. Лучше делать вид, что тебе ничего не известно, и при этом завести осведомителя в ближнем окружении Думнорикса. Наверняка рядом с ним есть челочек, которому очень нужны деньги или жаждет мести, — подсказал я. — Могу помочь найти такого.

Мигом сменив гнев на милость, Гай Юлий Цезарь гмыкнул, улыбнувшись, и огласил вывод:

— Ты слишком умен и образован для простого воина!

— Матушка хотела, чтобы стал художником или, на худой конец, учителем, но я не оправдал ее надежды, — признался я, не сильно соврав, потому что моя мать хотела, чтобы я стал простым советским инженером — героем анекдотов о неудачниках, над которым тогда смеялись все идейно неблагонадежные, а таких было большинство, граждане СССР.

— Наши матери всегда хотят от нас невозможного! — искренне согласился он.

— Надеюсь, это не скажется на награде за поимку важного пленника?! — задал я вопрос.

— Не сомневайся, я умею награждать заслуживших, — пообещал командующий армией.

— Только не древнегреческими статуэтками! — не удержался я от подколки.

Гай Юлий Цезарь весело загоготал.

— Ты грек, а не галл! — объявил он, отсмеявшись, и приказал: — Скажи, чтобы привели пленного и переводчика, а сам можешь идти отдыхать.

26

Римская армия отправилась в поход на следующее утро. Мы переправились через реку Аксон и расположились на холме неподалеку от деревянного моста, в восьми милях (примерно двенадцать километров) от Биракса, самого северного города ремов. Название города похоже на название столицы эдуев, поэтому, когда слышу его, у меня чувство, схожее с дежавю. Каструм был ориентирован с северо-востока на юго-запад. С юга его прикрывал обрывистый берег реки, с востока — вершина холма, поросшая деревьями и густым кустарником. С трех сторон, кроме южной, был вырыт ров шириной пять с половиной метров и насыпан вал высотой три с половиной. На запад и север холм спускался полого к заболоченному участку, из которого вытекал широкий ручей и впадал в реку ниже моста. Видимо, на этом склоне собирался сразиться с белгами Гай Юлий Цезарь, поклонник тактики своего родственника Гая Мария. Осталось только заманить их сюда и заставить нападать строго с запада, вверх по склону. На левом берегу реки для охраны моста оставили шесть когорт под командованием легата Квинта Титурия Сабина, чтобы враги не перерезали путь снабжения нашей армии.

По окончанию сооружения и обустройства каструма Гай Юлий Цезарь построил на форуме большую часть армии и торжественно вручил мне десять тысяч сестерциев — награду за пленника. Тысячу триста я взял себе и по три сотни раздал своим подчиненным. За трофейных лошадей, оружие и доспехи мы получили намного больше, но и этой добавке порадовались. Кому-то за такую сумму надо корячиться год, а то и два.

После чего я был приглашен в шатер командующего армией, где меня угостили вином из позолоченного кубка и дали новое задание:

— Ты говорил, что знаешь человека в окружении Думнорикса, которому нужны деньги. Я хочу сделать его своим осведомителем.

— Я говорил, что наверняка такой есть, что могу попробовать его найти, — уточнил я.

— Вот и попробуй. Мне нужно знать имена всех главарей и что они собираются предпринять, — приказным тоном произнес Гай Юлий Цезарь. — Отправляйся в Бибракту, найди такого человека и предложи ему тысячу денариев сразу и тысячу после разоблачения заговора. — Он повернулся к своему смазливому юному рабу: — Достань большой мешок денариев.

— Мне нельзя туда ехать. Я из другого племени, вызову подозрения, — отказался я. — У меня в турме есть толковый и надежный эдуй, который все сделает, как надо. Отправлю его.

— Делай, как знаешь. Если получится, будешь щедро награжден, — заверил Гай Юлий Цезарь, передавая мне взятый у раба кожаный мешок с тысячей серебряных денариев, завязанный красной бечевкой.

С четырьмя с половиной килограммами серебра я вышел из шатра командующего армией и направился к своей турме, которая расположилась у реки примерно на километр выше по течению. Там берег был не такой крутой, удобнее поить лошадей, и рядом находилось хорошее пастбище. В своей палатке я переложил четыреста денариев в сундук, после чего позвал Кона прогуляться по берегу реки. Если вести разговор в лагере, обязательно кто-нибудь подслушает и разболтает.

— Ты говорил, что какой-то твой родственник служит у Думнорикса, — начал я.

— Сын троюродного брата моей матери, — сообщил Кон. — У него дом сгорел вместе со скотом и собранным урожаем. Залез в долги и не смог выплатить, вот и пошел в услужение. Приходил ко мне, просил в долг, чтобы рассчитаться с Думнориксом. Я пообещал, что помогу ему, если поход будет удачным.

У кельтов родственные связи пока что очень сильны. Принято выручать любого члена рода и ждать того же от него.

— Как он относится к Думнориксу? — поинтересовался я.

— А как можно относиться, если два года уже служит, а долг меньше не становится?! — задал встречный вопрос командир второй декурии. — К тому же, он там не один такой, пострадавший от пожара, и у всех поля находились по соседству с владениями Думнорикса, после чего становились его собственностью.

— Уверен, что ты догадываешься, что Думнорикс что-то замышляет против римлян. Командующий армией тоже, особенно после допроса пленного вождя суессионов. Ему нужно больше информации: кто из влиятельных людей состоит в заговоре, что они собираются делать и когда? Если твой родственник сообщит ему эту информацию, то будет щедро награжден: пятьсот денариев получит вперед и еще столько же потом. Этого наверняка хватит, чтобы рассчитаться с долгами, получить свою землю назад, и останется на покупку скота и инвентаря. Тебе за помощь сто сейчас и сто при расчете, — сделал я предложение, от которого трудно отказаться.

— Не знаю, согласится ли он, ничего обещать не могу… — начал неуверенно Кон.

— От тебя и не требуют обещаний. Возьми пару человек, по запасному коню на каждого, и скачи в Бибракту. Там поговоришь с родственником. Согласится — отдашь деньги, нет — проведаешь семью и вернешься, — перебив, сказал я. — Остальные ничего не должны знать. Ты отпросился по личному делу.

— Жена должна была родить, — сразу придумал он. — У меня четыре дочки, сына жду.

— Вот и смотайся узнай, оправдались твои ожидания или нет, — поддержал я.

— Лучше будет, если я один поеду, — подумав, предложил Кон.

— Решай сам, — согласился я. — Перед отъездом зайдешь ко мне, возьмешь деньги.

— Да я прямо сейчас и поеду, коней только оседлаю, — решил он.

— Тоже правильно, — произнес я, поворачивая в обратную сторону.

По пути к нашему лагерю рассказал ему, как поддерживать связь с родственником, поучил основам конспирации. С последним у кельтов совсем плохо. Впрочем, и у их потомков-французов тоже не будет выдающихся шпионов, так, средний уровень.

27

Белги штурмуют Бибракс. Делают это неумело, я бы сказал, криво. Плотно окружив с трех сторон (с четвертой узкая и мелкая речушка) поселение, защищенное рвом и валом, обстреливают из луков и пращ. Засыпать ров им, как догадываюсь, влом. Два отряда, образовав по «черепахе», попытались поджечь двое ворот, потеряли по несколько человек и отступили. При этом большая часть осаждавших стоит на безопасном расстоянии и криками поддерживает малую часть, которая атакует. Я наблюдаю за их действиями с вершины поросшего лесом холма, что километрах в полутора западнее. Ближе подходить опасно потому, что у белгов много собак. Животных не обманешь, сразу чуют чужака.

Я помню, как был на стажировке в Краснознаменном Черноморском Флоте. Корабль наш стоял в Стрелецкой бухте. По причалам бегала стая дворняг. На людей в форме — ноль внимания, но стоило появиться штатскому, поднимали лай.

Белги, хоть и считают себя кельтами, отличаются от живущих южнее, у которых собаки, конечно, есть, но не в таком количестве. И простоволосыми ходят редко. Климат тут холоднее, трудно пижонить. Еще у белгов много лучников и особенно пращников. Подозреваю, что Бибракс захватят, тупо завалив его камнями из пращ.

Я спускаюсь к подножию холма, где ждет турма. Мы сюда приехали не за тем, чтобы любоваться неумелыми действиями противника или на разведку. Уверен, что Гаю Юлию Цезарю уже донесли, что белги штурмуют Бибракс. Почему он не идет на помощь — не моего ума дело. Я отправился на войну, чтобы зажить мирно и сыто. Для этого нужны деньги. Много денег.

Мы едем по тропе на север. Дороги не знаю, полагаюсь на интуицию. Где-то западнее, левее нас, должен быть лагерь белгов и их обоз, а на нашем пути или севернее, северо-западнее пасутся лошади, потому что восточнее находится болото, мы сейчас огибаем его. Возле Бибракса всадников было мало. Пешему удобнее осаждать. Осталось выяснить, куда все остальные дели своих коней?

Вскоре тропинка выводит нас на длинную узкую долину, на которой пасутся сотни три волов. Их охраняет дюжина воинов, которые сидят у костра в ближнем к нам конце пастбища. Заметив нас, смотрят с любопытством, продолжая заниматься своими делами. Яростный лай трех лохматых собак среднего размера не настораживает их. Когда армия очень большая, возникает ложное чувство безопасности и не менее ложная уверенность, что рядом все свои. Мы неторопливо подъезжаем к ним.

— А лошадей где пасут? — спрашиваю я ближнего, пожилого мужчину с растрепанной, темно-русой бородой.

— Там, — машет он рукой на северо-запад.

— Далеко? — задаю я следующий вопрос, дожидаясь, когда подтянется больше воинов моей турмы.

— Не очень, — отвечает обладатель растрепанной бороды.

— Может, здесь оставить? — как бы спрашивая самого себя, произношу я.

— Как хотите, только охраняйте их сами, нам с волами хлопот хватает, — отвечает второй охранник, помоложе и с аккуратной светло-русой бородкой.

Я вижу, что мои подчиненные охватили охранников полукругом, произношу:

— Не будет у вас хлопот ни с нашими лошадьми, ни с волами.

После чего беру пику, которая лежала на спине Буцефала перед седлом, и бью в голову сперва пожилого, а потом и того, что помоложе и более шустрого, потому что быстро понимает, что попал в непонятное, поворачивается ко мне спиной и пытается вскочить. Пика входит между лопатками, втянув в рану и немного грязной рубахи. Остальных убивают мои бойцы.

— Оттащите трупы в лес, потушите костер и соберите трофеи, — приказываю я ближним воинам, а дальним: — Гоните волов к тропинке. Дуфф, скачи впереди, чтобы они шли за тобой.

Мы не стали сразу гнать захваченное стадо в расположение римской армии. У Гая Юлия Цезаря есть привычка считать своими все трофеи, кроме доспехов и оружия. Надо признать, что большую часть их, превращенную в деньги и награды, проконсул возвращал своим солдатам, отличившимся в бою. Разница между тем, что заберет у нас и потом, может быть, вернет, была слишком велика, поэтому пусть не знает о нашей добыче. Мы пригнали захваченных волов на пастбище, где паслись наши. Там выбрали лучших, молодых и крепких, в упряжные взамен тех, что были, и пятерых на мясо. Остальные пойдут на продажу.

Пока мои бойцы свежевали вола и раздавали мясо нашим женщинам, чтобы приготовили обед, я отправился в каструм. Снабжением всей армии занимался трибун с широкими пурпурными полосами, выходец из древнего патрицианского рода Спурий Эбуций Кар. То ли кто-то из его предков женился на нумидийке, то ли женщины были не самыми верными супругами, но у трибуна черная курчавая шевелюра, вмятый нос с вывороченными ноздрями, обильно заполненными черными волосами, и очень смуглая кожа. Как и положено представителю древнего патрицианского рода, Спурий Эбуций Кар был падок на деньги и считал себя выше законов, особенно тех, что карают за мздоимство.

— Что тебе надо, галл? — задал он вопрос в ответ на мое приветствие.

— То же, что и тебе — деньги, — прямо заявил я.

— Какие еще деньги?! — спросил он возмущенно.

— Те, что мы с тобой получим, если ты купишь у меня за полцены двести шестьдесят девять волов, — ответил я. — Хочу за них три тысячи триста денариев.

Считать префект умел хорошо. Вол сейчас стоил от двадцати пяти денариев, так что на этой сделке Спурий Эбуций Кар запросто, без какого-либо риска мог поднять столько же, сколько и я, если ни больше, причем ему не придется делиться с турмой. Это цена югера виноградника неподалеку от Рима. И еще выслужится перед командующим, обеспечив армию свежим мясом.

— Когда ты сможешь пригнать их? — даже не поторговавшись, деловым тоном спросил трибун.

— Через час, если дашь свою охрану, чтобы у нас их не отобрали, — сообщил я.

— Тит! — позвал Спурий Эбуций Кар.

В палатку ввалился громоздкий воин, который сидел на чурке возле ее входа.

— Возьми людей и отправляйся с этим галлом, пригони волов, купленных мною на нужды армии.

К тому времени, когда мы пригнали стадо, в палатке меня уже ждали шесть кожаных мешочов: три больших, в каждом из которых по тысяче денариев, и три маленьких, на сотню каждый. Спурий Эбуций Кар с удивлением и раздражением наблюдал, как быстро я пересчитываю монеты.

— Ты не доверяешь мне, галл?! — произнес он возмущенно.

— Мать-гречанка учила меня: «Деньги любят счет. Обязательно проверяй. Человек мог ошибиться, а ты потом будешь подозревать его в обмане», — придумал я на ходу, потому что римляне имели дурную привычку постоянно «ошибаться» в свою пользу.

— Твоя мать была мудрой женщиной, — сразу успокоившись, произнес он, а после окончания подсчета добавил: — Я никогда не ошибаюсь.

— Не все умеют считать так хорошо, как ты! — польстил я.

— Ты тоже неплохо считаешь! — еще больше смягчившись, польстил он в ответ и деловым тоном спросил: — Писать-читать умеешь?

— Конечно, — ответил я. — Матушка позаботилась о том, чтобы я получил образование, достойное ее древнего славного рода, к сожалению, обедневшего.

— Да, древним родам трудно противостоять безродным выскочкам! — согласился трибун и сделал предложение: — Переходи служить ко мне. Место получишь спокойное и денежное.

— Спасибо за предложение, но, если бы мне нравились спокойные места, то сидел бы дома! — отказался я.

Спурий Эбуций Кар не обиделся:

— Если передумаешь, приходи. И если еще что-нибудь захватишь, лучше баранов, тоже буду рад.

На том мы и расстались. Я забрал себе четыреста денариев и по сотне раздал воинам своей турмы, в том числе и отсутствующему Кону.

28

До темноты легионеры рыли рвы. Один спускался от северо-западной стороны к болоту, а второй — от юго-восточной к реке. Наверное, Гай Юлий Цезарь предположил, что белги ломанутся на нас через болото, и на всякий случай защищал фланги. На холме возле начала рвов установили баллисты и катапульты. Кстати, первые, особенно крупные, метающие камни в талант (двадцать шесть килограмм) и больше, служат недолго из-за сильного сотрясения при выстреле, разваливаются, несмотря на то, что сколочены добротно из толстых дубовых брусьев. Катапульты в этом плане намного лучше из-за того, что стрела весит от силы пару килограмм, поэтому натяжение торсионов и, как следствие, сотрясение при выстреле намного слабее.

Ночью мою турму разбудила суматоха в каструме. Как я узнал утром, это прибежал гонец из Бибракса, и передал просьбу о помощи Иккия, вождя города, приезжавшего ранее на переговоры с Гаем Юлием Цезарем от имени всех ремов. Мол, если римляне не подойдут, он завтра сдастся. Командующий армией подумал, что его заманивают в ловушку, но все-таки послал в Бибракс нумидийских и критских лучников и болеарских пращников. Если на пути засада, их не очень жалко, наймет новых, если нет, помогут ремам.

Утром я наблюдал работу лучников и особенно пращников. Первые стреляли не дальше кельтов, и стрелы заметны в полете, поэтому только увеличили плотность обстрела, что, конечно, помогало отбивать атаки белгов. Болеарцы использовали свинцовые пули, которые летели почти незаметно, беззвучно и дальше стрел. При этом меткость у них была поразительная. Однажды я видел, как пращник сбил на лету утку, летевшую мимо него на расстоянии метров сто. Я бы не стал рисковать стрелой в таком случае. Даже из охотничьего ружья попадал не всегда.

Дружная атака белгов быстро захлебнулась. Они сперва откатились на безопасное от стрел расстояние, оставив на поле много убитых и раненых, с удивлением убедились, что туда долетают пули из пращ, и отошли еще дальше. Я подождал с час и, поскольку больше попыток атаковать город не было, вернулся в наш лагерь.

Вечером узнал, что осада Бибракса на этом и закончилась. На следующее утро белги всей толпой двинулись в нашу сторону, разоряя все на своем пути. К вечеру они остановились по ту сторону болота, километрах в трех с половиной от нас. Судя по количеству костров, разожженных ими, которые с наступлением темноты были видны хорошо, против нас выступило, действительно, большое войско. Впрочем, гельветов было еще больше, что не помешало римлянам разбить их.

На всякий случай я переместил лагерь своей турмы на противоположный берег Аксоны. Какое-никакое, а естественное препятствие, ночью уж точно на нас не нападут внезапно.

Утром Гай Юлий Цезарь построил вдоль края болота шесть старых легионов. Два новых — тринадцатый и четырнадцатый — остались в лагере в качестве резерва. Белги тоже построились по ту сторону болота, приготовились к сражению. Поскольку дистанция была большая, не меньше двух с половиной километров, обзывать друг друга или обмениваться интересными жестами было бессмысленно. Так и простояли обе армии до полудня. И те, и другие ждали, что враг будет настолько глуп, что ломанется в атаку через болото. Дураков не нашлось по обоим берегам его. Только небольшой отряд конницы, человек сто, обогнув болото с востока, схлестнулся в нашей конницей, которой на нашем левом фланге было восемнадцать турм. Результат был предсказуем. Белги быстро это поняли и, потеряв всего человек десять, умчались к своим. Как позже стало понятно, выезжали они на разведку. Моя турма располагалась на правом фланге римской армии, поэтому простояла без дела до полудня, когда Гай Юлий Цезарь понял, что его хитрый план разбить врагов, измотанных переходом через болото, не удался, и отвел легионы в каструм.

Моя турма поскакала на противоположный берег в свой лагерь. Ехали быстро, потому что там нас ждал сытный обед — вареная говядина в большом количестве, потому что вола надо съесть за день, иначе протухнет. Впрочем, наши женщины наладили с легионерами обмен излишков мяса на муку и другие продукты.

Звуки труб, сообщавшие о нападение врага, в каструме, охранявшем мост, догнали нас, когда приближались к своему лагерю. До горячих кусков сочного мяса оставалось с полкилометра. Трудно придумать более обидный облом. Проигнорировать не получится, потому что, если сомнут охрану моста, мы будем следующими. И я развернул турму, поскакал рысью в обратном направлении.

Конница белгов переправилась через Аксону ниже по течение, где был брод, сейчас еще довольно глубокий, пару метров лошадям надо было проплыть. Как нам сказал рем, живший в деревне неподалеку, брод становится мелким, удобным для проезда на арбе к летнему солнцевороту (двадцать первому июня). Врагов было сотни три, но к ним все время прибывало подкрепление. Когда мы подъезжали к мосту, четыре когорты уже перешли на наш берег и построились фалангой перед мостом, чтобы враг не смог повредить его. Две когорты остались защищать укрепление.

Мы проскакали между фалангой и мостом и встали на правом, ближнем к врагу фланге. Там же был и легат Квинт Титурий Сабин — громоздкий тип с замедленными движениями и со словно вылитым из бронзы, загорелым, целеустремленным лицом, я бы даже сказал, туповатой мордой. Умные женщины обожают таких. Это у них от большого ума, наверное. Как командир, легат из категории «Чем больше в армии дубов, тем крепче оборона». Четко поставить ему задачу — и можно спать спокойно: умрет, но выполнит.

— Ты из какого легиона, галл? — надменно спросил Квинт Титурий Сабин.

— Из одиннадцатого, — ответил я.

— Теперь ты под моим командованием, — сообщил он.

Я с трудом сдержал смех. Не знаю почему, вроде бы Квинт Титурий Сабин не делает ничего такого, что может развеселить, говорит до обидного серьезно, однако, слушая его, мне постоянно хочется захохотать от души. Наверное, вижу в нем какое-то противоречие, создающее комедийную ситуацию, когда смешными становятся даже печальные фразы. Скорее всего, основная причина в несоответствии умственных способностей занимаемому посту, но есть и еще что-то, что я никак не разгляжу.

Белги вертелись на расстоянии метров двести. Наверное, ждали, когда наберется достаточное количество для атаки. Подозреваю, что не ожидали увидеть здесь такой большой отряд, собирались слету захватить мост, отрезать римскую армию от снабжения, а вышел облом. К нам тоже спешило подкрепление из каструма — конница и стрелки. Легионы опять строились возле болота. Видимо, Гай Юлий Цезарь счел, что нападение на мост — отвлекающий маневр, а основные силы белгов сейчас ломанутся через болото.

Римская конница под командованием Публия Лициния Краса — не меньше тридцати турм — переправилась по мосту через реку и сразу поскакала на врага.

— Должен покинуть тебя, легат, — сообщил я Квинту Титурию Сабину.

— Да, теперь ты под командованием Краса, — согласился он.

К тому времени конных белгов на нашем берегу набралось около тысячи. Они растянулись в линию, загнутую в нашу сторону у реки. Командующий римской конницей скакал прямо в центр ее, не дав даже турмам время, чтобы развернуться в лаву. Я повел свою турму, которая успела растянуться влево и вправо от меня, на тех, что были дальними от берега. Белги поскакали навстречу нам.

Давно я не участвовал в массовом встречном бою. Не помешало бы длинное копье, но оно осталось в лагере. Не предполагал, что сложится такая ситуация. Я выбрал белга, скакавшего немного левее меня, и сосредоточил на нем внимание. Был он в кожаных доспехах и с овальным деревянным щитом среднего размера. Вооружен копьем длиной метра два с половиной с толстым древком и, значит, тяжеловатым. На войне быстро учишься с одного взгляда определять сильные и особенно слабые стороны противника. Мы быстро сближаемся, имея друг друга слева, как удобнее бить копьем и закрываться щитом. В самый последний момент я бросаю коня влево. Наши лошади чуть не сталкиваются. Теперь мы имеем друг друга справа, и у меня пика, которая немного короче, тоньше и легче. Я успеваю перенаправить ее на врага и ударить первым. Попадаю ему в район правых нижних ребер и сразу выдергиваю, потому что белг продолжает скакать вперед, утягивая мою пику. Замечаю слева приближающееся к лицу слева острие копья другого врага, усеваю поднять щит. Скрежещущий звук железа, царапающего железо, обычно жутко раздражающий меня, на этот раз показался на удивление приятным. Ответить не успеваю, потому что противник проскакивает мимо меня. Колю скакавшего следом за ним, который справа от меня. Он увлеченно выцеливал кого-то из моих подчиненных, позабыв о защите. Попадаю ему немного ниже правой ключицы. Острие запросто пробивает кожаную куртку и как-то слишком легко и глубоко влезает в тело, из-за чего еле успеваю выдернуть пику. Раненый роняет копье, и кто-то из моих всаживает свое прямо в лицо белгу.

Передо мной больше никого нет, поэтому разворачиваю коня и еду помогать своим подчиненным. Другие турмы пусть сами справляются. Во время таких столкновений все, кто движется на тебя, автоматически считаются врагами. У меня, конечно, приметный щит — синий с белой «розой ветров», но в толчее воины других турм признать меня могут слишком поздно, а погибнуть от своих обидно. Успеваю всадить пику в спину еще одного врага, который сшиб кого-то из моих и собрался добить упавшего, для чего остановил коня.

Свой фланг мы расчистили и остановились, наблюдая, как остальные турмы добивают белгов. К моему удивлению, северные кельты в конном бою оказались заметно слабее южных. Может быть, из-за того, что здесь больше густых лесов и болот и меньше долин, удобнее сражаться пешим.

Поняв, что дело сделано, и Публий Лициний Крас будет ждать, когда стрелки догонят нас, приказал свои подчиненным:

— Быстро собирайте трофеи! Дешевое тряпье не берите!

Куда там! Это для меня грязная рубаха — дешевое тряпье, а для кельтов — почти богатство, особенно после стирки. Бойцы сноровисто вытряхнули трупы из доспехов, одежды и обуви, добавили к ним оружие и щиты, упаковали, закрепили на трофейных лошадях. Не ошибусь, если скажу, что прихватили добычу и с нескольких убитых не нами. Ничего, ее хватит всем, оставшимся в живых, потому что наша конница понесла значительные потери, не меньше пары сотен. Бывают такие незначительные сражения, в которых потери больше, чем в крупном и важном. Затем мы положили поперек лошадиных спин наших погибших соратников, четырех человек, привязав под животом животных руки трупов к ногам. В таком положении не свалятся во время движения. Трофеи и убитых под охраной семерых раненых отправили в наш лагерь.

Подтянулись стрелки, сотен семь, и вместе с конницей отправились в сторону брода. На подходе нас встретил еще один вражеский отряд численностью сотен пять. Они и мы остановились. Нас было намного больше, поэтому белги не спешили атаковать, ждали подмогу. У Публия Лициния Краса тоже хватило ума не кинуться в атаку, а выдвинуть вперед стрелков. Рассыпным строем они приблизились к вражескому отряду метров на сто двадцать и начали обстрел. Пары залпов хватило, чтобы белги, потеряв несколько человек и еще больше лошадей, поскакали в сторону брода. Мы неспешно двинулись за ними.

На нашем берегу Аксоны скопилось около тысячи врагов, как конных, так и пеших. Кое-кто только одевался, переправившись через реку. Большая группа на противоположном берегу раздевалась, готовясь пересечь водное препятствие. Для них наше появление не было, конечно, сюрпризом, но явно не ожидали увидеть нас так быстро. Сперва римские стрелки мигом разогнали тех, кто был на нашем берегу, причем вражеская конница ломанулась на запад, не желая, видимо, вновь мокнуть. Наверное, где-то ниже по течению есть еще один брод, помельче. Пехоте пришлось переправляться здесь. Не успевшие одеться оказались в выигрыше. Впрочем, до противоположного берега добрались не все. Расстреливать людей в воде так же просто и безнаказанно, как мишени в тире. Болеарские пращники вдобавок порезвились, запуская «блины» по воде. Видимо, привыкли так развлекаться на берегу моря в тихую погоду. Попрыгивающие пули догоняли удирающих белгов и поражали в ту часть тела, которая была над водой. Если попадали в голову и всего лишь оглушали, раненый погибал, утонув. На противоположном берегу белги не стали задерживаться, умотали, прячась за деревьями.

Ясно было, что враги не вернутся, но Публий Лициний Крас продержал нас возле брода еще часа два. Наверное, в отличие от нас, успел пообедать, сволочь. Мы стреножили лошадей и отпустили пастись, благо в этом месте трава была почти не вытоптанная, как возле моста.

Я снял шлем и завалился на склоне холмика, обращенном к реке. День был не очень жаркий, потому что на небе много набухших, темных туч. Они тяжело ползли со стороны Атлантического океана. Появилось непреодолимое желание плюнуть на эту долбанную войну с белгами и податься на берег моря. Сдерживало нежелание вновь переместиться и начать с самого низа. Тут, худо-бедно, я уже немного обустроился, оброс вещами, деньгами, людьми и какими-никакими связями. Есть шанс получить римское гражданство, с которым можно обосноваться практически в любой точке нынешнего цивилизованного мира и хоть немного пожить в свое удовольствие.

29

На этот раз Гай Юлий Цезарь вертел в руках маленькую золотую статуэтку в виде немного стилизованного человека со скрещенными на груди руками и в немесе — особым образом повязанном, головном платке. Хотел бы я посмотреть на человека, который, рискую жизнью, приперся в такую глухомань, чтобы втюхать проконсулу очередную безделушку. Наверное, собирается загрести в несколько раз больше золота, чем она весит.

— Знаешь, что это такое? — спросил командующий армией.

— Ушебти, — ответил я и прочел короткую лекцию: — Статуэтка раба, которую клали в саркофаг рядом с мертвым хозяином, чтобы обслуживал его в загробной жизни. Египтяне верят, что после смерти люди отправляются на звезду Каникула (Маленькая собака — так римляне называют Сириус) и продолжают там жить, как и на земле.

Кстати, именно от названия звезды происходит слово каникулы (собачьи дни). Так сейчас римляне называют летнюю жару, которая начинается вместе с периодом утренней видимости Сириуса.

— Откуда ты знаешь?! — удивился Гай Юлий Цезарь.

— На одной улице со мной жил египетский купец, я дружил с его сыном, — нашелся я.

— Значит, это не подделка, можно покупать? — спросил он.

— Не подделка, — подтвердил я, — но не стал бы хранить у себя вещь из саркофага, потому что будет вытягивать жизнь из нового хозяина.

Проконсул со смесью брезгливости и испуга швырнул ушебти к ногам своего любимого раба и приказал:

— Отнеси ее этому прохвосту! Скажи, что мне не нужно украденное из могил! — После чего повернулся ко мне и произнес обижено: — Умеешь ты испортить настроение, говоря толковые речи!

— Правда горька, но все равно лучше сладкой лжи, — сказал я в оправдание.

— С тобой не поспоришь, — согласился Гай Юлий Цезарь. — Именно поэтому я и вызвал тебя. Знаешь, что белги снялись и ушли на куда-то на север?

— Конечно, — ответил я, промолчав, что мы успели немного общипать уходящих, перебив небольшой отряд, который плелся в арьергарде.

— Разведчики-галлы говорят, что белги ушли ни с того, ни с сего, но я им не верю. Я должен точно знать, что это не уловка, что не устроили засаду в удобном для них месте, — произнес командующий армией и приказал: — Скачи за ними и проверь, нет ли подвоха в их отступлении? Я не покину этот каструм, пока ты не вернешься, так что постарайся обернуться быстро.

— Будет сделано, мой император! — бодро рявкнул я.

Пока что император — это не титул правителя империи, а всего лишь командира армии из нескольких легионов, но не любого, а командира-победителя. То есть я подкрался незаметно — и лизнул.

Гай Юлий Цезарь гмыкнул удовлетворенно и произнес с усмешкой:

— Когда говоришь мне гадости, у тебя получается искренней!

Кто-то стал бы с ним спорить, а я разве буду?!

Моя сильно сократившаяся турма ждала меня у главных ворот каструма. Я догадывался, что зовут меня не на бокал вина, поэтому сразу отправились выполнять приказ. Болото обогнули с востока, проскакали рысью до того места, где последний раз били белгов, после чего поехали медленнее, осторожнее. Сбиться со следа было трудно. Удивляюсь, как сильно может вытоптать и загадить местность многотысячное войско. Саранча отдыхает. Кстати, юг Западной Европы время от времени опустошается налетами этого насекомого. Добирается ли она до этих мест, не знаю.

Сперва вся вражеская армия двигалась вместе. Затем на перекрестке она разделилась. По следам трудно было понять, куда пошло больше. Если не знаешь куда идти, сходи налево.

Выбор оказался правильным, потому что через пару километров мы увидели девятерых белгов, которые свежевали барана. Интересно, где они раздобыли его? Наверняка эти места грабили несколько дней подряд. Как этот баран столько дней умудрялся скрываться, теперь уже не у кого спросить. Мы ехали спокойно, не проявляя агрессивности, поэтому белги не убежали, но оружие приготовили. Видимо, со свежим мясом во вражеской армии большие проблемы, если ее воины боятся быть ограбленными соратниками.

— Давно прошло войско? — спросил я, чтобы все мои подчиненные успели приблизиться и полукольцом охватить врагов. — Никак не догоним.

— Да не очень, — ответил рослый молодой человек лет девятнадцати с распущенными, длинными, светлыми волосами, давно не мытыми, из-за чего свисали сосульками, не спуская с меня настороженных глаз.

— Что так смотришь? — задал я вопрос строгим голосом.

— Ты из какого племени? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я — гезат, — сообщил ему. — Знаешь, кто это такие?

— Слышал, — ответил он и перевел настороженный взгляд на моих подчиненных, сильнее сжав копье, которое держал в правой руке.

- Раз слышал, значит, дурить не будешь, сдашься вместе со своими товарищами, — подсказал я. — Так ведь?

— Зачем нам сдаваться? — не понял он.

— Затем, что мы сейчас служим римлянам, — объяснил я. — Или вы сдаетесь, или сейчас умрете.

Белгам не хотелось ни сдаваться, ни умирать. Один сделал резкое движение, мой воин понял его неправильно — и понеслось. Схватка была короткой. На нашей стороне численное превосходство, металлические доспехи против кожаных и всадник по определению сильнее пешего. С нашей стороны два легкораненых, с их — восемь трупов и один пленник, то самый рослый тип, которого я лупанул от души древком пики по голове, когда он пытался продырявить копьем моего подчиненного.

Мы слезли с лошадей и первым делом закончили разделку барана, наполнили кусками мяса доверху котел емкостью литров шесть, добавили воды из ручья, протекавшего поблизости, повесили на костер. Чтобы не скучно было ждать, допросил пленного.

— Вы почему отказались от сражения, ушли? — первым делом спросил я.

— Есть стало нечего, вот и ушли, — ответил он. — Никто не думал, что поход так затянется, мало взяли припасов.

— Надеялись пополнять их, грабя ремов, — подсказал я.

— На то она и война, — философски заметил пленный, часто моргая правым глазом, на который стекла кровь из разбитой головы и подсохла. — Тут еще весть пришла, что эдуи грабят земли белловагов, а они, считай, половина армии. Белловаги снялись первыми, а потом и все остальные.

— А ты из какого племени? — поинтересовался я.

— Суессион, — ответил он и признался: — Тоже хотел податься в гезаты, но в наших краях их нет, а идти искать не с кем было.

— Пахать землю надоело?! — подковырнул я.

— Была бы своя… — мечтательно произнес пленник. — Я на старшего брата работал. Никто не хотел брать меня в зятья, всем нужен с землей, с хозяйством. Думал, на войне прославлюсь, добычу возьму. Вот и взял!

— Разжалобил ты меня, — признался я. — Развяжите его. Поест с нами — и пусть проваливает.

Пленный первым делом вытер правый глаз, размазав подсохшую кровь по правой щеке, затем помасиировал руки в местах, натертых веревкой. Он еще не верил, что так удачно выкрутился, переводил настороженный взгляд с меня на моих подчиненных.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Бойд (Светловолосый), — ответил он. — Я самый светлый в семье, в мать пошел. Она была младшей женой, отец захватил ее на войне с германцами.

— Так ты наполовину германец? — продолжил я опрос.

— Да, по матери, — сообщил он.

Не знаю, как национальность, но пассионарность явно передается через дочерей к внукам. У германцев она сейчас самая высокая, и не только в Западной Европе. Не знаю, как обстоят сейчас дела в Средней и Восточной Азии, но в регионах, примыкающих к Средиземному морю, пассионариев раз-два и обчелся, а хотелось бы иметь их побольше в своем отряде.

— Среди убитых нами есть твои родственники или друзья? — задал я следующий вопрос.

— Нет, они даже не из моей деревни. Прибился к ним, когда войско проходило мимо нашей деревни, — рассказал Бойд.

— Это хорошо! — сделал я вывод и предложил: — Могу принять тебя в свой отряд, но учти, придется воевать и с твоим племенем.

— Да мне без разницы, с кем воевать! — радостно объявил он. — Все равно я им не нужен был, так чего я буду за них переживать?! — Немного подумав, добавил: — Только против брата не буду воевать. Он всегда хорошо относился ко мне.

— Если с ним встретимся мы, то, так и быть, не тронем! — шутливо пообещал я.

Наевшись вареной баранины, мы отправились в обратный путь. Бойд шел пешком в хвосте отряда. Если согласился служить в отряде из страха, давал ему шанс убежать. Возможностей для побега было много, потому что дорога шла по лесу. То ли не хотел убегать, то ли не решился, но к каструму прибыл вместе с нами.

Командующий армией, сидя за столиком, что-то писал «карандашом» на папирусе при свете масляной лампы. Подозреваю, что в нем пропадает графоман. Родись он на двадцать веков позже, стал бы автором исторических романов о римлянах и не только.

— Докладывай, — приказал он, продолжая писать.

Я быстро и коротко сообщил все, что узнал.

Выслушав меня, Гай Юлий Цезарь, не отрываясь от своего занятия, объявил решение:

— Значит, на рассвете выступим. — Затем приказал рабу: — Секст, дай ему мешочек.

В кожаном мешочке, перевязанном красной бечевкой, было сто серебряных денариев. Я решил, что это плата за оценку египетского раритета, и оставил все деньги себе.

30

Столица суессионов Новиодун — это всего лишь небольшое поселение на холме возле реки Аксоны. Кстати, название очень распространенное у кельтов, встречается у многих племен. Поселение окружено рвом шириной метров пять и глубиной около трех и валом выстой метра четыре, по верху которого шла деревянная стена чуть выше человеческого роста. Для кельтов довольно серьезное укрепление. Благодаря ему, небольшое количество защитников смогло отбить первую атаку римлян. Гай Юлий Цезарь собирался захватить Новиодун сходу, но, нарвавшись на серьезное сопротивление и потеряв пару сотен человек, сделал правильные выводы, приказал подготовиться к штурму. Одна половина легионеров занялась возведением каструма, а вторая — изготовлением лестниц, галерей, ведущих ко рву, чтобы без потерь засыпать его, защищенных таранов и осадных башен. Между каструмом и поселением поставили баллисты, которые вели беспокоящий огонь, сгоняя осажденных со стен. Им помогали нумидийские и критские лучники и болеарские пращники. На ночь вокруг Новиодуна оставили только дозоры, из-за чего большое количество суессионов из тех, что не рискнули сразиться с нами ранее, без проблем вошли в поселение, значительно усилив гарнизон. То ли постеснялись бросить свои семьи на расправу, то ли решили, что смогут отбить штурм.

На следующий день я объехал поселение, высматривая, нет ли слабого места в обороне его. Было у меня желание первым ворваться в Новиодун и попросить в награду гражданство. Компанию мне составил Кон, который догнал нас на переходе сюда. Его родственник согласился разбогатеть, пообещал сообщить, что и с кем замышляет Думнорикс. Осталось дождаться весточку из Бибракты.

Осажденные стояли на стенах, наблюдали за приготовлениями римлян. Особенно много зевак было напротив тех мест, где собирали из бревен две осадные башни на восьми деревянных колесах. Видимо, суессионы никогда не видели такое. Впрочем, и другие кельты, включая эдуев из моего отряда, тоже с любопытством рассматривали эти диковинки.

Слабое место в обороне я так и не нашел. Точнее, все укрепление было слабым местом, поэтому днем и ночью охраняли его тщательно, причем не только люди, но и собаки. Здесь не было высоких каменных стен, которые порождают чувство защищенности, из-за чего гарнизон расслабляется. Не помог и Бойд, который никогда не был в Новиодуне, поэтому ничего не мог рассказать о нем.

Желанию моему не суждено было сбыться еще и потому, что суессионы сдались. На третий день открылись ворота, которые в сторону каструма. Из них вышли семь стариков без оружия. Все без головных уборов, что в этих местах не принято и, по-видимому, обозначает покорность, в длинных белых рубахах и босые. Последнее здесь в порядке вещей в теплое время года, причем для всех сословий. Судя по собранным в конский хвост седым волосам, это не друиды, которые обожают замысловатые прически, косички. Послы пришли к шатру Гая Юлия Цезаря, пали перед ним на колени и попросили пощады для жителей Новиодуна. Для кельтов встать на колени — предел унижения. Наверное, не обошлось без друидов, которые предсказали, что будет, если не сдаться, пока не поздно.

Командующий армией принял капитуляцию суессионов, тем более, что за них похлопотал Иккий, вождь ремов. Эти два племени считают себя родственными и до вторжения римлян вместе сражались против общих врагов. Поскольку никакие важные решения кельты не принимают без подсказки друидов, видимо, на этот раз ремские служители культа оказались дальновиднее суессионских. Что еще раз указывало на то, что друид друиду рознь. У всех знатных членов племени были взяты в заложники по одному сыну, а у их вождя Гальбы — два. Из поселения выгребли все оружие и загнали купцам, сопровождавшим армию, с условием, что продадут его в южных районах и дальше. Заодно пополнили запасы продовольствия. Всем воинам выдали недельный паек зерна и бобов, причем бесплатно, что считалось верхом расточительства со стороны командующего армией. Умел Гай Юлий Цезарь быть щедрым за чужой счет.

31

Вслед за суессионами сдались белловаги, самое многочисленное племя в этих краях. В пяти милях от их столицы Братуспантия римскую армию встретила делегация главных людей города и попросила пощады. Мол, это их вожди замутили всё и удрали на противоположный берег пролива Ла-Манш, который римляне называют Британским океаном, а кельты — просто Рукавом, принимая, наверное, за одно из русл большой соленой реки. Видимо, первые страдают гигантоманией, а вторые — микрофилией. Само собой, Гай Юлий Цезарь простил белловагов, опять поддавшись на уговоры Дивитиака. Не было бы здесь эдуйского вождя, кто-нибудь другой уговорил бы проконсула.

Мы соорудили каструм возле Братуспантия, который отличался от Новиодуна только большим размером, и провели в нем восемь дней. За это время белловаги передали нам шестьсот заложников, все оружие, что было в поселении, и припасы на всю армию на неделю. Так что мы опять питались на халяву. Заодно римляне пополнили конницу и вспомогательные войска добровольцами из суессионов и белловагов. Поскольку Дивитиак счел свою миссию выполненной, то отпустил эдуйскую конницу по домам, а в легионах был большой недокомплект турм и всадников в имеющихся. Моя турма тоже была неукомплектованной, но я навербовал недостающих из эдуев, отпущенных Дивитиаком, причем брал ни абы кого, а только по рекомендации своих бойцов и под их поручительство. У меня репутация фартового командира, так что проблем с набором не было. Они были у нашего префекта Авла Фория, который с трудом набрал две неполные турмы и обе приписал к двенадцатому легиону.

Вообще-то, у меня были кандидаты на места в турме — родственники моих бойцов, но пока до них дойдет весть, пока доберутся до нас, пройдет много времени, а перед уходом из-под Братуспантия квестор легиона Гней Тициний проверил нас. Перед концом каждого квартала, когда подходит время выплаты четверти жалованья, которую дай бог получить осенью, а. скорее, зимой, как в прошлом году, он пересчитывает, сколько бойцов в наличии. Делает это очень тщательно, потому что на отсутствующих деньги от государства получит, потому что оставит их в списках, и прикарманит, точнее, присундучик. Такой вот у него приварок. Со всего легиона получается довольно жирный кусок.

Следующими сдались амбины. Только мы подошли к границе их земель, как нас встретила делегация из старших людей. Поскольку племя было сравнительно малочисленным, заложников из него взяли всего пятьдесят человек. Само собой, мы выгребли оружие, по большей части старое или с изъянами, и пополнили запасы продовольствия.

Амбины граничили с нервиями, выставлявшими на войну с нами столько же воинов, как и суессионы. В отличие от последних да и от остальных кельтских племен, нервии вели спартанский образ жизни. Каждый мужчина был в первую очередь воином. Никаких излишеств, украшений и вина. Всё это делает мужчин слабыми. Нервии даже не пускали на свои земли купцов, чтобы те не портили их нравы. Чужеземцы тоже не задерживались у них надолго. Если не уходили сами, то вдруг исчезали бесследно. Просить пощады нервии не захотели. По сведениям от амбинов, они спрятали своих женщин, детей и стариков на труднодоступных островах в болотах и приготовились дать бой.

Римская армия двигалась в обычном порядке, каждый легион со своим обозом. По мере углубления в земли нервиев, участились случаи дезертирства. Сбегали недавно нанятые кельты из разных племен. Особенно много дезертиров было среди всадников. Видимо, решили, что нервии победят римлян, так что самое время смыться на полученном от последних коне. От двух новых турм, нанятых Авлом Форием, осталось всего несколько человек, которых он рассовал по старым. Из моей турмы никто не сбежал.

А зачем убегать от хорошей жизни?! Мы находились на вражеской территории, значит, можно было всё: убивать, насиловать, грабить… С первыми двумя пунктами как-то не срослось, потому что аборигены умело прятались от нас, а вот с третьим вышел полный порядок, если можно так выразиться. Тупо следовать вместе со всей конницей было скучно, поэтому мы каждый день уходили то налево, то направо, наведывались в покинутые деревни нервиев. Худо-бедно, а небольшие запасы прошлогоднего зерна и бобов находили. Кстати, деревни здесь огораживали не так, как соседние племена. Нервии наклоняли два молодых деревца, растущих рядом, накрепко связывали их, благодаря чему те росли не вверх, а вбок. Вдобавок между ними сажали ежевику и другой колючий кустарник, не знаю название. В итоге получалось дешево и зло, не пролезешь, не ободравшись.

Крупно нам повезло, когда после двух ходок налево повернули направо. Я решил проверить, куда уходит тропа, ведущая от деревни в сторону болота. Посчитал логично, что жители вряд ли ходили к болоту так часто, что проторили такую довольно широкую и утоптанную. Оказалось, что перед болотом тропа, обогнув холм, поворачивает на север и уходит вглубь леса. Через пару километров мы выехали на большой луг, на котором паслось стадо коров голов около двухсот под присмотром десятка подростков. Видимо, гнать скотину через болото на острова сочли нерациональным. Во-первых, там будет нечем кормить ее, заморятся косить и доставлять траву; во-вторых, острова наверняка не такие большие, чтобы разместить даже часть стада. Пацаны играли во что-то в дальнем конце, причем так увлеченно, что чуть не попали в плен. Завидев нас, с криками прыснули в лес. Попробуй их поймай! Мы не стали тратить время понапрасну, погнали коров в сторону дороги, по которой двигалась римская армия.

Дальше было по опробованной схеме. Я нашел в колонне префекта Спурия Эбуция Кара, сделал ему предложение, после чего вернулся с его людьми во главе с Титом к стаду, спрятанному в лесу у дороги. Себе мы оставили одного бычка-двухлетка на сегодняшний ужин и на завтрак. Будет новый день, добудем новую пищу. После чего я съездил к префекту с Титом, пересчитавшим стадо, и получил тысячу семьсот денариев. Две с половиной сотни пошли мне и по полтиннику воинам.

Новички-эдуи сильно удивились. Когда они воевали в своей армии, такое стадо пришлось бы разделить на всех. Себе оставили бы только лучшую часть, того же бычка-двухлетка, как и мы. А тут сразу столько денег! За полсотни денариев в эдуйской деревне надо корячиться все лето. При этом обещают еще и жалованье заплатить, во что новички верят с трудом, несмотря на заверения своих земляков, которые служат в турме второй год.

32

Вечером, когда мы ели вареную молодую говядину, по армии разнесся слух, что нервии в десяти милях, ждут нас на противоположном берегу реки Сабис. Видимо, информация была из серьезного источника, потому что утром двинулись в боевом порядке: впереди скакала вся конница армии, следом шагали шесть старых легионов, потом обоз, а за ним два новых, тринадцатый и четырнадцатый. Я облачился по полной программе, включая кольчужное ожерелье и бармицу, только пока не застегивал последнюю, ехал с открытым лицом. Взял с собой легкую пику. Получилось, что зря тащил сюда длинные тяжелые копья. Оказывается, у нервиев нет конницы, предпочитают сражаться в пешем строю. Наверное, по их мнению, езда на лошади тоже изнеживает, делает мужчин слабыми.

Река Сабис оказалась шириной метров двадцать и глубиной по пояс. Он протекала в ложе между двумя длинными холмами, которые плавно спускались к ней. Склоны, поросшие травой, были длиной метров двести. На вершинах холмов рос лес. На ближнем берегу отряд префекта каструма, который всегда следует впереди армии и подбирает место для следующей ночевки, уже разметил, где будут ров, вал, четверо ворот, форум… На противоположном берегу тусовались несколько групп всадников из пяти-семи человек. Скорее всего, это виромандуи или атребаты — союзники нервиев. Как только мы переправились на противоположный берег, ближние группы удрали в лес, а когда мы вернулись на свой, опять появились на склоне. Пусть играют с ними в прятки те, кому скучно, а моя турма отъехала по холму дальше от дороги, где и осталась поджидать обоз, в котором ехали наши женщины со всем скарбом. То же самое сделали остальные три турмы одиннадцатого легиона. Поскольку префект Авл Форий постоянно тусовался в двенадцатом легионе, я был неофициальным командиром всей конницы одиннадцатого, она следовала за мной без всяких приказов.

Рядом с нами легионеры из девятого и десятого легионов начали оборудовать дальнюю от дороги часть каструма, нижнюю и верхнюю. Ближняя нижняя досталась седьмому легиону, пришедшему первым, средняя нижняя — восьмому, средняя верхняя — одиннадцатому, ближняя верхняя — двенадцатому. Последний только вышел на склон холма и еще не приступил к работам.

Не знаю, как другим, а мне лучше, когда бой начинается внезапно. Не успеваешь напереживаться, накрутить себя. Я сидел на склоне холма, ждал, когда приедет обоз, чтобы Гленн помог снять доспехи. Мимо четверо легионеров пронесли длинное бревно, спиленное в лесу. Наверное, пустят его на ворота. На склон выехали первые карробаллисты, сразу направились к тому месту каструма, где будут стоять ночью. И тут началось.

Как и большинство воинов римской армии, я не сразу понял, что происходит. Возле дороги возникла какая-то заваруха. Я было подумал, что две карробаллисты сцепились колесами, возничие подрались, а легионеры подтянулись посмотреть представление. У них так мало развлечений. Заваруха не прекращалась, наоборот, расширялась. Стало ясно, что там происходит что-то серьезное. Тут еще трубы призвали к атаке.

— По коням! — скомандовал я.

Буцефал пасся рядом со спутанными передними ногами и не расседланный. Я быстро снял пути, вскочил в седло. Пока ожидал своих воинов, увидел, что из леса на противоположном берегу реки выбежали вражеские воины. Их было так много, что, когда первые уже перебрались через реку, задние еще выходили из леса. Наша конница и стрелки, гонявшие на противоположном берегу вражеские группы, сразу рванула к каструму. Они успели проскочить между строившимися легионами. Одновременно враги очень большим отрядом наступали и на наш правый фланг, успев слету захватить часть обоза, и теперь напирали на седьмой и двенадцатый легионы.

Наверное, менее дисциплинированная армия, застигнутая врасплох во время строительства каструма, не выдержала бы удара и в возникшей неразберихе пала бы духом и разбежалась, но только не римляне. Они быстро построились, и каждый легион, а иногда и когорта, и даже центурия, самостоятельно начали отбиваться от наседающих врагов.

Моя турма заняла место за левым флангом десятого легиона, крайнего слева. Скорее всего, атаковали его не нервии, а кто-то из их союзников. Уж слишком много среди нападавших было владельцев ярких плащей и шлемов с самыми невероятными навершиями, по которым можно было изучать фауну здешних мест. Поняв, что враги завязли в схватке с легионерами, позабыв о флангах, я повел свою турму по дуге, чтобы зайти от реки и ударить им во фланг. За мной последовали и остальные три турмы легиона. Удар наш оказался полной неожиданностью для врагов. Наверное, они решили, что это переправился через реку какой-то из их отрядов, и среагировали только после того, как мы врубались в толпу, иначе их построение назвать нельзя, и начали колоть и сечь.

Я привычно действовал пикой, быстро расчищая пространство возле себя. Это и погубило моего коня. Впереди слева оказалось достаточно места, чтобы вражеский копейщик сделал хороший замах и всадил свое основное оружие в тело Буцефала сразу за передней левой ногой. Может быть, целился мне в ногу поверх поножи и промазал, потому что копье вошло рядышком с ней, я уперся коленом в древко, когда подался вперед, чтобы удержаться в седле. У моего коня почему-то сперва подогнулись задние ноги. Поняв, что Буцефал сейчас рухнет, выдернул ступни из стремян и выронил пику, застрявшую в спине врага. Я успел вовремя спрыгнуть не влево, как обычно, а вправо, потому что конь завалился на левый бок, ударив меня правым передним копытом по левой голени. Удар пришелся по кости, и я чуть не взвыл от боли, совсем позабыв о бое. Хорошо, слева и справа были мои соратники, которые отогнали от меня врагов, дали время на то, чтобы прийти в себя и вытащить саблю из ножен.

Так и продолжили бой: я пеший в центре и чуть впереди орудую саблей, а по бокамдва конных действуют копьями. Получалось у нас ладненько, как будто заранее отработали такую тактику. Враги передо мной были по большей части в кожаных доспехах, которые мой клинок рассекал сравнительно легко. Я сильно не вкладывался. Пижонить, рассекая тела на две части, было незачем. Наносил короткие удары сверху вниз и направо, ломая правую ключицу, после чего раненый ронял оружие — спату или топор. Иногда колол в лицо или правую часть туловища, не прикрытую щитом. Удар — толкнул щитом раненого — сделал шаг-два вперед, наступив на шевелящееся тело — укол…

Мы вклинились во вражеский отряд достаточно глубоко, когда толпа впереди начала быстро разрежаться, словно большой ком земли разбивали на мелкие части мощной струей воды. Я нанес еще несколько ударов, в основном в спины удирающих врагов, и увидел впереди справа плотную стену щитов легионеров и их напряженные глаза между верхней кромкой щита и нижней кромкой шлема. Эта стена медленно и уверенно двигалась на меня. Чтобы случайно не попасть под раздачу от своих, развернулся и почти так же быстро, как удирающие враги, умотал с пути десятого легиона. Дальше смотрел, как легионеры шагают по убитым и раненым, как заходят в реку, как всадники одиннадцатого легиона колют и рубят врагов, преодолевавших ее. В воде двигаешься медленнее, маневрировать тяжело, поэтому мало кто добирался до противоположного берега. Чистая, прозрачная вода стала мутной от крови и поднятого со дна ила.

Правее нас девятый легион тоже начал пересекать реку. Одиннадцатый и восьмой в центре пусть медленнее, но все же темнили врагов к реке. Сложнее было на нашем правом фланге, где сражались седьмой и двенадцатый легионы. Рубилово там шло отменное. Скорее всего, с той стороны атакуют нервии. Я подумал, что продержатся они не долго и побегут вслед за своими союзниками, что сражение уже выиграно, когда услышал крики в каструме, точнее, на том месте, где он будет, когда и если закончат работы. Туда ворвался большой отряд нервиев и принялся уничтожать обслугу карробаллист, отряд префекта каструма и прочие вспомогательные силы. Те погибать не собирались, поэтому сыпанули в разные стороны. Впереди них улепетывала конница, набранная в кельтском племени треверов. Отряд промчался по склону мимо меня, потом спустился к реке и поскакал генеральным курсом на север вдоль ее берега.

Кто-то из трубачей в каструме все-таки проявил мужество и дважды исполнил сигнал тревоги. Его услышал легат десятого легиона Тит Лабиен, который со своими починенными был уже на противоположном берегу реки, приближался к лесу. По его команде легионеры сделали поворот кругом и быстрым шагом, благо спускались по склону, заспешили на помощь тем, кто в каструме. Вслед за ними развернулись девятый легион, а потом и восьмой с одиннадцатым, которые только собирались переходить реку.

К тому времени я успел найти Буцефала. Жеребец лежал на левом боку в большой луже собственной крови и сипло дышал. Большое и сильное животное еще боролось со смертью, хотя правый глаз уже был подернут мутной пеленой. Я перерезал коню яремную жилу, чтобы прекратить мучения. Темная густая кровь потекла лениво, будто из обычного легкого надреза. После чего снял уздечку, седло и попону, испачканные кровью, помыл их в реке. Нашел и пику. Заодно снял с шеи мертвого врага серебряную гривну, простую, но толстую, с полкило весом. Носить такую тяжесть могут заставить только галимые понты.

Рядом с местом сражения по полю ходили несколько бесхозных лошадей. Поймав гнедого жеребца, оседал. Не имея раньше дела с подпругой, он занервничал, когда я затягивал ее. Получилось с первого раза. Опытный конь, почувствовав, что сейчас будут затягивать подпругу, раздувает живот, чтобы слабее давила, поэтому приходится ждать, когда выдохнет воздух, и затягивать во второй раз, иначе на скаку седло съедет под брюхо и ты вместе с ним. Поняв, что от помехи не избавишься, жеребец успокоился. К шпорам он тоже не приучен, поэтому я решил не проявлять излишнюю доблесть, остался неподалеку от того места, где недавно сражался, наблюдал из седла, как четыре вернувшихся легиона начали выдавливать врагов из каструма, как на помощь им подоспели тринадцатый и четырнадцатый легионы, которые прямо с марша развернулись и ударили в тыл. Нервии, а это были они, судя по тому ожесточению, с каким сражались, все равно не побежали и, зажатые с двух сторон, полегли все. Не зря римляне называли их галлами-спартанцами.

Победа оказалась пиррова: римская армия потеряла треть личного состава. Наверное, не все полегли, кто-то дезертировал, как треверы. Еще процентов сорок были ранены. Пленные рассказали, что перебежчики-кельты, дезертировавшие из римской армии, рассказали нервиям и их союзникам о том, что за каждым легионом движется обоз, что можно перебить римлян по частям. Вот наши враги и ждали, когда появится обоз, не поняв, что походная колонна изменена, что перед обозом пришли сразу шесть легионов. Может быть, это неумение нервиев считать и спасло римлян. Представляю, что было бы, если бы легионы выходили к реке по одному.

Каструм перенесли километра на полтора выше по течению реки и задержались в нем на две недели. За это время собрали трофеи, похоронили своих мертвых, подлечили раненых. К Гаю Юлию Цезарю прибыла делегация от нервиев, которые запросили пощады. По их рассказам, в племени осталось всего пять сотен мужчин, остальные погибли. Их простили. Более того, пораженный мужеством нервиев, проконсул приказал соседним племенам помочь им и ни в коем случае не нападать. Следующими прибыли послы от виромандуев и атребатов. Их тоже помиловали, но взяли заложников. Адуатуки, спешившие на помощь нервиям, узнав о поражении последних, развернулись и потопали домой.

33

Адуатуки — это потомки кимвров и тевтонов. По легенде, шесть тысяч воинов были оставлены здесь охранять лишнее барахло, пока остальные быстренько завоюют благословенные южные земли. Всё пошло не так, за вещичками возвращаться стало некому, а бросать их было жалко, вот и осел отряд на этих землях. Первое время постоянно воевали с соседями. Как догадываюсь, из-за баб. Из-за кого еще воевать?! Наверное, захватывали местных девок, чтобы жизнь стала интересней. В итоге превратились в германо-кельтское племя адуатуков и помирились с соседями.

Узнав о приближении римской армии, большая их часть бросила свои поселения и собралась в одном месте, укрепленном в первую очередь природой. Это был высокий большой скалистый холм. С трех сторон почти отвесные склоны и только с четвертой был относительно пологий подход шириной метров шестьдесят. Само собой, его перегородили рвом и двумя стенами трехметровой и четырехметровой высоты из камней и дерева. Адуатуки много раз пересиживали в этом укреплении нападения врагов. Наверное, только благодаря ему и выжили.

Римляне делали вид, что брали и не такие укрепления, возьмут и это, хотя было заметно, что озадачены неслабо. По-хорошему надо бы плюнуть на адуатуков, которые могли выставить всего-то пять-десять тысяч воинов, но это нивелировало бы все предыдущие победы Гая Юлия Цезаря. В итоге мы разбили три каструма с трех сторон: три легиона — восьмой, девятый и десятый — обосновались в главном, напротив удобного склона, и по два — одиннадцатый и двенадцатый, тринадцатый и четырнадцатый — в расположенных слева и справа от него в паре километрах. Седьмой легион под командованием Публия Лициния Красса отправился покорять венетов, венеллов, осисмов, куриосолитов, эсубиев, аулерков и редонов, живущих на полуострове Бретань и соседних территориях, которые носят название Арморика. После постройки каструмов легионеры начали копать ров и насыпать вал вокруг всего холма. Как мне сказали, длина этих сооружений будет пятнадцать миль (примерно двадцать два километра). Через каждую полумилю возводили на валу невысокую башню, а у пологого склона таких башен сделали три. Одновременно начали строить галереи ко рву и стенам укрепления и изготавливать башню и таран.

Днем я проехал вокруг холма, присмотрел место, удобное для подъема на вершину. Приближается полнолуние, ночи сейчас светлые — почему бы не наведатьсяв гости?! В укреплении есть, конечно, собаки, но, судя по лаю, собраны они возле ворот, где в первую очередь ожидают нападение. Я отобрал десяток воинов из своей турмы, обучил их, как надо орудовать ножом по ночам. Теперь надо закрепить теорию на практике и заодно захватить трофеи, чтобы было, на что выменивать вино и прочие продукты.

Луна появилась еще во время вечерних сумерек. Я подождал пару часов, чтобы наши будущие жертвы заснули покрепче. Пошли мы через еще не перекопанный участок, на котором сидел у костерка патруль из легионера, лучника и пращника. Солдат из вспомогательных войск никогда не ставили на пост одних, не доверяли им. Я предупредил часовых, чтобы не начали стрелять в темноту, если услышат там подозрительный шум, а сперва окликнули. Пообещали так и сделать.

Склон холма в этом месте сильно порос кустарником, к счастью, не слишком колючим, хотя и густым. Судя по тому, как легко ломался с громким треском, это была крушина. Я еще помнил, что древесный уголь из нее лучший для изготовления пороха. Мы прорвались через заросли, вышли на чистое пространство. Дуфф, шедший вторым, требовательно дернул меня сзади за подол кольчуги. Без этого доспеха за пределы турмы не выхожу. Я остановился, обернулся. Эдуй показал рукой вперед, на склон ближе к вершине, а потом пальцами изобразил, что кто-то идет там. Кивнув в ответ, показал рукой, чтобы все присели возле кустов и приготовились к бою, и сам достал саблю из ножен, закрепленных на спине, чтобы не мешали при ходьбе.

Если бы не Дуфф, я бы услышал врагов слишком поздно. Точнее, они бы услышали меня первыми и устроили засаду. Их было четырнадцать. Одеты в темные плащи с капюшонами. Двигались цепочкой и очень тихо. Судя по тому, как уверенно шли, маршрут знакомый. Прошлой ночью были убиты десятка три наших воинов из вспомогательных отрядов, ночевавших за пределами каструмов. Командование решило, что враги пришли со стороны леса. Везде усилили дозоры с двух до трех человек, а возле леса устроили несколько засад.

Большего напряжение нервов, чем в засаде ночью, у меня не бывает. Кажется, что враги видят тебя, но притворяются, чтобы подойти ближе. Вот они — метрах в полутора от меня. Идут не в кусты, через которые прорывались мы, а левее. Сердце мое колотится часто и так громко, словно бьет по барабану. Во рту сушняк, как на похмелье. Рукоятку сабли сжал до боли в пальцах. Создавалось впечатление, что враги еле передвигают ноги. Все больше сил уходило на то, чтобы сдержать себя, не позволить напасть раньше времени. Двигайтесь быстрее, сволочи!

Вот последний враг миновал меня. С трудом разгибаю тело, затекшее от неудобной позы и напряжения, делаю три широких и быстрых шага и в тот момент, когда замыкающий, услышав шум за спиной, начинает оборачиваться, бью клинком по шее. Голова была в капюшоне, и, судя по сопротивлению, попал по краю черепу, а затем пошло легче. Из-за этого адуатук вскрикнул от боли, визгливо, по-бабьи. Толкаю его и рублю следующего, который, обернулся на крик. Тут же в дело вступают мои соратники. Не знаю, как у них хватило терпения, выдержки. Успеваю уколоть в правый бок еще одного врага, который умудрился уклониться от спаты Дуффа и прокричать «Засада!». Вместе с третьим декурионом мы помогаем нашим соратникам, нападая с фланга на уцелевших пока врагов. Бой длился всего несколько секунд. Все четырнадцать адуатуков мертвы. У нас обошлось без потерь. Я почувствовал такую усталость, будто за эти секунды перекидал вагон угля. Несмотря на то, что рот пересох, умудрился сплюнуть смачно. Вот такая вот у нас интересная жизнь!

С трупов сняли все, что на них было, после чего я решил вернуться в наш лагерь. Вполне возможно, что это не единственный отряд адуатуков, и другой, услышав шум внизу, устроит нам засаду и перебьет так же легко. Мы взяли немного добычи — и хватит.

На обратном пути я рассказал часовым возле незаконченного вала о вражеском отряде, чтобы передали командованию и несли службу бдительно. Лагерь моей турмы, конечно, намного дальше от врагов, за каструмом, вряд ли наведаются к нам, но предупрежденного и бог бережет.

34

Осадная башня производит на кельтов и германцев неизгладимое впечатление. Сперва адуатуки смеялись над ней, не веря, что такое громоздкое сооружение можно переместить вплотную к их стенам. Когда увидели, что это вот-вот случится, осталось каких-то метров сто, приуныли и испугались. С передней стены спустили трех парламентариев, которые попросили аудиенцию у Гая Юлия Цезаря. В то время я был в главном каструме, договаривался о продаже отары овец, на которую мы случайно наткнулись на лесной поляне возле болота. Судя по грязной снизу шерсти, животных отогнали на остров, но там, видимо, кончилась трава, и они перешли через болото в лес. Все три адуатука имели длинные седые бороды и были одеты в безрукавки из козьих шкур мехом наружу. То ли подобные безрукавки — обязательный атрибут переговорщиков, то ли жрец предсказал, что принесут удачу. Кстати, римляне называют эти земли Косматой Галлией. Видимо, благодаря именно таким типам.

Я не стал задерживаться, чтобы узнать, чем закончатся переговоры. И так ясно. Нашим врагам надо уцелеть. Если прислали парламентариев, значит, поняли, что могут погибнуть. В свою очередь Гаю Юлию Цезарю нужна победа, желательно без потерь, потому что в легионах и так осталось чуть больше половины от штатного расписания, поэтому выдвигать непомерные условия не будет. Как узнал позже, приехав к Спурию Эбуцию Кару за деньгами, так оно и случилось. Условия были обычными: сдаться до того, как таран первый раз ударит в ворота, выдать все оружие и сотню заложников.

Ворота укрепления были распахнуты сразу, чтобы ударить по ним тараном не получилось даже при сильном желании. С оружием вышло сложнее. Что-то адуатуки, конечно, сдали, но много скинули с холма в труднодоступные места, чтобы римляне не смогли забрать его легко и быстро, то есть оставили бы прежним хозяевам. Проконсул по этому поводу не стал возникать. Ему нужна была победа, полное покорение Косматой Галлии, что и случилось. Нехватка нескольких сотен мечей и копий ничего не изменит. Адуатукам разрешили покинуть укрепление, что они пообещали сделать на следующий день.

Я вернулся в лагерь своей турмы с двумя стандартными амфорами вина, купленными на деньги, вырученные от продажи овец. К тому времени уже были готовы шашлыки из парного мяса ягнят, приготовленные по моим указаниям. Это блюдо пришлось по вкусу кельтам. Они и раньше запекали мясо на углях, но большими кусками, из-за чего те снаружи обгорали, а внутри были непропеченными. Я разделил оставшиеся деньги, после чего мы славно попировали, отметив окончание военной кампании. Прикинули, когда и каким путем пойдем восвояси, и где будет зимовать наш легион. Хорошо, если в Бибракте или на худой конец в Весонтионе. В полной уверенности, что в этом году отвоевался, я вместе с Синни лег спать в арбу, потому что ночь была теплая. По пьяне долго не мог кончить, мешал спасть своим соратникам, зато потом как в яму провалился.

Растолкал меня Кон. Мне снилось, что я плыву на теплоходе по узкой реке, странным образом раздвигая берега и не застревая, не садясь на мель, поэтому не сразу понял смысл того, что декурион говорил мне. Я смотрел на его лицо, которое в лунном свете казалось кадром из черно-белого фильма, и пытался понять, почему мне снится этот усатый варвар?

— Возле главного каструма идет бой, большой бой, — спокойно, как непонятливому ребенку, повторил Кон.

— Какой бой?! С кем?! — не сразу врубился я.

— С адуатуками, — ответил он. — Я говорил, что эти коварные змеи что-то задумали, иначе бы не бросали оружие со скал.

Тут и я услышал крики, звон оружия и рев труб в той стороне, где был главный каструм римской армии. Загудели трубы и в каструме, где был одиннадцатый легион. Значит, дело серьезное.

— Распорядись, чтобы привели лошадей, — приказал я.

Наши кони паслись примерно в километре от лагеря. Рядом с ним всю траву они уже съели.

— Послал людей, — сообщил Кон.

— Доставай доспехи, — сказал я Синни, которая, проснувшись, молча слушала наш разговор.

Кельтским женщинам не позволено вмешиваться в разговор мужчин. За нарушение этого правила можно схлопотать сразу и добавку потом. Все-таки кельты — мудрейший народ.

Меня не покидало чувство, что сражение у главного каструма несерьезное, что должно скоро закончиться, поэтому одевался, обувался и облачался в доспехи неторопливо. Как ни тянул, а бой все продолжался. Гленн подвел оседланного коня. Я сел на Буцефала, не помню, под каким он порядковым номером, взял у слуги пику.

— Поехали, — дал команду не столько своим подчиненным, сколько самому себе.

Возле нашего каструма к нам присоединились остальные три турмы одиннадцатого легиона. За ними пристроились из двенадцатого под командованием префекта Авла Форий. Он и днем не знал, как толково командовать конницей, а уж ночью и подавно, поэтому решил не проявлять инициативу. Ехали медленно. На лугу много ямок и кротовых куч, как бы лошади не повредили ноги. Немного правее нас быстро шел одиннадцатый легион. Двенадцатый остался охранять каструм.

Когда мы подъехали, бой еще шел, но уже на склоне холма, медленно смещаясь к открытым воротам укрепления, на башнях по обе стороны от которых горели по два факела. Места для конницы там не было, поэтому наблюдали за боем, остановившись у подножия холма. Луна уже зашла, было темно, так что видели мы мало, больше слушали. Адуатуки сражались отчаянно, понимая, что пощады им не будет. Легионеры не уступали им в отваге. Представляю, как злы римляне! Не привыкли еще к коварству и подлости германцев. Ничего, скоро переймут и этот опыт. Как у них заведено, скроют гнилое под золотой облицовкой под названием «политика», и в таком виде передадут по наследству всем народом, которые покорят.

Адуатукам удалось захлопнуть ворота перед носом римлян. Те не стали штурмовать ночью, решили подождать рассвета, подтянуть башню и таран, принести лестницы. Запертые в поселении враги никуда теперь не денутся.

Торчать и дальше у подножия холма не умело смысла. Тем более, что у меня появилась интересное предположение, что не все захотят погибать, которое и решил проверить.

— Поехали назад! — крикнул я своим воинам.

Опять неторопливо мы поскакали в сторону своего лагеря. Остальные турмы обогнали нас. Бойцы спешили лечь спать, ведь ночь вот-вот закончится.

Свою турму я повел не в наш лагерь, а вдоль вала к тому месту, где мы собирались ночью подняться на холм, но вместо этого уничтожили четырнадцать врагов и вернулись восвояси. Я подумал, что, если тропу знали одни, наверняка она известна и другим. Самые разумные или трусливые обязательно попробуют сбежать. С собой понесут самое ценное. Попробуем их встретить и избавить от лишнего груза. Для этого я объяснил своим воинам задачу и растянул их цепочкой вдоль вала, на котором не было часовых, все по тревоге присоединились к своим легионам. Может быть, троп с вершины холма к подножию несколько, так что будем контролировать как можно больший участок.

Прибыли мы вовремя. Буквально минут через двадцать со стороны холма, левее того места, где пытались подняться мы, послышался шум. Группа человек в сто вышла ко рву и начала, помогая друг другу, преодолевать его. Мероприятие не самое легкое, так как ров в центре глубиной метра два с половиной, а у краев немного меньше. Мы не мешали им, тихо ждали, собравшись за валом напротив того места. Вскоре на вершину холма поднялись первые беженцы, сначала два мужчины, которые замерли молча, увидев нас, потом женщина и трое маленьких детей. Представляю их огорчение и разочарование. Уже решили, что спаслись — и на тебе!

— Спускайтесь, убивать не будем! — крикнул я. — Заберем все ценное и отпустим. Мы не римляне, вы нам не нужны.

— А вы кто? — спросил один из мужчин, скорее, потому, что тяжко было молчать.

— Эдуи, — ответил я.

— Мы с вами никогда не воевали, — сообщил он.

— И мы с вами не собираемся воевать, если по-хорошему отдадите нам все ценное, — сказал я. — Поторопитесь, скоро рассветет, а вам еще надо до леса добежать.

Мужчина обернулся к тем, кто был на противоположном склоне холма.

— Соглашайся, — послышался с той стороны старческий голос.

Адуатуки, перевалив через вал, бросали в кучу свои узлы и сумки, щиты и оружие. Я разрешил оставить по мечу или копью на каждых пять мужчин, которых было всего десятка два. Затем мои воины быстро обыскивали всех, включая детей, отбирая украшения. Процедура заняла минут пятнадцать. Добыча была, конечно, не ахти, но хватит на вино и закуску к нему на несколько дней.

— Ближайший лес вон там, — показал я направление.

Адуатуки быстро пошли в том направлении. Им предстояло прошагать километра полтора, а небо уже начинало сереть. Если попадутся кому-то другому, то станут рабами. Бывает так в жизни, что неволю отделяют от воли всего несколько минут.

35

В столице ремов Дурокорторуме римская армия задержалась почти на три недели. Сначала ждали известия от Публия Лициния Красса. Если он с одним легионом не решит задачу по покорению племен в северо-западном углу материка Европа, то пойдем на помощь ему, если справится, то отправимся на зимние квартиры. Пока что, как проговорился наш легат Децим Юний Брут, одиннадцатому легиону светит секванский Весонтион. Легионеры рады этому, потому что не надо будет строить новый зимний каструм, восстановят старый, всё меньше работы.

Сюда мы пришли прямо от адуатуков, которые, как племя, перестали существовать. Утром легионеры, не встречая сопротивления, вошли во вражеское укрепление. Всех, кто там остался, продали в рабство на аукционе, к концу которого цена на молодую женщину составляла всего сотню сестерциев, а дети шли по двадцать. Как заявили купцы, они купили пятьдесят три тысячи человек. Мужчин, скажем так, призывного возраста среди рабов почти не было. Они или погибли все во время ночной вылазки, что маловероятно, потому что римляне насчитали всего четыре тысячи вражеских трупов, и цифра явно была завышена для красоты, или сбежали, как те, кого мы обобрали. Вряд ли они соберутся вместе и сумеют выстоять против соседей, которым в свое время наделали много гадостей. Тем более, что покровительство римлян на них, как, допустим, на нервиев, не распространяется, убивай, кто хочет. Скорее всего, прибьются к другим племенам.

В Дурокорторуме нас и нашел гонец из Бибракты. Из-за его приезда римской армии пришлось пробыть здесь намного дольше. Гонец пообщался с декурионом Коном, а последний пришел ко мне и пересказал новости из столицы эдуев. Оказывается, Думнорикс развил бурную деятельность по организации заговора против римлян, последние победы которых не умерили его пыл. Большую часть примкнувших составляли племена, на территории которых римская армия еще не побывала. Наверное, потому и примкнули, что имели смутное представление о ее потенциале. Кон по памяти перечислил мне имена вождей, замешанных в заговоре. У меня память не настолько хороша, чтобы запомнить всех, поэтому записал имена и племенную принадлежность заговорщиков «карандашом» на клочке папируса. И то, и другое купил у купца Кайдена Туллия, который встретил нашу армию в столице ремов с полными арбами вина и оливкового масла. Римляне не могут жить без этих двух жидкостей. Насколько меня поражала феноменальная память кельтов, настолько их — мое умение писать и читать. Когда я для сверки перечитал список, Кон удивленно гмыкнул и подтвердил, что совпадает полностью. При этом он знал, что запомнить так много имен я не смогу даже под страхом смертной казни.

Гай Юлий Цезарь принял меня, лежа в постели, накрытый поверх шерстяного одеяла еще и багряным плащом, подбитым лисьим мехом. Его всегда бледное лицо сегодня имело еще и синюшный оттенок. Рядом с кроватью стоял низкий складной столик с золотой чашей, наполненной наполовину красным вином, и липовым цилиндром, напоминающим чурку для городков, со следами зубов. У командующего армией эпилепсия или, как сейчас говорят, падучая. Во время припадка ему вставляют в рот этот цилиндр из мягкого дерева, чтобы не откусил себе язык и не поломал зубы, а под голову подкладывают подушку. Поэтому с проконсулом всегда рядом раб с тем и другим, который заодно и записывает все умные мысли и распоряжения своего хозяина, и крупный и крепкий легионер, способный удержать бьющегося командира, который выполнял еще и роль телохранителя. Судя по болезненному виду Гая Юлия Цезаря, очередной припадок закончился недавно.

— Чего пришел?! У меня сейчас нет подделок, чтобы ты мог разоблачить их! — стараясь казаться веселым, произнес он, с трудом шевеля языком.

— На этот раз я разоблачил кое-что другое — заговор! — в тон ему произнеся, после чего серьезным тоном сообщил: — Человек в окружении Думнорикса прислал список тех, кого тот завербовал в сообщники. Они знают, что скоро наша армия разойдется по зимним квартирам, и ты уедешь в Рим, собираются перебить легионы по отдельности. Вот список заговорщиков.

Гай Юлий Цезарь быстро пробежал глазами по исписанному клочку папируса. Пару раз его брови взметались вверх. Наверное, попадались знакомые имена.

— Список составил твой человек? — недоверчиво спросил проконсул.

— Имена были переданы устно, а я их записал, потому что забыл бы или перепутал, — ответил я и добавил, поняв, почему он задал вопрос: — Моему человеку можно доверять. У него есть личные причины ненавидеть Думнорикса.

— Неблагодарный негодяй, — произнес Гай Юлий Цезарь без злости, устало, подразумевая, надеюсь, эдуйского вождя.

— Тот, кто победит армию победителя галлов и германцев, станет правителем и тех, и других. Такой соблазн кому хочешь вскружит голову, — поделился я.

— По приезду в Бибракту я отделю эту голову от туловища! — пригрозил проконсул.

— Тогда его место займет другой. Лучше перессорить их, посеять недоверие между ними, чтобы никогда больше не объединились, — подсказал я.

— И ты знаешь, как это сделать? — сразу ожив, задал он вопрос.

— Да, — ответил я. — Вызови сюда сперва Думнорикса. Пусть передадут, что ты тяжело болен, не можешь двигаться дальше, а тебе надо срочно переговорить с ним. Думнорикс обязательно приедет, чтобы посмотреть, как ты умираешь. К тому времени ты почувствуешь себя лучше и щедро наградишь его.

— Наградить этого мерзавца?! За что?! — возмущенно воскликнул Гай Юлий Цезарь, у которого даже порозовели щеки.

— За что угодно. Чем более нелепым будет повод, тем лучше, — сказал я. — На день-два позже пошли гонцов к остальным из этого списка. Они должны прибыть сразу после отъезда Думнорикса и узнать, что его щедро наградили. Ты арестуешь их и скажешь, что попросил своих друзей, не называя их имен, проверить, действительно ли они друзья Рима, как заверяли тебя. И выяснилось, что это далеко не так, что они замышляют напасть на нашу армию. Потом прости их, но отпусти только после того, как дадут заложников. После этого их уже не заманишь ни в какой заговор, а с Думнориксом вообще никто не будет вести серьезные дела.

— Хитрый грек, тебе надо заседать в римском сенате, а не командовать декурией! — восхищенно воскликнул командующий армией.

— К сожалению, родителей не выбирают, и мне не повезло родиться в семье римского патриция, — произнес я смирённо.

— Да, боги иногда ошибаются или развлекаются так, — саркастично ухмыльнувшись, сделал он вывод, после чего приказал своему юному рабу: — Секст, дай ему три больших мешочка. — Затем повернулся ко мне: — Два тебе, а третий твоему человеку. Если сообщит еще что-нибудь важное, будет награжден так же щедро. И ты тоже.

— Благодарю, мой император! — воскликнул я, изображая восторг по поводу пролившейся на меня щедрости.

В каждом мешочке, перевязанном красной бечевкой, было по тысяче серебряных денариев, новых, отчеканенных в позапрошлом году монетным триумвиром Марком Нонием Суфенатом с восхвалением своего отца, сына сестры Луция Корнелия Суллы. Последний во время моего отсутствия побыл диктатором, войдя таким образом в историю. На аверсе монет был изображен бог Сатурн, а на реверсе богиня Виктория увенчивала богиню Рому. Надпись из сокращений и аббревиатуры гласила: «Секст Ноний, претор. Победные игры первым провел». Два полных мешочка и четыреста денариев из третьего оставил себе, сотню вручил Кону и пятьсот — его родственнику-доносчику. Еще два-три таких удачных года — и можно отправляться на покой.

36

Столица кельтского племени карнутов носит название Кенаб. В будущем ее переименуют в Орлеан. Признаюсь честно, я не сразу догадался, что именно это маленькое укрепленное поселение ждет такая большая судьба. Помогла подсказка в образе реки Луары, которая в этом месте делает поворот с северо-северо-западного направления на западное. Здесь кратчайшее расстояние от реки до Парижа, поэтому и возникнет перевалочная база, которая со временем разрастется до большого города.

Столица Франции пока что называется Лютецией и является столицей племени паризиев. Поскольку племя немногочисленное, то и их столица важной роли пока не играет. Это деревенька на острове, соединенном двумя плавучими мостами с берегами. Наш легион побывал в ней по пути из Дурокорторума, потому что это было удобное место для переправы через Сену, которая сейчас называется Секваной, наверное, потому, что вытекает из земель племени секванов, или племя получило название в честь реки. Паризии и жили за счет своих мостов, собирая плату за проезд. В общем, парижан приучали к халяве со времен античности. С нашего, десятого, девятого и восьмого легионов они, конечно, получили шиш с маком. Моя турма еще и позаимствовала у паризиев трех коз, совершенно случайно оказавшихся на нашем пути, не совсем совпавшим с тем, по которому двигался легион. Седьмой легион остался зимовать на землях племени андов, живущих возле впадения Луары в океан, двенадцатый был отправлен в предгорья Альп, чтобы защитить римских купцов от нападений живущих там кельтских племен нантуатов, варагров и седунов, тринадцатый — к секванам в Весонтион, а четырнадцатый — к эдуям в Бибракту. Отныне все эти территории являлись новой римской провинцией с названием Западная Галлия.

В будущем я на коне добирался из Парижа до Орлеана за три дня, когда спешил, а обозы тащились пять дней. Наш легион двигался со скоростью будущих обозов. Впрочем, и нынешние обозы едут так же медленно. Мы все-таки добрались до Кенаба и остались там, а остальные легионы пошли дальше, в земли туронов, которые жили между карнаутами и андами. В итоге вдоль Луары расположились пять легионов, готовых напасть как на тех, кто севернее ее, так и на тех, кто южнее, пиктонов и битуригов, вожди которых тоже были в моем списке, переданном Гаю Юлию Цезарю.

И Тасгетий, правитель карнутов, был в этом списке. Он, вроде бы, раскаялся и отдал в заложники сына, но наш легион на всякий случай разместили на землях его племени. Каструм мы построили на соседнем холме. Моей турме выделили деревянный барак с очагом в центре, по обе стороны от которого во всю длину вдоль стен шли топчаны, застеленные соломой. Предполагалось, что мы будем спать на них вповалку, прижавшись друг к другу и согреваясь таким образом. Только вот с разрешения легата я отпустил своих воинов по домам на зиму. В бараке остались только я с женой, дочерью и слугой Гленном и Бойд, который объявил себя гезатом без рода и племени. За время похода он расплатился из добычи за коня, полученного от меня, и обзавелся приличными доспехами и оружием, так что имел право так называться. Моей семье принадлежал топчан у правой от входа стены, частично загороженный воловьими шкурами, которыми в походе укрывали груз в арбе, а слуга и новоиспеченный гезат спали у левой.

Децим Юний Брут жил в отдельном доме с небольшой свитой, чем сильно отличался от Гая Юлия Цезаря, которому нравилось, чтобы вокруг него была толпа подхалимов. В последнее время легат начал привечать меня. В свите любого командира всегда есть от одного до нескольких людей-флюгеров, по поведению которых легко определить, как он относится к тебе. Легат был именно из таких.

— Гай Юлий Цезарь хвалит тебя, как умного и образованного человека, — сообщил Децим Юний Брут, пригласив меня на обед вскоре после окончания строительства каструма.

Обедали мы вдвоем, возлежа на клиниях, изготовленных легионерами. Обслуживали нас три раба, которые сопровождали легата в походе, как и повар-ассириец, мастер своего дела. Сперва подали запеченную на углях баранину, свернутую рулоном и начиненную зеленью, с булгуром, который греки называют плигури — кашей из обработанной кипятком, высушенной и раздробленной пшеницы — и мягким молочным хлебом. Дальше были запеченные на углях пирожки с мелко порубленной говядиной и зеленью. Затем ели печеную рыбу с обжаренными в масле шариками из горохового пюре. На десерт были мягкий творожный сыр из козьего молока и слоеные пирожки с медом. Сладкое красное вино подавали под все блюда. Децим Юний Брут пил его с особым наслаждением, зажмуривая глаза.

— А где сейчас наш командующий? — поинтересовался я, когда перешли к десерту.

Гай Юлий Цезарь постоянно переписывался со всеми своими легатами. Графомания проявлялась у него и в таком виде.

— В Иллирии, — ответил Децим Юний Брут.

— Против кого собирается воевать там? — спросил я.

— Вроде бы не собирается пока, — ответил он.

— Значит, соберется, — подсказал я. — Восемь легионов не могут стоять без дела. Половину придется распустить, потому что проконсулу не положено иметь больше четырех легионов. Не думаю, что Гай Юлий Цезарь согласится лишиться испытанных в боях и, что важнее, преданных ему воинов.

Легат гмыкнул одобрительно и поделился:

— Ты знаешь, мне тоже показалось, что он замышляет что-то против паннонцев, далматов и нориков, но прямо ничего не пишет. Сам понимаешь, письмо может оказаться в чужих руках…

— Даже не сомневаюсь, что врагов у Гая Юлия Цезаря хватает не только среди галлов и германцев, но и в Риме, особенно среди сенаторов, которые щедро заплатят за любой документ, изобличающий его, — согласился я.

— А ты бы поддержал проконсула против его римских врагов? — как бы между прочим поинтересовался Децим Юний Брут.

— Если доверяю командующему, а я нашему доверяю, то мне без разницы, с кем воевать. С кем скажет, с тем и буду, — ответил я.

Уверен, что мой ответ дойдет до ушей Гая Юлия Цезаря и укрепит мои позиции. И дело не только в этом. Мне действительно без разницы, против кого воевать под его командованием, потому что знаю, что победит всех.

37

Зима прошла без происшествий, если не считать, что была очень холодной, напоминающей русские, разве что уложилась всего в два с половиной месяца. Гай Юлий Цезарь не любил гонять легионеров без дела, и Децим Юний Брут согласен был с ним в этом, поэтому службой нас не утомляли. Я охотился, рыбачил в Луаре, которая сейчас называется Лигер, читал взятые у легата книги греческих и римских авторов, улучшал свои знания этих языков. Заодно научил читать, писать и считать подвернувшихся под руку — Синни, Гленна и Бойда.

Неприятности начались весной. В каструме заночевали курьеры Публия Лициния Красса с письмами Гаю Юлию Цезарю и римскому сенату и рассказали, что четыре небольших отряда, посланные за провиантом к венетам, эсубиям и куриосолитам, были схвачены. За освобождение римлян требуют вернуть отданных осенью заложников. К этим трем племенам присоединились и другие, живущие в Арморике, но не все. Никто из списка, переданного мною проконсулу, восстание не поддержал. Может быть, их друиды на этот раз оказались прозорливее.

На обратном пути курьеры привезли письмо от Гая Юлию Цезаря с известием, что он спешит к нам, и приказом заготавливать лес для строительства галер. Мастера-корабелы, кормчие, матросы и гребцы вскоре прибудут из средиземноморских городов, подвластных Риму. Зачинщиками восстания были венеты — самое многочисленное племя в этих краях, которое славилось своими моряками. Оказывается, они обложили данью все суда, проходившие мимо их берегов, в том числе и римские. Зная это, проконсул решил обзавестись собственным флотом.

К прибытию корабелов и экипажей одна либурна была уже готова. От скуки я пообещал Дециму Юнию Бруту, что смогу построить ее, и он мне поверил, потому что очень хотел выслужиться перед Гаем Юлием Цезарем. Если у меня получится, легат заслужит благодарность, если нет, ничего страшного. Леса вокруг много, еще заготовят. С моим-то опытом кораблестроителя построить либурну было раз плюнуть. Даже с неумелыми помощниками. Впрочем, среди легионеров было много профессиональных плотников, особенно во вспомогательных подразделениях, среди обслуги нашей «артиллерии». Выбрал именно этот тип судна потому, что небольшое и со сплошной главной палубой, что очень важно в океане, где волны бывают высокие, не сравнить со средиземноморскими. Прибывшие сразу же испытали ее и признали годной.

Остальные строили сами. Упор делали на триремы с таранами. Я предупредил, что у венетов «круглые» суда с толстыми бортами из дуба, которым таран, конечно, неприятен, но не смертелен, из боя не выведет. Меня не послушали. Я в свою очередь не настаивал. Не мне воевать на этих галерах, так что пусть делают, что хотят.

Гай Юлий Цезарь прибыл в конце апреля с двенадцатым, тринадцатым и четырнадцатым легионами. Последние два провели зиму так же скучно, как мы, а вот двенадцатому досталось. Аборигенам не понравился римский легион, который лишил их существенных доходов, поэтому окружили каструм и попробовали захватить его. После шестичасового штурма легат Сервий Сульпиций Гальба вывел легион из укрепления и атаковал врагов, перебив треть их, а остальные разбежались. После чего отправился с уцелевшими легионерами в Провинцию, где и провел остаток зимы. Эти три легиона были посланы под командованием Квинта Титурия Сабина на подавление венеллов, куриосолитов и лексовиев, союзников венетов. Тит Лабиен с конницей поскакал к треверам, чтобы не вздумали взбунтоваться, и заодно присматривать за германцами, чтобы не переправлялись через Рейн. Публий Лициний Красс с седьмым легионом пошел усмирять актвитанов, поддержавших венетов пока только морально. С остальными легионами Гай Юлий Цезарь отправился воевать с самими венетами, назначив. командующим флотом своего любимца Децима Юния Брута, который обязан был продолжить строительство галер, а потом привести их на помощь армии. Угадайте, кого легат одиннадцатого легиона взял в помощники?!

Децим Юний Брут сам пришел ко мне, потому что свой дом в то время делил с командующим армией, которого, видимо, не хотел посвящать в свои замыслы. Я играл в городки с подчиненными. Эта русская игра понравилась им. Разбив очередную фигуру, увидел легата, как бы прогуливавшегося мимо, что ранее с ним случалось очень редко, был матерым домоседом. Я понял, что пришел по мою душу, оставил игру, направился к нему.

— Судя по тому, какую хорошую либурны ты построил, должен хорошо разбираться в морском деле, — то ли спросил, то ли констатировал Децим Юний Брут.

— Конечно! — подтвердил я. — А как иначе, ведь вырос в Гадесе, на берегу океана, и одно лето прослужил на торговой галере. Даже как-то проплывал мимо устья этой реки по пути к бриттам за оловом и обратно.

— Это хорошо! — обрадовался он и задал вопрос: — Если бы тебе доверили командованием нашим флотом, что бы ты в первую очередь попросил у командующего армией?

— Лучников и пращников в придачу к легионерам. Человек по двадцать на каждую либурну и по тридцать-сорок на трирему, — сразу ответил я, потому что прикидывал, как лучше действовать против «круглых» судов венетов. — И еще надо будет сделать маленькие железные трехлапые якоря, которые у нас называли «кошками», и лестницы с крючьями верху и упорами спереди, чтобы забираться на высокие борта вражеских судов.

Он внимательно слушал меня, и было заметно, как с каждой моей фразой у него падает очередной камень с души. Видимо, представления не имел о войне на море и в то же время не хотел отказаться от назначения, но не знал, как выполнить приказ, потому что в окружении легата не было ни одного римлянина, который мог бы посоветовать, подсказать.

— Лучников и пращников я попрошу сам, а якоря и лестницы сделают под твоим руководством, — решил командующий флотом. — Отныне ты мой помощник с временным званием трибуна.

— Желательно и мою турмы зачислить в экипаж какой-нибудь триремы, — попросил я, потому что не хотел, чтобы ее погубили бездарным командованием.

— Зачисляй, кого хочешь, — позволил Децим Юний Брут. — Мне разрешено забрать из легиона любого, кого сочту нужным для флота.

Первым делом я нагрузил работой кузнецов и плотников, после чего набрал в экипажи критских лучников и болеарских пращников, которые, в отличие от нумидийцев, не боялись моря, и легионеров и стрелков из катапульт вместе с их орудиями. Баллисты оставил в легионах. На море, где цели меньше, они менее эффективны, чем катапульты.

38

У ветра с океана даже запах соленый. Он бил в ноздри так же резко и остро, как кокаин, и вставлял мне не хуже. Соскучился я по морю. Чертовски соскучился! Появилось желание в конце этой кампании бросить армию и стать судовладельцем и капитаном. Деньги на небольшое судно и дешевый товар на первый рейс уже накопил. Отрезвлял себя мыслью, что быстро окажусь в следующей эпохе, где придется начинать практически с нуля. Лучше притуплю желание плаванием на триреме вдоль берега, как сейчас, чтобы была возможность быстро выскочить на ней на сушу и переждать шторм. Трирема под моим командованием дрейфует в эстуарии Луары, который шириной около мили. Заканчивается прилив. Здесь его высота метров шесть, а приливное течение разгоняется до четырех узлов. Речное течение потихоньку перебарывает приливное, и мою трирему медленно сносит в сторону отрытого океана, где держится почти на месте венетское судно, которое я бы классифицировал, как когг — тяжелое одномачтовое судно с прямыми форштевнем и ахтерштевнем, собранное из дубовых досок и брусьев, длиной метров пятнадцать, шириной пять, водоизмещением тонн пятьдесят-семьдесят, надводным бортом высотой три с половиной метра и осадкой в грузу, как подсказывает опыт, около двух. Днище почти плоское, чтобы во время отливов ложиться на грунт. Паруса используют кожаные. Наверное, из-за недостатка материи, которую надо сшивать в три-четыре слоя, чтобы не порвали сильные океанские ветра. У венетов железные якорь-цепи, но якоря каменные с деревянным, редко железным штоком. Такие суда очень плохо маневрируют и медленно движутся даже при свежем ветре, зато легко переносят здешние суровые шторма. Это, как догадываюсь, прислано сюда следить за нами. Как-никак на правый берег эстуария Лигера (Луары) вытянуты римские семь трирем и тринадцать либурн. Рядом с ними расположились десятка три больших лодок наших союзников: пиктонов, сантонов, туронов и битуригов. Такие лодки кельты используют для ловли рыбы и каботажных перевозок. Это пока что весь флот армии Гая Юлия Цезаря. На правом берегу реки выше по течению строятся еще несколько галер, для которых уже прибыли экипажи со Средиземного моря.

Когда приливное течение становится совсем слабым, я приказываю кормчему, галлу из Арелата:

— Начинаем движение. Держать на венетское судно.

Следом за нами строем кильватер движутся еще две триремы. Одна явно лишняя, но пусть поучится в реальном бою. Теоритически экипажи знают, как надо брать на абордаж суда с высоким надводным бортом. Осталось закрепить на практике.

Заметив, что мы направляемся к ним, венеты подвернули влево, сменив галфвинд на крутой бакштаг, и медленно пошли в открытый океан. Наверное, надеялись, что мы побоимся отходить далеко от берега. Не на тех нарвались! В отличие от остальных членов экипажа, не боюсь уходить в открытое море, а решения принимаю я. Волны высотой с метр, что для нас не сахар, но терпимо. Трирема разрезает их мощным форштевнем. Тарана у нее нет. Убедил, что все равно не пригодится.

Когда до когга остается пара кабельтовых, машу рукой центуриону второй триремы, чтобы шел к левому борту будущего приза. Тогда его трирему будет сносить ветром на вражеское судно. Моя пойдет к правому, швартовка к которому сложнее. Примерно за кабельтов наши катапульты начинают обстрел. Точность не ахти, но зевак с кормы венетского судна согнали. Метров за сто вступают в дело лучники и пращники. Их задача — заставить врагов прятаться, чтобы не могли отслеживать наши действия.

— Суши весла! — командую я.

Три яруса весел обоих бортов, роняя капли воды, замирают в воздухе. Трирема стала похожа на огромное насекомое, которое, раскинув крылья, скользит по воде.

Убедившись, что инерции хватит, чтобы догнать венетское судно и зацепиться за него, отдаю следующий приказ:

— Левый борт, втянуть весла!

Экипажи работают быстро, слажено. Сказывается выучка, потому что служат на военно-морском флоте не первый год.

— Прижимайся к борту, — говорю я кормчему.

Он и сам знает, что надо делать, поэтому из вежливости кивает мне, не отрывая при этом взгляд от вражеского судна.

На корму когга выходит упитанный тип с длинными, распущенными волосами и бородой, которые лохматит ветер. Тут же ему в лобешник прилетает свинцовая пуля из пращи. Бородач пару секунд стоит неподвижно, пытаясь, наверное, понять, чем это и за что его так, а потом падает навзничь. Стрелки и легионеры на палубе триремы орут громко и радостно, будто уже захватили приз. Что ж, начало, действительно, впечатляющее.

Больше никто из венетов так не подставлялся. Они, конечно, следили за нами, выглядывая из-за фальшбортов, мачты, но ненадолго. Еще их лучники выскакивали из укрытий, быстро стреляли и прятались. Поскольку действовали поодиночке, ущерба не наносили. Мои воины замечали летящую стрелу, уклонялись сами и предупреждали товарищей. Венеты не сильно заморачиваются по этому поводу, уверенные, что высокие борта спасут их.

Под острым углом трирема врезалась носом в борт когга. Завизжало жалобно дерево, трущееся о дерево, завоняло гарью. Замечаю отличие данного судна от когга: обшивка встык, а не внахлест. Обмазано чем-то темным на основе смолы. Наверное, придумали какое-то собственное покрытие, спасающее от морских древоточцев, потому что корпус на полметра ниже ватерлинии, сейчас находящийся над водой, так как судно в балласте, выглядит свежо. Летят «кошки», цепляются за планширь венетского судна. Матросы быстро кладут шлаги на деревянные кнехты, чтобы удержать трирему возле борта когга. Один трос обрывается, громко стрельнув. Остальные три выдерживают. Трирема замирает у борта вражеского судна.

От уровня моря до планширя когга метра четыре. Даже я, самый длинный среди членов экипажа, встав на планширь триремы, не достану до него. Зато лестницы с крючьями достают с запасом. Все три цепляются за планширь и замирают, потому что упоры плотно прижимаются к борту, создавая зазор между ним и ступеньками, по которым так удобнее карабкаться. Первому, поднявшемуся на борт венетского судна, обещан крепостной венок. Желающих получить его среди легионеров много. Первая тройка без щитов торопливо взбирается по лестницам — и первые три трупа с разрубленными шлемами и головами падают на трирему. Это венеты поприветствовали двуручными топорами. Одного врага застрелили лучники, сразу четыре стрелы получил в лицо, но остальные двое успели спрятаться. Следующая тройка поднимается, как положено — держа над головой щит. Их тоже встречают топорами, но, пока пытаются пробить щиты, падают сраженные стрелами из луков и пулями из пращ. Все трое легионеров переваливают через фальшборт и, судя по звону оружия и крикам, вступают в бой. Им на помощь спешит вторая тройка, третья…

С пятой поднимаюсь я. Палуба завалена трупами, в основном вражескими. Прислонившись к мачте спиной, на палубе сидит легионер и пытается затолкать в проломленный череп выпавшие из него, красно-серые, студенистые комки. Глаза пустые, без боли и мысли. Разрубленный, окровавленный шлем валяется рядом. Бой еще продолжается на баке, где с десяток венетов, вооруженных топорами и короткими копьями, собрались в кучу и пытаются отбиться от легионеров, которые наступают двумя линиями по пять человек в каждой. Первая выбрасывает из-за щита гладиусы, нанося быстрые и точные уколы. Вторая подталкивает их и подстраховывает. Сопротивление венетов быстро ослабевает, один за другим падают на палубу убитыми или ранеными. Я иду туда, по пути добив раненого в шею юношу лет шестнадцати, который лежал на спине и удивленно смотрел на свою правую руки с растопыренными пальцами, выпачканными алой кровью, не желая, наверное, верить, что умирает. В юности трудно смириться с тем, что смерть приходит и к тебе.

Добив венетов на баке, легионеры начинают собирать трофеи и выбрасывать за борт трупы врагов. Из трюма приводят шесть человек, решивших пересидеть бой в укрытии. Судьба труса быть рабом. Я оставляю их на призе, чтобы работали с парусом. Затем из трюма достают бочки с солониной, мукой, горохом и водой. Кельты предпочитают хранить продукты в деревянных бочках, а не глиняных сосудах, как греки и римляне. Впрочем, и римляне еще в предыдущую мою эпоху начали отдавать предпочтение деревянным бочкам для хранения вина. Из конур, которые язык не поворачивается назвать каютами или кубриками, выносят корзину с хлебом, дешевое барахло и тюфяки с соломой. Все это законная добыча моих воинов. От своей доли в этом хламе я отказался, но им не мешаю. Мне хватит того, что получу за когг, если на него найдется покупатель. Гай Юлий Цезарь сделал царский жест: все, добытое на море, получат те, кто захватит. Таким способом он в первую очередь поощрял наших союзников-галлов, которые, как я заметил, не рвались в бой с венетами.

39

Поселения венетов в большинстве случаев находятся на мысах, которые во время прилива превращаются в острова. Только два раза в сутки во время отлива можно попасть на них. Такая вот естественная защита. К ней добавляется искусственная — валы и стены. Очередное такое Гай Юлий Цезарь осаждал три недели, соорудив за это время насыпь из камней и земли, чтобы добираться до острова в любое время суток. Когда работы подходили к концу, во время прилива к острову подошли когги и увезли всех жителей вместе со скотом и барахлом на соседний остров-поселение. Когда римская армия пришла туда, когги отвезли жителей назад. Как мне сказали, проконсул рвал и метал, поняв, что такая война может продолжаться бесконечно. Он все лето пытается победить венетов, а результата никакого. Успокоившись, Гай Юлий Цезарь приказал Дециму Юнию Бруту уничтожить весь флот венетов. К тому времени под рукой «адмирала» находилось около сотни судов разного размера: примерно треть составляли триремы и либурны, а остальное — большие лодки кельтов.

Так мы оказались во второй половине дня возле бухты Киброн, милях в пятидесяти севернее эстуария Лигера, где сейчас стоят на якорях главные морские силы венетов. В ней хорошо прятаться от штормов. С запада бухту прикрывает одноименный полуостров, с севера и востока — материк, в том числе полуостров Рюис, а с юга три острова: Бель-Иль, Уа и Эдик. Как они называются сейчас, никто не смог мне сказать. Пока что острова покрыты лесами. В будущем станут лысыми, застроенными дачами и маленькими отелями. В бухте будет много марин для яхт. Армия под командованием Гая Юлия Цезаря сейчас на полуострове Рюис ждет, когда мы отгоним вражеский флот, чтобы не мешал зачистить на нем поселения венетов, а потом захватить их столицу Дариоритум, расположенную севернее, в одном переходе. Возглавляет соединенный флот римлян и союзников трирема, по корме которой нервно мечется от борта до борта, как собака на цепи, «адмирал» Децим Юний Брут. Следом идет трирема под моим командованием, получившая название «Лигерская» в честь реки, на которой была построена. Я стою на баке. Кто-то же должен подсказывать «адмиралу», как надо воевать на море.

Соединенный римско-кельтский флот огибает мыс — и перед нами открывается почти вся бухта Киброн. Я предполагал, что у венетов больше судов, чем у нас, но не думал, что настолько — раза в два. Осведомители донесли, что на помощь венетам пришли союзники с острова Британия. Увидев нас, вражеские суда снимаются с якорей. Некоторые уже начали движение в нашу сторону, благо свежий западный ветер способствует этому. Видимо, поняли, что в бухте потеряют ряд своих преимуществ, потому что она мелковата, и с их осадкой там трудно маневрировать. К тому же, поднятые ветром за пределами бухты волны высотой чуть более метра — их помощники.

Децим Юний Брут, налюбовавшись количеством вражеских судов, оборачивается. На его лице нет явных признаков испуга. При всех его достоинствах командующий флотом не труслив. Я показываю ему, чтобы давал команду разделиться на группы. К каждой триреме прикреплены две большие лодки союзников, а к либурне — три. Понаблюдав, как быстро и сравнительно легко мы захватили венетское судно возле эстуария Лигера, кельты приободрились, а когда узнали, за сколько его продали и сколько получил каждый участник операции, загорелись желанием захватить такое же. Что интересно, они поставили условие, что сами решат судьбу приза, если захватят без нашей помощи. Подозреваю, что не будут продавать, оставят себе. Крепкие, надежные, венетские суда подойдут и для каботажных торговцев, и для рыбаков. На трофейном судне я потренировал их, научил обращаться с «кошками», лестницами и «серпами», изготовленными по совету средиземноморских моряков. «Серпы» — это загнутое лезвие на длинном шесте, предназначенное для разрезания такелажа. Своих легионеров я этим приспособлением не нагружал. Оно малоэффективно, да и не особо нужно. Если догнали, подобрались на длину шеста, то зачем портить бегучий такелаж?! Венетские суда медленны и неповоротливы, что с парусами, что без, разница незначительная. К тому же, придется долго резать трос. Зацепить и рвануть на ходу не получится. Для этого надо проходить возле самого борта на высокой скорости и заранее убирать весла, чтобы не поломать их. Я предпочел вооружить критских лучников стрелами с наконечниками-срезнями, похожими на месяц, повернутый вогнутой частью вперед. На близком расстоянии такая стрела запросто перерезает хорошо натянутый трос в два пальца толщиной. Может быть, придется догонять врага, тогда и подпортим ему бегучий такелаж. Кельты стрелами не заморачивались, но «кошки» и лестницы изготовили. Их предупредили, что долю от добычи получит только тот, кто непосредственно участвовал в абордаже, а не постреливал издали. Сейчас у них будет возможность применить эти средства на деле.

Я выбираю самое большое вражеское судно, которое длиной метров двадцать или чуть больше. У него и самый высокий надводный борт. Если получится захватить этот когг, будет хорошим примером всем остальным, подзадорит их. Подхожу к его правому, наветренному борту. Две большие лодки с кельтами-пиктонами, прикрепленные к нам, заходят к левому. Когг идет в полборта к ветру со скоростью узла два, не больше. Неверное, мешает приливное течение, уже слабеющее. Я расположился на баке с луком в руке и пучком стрел с наконечниками-срезнями, которые держит стоящий слева от меня Бойд, вызвавшийся помочь мне. Суессион всячески старается отблагодарить за то, что принял его в турму и зимой поучил обращаться с разным оружием, но не стрельбе из лука, к которому парень интереса не проявлял. Ему бы копьем ширять и спатой махать. Сзади стоят критские лучники. Лишь двое из них сумели натянуть мой лук до уха. Средиземноморским способом это трудно сделать еще и потому, что тетива сильно режет пальцы, не защищенные зекеронами. Я выбираю галс — трос, удерживающий нижний наветренный угол паруса — и с расстояния метров сто стреляю в него. Когг несколько секунд, пока стрела летела ему навстречу, шел ровно, поэтому я попал в цель. Мне даже показалось, что слышал, как хлопнул разрезанный трос. Это вряд ли, потому что волны били нам в левую скулу довольно громко. Правый нижний угол паруса затрепетал на ветру, как простыня на бельевой веревке. Скорость венетского судна сразу стала падать.

— Видели? — обернулся я к критским лучникам.

— Да! — крикнули они дружно.

— Если прикажу, стреляйте так же, а пока займитесь вражескими матросами, чтобы не смогли настроить парус, — распорядился я и пошел на корму, чтобы оттуда руководить абордажем.

Кормчий уже знает, как надо швартоваться к атакуемому судну, поэтому без напоминаний приказывает сушить и убирать весла правого борта. Трирема, теряя ход, приближается у коггу, который практически остановился. Венеты попытались закрепить нижний угол паруса, но лучники разогнали их. Подошли мы аккуратно. Матросы зацепили «кошки», начали подтягиваться. Трос одного якорька попробовал перерезать венет, но получил стрелу в голову. Вроде бы влетела она в одно ухо, а вылетела через другое, но не вся. Венет успел повернуться в сторону лучника и получил вторую стрелу в переносицу, чуть ниже темно-коричневого кожаного шлема, плотно облегающего голову, после чего резко осел, будто подрубили ноги, исчез из вида за фальшбортом. На этот раз использовали пять лестниц, и легионеры держали большие и тяжелые щиты, неудобные для абордажа, над головой. Всех пятерых наверху ждали. Но и критские лучники не зевали. В итоге со счетом пять-два победили мы. Трем уцелевшим легионерам, перевалившим черед фальшборт, заспешили на помощь соратники.

Когда я поднялся на борт когга, бой шел в дальнем углу возле невысокого полуюта. Десятка два венетов короткими пиками и расширяющимися к концу, короткими мечами наподобие фальчиона отбивались и от легионеров, и от пиктонов, которые поднялись на судно с левого борта. Ребята добросовестно отрабатывали будущие призовые, орудуя топорами с длинными топорищами. Я увидел, как одним ударом такого топора развалили на две неравные части венетский круглый деревянный щит с желтой свастикой из восьми лучей (или это уже не свастика?!) на красном поле. Вторым ударом располовинил шлем вместе с черепушкой. Венеты вроде бы запросили пощады, но в горячке боя их не услышали, порешили всех.

Я поднялся на полуют, помахал над головой саблей и прокричал от души:

— Победа!

То же проорали и римляне, и кельты на главной палубе.

Уверен, что нас услышали многие, и соратники, и враги. Не знаю, было ли захваченное нами судно флагманским, но самым большим точно. Раз уж мы так быстро и легко взяли его на абордаж, значит, те, что поменьше, и вовсе легко захватить.

Я приказал отдать якорь — большую и тяжелую каменюку в форме неправильной призмы с дыркой в центре, в которую был продет тонкой частью дубовый шток метровой длины с железным кольцом, в которому крепилась якорь-цепь без контрфорсов, с вытянутыми звеньями, длиной метров двадцать. Глубина в этом месте была всего метров пять, грунт хороший — песок с илом, так что длины цепи хватит с лихвой, чтобы удержать судно. Пусть ждем нас здесь.

— Возвращаемся на трирему и лодку! — приказал я всем, кто был на борту когга. — Нас ждут другие призы! Видите, сколько их много еще?!

Воины поддержали меня радостными криками.

Мы прошли мимо венетского судна, которое атаковала трирема под командованием Децима Юния Брута. На палубе еще шла сеча, но ясно было, кто победит. Командующий флотом стоял на корме триремы, ожидая, когда его порадует приятным докладом.

Я помахал ему рукой и крикнул, завуалировано подсказывая дальнейшие действия:

— Мы захваченное поставили на якорь и отправились за следующим!

Он помахал мне в ответ: понял!

Второй приз был длиной метров семнадцать и, судя по парусу, более широкому вверху, принадлежал британским кельтам. Они продержались чуть дольше, и только потому, что смогли скинуть три из пяти лестниц, потеряв при этом шесть человек, пришлось цепляться по-новой. На этот раз первыми полезли другие воины, в том числе и из моей турмы. Оказывается, у них образовалась очередь за славой. Поскольку меня в очередь не включили, поднялся на борт британского когга в третьей пятерке. На удивление бой был в самом разгаре. Большую часть врагов пиктоны, которые оказались шустрее, оттеснили к баку, а меньшую — римляне к корме. Я успел отсечь одному бритту правую руку с коротким мечом, которым он собирался ранить Дуффа, поднявшего спату в высоком замахе и открывшегося. Третий декурион добил его, рассек туловище от правого плеча до нижних ребер.

— Вовремя ты, командир! — успел он крикнуть надрывно-весело, поблескивая ошалевшими от боя глазами, после чего снес голову другому врагу.

Когда мы плыли к третьему судну, оно ложилось на обратный курс. К тому времени солнце уже присело на горизонт и ветер начал стихать. В придачу прилив сменился на отлив, пока еще слабый. В итоге суда венетов еле ползли на северо-северо-восток, к заливу Морбиан, мелководному, во время отлива в нем образуется множество островков и озер с вонючей водой. Как-то я ночевал на его берегу, и из-за этой вони проснулся с больной головой. На северном берегу этого залива и находится столица венетов Дариоритум. Наверное, восстание начали потому, что надышались гнилого воздуха.

Мы захватывали одно судно за другим, и с каждым следующим сопротивление становилось все слабее. С пятого судна при нашем приближении прокричали, что сдаются, отдали все оружие, а потом и якорь. Шестое судно стало нашим последним трофеем, потому что начало темнеть. Я решил, что на сегодня хватит и нам, и пиктонам. У них количество воинов на двух больших лодках составляет примерно треть экипажа триремы, так что могут рассчитывать на четверть добычи — полтора венетских судна, не считая пленных и трофейного оружия, доспехов и прочего барахла. Уверен, что пиктоны сложат песню об этой победе над грозными когда-то врагами и несколько веков будут исполнять ее на пирах.

40

Продолжения морского сражения не случилось. Рано утром, когда мы, позавтракав, собирались сталкивать галеры в воду, в каструм к Гаю Юлию Цезарю прибыли послы от венетов с изъявлением покорности. Оказалось, что в морском сражении погибла большая часть воинов племени, в том числе зачинщики бунта. Мертвые всегда в чем-нибудь виноваты, потому что в могилу даже маленького размера помешается любое количество грехов, особенно чужих. Проконсул наказал венетов жестоко: все, кто находился в их столице Дариоритуме, были проданы в рабство. Суда, сумевшие удрать во время сражения, тоже перешли в собственность командующего армией. Эти троефи оказались никчемными, потому что покупателей на них не нашлось. Я сообразил, что такое большое количество судов продать будет просто некому, поэтому в первый же день отдал два приза пиктонам из нашей группы, как причитавшуюся им часть добычи, пусть распоряжаются ими, как хотят. Взамен забрал их долю пленных венетов. Остальные захваченные суда, несмотря на ропот экипажа триремы, продал по-быстрому за треть той цены, что выручили за самый первый. Пленных продал выгоднее, по сотне денариев. Недовольство мной длилось до следующего дня, когда захваченные суда предлагали за треть того, что получили мы, и не могли найти покупателей, а еще через день начался аукцион по продаже сдавшихся венетов, которых работорговцы покупали всего по сотне сестерциев. Еще через несколько дней Гай Юлий Цезарь и вовсе сжег большую часть доставшихся ему судов, потому что никто не хотел за них платить, надеялись получить на халяву.

На этом моя морская карьера в римской армии и закончилась. Помощник командующего флотом с временным званием трибун вернулся к исполнению обязанностей первого декуриона турмы. Не скажу, что я сильно расстроился. Душу отвел — и на том спасибо. Ближайшие пару лет мне будет легче переносить тяготы сухопутной жизни.

В то время, когда командующий армией проводил аукционы по продаже в рабство сдавшихся венетов, пришли сообщения от Квинта Титурия Сабина и Публия Лициния Красса. Первый разбил объединенные силы венеллов, аулерков, эбуровиков и лексовиев. Сделал это не абы как. Он построил каструм на вершине высокого холма и засел там, якобы испугавших численного превосходства противника. Затем заслал к ним «перебежчика», который сообщил врагам, что римляне пеерпуганы, собираются поутру уйти по-тихому на соединение с главными силами. Кельты поверили и побежали в атаку. Когда они, обессиленные, большой толпой преодолели склон длиной почти с милю и добрались до каструма, там их встретили свежие легионы и разгромили в пух и прах. Победа второго полководца над племенем сотиатов была, так сказать, трудовой. Они подловили его на переходе и смогли бы разгромить, если бы действовали организованнее. После чего легат осадил и после тяжелого боя захватил их столицу.

Разобравшись с венетами, Гай Юлий Цезарь повел армию на соединение с легионами Квинта Титурия Сабина, чтобы совместными силами подавить восстание моринов и менапиев, проживавших северо-восточнее белловагов и севернее нервиев. В прошлом году они вели себя тихо, поэтому их и не тронули. В этом году поддались на уговоры венетов и взялись за оружие, но при этом остались на своих землях. В виду того, что племена были маленькие, можно было бы пренебречь ими, но Гаю Юлию Цезарю требовались новые победы. Воинская слава, как и любая другая, затягивает. Чем больше добился, тем больше хочется еще.

Переход был тяжелым. Чем дальше на север, тем чаще шли холодные осенние дожди. Поскольку большая часть пути проходила по землям недавно покоренных племен, грабить их было запрещено. Это, конечно, не останавливало нас, но приходилось соблюдать некоторые условности, то есть не наглеть и не попадаться.

Первыми врагами на нашем пути оказались морины, которые жили на южном берегу пролива, который в будущем назовут Па-де-Кале, а пока считают частью Рукава (Ла-Манша), и контролировали перевозки через него на остров Британия. Не пойму, зачем на таком хлебном месте заниматься дурью, провоцировать римлян?! Как бы там ни было, мы пришли на их земли наводить порядок. Здесь можно было грабить, что несколько скрасило нашу походную жизнь. Морины следовать примеру своих соседей нервиев — погибать в бою — не захотели, спрятались в лесах и болотах. Последних в этих краях особенно много. Если бы не покинутые селения, можно было бы подумать, что на этой территории никто не живет.

Добравшись до условного центра земель моринов и не встретив сопротивления, Гай Юлий Цезарь приказал разбить большой каструм на полях рядом с опустевшей деревней, чтобы из него посылать отряды в разные стороны на поиски врагов. Он все еще наделся, что морины соберутся в кучу и позволят перебить себя. Вскоре ему дали понять, что играть придется по их правилам.

Легионеры привычно принялись сооружать каструм: кто-то копал ров, кто-то ставил палатки, кто-то пошел в лес рубить и пилить деревья на ворота, башни и палисад. Моя турма расположилась между будущим каструмом и лесом на поле, на котором осталась высокая ячменная стерня — сносный корм для лошадей. Мои люди тоже ставили палатки, а женщины собирались в лес за валежником для костров, когда оттуда послышались крики. На опушку выскочили с десяток легионеров, которые пытались топорами отбиться от полусотни наседавших моринов, вооруженных длинными копьями. Результат боя был предсказуем. Спаслись только два легионера, благодаря отсутствию героизма и быстрым ногам. Им на помощь заспешила центурия, охранявшая строящийся каструм, но морины тут же скрылись в лесу. Так понимаю, римскую армию ждет «неправильная» война — партизанская. При условии, что аборигены знают здешние места, а мы нет, наше численное превосходство сводилось практически к нулю.

— Дуфф, возьми всю свою декурию и сходи с нашими женщинами в лес за дровами. Далеко не углубляйтесь. Если нападут, в бой не вступайте, быстро отходите, — приказал я.

Лучший способ боевых действий с партизанами — не давать им возможности напасть на тебя.

Больше в тот день морины не появлялись, но я кожей чувствовал, что за нами следят. Поскольку лагерь турмы был защищен не так хорошо, как каструм, на ночь я усилил караулы. Дежурили, сменяясь, декуриями, и лошадей держали возле палаток. На следующее утро зарядил нудный осенний дождь, из-за чего я отменил намечавшийся рейд по окрестностям в поисках добычи. Отдохнем от перехода.

Ближе к обеду морины опять напали на римлян, зашедших в лес в другом месте, ближе к каструму, и убили восемь человек и троих ранили. Это взбесило Гая Юлия Цезаря, который приказал срубить деревья на краю леса, причем так, чтобы крайние падали верхушками вглубь леса, а растущие во второй линии — верхушками к опушке. В итоге по краю леса, окружавшего поля, на которых мы остановились, образовался вал из срубленных деревьев. Там, где дорога выходила из леса и заходила в него, соорудили по маленькому каструму, в которых несли службы по одной когорте. В итоге моринам стало трудно напасть на нас внезапно, как и нам на них.

41

Накрапывает мелкий дождь. Моя турма медленно едет впереди отряда из трех когорт, отправленного на поиски врагов. Меньшими группами за пределы охраняемой территории не выходим и движемся в постоянной готовности к нападению моринов. Они уже перебили несколько малых отрядов и разграбили два обоза, отправленные со слабым сопровождением. Вместо победоносной войны римская армия занята охраной самой себя и безрезультативными рейдами. Уйти просто так — потерять лицо, вот и торчим в этой глухомани, ожидая непонятно чего. Одно радует — капает не только дождь, но и жалованье.

Меня догоняет Дуфф и докладывает:

— Там следы: несколько арб недавно съехали с дороги в лес.

— Покажи, где, — сказал я и вернулся вместе с ним к тому месту, мимо которого проехал, ничего интересного не заметив.

С дороги заметен был только короткий след от колеса, которое съехало с травы на участок голой песчаной почвы, но дальше, между деревьями, отчетливо видно, что проехал обоз, заряженный волами. Я догадывался, что аборигены следят за нами и перевозят свое добро в безопасные места. Видимо, увидели, куда направляется римский отряд, и предупредили тех, кто прятался в этих местах, чтобы уходили с нашего пути.

Я подождал командира отряда, пожилого трибуна из плебеев Агриппу Урбиния, заслуженно получившего этот пост, и поставил его в известность, кивнув на следы:

— Быстро съезжу со своей турмой, посмотрю, кто это удирает от нас.

По мнению трибуна, толку от нас все равно мало, так что отпустил легко:

— Мы скоро сделаем привал, догонишь.

Эта дорога была намного хуже предыдущей. Между колеями от колес росла высокая, старая трава, что говорило о том, что ей давно не пользовались. Я предположил, что ведет на луг, на котором скосили траву и вывезли в поселение, после чего забыли до следующего сенокоса. Оказалось, что в лагерь углежогов. Это была большая поляна посреди соснового бора с множеством ям. Предполагаю, что в первую очередь здесь добывали сосновый деготь для смоления судов, ведь пролив рядом, а древесный уголь был вторичным продуктом. Сейчас на поляне стояли двадцать семь арб, нагруженных с верхом. Рядом паслись двадцать семь пар волов. И ни одного человека. Видимо, был выставлен дозор, который заметил нас и предупредил остальных моринов, но увидел слишком поздно, поэтому прихватить свое имущество не успели. Я тут же послал гонца, чтобы развернул отряд легионеров, привел сюда. Больше незачем им и нам шляться под дождем. Этой добычи хватит, чтобы нас встретили в каструме, как героев.

В арбах был ячмень и бобовые в мешках, бочки с хмельным напитком, напоминающим пиво, который римляне называют горьким вином и считают пойлом дикарей, копченые окорока, котлы и другая металлическая домашняя утварь, узлы с одеждой… В общем, живут морины бедненько, несмотря на то, что обосновались на торговом пути.

Ко мне подошел Кон и сказал тихо:

— За нами следят из леса.

— Знаю, — ответил я и приказал, вспомнив казацкий опыт: — Переставьте арбы своими силами, побыстрее, так, чтобы образовывали сплошную загородь. Внутри разместимся с лошадьми и будем ждать прихода легионеров.

Не знаю, сколько воинов шло с этим обозом, но и они понятия не имеют, когда подойдет наша пехота. Наверняка знают состав отряда и ждут, что сейчас из леса появятся легионеры. На самом деле помощь нам появится не скоро. Мы проскакали по лесу километра два. Пока гонец одолеет это расстояние, пока нагонит когорты, которые все это время не стояли на месте, пока они проделают обратный путь, пройдет не меньше часа, даже если будут очень спешить. Враги об этом не знают, но рано или поздно догадаются.

Мои воины быстро справились с поставленной задачей, после начали потрошить обоз, выбирая самое ценное и набивая в свои переметные сумы. На все остальное наложит лапу Гай Юлий Цезарь и поделит, как ему заблагорассудится. В одной арбе нашли корзину со свежими пресными лепешками, испеченными на камнях, нагретых костром. Мне они нравятся. Может быть, благодаря горьковатому запаху дыма. Отрезал от найденного, свиного окорока толстый ломоть и принялся жевать жадно. В последнее время с едой у нас не то, чтобы совсем уж напряженка, но мясо ели редко. Ездить на охоту я опасался, чтобы самому не стать дичью. Пристрелить в спину из лука — любимое развлечение моринов.

У них ушло с полчаса на то, чтобы поверить в свое счастье, что подкрепления моему отряду поблизости нет или, что скорее, дождаться подхода своих главных сил, которые, как думаю, шли по лесу параллельно римлянам, надеясь застать врасплох. Морины вышли из леса и спокойно, молча направились к нам. Такое впечатление, что идут договориться о поставках дегтя или угля, а оружие прихватили на всякий случай: на дорогах сейчас шалят! Было их сотни три. Доспехи почти у всех кожаные. Шлемы высокие с пучком перьев сверху. Щиты деревянные овальные среднего размера с разными рисунками красной и черной краской. Вооружены копьями длиной метра два с половиной и короткими мечами.

Я занял место возле небольшого зазора между арбами. К той, что справа, прислонена пика и к колесу — щит, а на сиденье лежат оба колчана стрелами ко мне. Лук с одно стрелой держу в руках. Цель уже наметил — рослый мужик с длинной бородой, облаченный в длинную, до коленей, кольчугу. Судя по всему, это командир отряда. На голове у него небольшой бронзовый шлем с приделанными черными коровьими рогами. Мне пришла в голову веселая мысль, что, благодаря жене дылды, рога проросли через бронзу. Нервничаю, наверное. Подпустив его метров на сто, дождался, когда оглянется и что-то крикнет своим воинам, и выстрелили из лука. Моринский командир заметил ее слишком поздно. Стрела с игольчатым наконечником пробила кольчугу и на треть своей длины вошла в правую сторону груди в районе соска. Раненый от боли или удивления остановился, выронил копье, а затем выдернул стрелу, окрашенную алой кровью. Зря он это сделал, потому что сразу подкосились ноги, начал оседать. Соратники подхватили его под руки, чем я и воспользовался, отправив еще две стрелы, которые нашли свои цели. В обоих случаях попали во владельцев кольчуг, правда, не таких длинных, как у командира. Морины остановились. Как догадываюсь, я выкосил их ядро, и теперь некому было гнать их в атаку. Не удивлюсь, если сейчас побегут в лес.

Они таки побежали, но не в лес, а на нас. Я успел выпустить с дюжину стрел. Некоторые попали в цель, но специально не отслеживал, некогда было. Затем кинул лук на арбу и взял пику. Она немного короче моринских копий, тоньше и легче. Орудовал ею быстрее, чем враги своими толстыми, добротными копьями с маленькими листовидными железными наконечниками, в большинстве случаев ржавыми. Позиция у меня была более выгодная, потому что не надо протискиваться между арбами. Первого морина, который попытался пролезть между ними, уколол в открывшееся правое колено. От боли он вскрикнул громко и опустил щит. Второй мой укол пришелся в щеку, покрытую густыми светло-русыми волосами. Тут же уклонился от вражеского копья и сместился за арбу, дожидаясь, пока смертельно раненый рухнет. После чего сместился к проходу и точно таким же способом завалил второго. Третий учел опыт погибших товарищей, полез медленно, не открываясь. Поняв, что морин ставит ноги слишком близко, сильно толкнул его пикой в щит. Враг покачнулся и поднял левую руку с щитом, чтобы удержать равновесие, открыв правую сторону туловища. Мой пика сантиметров на пятнадцать влезла в район его печени. Рухнул он быстро, образовав с предыдущими трупами небольшую горку, на которую живой их товарищ, парень лет семнадцати, полез не сразу. Видимо, неопытен и скромен, не привык идти к цели по трупам. Я сделал его в два удара и чуть не поплатился сам. Вражеское копье ударило в мой шлем возле обреза и соскользнуло вверх и вправо. Я сделал шаг вперед, став левой ногой на горку из уже четырех трупов и всадил пику владельцу копья в живот с такой силой, что его малехо откинуло. Когда выдернул ее, длинный наконечник был покрыт толстым слоем темной густой крови.

Несколько секунд возле моего прохода было пусто, поэтому успел оглянуться, оценить ситуацию. Справа и слева от меня бойцы держались, хотя два уже валялись лицами в землю и еще два сидели, прислонившись к колесам: один перевязывал правое бедро, а второй прижимал к животу обе ладони, красные от крови. Что творится на противоположной стороне, мешали разглядеть лошади, но оружие там звенело, значит, бой идет.

На меня ломанулась очередная группа моринов. Молодые парни не старше двадцати. Боевой опыт у них если и был, то маленький. Впрочем, копьями орудовали грамотно, но не так быстро, как я. На двоих я потратил два удара. Зато на третьего — три. Пацан попался верткий, как угорь. Я порвал ему кожаную куртку в двух местах, пока в третий раз не ударил в голову, угодив в нижнюю часть кожаного шлема. Моран отпрыгнул и замотал головой, стряхивая кровь, полившуюся на глаза, после чего поплыл, зашатался. Его толкнул в плечо соратник, рвавшийся в бой, и сбил с ног. С ретивым я разобрался на счет раз-два: удар в незащищенное правое колено и следом в открывшееся лицо с белесым пухом на розовых щеках. Тут же шаг вправо, чтобы увернуться от копья его товарища, шаг вперед, чтобы хватило длины пики, и удар в грудь этому товарищу ниже правой ключицы, не закрытую щитом. Остальные, человек пять, сразу отпрянули и не нашли сил вернуться в бой. Повертев головами, увидели, что кто-то уже отступает к лесу, последовали за ним. Я сместился влево, помог своему воину проредить атаковавших его моринов. Уцелевшие тоже решили, что в лесу спокойнее, отошли метров на двадцать, а потом и на все сто. Я подумал, что испугались нас, но услышал радостные крики своих бойцов на противоположной стороне, ближней к дороге, и догадался, что пришла помощь.

Три когорты, развернувшись, шагали в ногу на наших врагов, которые улепетывали к лесу. Возле нашего редута из арб остановились. Я вышел, поприветствовал жестом — открытой ладонью правой руки, согнутой в локте — трибуна Агриппу Урбиния.

— Мы шли настолько быстро, насколько могли, — произнес в оправдание трибун.

— Вы пришли вовремя, — улыбнувшись, успокоил я.

— Здорово вы поработали! — похвалил он в ответ.

— Старались! — сказал я. — Жить-то хочется!

И мы с трибуном рассмеялись, будто услышали на удивление искрометную шутку.

42

Я с неохотой вылезаю из палатки. Сырой ветер с моря хлещет по лицу. От холодного воздуха сводит зубы. При выдохе изо рта идет пар. Градусник еще не изобрели, поэтому не могу сказать, сколько сейчас по Цельсию, но немного выше ноля, иначе бы замерзла вода в кувшине, из которого Синни сливает мне, чтобы умылся. Вытершись холодным жестким холщовым полотенцем, дерущим кожу, смачно сплевываю, отгоняя злость.

— Позавтракаешь? — спрашивает жена. — Сейчас бобы вчерашние разогрею.

Она уверена, что сытый мужчина не может злиться: анатомия мужского желудка не позволяет.

— Разогрей, — нехотя отвечаю я.

Пустые бобы мы едим уже неделю. И не только мы, но и вся римская армия, за исключением, может быть, старших командиров. Проглотив несколько ложек, замечаю, что к нам спешит легионер из каструма. Наверное, пошлют с каким-нибудь отрядом гоняться за моринами или встречать обоз, везущий нам продукты. Последнее интересней. Вместе с обозом приедут купцы, привезут вино и много всякого вкусного. Можно будет купить первыми, дешевле и самое лучшее.

Легионер останавливается передом мной и с глуповатой улыбкой произносит:

— Сворачивайтесь, уходим!

— Куда? — спрашиваю я.

В планах нашего гениального полководца было еще и покорение менапиев, которые живут северо-восточнее моринов, на территории будущей Голландии.

— На юг, в зимние каструмы! — радостно сообщает легионер.

Я даже поперхнулся бобами.

— Найдешь меня зимой, угощу чашей вина за приятную новость, — говорю ему, после чего ору на весь лагерь турмы: — Снимаем палатки, пакуем вещи! Уходим на зимовку!

Не знаю, что повлияло на принятие решения, вести из Рима или ропот легионеров, но Гай Юлий Цезарь нашел в себе силы признать поражение и отдал приказ покинуть земли непокоренных моринов. За это прощаю ему все остальные грехи и не очень удачную для меня в плане финансов кампанию. Худо-бедно немножко серебра подняли и получили по фалере. За захват обоза наградили этими побрякушками всю турму. Скоро у меня их будет, как у дурачка фантиков. В десятом легионе есть один тип, у которого девять фалер. Носит их в три ряда, разнесенными на всю ширину и длину доспеха, чтобы были заметны с разных сторон. Не дай бог мне докатиться до такого выпендрежа!

До владений ремов шли боевым походным строем. Наверное, командующий армией предполагал, что остальные галльские племена переймут опыт моринов и начнут устраивать нам засады. Зря напрягались. Даже нервии вели себя спокойно. Может быть, потому, что до них еще не дошли сведения о победе, точнее, не проигрыше моринов. Скоро все галлы будут знать, как надо бороться с захватчиками. Подозреваю, что это аукнется римлянам много раз.

Одиннадцатый и двенадцатый легионы расположились на зиму в каструме возле ремской столицы Дурокорторума. Так понимаю, Гай Юлий Цезарь не расстался с мыслью покорить моринов и менапиев, иначе бы отвел армию южнее. Мы подновили старый каструм, построили в нем дома из бревен, запаслись дровами. Когда все основные работы были выполнены, отпустил эдуев на зиму к семьям. Со мной остался только Бойд. Опять разделили помещение на две части, в одной из которых спала моя семья, а в другой — он и Гленн.

Зимой рыбачил, пока Лигур на короткое время не покрыл лед, и охотился. Наделал петель из железной проволоки, которую использовали для изготовления кольчуг, и наловил лис жене на шубу. Пока что в этих краях лис очень много. Проезжаешь мимо поля, на котором росли летом зерновые, и видишь, как несколько хищников мышкуют, не обращая внимания на людей, пока не приблизишься на опасное, по их мнению, расстояние. Лиса долго сидит неподвижно, прислушиваясь к шумам под снегом, затем подпрыгивает и падает передними, сведенными лапами на то место, где шуршит мышь, придавливает ее, откапывает и съедает. После чего медленно идет дальше по снегу, прислушиваясь, пока не находит новую жертву и замирает там неподвижно.

Зима в этом году была короткой, малоснежной и сравнительно теплой. Мне такая понравилась, а местным крестьянам нет, потому что земля плохо пропиталась водой. Предполагали, что в этом году урожай будет плохой, если весной не пройдут обильные дожди. Меня их урожай не волновал, а вот шляться под дождями не хотел. Что крестьянину хорошо, то воину смерть.

43

Ранней в этом году была не только весна, но и прибытие Гая Юлия Цезаря в Косматую Галлию. Сперва он наведался в Бибракту, куда созвал всех вождей покоренных кельтских племен. Обсудил с ними вторжение германских племен усипетов и тенктеров, согнанных со своих земель свевами, на территорию менапиев. Не поверите, но проконсул загорелся желанием защитить от германского нашествия бедных и несчастных менапиев, не покорившихся ему в прошлом году. В итоге на совещании было принято решение общими силами выступить на германцев. Кельты должны были выставить пять тысяч кавалеристов. Желающих нашлось даже больше. У римлян репутация непобедимых, несмотря на прошлогодний конфуз с моринами. Так ведь не проиграли, хотя и не выиграли. А желающих идти на войну вместе с победителем всегда много.

Мы присоединились к армии, когда проходило неподалеку от Дурокорторума. На этот раз она шла с очень большим обозом. Гай Юлий Цезарь сделал правильные выводы из прошлогодних приключений. Впереди двигалась кельтская конница, в которой было много эдуев, в том числе и родственников моих воинов. Кое-кто был не против поступить на службу к римлянам в моей турме. Будут резервом. Наверняка во время боев кто-то погибнет, кого-то искалечат. Из первого состава турмы сейчас осталось всего человек десять. При этом списки имен, по которым платится жалованье, не меняются. Кстати, Гай Юлий Цезарь привез и деньги, и одиннадцатому и двенадцатому легионам выплатили задолженность, накопившуюся с лета прошлого года. Мой сундук, в котором храню деньги и другие ценности, становится все тяжелее, что радует. Когда становится тоскливо, подниму его, почувствую, какой я богатый — и сразу наступает праздник души, именины сердца.

Двигались обычным походным маршем, делая в сутки километров двадцать пять. Грабить население было запрещено, поэтому тупо скакали впереди своего легиона. Лишь иногда отъезжал с парой воинов, чтобы подстрелить оленя, косулю или кабана на ужин и завтрак. Поражался количеству дичи в лесах. От знания того, что всю ее изведут, как и леса, становилось грустно. Получается, что для того, чтобы стать цивилизованным, надо уничтожить и изгадить всё.

На подходе к реке Моса, которую я по созвучию и тому, что является притоком Рейна, идентифицировал, как Мозель, к Гаю Юлию Цезарю прибыли послы от германцев: одни от усипетов и тенктеров, вторые от убиев, которые жили неподалеку, выше по течению Рейна, и постоянно воевали со свевами. Первые предложили не трогать их, дать им поселиться на захваченных у менапиев землях. Вторые жаловались на свевов и просили дать возможность усипетам и тенкретерам перейти на их земли, где обещали помощь и поддержку, чтобы потом вместе воевать против общего врага. С первыми проконсул был суров: или они убираются на правый берег Рейна, или будут уничтожены. Вторых принял радушно, считая их предложение лучшим выходом в данной ситуации. Свевы были потенциальными противниками римлян, а враг моего врага — мой друг.

Послы усипетов и тенктеров вернулись, когда мы были всего в двенадцати милях от их лагеря, попросили отсрочку на три дня, чтобы отправить послов к убиям и получить заверения и клятвы их вождей, что не обманут. Гай Юлий Цезарь согласился, сказав, что нападать первым не будет, что продвинется вперед только на четыре мили, чтобы соорудить каструм в намеченном месте на берегу реки, необходимой для воинов, лошадей и волов.

Результаты вторых переговоров я узнал, когда со своей турмой и добычей вернулся к одиннадцатому легиону. Мы уехали на промысел еще до прибытия послов. Поскольку эта территория была захвачена германцами, я счел себя вправе забрать все, что найду. Зачем тратить деньги на покупку зерна, если можно взять его бесплатно?! Мы свернули на боковую дорогу, удалились от главной километров на пять, после чего повернули на другую, идущую примерно параллельно главной. По пути нам попалась сожженная деревня. От пепелищ еще шел сильный запах гари. Мои воины обыскали руины, не нашли ничего ценного, после чего отправились дальше.

Германцев мы заметили первыми. Как обычно, впереди турмы двигались три дозорных. Они только выехали из леса на длинный и широкий луг, когда увидели на противоположном конце ее обоз и сразу спрятались. После чего один поскакал ко мне и доложил, что навстречу нам едут восемь груженых арб в сопровождении полусотни всадников. Я приказал турме остановиться, поехал вперед, чтобы посмотреть, стоит связываться или нет?

Германцы обожают натягивать на шлемы шкуры с голов медведей и волков и рисовать морды этих зверей на своих щитах. У хищников, изображены они в фас или профиль, обязательно раззявлена пасть, оскалены зубы. Наверное, чтобы испугать противника. Мне вспомнилось, что в будущем на гербах львы и драконы почти всегда будут с высунутыми языками. Наверное, чтобы намекнуть женщинам врагов. Двигался обоз без опаски и мер предосторожности. Уверены, что самые сильные, что все их боятся. Германцев всегда будет губить излишняя самоуверенность.

Я вернулся к турме, а потом с ней еще метров на восемьсот, до удобного места для засады. Здесь лесная дорога, огибая холм, долго шла вдоль его склона, поросшего невысокими деревьями и густыми кустами. В них я и спрятал своих спешенных бойцов. Сам встал немного выше за широким дубом, приготовив лук и навтыкав в землю десяток стрел. Ближние были с игольчатыми наконечниками. Я заметил на нескольких всадниках кольчугу. Наверное, сняли с убитых кельтов. Германцы не освоили производство этого доспеха, несмотря на то, что в будущем станут одной из самых рукастых наций. Пока что они, особенно северные, нация пастухов, гоняющих своих коров по лесным полянам.

Впереди обоза ехали, закинув щиты за спину, восемь всадников. Именно на них я и заметил издалека кольчуги. Теперь мог разглядеть поближе. Кольца мелкие. Из таких, обычно, делают кольчуги заальпийские кельты. Видимо, поменяли несколько хозяев, пока добрались до северной части Европы. Я подпустил врагов метров на тридцать, после чего расстрелял довольно быстро. У них было мало шансов на такой дистанции уклониться от стрелы. Кольчуга не спасала. Тонкий наконечник раздвигал кольца и рвал заклепку одного из них, после чего легко проникал вглубь тела. Один германец со стрелой в груди рванул вперед, проскакав метров пятьдесят, но потом свалился с коня. Остальные полегли на месте. Точнее, их неказистые, малорослые лошаденки успевали сделать несколько шагов прежде, чем наездник валился на дорогу. Еще две стрелы послал на дистанцию метров восемьдесят-сто свалив двух всадников, собравшихся удрать с десятком других, таких же отважных. Остальных покололи пиками, изготовленными по образу и подобию моей, воины турмы, выскочив на дорогу из кустов. На узкой дороге, зажатой с двух сторон кустами и едущими восемью арбами, всаднику трудно бороться с копейщиком, который имеет больше возможностей для маневра. Везли германцы зерно в мешках и пиво в бочках. Скорее всего, перехватили обоз менапиев. Теперь мы перехватили. Мои подчиненные быстро собрали трофеи, поймали и привязали к арбам лошадей, после чего мы двинулись в обратную сторону.

Само собой, сдавать добычу в общий котел я не собирался. Мы оставили себе одну арбу с зерном и пивом, а остальные я загнал трибуну Спурию Эбуцию Кару, отвечающему за снабжение армии и в этом походе, найдя его в колонне, которая приближалась к месту стоянки. Старый мошенник с удовольствием купил у меня зерно, отказавшись от пива.

— Порядочный человек не будет пить эту гадость! — заявил он.

Надо же, а я видел, как в конце прошлой кампании Гай Юлий Цезарь употреблял ее в большом количестве! Морщился, но пил, потому запасы вина давно закончились. Наверное, трибун знает о порядочности проконсула больше, чем я. Спорить с ним не стал. На пиво всегда найдутся покупатели, в том числе и среди легионеров.

В этот момент и прискакали к Гаю Юлию Цезарю кельтские всадники с жалобой на напавших на них ни с того ни с сего германцев. Предполагаю, что повод все-таки был, и даже знаю, какой именно, однако делиться информацией не стал. Настораживало то, что кельтов было, как они сами сказали, раз в пять больше, чем германцев, но это нисколько не помешало бравым воякам трусливо удрать. Ссылались на приказ командующего армией не нападать, как будто он сказал, что и защищаться тоже не надо. Как бы то ни было, получилось так, что моя турма сорвала перемирие. Гай Юлий Цезарь счел нападение на его конницу нарушением договора, объявлением войны. Подозреваю, что если бы нападения германцев не было, проконсул выдумал бы его. Зря он, что ли, приперся в такую даль?!

Глава 4

44

Следующий день начался с прибытия усипетских и тенкретерских послов с извинениями за вчерашнее нападение. Слушать их не стали, повязали сразу. После чего прозвучал сигнал к бою.

Моя турма уже была готова выступить. Мы собирались опять наведаться на территорию, оккупированную германцами, и захватить что-нибудь еще. Пришлось менять планы, следовать вместе со своим легионом к лагерю усипетов и тенкретеров. Находился он в восьми милях (примерно двенадцать километров) от нас, неподалеку от того места, где река Моса (Мозель) впадает в Ренус (Рейн). Наши враги не подозревали, что римляне совершат такую же подляну, какие они привыкли делать сами, нападут без предупреждения, поэтому к бою не готовились. Когда легионы вышли на поле рядом с их лагерем и начали разворачиваться в три линии с конницей на флангах, германцы сперва смотрели с любопытством и удивлением, а потом женщины и дети сыпанули к реке.

Приказ коннице преследовать убегающих я не слышал. Скорее всего, его не было. Кельты увидели, как удирают заклятые враги, и кинулись преследовать, причем с обоих флангов одновременно. Я со своей турмой присоединился к ним, иначе всю добычу расхватают без нас.

Когда гонишься за убегающими, возникает чувство радости, восторга, словно это забавная игра. Я догоняю молодую женщину с младенцем на руках, бью ее слегка древком пики по плечу. Она сразу приседает на корточки и закрывает телом ребенка. Пусть посидит, пока других наловим. Точно так же останавливаю еще несколько женщин и подростков. После чего оказываюсь на берегу реки, где столпилось несколько сот человек. От берега пару минут назад отошли с десяток перегруженных лодок. Кто-то пытается преодолеть реку вплавь. Оставшиеся на берегу, как нетрудно догадаться, плавать не умели. Я кричу своим воинам, чтобы отжимали эту группу от воды и в сторону, чтобы не оказались на пути у легионов, которые охватили вражеский лагерь полукольцом. Внутри, за составленным арбами, несколько тысяч мужчин-германцев предпочитают погибнуть в бою. Не будем мешать ни тем, ни другим.

Всего мы захватили сотни две женщин и детей. Наверняка Гай Юлий Цезарь заберет их всех и продаст, а деньги поделит по своему усмотрению, поэтому мои воины быстро обыскивают пленных, забирая все мало-мальски ценное, в первую очередь деньги и украшения. Все это складывается в переметные сумы пятерых воинов, которых я сразу отправляю в лагерь турмы. На круп лошади одного из них сажаю девчушку лет тринадцати со смазливой озорной мордашкой. Синни, которая опять беременна, нужна помощница и днем, и ночью.

Сражение во вражеском лагере продолжалось не долго. Те их германцев, кто умел плавать, приняли правильное решение, остальные погибли или сдались. По приказу Гая Юлия Цезаря всех пленных согнали на середину поля возле лагеря. Всего мы захватили тысяч десять человек. В ближайшие дни все они буду проданы в рабство. Специально для этого за армией следуют несколько работорговцев-римлян с охраной, готовых купить по дешевке практически любое количество пленных и доставить на невольничьи рынки Республики. Можно считать, что племена усипетов и тенкретеров исчезли. Уцелевшие растворятся среди убиев, если сумеют добраться. Путь ведь будет пролегать по землям, где помнят их добрые дела.

Мне кажется, есть связь людей с землей, на которой выросли. Она помогает, защищает. Ты можешь уезжать, на короткий срок или продолжительный, далеко или близко, но всегда тебя будет связывать с ней невидимая пуповина, и по возвращению родина простит отлучку, примет тебя, опять наполнит жизненной энергией. Вот только если отречешься от родной земли, отдаешь ее захватчикам, она станет заботиться о них, а ты будешь катиться по чужбине, пока не сгинешь, причем случится это быстро. Пересадить можно молодое растение, а старое приживается плохо, чахнет и вскоре засыхает.

45

Легионеры строят мост через Ренус. Неделю рубили лес и перетаскивали бревна на берег реки. Я был уверен, что построят плавучий мост. Каково же было мое удивление, когда с помощью убийских судов начали вколачивать в дно сваи толщиной с полметра, причем не прямо, а наклоненными, одни навстречу течению, другие в обратную сторону. Убии оказали помощь, чтобы спастись от свевов. Если римская армия покажет, что может в любой момент переправиться на правый берег Ренуса и вломить любому, никто не сунется на ее союзников, в которым убии относили себя. Заодно Гай Юлий Цезарь собирался расправиться с остатками усипетов и тенкретеров. Их конница занималась грабежом, когда мы напали на их лагерь, и после переправилась на правый берег, осела у сугамбров. Проконсул потребовал от последних выгнать его врагов, но был послан, причем очень некультурно. Подозреваю, что именно оскорбление, а не просьба убиев, погнало его на правый берег Ренуса.

Работа шла споро. Римляне прекрасные строители, особенно чего-нибудь незамысловатого. Мост был готов через десять дней. Я офигел от такой скорости. Что же говорить про германцев, живших на противоположном берегу, которые были уверены, что мост через такую широкую, глубокую и быструю реку построить невозможно?! Они сами не способны, значит, и никто другой не сумеет.

Переправа армии заняла три дня. По обе стороны моста остались по шесть когорт для охраны его, а остальное войско пошло вверх по течению Ренуса в земли сугамбров. По мере продвижения вглубь их, к Гаю Юлию Цезарю приходили послы из разных германских племен с изъявлением покорности. Проконсул тепло принимал их, а после получения заложников, объявлял друзьями Рима. Теперь эти племена могли никого не бояться, потому что самый крутой пацан на районе — их кореш. Не было послов только от сугамбров и свевов. И те, и другие учли опыт моринов, бросили свои селения и спрятались в лесах и болотах. Сделали это настолько хорошо, что мы не встретили ни одного человека, не нашли ни одной коровы, хотя, удалившись от каструма, я постоянно чувствовал, что за нами наблюдают. В отличие от моринов, германцы не устраивали засад, не нападали на наши отряды, только следили зорко за нами.

На их полях как раз поспели зерновые, так что большую часть времени легионеры занимались косьбой и обмолотом, а всадники пасли на ячменных полях своих лошадей. У сугамбов и свевов этот год будет голодным. Уходя, мы сжигали всё, что могло гореть. Лето было жаркое и сухое, так что деревянные дома с соломенными крышами полыхали ярко и с громким треском.

Поняв, что враг испуган, генерального сражения избегает, Гай Юлий Цезарь через восемнадцать дней вернулся к мосту и начал переправу на левый берег. Уложились на полдня быстрее, потому что все были уверены, что пойдем на зимние каструмы. Начался август, скоро здесь польют дожди, похолодает, так что, по мнению рядовых воинов, пора на отдых. Мост сожгли. Наверное, чтобы германцы не зачастили в гости к кельтам. Теперь они знают, что римлянам построить мост и переправиться к ним — раз плюнуть, поэтому будут вести себя тихо. До поры до времени, конечно. Я-то знаю, что они еще много римской крови прольют, как в этих краях, так и в самом Риме.

После переправы мы пошли не на юг, а на север. Как проболтался Децим Юний Брут, командующий армией решил наказать кельтские племена, живущие на острове Британия, за то, что помогали венетам и моринам. И вообще, ему надо было еще кого-нибудь победить в этом году. Иначе, какой он великий полководец?!

46

Трирема «Лигерская» дрейфует в полумиле от Белых скал будущего Дувра, поселение на месте которого сейчас носит название Дубрис. Эти меловые скалы стометровой высоты были нашим ориентиром в светлое время суток от, скорее всего, будущего порта Булонь, на месте которого сейчас поселение под названием Бонония. На вершине скал толпятся вооруженные аборигены, конные и пешие. Эти места занимает кельтское племя кантиев, но римляне всех обитателей острова называют бриттами. Не трудно было догадаться, что встречающие не рады непрошеным гостям, хотя послы, приплывавшие на материк, утверждали, что на острове живут друзья римлян и никого больше. Полоска берега под скалами узкая. Если высадится на нее, будешь засыпан сверху камнями и не только и не сможешь ответить. Поэтому римский флот ждет с моря погоды, точнее, прилива и попутного ветра. Тому, кто не знает, куда плыть, любой ветер попутный, так что ждем хоть какой-нибудь.

Наш флот состоит из восьми десятков транспортных судов, в том числе захваченных в прошлом году у венетов и проданных союзникам, и полутора десятков трирем и либурн из тех, что были построены на Лигере. В транспортники погружены два легиона, девятый и десятый. На военные суда взяли воинов из других подразделений, тех, кто участвовал в морских сражениях с венетами, в том числе и мою турму. Наш обоз и семьи остались в каструме возле Бононии. У моих жен будет время наругаться досыта и притереться до моего возвращения. Я уже понял, что две жены — это в два раза лучше, чем одна, и в два раза хуже, чем ни одной. Главное — не вмешиваться в их разборки. Младшую жену-тенкретерку зовут Оттилия (Богатая). Надеюсь, проклятие имени уже сработало, когда попала в плен, и дальше станет талисманом богатства. На всякий случай называю ее Тили, поскольку такого слова в языке тенкретерков нет, а значит, ни вредить, ни помогать новое имя не будет.

На этот раз командует флотом сам Гай Юлий Цезарь. Децим Юний Брут остался на материке вместе с одиннадцатым легионом. Я опять центурион триремы, благодаря рекомендации легата. У меня не хватило матерных слов, чтобы выразить благодарность за такую подляну. Как флотоводец, Гай Юлий Цезарь не внушает мне доверия. Сегодняшние действия его усилили это чувство еще сильнее. Он приказал отправиться в путь сразу после полуночи, во время второй половины отлива. До рассвета двигались, ориентируясь исключительно по звездам, которые постоянно скрывались за тучами. Хорошо, у меня с собой был компас, изготовленный еще в прошлом году. В итоге трирема «Лигерская» первой добралась до Белых скал и легла в дрейф. Остальные корабли подтянулись только через несколько часов и встали на якоря по приказу Гая Юлия Цезаря, которого явно смутили негостеприимные хозяева. Старшие командиры были созваны на совещание, чтобы дать дельный совет великому флотоводцу. Меня не позвали, а зря, потому что знаю эти места не хуже, чем местные моряки. Что там решили командиры, до меня не довели.

Вскоре задул юго-восточный ветер, и мы начали движение. Моя трирема держалась в стороне от транспортников, которые двигались порой непредсказуемо. Бритты следовали за нами по берегу. Прошли миль пять вдоль берега. Не знаю, почему Гаю Юлию Цезарю не нравились предыдущие места для высадки, точно такое же, но он остановил свой выбор на бухточке, окруженной невысокими холмами. Она была мелкой, поэтому транспортные суда застряли далеко от берега. Был прилив, который поднимал их и сдвигал на несколько метров вперед, но и берег отступал практически на те же несколько метров. Лодок было мало, и стоило им с десантом приблизиться к берегу, как аборигены начинали обстреливать из луков, а потом метать дротики. После того, как в лодках перебили всех, не на чем стало добираться до берега. Сигать в холодную воду легионеры не хотели, несмотря на приказы и угрозы командиров. Со стороны смотреть было смешно и грустно.

Я мог бы подойти к ближнему транспортнику, снять с него манипулу и высадить на берег вместе со своими морскими пехотинцами. Это будет достаточно крупная боевая единица, которая сможет продержаться до тех пор, пока я смотаюсь за следующей манипулой. Не стал делать это, ни советовать другим. Пусть Гай Юлий Цезарь сам расхлебывает кашу, которую заварил. Он ведь всех победит. Вот и посмотрю, как это сделает.

Не знаю, что пообещали или чем пригрозили командиры, но легионеры с одного из транспортников начали сигать в воду и двигаться к берегу. Глубина была многим по шею. К тому же, идти в воде с большим и широким щитом не так уж и просто. Дурной пример оказался заразительным. Если сидящим в лодке было трудно защищаться от стрел и дротиков, то идущим было легче. Тем более, что нижнюю часть тела защищала вода, быстро гасившая энергию стрел. Вышедшие на берег быстро строились, не разбираясь, его это центурия или нет. Мне кажется, римляне рождаются с привычкой ходить строем. Позже эстафету перехватят германцы и японцы. Теперь атаки бриттов отбивались организованно, что сразу снизило их эффективность. Да и резвости у аборигенов поубавилось после того, как несколько десятков их соратников остались лежать на берегу с дырками в разных частях тела.

Поняв, что легионеры закрепились, что теперь их не скинут в море, я приказал гребцам налечь на весла и повел трирему к берегу. Мы на полном ходу выскочили носом на песчаный пляж возле левого фланга построившихся легионеров, шуганув нападавших на них бриттов. Остановка была такой резкой, что многие, кто стоял на палубе, попадали. Всё равно сейчас прилив, и самое большее через час трирема опять будет на плаву. А пока повеселимся.

— Стрелкам занять позиции на баке, поддержать легионеров! Катапультистам вести обстрел по возможности! — приказал я.

Сам тоже вышел с луком на левый борт в носовой части триремы. Аборигены, убежавшие было от летевшей на них триремы, поняли, что дальше она не полезет, начали возвращаться. Среди них было много лучников и аконтистов (метателей дротиков). Они прибыли на тяжелых, сколоченных из досок, колесницах, в которые запряжены две лошади. Возница оставался на ней, развернув колесницу так, чтобы быстро удрать, если что-то пойдет не так, а воин, которого он привез, отправлялся сражаться. Позиция у нас была лучше, потому что мы находились выше метра на два с половиной. Вдобавок до нас было трудно добраться. Опасность представляли только лучники, которым теперь приходилось решать, кого обстреливать — нас или легионеров. Стоящие плотно, пусть и прикрытые щитами, легионеры были более привлекательной целью, чем расположившиеся порознь и верткие стрелки на триреме, но трудно было одновременно стрелять в одну сторону и следить, чтобы в тебя самого не угодили с другой, поэтому сосредоточились на нас. Мои стрелки тоже предпочли уничтожать вражеских лучников, уклоняясь от их стрел, а копейщиками и пращниками пусть занимаются легионеры. Я все-таки сделал исключение и всадил стрелу в жердяя в высоком бронзовом шлеме с плюмажем из обрезанного белого страусового пера, которое склонилось криво, из-за чего складывалось впечатление, что головной убор не дощипали до конца. А ведь хозяин наверняка гордится этим пером, потому что должен был отдать за такую диковинку кучу денег или добыл в бою, сняв не с рядового воина. Длинный бритт свалился на бок, и шлем слетел с головы, примяв и испачкав белое перо.

Где-то минут через пятнадцать рядом с нами приткнулась к берегу вторая трирема, а потом еще одна и еще… Военные суда подошли к берегу и на другом фланге высаживавшейся римской армии, поддержали ее. Матросы поймали лодки, оставшиеся без гребцов, подогнали их к бортам транспортников, которые держались на большой глубине, и начали перевозить легионеров на берег. В итоге часа через три почти весь личный состав девятого и десятого легионов высадился и оттеснил бриттов на холмы, а потом и дальше. Начало темнеть, но легионеры все равно принялись сооружать каструм. При свете костров успели докопать ров и насыпать вал, а также поставить палатки.

Я приказал своим воинам не спускаться на берег. На триреме мы в большей безопасности. Когда прилив достиг высшей точки, продвинулись вперед и привязались к вбитым в землю кольям. Вскоре начался отлив, и трирема легла днищем на илистое, мягкое дно, от которого шля тяжелая вонь, напоминающая болотную, но с нотками гниющих водорослей. Отвык я от нее. Раньше не мешала засыпать, а сейчас долго ворочался на тюфяке, набитом соломой, пока не вырубился.

47

Утром меня вызвали к Гаю Юлию Цезарю. Судя по бледному лицу и подрагивающим рукам, недавно у проконсула был очередной эпилептический припадок. Он полусидел в постели, укрытый толстым одеялом их куньих шкур, сшитых в два слоя шерстью наружу — подарок эдуйского вождя Дивитиака. Рядом с кроватью стоял молодой раб Секст, помешивал какое-то питье золотой ложечкой в золотой чаше с барельефом в виде слонов, которые шли, держась хоботом за хвост предыдущего.

— Мне сказали, что это ты первым пристал к берегу на триреме и поддержал высадившихся легионеров, — начал Гай Юлий Цезарь.

— Да, мой император, — бодро, но тихо, как положено возле постели больного, подтвердил я.

— Будешь награжден фалерой, — объявил он.

— А нельзя ли все мои фалеры поменять на одно римское гражданство? — задал я дерзкий вопрос.

Проконсул долго и молча смотрел на меня, словно увидел что-то необычное, а потом объяснил, медленно произнося слова:

— Как только я даю гражданство отважному воину, он сразу бросает службу. В итоге получаю плохого гражданина вместо хорошего солдата, и моя страна и моя армия становятся слабее. Так что послужи мне здесь, — и пообещал: — Когда станешь не нужен, получишь гражданство.

— Когда дойдем до Рима? — не удержался я.

На самом деле я был уверен, что таких планов у него пока нет. Точнее, вернуться в Рим и стать там первым, но не диктатором, Гай Юлий Цезарь наверняка мечтает. Пока что у него цель номер один — прослыть великим полководцем, переплюнуть своего дядю.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил Гай Юлий Цезарь.

— Что лучше быть первым в Риме, чем первым в провинции, — перефразировал я его высказывание, если оно не историческая байка.

Видимо, нет, потому что проконсул улыбнулся еле заметно, уголками губ, и произнес многозначительно:

— Ты слишком много знаешь и говоришь. Такие люди долго не живут…

— Если служат верно, то и живут долго, — нашелся я.

— Тоже верно, — согласился он и махнул рукой, чтобы я проваливал.

И зря. Я собирался дать ему несколько советов по поводу управления флотом, в частности размещению кораблей на якорной стоянке. Так, как сейчас — сбившись в кучу — уж точно нельзя стоять.

По пути к своей триреме я встретил трибуна Гнея Генуция со свитой из восьми человек, назначенного после окончания высадки командующим флотом. Это был самодовольный тип с искристой манией величия: стоило задеть ее, искры летели во все стороны. Чтобы ненароком не обожгли меня, тоже не стал давать ему советы. Пусть командует, как умеет.

— Трибун, мне кажется, командующему армией не помешает информация, что делают враги на побережье слева и справа от нас. Моя трирема готова отправиться на разведку, — обратился я.

— Откуда ты знаешь, что надо проконсулу?! — сразу вспыхнул он.

— Я всего лишь предположил, что он наградил бы того, кто принес бы ему разведданные, а ты отметил бы исполнителя, — сказал я.

— Пожалуй, ты прав! — мигом сменив гнев на милость, произнес Гней Генуций, после чего спросил: — Где стоит твое судно?

— Вон та трирема, — показал я рукой.

— Вот и отправляйся в ту сторону, — махнул он на запад, — а туда, — показал он на восток, — пошлю кого-нибудь другого.

— Моего дядю, — подсказал юноша из его свиты.

— Можно и твоего дядю, — согласился трибун. — Иди скажи ему, пусть пройдет вдоль берега, посмотрит, что делают бритты.

Гней Генуций со свитой отправился дальше, а мы с юношей — к берегу. Надеюсь, его дядя с умом использует подвернувшуюся возможность стать богаче и отблагодарит племянника. А то ведь может оказаться так, что родственник предпочел бы стоять на рейде и ничего не делать. Римляне в большинстве своем любят море с берега.

Гребцы тоже предпочли бы остаться на берегу. На Лигере служба у них была прекрасная: ешь и спи. От безделья они начали заплывать жирком. Все двадцать пять лет так бы прослужить! Представляю, как материли меня, когда приказал занять места согласно штатному расписанию и приготовиться к движению.

Мы отошли от места высадки миль морских на десять. Поселение на берегу я заметил издали. Оно было примерно к полумиле от берега. Защищено валом и, наверное, рвом. Видны были только верхушки соломенных крыш. На берегу, на оголившемся при отливе дне, лежали рыбацкие лодки без весел и парусов, привязанные к бревнышкам, вбитым в грунт. Мы остановились рядом. По сходне спустились на топкое дно. Я разулся, потому что имел опыт хождения по оголившемуся дну, дошел до сухого места и там обулся. Кто-то последовал моему примеру, кто-то нет, из-за чего двигались намного медленнее, не считая того, что калиги были в грязи, а помыть негде. Как бы там ни было, все воины, кроме катапультистов, высадились и вслед за мной направились к поселению.

Там уже давно наблюдали за нами. Как только мы начали движение, жители сделали правильные выводы и рванули наперегонки к лесу, уводя с собой коров и лошадей. Было их всего сотни четыре, считая детей и стариков. Шансов отбиться от нас у них, действительно, не было.

Дворы в поселение не огорожены. Везде натянуты веревки, на которых вялится нанизанная рыба, постоянно приходится нагибаться, чтобы пройти к постройкам. Дома сложены из дерева и белых камней, нарезанных, видимо, в меловых холмах, которых здесь много. Не самый крепкий материал, зато заготавливается и перевозится легко. Топят по-черному, дым уходит через дыру в крыше. Очаги сложены из других камней, крепких и тяжелых. Все ценное жители унесли с собой, так что нам осталась только щербатая деревянная и глиняная посуда и старое тряпье. В сараях висят пучки вяленой рыбы и стоят бочки и глиняные сосуды с соленой рыбой, зерном, в основном ячменем и овсом, и горохом. Иногда попадались большие кувшины с напитком, похожим на эль. Может быть, это он и есть, забыл уже вкус этого напитка. Между домами бегали куры, абсолютно не интересуясь вялившейся рыбой. Наверное, обожрались уже ею. Мои воины быстро переловили большую часть домашней птицы и выгребли запасы из сараев. В первую очередь забирали эль и вяленую рыбу. Не для того, чтобы второе пустить под первое. Употреблять их будут по раздельности. Просто с солью в армии в последнее время напряженка, поэтому, в отличие от кур, вяленая рыба для нас — самый желанный продукт. Погрузили на трирему самое ценное из найденного, обеспечив себя едой на несколько дней, после чего отправились в обратную сторону. Трибуну Гнею Генуцию доложу, что крупных подразделений противника в окрестностях не замечено.

48

Разбудили меня крики и грохот. Снилось что-то очень эротичное, поэтому спросонья не сразу понял, где нахожусь и что случилось. Привычно пошарил рукой возле себя слева и справа, не обнаружил теплого женского тела, после чего начал возвращаться в реальность. Я лежал на главной палубе возле полуюта, куда не задувал ветер. Ночи стали холодными, а на сильном ветру и вовсе задубеваешь. Кричали, используя отборные латинские ругательства, примерно в кабельтове от нас. В темноте трудно было разглядеть, что там происходит, но по ругами и навигационным условиям — дул штормовой ветер — я быстро сделал вывод, что транспортники сорвало с якорей, и одни навалились друг на друга, а другие были выброшены ветром и приливом не берег. Трирема стоит в стороне от этого табора, поэтому до нас, надеюсь, не доберутся.

Опыт он и есть опыт. Члены экипажа смотрели на меня, как на придурка, когда переставил трирему подальше от остальных судов. На отшибе на нас легче напасть и в гости плыть на лодке далеко. Более того, я заставил срубить и во время отлива вбить в оголившееся дно четыре сваи: две перед носовой частью триремы и две перед кормовой. Они служили нам кнехтами. Мы завели на каждый по швартову, перекрестив носовую и кормовую пары. Теперь нам не страшны были приливно-отливные течения. Два раза в сутки трирема, покачиваясь на волнах, поднималась во время прилива, и через несколько часов во время отлива опять ложилась на оголившееся дно в том же самом месте. Нашему примеру никто не последовал, сочли глупой выдумкой Полугалла, как меня иногда называют. Посмотрю утром на этих умников.

Я приказал зажечь факел. Не столько для того, чтобы на нас никто не навалился (еще и как навалятся, если понесет в нашу сторону!), а на тот случай, если кто-нибудь с поврежденных судов окажется в воде, чтобы плыл на свет. Впрочем, приливное течение все равно выкинет на берег. Усилив вахту и приказав разбудить меня, если случится что-нибудь чрезвычайное с нашей триремой и только с ней, я опять завалился спать. Наверное, уже выработался рефлекс, потому что покачивание на волнах срабатывает для меня, как снотворное. Или это привито еще в младенчестве. Я помню люльку, в которой качали меня, а потом младшую сестру. Это были две ажурные железные стойки, между которыми на крючьях висела люлька, сваренная из таких же железных прутьев. При покачивании она скрипела — железо терлось о железо. Это творение рук человеческих можно считать большим шагом вперед в сравнение с деревенскими зыбками, подвешиваемыми на крюк, вбитый в потолок.

Проснулся сам, когда было уже светло. Высунув нос из-под шерстяного одеяла, толстого и колючего, вдыхал воняющий гнилыми водорослями воздух и прислушивался, убился ветер или нет? Вроде бы сильный ветер — это плохо для парусника, особенно, если с подветренного борта берег, а с другой мне нравилось, как поют снасти. Как и у струн в музыкальных инструментах, у каждой снасти своя нота, и вместе они сливаются в аккорд, сейчас в один, а через несколько минут в другой. Если ветер ураганный, аккорд долго не меняется и звучит надрывно. Сейчас был не такой. Я бы даже сказал, что снасти исполняют что-то минорное, слабое и успокаивающее.

Широкорото зевнув, даже челюсть заболела, выбрался из-под одеяла. Трирема лежала на грунте на штатном месте, целая и невредимая. С носа была опущена сходня, по которой поднялся матрос с кувшином с водой, набранной из ручья, впадавшем неподалку от нас в море. Я помахал руками и ногами, присел пару раз, чтобы размять тело, затекшее от лежания на твердом, и согреться.

Поймав странный взгляд кормчего, кельта из Арелата по имени Лейс (Луг), спросил:

— Что-то случилось?

— Не с нами, там, — показав рукой в ту сторону, где стоял на рейде транспортный флот, ответил он.

Больше половины римского флота была уничтожена или сильно повреждена. Часть кораблей пропала, часть выкинуло на берег и разбило, часть осталась на плаву, но нуждалась в ремонте. В том числе пострадали и военные корабли, которые были вытащены носами на берег. На них навалились транспортники, выкинутые на берег, и сильно побили. С одной стороны галерам не повезло, а с другой, если бы ветер был отжимной, транспортники, точнее, то, что осталось бы от них, выкинуло на материк по ту сторону пролива. Так хоть обломки сгодятся для ремонта уцелевших судов или на дрова, что скорее. По берегу расхаживали матросы с разбитых судов, собирали выкинутое морем имущество: паруса, весла, тросы, набитые соломой тюфяки…

Выше на холме стоял Гай Юлий Цезарь. Представляю, как шторм смешал его планы. Проконсул последние дни принимал делегации от племен, живших в этой части острова. Аборигены соглашались стать друзьями Рима, то есть данниками, и выдать заложников в знак покорности. Теперь, когда уничтожена большая часть флота, когда римская армия застряла на чужой, враждебной территории без запасов, разговаривать с позиции силы будет труднее, если вообще возможно.

Я перевел взгляд на Лейса, который громче всех возмущался, когда я приказал переместить трирему на это место между четырьмя сваями. Кормчий потупился и засопел, как провинившийся ребенок.

— В отличие от тебя, я вырос на берегу Океана (так незамысловато римляне называют Атлантический океан, единственный, по их мнению), поэтому знаю, что он может учудить, — примирительно сказал я Лейсу.

— Боги прогневались на нас! — сделал кормчий вывод из моих слов.

Тоже верно: боги для того и придуманы, чтобы списывать на них собственную глупость.

49

Все-таки ловля рыбы сетями — это добывание пищи, а не рыбалка. Влажные, холодные веревки режут пальцы, когда вытягиваешь сеть из воды. Чем тяжелее тянуть, тем больше улов. Почему-то меня это не радует. Может, потому, что лодка сильно кренится, едва не зачерпывает воду, когда налегаем сильнее. Уже жалею, что от скуки поперся трусить сеть. Надо было сидеть на триреме, попивать эль и рассуждать о превратностях судьбы, закинувшей в такую глухомань, какой сейчас считается остров Британия, будущая владычица морей. В лодке нас трое: и один матрос вытягиваем сеть, а другой выбирает рыбу. Ее много, хватит на весь экипаж триремы.

Закончив сбор улова, ставить сеть по-новой. Вечером ее потрусят еще раз, и улов будет обменян на муку или оливковое масло. Такой вот нехитрый бартер, потому что с продуктами становится все хуже, а ходить «на разведку» нам запретили. Гай Юлий Цезарь боится потерять еще несколько судов. Тогда дела его будут совсем уж плохи. Часть побитых штормом транспортников отремонтировали, но все равно не хватает, чтобы вывезти всех за один раз. Второй попытки может не быть: пока выгрузятся и вернутся, забирать, скорее всего, будет некого. В последнее время аборигены отказались от переговоров, возобновили атаки на нас. Используют опыт моринов — нападают на маленькие отряды. Недавно атаковали фуражиров всего в паре километрах от каструма. К счастью, бритты не так осмотрительны, как морины, увлекаются боем, не удирают сразу, как только увидят, что идет подкрепление. Две когорты подоспели на помощь фуражирам и перебили большую часть напавших.

Мы с уловом уже подгребали к триреме, которая только недавно легла на грунт, когда началось нападение на каструм. Аборигены атаковали большими силами с трех сторон. Сначала прикатили колесницы, высадили лучников и умотали к опушке леса. За ним подтянулись пехотинцы, вооруженные копьями с толстыми древками длиной метра два с половиной или тремя-четырьмя дротиками и коротким мечом. Щиты овальные деревянные с нарисованными животными или птицами, причем часто не хищниками. Шли неторопливо, как в гости к друзьям. Мы подтащили лодку ближе к триреме, с которой скинули линь, чтобы взять ее на бакштов. Прихватив улов, спешно поднялись по сходне на борт, и я сразу приказал убрать ее и приготовиться к бою. Облачившись при помощи Гленна в доспехи и взяв оружие, вышел на бак.

К тому времени бритты под прикрытием лучников швыряли в ров пучки хвороста, корзины с землей, а кое-кто пытался преодолеть его без подручных средств. С вала в них летели стрелы из луков и катапульт, пули из пращ, камни из баллист. Легионеры стояли по всему периметру каструма, готовые к бою.

Большой отряд бриттов собрался напасть со стороны моря и вышел на нас. Все враги выше большинства римлян на полголовы, косматые, с длинными усами, а некоторые еще и с длинными бородами. Многие без головных уборов и с намазанными красной глиной волосами. Последних, правда, маловато. Видимо, частые дожди мешают здешним кельтам быть красивыми. Остальные в кожаных шлемах, лишь у знатных были металлические. Зато у многих лица и другие открытые части тела покрашены в синий цвет. Скорее всего, вайдой, которой я когда-то торговал. С непривычки кажется, что имеешь дела с ожившими утопленниками. Если бы еще и наступали молча, эффект был бы круче, многих испугали бы, но кельты молчать не умеют даже во время еды.

Когда расстояние до ближних врагов уменьшилось метров до ста, включился в дело и наш экипаж. Первыми выстрелили две носовые катапульты. Жутковато было наблюдать, как толстые длинные стрелы пробивают человека насквозь и отшвыривают на идущих рядом соратников, иногда раня и соседа. Досталось, в том числе, и синему. Надо будет после боя спросить, не осиновой ли была стрела?! Затем присоединились лучники и пращники. Я тоже выпустил несколько стрел по навесной траектории в задние ряды. Если передние видят летящие стрелы и частенько успевают закрыться щитом, то для идущих сзади они оказываются неприятным нежданчиком.

Бритты, разозленные потерями, направились было в нашу сторону, но быстро передумали месить грязь под обстрелом, не имея лестниц, чтобы забраться на судно, вернулись на сухой берег и поперли на каструм, сообразив, что чем ближе будут к нему, тем меньше неприятностей будет от нас. Вскоре никто из моих стрелков не добивал до них. Какое-то время еще стреляли катапульты, у которых убойная дальность метров триста.

Дальше мы наблюдали, как бритты преодолевают земляные укрепления и вступают в бой с легионерами, которые стояли щит к щиту. Вот тут и выяснилось, что мало храбрости и физической силы. Дисциплинированные и сплоченные римляне легко отбивали атаки бриттов, взбиравшихся на вал поодиночке или небольшими группами. Вскоре внешний склон вала и ров были завалены убитыми и ранеными.

Давление бриттов начало ослабевать, а потом, словно по щелчку, они все вдруг отхлынули от каструма и побежали в сторону леса. Я не сразу понял, что за ними гонится конница. Принял ее за вражескую. Всадники ничем не отличались от нападавших, но догоняли и убивали их. Как догадываюсь, Гай Юлий Цезарь сумел сделать союзниками какие-то племена, враждовавшие с напавшими на нас, и они вовремя подоспели.

— Лодыри, спускайте сходню и отправляйтесь собирать трофеи, пока легионеры из каструма не набежали! — весело скомандовал я своим подчиненным.

Их радостный гомон поведал, что иногда я отдаю очень правильные приказы.

50

Гай Юлий Цезарь редко выходил из каструма и почти не появлялся на берегу моря. Так понимаю, вода — не его стихия. Поэтому его визит с многочисленной свитой походил на торжественное мероприятие. Знал бы, приказал бы матросам выровнять песок напротив триремы, чтобы проконсул не испачкал сандалии. Несмотря на то, что было холодновато по римским меркам, градусов десять с плюсом, командующий армией ходил в солдатских калигах, правда, на шерстяной носок длиной почти до колена. Поверх белой туники с широкими пурпурными полосами накинут бордовый шерстяной плащ. Гай Юлий Цезарь шел вдоль берега и что-то говорил рабу Сексту, который останавливался и делал пометки на пергаменте, чтобы, видимо, позже расписать подробнее умные мысли хозяина. Остальные сопровождавшие шагали молча, как статисты.

Я встретил его на берегу напротив триремы, поздоровался почтительно.

— В каком состоянии твое судно? — спросил проконсул.

— В мореходном, — емко ответил я и расшифровал: — Может хоть завтра отправиться к противоположному берегу пролива.

— Это хорошо, — произнес и приказал рабу: — Отметь.

Секст сделал пометку на пергаменте. Как догадываюсь, составляли списки судов, годных и требующих ремонта.

— Сколько ты сможешь взять дополнительно людей? — задал следующий вопрос Гай Юлий Цезарь.

— Центурию, — ответил я, потому что прикидывал вариант быстрой эвакуации и, как следствие, взятие на борт пассажиров.

— Маловато, — сделал вывод он.

— Больше нельзя: осядем слишком глубоко, будет заливать, не доплывем, — объяснил я.

— Да, я понимаю, — согласился проконсул и признался раздраженно: — Все равно не хватает на всех, и сделать новые до сильных холодов не успеваем!

Видимо, хочет увезти сразу всех, чтобы бритты не перебили оставшихся и не объявили себя победителями. После разгрома, которым закончилось нападение на каструм, кантии, а за ними и другие племена, жившие по соседству, присмирели и согласились дать вдвое больше заложников. Вот только увезти этих заложников было не на чем.

— Можно захватить суда у бриттов, — подсказал я.

— Нельзя, — отказался Гай Юлий Цезарь и объяснил язвительно: — Мы теперь с ними дружим!

— Не обязательно у тех, с кем дружим. Здесь много разных племен. Пообещай военным судам хорошее вознаграждение — и они найдут много врагов Рима. Если случайно ошибутся, на той стороне вернем и извинимся, — посоветовал я.

— Интересная идея! — сразу повеселев, произнес он. — Когда ты сможешь отправиться на поиск таких судов?

— Да хоть сейчас, — ответил я.

— Так отправляйся, чего ждешь?! — приказал проконсул. — Все, что захватите, будет ваше, но на той стороне.

Дважды повторять ему не пришлось. Экипаж тоже не надо было уговаривать. Как только услышали, что вся добыча будет наша, сразу загорелись желанием ее захватить. Тем более, что сидеть без дела и на голодном пайке довольно скучно.

Мы отправились на восток. Из рассказов пленных кантиев я знал, что их земли заканчиваются за косой, которую определил, как находившуюся возле будущего порта Фолкстон. На этой косе в будущем будет маяк, а возле него открытый бар. Проходишь поздним вечером мимо на костере, а там свет горит, музыка играет, в бинокль видны красивые женщины — в общем, гиблое место для моряка. Сейчас на месте будущего города небольшое рыбацкое поселение. На косе и вовсе ничего нет.

Мы прошли миль на десять дальше нее, когда увидели караван из трех судов водоизмещением тонн пятьдесят-шестьдесят, которые я идентифицировал, как изготовленные венетами когги. Они неслись навстречу, подгоняемые западным ветром и приливным течением. В отличие от нас, идти против ветра такие суда не умеют, поэтому или потому, что не считали нас угрозой, продолжили движение прежним курсом.

— Может, эти суда принадлежат союзникам римлян, но если все члены экипажа погибнут, некому будет подтвердить это, и добычу не придется возвращать, — проинструктировал я своих воинов.

Все равно рабов продавать некому. С нами приплыл один работорговец, но его судно экспроприировано командующим армией для перевозки легионеров.

У членов экипажа триремы богатый опыт по захвату венетских коггов. Мы аккуратно подошли к правому борту первой, зацепились «кошками». На этот раз лестниц всего две, потому что остальные хранятся на материке, а изготовить новые некогда было. Из-за этого захват осложнился и затянулся. Экипаж когга оказывал жесткое сопротивление, давно я такое не встречал. Несмотря на то, что наши стрелки активно поддерживали абордажный отряд, кельты мужественно отбивались. Один, рослый и широкоплечий, орудовал двуручным топором, расшибая щиты и шлемы вместе с головами. В него попали две стрелу, одна в левую руку выше локтя, а вторая под правую ключицу, но все равно продолжал подходить к фальшборту, когда над планширем появлялся щит абордажника, и одним-двумя быстрыми ударами сшибал его. Моя стрела попала ему в левый висок и вылезла с другой стороны за ухом. Росляк повернулся в мою сторону, получил не от меня еще одну стрелу в грудь и только тогда медленно осел. После чего на захват приза ушло еще минут двадцать.

Когда я поднялся на борт когга, вся главная палуба была завалена убитыми и ранеными и залита кровью. Наших убито и ранено было одиннадцать человек, а врагов — восемнадцать. Раненых врагов быстро добили, после чего на приз перешли пять матросов, чтобы управлять им и заодно выкидывать за борт трупы. Приставать к берегу и хоронить у нас нет возможности, слишком стремные здесь места. Два матроса сразу взялись за спаренные рулевые весла, вернули судно на нужный курс. Подгоняемое ветром и течением, оно продолжило движение на восток, к месту высадки римской армии.

Остальные два судна повернулись носом к берегу и бортом к ветру, не желая, наверное, сближаться с нами. Подумал, что собираются выброситься на мель, чтобы ни себе и ни людям, и приказал триреме идти наперерез. Скорость у коггов в полветра маленькая, от силы узла полтора-два, так что не успеют добраться до берега, перехватим. Видимо, моряки на венетских судах были опытные, оценивать шансы умели не хуже меня. поэтому, когда мы приблизились, то увидели, что от каждого отошло по шлюпке. В одной сидело десять человек, в другой — девять. На обеих быстро гребли к берегу. Так понимаю, хозяин каравана и охрана была только на флагманском когге, а на остальных находились обычные моряки, которые погибать за чужое имущество не желали. Я про себя пожелал им удачно вернуться домой.

На всех трех призовых судах везли эль в бочках. Подозреваю, что везли их для снабжения какой-нибудь армии. В той стороне, куда они шли, есть две армии. Римская отпадает. Следовательно, собирались поднять боевой дух наших врагов. Наверное, еще не знали, что кантии прекратили сопротивление, или знали и думали, что эль поможет вернуть боевой дух. Из других трофеев ценной была только серебряная гривна росляка, нашпигованного стрелами, в том числе и моей. Заканчивалась она утолщениями в виде львиных голов, которые в слишком широко раззявленных пастях держали по жемчужине, судя по всему, речной. Само собой, гривну я забрал себе. На призовые суда были назначены экипажи и потихоньку, с попутным ветром и слабеющим приливным течением пошли на восток, к месту стоянки римской армии.

51

Удачливыми оказались не мы одни. Другие триремы и либурны отправились на запад и захватили там несколько судов. Два были коггами чуть меньше наших, а остальные — большими рыбацкими лодками с высокими бортами. Как бы там ни было, Гай Юлий Цезарь очень обрадовался трофеям. С учетом трех либурн, которые заканчивали строить на берегу возле каструма, транспорта хватало теперь на всю армию. Все призы были куплены на нужды римской армии по бросовой цене — десять тысяч денариев за каждое, причем с условием, что деньги будут выплачены на материке. Поскольку других покупателей не было, пришлось уступить. Свое мы взяли на грузе, который я загнал Спурию Эбуцию Кару. Горькое пойло, как презрительно называли римляне эль, пошло на ура за неимением вина. Трибун отстегнул нам за все захваченные бочки с напитком, кроме десяти, оставленные на собственные нужны, пятьдесят тысяч денариев. Плюс обменяли захваченное оружие и доспехи на муку и овес, из цельных зерен которого варили кашу. Я взял десятую часть — восемь тысяч денариев — и за две тысячи продал гривну Спурию Эбуцию Кару. Собирался оставить ее себе и продать в Риме, в который рано или поздно, надеюсь, попаду, где за гривну дадут больше, но трибун, увидев ее у меня, предложил хорошую цену, явно превосходившую рыночную, и я согласился. Долгое общение с иудеями научило ценить выгодную сделку, а не предмет купли-продажи. Британский поход начал казаться мне не таким уж и провальным. По крайней мере, наварил на бриттах больше, чем на усипетах и тенкретерах. Море всегда было ко мне добрее, чем суша.

На следующий день меня вызвал Гай Юлий Цезарь. На этот раз он был на ногах, расхаживал по шатру, но, судя по тому, что диктовал письмо рабу Сексту, чувствовал себя неважно. Когда проконсул здоров, письма пишет сам. В руке он держал ту самую гривну, которую я продал Спурию Эбуцию Кару.

Заметив, на что я смотрю, командующий армией кинул гривну мне по навесной траектории, чтобы легче было поймать, и задал вопрос:

— Что скажешь?

Для вида я осмотрел ее со всех сторон и произнес шутливо:

— Она не из египетского саркофага.

Гай Юлий Цезарь улыбнулся уголками губ и сказал:

— Это я и сам понял. Меня интересует, эти жемчужины местные или нет?

— Скорее всего, местные, потому что жемчуг речной, — ответил я.

— С чего ты взял, что он не морской?! — удивился проконсул.

— Во-первых, обе жемчужины овальной формы. Морской тоже бывает таким, но редко, обычно он круглый. Во-вторых, цвет молочный и не однотонный, что привилегия речного. В-третьих, у морского блеск ярче, насыщеннее, а этот тусклый, матовый, — объяснил я и, не решившись швырнуть гривну проконсулу, положил ее на стол, за которым сидел раб и грыз карандаш, ожидая, когда будут диктовать дальше. В заключение сказал: — Речной жемчуг стоит раза в два дешевле морского. Обычно его подсовывают тем, кто не умеет отличить, выдавая за морской.

— Значит, меня пытались обмануть?! — возмутился он.

— Смотря за сколько предложили, — возразил я.

— Три тысячи денариев, — сообщил Гай Юлий Цезарь.

— В Риме эта гривна столько и будет стоить, — успокоил я, чтобы не нажить врага в лице Спурия Эбуция Кара.

— Значит, жемчуг наловили где-то здесь? — поинтересовался проконсул.

— Да, на какой-то из рек, — ответил я.

— Тогда и морской жемчуг должен быть, — сделал он вывод.

— Это вряд ли! — возразил я. — Морской жемчуг любит теплую воду.

— Выходит, меня обманули, сказав, что на острове много жемчуга?! — весело сделал вывод Гай Юлий Цезарь.

— Может быть, имели в виду речной, — предположил я.

— Надеюсь, — уже серьезно произнес он. — Еще мне сказали, что у бриттов много золота и серебра.

— На счет золота обманули, а вот серебра много в юго-восточной части, где добывают олово. Туда приплывают римские купцы, покупают оба эти металла, — рассказал я.

— Есть что-нибудь, чего ты не знаешь?! — со смесью удивления и шутливости поинтересовался Гай Юлий Цезарь.

— Есть, — честно признался я. — Понятия не имею, зачем ты меня позвал.

— Я и сам уже забыл! — воскликнул он весело. — Ах, да, вспомнил! Ты, как мне донесли, утверждаешь, что запросто доведешь свою трирему до материка за световой день. Так ли это?

— Конечно, — подтвердил я. — Могу и за ночь довести, если надо.

Ради того, чтобы вернуться к своим женам, я готов пересечь прилив в любое время суток и почти при любой погоде.

— Ночью не надо. Отправимся утром вместе со всем флотом. Повезешь меня. Твоя трирема, как мне сказали, не такая надежная, как венетские суда, но я готов рискнуть, чтобы быстрее переправиться на ту сторону, — сообщил командующий армией.

— Утром со всем флотом не получится, потому что или не будет ветра, он задует ближе к обеду, и транспортные суда не смогут идти, или ветер будет, но штормовой, и тогда не сможет идти трирема, — возразил я.

— Мы выйдем утром, а они — когда задует ветер, — решил проконсул.

— Лучше в конце четвертой стражи, если не будет ветра, — предложил я, зная, что он спит мало. — Тогда, если погода не испортится резко, к полудню будем на месте.

— Хорошо, отправимся в четвертую стражу, — согласился он и махнул рукой, чтобы я проваливал.

Выходя из шатра, услышал, что Гай Юлий Цезарь диктует рабу о доблестной защите каструма. Пропадает в нем писатель-фантаст!

52

Безлунной ночью море кажется безбрежным, особенно в тихую погоду. Волны создают иллюзию, что от чего-то оттолкнулись, хотя на самом деле они только наталкиваются и уплощаются. Темнота придает морю таинственность и глубокий смысл, который, если понимать выражение иносказательно, я за всю свою долгую жизнь так и не уловил. Ветра нет, но все равно под одежду забирается холодная сырость. Закутавшись в подбитый лисьим мехом плащ, сшитый зимой Синни, я стою на корме неподалеку от двух рулевых, которые неотрывно смотрят на компас, стоящий на трехногом табурете, обложенный тряпками, чтобы не съехал при качке, и подсвеченный масляным светильником, как на божка моря, реагируя на каждое малейшее его движение. Еще не привыкли слегонца поплевывать на него и меня. Позади нас на ростре воткнут факел, который служит ориентиром для остальных трирем и либурн. Парусные суда снялись с якорей вместе с нами во время отлива, но остались дрейфовать в ожидании ветра. Надеюсь, он задует раньше, чем начнется прилив.

Из поставленной на главной палубе у мачты палатки выбирается Гай Юлий Цезарь, идет на свет — к корме. Остановившись возле компаса, завороженно наблюдает, как вертится из стороны в сторону намагниченная стрелка, приделанная к деревянному кружку, плавающему в морской воде, налитой в бронзовую чашу с широким плоским дном и нанесенными по широкой верхней кромке румбами. Оба рулевых букв не знают, но помнят, что надо держать на SSO.

— Забавная вещица! — восклицает проконсул и спрашивает: — Как она помогает найти, куда плыть?

Я читаю упрощенную лекцию по теории магнитного поля земли.

— Как все просто, когда знаешь! — делает вывод Гай Юлий Цезарь. — Почему я раньше не видел такое?!

— На Нашем море в нем нет нужды, берег почти всегда виден, отрываешься всего на пару часов, — объяснил я.

Римляне скромно называют Средиземное море Нашим.

— А Гадес стоит на берегу Океана, противоположный берег которого не виден, — продолжил я.

— Разве у него есть противоположный берег?! — удивляется командующий армией.

— Говорят, что есть, и даже кто-то доплывал, но сам не видел, поэтому поклясться не могу, — сказал я.

— Тоже правильно, — соглашается он и меняет тему разговора: — Скоро приплывем?

Я помню, что пролив Па-де-Кале в самом узком месте шириной всего тридцать два километра, что его будут преодолевать даже пловцы, причем и мужчины, и женщины, но мы вряд ли пересечем именно там, поэтому отмеряю с запасом — тридцать две морские мили, делаю короткий расчет, исходя из скорости триремы в пять узлом, и говорю:

— На рассвете будем на половине пути.

Скорее всего, мы к тому времени выйдем восточнее Бонони (Булони), куда я собираюсь привести флотилию гребных судов, чтобы сразу встретиться со своей семьей, но потом будем двигаться вдоль берега, что римляне сочтут прибытием на сушу, ведь в любой момент можно высадиться.

— Быстро! — делает он вывод и спрашивает: — Это трирема подходит для плавания здесь?

— Нет, — отвечаю я. — Ей место в Нашем море.

— Но в отличие от более крепких судов она не пострадала во время шторма, — возразил проконсул.

— Те суда побились и оказались на берегу из-за неумело управления ими. Надо было отдать больше якорей и не надо было становиться на рейде так близко друг к другу, — коротко объяснил я, хотя причин было больше.

— Каким должно быть судно для плавания в этих водах? — поинтересовался он.

Я прочитал ему лекцию по теории кораблестроения, указав на основные требования при строительстве судов для плавания в этой части Ла-Манша, где высоких волн не бывает. Надо отдать должное Гаю Юлию Цезарю, схватывал на лету, не тупил. Судя по вопросам, которые задавал, я не первый просвещаю его на эту тему. Видимо, сравнивает мои ответы с услышанным ранее и уточняет несовпадающие моменты.

— На следующий год вернемся? — закончив лекцию, задал я вопрос.

— Скорее всего, — признался Гай Юлий Цезарь. — Мне не понравилось поведение бриттских вождей. Уверен, что обманут, откажутся от клятв.

Я помню, что римляне захватят большую часть острова Британия, но не помню, сделает ли это Гай Юлий Цезарь или кто-то другой, поэтому советую:

— Тогда надо оставить все суда здесь на зиму, вытащив на берег возле каструма, приказать венетам прислать к лету еще и самим построить как можно больше. Два легиона — это мало для покорения такого большого острова.

— Ты раньше не командовал армией?! — шутливо интересуется он.

Я чуть не ляпнул, что даже большей, чем под его командованием, но вовремя прикусил язык и молвил смирено:

— Пока нет, но какие мои годы?!

— Это точно! — согласился проконсул. — Я в твои годы мечтал командовать хотя бы легионом и не предполагал, что захвачу всю Косматую Галлию.

Интересно, что бы сказал Гай Юлий Цезарь, если бы я заявил, что в несколько раз старше его?! Я таки сдержался, и он решил, что и так уделил слишком много времен дикарю, ушел в палатку.

На рассвете с мачты уже была видна земля. Когда солнце взошло, берег можно было разглядеть и с бака. Задул западный ветер, который быстро усиливался и заходил по часовой стрелке, что должно помочь нашим парусникам добраться до материка. Почему-то мне стало страшно, что ветер раздуется до штормового, и я опять перемещусь. Не хотелось бы начинать в этой глухомани. Хотя может статься так, что здесь уже будет римская провинция в цивилизационном смысле этого слова. Впрочем, даже ради такой у меня не было желания покидать эту эпоху. Здесь худо-бедно обустроился, обзавелся женами, детьми и связами. И жизнь не скучная, несмотря на то, что моря в ней мало. Успокаивало меня то, что на борту Гай Юлий Цезарь, которому суждено умереть от кинжалов заговорщиков, а не утонуть в море.

Когда дистанция до берега сократилась до мили, и мы подвернули на юго-запад, в сторону будущей Болони, которая уже показалась вдали, я совсем расслабился. Даже если прямо сейчас начнется шторм, мы успеем догрести до берега и высадиться. Наверху словно бы услышали мои мысли, и ветер перестал крепчать, замер баллах на шести, что для этих мест рабочая погода.

Часов у меня нет, точно сказать не могу, но думаю, что расстояние между каструмом на острове Британия и каструмом возле Бононии мы одолели часов за шесть, самое большее за семь. Парусникам, которые двигались с попутным ветром, потребовалось чуть больше времени, хотя они пошли напрямую. Вскоре после полудня мы увидели парус флагманского транспорта, а позже и остальных.

53

Я чертовски соскучился по своей семье! Она пополнилась: Синни родила девочку, которую назвала Уна (Белая волна), потому что это было первое, что увидела, выйдя из палатки после родов. По словам соседей, моя старшая жена каждый день подолгу смотрела на море, ждала моего возвращения. Так понимаю, за ее отца, которого якобы убил, я прощен. Изголодавшись по любви и ласке, ублажил обеих жен, после чего сытно поел и завалился спать довольный жизнью. Благодаря бессонной ночи, вырубился почти моментально. Успел лишь подумать, что человеку для счастья надо очень мало, если эту малость получает черед продолжительные промежутки времени.

Разбудил меня сигнал тревоги. Решил, что это мне снится, но зашла Синни и начала тормошить. Отвык я на триреме от внезапных тревог, не сразу стряхнул с себя сон.

— Не знаешь, что случилось? — спросил жену.

— Кто-то напал на римлян, — ответила она.

Синни из упрямства или мести не считали римлян своими. Они не враги, потому что платят ее мужу за службу, но и не друзья. Римляне — одно слово!

Она помогла мне облачиться в доспехи. Когда я вышел из палатки, Гленн уже приближался к ней на Буцефале, который за время моего отсутствия отъелся и обленился. Вместе со слугой мы оседлали его. Я взял легкую пику и на всякий случай лук.

Моя турма уже была в сборе, и, как только я подъехал, вместе поскакали вслед за сборным конным отрядом из тех всадников шести легионов, кто был в это время в каструме или рядом и успел присоединиться. Командовал отрядом Авл Форий, оказавшийся первым префектом конницы, попавшимся на глаза Гаю Юлию Цезарю, к которому на лодке приплыл посыльный и сообщил, что морины напали на легионеров, прибывших на двух судах, которые отбились от каравана и пристали к берегу западнее. На них перевозили четыре неполные центурии. Сейчас легионеры, прижатые к берегу моря, отбиваются от десятикратно превосходящего противника. Врагов всегда больше в три, десять или сто раз. Другие цифры, видимо, плохо передают уровень испуга.

Когда наша армия, направляясь в Британию, проходила через земли моринов, они прислали послов, покаялись за прошлогодние грехи и предложили жить дружно. Гай Юлий Цезарь, помня, сколько хлопот они доставили раньше, с удовольствием принял предложение. Оказалось, что морины лукавили. Те воины, кто остался на материке, рассказали нам, что кто-то распространил слух, будто римская армия на острове Британия потерпела сокрушительное поражение. Они даже собирались уйти, не дождавшись нас, но приплыло судно с приказами Гая Юлия Цезаря. Аборигены приказы эти не читали и, скорее всего, даже не слышали о них, а если и слышали, то не поверили, поэтому, как догадываюсь, решили, что высадившиеся на их землях легионеры — немногочисленные уцелевшие после разгрома, и решили отквитаться за свои унижения.

На дорогу ушло больше часа. На этот раз морины оказались неосмотрительными, не выставили дозоры. Наверное, поверили в байку о гибели римской армии, не подумали, что может подоспеть подмога. И это при том, что знали, что неподалеку стоят четыре легиона. Когда мы выскочили на луг шириной метров восемьсот, который постепенно спускался от края леса к полосе песчаного пляжа, легионеров, построившихся в каре, атаковали со всех сторон, в том числе и со стороны моря, заходя по воде, которая медленно прибывала, подгоняемая приливом. На рейде догорали два судна, видимо, захваченные врагами после высадки легионеров. Моринов, действительно, было раз в десять, если ни в пятнадцать, больше, чем римлян в четырех центуриях. Это преимущество нивелировалось тем, что кельты тупо пытались проломиться через стену римских щитов, хотя в задних рядах было много лучников, которые бездействовали. Они настолько увлеклись атакой, что слишком поздно заметили нашу конницу.

Авл Форий повел весь отряд в атаку на ближних врагов. Я пренебрег его приказом, поскакал со своей турмой вдоль леса, чтобы зайти с противоположной стороны, куда, как догадываюсь, сейчас ломанутся убегающие морины. Так и случилось. Едва мы развернулись в цепь, морины побежали в нашу сторону толпами. Страх настолько застил им глаза, что шарахались, только когда замечали, что мы уничтожаем всех, кто приблизился на дистанцию удара. Сопротивления не оказывали, лишь пытались уклониться. Я колол направо и налево. Врагов было так много и бежали так плотно, что просто не успевал поразить всех. Порой морины пробегали настолько близко, что задевали мои ноги. Будь они менее испуганы, могли бы запросто завалить меня ударом в спину. Нет, никто не сообразил.

Когда основная масса проскочила мимо нас, я развернул коня и погнался за ними, изменив своему правилу не тратить время на удирающих. Достали меня морины прошлым летом! Рано или поздно придется покорять их, так что перебью сейчас побольше. Гнался до начала леса, заколол последнего врага уже между деревьями. На нем был римский шлем, снятый, видимо, с убитого легионера. Кельт, победивший римлянина, должен умереть, чтобы не подавал дурной пример подрастающему поколению.

Я слез с коня и снял этот шлем, чтобы не достался другому морину. За что был вознагражден массивными золотыми сережками в виде человеческих черепов, которые висели в ушах убитого. Приятный добавок к остальным трофеям.

Мои воины уже собирали добычу. Не потеряв ни одного человека, лишь двое были легко ранены, мы набрали так много трофеев, что не могли увезти все. Большую часть спрятали на опушке леса, чтобы приехать на следующий день на арбе и забрать. С собой прихватили только самое ценное — металлические доспехи и дорогое оружие.

54

Как я и предполагал, Тит Лабиен с двумя легионами был послан рассчитаться с моринами. Лето было засушливое, многие болота пересохли, так что в этом году партизанские действия вести было труднее. К тому же, погибла большая часть воинов, напавшая на легионеров, высадившихся с двух судов, а это были самые активные и, скорее всего, самые мужественные. С остальными расправились очень быстро. Легионы Тита Лабиена взяли в плен и продали в рабство около десяти тысяч моринов обоего пола. Сколько было убито в стычках и из-за несоответствия, так сказать, торговым стандартам, никто не подсчитывал. В придачу были сожжены все поселения и забраны или уничтожены запасы продовольствия. Зерном кормили лошадей.

То же самое проделали с менапиями, когда мы были в Британии, тринадцатый и четырнадцатый легионы под командованием Квинта Титурия Сабина и Луциния Аврункулея Котты. Благодаря тактике выжженной земли, территория, населенная ранее моринами и менапиями, опустела. Туда позвали бойев, как осевших у эдуев, так и проживавших на севере на границе с германцами. Показательные расправы должны были образумить соседей, многим из которых не нравились поборы римлян.

Перед тем, как Гай Юлий Цезарь уехал в Рим на зиму, я передал ему сообщение, присланное из Бибракты во время нашего отсутствия. Думнорикс опять что-то замышлял. Соседние племена, помня, чем закончилась предыдущая попытка, с подозрением относились к его потугам организовать восстание, а вот проживавшие далеко, особенно эбуреи и нервии, явно были не против замутить что-нибудь. Проконсул отстегнул мне за информацию две тысячи денариев, пятьсот из которых в Бибракту повез Кон, получивший свою сотню.

На зиму бойцы моей турмы были отпущены по домам, а я остался с одиннадцатым легионом в каструме возле Ития — небольшого поселения неподалеку от Бононии на берегу бухты, в которой был оставлен на зиму флот. Здесь же началось строительство новых судов, как транспортных, так и военных. Первыми занимались венетские корабелы, а вторыми — римские. Гай Юлий Цезарь приказа довести к следующему лету количество судов до шестисот. При строительстве должны соблюдаться требования, один к одному совпадающие с теми, что я посоветовал проконсулу по время перехода с острова Британия.

Я брал на «своей» триреме четырехвесельную лодку и вместе с Бойдом рыбачил в проливе при хорошей погоде. Стоило ветру покрепчать, сразу неслись к берегу. При этом чувствовал себя так, будто сбежал со свидания. Зато мой напарник, выросший вдали от моря, был уверен, что именно так и надо поступать.

Гай Юлий Цезарь вернулся в конце мая. Вместе с ним прибыли и четыре тысячи эдуйских всадников под командованием Думнорикса. Среди этих всадников был и наш осведомитель, который не только выкупился из кабалы, но и приобрел коня, оружие и доспехи, необходимые для участия в походе. Он передал Кону, а я — Гаю Юлию Цезарю, сообщение, что Думнорикс распространяет слух, будто римляне собираются назначить его единоличным правителем.

— Только единовластия у эдуев нам и не хватало! — возмутился проконсул. — Если они объединятся, то сразу превратятся из союзников во врагов! Мы им нужны, пока эдуйские вожди выясняют, кто из них главней!

— Надо по секрету сказать каждому эдуйскому вождю, что собираешься сделать главным его, а не Думнорикса, — посоветовал я.

— Ты угадал мою мысль! — весело воскликнул он и приказал рабу Сексту: — Дай ему три больших мешочка.

Не знаю, воспользовался ли проконсул моим-своим советом, потому что на следующий день убыл на восток, в земли племени треверов, одного из крупнейших кельтских, расположенных рядом с Рейном. По сообщениям осведомителей, которые, как догадываюсь, теперь были у Гая Юлия Цезаря во всех крупных племенах, вождь Индутиомар мутил народ, предлагал отказаться платить дань римлянам. Поскольку платить никто не любит, сторонников у него становилось все больше и больше. К тому же, звал на помощь германцев. Вот проконсул и отправился к треверам с седьмым, восьмым, девятым и десятым легионами, чтобы объяснить, что лучше платить дань, чем погибнуть или стать рабом.

55

Третью неделю дует сильный северо-западный ветер, преобладающий в этих краях. Пролив Ла-Манш кажется белым из-за пены на верхушках невысоких волн. Огромный римский флот из шестисот с лишним судов, парусных и гребных, в прямом смысле слова ждет у моря погоды, когда противный ветер сменится на попутный. Гай Юлий Цезарь вернулся от треверов через месяц с небольшим. Увидев, с какой силой он приперся, аборигены передумали восставать. Сначала перебежала верхушка, которая дань не платила и потому ничего не теряла, а потом и чернь последовала их примеру. Проконсул назначил треверам нового правителя Кингеторига, объявившего себя сторонником римлян, но не пользующегося у народа таким же авторитетом, как Индутиомар, после чего быстрым маршем отправился в обратную сторону.

Пока Гай Юлий Цезарь отсутствовал, Думнорикс подстрекал знатных эдуев не переправляться в Британию, заявляя, что римляне хотят погубить их всех там. Когда проконсул вернулся, эдуйский вождь заявил, что переправляться не будет, потому что друиды предсказали, что утонет по время переправы. Отмазка не проканала. Как догадываюсь, Гай Юлий Цезарь хотел иметь мятежного вождя на виду.

Вечером, когда солнце уже село, но было еще светло, ко мне подошел Кон и шепотом доложил:

— Думнорикс на рассвете отправится на охоту с небольшим отрядом и сбежит. Римляне решат, что поскакал в Бибракту, пошлют за ним погоню, а он поскачет к нервиям и эбуреям, с которыми договорился восстать вместе зимой.

Поскольку осведомитель ни разу не давал неверную информацию, я сразу отправился к Гаю Юлию Цезарю. Ворота каструма уже закрывали, но меня знали, поэтому впустили.

Гай Юлий Цезарь в кругу своих приятелей, точнее, прожженных подхалимов, Авла Гирция и Гая Вибия Пансы, вел разговор о разборках в римском сенате, возлежа на клиниях, сколоченных легионерами. На столиках перед каждым стояло по блюду с медовыми коржами, чаше со свежей земляникой и кубку с вином. Вся посуда серебряная с барельефами, которые я издалека не разглядел. Видимо, пирующие перешли к десерту и сладким разговорам. Судя по горячности, тема волновала их очень-очень. Проконсул даже сперва отказался принять меня, но охранник, наученный мной, сказал, что я по поводу восстания.

— Зови! — распорядился Гай Юлий Цезарь, а когда я вошел, шутливо представил своим собеседникам: — Он наполовину грек, наполовину кельт, поэтому самый образованный и хитрый из кельтов и самый отважный из греков! Я рассказывал вам о нем.

— Да, помним! — заявил Авл Гирций, сладко улыбаясь и одновременно внимательно, но ненавязчиво, изучая меня.

Гай Вибий Панса посмотрел на меня исподлобья коротко и пронизывающе, после чего, чтобы, наверное, подсластить впечатление, откусил сразу половину коржа и следом закинул в рот большую щепоть ягод.

— О каком восстании ты собираешься сообщить нам? — как о чем-то несущественном, поинтересовался хозяин шатра.

Я рассказал ему о планах Думнорикса на завтрашний день.

— Ох, хитрюга! — воскликнул Авл Гирций радостно, будто эдуйский вождь оправдал его самые лучшие ожидания.

— Я предупреждал, что этот змей обязательно укусит, — мрачно пробурчал Гай Вибий Панса и отправил в рот вторую половину коржа и еще одну щепоть ягод, после чего запил вином.

— Что бы на моем месте сделал коварный грек? — спросил меня Гай Юлий Цезарь.

— Устроил бы засаду на дороге, ведущей к нервиям, в дне пути от каструма. Если Думнорикс поскачет туда, то на второе утро решит, что удрал, потеряет бдительность. В этот момент и убить его, а списать на моринов, — предложил я.

— Нет, мне надо, чтобы все знали, что он убит за предательство! — потребовал проконсул.

— Тогда еще проще, не надо будет убивать его свиту, — сказал я.

— Сможешь это сделать? — задал он вопрос.

— Конечно, — ответил я.

— Тогда действуй. Если получится, все будут щедро награждены, — буднично произнес Гай Юлий Цезарь и лениво махнул рукой, чтобы я проваливал, а когда я вышел из шатра, произнес весело: — Не враждуйте с греками: они сразу сдадутся в плен, чтобы подойти сзади и воткнуть кинжал в спину!

Оба его сотрапезника льстиво захихикали.

Так хотелось вернуться и сказать проконсулу, кто именно воткнет ему кинжал в спину, но сдержался. Все равно ведь не поверит, а когда убедится, что я был прав, будет уже поздно.

56

Утром выпала роса. Взошедшее солнце зажгло капли на листьях и травинках, превратив ненадолго в подобие сияющих бриллиантов. Над ними кружили белые бабочки, то ли принявшие капли за цветы, то ли собравшиеся напиться. Несмотря на длиннющую жизнь, я до сих пор не знаю, пьют бабочки воду или нет? Видел, что они садятся стайками на влажную землю, но не уверен, что для утоления жажды. В кронах деревьев беззаботно щебетали птицы. На счет птиц я точно знал, что пьют, причем не только воду. Через дом от моего был пивной бар. Летом мы пили пиво на свежем воздухе, расплескивая его. Так вот воробьи, скорее всего, самцы постоянно прилетали, чтобы поклевать объедки, намоченные пивом, да и при возможности пили пиво прямо из лужиц. Иногда так наклюкивались, что выпадали в осадок. Лежит такая птаха на высоком столе кверху лапками и судорожно подергивает ими в пьяном забытьи.

Думнорикс был трезв, что большая редкость для богатого кельта, но казался мне из-за своего глупого поступка такой же безмозглой птахой. Если задумал что-то, так подготовься основательно, а не действую на эмоциях в надежде на авось, и будь постоянно на чеку. Эдуйский вождь ехал впереди отряда из пары десятков воинов и о чем-то весело разглагольствовал, размахивая правой рукой, а левой расслабленно держа повод. Шлем и щит были закреплены на крупе коня поверх мешка с чем-то объемным, надеюсь, с ценным. Облачен в кольчугу с рукавами до локтя поверх черной рубахи. Пояс с золотыми ромбовидными накладками. Черные штаны заправлены в высокие темно-коричневые сапоги. На шее золотая гривна с большими красными камнями в каплевидных окончаниях. На запястьях по два золотых браслета, а на пальцах шесть перстней, золотых и серебряных. Конская сбруя тоже обвешана золотыми и серебряными овальными бляшками. В общем, довольно выгодная жертва.

Думнорикс повернулся к одному из своих холуев, который скакал слева и чуть позади, и в этот момент я выстрелил из лука. Стрела еще была в полете, когда послал вторую. Воин, скакавший справа от вождя, увидел первую стрелу и успел крикнуть «Берегись!», но было поздно. Преодолев кольчугу, она воткнулась Думнориксу в живот. Вторая попала чуть выше, в район солнечного сплетения, но вошла глубже, почти по оперение. Вскрикнув от боли, эдуйский вождь резко повернулся в мою сторону. Лицо его, наверное, от боли, потому что вряд ли понял, что уже покойник, хотя промучиться может еще несколько часов, сразу побледнело и осунулось, стало похоже на маску, обозначавшую в греческом театре горе и печаль. Думнорикс схватился правой рукой за верхнюю стрелу — и в этот момент сознание, а может, и жизнь, покинуло его. Резко накренившись влево, эдуйский вождь свалился с коня. Брякнулся довольно шумно, будто мешок с металлической посудой.

Эти звуки как бы послужили сигналом для свиты Думнорикса. Доблестные эдуйские воины, даже не проверив, жив он или нет, развернулись и рванули галопом, оставив после себя облачка пыли, которая осела медленно. Окружение любого лидера состоит из людей, подверженных тем же порокам. Если он хвастун и предатель, то его холуи — суперхвастуны и суперпредатели. Что они только что и доказали.

Думнорикс был еще жив. Расширенные от боли зрачки были направлены на меня, но не уверен, что эдуйский вождь видел, кто перед ним. Наверное, уже разговаривал со своими богами, пытаясь выторговать что-нибудь за предательство живых. Думнорикса сперва вытряхнули из доспехов и одежды и только потом перерезали сонную артерию, чтобы еще сильнее не испачкал трофеи.

— Заберешь его голову? — на полном серьезе спросил Дуфф.

— Нет, а то тоже стану хвастуном, — сказал я. — Можешь взять ее себе.

— Мне не положено, не я убил, — отказался и третий декурион.

Думнорикса привязали за ноги к лошади и отволокли в лес. Голова болталась из стороны в сторону, будто возражала против такого бесцеремонного отношения к ней, а на траве оставались капли темно-красной крови, начавшей сворачиваться. Блестящее окончание блестящей во всех отношениях жизни.

Гривну эдуйского вождя я отдал Гаю Юлию Цезарю, как доказательство выполненной работы и зная его любовь к ценным побрякушкам. Уверен, что гривну «случайно» увидят кельтские вожди, когда придут к нему в шатер на совещание. Украшение оригинальное, запоминающееся, особенно, если сам страдаешь неразделенной любовью к блестящим предметам. За убийство проконсул дал десять тысяч денариев и еще три за гривну. Четыре тысячи я взял себе, остальное разделил между воинами своей турмы, дав декурионам на сто пятьдесят денариев больше.

57

Гай Юлий Цезарь собирался отправиться в Британию с восемью легионами, но тревожная обстановка в Косматой Галлии заставила оставить три — двенадцатый, тринадцатый и четырнадцатый — на материки под командованием Тита Лабиена. Поскольку на судах освободилось много места, погрузили больше продовольствия и разрешили взять обоз. Вспомнив, как скучно было мне без ежедневных скандалов с какой-нибудь из жен или обеими сразу, взял их с собой.

Снялись вечером во время отлива при попутном юго-западном ветре. Не знаю, кто посоветовал отправиться именно на ночь глядя. Подозреваю, что немалую роль сыграла боязнь моря, которой страдал проконсул. Мы удалились от берега миль на десять — и ветер стих. Для триремы это был плюс, а вот парусники остановились. Кто-то подавал какие-то сигналы, но я прикинулся слепо-глухим и отдал приказ двигаться дальше. Те, кто посоветовал выйти так поздно, пусть и дальше советуют остальным. Преодолевать трудности вместе с ними мне влом. У нас есть компас, известно место высадки — прошлогоднее, знаем курс к нему, так что гребем дальше.

В начале утренних сумерек мы были уже возле берега немного западнее нужной точки. Подвернули вправо и через полчаса или немного больше были на месте. Сваи, вбитые в дно в прошлом году, кто-то выдернул. Над каструмом тоже основательно поработали, разрушив всё, что было легко сломать, а всё деревянное сожгли. Я послал на шлюпке шесть матросов, чтобы заготовили новые сваи, которые вколотим, когда будет отлив. Трирема осталась дрейфовать неподалеку от берега. Я решил не лезть поперед батька в пекло. Придет весь римский флот, тогда и высадимся.

Решение оказалось верным. Матросы как раз притащили на берег четвертую сваю, когда дозорные увидели конный отряд, который двигался вдоль берега на запад. Шлюпка тут же рванула к триреме, которую я отвел еще метров на сто от берега, чтобы даже случайная стрела не долетела. Отряд был большой, тысячи на три человек. Примерно треть ехала на колесницах. Заметив римское судно, передние остановились и прокричали традиционные угрозы и показали не менее традиционные жесты. Мои воины не остались в долгу. Это диалог продолжался бы долго, если бы не выстрелил катапультист. Стрела попала в лошадь, запряженную в колесницу. Бедное животное долго билось, повиснув на постромках, пока его не прирезали и не выпрягли. Дальше колесницу повезла одна лошадь, а все остальные бритты проезжали мимо нас по дуге, чтобы не стать пешеходами.

Сразу после этого инцидента задул юго-западный ветер. Через час он усилился баллов до пяти. Я дал римскому флоту три часа на то, чтобы добраться сюда. Не уложились. Подумал, что высадились в другом месте. Куда боги вынесли, там и остались. Решил подождать до завтрашнего утра, а потом отправиться искать сперва на восток, а потом на запад. Около полудня на востоке заметили паруса, а через час на берег высунулись первые триремы и либурны, начали высадку легионеров. Парусники остались дрейфовать, чтобы дождаться прилива, подойти ближе к берегу и при отливе лечь на дно. К тому времени мои матросы уже вколотили сваи, и наша трирема осела на вязкий грунт между ними. Мне показалось, что британский ил воняет ядренее материкового.

Высаживать своих воинов не спешил. Пусть другие подновят, обустроят каструм. Да и лошадей наших еще не привезли. Они на одном из парусников. На этот раз Гай Юлий Цезарь взял с собой много конницы, чтобы не сильно уступать бриттам по этому роду войск. Видимо, в этом году у него более серьезные намерения: готовится захватить много речного жемчуга.

58

Моя турма движется по раскисшей после дождя, лесной дороге в передовом дозоре. Небо только начало сереть, поэтому видимость от силы метров сто, что уже хорошо, потому что, когда сразу после полуночи выступили в поход из каструма, дорогу угадывали по деревьям, ограничивавшим ее. Долбанный командующий армией спит всего четыре-пять часов и не понимает, что другим надо больше. Ложится Гай Юлий Цезарь рано, однако у меня язык не поворачивается зачислить его в «жаворонки», потому что начинать трудовой день в полночь эта птица не умеет. Дождь прекратился давно, но воздух напитан влагой, сырость проникает даже под толстый шерстяной плащ. Хотя существует поговорка «Что под плащ легионера попало, то пропало», к сырости это явно не относится. Из-за этой повышенной влажности, которая, как по мне, пакостнее тропической из-за более низкой температуры, народ в Британия во все времена по большей части заплесневелый. Кто бы ни переселялся на остров, через пару поколений превращались в мокриц. Кельты здесь тоже другие. Такие же понтовитые, как материковые, только куража не хватает, поэтому кажутся маленькой девочкой, которая с важным видом неумело вышагивает в маминых туфлях на высоких шпильках.

Сейчас мы едем отучать бриттов от дешевых понтов. Трирему мне приказали передать под командование кормчего, а самому вместе с турмой отправиться в поход. Семья моя осталась на берегу возле старого каструма. Учтя прошлогодний опыт, римляне основательно укрепили его и оставили для охраны десять когорт и триста всадников под командованием префекта Квинта Атрия. К сожалению, моей турме не удалось попасть в три сотни счастливчиков, поэтому месит грязь на лесной дороге.

— Где-то впереди горит костер, — догнав меня, докладывает Дуфф.

Обоняние у третьего декуриона не хуже, чем зрение и слух. Не представляю, как он живет с такими острыми органами чувств!

— Возьми пару человек и догони дозор, помоги им. Если заметишь засаду, сразу отступай, — приказываю я Дуффу, а остальным тихо командую: — Приготовиться к бою.

Воюющие против нас тринованты, ицены, сегонтики, анкалиты, биброки и кассии переняли опыт моринов. Генеральное сражение давать не собираются, догадываясь, что проиграют, поэтому устраивают засады, атакуют малыми отрядами и в случае опасности сразу рассыпаются, убегают, точнее, уезжают верхом или на колесницах. Кстати, многие представители вышеперечисленных племен сражались на материке против римлян в позапрошлом году, так что знают методы партизанской войны не понаслышке. Поэтому дальше едем медленно, осторожно.

Дуфф возвращается минут через десять и докладывает:

— На берегу реки небольшой отряд варит рыбу в двух котлах.

Уверен, что третий декурион по запаху определил, что готовят бритты. Наверное, может сказать и какую именно рыбу варят.

Вместо этого задаю шутливо другой вопрос:

— Рыба уже готова?

— Почти, — на полном серьезе отвечает Дуфф.

Когда бог раздавал чувство юмора, третий декурион стоял одним из первых в очереди за носом или глазами.

Котлы сейчас делают стандартные, с небольшими отклонениями: маленькие, рассчитанные на двух-трех человек, средние — на пять-семь и большие — на десятерых. Значит, врагов не больше двадцати человек.

— Они не видели вас? — спрашиваю на всякий случай.

— Нет, конечно! — с нотками обиды отвечает Дуфф.

— Тогда нападем на них, — решаю я.

На берег реки, которая в этом месте была шириной метров тридцать, мы выехали медленно и якобы беспечно, поэтому бритты приняли нас за своих. На всякий случай они взяли оружие, но применять его не спешили, ждали, что предпримем мы. Я повернул к двум кострам, над которыми висело по котлу. У меня нюх, конечно, похуже, чем у Дуффа, что не помешало сразу понять, что варят именно рыбу.

— Сварилась уже? — кивнув на ближний котел, спросил я лохматого длинноусого мосластого аборигена в грязной холщовой рубахе с рукавами по локоть, поверх которой надета еще более грязная длинная кожаная безрукавка, который держал в руке копье длиной метра два с толстым древком, подток которого в виде бронзового пустотелого яблока, заполненного камешками, из-за чего гремит, если потрясти.

Видимо, привыкли к погремушкам с детства, вот и не хотят расставаться даже на войне.

— Почти, — ответил он, глядя на меня из-под длинной русой челки, подрезанной по брови.

— Что ж, будет нам, чем перекусить, — спокойно говорю я, после чего перехватываю пику удобнее для удара и колю мосластого.

Бритт успевает отбить ее копьем, но делает это слишком резко и размашисто, поэтому не успевает среагировать на второй мой укол, который приходится в ложбинку в основание шеи. Затем бью коня шпорами, заставляя прыгнуть вперед, и колю меж шевелящихся лопаток второго врага, который развернулся и начал убегать. Несмотря на то, что наконечник пики пробил кожаную куртку и влез сантиметров на десять, раненый бритт продолжил бежать, громко крича «Римляне!». Его догнал кто-то из моих подчиненных и располовинил нечёсаную голову спатой. Остальные враги к тому времени были уже мертвы.

— Быстро забираем трофеи и котлы с рыбой! — скомандовал я, потому что на противоположном берегу реки слушались крики и топот.

Из трофеев более-менее ценными можно было считать копья, мечи, ножи, овальные деревянные щиты и мешок с четырьмя караваями хлеба, вчерашнего, судя по твердости. Правда, мои воины умудрились стянуть с убитых грязные холщовые рубахи и не менее грязные кожаные безрукавки и штаны. Котлы сняли две пары всадников вместе с палками, на которых они висели, и так и повезли, держа палку между собой. Мы уже начали въезжать по дороге в лес, когда на противоположном берегу реки появилась пара сотен вооруженных бриттов. Примерно треть из них уже успели нанести синий боевой макияж, благодаря чему на фоне речной воды смотрелись органично. Видимо, дорога шла через брод, потому что враги сразу кинулись в воду, намереваясь догнать нас и отомстить. Мы лишили их этого удовольствия, подогнав лошадей.

Отъехав метров на пятьсот, расположились на поляне, по краю которой проходила дорога. Я оставил двух человек на посту, а с остальными разделил завтрак, приготовленный для нас бриттами. Наловили они линей, судя по маленьким усикам у уголков рта. Сварили, не почистив. У линя и при хорошей обработке остается запах тины, в которой он проводит большую часть своей жизни, а уж при поедании нечищеного и вовсе создается впечатление, что ешь его вместе со средой обитания. Мы пацанами ловили их руками в камышах возле берега в реке Молочной в Запорожской области, а потом тетка запекала линей в сметане. У нее получалось намного лучше, чем у бриттов, но мы были так голодны, что обрадовались даже костлявой рыбе, воняющей тиной.

Сменившиеся часовые уже доедали оставленные им порции, когда появилась конница, следующая впереди своего легиона, седьмого. Я доложил префекту, имени которого не знал, что наткнулись на передовой отряд бриттов, перебили их, но вынуждены были отступить после подхода основных сил противника.

— Много их? — спросил он.

— Видел сотни три, но слышно было, что бегут еще, — ответил я.

— Тогда подождем пехоту, — решил префект, расположившись со своими шестью турмами на поляне, из-за чего на ней не осталось свободного места.

Первая когорта появилась минут через пять. Префект доложил легату, что разведка обнаружила противника на берегу реки. Тот приказал приготовиться к бою и повел легионеров дальше. Конница поехала за своей пехотой, а моя турма осталась ждать одиннадцатый легион. На сегодняшний день мы свою задачу выполнили и план по трофеям тоже. Дальше пусть корячатся другие.

59

Бой у реки длился часа два и только потому так долго, что бритты устроили на противоположном берегу завалы из срубленных деревьев. Видимо, кто-то из них воевал на стороне моринов и видел, как римляне защищали территорию возле каструма. Разогнав врагов, легионеры расчистили дорогу, после чего армия переправилась через реку и продолжила путь до холма в лесу, на котором было укрепленное поселение, защищенное рвом и валом. Бритты, как и материковые кельты, подпирают вал изнутри деревянной стеной, благодаря которой при одинаковом количестве грунта оборонительное сооружение получается выше и круче с внешней стороны. Внутри засело около двух тысяч защитников. На штурм римляне потратили часа четыре. Три четверти этого времени ушла на то, чтобы засыпать ров в нескольких местах. Образовав несколько «черепах» возле него, легионеры дали возможность своим саперам без потерь закидать ров камнями, землей, ветками деревьев. Штурмовали сразу со всех сторон. Первую атаку бритты отбили, вторую не выдержали. Пленного взяли только одного, чтобы показал труп Кассивелауна, возглавлявшего сопротивление римлянам. Когда пленный сообщил, что их вождя здесь не было, что тот где-то севернее с большой армией, то был сразу убит. После чего Гай Юлий Цезарь приказал убрать трупы и расчистить ров, чтобы использовать укрепление в роли каструма.

Моя турма расположилась у подножия холма с дальней от дороги стороны. Здесь трава не так вытоптана, как с ближней, но был вариант, что нас могут атаковать ночью из леса. Поэтому крайние деревья повалили, образовав завалы. Вдобавок на опушку выпустили пастись стреноженных лошадей, которые такие же чуткие, как собаки, надо только научиться отличать, как они ржут и всхрапывают, услышав приближение людей, зверей или общаясь между собой. Я уже освоил «лошадиный язык» достаточно, чтобы понимать простые смыслы. Эти знания у меня уже в подкорке, поэтому даже во сне реагирую на сигналы тревоги, подаваемые конем, сразу просыпаюсь. В мирной жизни это иногда мешает, но ничего не поделаешь. Приходится мириться с тем, что каждый плюс — это пересечение двух минусов. С вечера задул сильный юго-западный ветер, но под защитой леса почти не чувствовался. Бессонная ночь и тяжелый день настолько вымотали, что мы заснули бы, даже если бы ветер с треском ломал деревья, чего пока не случилось.

Ночь прошла спокойно. Утром мы перекусили салом и хлебом, привезенными с собой, и приготовились к переходу. Сегодня впереди должна была скакать турма из десятого легиона, а мы — в арьергарде, поэтому не спешили. И правильно делали, потому что, когда десятый легион уже вышел из каструма, прискакал посыльный от Квинта Атрия с сообщением, что ночью был шторм, который сорвал с якорей много судов и сорок из них разбил. Прошлогодний опыт кормчими учтен не был. Я советовал вытащить все суда на берег и подпереть бревнами. Нет, оставили на рейде. Так быстрее можно удрать. Вот и поплатились. Гай Юлий Цезарь приказал армии возвращаться к морю. Чтобы наступать, надо быть уверенным, что есть на чем отступать.

Поскольку моя турма должна следовать замыкающей, я решил проехать вглубь территории бриттов, поискать добычу. Не зря же мы перлись в такую даль. С видом, будто выполняем приказ проконсула, мы проскакали мимо выходившего из поселения десятого легиона и повернули в другую сторону. Пусть думают, что нас послали на разведку. Заодно исправим непозволительное упущение командующего армией.

Почва здесь местами песчаная, местами глина. Первая плоха в сухую погоду, потому что ноги лошадей вязнут, вторая — в сырую, потому что неподкованные копыта скользят. Песчаная подсохла за ночь, а глина не успела, так что имеем сразу две неприятности, поэтому едем медленно. Травы здесь больше, чем в центральных районах Западной Европы. Зимы мягкие, так что скот на выпасе практически круглый год. Бритты пока что отдают предпочтение коровам, хотя держат и овец, и коз. Ажиотажного спроса на британскую овечью шерсть пока нет, потому что из нее еще не научились делать тонкие дорогие ткани, а для грубых любая хороша. И птицу держит пока мало кто. Редко в каком поселение заметишь кур, уток или гусей. Может быть, лис много, а поселения за редким исключением не огорожены, и аборигенам лень строить крепкие курятники.

К одному из таких поселений, оставленного жителями из-за подхода римской армии, мы и подъехали. Два десятка деревянных домов с соломенными крышами вытянулись по обе стороны дороги. Сразу за домами начинались неогороженные поля с высокой стерней без колосков, которые собрали с месяц назад. Стерня объедена и затоптана. Наверное, на полях пасся скот и заодно удобрял. От домов воняло дымом и кислым молоком. Сыр — основное блюдо обитателей этой части острова.

Мои бойцы обыскивали дома и другие постройки, надеясь найти что-нибудь ценное, не увезенное хозяевами, когда часовой доложил, что приближается враг. С противоположной стороны к деревне катили три колесницы, которые бритты называют эсседами. По конструкции я бы расположил их между шумерскими и египетскими: платформа прямоугольная деревянная, как у шумеров, но колеса высокие, около метра, окованные железом и с семью или девятью сравнительно тонкими спицами, что ближе к египтянам. Отличием и от тех, и от других, были борта в виде затейливо вырезанных, ажурных арок, иногда двух или даже трех с каждой из боковых сторон, практически не защищающих экипаж, а служивших, скорее, перилами, чтобы было, за что держаться и не вылететь при быстрой езде, и отсутствие передней стенки. Запряжены малорослыми лошадками. Или крупными пони. Рослых лошадей бритты используют, как верховых, но таких здесь мало и, скорее всего, завезены с материка. Экипаж два человека, как у египтян: возница и воин с мечом и луком или мешком с дротиками. Что общего и с теми, и с другими предшественниками — возница из бедняков, а воин и часто хозяин колесницы из богатых.

Эти три эсседы, как догадываюсь, были посланы на разведку. Ехали беспечно, устроив что-то типа гонок. Мы успели спрятаться и подпустить их вплотную. По деревне колесницы покатили медленнее, поэтому возница передней успел натянуть вожжи и остановиться, когда я вышел из-за дома с луком в руке. Возница был малоросл для бритта и с черными волосами. Наверное, потомок раба. У бриттов рабство пока что патриархальное, невольник всего лишь младший член семьи без права голоса, выполняющий самую тяжелую и/или грязную работу. Никаких доспехов, даже кожаным шлемом не обзавелся, лишь кожаная длинная безрукавка поверх холщовой рубахи с рукавами по локоть и кожаные штаны до колена. Ноги босы и грязны. Зато воин был в бронзовом шлеме с коровьими рогами, из-под которого торчали длинные светлые лохмы. Морда синяя, в том числе брови и усы. На длинную щетину краска легла неровно, поэтому макияж походил на полосатую разрисовку спецназа из будущего. На теле длинная кольчуга без рукавов, подпоясанная широким кожаным ремнем с серебряной бляхой с барельефом в виде бычьей головы. На ремне слева висел меч с костяной рукояткой, обмотанной кожаным шнурком, в деревянных ножнах, скрепленных серебряными кольцами, а справа — нож в кожаных ножнах. Из-под кольчуги выглядывали кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги с прямоугольными носаками. На левой, ближней ко мне, резной, боковой арке висел мешок с пятью дротиками длиной около метра, а на правой — овальный щит среднего размера.

Моя стрела попала воину в район сердца и вошла по оперение. На синем лице трудно было разобрать какое-либо выражение, но по тому, как синие брови полезли на лоб, не трудно было догадаться, что бритту очень больно. Или это он удивился тому, что кто-то посягнул на его высочайшую особу. Вторая стрела попала в левый бок возницы, потому что он начал поднимать вожжи, чтобы подогнать своих пони, и, наверное, добралась до печени, потому что вскрикнул от боли и схватился за правый бок. Экипажи второй и третьей эссед закололи копьями.

— Гай Юлий Цезарь готов заплатить за одну колесницу в хорошем состоянии. Хочет послать ее кому-то из римских друзей, — сообщил я и распорядился: — Заберем все три. Может, еще у кого есть такое желание.

Мои воины сложили на колесницы одежду, доспехи и оружие убитых, после чего построились в походную колонну: впереди три дозорных, затем я с первой декурией, за нами три колесницы, которые ведут за перекинутые вперед вожжи три всадника, дальше две неполные декурии и метрах в ста позади них еще один дозор из трех человек.

Догнали римскую армию мы на подходе к каструму на побережье.

Увидев колесницы, легат Децим Юний Брут спросил:

— Где вы их взяли?

— На нас выскочил передовой дозор бриттов, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Стараюсь не врать, когда нет крайней необходимости, иначе выработается небрежность, которую будут замечать.

— Что собираешься с ними делать? — задал он второй вопрос.

— Одну отдам командующему армией, он просил достать, а остальные продам, — поделился я планами.

— Я куплю вторую! — категорично заявил легат.

— А я третью! — вмешался в разговор ехавший рядом с ним Квинт Туллий Цицерон, находившийся в армии, скорее всего, по протекции своего старшего брата Марка Туллия Цицерона, которого я изучал в институте.

Сперва прославленный оратор враждовал с Гаем Юлием Цезарем, но в последнее время они, как я слышал, подписали мирный договор. Видимо, трудоустройство бедного родственника — один из пунктов этого договора. Младший брат был пятидесяти лет от роду, толст, лыс, ленив и, как утверждали злые языки, труслив и не так умен, как старший, причем очень не так. Он пишет стихи и трагедии, которые пытается читать всем, кто подвернутся под руку, но таких мало. Даже подчиненные сразу разбегаются, как только завидят, что он достает пергамент. Наизусть свои шедевры младший Цицерон не помнил, потому что были слишком длинными. В нашей армии ему пока не досталась постоянная должность, был старшим, куда пошлют.

— Продам любому, кто заплатит первым, — выдвинул я условие, потому что имел большие сомнения по поводу платежеспособности Квинта Туллия Цицерона.

Как ни странно, он заплатил вторым. Первым отстегнул три тысячи денариев Гай Юлий Цезарь, выбрав колесницу с самыми затейливыми арками. Он и установил цену, которую пришлось выложить и остальным покупателем. На следующий день все три отплыли на материк, чтобы по суше продолжить путь в Рим. Вечный город обязан был увидеть бриттские эсседы как можно скорее. Я еще подумал, что только ради колесниц и замыслили вторжение на остров.

60

Разбитых судов оказалось не сорок, а тридцать два. Видимо, сказалась склонность римлян к округлению всего. Те, которые можно было отремонтировать, вытащили на берег и привели в порядок. Заодно Титу Лабиену на материк был отправлен приказ прислать замену выбывшим судам. Вместе с ремонтными работами произвели и укрепление позиций на берегу моря. Восточнее и западнее судов, вытащенных на берег, построили по малому каструму, в которых разместили по две когорты из десяти, оставленных Квинту Атрию.

Во время проведения этих работ из Рима пришло письмо с сообщением о смерти Юлии, дочери командующего армией. Все старшие командиры сочли своим долгом выразить соболезнования. Каких-то перемен, яркой скорби в поведении Гая Юлия Цезаря я не заметил. Впрочем, видел его редко, потому что целыми днями пропадал на охоте или рыбалке. Надо было заботиться о пропитании своей большой семьи, потому что на них паек не выдавался, приходилось покупать. Пользуясь отсутствием купцов, армейские снабженцы резко повысили цены на все продукты сверх положенных.

Через десять дней, после окончания ремонта и строительства, армия вновь отправилась покорять бриттов. Двигались по той же дороге, ночевали в том же каструме — переделанном вражеском укреплении. На следующий день проехали мимо деревни, в которой мы захватили эсседы. Ни трупов, ни костей не увидели. Наверное, убитых забрали соратники и похоронили. Тела бедных обычно сжигают на кострах, топят в болоте или закапывают в землю на глубину около метра, а для богатого могут соорудить склеп и положить туда вместе с трупами рабов и любимых животных, оружием и доспехами, даже с эсседой, сосудами с едой и питьем. Прославленных воинов и друидов хоронят по границе территории племени, чтобы защищали и после смерти.

Бритты отступали, уклоняясь от генерального сражения, применяя тактику партизанской войны. Стоило небольшому отряду отделиться от армии, как его атаковали многократно превосходящие силы противника, после чего бритты быстро уезжали на эсседах, которые ждали неподалеку. Если отряд был большой, обстреливали издали. Там, где позволяла местность, крутили «карусель»: гоняли эсседы по кругу перед противником, засыпая его стрелами и дротиками. Впрочем, последним не злоупотребляли, получив пару уроков. Однажды «учителями» стала моя турма.

Мы отправились на промысел под видом разведки. Ехали осторожно, опасаясь засад. Поскольку у меня богатейший опыт по их устройству, сразу определял стремное место и высылал туда пару человек, чтобы проверили, после чего двигались дальше. Обследовали две покинутые деревни, ничего в них не нашли. Крестьяне увезли всё, включая зерно нового урожая, на что потребовалось много времени и транспорта. Не думаю, что куда-то далеко. Скорее всего, прячутся в лесу. Искать их у меня не было желания. Конница в лесу теряет свое главные преимущества — скорость, маневренность, а для сражения в пешем строю тридцать человек мало. В любой деревне проживает раза в два-три больше мужчин, способных носить оружие.

Мы возвращались назад, посчитав день потерянным, потому что даже на ужин ничего не раздобыли. Уже были недалеко от каструма, когда прискакал воин из передового дозора и доложил, что впереди идет бой. Воевать здесь могли только римляне с бриттами, так что мы поспешили на помощь. Точнее, сперва я посмотрел, как проходит сражение. Может быть, нам лучше переждать, пока бритты перебьют римлян, а потом добить победителей, или и вовсе сделать вид, что мы ничего не видели и не слышали и вообще были в другом месте. Оказалось, что с полсотни эссед крутят «карусель» по солнцу на убранных полях перед когортой, высланной, как догадываюсь, за фуражом, то есть, как и мы, отправилась поискать что-нибудь съестное или ценное.

— Выезжаем по одному, пристраиваемся сзади к колеснице и убиваем воина и возницу, после чего отъезжаем в сторону и нападаем на следующую свободную, — приказал я своим подчиненным.

Эсседы проносились метрах в двадцати от нас со скоростью укороченной рыси рослой лошади — километров тринадцать-пятнадцать. Я разогнал коня до нормальной (полевой) — под двадцать — и выскочил на поле. Догнал и напал на тех, кто уже был спиной ко мне. Воин-лучник, голый по пояс, обмазанный синей краской и с наизвесткованными, казавшимися рыжими волосами, уложенными в виде извилистого ирокеза, как раз собирался натянуть тетиву и отправить очередную стрелу в римлян, когда я поравнялся с эсседой и уколол его пикой между лопаток. Бритт потерял равновесие и завалился на своего возничего, благодаря чему тот прожил на несколько секунд дольше, ровно до тех пор, пока его перестали прикрывать. С эсседы они свалились одновременно.

Только расправился с ними, как заметил пролетевшую рядом с головой стрелу. Выпустили ее с близкого расстояния и промазали. Метко стрелять из лука с трясущейся платформы можно только по очень большой и, желательно, неподвижной мишени, как остановившаяся когорта. Затем я догнал эсседу, ехавшую впереди зачищенной, и точно так же расправился и с ее экипажем. Воин на ней был в бронзовом шлеме и кольчуге. Наверное, вождь и командир. К тому времени я оказался перед когортой, которая пережидала нападение, образовав «черепаху» из щитов, утыканных стрелами и дротиками, поэтому свернул налево и начал делать разворот по дуге, чтобы напасть на «неохваченную» эсседу. Маневр оказался напрасным. Ближних врагов перебили мои воины, а задние выпали из «карусели» и дали деру. Одно дело обстреливать не отвечавших легионеров, а другое — сражаться с всадниками, для которых эсседа такая же, практически не огрызающаяся, добыча. Колесницы, как способ ведения боевых действий, потому и сохранились на острове Британия, что тут по большому счету не было конницы.

Я остановился возле убитого воина с «ирокезом», пригляделся к его волосам внимательнее. Несмотря на то, что кувыркнулся он с колесницы головой вперед, прическа не пострадала. Оказалось, что волосы смазаны смолой. Как мне рассказывали, смола эта не из обычной сосны, а из растущей только на Пиренейском полуострове. Она лучше держит. Наверное, у нее есть еще какие-то преимущества, но я пользоваться ею не собирался, поэтому и не расспрашивал. Представляю, сколько она стоит в Британии! Наверняка этот «синий» не простой вождь племени, а уездный предводитель кельтов.

— Вовремя вы подоспели! — подойдя ко мне, произнес центурион первой центурии, который являлся и командиром когорты.

— Не мы, так другие выручили бы, — отмахнулся я. — Все равно большого вреда бритты не могли причинить вам.

— Семнадцать человек ранено и двое убиты, — сообщил он.

— Зато мы перебили почти семь десятков, — похвастался я.

— Иногда конница бывает полезна, — сделал вывод центурион.

Мы собрали трофеи и отправились в каструм вместе с когортой, которая передумала искать фураж. Я надеялся, что продадим хотя бы половину из тридцати четырех захваченных эссед, но покупателей не нашел ни на одну. Пришлось продавать по частям. Колеса и половину лошадей-недомерков забрал трибун Спурий Эбуций Кар для обоза, а остальных животных пустили на мясо. Деревянные части пошли на дрова, а немногочисленные железяки забрали у нас кузнецы-ремонтники, которые есть при каждом легионе, дав взамен уксус, который им выделяют для работы. Если нет вина, а на острове с ним сразу возникли проблемы, потому что купцы не подвозят, а с собой привезли мало, то в питьевую воду обязательно добавляем по несколько капель уксуса, чтобы дезинфицировать ее. Римляне понятие не имеют о микробах и бациллах, но знают, что вино и уксус прогоняют злых духов, которые заражают воду.

61

Темзу я узнал по вонище. В будущем был уверен, что так смердит река потому, что в нее гадит все население острова, и с особым рвением делают это жители столицы, расположенной на обоих ее берегах. Теперь понятно, почему англичане все время будут делать пакости другим народам. Если бы я жил в таком дождливом, кислом месте да еще и на берегу вонючей Темзы, тоже бы мстил всем счастливчикам. Вот и нынешние аборигены, которые называют реку Тамесас (Темная) натыкали кольев не только на противоположном, левом берегу, но и в дно на броде. Впрочем, римляне не сразу поверили, что это брод, потому что был прилив. Он здесь высотой метров шесть.

Когда отлив достиг нижней точки, легионеры из седьмого легиона по шею в воде и под прикрытием катапульт и карробаллист пересекли реку, расчистили завалы из деревьев, разогнали кучки бриттов, пытавшихся помешать им. Те, поняв, что не смогут остановить римлян, запрыгнули в эсседы и укатили по дороге, ведущей на северо-восток. За два дня на противоположный берег переправилась вся армия, включая обоз, и надолго обосновалась в большом каструме, потому что к Гаю Юлию Цезарю повалили посольства разных племен, резко пожелавших стать друзьями и данниками Рима.

Первыми прибыли тринованты — самое большое и сильное племя в этой части острова. Кассивелаун, командовавший армией сопротивления, изгнал их вождя Мандубракия незадолго до прибытия римлян в Британию. Как и положено свергнутому правителю, тот побежал за помощью к врагам своего народа. Сидеть на вражеских штыках колко, но чего не сделаешь ради того, чтобы опять вернуть власть?! Если уж продал свой народ, то можно предать и свою задницу. Гай Юлий Цезарь сразу понял, что беглеца можно будет использовать в своих целях, и приютил его. Триновантам было предложено вернуть на трон Мандубракия, а уж этот предатель отработал на славу: римлянам были даны не только заложники и зерно на всю армию на месяц, но и указано место, где сейчас укрывается Кассивелаун. Вслед за ними приползли анкалиты, биброки, ицены, кассии и сегонтиаки. Этим назначили привести заложников и скот.

Закончив переговоры, Гай Юлий Цезарь повел армию к укрепленному поселению, в котором засел Кассивелаун. Находилось оно на невысоком широком холме на границе густого леса и болота. Подойти посуху можно было только с двух сторон — северной и восточной, где был выкопан ров шириной метров семь и насыпан вал высотой метров пять. Лезть через болота римляне не рискнули, поэтому начали готовиться к штурму с севера и востока. Первой проблемой стало то, что не получалось засыпать ров. Дно было топкое, засасывало камни и бревна. Пришлось сколачивать мостки.

Ранним утром третьего дня девятый легион с севера, а десятый с востока пошли на штурм. Конница в сражении не участвовала, наблюдала издали. Вал — это не крепостная стена. Каким бы крутым он ни был, по нему можно подняться без лестницы, прикрываясь щитом и держа оружие наготове. Бритты метали дротики и камни, а потом бились отчаянно копьями и мечами, но не смогли сдержать дружный натиск римских легионеров, которые за награду «Валовый венец», вручаемую первому, взобравшемуся на вал вражеского укрепления, порвут любого. Примерно через час сопротивление было сломлено. Римляне ворвались в укрепление и начали убивать всех, кто попадался под руку. Самые отчаянные бритты, спасаясь, ломанулись через болото. Ушел и Кассивелаун.

Нам досталось сотни три эссед, около тысячи женщин и детей и раз в пять больше коров. Пленные тут же были отданы рабовладельцам, которые заплатят только за тех, кого удастся довести до берега моря, а скот был распределен между подразделениями, чтобы у снабженцев не болела голова, где и кому его пасти. Моей турме достались шесть коров. Я посоветовал не убивать их, а доить. Вода в этих местах гнилая, сколько уксуса ни лей, все равно у всех понос, поэтому лучше пить молоко.

Мы задержались в укреплении на две недели. Каждое утро по три-четыре когорты в сопровождении конницы шли разные стороны и сжигали деревни, которые находили. Наверное, от злости и бессилия. Победить врага в сражении не получилось, вот и использовал тактику выжженной земли, чтобы хоть какой-то урон нанести. Поскольку каждый отряд легионеров обязана сопровождать конница, чтобы защищать от нападения эссед, моя турма все время была при деле, не имела возможности отлучиться на промысел.

На шестой день пришло известие из приморского каструма, что бритты напали на него, но были отбиты, понесли большие потери. Видимо, Кассивелаун организовал это нападение, чтобы заставить римскую армию вернуться на берег моря. Это была его последняя попытка переломить ход войны. На девятый день прибыли послы от бриттского вождя с предложением мира. Поскольку уже началась осень и пришли известия из Косматой Галлии, что народ там бурлит, задумав что-то нехорошее по отношению к римлянам, Гай Юлий Цезарь выдвинул сравнительно легкие условия: заложники, не нападать на Мандубракия и ежегодная дань зерном и серебром. Условия были приняты, после чего мы без происшествий вернулись на берег моря, а потом на судах переправились на материк, отчалив в лучших традициях Гай Юлия Цезаря незадолго до полуночи.

62

Командующий армией разместил легионы на зимние квартиры по всей Косматой Галлии. С одной стороны так легче было их прокормить за счет дани, выплачиваемой племенами, потому что год выдался засушливым, неурожайным, с другой стороны наличие под боком крупного воинского подразделения охлаждало крамольные мысли аборигенов. Со всех сторон доходили слухи, что жадные римские чиновники достали кельтов, что готовится восстание. Одиннадцатый легион был размещен в одном из самых ненадежным мест — в землях нервиев неподалеку от их столицы Багакума на берегу реки Самбра. Там мы построили зимний лагерь. Обычно на зиму часть легиона, иногда до половины, расходилась по домам. В том числе и в Рим, особенно если Гаю Юлию Цезарю требовалась поддержка на выборах разного уровня, включая консульские. Принимать участие в выборах могли все граждане Республики, проживавшие на данный момент в Риме. В отличие от коренных горожан, легионеры были организованной силой, которая голосовала, как скажет командующий, и заодно расправлялась с теми, кто делал неправильный выбор. В этом году отпуска отменили. Уехали только несколько старших командиров, в том числе Децим Юний Брут. Место легата одиннадцатого легиона занял Квинт Туллий Цицерон.

Неопытные руководители делятся на два основных вида: первые начинают ломать дрова, незаслуженно обвиняя во всех своих ошибках подчиненных, вторые передоверяют принятие решений подчиненным, заслуженно обвиняя их во всех ошибках. Квинт Туллий Цицерон относился ко вторым. Он забил на обязанности легата, сосредоточившись на создании нетленок — стихов и трагедий. При довольно таки легком характере у него была непреодолимая тяга к тяжелым, кровавым историям. Кому чего не хватает, тот о том и сочиняет. Неоспоримым его достоинством было то, что спокойно относился к замечаниям, критике. Обычно авторы начинают дергаться так, будто их падучая колотит, когда указываешь на ляпы, дурной вкус и прочие атрибуты бездарности, а Квинт Туллий Цицерон восклицал радостно: «Точно! Здесь надо подправить!» и вносил изменения, не намного лучшие.

На почве творчества мы с ним и сдружились. Творил, само собой, он, а я критиковал. Есть у меня способность не только видеть недостатки, но и подсказывать, как их исправить. Последнее особенно ценил Квинт Туллий Цицерон. Критиков и без меня хватало, а вот способных помочь ему сделать произведение лучше поблизости не было. Да и где их взять в армии?! Подозреваю, что он был самым талантливым поэтом из воинов и самым воинственным из поэтов. Поскольку строительством лагеря я не занимался, в холодные и дождливые дни, когда влом было отправляться в лес на охоту или на реку на рыбалку, я от скуки шел к легату, и мы за бокалом вина и изысканной закуской, приготовленной рабом-поваром, который принадлежал Дециму Юнию Бруту и был оставлен во временное пользование временному легату, вели беседы об искусстве, в основном о литературе, греческой и римской, которую я знал лучше него, потому что не только читал, но и в институте наслушался самых разных оценок и разборов произведений, ставших к тому времени классикой. Как догадываюсь, случилось это не в последнюю очередь, благодаря критикам. Не важно, гениально произведение или нет, важно, насколько талантливо о нем напишут известные критики, придумают броский символ типа «луча света в темном царстве» или «декабристы разбудили…». Прилепил цепляющий ярлык — и посредственность повисла на нем и вместе с ним поднялась в вечность.

Я был уверен, что зима пройдет так же скучно, как и предыдущие. Кстати, у римлян всего два времени года — лето и зима. Смена сезона происходит в весеннее и осеннее равноденствие. Вместе с летом начинается и новый год, хотя летоисчисление ведется по консулам, приступающим к своим обязанностям с первого января. Поскольку я не был занят на строительстве каструма, то однажды утром отправился на охоту. До леса проехал в сопровождении отряда легионеров, отправленных заготавливать бревна на башни и колья для палисада. Первым делом они построили дома, потому что по римскому календарю началась зима, а теперь занимались укреплением каструма. Работ оставалось от силы на неделю.

Леса в этих краях густые. Дичи много. Я удалился всего на пару километров, подъехал к дубовой роще и заметил там большое стадо кабанов, состоящее из самок и подросших детенышей, которые уплетали желуди, изредка похрюкивая от удовольствия. Ветер дул боковой, поэтому я привязал коня и подкрался поближе. Выбрал крупного подсвинка весом килограмм тридцать, который уже сменил полосатую раскраску шерсти на серо-бурую с черными ногами, загривком и хвостом. Мяса с него хватит моей семье на пару дней, а на третий день оно протухнет. Останется лишнее, обменяем на что-нибудь. Подсвинок развернулся длинным рылом ко мне, но не замечал, хотя расстояние было всего метров пятьдесят. У кабанов плохое зрение, но очень хорошие слух и обоняние. Выстрелил ему в левый бок. Стрела прошила тело насквозь и встряла в толстый ствол дуба. Подсвинок, громко, пронзительно взвизгнув, подпрыгнул и побежал вперед, на открытое место. Остальные самки и детеныши ломанулись вглубь рощи, ломая валежник с треском, напоминающим выстрелы из огнестрельного оружия. Метров через двадцать ноги подсвинка начали подгибаться, заплетаться. Поняв, что подранок далеко не убежит, я сперва сходил за стрелой. Она была в липкой крови, поэтому протер сухой травой и опавшими листьями. Кстати, на дубах листья уже засохли, но большая часть еще не рассталась с ветками. После чего пошел за лошадью и на ней подъехал к подсвинку, который лежал возле кочки, на которую, наверное, налетел и завалился на бок. Он еще сучил задними ногами с черными, поблескивающими, словно лакированные, копытцами. Я перерезал ему горло, чтобы отмучился и стекла кровь, и по ставшему привычкой ритуалу отчекрыжил еще теплые яйца. Закрепив добычу на крупе коня, неспешно поехал к каструму.

День был теплый, солнечный. В этих краях во второй половине осени бывают периоды, как я называю, второго бабьего лета. Если первое — безуспешная попытка вернуться в прошлое, то второе — теплая и грустная улыбка неминуемому будущему. Наслаждаясь приятной погодой, подумал, что никогда не был и, наверное, не стану старым. Моё будущее одновременно и моё прошлое и наоборот…

Это лирическое настроение чуть не стоило мне жизни. Я не сразу услышал, что впереди идет бой. Неторопливо выехав по лесной дороге в долину возле каструма, вдруг увидел, что легионеры-лесорубы отбиваются топорами и кольями от наседавших на них всадников, которых было не меньше сотни. Один из врагов, которому не хватило места впереди, потому что легионеры сбились в кучу на краю леса между деревьями, организовав круговую оборону, заметил меня, позвал двух соратников, и втроем поскакали в мою сторону. Пока они преодолевали метров сто пятьдесят, разделявших нас, я успел достать лук, похвалив себя, что не снял тетиву, открыть колчан и выпустить четыре стрелы. Скакавший впереди сумел уклониться от первой. Остальные три стрелы нашли своих героев. Затем медленно приближался к месту сражения и стрелял по тем, кто нападал на легионеров. Большая часть врагов была спиной ко мне, поэтому бил без промаха. Угрызения совести, что стреляю сзади, меня не мучили. Они ведь тоже напали на практически безоружных, занятых мирным трудом. Успел опорожнить колчан наполовину и выкосить ближних врагов, из-за чего в рядах нападавших образовалась брешь, точнее, остались только лошади без всадников. Тогда на меня наконец-то обратили внимание. Группа из десятка врагов поскакала в мою сторону. После того, как двое упали, получив по стреле в грудь. Остальные повернули резко влево и, огибая меня по дуге, дали деру. К ним сразу присоединились остальные враги. Я, было, подумал, что испугались меня, но потом заметил, что к нам несутся галопом все четыре турмы, имевшиеся в легионе, в том числе и моя, а за ними движется быстрым шагом, почти бегом, когорта легионеров. На поле боя осталось десятка четыре вражеских трупов и столько же лошадей. Примерно половина трофеев принадлежала мне. О чем и сообщил мне опцион, командовавший отрядом лесорубов.

— Вовремя ты подоспел! Без тебя нам бы туго пришлось! Я доложу об этом легату! — произнес он сперва, прижимая левую руку к правой выше локтя, где была неглубокая рана. Затем посмотрел на трупы врагов и добавил: — Ты один перебил больше, чем мы все!

— Так ли это важно?! — бросил я небрежно. — Главное, что мы победили.

— Это да, — согласился он. — Сам соберешь трофеи или пусть мои легионеры это сделают?

— Воины из моей турмы заберут, — сказал я.

Мои подчиненные с удовольствием выполнили этот приказ. Если захватил богатую добычу, надо выставить всем своим. В каструм вчера прибыл обоз с вином и другими товарами, так что гульнем вечером.

63

Оттянуться вечером не получилось. Мы были уже у ворот каструма, когда с двух сторон в долину начали выезжать всадники, а за ними поперла пехота. Если последние были явно нервиями, то первые — из других племен. То есть нападение на наших лесорубов было не выходкой какого-нибудь захолустного лидера, решившего заработать немного славы и трофеев, а спланированная операция союза племен, в которой передовой, разведывательный отряд большого войска попытался воспользоваться подвернувшейся возможностью. Без раскачки, сходу враги атаковали каструм с трех сторон. С четвертой его прикрывала река Самбра.

Легион уже был готов к отражению штурма. Легионеры стояли на валу, а стрелки — на надвратных, угловых и нескольких промежуточных башнях, которые к тому времени успели соорудить. Моя турма заняла место на валу рядом с угловой башней справа от ворот, через которые возвращались в каструм. Рядом с нами встала вторая турма, а по ту сторону ворот заняли места еще две. В этом углу каструма находились конюшни, в которых стояли наши лошади. Видимо, предполагалось, что свое добро будем лучше защищать. Спешенные всадники расположились во второй линии, за легионерами, а я поднялся на угловую башню, у которой пока было два яруса из трех, причем второй был не закончен. Я остался на первом ярусе рядом с катапультой, чтобы в случае чего быстро спуститься к своим подчиненным. Стоявшие на этом ярусе лучники и пращники без разговоров уступили мне угол, смотрящий в сторону ворот, которые враг будет атаковать в первую очередь. Они видели меня в деле и признали лучшим из них. В углу я поставил оба колчана с тридцатью стрелами в каждом, рядом прислонил щит и пику. Врагов очень много, так что вполне возможно, что придется схватиться и в рукопашной схватке. Возле щита Гленн, пришедший вместе со мной, положил три связки по шестьдесят стрел. Еще две такие связки остались в нашей арбе. Слуга принесет их, если потребуются. Подозреваю, что для этого мне придется гнать его пинками, потому что пацану очень хочется посмотреть «на войну».

Стрелы у меня особенные, длиннее, чем у остальных лучников, поэтому покупаю их у легионных умельцев, а не получаю в случае штурма у интенданта, как другие. Кстати, отражение штурма — единственный случай, когда лучникам выдают стрелы бесплатно. Еще могут после большого сражения восполнить часть или даже все, в зависимости от того, насколько командующий армией будет доволен вкладом стрелков. Во всех остальных случаях за стрелы надо платить, поэтому лучники предпочитают делать их сами и не только себе.

Судя по крикам и звону оружия, на ближней от дороги и дальней от нас стороне каструма уже шел бой. Орут кельты очень громко. Если бы воевали так же хорошо, были бы непобедимыми. К нам они добрались в последнюю очередь. Сначала притопал небольшой отряд, остановился вне зоны поражения лучников. Первым делом начали совещаться. Видать, идти в атаку такими малыми силами не резон, а стоять просто так скучно. Стрела из катапульты завалила двух болтунов, и остальные отошли еще дальше и начали орать всякие непотребные слова, причем не только кельтские, но и римские. Испугались, наверное.

Вскоре к ним подтянулись еще несколько отрядов. Часть отправилась в лес рубить деревья, чтобы завалить ров, а остальные попробовали преодолеть его без вспомогательных средств. Выглядело это довольно буднично, если бы не орали. Прикрывшись щитами, враги неторопливо подошли ко рву и начали спрыгивать в него. Глубина метра три, у краев немного меньше, но все равно без посторонней помощи не выберешься. Двое на щите поднимали третьего. Как бы ни был он высок, приходилось опираться руками на край и подтягиваться, открываясь частично. В этот момент и получал стрелу, сваливался в ров. Я так поразил четверых, после чего у остальных пропало желание высовываться. Прислонившись к ближней к валу стенке рва и оказавшись в мертвой зоне, где мы не могли их достать, враги ждали, когда придут на помощь соратники. Те тащили из леса срубленные деревья, чтобы сколотить мостки и лестницы, и валежник, ветки и камни, чтобы засыпать ров. Кто-то наковыривал мечом земли, насыпал в щит и под прикрытием щитов товарищей вносил свою лепту в общее дело. Вроде бы добавляет немного, но против нашей стороны собралось тысяч десять врагов, если ни больше, и в итоге работа спорилась. Вскоре напротив ворот и в двух местах левее и одном правее насыпали почти вровень с верхним краем рва. После чего пошли на штурм.

Казалось бы, вал — немудреное укрепление, а дает защитникам значительное преимущество. Нападавшим надо карабкаться вверх по крутому склону, частенько помогая себе оружием, и при этом прикрываться щитом. Стоит ему открыться хотя бы на пару секунд, как сразу получит стрелу, пулю из пращи или обычный булыжник. Толчка копьем иногда хватает, чтобы столкнуть к подножию вала, после чего придется снова карабкаться вверх, где за плетеным бруствером ждут легионеры, прикрытые большими щитами и готовые при первой возможности нанести смертельный удар гладиусом или пилумом.

Я вносил свой, как надеюсь, весомый вклад в оборону с недостроенной вышки. Подняв щит над головой, враг подставлял мне свой бок, куда и получал стрелу. На такой близкой дистанции я не промахивался. Так сказать, каждое лыко было в строку. В первую очередь стрелял в тех, кто был в металлических доспехах. Таких было необычно много. Создавалось впечатление, что штурмовать каструм собрались богатые воины со всей Косматой Галлии. Впрочем, доспехи их не спасали. Мои стрелы с расстояния двадцать-тридцать метров запросто рвали кольчужные кольца и влезали в тело наполовину или даже по оперение.

Как-то незаметно опустели два колчана и пошел в дело первый запасной пучок. Убитые или смертельно раненые, потому что раны в живот сейчас не лечатся, антибиотики пока не придумали, скатывались в ров, заполняя его. Вскоре трупов стало так много, что образовали холмик, напоминающий подошедшую квашню, выросшую выше кадки. Следующей волне атакующих надо было идти по трупам или раненым соратникам. Впрочем, вид этой груды тел заметно охладил пыл наших врагов. Откатившись метров на сто ото рва, спрятались за щитами и начали громко проклинать нас на кельтском и латыни. После того, как несколько человек были убиты стрелами из катапульт, отошли еще дальше, но оскорблять не перестали.

Пользуясь паузой, я размял правую руку, особенно пальцы, уставшие от многократного натягивания тетивы. Помассировал левую руку, хоть и защищенную наручем, но все равно достаточно сильно набитую тетивой. Затем развязал второй запасной пучок стрел, переложил их в колчаны. Оттуда удобнее брать.

— Неси еще два пучка, — приказал я Гленну, который все это время стоял на дальнем конце площадки и с открытым от интереса и изумления ртом наблюдал, как люди уничтожают друг друга.

Зрелище, действительно, впечатляющее. Такого озверения, как на войне, особенно в схватке с использованием холодного оружия, редко увидишь где-нибудь еще. Поучаствовав во многих боях, понаблюдав за другими и, что важнее, за собой, я сделал вывод, что только в бою человек становится тем, кто он есть на самом деле. Когда смотришь в лицо смерти, слетает вся шелуха, как бы она ни называлась, культурой ли, воспитанием, нормами поведения в обществе, и остается только жестокий убийца, наконец-то получивший возможность реализовать свой основной инстинкт.

64

В этот день наши враги больше не нападали. Одного слишком резвого, сумевшего взобраться на вал и перемахнуть через бруствер, взяли живым и допросили. Он рассказал невероятное: эмбуроны уничтожили расположившийся в их землях четырнадцатый легион и присоединенные к нему пять когорт под командованием легатов Квинта Титурия Сабина и Луция Аврункулея Котты, после чего объединились с атуатуками и нервиями и напали на нас. Судя по большому количеству римских доспехов и оружия у нападавших, пленный, если и врал, то не безбожно.

Поняв, что атаки в ближайшее время не будет, римляне спустили с вала людей, чтобы собрали стрелы и оружие убитых врагов, добили раненых, стоны которых слышались из высоких, шевелящихся куч, образованных телами. Кельты не мешали. Видимо, сочли, что, собирая трофеи, мы выполняем их работу. Скоро захватят каструм, и все достанется им. Не стали даже забирать тела погибших. Мол, недолго покойникам там лежать; после победы похороним.

В это время большая часть легиона занималась укреплением каструма. Срочно возводились башни, делались палисады и брустверы из заготовленных давно уже материалов. До нападения легионеры работали, не напрягаясь. Зима долгая, успеем построить. Теперь вкалывали без понуканий. Каждый понимал, что помощь подоспеет не скоро, что надеяться надо только на себя. Продолжали укреплять даже ночью при свете факелов. В итоге к рассвету были возведены сто двадцать новых башен, пусть и не доведенных до ума. Теперь можно было подключить к обороне больше «артиллерии» и лучников и пращников.

Утром начался второй штурм. На этот раз враги подготовились лучше, наделали лестниц и таранов, чтобы выбить ворота, которые мы за ночь завалили землей изнутри, и попробовали подойти к валу, построившись «черепахой». Само собой, опыта у них не было, поэтому и построение постоянно «разваливалось». После того, как несколько стрел, выпущенных катапультами, пробили щиты и тех, кто их держал, наделав прорех в «черепахе», нашим врагам надоело изображать из себя римлян, развалили строй и побежали к валу малыми группами. Ров заваливать не надо было, он и так во многих местах заполнен с горкой, поэтому сразу с громкими криками полезли на вал. Мне подумалось, что этот ор не добавляет им силы, а наоборот прихватывает с собой мужество. Если долго кричать, не останется смелости идти в атаку.

Первыми я использовал стрелы, побывавшие вчера в деле. Часть их принес Гленн, которого вчера, как одного из самых легких, спускали с вала, чтобы собрал трофеи. Пацан в первую очередь брал мои стрелы. Точнее, считает их нашими, то есть и его тоже. Они теперь темные, испачканы засохшей кровью. Кельты уверены, что стрела, напившаяся крови, обязательно захочет еще и поэтому не пролетит мимо цели. Иногда мне хочется проверить это, выпустить стрелу мимо вражеского воина и посмотреть, попадет ли в него, или кого-либо другого? Не делаю это потому, что стрел не так уж и много, как кажется. Если осада затянется, их станет не хватать, несмотря на то, что наши умельцы постоянно делают новые.

Я привычно натягиваю тетиву до боли в большом пальце правой руки, после чего отпускаю ее вместе со стрелой. Шлепок по наручу левой руки — и почти в тот же миг пораженный враг дергается, падает и скатывается в ров. Я уже не разглядываю свои жертвы. Вижу немного темный силуэт и на нем как бы подсвеченное место, куда надо попасть, чтобы сразить наверняка. Доли секунды уходят на учет упреждения, если цель движется. Шлепок — и следующий враг сползает к основанию вала. Иногда болезненно реагирую, если замечаю, что пораженный падает на стрелу и ломает ее, но такое случается редко, не до того. Тысячи кельтов, подталкивая передних, лезут на нас. Тех, кого не завалили стрелки, а таких становится все больше, встречают наверху легионеры. Короткий укол сверху вниз в незащищенное место, обычно в лицо, реже в шею. Острие гладиуса влезает во врага сантиметров на пять. Этого достаточно, чтобы убить или тяжело ранить. Иногда, правда, попадаются очень живучие, не падают даже после трех ранений. Таких толкают щитом.

С нашей стороны навал немного слабеет, и я оглядываюсь, оцениваю обстановку. Кельты нападают по всему периметру каструма, кроме приречной стороны. Везде им дают достойный отпор. Трупами уже завален не только ров, но и вал, причем в несколько слоев. Атакующие часто соскальзывают с тел убитых и раненых, падают. Может быть, вид такого большого количества трупов, может, еще что, только вдруг, вроде бы без команды, хотя в этом оре и звоне оружия я мог не услышать, враги начинают быстро откатываться от каструма. Я посылаю очередную стрелу в спину отступающему, попадаю в район правой почки, с напряжением жду, когда упадет, а он делает еще шагов десять, будто и не ранен вовсе, не чувствует боли и помеху в животе, после чего резко приседает на корточки и очень медленно заваливается на левый бок. Так и остается лежать неподвижно, свернувшись калачиком, как спящий ребенок.

Убедившись, что следующий штурм будет не скоро, спускаюсь с башни, иду к своей палатке. Раньше она стояла за пределами каструма, а теперь возле южной стены конюшни. Квинт Туллий Цицерон обещал после окончания основных работ выделить людей, чтобы построили мне и еще нескольким младшим командирам дома неподалеку от главных ворот. В отпуск никто не уехал, в бараках битком мужиков, соскучившихся по бабам, поэтому лучше не искушать их, не провоцировать на необдуманные поступки. Всякое может случиться. Армия — не институт благородных девиц. Случилось так, что пришлось быстро перебираться в каструм. Вот я и выбрал место рядом с лошадьми, чтобы в случае чего была возможность удрать верхом.

Синни и Тили возле палатки перевязывают легкораненых. Тех, кому досталось сильно, относят в лазарет, где два легатских лекаря и с десяток санитаров оказывают медицинскую помощь. Лекари получают, как центурионы, а санитары — как солдаты вспомогательных войск и освобождены от работ по строительству каструма и караульной службы, только ставят свои палатки и помогают собирать лекарственные травы. Впрочем, травами лечат редко. Народ в легионе крепкий, лучшим из лекарств считает вино. Лекари в основном работают, как хирурги: зашивают раны и ампутируют конечности. Без наркоза. Раненого привязывают к столу, засовывают в рот липовую палку, изжеванную, обслюнявленную другими, чтобы не сломал зубы, скрипя ими от боли, и не материл лекаря, после чего обычным ножом, испачканным кровью предыдущего пациента, отчекрыживают раздробленную руку или ногу. Не дай бог оказаться на этом столе!

Увидев меня, Тили быстро заканчивает перевязывать раненого, подходит ко мне, забирает шлем, который я несу в руке. Он мокр внутри. И волосы у меня мокрые, словно плавал в реке. Младшая жена подает полотенце и ждет, когда я вытрусь. У нее уже большое пузо. К весне должна родить. Интересно, сколько моих потомков бегает по всему свету? Может, кто-то из тех, кого я сегодня убил, мой прапрапра…внук в каком-то там колене? Вдруг и я по отцу или матери или даже по обеим ветвям потомок самого себя?! Это было бы весело!

65

На третий день враги запросили разрешение забрать трупы соратников. Квинт Туллий Цицерон разрешил. Погода прохладная, трупы разлагаются медленно и пока не воняют, но лучше, если их уберут. По ночам приходят падальщики — волки, лисы, кабаны — и обгладывают тела, громко чавкая и поскуливая от удовольствия. Между собой не дерутся, разве что от волков остальные звери держатся поодаль. На окрики людей почти не реагируют, только шарахаются от горящих веток, кинутых в них. По уговору похоронные команды должны были заниматься своим делом без оружия, но на всякий случай весь легион стоял на валу, готовый к внезапной, подлой атаке, и смотрел, как на арбы грузят трупы, застывшие в самых разных, порой нелепых позах. Работа длилась с утра и почти до вечера. Примерно с полудня и до глубокой ночи рядом с вражеским лагерем горели костры, и ветер приносил оттуда запахи жареного, подгоревшего мяса.

Четвертый день осады начался со штурма, короткого, как бы для галочки. Кельты поняли, что захватить нас не смогут, но совсем оставить в покое не позволяла то ли гордость, то ли злость, то ли смутная надежда на победу. Как бы там ни было, потеряв пару сотен человек, они вернулись в свой лагерь, а потом, посовещавшись, начали копать ров и насыпать вал, чтобы блокировать каструм с трех сторон. Научились у римлян осаждать укрепления. Чем дольше длится война, тем больше важного перенимают противники друг у друга, что несложно, потому что много кельтов служит в римской армии. Не удивлюсь, если кельты заведут собственные легионы, обученные и вооруженные, как римские. Впрочем, при их отвращении к дисциплине это случится не скоро.

Оставив на валу часовых, легион тоже занялся мирными делами: укреплением вышек и брустверов, заточкой оружия, изготовлением стрел для луков и катапульт… Я тоже принялся изготавливать плавсредства. Видимо, кельты решили захватить каструм любой ценой, не штурмом, так осадой. Квинт Туллий Цицерон отправил к Гаю Юлию Цезарю несколько курьеров. Некоторых поймали и демонстративно казнили у нас на виду. Остальные то ли не добрались, то ли проконсул и сам сидит в осаде. Наши враги утверждают, что восстали все племена, что римские каструмы на кельтской территории или захвачены, или вот-вот это случится. Может быть, врут, а может, и нет. Слишком много у них римских доспехов и оружия. Вчера вечером даже подвезли карробаллисты и катапульты, которые изготавливать не имеют, значит, трофейные. Стрелять из них у кельтов тоже пока не получается, но это дело наживное. Так что надо быть готовым ко всему, в том числе и к срочной эвакуации по реке. Вода, конечно, уже холодная, не время для купаний, но это единственный путь спасения. Погибать во славу римского народа я не собираюсь. Обе мои жены проинструктированы. Плавать они не имеют, воды боятся, но врагов еще больше. Если попадут в плен, их ждет в лучшем случае рабство. Спасательный жилет достанется Синни и детям. Тили послужит небольшой плотик из трех связанных чурок, к которым привязан наш золото-серебряный запас и еда на дорогу. Мне помогут переправиться лошади, если успею их вывести. Если нет, есть еще одна чурка метровой длины, благодаря которой одолею реку в доспехах и с оружием. Они нам пригодятся. Надо будет добраться до Самаробривы, где штаб-квартира Гая Юлия Цезаря. Это три дневных перехода по дороге. Нам придется идти ночью и постоянно прятаться в лесу. Значит, переход займет не меньше недели.

Вечером меня позвал легат Квинт Туллий Цицерон. Судя по выражению лица, переживать трагедию в жизни — это не для него. Наверное, действительность плохо передается гекзаметром, который римские поэты переняли у греческих.

— Мне нужен галл, который доставит послание Цезарю. Поспрашивай своих людей. Тот, кто выполнит это поручение, получит в награду тысячу денариев, — сообщил он таким тоном, будто просил милостыню. — Если не придет помощь, мы долго не продержимся.

Такие предложения и раньше поступали моим подчиненным. Я тоже прикидывал, не отправиться ли самому? Если бы был без семьи, так бы и поступил. Это был бы возможность вырваться из осажденного каструма, так сказать, по-хорошему и даже получить награду. Бросить же здесь семью на произвол судьбы и римской солдатни я не готов.

Догадавшись, что предложение это предназначено в первую очередь мне, сказал:

— Сам бы отправился, но слишком не похож на местных галлов, сразу поймут, что я из каструма. Поговорю со своими подчиненными. Может, кто согласится, — пообещал я и поделился мнением: — Лучше бы, конечно, кого-нибудь из вспомогательных подразделений, кто малого роста, плохо сложен, не похож на воина.

— Есть такой. Раб Вертикона — перешедшего на нашу сторону знатного нервия. Он вроде бы согласен, если получит свободу и деньги, но боится идти один через лагерь галлов, — рассказал Квинт Туллий Цицерон.

— Давай проведу его ночью, — предложил я.

Это был компромисс между совестью и личными интересами: помогу легату решить проблему и в то же время останусь в каструме. К тому же, была надежда, что курьер доберется до Самаробривы, и нам придет помощь. Тогда не надо будет купаться в холодной реке, рисковать здоровьем детей, жен и своим.

— А сможешь провести? — спросил с надеждой Квинт Туллий Цицерон.

— Конечно, — заверил я и, чтобы окончательно успокоить его, пообещал: — Если не получится, сам отправлюсь к Цезарю.

Обещание дал с легкостью, потому что, если попадем в засаду, курьер погибнет первым, а легат будет последним, кто узнает о его смерти.

— Сейчас я напишу послание на греческом языке, чтобы враги не смогли прочитать, — решил он и сразу сел за столик, потянулся к листу пергамента.

— Лучше напиши на лоскуте светлой материи, — посоветовал я. — Если курьера остановят и обыщут, пергамент сразу выдаст его, а на лоскут не обратят внимание.

— Тоже верно! — как обычно с радостью согласился легат и крикнул рабу, чтобы оторвал кусок от чистой туники.

Как ни странно, сообщение написал не гекзаметром, коротко и емко. Видимо, графоманом становится от безделья.

Пока Квинт Туллий Цицерон писал, его раб сходил за другим рабом, который согласился рискнуть жизнью ради свободы и богатства. Это был хилый тип с унылым выражением лица. Я еще задался вопросом, что было первично — хилость или унылость? Такого уж точно не заподозрят в службе в римской армии.

— Зачем ты идешь в Самаробриву? — задал я проверочный вопрос.

— Так это… того… к родственникам… на зиму, бобыль я, — ответил он после долгого раздумья.

— А где был? — спросил я.

— Так это… — раба надолго перемкнуло, — …на заработках.

— На кого работал и что делал? — продолжил я допрос.

— Свояку помогал участок расчищать поле от леса и целину поднимать, — уже быстрее ответил он.

— Сколько он тебе заплатил? — поинтересовался я.

— Нисколько, свояк же! — быстро ответил он.

— Надо бы дать ему пару местных серебряных монет, — предложил я легату.

— Сейчас дам, у меня есть! — радостно сообщил Квинт Туллий Цицерон и пошел к сундуку, который стоял в дальнем углу комнаты барака.

Принес он целую пригоршню серебряных монет.

Я отобрал три эдуйские стоимостью в один асс, на аверсе которых человеческая голова, а на реверсе конь в прыжке, отдал их рабу:

— Это тебе заплатил свояк за работу, — и посоветовал: — Запомни, что говорил мне, и отвечай быстрее, когда будут спрашивать.

— Так и сделаю, господин! — покорно ответил он.

Затем передал ему лоскут с посланием и проинструктировал:

— Если найдут и спросят, что это такое, скажешь, что нашел на дороге.

— Да, господин! — шмыгнув носом, произнес раб.

Жизненный опыт подсказывал мне, что такой балбес, скорее всего, дойдет, если не начнет умничать, и получит свободу и деньги, но очень быстро лишится и того, и другого. Есть люди, к которым богатство и независимость не прилипают.

66

В каструме была лодка-плоскодонка. Ее сколотили в самые первые дни, чтобы ставить сети на реке. Их ставили и сейчас напротив приречной стороны каструма и трусили рано утром, вытаскивая лодку из каструма, а потом затаскивая. Поскольку в лодку помещалось всего три человека и пойманной рыбы хватало в лучшем случае на центурию, кельты не обращали на нее внимание. На противоположном берегу напротив каструма был пойменный луг, затапливаемый во время паводка. До нашего прихода нервии из ближней деревни косили на нем траву и пасли скот. Лес начинался метров через пятьсот от берега, на склоне холма. Местность хорошо просматривалась, поэтому враги держали там небольшой отряд в полсотни человек, который менялся каждый день. Так понимаю, это место было чем-то типа дома отдыха или почетной ссылки. В километре выше по течению находился брод, через который проходила дорога, и по нему в любой момент могла переправиться из вражеского лагеря помощь отряду.

На лодке нас перевез легионер, один из ее владельцев. Договорился с ним, что до рассвета будет ждать возле приметного куста, росшего на противоположном берегу. Если не вернусь этой ночью, приплывет следующей.

Раба тоже проинструктировал:

— Идешь за мной в пяти шагах. Я остановился — ты остановился, я присел — ты присел, я лег — ты лег. И все это молча. Начнется бой, падаешь и не шевелишься, чтобы я потом не искал тебя в темноте.

Он в черном плаще с накинутым на голову капюшоном, так что будет малозаметен, если ляжет на землю. На мне темная просторная одежда, которая не мешает бежать и сражаться. Доспехи оставил в каструме. Ночью скорость важнее средств защиты. Нижняя часть лица по-ковбойски скрыта под черным платком жены, завязанном на затылке. На спине закреплена сабля, за поясом торчит кинжал. Стараясь шагать бесшумно, идем в сторону холма. Луна взойдет во второй половине ночи, но и без нее достаточно светло, чтобы разглядеть его. Лагерь дежурившего здесь отряда расположен примерно посередине между рекой и холмом. Собираюсь обогнуть его вдоль леса. Если вдруг заметят, будет, где спрятаться. Впрочем, часовой у них всего один и сидит лицом к реке у почти затухшего костерка. Мы проходим траверз на него, после чего я ускоряю шаг. Даже если нас сейчас услышат, примут, скорее всего, за зверей, вышедших покормиться на луг.

Дорогу я чуть не пропустил. Если бы раб не кашлянул дважды, привлекая внимание, так бы и пошел дальше. Я остановился и обернулся.

— Дорога, — прошептал раб.

Была она мало наезжена, с полосой травы между колеями, поэтому и не заметил. Столько лет, если ни веков, хожу по таким дорогам, а все равно в подкорке у меня дорога — это асфальт или на худой конец брусчатка. Мы добрались по дороге до того места, где входила в лес.

— Иди до рассвета. На день спрячься в лесу, поспи и ночью опять иди. На второе утро отдохни до полудня, а потом выходи на дорогу и дальше двигайся в светлое время. Там уже тебя вряд ли примут за пособника римлян, — проинструктировал я во второй раз.

Раб пошел в сторону Самаробривы, а я — к лодке-плоскодонке, только на этот раз другим путем. Главное дело я сделал, поэтому могу развлечься малехо. Меня заинтересовал часовой. Сколько мы шли мимо него, ни разу не пошевелился. У меня появилось подозрение, что спит. Есть люди, которые умеют кемарить в любой позе, даже стоя. Аборигены по большей части деревенские жители, привыкшие рано ложиться и вставать, первая половина ночи для них — самое трудное время. К тому же, с дисциплиной у кельтов слабовато. В римской армии за сон на посту выпорют так, что дня три будешь лежать пластом на животе, а за рецидив могут сделать короче на голову.

Лагерь караульного отряда состоял из девяти шалашей, расставленных кривым полукругом. Почти у всех вход был завешен. Ночи уже холодные. Наверное, спят в шалашах вповалку, чтобы теплее было. Костер и место часового возле него были немного вынесены в сторону реки. Точнее, от костра остались тлеющие угли. Как я и подозревал, часовой спал. Я подумал, что и храпит он, но звуки доносились из шалаша. Кто-то делал глубокий, продолжительный вдох, трубя носоглоткой, затем замирал на несколько секунд, из-за чего создавалось впечатление, что проснулся, а потом немного быстрее выдыхал. Часовой тихо посапывал. Наверное, снится ему что-то очень приятное. Например, как казнит пленных римлян и делит их имущество.

Дождавшись, когда храпун начнет руладу, я ударил часового по затылку булыжником, прихваченным по пути. В этих краях, несмотря на то, что до моря далековато, часто попадаются обкатанные, округлые камни с гладкой поверхностью. Может быть, остались после прохода ледника. Они тяжелые и удобно ложатся в руку. Часовой издал хрюкающий звук и медленно завалился на правый бок. Убедившись, что нас никто не услышал, никто не проснулся, снял с головы вырубленного шерстяную шапку, затолкал ему в рот. Руки связал веревкой, которая была перекинута через правое плечо и пропущена под кожаный ремень у левого бока, и на ней висел короткий меч с деревянной рукояткой и в деревянных ножнах. Часовой долго не приходил в себя. Я, было, подумал, что перестарался и отправил его к праотцам, но на шее нащупал слабый пульс. Дождавшись, когда оглушенный зашевелился и тихо замычал набитым до отказа ртом, помог ему встать на ноги и, подгоняя уколами кинжала, повел к тому месту, где меня должна ждать лодка. Походка у пленного была, как у пьяного, и от него сильно разило потом. Страх имеет запах. Животные, особенно хищники, хорошо его чуют. Представляю, что подумают соратники, когда утром обнаружат его пропажу. Выберут, скорее всего, самый позорный вариант — дезертировал.

Лодочник тоже спал в неудобной позе на дне лодки. На его счастье наши враги не шляются по ночам возле каструма. Разбудил его пинком.

— Что?! — испуганно воскликнул он, вскинувшись и схватив весло.

— Утро проспишь, — спокойно произнес я.

— Не просплю! — уверенно заявил он.

Мы с пленником были переправлены на противоположный берег реки, к воротам, которые открыли для нас, а не заставили подниматься по валу, потому что сказал, что у меня срочное сообщение для легата. Наверное, решили, что веду курьера с весточкой от Гая Юлия Цезаря. Увидев, что это пленник, немного приуныли. Настроение в каструме радужным не назовешь. Большое количество погибших и еще большее раненых наводили на грустные мысли. Уже пошли разговоры, что пройтись под ярмом все-таки лучше, чем умереть. И это при том, что наши враги такое условие не выдвигали, а всего лишь предлагали сложить оружие и убраться с их земли.

Квинт Туллий Цицерон долго не хотел просыпаться. Его раб предлагал мне отложить встречу до утра, но у меня не было желание так долго возиться с пленником. К нему придется приставлять караул, напрягать своих подчиненных. Вышел легат в мятой тунике, а затем накинул на плечи красный шерстяной плащ, поданный рабом.

— Ты не смог провести курьера? — первым делом пробурчал Квинт Туллий Цицерон.

— Смог, он уже идет по дороге к Самаробриве, — ответил я. — На обратном пути захватил пленника. Уверен, что он сможет нам рассказать, откуда у них римские доспехи и карробаллисты.

— Так спроси его, — потребовал легат, который кельтский язык не знал и не считал нужным выучить.

— Ты из какого племени? — начал я допрос.

— Эбурон, — ответил пленник, приободрившийся, поняв, что убивать пока не будут.

На территории этого племени должен был зимовать четырнадцатый легион.

— Что стало с римским легионом? — задал я следующий вопрос.

— Мы его уничтожили! Весь! — гордо заявил он

— Ты тоже участвовал в сражении? — спросил я.

— Нет, я присоединился позже, когда шли сюда, — сообщил пленник.

Скорее всего, не врет, иначе бы обзавелся хорошим оружием и доспехами.

— Как твои соплеменники смогли захватить римский каструм? — продолжил я допрос.

Этот вопрос интересовал нас больше всего. Вдруг и у нас есть слабое место, о котором не догадываемся?!

— Они не захватывали. Наш вождь Амбиорикс пообещал, что позволит римлянам уйти с нашей земли с оружием и припасами, и, когда они поверили и зашли в узкое место, где не могли построиться, как обычно, наши напали на них со всех сторон и перебили! — радостно, позабыв, что в плену, похвастался эбурон.

Услышанное сильно поразило Квинта Туллия Цицерона. Как подозреваю, он собирался еще немного подождать Гая Юлия Цезаря, а если тот не придет на помощь, договориться с Амбиориксом, который командовал соединенными силами кельтов, напавших на нас, и увести легион в Самаробриву и дальше, если она захвачена, как нам говорили враги. Значит, придется биться до конца. Уж лучше умереть в бою, чем мучительной смертью в плену.

— Спроси, какие еще каструмы они захватили? — потребовал легат.

— Больше никаких, — ответил пленник. — Когда захватим ваш, пойдем на помощь треверам, которые осаждают каструм на их земле, а потом все вместе — на вашего Цезаря!

На землях треверов расположился на зиму с десятым легионом Тит Лабиен, старый, опытный вояка. Его вряд ли поймают на такую дешевую уловку.

— Убей этого дурака! — сердито приказал Квинт Туллий Цицерон, обычно мягкий по отношению к пленным.

Пачкать руки и не только убийством безоружного я не стал, перепоручил это центуриону, подразделение которого стояло в карауле на форуме, в том числе охраняло и жилище легата. Звукоизоляция в деревянных домах не очень. Легионеры, стоявшие на часах возле входа в жилье легата, услышали допрос и пересказали соратникам, поэтому пленника убивали сразу несколько человек, как догадываюсь, именно те, кто громче и чаще других ратовал за то, чтобы сдаться.

67

На седьмой день осады с раннего утра задул шквалистый ветер. С северо-запада налетали порывы силой баллов до девяти, гнули деревья, срывая сухие листья. Моя палатка стояла под защитой вала и конюшни, так что о том, что ветер разгулялся не на шутку, я узнал, когда выбрался наружу. В палатке я спал с левого края, Тили — с правого, а Синни с детьми посередине. В тесноте, зато не так холодно. Умывшись, я поднялся на вал, чтобы посмотреть, каковы планы у врагов на сегодняшний день, и убить время, пока жены готовят завтрак. Вчера эбуроны и их союзники занимались рытьем рва и насыпкой вала с трех сторон, чтобы не дать нам возможности покинуть каструм. Делали все по стандартам римлян. Видимо, работами руководил кто-то, кто служил в римской армии. Шанцевого инструмента у них не хватало, поэтому ковыряли землю мечами и выносили грунт в щитах. Народа у них много, так что управились часа за три-четыре. Сегодня они подтаскивали к каструму катапульты и баллисты. Наверное, решили потренироваться, чтобы не совсем уж без дела провести день.

Я сидел у палатки, завтракал копченым окороком из дикого кабана, заготовленным еще до осады, когда над головой пролетел стрела из катапульты. Поскольку моя палатка стоит неподалеку от ближней к врагу, длинной стороны вала, попасть в нее из катапульты и даже из баллисты можно только теоретически, так что особо не переживал бы, если бы к стреле не был привязан пучок тлеющей соломы. Во время полета пламя прибилось, но после приземления наверняка разгорится. Следом прилетела еще одна стрела, потом еще… Вскоре к ним добавились тлеющие поленья и чурочки, запущенные баллистами. Некоторые падали на соломенные крыши бараков и других построек. Благодаря сильному ветру, пламя разгоралось быстро. Вскоре полыхали весь центр и приречные постройки. По приказу префекта каструма открыли приречные ворота, легионеры построились в несколько цепочек и начали передавать самые разные емкости с водой, которой пытались залить горящие строения. Когда ветер затихал, огонь тоже сникал, из-за чего создавалось впечатление, что вот-вот будет потушен. Налетал следующий шквал — и языки пламени взметались вверх и загибались в сторону реки. До конюшни огонь пока не добрался, потому что ветер был от нас и, к тому же, к нам не задувал, но всякое могло случиться, поэтому я сказал женам, чтобы собрали самое ценное и замочили в воде одеяла и платки. Самым неприятным в этой ситуации было то, что путь к реке затруднен. Пылают не только бараки на приречной линии, но и пара башен на валу. Придется прорываться через огонь, накрывшись мокрыми одеялами, чтобы не обгореть, и дыша через мокрые платки, чтобы не угореть.

Увидев, что полыхает у нас сильно, враги пошли в атаку, правильно рассчитав, что если мы сильно увлечены тушением пожара, то не сможет отбиться, а если все бросятся защищать каструм, некому будет бороться с огнем. Я занял место на башне и, не жалея стрел, начал убивать до того, как враги добрались до вала. Самые резвые уже погибли в предыдущие дни, а остальные быстро сникают, когда видят, как рядом падают мертвые соратники. Две стрелы потратил на рослого и крепкого кельта, наступавшего без шлема. Волосы у него были наизвесткованы, как бы вставшие дыбом. Он размахивал спатой и громкими криками подбадривал соратников. На нашу сторону он наступал впервые, иначе бы я запомнил и не только запомнил. От первой стрелы он уклонился. Зато вторая угодила в левый глаз и вышла справа выше уха. Нормальный человек от такой раны сразу бы загнулся, а этот в горячке отбросил щит, умудрился выдернуть стрелу и, повернув в мою строну залитое кровью лицо с длинными усами, что-то прокричал. Наверное, пожелание долгой и счастливой жизни. Сделав еще пару шагов, рухнул ниц. Его падение стало сигналом для наступавших рядом: они дружно побежали в обратную сторону. За ними последовали и остальные.

Чуть дольше нападение продолжалось у длинной стены каструма, к которой враги подкатили деревянную башню, изготовленную по римским стандартам. Начали сколачивать ее на третий день, вчера закончили и сегодня решили применить в деле. Поскольку опыта не было, толку от нее оказалось мало. Докатив до рва, застряли в нем. Засевшие на верхней ее площадке лучники убили двух легионеров и ранили еще несколько, после чего римляне спрятались в укрытиях, предложив врагам подкатить башню ближе, если сумеют. К тому времени она начала крениться вправо. Наши враги попробовали откатить ее, не смогли, после чего бросили и отступили. Два легионера спустились с вала, подожгли башню изнутри. Горела она ярко.

Короткая атака все-таки принесла кое-какую пользу нашим врагам. Поскольку большая часть римский воинов разошлась по своим местам для защиты каструма, оставшиеся тушить пожар не справились. Пламя перекинулось еще на несколько построек и сожгло их. Уцелели только строения на дальней от реки линии за исключением одного, стоявшего рядом с домом легата, который, как мне показалось, полыхал лучше всех. По крайней мере, пламя поднималось выше, чем над другими пылающими строениями. Видимо, легионеры не пожалели соломы на его крышу, чтобы Квинт Туллий Цицерон мог зимой в тепле и уюте строчить гекзаметром трагедии.

До вечера мы занимались тушением того, что догорало, и подсчетом того, что удалось спасти. Подсчеты наводили на грустные мысли. Запасов еды осталось, самое большее, на месяц. Сгорели не только казармы, но и большая часть палаток. Поскольку мы не могли выйти из каструма, даже шалаши не из чего было построить. Многим легионерам придется спать под открытым небом. Как и лошадям, потому что конюшню заняли легионеры из бараков, в два из которых заселились легат и старшие офицеры и еще два отвели под склад уцелевшего провианта и других припасов. Моя палатка, которая раньше вызывала насмешки, теперь стала мечтой многих обитателей каструма.

68

Поняв, что даже пожар на заставил нас сдаться, Амбиорикс прислал переговорщика. Это был пожилой бородатый пузатый эбурон с серебряной гривной на толстой шее. У кельтов сейчас полнота считается признаком богатства, особенно у женщин. Меня позвали на роль переводчика. Видимо, Квинт Туллий Цицерон считал предстоящие переговоры очень важными и не доверял штатному переводчику-эдую.

После обмена приветствиями переговорщик хорошо поставленным, бархатистым голосом, с которым надо девок уговаривать, произнес речь:

— Мы не враги римлянам. Мы только против того, что ваша армия оставалась на зиму в наших землях. Иначе это превратится в привычку, вы никогда не уйдете отсюда. Здесь нет ваших врагов, так что незачем зимовать, возвращайтесь к себе. С этим согласен весь наш народ. Все племена взялись за оружие. На помощь нам пришли германцы. Лагерь на нашей земле мы захватили. Остальные сейчас осаждены так же, как этот. Вам никто не поможет. Но мы не хотим воевать с римлянами. Мы желаем быть вашими друзьями. Поэтому предлагаем покинуть этот лагерь с оружием и всем имуществом. Идите к себе домой, никто вас не тронет.

— Точно так же, как не тронули четырнадцатый легион? — задал я уточняющий вопрос, после того, как закончил перевод, и упредив ответ легата.

Переговорщик, не смутившись, сказал:

— Они первыми напали на наш отряд.

Я перевел свой вопрос и его ответ Квинту Туллию Цицерону.

Тот прокашлялся и, напоминая неумелого актера, произнес напыщенно:

— Римский народ не принимает условия от вооруженных врагов! Если хотите остаться нашими друзьями, сперва сложите оружие, выдайте зачинщиков мятежа и виновных в уничтожении четырнадцатого легиона! Тогда я похлопочу за вас перед Цезарем! Может быть, он простит вас, прислушается к вашим желаниям!

Поскольку, вопреки чаяниям переговорщика, мы знали, как был заманен в ловушку четырнадцатый легион, прельщать нас дальше не имело смысла, поэтому он пообещал передать слова легата своим вождям и удалился.

Шли дни, а помощь нам не приходила. Наверное, остальные каструмы были в такой же осаде, как наш. Кельты больше не нападали. Решили, не теряя понапрасну людей, взять нас измором. Изредка к валу приближались всадники и пехотинцы, выкрикивали угрозы и оскорбления, метали дротики, стреляли из луков или пращ и, разрядившись, уматывали в свой лагерь. Квинт Туллий Цицерон отправил еще двух посыльных, пообещав им по десять тысяч денариев, но обоих кельты схватили и казнили напротив длинной стороны каструма, чтобы видело как можно большее количество осажденных. Убивали медленно, чтобы жертва подольше и погромче орала от боли. Можно было не смотреть на казнь, крики были слышны даже на берегу реки. После этого желающих отправиться с весточкой к Гаю Юлию Цезарю больше не было.

С едой становилось все хуже, паек урезали наполовину, а на моей шее сидело трое взрослых и двое детей, поэтому изготовил спиннинг и занялся рыбалкой. Кельты не мешали, понимая, что пойманного мной не хватит на три с половиной тысячи человек. Вода была холодная, рыба попадалась редко, но худо-бедно не голодали. Заодно соорудил и спрятал в кустах большой плот. Сказал, что нужен мне для рыбалки, а на самом деле для срочной эвакуации. На этом плоту можно было увезти все мое семейство, включая слугу Гленна, а я как-нибудь в спасательном жилете поплыву рядом. К тому же, к плоту можно будет привязать лошадей, чтобы потом не ловить их на противоположном берегу.

Я лежал в палатке и продумывал планы на будущее — куда податься, если сумею вырваться без существенных потерь из осады, и чем заняться? — отдавая предпочтение какому-нибудь приморскому городу в Провинции, чтобы не появилось желание еще раз сплавать на остров Британия за оловом, когда к Синни обратился легионер с вопросом, где я.

— Что надо? — крикнул я из палатки.

Выбираться наружу без важного повода у меня не было желания.

— Мне сказали, что ты читать умеешь, — сказал легионер, подойдя к палатке. — Я тут пилум нашел, попал в башню и застрял, а к нему пергамент привязан с какими-то каракулями. Может, что-то важное, а может, и нет, я грамоте не обучен.

— Давай сюда, — потребовал я, выбираясь из палатки.

Написано было на греческом языке. Гай Юлий Цезарь извещал, что идет нам на помощь, просил проявить мужество и продержаться до его прихода.

Увидев улыбку на моем лице, легионер спросил:

— Что там написано?

— Цезарь идет к нам! — крикнул я громко, чтобы слышали все, кто стоял неподалеку от палатки. — Пойдем к легату, — сказал я легионеру, — он наградит тебя.

Квинт Туллий Цицерон отвалил сотню денариев за радостную весть и сразу приказал трубить большой сбор. Когда воины построились, легат, сразу переводя на латынь, зачитал короткое послание командующего армией. Весть уже успела разлететься по каструму, и все равно легионеры заорали радостно, будто только сейчас узнали. Орали от радости даже часовые на вышках.

Наши крики вызвали переполох во вражеском лагере. Несколько небольших конных отрядов прискакали к каструму, повертелись возле него, убедились, что мы не собираемся атаковать, и убрались восвояси. Судя по их поведению, не знают, что к нам идет помощь. Что ж, получат неприятный нежданчик.

Вечером легат позвал меня в гости. В одном из бараков ему был выгорожена двумя воловьими шкурами небольшая коморка. Там за кубком вина, которое теперь можно было не жалеть, мы долго беседовали о греческой и римской литературе, в том числе и в первую очередь о творчестве самого яркого ее представителя — Квинта Туллия Цицерона.

Как бы между прочим, я сказал:

— Мне кажется, у твоего старшего брата Марка тоже есть литературный талант. Я читал его речи в суде. Это образец ораторского искусства.

— О чем ты говоришь?! — возмущенно воскликнул младший брат. — Если бы слушал эти речи, а не читал тщательно подправленные варианты, ты бы ни за что не счел его талантливым!

Я, действительно, не слышал их. Может быть, мой собеседник прав. Однако история распорядится иначе: Квинта Туллия Цицерона будут упоминать только узкие специалисты и только, как брата знаменитого оратора и философа Марка Туллия Цицерона. Не знаю, сохранится хоть что-нибудь из его бездарных произведений, но раньше они мне не попадались. Я даже не знал, что у Марка был младший брат-поэт. Зато старшего в институте читал с удовольствием. Мне кажется, он был, кроме всего прочего, еще и основателем детективного жанра.

69

Время шло, а Гай Юлий Цезарь не появлялся, и вестей от него больше не было. Радостное настроение начало постепенно улетучиваться. Все чаще я видел, как воины римской армии приносили жертвы своим богам, у кого какие были. Впрочем, римляне терпимы к чужим. Исходя из того, чем заведовал бог дикарей, ему присваивали имя римского, занимавшегося тем же. Римляне искренне верят, что боги у всех одни, просто некультурные племена называют неправильно, и задача избранного народа устранить это недоразумение.

Все изменилось одним прекрасным утром. Предыдущие два дня шел дождь, мелкий, холодный и нудный, а этот выдался солнечным и теплым. Я сидел возле своей палатки, жевал холодную рыбу, сваренную вечером. Это была щука, которую за жадность боги напичкали дополнительным набором мелких костей. Я быстро устал сплевывать их, даже аппетит пропал. Рыбу получше — окуней — отдаем детям. И тут на валу заорали радостно сразу несколько часовых.

Наша сторона дальняя от дороги, так что армию Гая Юлия Цезаря они увидели бы последними, поэтому я крикнул:

— Чего орете?!

— Галлы уходят! — радостно сообщил часовой с ближней вышки.

Кельты, действительно, сняли осаду. Более того, шли в сторону Самаробривы. Не трудно было сделать вывод, что направляются навстречу римским легионам, которые спешат нам на помощь.

Я вернулся к палатке, отодвинул деревянную миску с вареной рыбой и сказал Синни:

— Отрежь мне большой кусок копченого окорока.

Этот окорок мы хранили на черный день, на дорогу. Пища калорийная и занимает сравнительно мало места. К окороку жена дала и большую краюху хлеба. Теперь незачем экономить. Чуть позже, когда кельты уберутся подальше, съезжу на охоту, привезу свежего мяса, по которому соскучился.

Квинт Туллий Цицерон, опасаясь ловушки, послал вслед за кельтами турму. Они вернулись через пару часов и привезли «языка», который подтвердил, что наши враги собираются дать генеральное сражение Гаю Юлию Цезарю, который с маленькой армией движется к нашему каструму. Амбиорикс убедил кельтов, что разделаются с таким слабым противником на раз-два, как с четырнадцатым легионом. Он ведь, в отличие от меня, не читал учебник истории и не догадывался, что сражаться придется с непобедимым полководцем. Получив эти сведения, легату одиннадцатого легиона даже в голову не пришло отправиться вслед за кельтами, чтобы помочь Гаю Юлию Цезарю. Кстати, весьма распространенная черта у поэтов — непоколебимая уверенность, что все должны помогать им просто так и без взаимности, что абсолютно не мешает считать этих всех черствыми и неблагодарными скотами.

Половина легиона сразу пошла заготавливать лес на бараки. Спать на земле под открытым небом, особенно в дождь, никому не нравится. Моих подчиненных подпрягли с помощью лошадей перетаскивать бревна, а я отправился на охоту. Брошенный вражеский лагерь объехал по большой дуге, потому что воняло от него, как от запущенного общественного сортира. Подозреваю, что именно из-за этой вони все парно- и непарнокопытные убрались как можно дальше. Стадо оленей я нашел лишь километрах в пяти, хотя раньше хватало проехать два-три. Подстрелил самца-перволетка, который еще не обзавелся рогами. У таких мясо вкуснее, чем у взрослых особей. Он сосал мать, причем оба были так увлечены этим процессом, что подпустили меня метров на шестьдесят. Моя стрела прошила насквозь его тело позади левой лопатки и воткнулась в землю. Олешек подпрыгнул вверх, упал на подогнувшиеся ноги, кувыркнулся, кое-как встал и попробовал бежать вслед за ломанувшимся стадом, ведомым старым самцом с ветвистыми рогами. Хватило сосунка метров на двадцать, после чего завалился на бок. Когда я подошел, он уже был мертв. Я перерезал горло, чтобы стекла кровь, после чего подобрал стрелу и сходил за лошадью.

Весил перволетка килограмм семьдесят. Окорока закоптим, часть мяса отдам легионеру, который подрабатывает кожемякой, чтобы выделал шкуру, часть обменяем на другие продукты, а остальное моя семья уплетет за пару дней. Жены сошьют из выделанной шкуры какую-нибудь одежду или конскую сбрую на продажу и заработают несколько сестерциев. Легион — это заодно и многоцелевой производственный комплекс, и товарный рынок, почти на все есть спрос и предложение.

70

То ли Квинта Туллий Цицерона замучила совесть, в чем сильно сомневаюсь, то ли он боялся, что Гай Юлий Цезарь не осилит врагов, и нам придется опять сидеть в осаде, к которой надо подготовиться, но послал мою турму на разведку с приказом при возможности повидаться с главнокомандующим и доложить ему о ситуации в нашем каструме. Я с удовольствием отправился выполнять этот приказ, потому что раньше легат запрещал отъезжать от каструма далеко, боялся нападения, а нам не помешали бы трофеи. Если расправимся с взбунтовавшими кельтами, в чем был уверен, приедут купцы, привезут много всего нужного, а на покупку потребуются деньги или товары.

День был хмурый, небо затянуто тяжелыми, темными тучами. Дождь собирался, собирался, но так и не пролился. Наверное, увлекся увиденным на земле, решил не мешать. Ехали мы по утрамбованной дороге. Там, где прошла многотысячная армия, остается голая земля. Даже на обочинах не осталось сухой травы. Такое впечатление, что вместе с воинами перемещалась саранча. Я предполагал, что ехать нам придется до вечера, потому что дым от пожаров, которые устраивала армия Гая Юлия Цезаря, видимо, чтобы подбодрить нас, были видны вдалеке. Оказалось, что она намного ближе. Еще до полудня вернулся один из воинов передового дозора и доложил, что впереди долина, на дальнем конце которой кельты атакуют римский каструм.

Долина была длинной и широкой. По ней протекала речушка, как бы отсекая ближнюю к нам треть. На этой трети располагался вражеский лагерь. В середине стояли арбы, в том числе карробаллисты, и несколько палаток, захваченных у четырнадцатого легиона. Охраняли лагерь с полсотни человек, скорее всего, раненые и больные. Остальные были в дальней трети долины, где на невысоком холме располагался римский каструм. Я предполагал, что Гай Юлий Цезарь приведет от четырех до шести легионов. Каструм на холме был маловат даже для одного легиона. Скорее всего, проконсул собрал тех, кто был под рукой, и поспешил на помощь нам. Как бы одиннадцатому легиону не пришлось выручать его. Эбуроны и их союзники штурмовали каструм со всех сторон. Было их много. Точно не скажу, но от десяти до двадцати тысяч. Одному легиону трудно будет справиться с ними.

Я решил помочь Гаю Юлию Цезарю, отвлечь на себя часть вражеских сил тем же способом, каким помогал его дяде Гаю Марию. Заодно поживимся. Не зря же мы пёрлись в такую даль!

— Дуфф, атакуешь со своей декурией ближний край, Кон — середину, а я займусь дальним. Сначала разгоняем охрану и только потом грабим. Быть внимательными и сильно не нагружаться. Как только пошлют отряд на нас, сразу отступаем, — приказал я.

Враги сперва приняли нас за своих. Только когда воины из декурии Дуффа, первыми добравшиеся до них, начали убивать, поняли свою ошибку. Кое-кто слишком поздно. Их было больше, при желании могли бы оказать достойное сопротивление, спрятавшись за арбы, но не стали, ломанулись на противоположный берег, пересекая речушку по пояс в воде. Может быть, решили, что мы передовой отряд одиннадцатого легиона, который пришел на помощь своему главнокомандующему.

Я никого не убил. Да и не гонялся. Это кельтам за счастье грохнуть как можно больше врагов. Для меня уже давно война — это бизнес. Стремный, конечно, зато очень прибыльный. Вот и сейчас я заметил на одной из арб аквилу (орла) четырнадцатого легиона. Штандарт был воткнут возле сиденья возницы. Птица с расправленными крыльями была из серебра, покрытого золотом в римском духе, на шесте, украшенном железными кольцами. Орел считается символом Юпитера. Ввел такой штандарт Гай Марий. До него у каждого легиона был свой зверь или птица. В легионе его несет аквилифер — второй человек в первой когорте после примипила (старшего центуриона первой когорты и, как следствие, всего легиона), старый опытный воин, освобожденный от всех работ и караулов. Потеря аквилы считается бесчестьем, гневом бога Юпитера. Легион сразу расформировывают. Мои подчиненные не знали этого и не обратили на нее внимание. Я же не стал собирать закопченные котлы и дешевые тряпки, схватил первым делом аквилу. Она компакта, весит мало, а стоит очень дорого.

Мои подчиненные суетливо хватали барахло, какое попадалось под руку, паковали в узлы, крепили на лошадях. Кстати, очень увлекательное занятие, особенно в первые разы. Глаза разбегаются и руки трясутся от жадности. Халява, сэр! Настолько затягивает, что забываешь следить за обстановкой. Я старый грабитель, поэтому без спешки разъезжал между арбами, поднимал наконечником пики шкуры, накрывавшие поклажу, ворошил ее, выискивая что-нибудь действительно ценное. Нашел штуку красной материи, которая сгодится моим женам на туники, набор из четырех серебряных чаш, видимо, кельтских, потому что с барельефом в виде цветков на длинном стебле, и нож с рукояткой и ножнами из черного дерева. Не забывал и поглядывать на врагов, штурмовавших каструм, поэтому не пропустил момент, когда они двинулись в нашу сторону.

— Эй, заканчиваем, уходим! — крикнул я своим подчиненным.

Они с сожалением отрывались от такого притягательного занятия, подъезжали ко мне. Враги были еще далеко, так что мы не торопились. Я уж было собирался погнать коня галопом, чтобы оторваться от преследователей, когда заметил, что движутся эбуроны и их союзники не к обозу, а кто к дороге, проходившей рядом с его южным краем, кто сразу в лес. Тут до меня дошло, что они не на нас собрались напасть, а удирают. С десяток римских когорт уже вышли сразу из четырех ворот каструма и надавили на осаждавших, а другие продолжали выходить. Их было больше, чем обычно помещается в римском укреплении такого размера, самое малое пара легионов. Шагая в ногу, когорты шли на врага, который стремительно разбегался. У меня появилось мнение, что кельты умеют нападать только на тех, кто защищается пассивно. Как только их контратакуют, сразу убегают, потому что рожденный атаковать защищаться не умеет.

— За мной! — крикнул я своим подчиненным и повел их на толпу, бегущую в сторону обоза.

Главное — не оказаться у них на пути, иначе сомнут. Испуганный ломится вперед, снося все на своем пути. Мы подождали, когда они пересекут реку, после чего зашли с фланга и принялись колоть и рубить не оказывавших сопротивление врагов. Судя по небольшим круглым щитам, это были нервии, вроде бы отважные воины. Паника, охватившая стадо, даже хладнокровных смельчаков превращает в истеричных трусов. Я догонял их и поражал пикой. Чем больше перебьем здесь, тем меньше хлопот у нас будет на их земле. Остановился только перед лесом, в котором успела скрыться часть врагов.

— Возвращаемся к обозу! — крикнул я своим подчиненным, которые никак не могли утолить основной инстинкт, догоняли и убивали врагов.

Долина позади нас была усеяна трупами. Мои воины останавливались и снимали ценное орудие и доспехи с убитых. Эта добыча была более ценной, чем то, что они нашли в обозе.

— Отберите несколько арб и грузите на них всю добычу. Потом поделим, — приказал я.

Троих воинов послал за волами, которые уныло паслись севернее вражеского лагеря, почти не обращая внимания на пробегавших мимо людей, а сам поехал навстречу приближающимся когортам. Римлянам уже никто не оказывал сопротивление, но, переполненные радостью победы, они никак не могли остановиться, двигались вперед. Вода в реке была коню по брюхо, из-за чего он недовольно всхрапывал и пытался развернуться. Подогнал его шпорами, заставил выбраться на противоположный берег, после чего неспешно поехал к ближней когорте, которой оставалось пройти до реки метров двести. Видимо, мое появление и/или нежелание лезть в холодную воду наконец-то выключило боевой порыв в римлянах. Сперва остановилась ближняя когорта, а за ней и остальные.

Я подъехал к пилосу приору — командиру первой центурии когорты и, следовательно, всей когорты — стоявшему правофланговым в первой шеренге, и спросил:

— Где Цезарь? У меня послание к нему от Цицерона.

— Был позади нас, — ответил центурион.

Тут я сам заметил проконсула, который со свитой в сотню всадников, скакал в нашу сторону. На нем были позолоченные шлем с тремя белыми страусовыми перьями и панцирь. Такие заметишь издали даже в пасмурный день. Я поехал навстречу. Завидев меня, Гай Юлий Цезарь остановил коня.

— Поздравляю с очередной блестящей победой над многократно превосходящим противником! — искренне произнес я.

Главнокомандующий улыбнулся радостно, как ребенок, и похвалил в ответ:

— Ты, как вижу, тоже славно поучаствовал в сражении!

— И даже захватил ценный трофей, — сказал я и протянул ему аквилу. — Орел вернулся в родное гнездо.

— Этот трофей бесценен! — воскликнул Гай Юлий Цезарь и, подняв штандарт над головой, провозгласил торжественно: — Четырнадцатый легион опять с нами, соратники!

Он всегда называл своих подчиненных не воинами, как остальные командующие, а именно соратниками. Мелочь, но легионерам это очень льстило. Конная свита и стоявшие неподалеку пехотинцы, услышавшие его, заорали так, что у меня в ушах зазвенело.

71

За аквилу я был премирован десятью тысячами денариев. Это зарплата центуриона за год. Награждение происходило на поле возле нашего зимнего каструма. Два легиона, пришедшие с Гаем Юлием Цезарем, расположились во временном, построенном на месте лагеря осаждавших нас кельтов, даже частично использовали сделанные ими ров и вал. Одиннадцатый легион должен был присоединиться к армии проконсула и отправиться на помощь Титу Лабиену, но от того пришло известие, что, узнав о разгроме эбуронов с союзниками, треверы передумали нападать на каструм десятого легиона, разошлись по своим деревням. Остался лишь не представлявший реальной угрозы, конный отряд под командованием Индутиомара, тестя предыдущего вождя Кингеторига, сторонника римлян, который был изгнан из племени и присоединился к нашей армии. Гай Юлий Цезарь принял решение вернуть легионы в зимние каструмы. Брошенный его армией временный каструм легионеры одиннадцатого легиона быстро разобрали и пустили на укрепление нашего и строительство домов для семейных по обе стороны дороги, ведущей к главным воротам. В одном из этих домов я и провел большую часть зимы.

Был уверен, что в праздной суете проживу здесь до середины весны, когда подрастет трава, необходимая для корма лошадей, после чего и отправимся с кем-нибудь воевать. К тому времени мы уже знали, что Индутиомар, вождь взбунтовавшихся треверов, убит воинами Тита Лабиена. Желающего стать следующей жертвой не было. Ничего, Гай Юлий Цезарь найдет такого и не одного. Как я заметил, он вжился в роль непобедимого полководца и, пока не найдет другую игру, не бросит эту. Хотят кельты играть с ним в войнушку или не хотят, а придется. Если бы проконсул отправился на зиму в Рим, то так бы и было. Там бы он увлекся политическими играми, интригами и позабыл бы на какое-то время о войне. К нашему несчастью, Гай Юлий Цезарь остался зимовать в Самаробриве. Интриговал он с помощью писем, которые пока что перемещаются со скоростью ленивого всадника или даже пешехода, что скучно, как бокс по переписке, поэтому быстро надоело, и в середине февраля главнокомандующий решил развлечься. Врагами были назначены нервии. Во-первых и во-вторых, они были ближе остальных. В-третьих, победить их было легко, потому что они прячутся в лесах и на болотах, генерального сражения не дают, и победу можно объявить в любой момент, когда играть в войнушку надоест.

Одиннадцатый легион, как сильно пострадавший во время осады, был оставлен в каструме за исключением конницы. Все пять турм были присоединены к четырем легионам, с которыми Гай Юлий Цезарь отправился усмирять смирившихся нервиев. Мы были переданы в подчинение префекту конницы Авлу Форию, который, как обычно, зимовал с двенадцатым легионом. Я из первого декуриона первой турмы и, как следствие, командира всей конницы одиннадцатого легиона, превратился в первого декуриона пятой турмы. Четыре турмы двенадцатого легиона стали выше нас, хотя имели меньше боевого опыта. Впрочем, это уже не играло роли, потому что конницей командовал префект. Хоть и говорят, что дуракам легче подчиняться, чем ими командовать, большую часть мудрых приказов Авла Фория я исполнял ровно настолько, чтобы ко мне невозможно было придраться. Этому меня научили в мореходке. Главное — не спорить, не доказывать правоту. Взял под козырек, сказал «Есть!» — и пошел заниматься своими делами. Впрочем, римляне пока что не берут под козырек, но уже приветствуют старших командиров поднятой рукой, согнутой в локте.

Главным делом моей турмы в этой кампании была добыча трофеев и пропитания. Нервии живут бедненько. Взять с них по большому счету нечего. Рабов захватывать тоже не имело смысла, потому что их забирал главнокомандующий, продавал на аукционе, а деньги распределял, как считал нужным. Мы предпочитали захватывать стада коров и продать их трибуну Спурию Эбуцию Кару. Вторая часть этой операции становилась с каждым днем все труднее. Скот был основной добычей всей армии, каждый отряд после рейда пригонял стадо, и легионеры отказывались покупать свежее мясо, потому что хватало захваченного.

В итоге через две недели конница одиннадцатого легиона вернулась в зимний каструм, лишь немного подправив свое материальное положение. Моя турма пригнала стадо коров, по две на брата. Продать их было некому, а отпустить жаба давила. Весну встретили с собственным молоком, из которого мои жены делали масло и сыр и продавали легионерам. Хоть какая-то копейка, точнее, асска капала.

Денег у меня уже накопилось достаточно, чтобы купить небольшое имение на берегу моря и осесть там. Сдерживала мысль, что сразу потянет в плаванье, попаду в шторм и… К тому же, неплохо было бы получить римское гражданство, которое давало много преимуществ, и также вернуться на Апеннинский полуостров вместе с Гаем Юлием Цезарем. Наверняка после захвата власти он щедро наградит свою армию, поделится отобранным у побежденных. У него поразительная тяга к широким жестам за чужой счет. Вот тогда и свалю на гражданку.

Глава 5

72

С начала апреля большая часть римской армии шлялась по лесам и болотам в землях менапиев, которые оставались единственным кельтским племенем, до сих пор не покорившимся Гаю Юлию Цезарю. Мне кажется, именно из-за этого он и отправился к ним с пятью легионами. В сравнение с эдуями и даже ремами, народ этот дикий и бедный. Да и на какие шиши им приобретать блага цивилизации, если живут на малоплодородных землях, отвоеванных у лесов и болот?! Самой ценной добычей был их немногочисленный скот и они сами, поскольку всех захваченных сразу продавали в рабство. Вместе с обозом армии двигались несколько работорговцев со своими большими отрядами надсмотрщиков и скупали пленных оптом и в розницу.

Я быстро нашел общий язык с одним из них. Звали его Гаструбал Пупий. Судя по имени, предки были карфагенянами, но родовое имя римское плебейское. Я предложил ему рабов по двести сестерциев за голову. На аукционе продавались дороже в полтора-два раза, поэтому рабовладелец согласился. Если мы захватывали пленных, то прятали в лесу неподалеку от каструма и сообщали Гаструбалу Пупию, где их забрать ночью. Рабовладельцы и купцы ночевали за пределами каструма, если не было явной угрозы нападения. Утром он отдавал мне деньги, которые я делил между воинами турмы.

Так и не добившись покорности менапиев, которые, как догадываюсь, и рады бы, но живут небольшими родами, нет у них вождей, представляющих интересы всего племени, некому договариваться с римлянами, и поняв, что ни славы, ни богатства на их землях не добудешь, Гай Юлий Цезарь отправился гонять треверов, которых было больше и жили богаче. Одиннадцатый легион пошел с ним, кроме моей турмы. Как раз в это время вернулся из Рима Децим Юний Брут. Квинта Туллий Цицерона отправили командовать четырнадцатым легионом, набранным в начале весны и отправленным на помощь проконсулу.

Когда пришел посыльный от сдавшего дела легата, я был уверен, что хочет на прощанье потерзать мои уши очередным своим опусом. Весной у него случилось творческое обострение. Трагедии пёк, как пирожки.

Квинт Туллий Цицерон встретил меня у порога, приобнял за плечи и повел к триклиниям, на которых мы зимой частенько пировали и вели умные речи об искусстве, если о нем вообще можно говорить умно, а не эмоционально.

— Ты, наверное, знаешь уже, что меня назначили командиром четырнадцатого легиона, — начал он на ходу и продолжил, когда мы улеглись перед столиками, на которых были приготовлены чаши с вином и блюда с медовыми коржами, которые так любил хозяин. — Я всячески отпирался, хотел съездить в Рим, но ты же знаешь Цезаря! Нет, я должен остаться, помочь ему усмирить галлов!

Да-да, именно так Гай Юлий Цезарь и сказал, ни капли сомнения! Уж кто-кто, а проконсул очень хорошо разбирался в людях, судя по тому, как точно подбирал командиров для выполнения разных задач. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Квинт Туллий Цицерон такой же бездарный военачальник, как и поэт. Зачем-то ему надо было держать младшего брата знаменитого оратора возле себя. Может быть, в качестве заложника, чтобы старший не задурил.

— Попробуй вино, Брут привез, угостил меня, — сменив тему, предложил вновь испеченный легат четырнадцатого легиона.

Вино оказалось очень хорошим, для этих мест и вовсе прекрасным. Его вкус наводил на мысль, что хозяин пытается подсластить пилюлю, которую сейчас придется проглотить гостю.

— Хорошее вино, правда?! — произнес он и перешел к пилюле, то есть к делу: — В четырнадцатом легионе совсем нет конницы. Цезарь предложил набрать ее у эдуев. Все равно мне ехать в их земли, встречать легион. Я поставил ему условие, что возьму одну турму из одиннадцатого легиона. Мне нужен хоть кто-то, на кого могу положиться. Он согласился, — и тоном, с каким ребенку предлагают угадать, в правой руке конфета или нет, задал вопрос: — Угадай, кого я выпросил?!

Я собирался тяжело вздохнуть, но поймал себя на мысли, что после отъезда Квинта Туллия Цицерона мне бы не хватало вечерних посиделок, разговоров о греческой и римской литературе. От общения с необразованными кельтами я начал тупеть. К тому же, мой собеседник был хорошим критиком. Он легко определял сильные и слабые стороны любого литературного произведения и, что немаловажно, умел быть объективным. Самое забавное, что те же самые недостатки в своих опусах он не видел абсолютно. Я называю это авторской слепотой.

— С удовольствием продолжу служить под твоим командованием! — с первой попытки угадал я. — Только хотел бы проконтролировать набор всадников.

— Вот и хорошо! — искренне обрадовался он. — Тебе командовать конницей, так что сам наберешь, кого считаешь нужным. Я полностью доверяю тебе!

— Сколько турм надо набрать? — спросил я.

— Желательно десять, но хотя бы, сколько сможешь, — ответил Квинт Туллий Цицерон. — Цезарь сам сказал, что выгреб уже всех эдуев, способных сидеть в седле, так что нам придется добирать крохи.

Так я со своей турмой отправился к эдуям. Мои подчиненные были рады, потому что зиму просидели в каструме, соскучились по своим семьям. По прибытию в Бибракту я отпустил всех проведать своих и заодно нанять всадников. Кто наберет девять человек, тот и будет декурионом, кто сплохует, тот останется рядовым. В итоге через две недели, к тому времени, когда к столице эдуев дотопал четырнадцатый легион, в моем распоряжении было уже полторы сотни всадников. Пока легионеры отдыхали и знакомились со своим легатом, а он с ними, прибыла еще одна турма из Весонтиона. Я послал Бойда к секванам с поручением нанять двадцать девять конных лучников, которых в свое время сам учил. Точнее, перемещались они на лошадях, а из луков стреляли, спешившись. Считать и писать-читать я научил Бойда, вместе с Гленном и моими женами, во время зимовок, поэтому он точно знал, сколько надо завербовать, чтобы стать первым декурионом этой турмы, но привел с запасом, почти полсотни. Из остальных, добавив к ним эдуев, приведенных Коном, я образовал еще одну турму, назначив его командиром первой декурии. В результате в четырнадцатый легион имел самую многочисленную конницу — семь турм. Правда, большая часть всадников не имела боевого опыта или незначительный, так ведь и пехота почти вся была из новичков. Будут учиться ратному делу вместе.

73

Как-то по пути к столице эбуронов Адуатуке, рядом с которой располагался зимний лагерь предыдущего четырнадцатого легиона, указанный нам главнокомандующим, как место дислокации, мы заговорили с Квинтом Туллием Цицероном о предстоящих военный действиях.

Я позволил себе пованговать:

— В Косматой Галлии нет серьезных противников. Всех, кто мог сопротивляться, мы уже разгромили. А Цезарю нужны блестящие победы. Значит, пойдем воевать с германцами. Больше поблизости нет достойных противников.

Само собой, легат не поверил мне. Мы поспорили на денарий. К моменту нашего прибытия в окрестности Адуатуки все галльские племена уже изъявили желание стать «друзьями» римлян. Так теперь называют плательщиков дани. Самые отчаянные сбежали на правый берег Рейна, спрятались у свевов. Гай Юлий Цезарь, опять построив мост, отправился туда, чтобы поймать и наказать бунтовщиков, а заодно еще раз победить германцев. Так что я стал богаче на денарий. Впрочем, поход был короткий и лавров не принес. Может быть, потому, что в германских землях лавры не растут. Свевы, само собой, не выдали беглецов и сражаться не захотели, ушли вместе с ними вглубь лесов. Пошлявшись по правому берегу и спалив несколько брошенных деревень, проконсул вернулся на левый берег Рейна, частично разрушив мост. Видимо, надеется еще раз наведаться к германцам.

Пока что он занялся наказанием эбуронов, не оказывавших сопротивления, потому что все отважные воины были убиты или сбежали. Проконсул разделил армию на три равные части, по три легиона в каждой, и тремя колоннами отправился прочесывать вражескую территорию, пообещав управиться за неделю. Новый четырнадцатый легион был оставлен охранять обоз всей армии в зимнем лагере, построенном нашими предшественниками. Нам оставалось только подновить его.

Чтобы не гонять легионеров по болотам и все-таки жестоко отомстить врагу, уничтожившему предыдущий четырнадцатый легион, Гай Юлий Цезарь известил все соседние племена, что эбуронов, объявленных вне закона, можно безнаказанно грабить и убивать. Его разрешение отозвалось во многих доблестных сердцах — отряды разной численности начали прибывать на земли эбуронов — и чуть не обернулось бедой для четырнадцатого легиона в целом и для моей семьи в частности. То ли номер легиона был несчастливый, то ли место для каструма выбрали неудачно.

Первые шесть дней Квинт Туллий Цицерон, не знаю по чьему дурацкому совету, не разрешал никому покидать каструм. Я с семьей обитал за пределами укрепления, в палатке, поставленной возле главных ворот, так что меня это не особо напрягало. Зато остальные начали роптать. На седьмой день, когда Гай Юлий Цезарь обещал вернуться, легат все-таки смягчился и отправил за фуражом на поля по соседству пять когорт и три сотни солдат из других легионов, оставленных в каструме на лечение. С ними вышли и пастухи с лошадьми, волами и мулами, чтобы накормить скот свежей травой.

Я тоже съездил на охоту, подстрелил подсвинка. Вернувшись, перебирал стрелы. Несмотря на то, что они каленые, то есть из четырех склеенных планок, все равно у некоторых со временем появлялась кривизна. Я отбирал такие, чтобы распарить и зажать в специальном приспособлении, где они высохнут ровными. Рядом Синни варила мясо в бронзовом котле на костре. Подсвинка добыл маленького, килограмм на шесть, так что хватит моей семье только на сегодня, завтра опять придется ехать в лес или идти рыбачить на реку. Тили занималась тремя детьми. Зимой она родила дочку, которой дали имя Селма (Защитница бога). Сейчас кормила ее грудью и присматривала за двумя старшими, которые играли с куклами, сшитыми из лоскутов. Отношения между моими женами, обострившиеся во время беременности Оттилии, теперь, после рождения девочки, устаканились. Если бы родился мальчик, младшая жена автоматически стала бы старшей. Поскольку это не случилось, Синни перестала нападать на нее. Гленн ломал и рубил для костра валежник, принесенный из леса. Парень уже подрос. Наверное, на следующий год дам ему коня, доспехи и оружие и зачислю в турму. Он грезит военной службой, мечтает стать таким же отважным воином, как Дуфф. Я пока кажусь ему недосягаемой величиной.

За переборкой стрел я не сразу обратил внимание на шум у противоположных ворот. Сначала подумал, что какой-то придурочный центурион решил погонять своих подчиненных. По количеству чрезмерно усердных командиров римская армия ничем не уступает любой другой. Только когда крики там стали слишком громкими, я отложил стрелы и пошел к главным воротам, чтобы узнать у караула, что происходит на другом конце каструма. Заметив, что бойцы строятся в полном вооружении, понял, что случилось что-то серьезное, и сразу побежал к своей палатке.

— Гленн, доспехи! Синни, Тили, забирайте детей и самое ценное и марш в каструм! — крикнул я на бегу.

Слуга и жены, проведшие в легионе много времени и знавшие превратности войны не понаслышке, в объяснениях и подсказках не нуждались. Я мигом был облачен в доспехи, обвешан оружием. Взял с собой лук, два колчана со стрелами, саблю и кинжал. Синни схватила кожаную сумку с деньгами и вторую с продуктами, Тилли — детей, Гленн — мои пику, которой подцепил котел с недоваренным мясом, и все вместе заспешили за мной к главным воротам каструма, которые караульная когорта уже закрывала, мы успели заскочить в самый последний момент. Оставив семью возле этих ворот, я заспешил к противоположным, где шел бой.

— Что случилось? — спросил я молодого легионера, который с выпученными глазами бежал навстречу по главной улице каструма.

— Германцы! Много! Ворвались внутрь! — прокричал он и понесся дальше, к дому легата.

Поскольку через двое ворот, которые находились на концах этой улицы, никто пока не ворвался в каструм, я подумал, что имеет в виду боковые, но вскоре вышел на перекресток, откуда видны были все четверо, и понял, что легионер просто запаниковал. Легион процентов на девяносто состоит из новобранцев, не участвовавших в боях. Скорее всего, внезапное нападение германцев лишило многих из них воли и разума.

Возле противоположных ворот стояли воины из турм. Видимо, никто им не сказал, что надо делать, поэтому тупо смотрели, как караульная когорта отбивается от германских всадников, которых было около тысячи. К тому же, наши лошади были на пастбище, а без них всадники воевать не любят, разве что сильно припечет.

— Первая, вторая и третья турмы, встать слева от ворот и приготовиться к бою! Старший Кон! Четвертая, пятая и шестая турмы встать справа! Старший — Дуфф! Если легионеры отступят, перекроете путь врагу! Секваны с луками, все со мной на вал! — скомандовал я.

Воины сразу встрепенулись, начали действовать вполне осмысленно. Иногда командирского окрика вполне остаточно, чтобы вернуть починенным боевой дух.

Я поднялся на надвратную башню, пустую. В легионе катастрофически не хватало стрелков, поэтому службу они несли круглосуточно на главных воротах, а на вспомогательных — только ночью. Сверху было хорошо видно все поле боя. Нападение оказалось потому неожиданным, что Квинт Туллий Цицерон не высылал ежедневно патрули в обе стороны по дороге, проходящей мимо каструма. Возле этих ворот она выходила из леса всего метрах в ста пятидесяти. Удивительно, что караульная когорта сумела выдержать первый удар, не разбежалась. Наверное, командует ею толковый центурион. Германцев оказалось больше, чем я видел через открытые ворота, всего тысяч пять. Кроме тех, которые атаковали когорту, еще два больших отряда обтекали каструм, надеясь найти открытые и незащищенные ворота и ворваться внутрь, а третий напал на легионеров, которые возвращались с фуражировки, везли на арбах снопы ячменя, скошенного на брошенных полях. Германцы налетали на караульную когорту с трех сторон. Подъедут ближе, метнут дротик или попробуют уколоть копьем — и сразу уступают место соратникам. Эдакое конное караколирование. Ввязываться в рубку не хотят, иначе бы уже смяли когорту из новобранцев, ворвались в каструм.

Я выбрал всадника в бронзовом римском шлеме и кожаной безрукавке. Он замахнулся, собираясь метнуть дротик метровой длины со сравнительно толстым древком. Хорошо, что наконечники у германцев из плохого, мягкого железа, иначе таким тяжелым дротиком пробил бы любой доспех. Моя стрела попала ему в грудь перед самым броском, В итоге дротик пролетел всего-ничего, упав перед конем, и сразу рядом с ним приземлился хозяин, словно не пожелавший расстаться с такой ценной вещью. К тому времени я поразил двух его соседей, из-за чего перед легионерами образовался защитный барьер из трех лошадей, которые пытались развернуться и ускакать из сутолоки. Увидев это, я начал стрелять левее и правее, чтобы барьер стал длиннее и защитил большее количество легионеров. Пока они стоят там, враг не ворвется в каструм.

Меня поддержали лучники-секваны из седьмой турмы. Луки у них похуже моего, но и дистанция маленькая, до ближних врагов всего метров сорок, и цель крупная, стреляй, не целясь, все равно не промахнешься. Буквально минут за пять мы выкосили сотни три германцев. Наш обстрел оказался неприятной неожиданностью для них. Как понимаю, они прискакали сюда, чтобы поживиться, а не погибнуть во славу всего германского народа, иначе бы нападали отчаяннее. Напор быстро ослаб. Всадники начали удаляться на безопасное расстояние. Поскольку торчать без дела не имело смысла, поскакали на помощь тем, кто напал на наш обоз. К ним вскоре присоединились и два отряда, которые искали лазейки, чтобы проникнуть в каструм. Караульная когорта, забрав тела погибших соратников, быстро вернулась в каструм, после чего ворота были закрыты.

Фуражиры, атакованные со всех сторон германцами, разделились на две неравные части. Большая, основу которой составили старые легионеры из «госпитальной» когорты, образовали каре и медленно двинулись к каструму. Меньшая, новобранцы, попробовала закрепиться на холме. Враги сперва кинулись на большую, получили отпор и переключились нам меньшую, окружив ее со всех сторон. Новобранцев, наверное, можно было спасти, если бы две-три когорты вышли из каструма и к ним присоединились отступавшие. Один вид готовых к бою римских подразделений заставил бы германцев отступить. К сожалению, я был далеко от Квинта Туллия Цицерона, а те, кто был рядом, не дали ему такой совет. В итоге большая часть фуражиров благополучно добралась до ворот, которые защищали мои подчиненные, и была впущена в каструм, а меньшая уничтожена полностью. Враги собрали трофеи, забрав, в том числе, и арбы со снопами, и с радостными и неприличными криками проехали по дороге мимо наших ворот. Представляю, какие героями они, как победители римлян, будут выглядеть в глазах других германцев.

74

До вечера все ворота каструма были закрыты по приказу легата. Даже трупы погибших легионеров не разрешил забрать, останутся на ночь на поживу хищникам. Меня спустили на веревке, чтобы забрать палатку и вещи из нее. Ночи сейчас теплые, но мало ли, вдруг дождь пойдет?! Палатку забрал, многих вещей не нашел. Германцы выгребли даже старые сандалии. В этом отношении они ничем не уступали моим подчиненным, готовым надорваться, но утащить даже самое дешевое барахло. Вечером открыли запасные ворота для пастухов, которые вернулись с лошадьми. При этом были предприняты особые меры: сперва вышли две когорты и приготовились отразить нападение, еще одна и все стрелки легиона расположились на валу. Само собой, никто не напал, пастухи спокойно загнали табун в каструм. Если бы германцы проскакали по дороге километра на два дальше на запад, то вернулись бы еще и с двумя с половиной сотнями лошадей, а все кавалеристы легиона превратились бы в пехотинцев. К счастью, это не случилось.

Догадавшись, что Квинт Туллий Цицерон и его советчики испуганы не на шутку, я решил навестить легата. Он, как обычно по вечерам, расхаживал по рабочему кабинету, но в порядке исключения не бормотал себе под нос рождающиеся строки очередной нетленки и не бегал к столу, чтобы записать их, пока не забыл.

— Ах, не до тебя мне сейчас! — воскликнул он, увидев меня. — Ты же видел, что произошло?! — задал он вопрос, сам ответил на него: — Да, видел, мне доложили, что, благодаря тебе и твоим лучникам, отбили нападение, — и пообещал: — Будешь награжден. Получишь фалеру!

— Пришел по делу, а не ради праздных разговоров или за наградой. Тем более, что у меня этих фалер уже столько, что вешать некуда, — сразу заявил я. — Утром съезжу со своей турмой в ту сторону, куда ускакали германцы, посмотрю, нет ли их поблизости.

— Ни в коем случае! — сразу замахал руками легат. — Я запретил кому бы то ни было покидать каструм! Для его защиты потребуется каждый человек!

— Для какой защиты?! — удивился я. — Налетел небольшой отряд, хапанул добычу, потерял четыре сотни человек и удрал. Больше они не вернутся.

— Если они напали на нас, значит, армия Цезаря разбита! Иначе бы они побоялись отойти от Ренуса так далеко! Скоро подойдут их главные силы! — истерично возразил он.

— Давай еще раз поспорим на денарий, что армия Цезаря цела? — предложил я.

— Готов поспорить на сотню, лишь бы проиграть! — с ноткой надежды произнес Квинт Туллий Цезарь.

— Нет, сотню ты мне не простишь! — весело отказался я.

— Вот видишь, значит, ты не уверен, — сделал он вывод.

— Хорошо, давай на тысячу поспорим, — поднял я ставку. — Если проиграешь, выдашь мне их, как наградные за защиту каструма.

Я ведь точно знал, что Цезарю еще предстоит наломать немало дров, оставить жирный след в истории человечества. Пусть часть его легионов будет разбита, все равно, пока он жив, армия будет считаться целой.

— Ты готов рискнуть тысячей денариев?! — не поверил легат.

— Без колебаний! — ответил я.

— Это хорошо! — сразу успокоившись и даже повеселев, произнес он. — Я принимаю твое условие!

— И завтра утром со своей турмой съезжу на разведку, — добавил я. — Может, армия Цезаря уже на подходе, а мне не терпится побыстрее получить выигрыш.

— Поехжай, куда хочешь! — совсем повеселев, заявил Квинт Туллий Цицерон.

Утром мы проскакали километров пятнадцать в сторону Ренуса (Рейна), врагов не обнаружили, поэтому спокойно поохотились, убив шестерых оленей. С добычей вернулись в каструм. Я доложил Квинту Туллию Цицерону, что врагов поблизости нет. Он сделал вид, что поверил мне, но заметно было, что пять испуган. Шушера из богатых семей, из которой состоит его свита, такая же отважная, как и он, опять накачали легата страхом. Перепады настроения у него случались часто и быстро. Трагик — одно слово! Пусть и бездарный.

После захода солнца, когда было еще светло, из леса по дороге выехала конница. Часовые сразу забили тревогу. Оказалось, что это передовой отряд армии Цезаря. Выясняли это минут пятнадцать, пока не пришел Квинт Туллий Цицерон, убедился, что знает лично префекта, командовавшего отрядом, и разрешил впустить в каструм. Как только префект въехал внутрь, легат расспросил его о чем-то. Я стоял метрах в ста, не слышал, о чем они говорили, но по повеселевшему лицу поэта понял, что на этот раз получилась трагикомедия.

— Завтра получишь тысячу денариев! — весело, будто должен сам получить столько денег, пообещал Квинт Туллий Цицерон, проходя мимо меня.

Не зря у меня была пятерка по истории!

Гай Юлий Цезарь пробыл еще шесть дней в землях эбуронов, рассылая во все стороны конные отряды, чтобы сжигали поселения, скашивали или сжигали урожай зерновых на полях, захватывали в плен всех, кто падется… В этой тактике выжженной земли ему помогали добровольцы из самых разных племен. Если кто-то из эбуронов и пересидит эту беду на болотах или в глухих лесах, зимой их ждет голод, а весной нечем буде засеять поля. Это племя должно было исчезнуть, чтоб остальные кельты запомнили, что будет с теми, кто осмелится напасть на римлян.

Затем вся армия переместилась в каструм возле Дурокортера, столицы ремов. Там проконсул созвал общегалльское совещание, на котором провел следствие по поводу восстания сенонов и карнаутов. Обе племени покаялись в грехах и выдали лидера восстания, которого звали Аккон. Его казнили по обычаю предков возле поселения, чтобы жители могли наблюдать с вала. Аккона привязали к столбу, вставив голову в вилообразное приспособление, забили до смерти, после чего отрубили голову. Остальные виновники сбежали. Не думаю, что будут бегать долго. Они объявлены «без воды и огня», то есть, каждый мог убить и забрать себе все их имущество, а те, кто как-либо оказывал помощь осужденным, тоже становился преступниками и приговаривались к смерти. Дорога им была одна — на правый берег Ренуса. Перефразирую известную казачью поговорку, из-за Рейна выдачи нет.

После этого Гай Юлий Цезарь оправил на зимовку шесть легионов в самый беспокойный район — на земли сенонов, два в более спокойный — к треверам и два, тринадцатый и четырнадцатый, в самый тихий — к лингонам, но примерно на одинаковом расстоянии от первых двух мест, чтобы могли быстро прийти на помощь. После чего убыл в Рим.

Оттуда дошло известие, что Марк Лициний Красс и его сын Публий погибли во время вторжения в Парфянское царство. Вражеская конница вначале притворным отступлением заманила римскую под командованием Красса-младшего, в основном галлов, в засаду и перебила, а потом безнаказанно выкосила половину римских воинов и четверть взяла в плен. До сирийской границы, где начиналась римская провинция, добежала лишь четверть сорокатысячной армии. По словам Квинта Туллия Цицерона, якобы почерпнувшего эту информацию из письма старшего брата, голову Марка Лициния Красса, которому сперва за жадность и мздоимство влили в горло расплавленное золото, отвезли парфянскому царю Ороду, который в это время пировал с Артаваздом, армянским царем и бывшим союзником римлян, успевшим быстро подпрыгнуть и на лету переобуться, в столице последнего Арташате. Во время пира они смотрели трагедию Еврипида «Вакханки». В ней есть эпизод, когда свихнувшаяся Агава заходит с тирсом (жезлом, обвитым виноградной лозой, атрибутом бога Диониса), на который надета голова ее сына Пенфея. Так вот роль головы Пенфея сыграла голова Марка Лициния Красса. Может быть, эта история выдумана бездарным поэтом, а может, и нет. Как бы там ни было, Гай Юлий Цезарь лишился влиятельного союзника и богатого спонсора его мероприятий. Теперь придется метать бисер за свой счет или, что скорее, поискать другую дойную корову.

Вместе с главнокомандующим уехал в Рим легат четырнадцатого легиона Квинт Туллий Цицерон и ушла треть личного состава. Перед отъездом он успел сделать доброе дело — приказал построить для меня дом возле главных ворот каструма. Это было лучше, чем жить в бараке с воинами. Хотя я отпустил всех своих подчиненных, кто хотел провести зиму в кругу семьи, в каструме осталось немало. Командиром обоих сократившихся легионов стал легат тринадцатого Луций Росций Фабат. Ему было сорок два года. Плотного сложения, но не толстый. Очень подвижен и болтлив. Постоянно потирает свой длинный и толстый нос, из-за чего кажется, что все время врет, хотя чаще говорил правду. К сожалению или к счастью, трагедии он не писал, к искусству был равнодушен, греческий язык знал плохо, так что точек соприкосновения у меня с ним не было. Общались редко и исключительно по службе.

Каструм мы оборудовали на холме неподалеку от Андематуна, столицы племени, и тоже на берегу реки, которой римляне дали название Матрона. Скорее всего, это Марна, приток Сены. По реке к нам часто приплывали торговцы из столицы и других поселений, а также из других племен, поэтому проблем с продуктами питания и товарами, производимыми в этих местах, у нас не было.

Зимовка проходила, как обычно. Я охотился и рыбачил. Жены готовили, шили, стирали, убирали, присматривали за детьми. Можно сказать, что зимой я полностью погружался в семейную жизнь со всеми ее плюсами и минусами. Лингоны относились к нам терпимо. Враждебных выпадов не было, даже косые взгляды не замечал. Может быть, потому, что считали меня кельтом. Впрочем, эбуроны тоже принимали меня за своего, но я частенько чувствовал исходящую от них враждебность, скрытую за маской безразличия или фальшивой улыбкой.

В начале января прискакал Кон в сопровождении трех воинов из своей турмы. Приехали налегке, только с припасами на несколько дней и оружием, с каким любой путник сейчас отправляется в дорогу. Остановились возле моего дома и спросили, где я, у Тили, которая во дворе снимала с веревки высохшее белье. Она ответила, что в доме, после чего декурион спешился и вошел, как обычно, без стука. Это единственное, чему я так и не научил своих починенных за несколько лет. Им просто непонятно, зачем стучать, если дверь открыта?!

Я сидел возле очага, в котором догорали сосновые полешки, сплетал запасную тетиву для лука. Старая потерлась, начала ворситься, несмотря на то, что постоянно натираю ее пчелиным воском. По другую сторону очага на двух овчинах, постеленных на земляном полу, возились, играя в дочки-матери, три мои наследницы.

Поздоровавшись с гостем, показал ему на низкий трехногий стульчик, стоявший рядом, а Синни сказал:

— Налей ему вина.

Кон сидел молча, пока она из пятилитрового глиняного кувшина наполняла трофейную бронзовую чашу с барельефом, который я сперва принял за подсолнух, о существовании которого здесь еще не знают, а потом догадался, что это стилизованное солнце.

Отпив одним глотком половину чаши, гость произнес мрачно:

— Есть разговор.

— Синни, сходи погуляй с детьми, — приказал я.

Жена быстро одела детей и покинула дом вместе с ними и Тили, которая занесла снятое с веревки белье, наполнившее помещение запахом свежести.

— До нас дошли слухи, что в Риме война. Римляне разделились на две партии и убивают друг друга, им теперь не до нас, — начал он, после чего перешел к главному: — Вожди всех племен собрались в тайном месте и поклялись перед богами в условленный день выступить вместе против римлян.

— Прямо таки все племена?! — не поверил я и перечислил римских союзников: — И эдуи, ремы, арверны и лингонами тоже?!

— Ремов и лингонов, вроде бы, не было на том совещании, точно не знаю, а несколько эдуйских и арвернских вождей присутствовали, — ответил он и добавил: — Первыми начнут карнуты.

— Пусть начинают, — спокойно произнес я, после чего спросил: — Ты-то зачем приехал? Хочешь присоединиться к восстанию?

— Нет, конечно! — искренне воскликнул он.

Но, видимо, и погибнуть вместе с римлянами не хочет.

— И правильно сделаешь, — заверил я и перевел почерпнутое из учебника истории на понятный кельту язык: — Там, где я вырос, жил очень сильный друид. Его предсказания всегда сбывались. Однажды я спас его внука, который чуть не утонул в реке, и в благодарность за это друид предсказал, что я стану гезатом, поступлю на службу в римскую армию, которой будет командовать Цезарь, и предупредил, чтобы я всегда шел за ним, потому что этот римлянин победит всех врагов, станет единоличным правителем Рима и умрет в мирное время от рук тех, кого будет считать друзьями.

Кон, несмотря на то, что был сообразительнее многих своих соплеменников, друидам доверял полностью, поэтому задал вопрос:

— Значит, нам лучше вернуться в легион, когда начнется?

— Решайте сами. Если не приедете, отнесусь с пониманием, — как можно равнодушнее сказал я. — Знаю, что гнет захватчиков тяжел, но выбор у нас небольшой: или под римлянами, или под германцами. Первые все-таки лучше, более культурные. Да и сильнее они сейчас германцев, а на войне надо быть на стороне победителя. Не мне тебе объяснять, что делают с побежденными.

— Это да, на войне лучше не проигрывать! — сразу повеселев, согласился он и одним глотком допил вино в чаше. — Я скажу нашим, чтобы сразу ехали в каструм, если начнется.

— Римляне оценят это по достоинству, — заверил я, после чего спросил: — У меня переночуете?

Окинув взглядом мое жилье, Кон ответил:

— У тебя тут места мало, лучше в нашем бараке.

Значит, ему надо пообщаться с теми, кто остался на зиму в каструме, и принять общее решение.

Я вышел вместе с декурионом, перекинулся парой фраз с его спутниками, после чего пошел вслед за ним в каструм, только не к баракам, а к дому легата. Третьего дня выпал снег, а вчера резко потеплело, поэтому дорога раскисла. Грязь липла к сапогам, мешая идти. Я сразу пожалел, что вышел из дома. Сколько раз говорил себе: тебя не долбят, ногами не дрыгай. Пусть Гай Юлий Цезарь ломает голову. Сообщу я или нет, все равно он победит. Впрочем, в данном случае надвигающиеся события могли зацепить и меня. Не хотелось бы попасть в переплет и потерять нажитое непосильным грабежом.

Луций Росций Фабат, громко отсчитывая удары, наблюдал, как два легионера пороли розгами третьего у позорного столба. Наказуемый стоял голый и босой, обхватив столб руками, связанными в запястьях. Белая спина была в красных горизонтальных полосах, оставленных розгами. Видимо, провинность была легкая, иначе бы били палками и более тридцати шести раз. Зрелище явно возбуждало легата, хотя в садистах не числится. Впрочем, в это жестокое время трудно прослыть извергом.

Когда экзекуция закончилась, Луций Росций Фабат резко развернулся и широким шагом направился к своему дому, с чавканьем меся грязь сандалиями, надетыми на длинные шерстяные носки, испачканные и промокшие снизу.

Увидев меня и догадавшись, что пришел к нему, спросив на ходу:

— Что надо?

— Получил известие от надежного человека, что галлы готовят большое восстание, — шагая сбоку и чуть позади легата, доложил я.

— Пусть готовят, — пренебрежительно произнес он.

— Надо написать Цезарю, — сказал я. — Он всегда доверял сообщениям от этого человека и щедро платил за них.

— Вот когда приедет, тогда и заплатит, — отмахнулся Луций Росций Фабат и зашел в дом.

Я остановился перед двумя легионерами, которые стояли на часах у двери, зло сплюнул в грязь и пошел к себе. Надеюсь, меня минует та высокая цена, которую римляне заплатят за свою беспечность и самоуверенность.

75

У кельтов разработан своеобразный телеграф: узнав важную новость, житель одного селения поднимался на холм, вызывал свистом или трубой жителя из соседнего и кричал ее. Тот так же передавал дальше. За зимний день новость преодолевала миль сто пятьдесят-двести, а летом еще больше. Так добралось до лингонов, а нам привез его всадник из Андематуна, сообщение о том, что в Кенабе, будущем Орлеане, столице карнаутов и духовном центре всех кельтов, а так же опорной базе римской армии, вырезали оккупантов и их сторонников. На следующий день такая же участь постигла римлян в других поселениях центральных районов Косматой Галлии. Спокойно было только на севере, где восставать было просто некому, всех перебили римляне в предыдущие годы, там, где зимовали римские легионы, и у основных их союзников — эдуев и ремов.

Легат Луций Росций Фабат послал в Рим гонцов с этой неприятной вестью. На меня теперь смотрел со злостью, будто это я виноват в произошедшем. Как будто, если бы не предупредил тогда легата, то ничего бы и не случилось. Повода придраться ко мне по службе у него не было, потому что, как только началась заваруха, почти все мои подчиненные вернулись из отпуска, значительно усилив легион. При этом в тринадцатом легионе были всего две неполные турмы, набранные из германцев. Еще три «кельтские» турмы возвращаться на службу не спешили. Как догадываюсь, ждали, чья возьмет верх. Мои подчиненные вместе с легионерами принимали участие в укреплении каструма, подготовке к длительной осаде, в основном с помощью лошадей волочили бревна из леса. Ходили разговоры, что придется долго отбиваться, пока придет помощь из Рима. Что интересно, воины из тринадцатого легиона были уверены, что беды преследуют только четырнадцатый, а им достанется за компанию.

В конце февраля пришло известие, что Гай Юлий Цезарь перешел через горный хребет Севенны, который считался непреодолимым в зимнее время, и напал на арвернов. Видимо, цель была выбрана не случайно. Восстанием руководил и, как говорят, спланировал арверн Верцингеториг (Повелитель воинов). Его отец был вождем племени, но его убили свои за стремление к единоличному правлению. Видимо, сын решил стать правителем сразу всех кельтов. Их давно уже пора было объединить. Тогда бы могли успешно противостоять и римлянам, и германцам. Теперь, когда римляне подавили самые активные очаги сопротивления, было поздно. Впрочем, эти же борцы за независимость точно так же сопротивлялись бы и Верцингеторигу, попытавшемуся создать единое государство. Арвернская знать отказалась поддержать восстание. Их ведь по большому счету не касались поборы римлян, так что и рисковать жизнью не имело смысла. По приказу Верцингеторига восставшая голытьба убила отказников, не успевших сбежать к римлянам. Говорят, он ввел в своей армии жестокую дисциплину. За серьезные нарушения отрубали голову, а за легкие отрезали уши или выкалывали глаз и отправляли калеку домой, чтобы своим печальным видом наводил соплеменников на грустные мысли. Впрочем, эти слухи могли быть один из приемов пропагандистской войны — обесчеловечиванием врага.

Вначале марта прискакал гонец от Гая Юлия Цезаря с приказом следовать с максимальной осторожностью на соединение с ним. Тринадцатый и четырнадцатый легионы с сожалением покинули хорошо укрепленный каструм и пошли месить весеннюю грязь. Погода была препаршивейшая — снег с дождем при сильном западном ветре. Обленившиеся за зиму лошади и волы с трудом переставляли ноги. За день мы проходили всего километров двадцать, а потом по колено в грязи сооружали каструм. Впрочем, я, как первый декурион, в строительных работах не участвовал и ночевал за пределами каструма в арбе, которая стала домом на колесах для моей семьи.

На шестой день мы встретились с Гаем Юлием Цезарем, который ждал нас севернее Бибракты. Эдуи в большинстве своем пока что хранили верность римлянам. Может быть, сдерживающим фактором стало такое быстрое появление проконсула с двумя новыми легионами, набранными в Провинции и получившими старые номера пять и шесть. Когда надобность в большой армии исчезала, римляне распускали лишние легионы, а когда появлялась, набирали вновь, присваивая им номера распущенных. Конница обоих новых легионов, набранная из германцев, осталась под командованием Децима Юния Брута наводить порядок в землях арвернов. Говорят, из-за многочисленных пожаров снег на западном склоне Севенн почернел.

Вместе с главнокомандующим прибыл и легат четырнадцатого легиона Квинт Туллий Цицерон. Я был чертовски рад ему. У меня появилось подозрение, что Луций Росций Фабат только и ждет повод, чтобы разделаться со мной. Может быть, из-за того, что вовремя не передал сообщенную мной информацию о подготовке восстания. Если бы я умер по любой причине, некому было бы донести проконсулу о преступном упущении легата. Я тут же со всеми подробностями рассказал об этом легату четырнадцатого легиона, который недолюбливал легата тринадцатого легиона, поэтому тут же заложил его Гаю Юлию Цезарю. Видимо, пересказал тоже слово в слово, потому что проконсул передал мне через него тысячу денариев для осведомителя. Поскольку информация была от Кона, я дал ему четыре сотни.

Остальное отправилось в семейную сокровищницу — крепкий дубовый сундук с висячим бронзовым замком. Время от времени я открываю ее и показываю содержимое женам. Все увеличивающееся количество мешочков с серебряными и золотыми монетами помогает Синни и Тили переносить тяготы походной жизни. Во время переходов сундук стоит на арбе под сиденьем и, как подозреваю, согревает зады и души моих жен.

76

Веллаунодун — второе по значимости поселение сенонов, примкнувших к восстанию. Располагалось оно на холме на берегу какого-то из левых притоков Сены и было достаточно сильно укреплено: с трех сторон холм омывала река, сейчас вышедшая из берегов из-за паводка, а с четвертой были ров шириной метров шесть и глубиной около трех, наполовину заполненный речной водой, и вал высотой метров пять, подпертый изнутри деревянной стеной. Поверху шел палисад из заостренных бревен и стояли деревянные двухъярусные башни через каждые метров пятнадцать, идею которых, как догадываюсь, сеноны позаимствовали у римлян.

Под валом Веллаунодуна стоят десять римских легионов. Еще два остались в каструме возле Агендика, столицы сенонов, чтобы не вздумали бунтовать. Мы идем на помощь бойям, которые после сдачи римлянам стали их союзниками и были расселены на окраине земель эдуев. Верцингеториг осадил их столицу Горгобину, видимо, для того, чтобы показать, что римлянам сейчас не до союзников, защитить никого не могут, так что не надейтесь на них, переходите на сторону восставших. Гай Юлий Цезарь послал к бойям гонца с сообщением, что спешит на помощь, и повел туда армию, по пути усмиряя взбунтовавшие племена.

Проконсул решил не штурмовать Веллаунодун без подготовки, потерять несколько дней, но сберечь солдат, которые пригодятся для будущих сражений. Никто не сомневался, что таких сражений впереди много. Не знаю точно численность римской армии, осаждавшей поселение, потому что во многих легионах количество воинов сильно не совпадало со списочным составом, но не ошибусь, если скажу, что тысяч тридцать пять-сорок. Для такого количества воинов взять укрепление, в котором раз в десять меньше жителей, не составит особого труда. Конец первого дня ушел на сооружение каструмов, а утром второго принялись под прикрытием деревянных галерей и при постоянной поддержке катапульт и карробаллист насыпать пандус к валу поселения. Работа продвигалась споро. Предполагали закончить к полудню третьего дня.

Это поняли и жители Веллаунодуна. Утром третьего дня пришли послы договариваться о капитуляции. Условия были не очень жесткие: отдать все оружие, весь вьючный скот и половину запасов зерна, а также шестьсот заложников. За исполнением условий капитуляции остался следить двенадцатый легион, которым сейчас командовал Гай Требоний, друг обоих братьев Цицеронов. Армия двинулась дальше, к Кенабу. Там началось восстание, там и надо было начинать гасить его.

Моя турма была послана на разведку, поэтому первыми появились под валами поселения. Сказать, что римскую армию не ждали так быстро, ничего не сказать. В Кенабе шла обычная мирная жизнь. По пути к нему мы захватили несколько арб, на которых крестьяне везли в поселение на продажу муку, копченые окорока, сыры… Это всё нам самим пригодится, поэтому сразу спрятали в лесу. Если бы я захотел, могли бы запросто ворваться в Кенаб через открытые ворота, охраняемые десятком воинов. Другое дело, что вход стоил бы рубль, а выход — три. Поэтому мы захватили почти всех, кто был по эту сторону ворот и отвели туда же, где прятали арбы с продуктами. Попробую по-тихому продать их работорговцам.

Карнуты поняли, что нас мало, и решили напасть, уже открыли ворота, когда увидели выезжавшую по дороге из леса конницу девятого легиона, который шел во главе походной колонны. Представляю, как у них портилось настроение по мере того, как из леса выходили все новые и новые легионы. Наверное, когда убивали римлян, не думали, что расплачиваться придется так быстро.

Поскольку Гай Юлий Цезарь пообещал, что Кенаб будет отдан на разграбление легионерам, осадные работы, несмотря на мелкий и нудный дождь, начались сразу. Одновременно шло строительство каструмов, которых возводили сразу три. Четырнадцатый легион вместе с тринадцатым и одиннадцатым остановились на том месте, где последний зимовал несколько лет назад. Я оставил свою арбу за пределами каструма. Там тише, спокойнее и, главное, дальше от начальства, хотя с Квинтом Туллием Цицероном у нас опять возобновились литературные посиделки. Он рассказал, что необразованный, лишенный художественного вкуса римский плебс не оценил его шедевры по достоинству. Две трагедии, поставленные на собственные деньги, провалились с треском, после чего лучший поэт из легатов и лучший легат из поэтов принял решение не вкладываться в третью. Уверен, что зрители одобрили это решение.

Я предполагал, что осада продлится несколько дней. Капитуляцию Гай Юлий Цезарь принимать не будет ни на каких условиях. Кенаб должен быть уничтожен, чтобы все враги Рима запомнили, что его граждане неприкосновенны. Карнуты догадываются об этом, поэтому драться будут отчаянно. Так что можно не суетиться. Солдат спит — жалованье идет.

Отправив вечером лошадей на пастбище, я лег на две овчины, положенные на лапник и прошлогоднюю траву и листву под арбой, в которой уже дрыхли мои жены и дети, и укрылся двумя шерстяными одеялами. Дождевые капли стекали по тенту из шкур, натянутому на каркас из загнутых полукругом жердей, по деревянным бортам арбы и с тихим шорохом падали рядом со мной на раскисшую землю. Сон не шел, но и шоркаться под дождем не хотелось. Думал о том, что привык к походной жизни, к минимуму удобств. Интересно, как долго я протянул бы в римской армии, если бы попал в нее сразу из двадцать первого века? Это при условии, что не стал бы рабом или не грохнули просто так, чтобы не шлялся по чужой земле. Да и кто бы зачислил в легион меня, не знающего языка, не владеющего никаким оружием этой эпохи, даже на коне ездившего с трудом?! Разве что во вспомогательные войска обслуживать катапульту или карробаллисту. Правда, со временем, как умеющий читать и считать, мог бы пробиться в писари. Блестящая карьера для бывшего капитана дальнего плавания!

Как заснул, не помню, но проснулся от рева трубы, подававших сигнал тревоги. Трубили сразу во всех каструмах. Неужели Верцингеториг настолько хороший или безумный полководец, что напал ночью на римскую армию? Судя по относительно спокойной суете в нашем каструме, отбивать атаку никто не собирается. Подумал, что Гай Юлий Цезарь выспался до полуночи и, как у него заведено, решил атаковать поселение. Раз ему не спится, значит, и подчиненные должны бодрствовать. Так что идет он лесом! Пусть легионеры штурмуют. Я укрался толстым колючим одеялом с головой, чтобы спрятаться от реальности.

Заснуть не успел, потому что к арбе кто-то подошел быстрым шагом и окликнул голосом Кона:

— Командир, спишь?

— Что там случилось? — ответил я вопросом на вопрос из-под оделяла.

— Карнуты, наведя плавучий мост, удирают из Кенаба. Цезарь приказал всем идти на штурм, — сообщил он.

Значит, я не сильно ошибся. Разве что не угадал уважительную причину, которая меняла дело.

— Ребята хотят посражаться? — задал я вопрос, скинув с головы одеяло.

— Добыча всем бы не помешала, — высказал общее мнение Кон.

Поселение отдано на разграбление, можно неплохо, по меркам кельтов, поживиться. Как мне ни хотелось остаться в тепле под одеялом, пришлось выбираться под дождь.

— Скажи всем, пусть собираются здесь, пойдем вместе, — скомандовал я, доставая из арбы доспехи и оружие.

Мы разбудили моих жен. Синни вылезла из-под тента, помогла мне надеть доспехи. Это теперь ее обязанность. Гленн с конца зимы служит в турме, которой командует Кон. Сегодня будет его первый бой, если, конечно, найдется, с кем сражаться. Обычно самые воинственные удирают первыми, расталкивая менее отважных.

Мои подчиненные, все две сотни, ждали меня метрах в ста от арбы. Луна пряталась за дождевыми тучами, было темно. Ориентировались по факелам, которые несли несколько легионеров. Мелкий дождь прибивал пламя. Факела не столько светили, сколько шипели и дымили. К тому времени, когда мы подошли ко рву, засыпанному в нескольких местах, воины из других легионов уже преодолевали вал и спускались в поселение. Как я и предполагал, защищаться было некому. Внезапный приход многочисленной римской армии сломил боевой дух карнутов. Одно дело толпой убивать купцов, а другое — сражаться с многократно превосходящей, профессиональной армией.

К валу была прислонена лестница, сколоченная из оструганных жердей и потому заметная даже в темноте. Ступеньки были мокрые и грязные. Я быстро, по-морскому, поднялся по ней, перевалился через деревянную стенку высотой с метр двадцать, которая шла по внешнему краю вала. Сразу наткнулся на труп. В темноте не разглядел, абориген это или римлянин. Прошел по валу до одноярусной деревянной башенки и увидел деревянную лестницу, широкую и крепкую, которая вела внутрь Кенаба. Она тоже была грязной и мокрой, мои сапоги соскальзывали со ступенек. Спустившись, я остался возле лестницы, подождал, когда подтянутся мои подчиненные. В центре поселения слышались звон оружия и крики. Кто-то из карнутов еще защищался, так что лучше не соваться вглубь одному или с малым отрядом.

В отличие от моих подчиненных, я бывал в Кенабе несколько раз, когда зимовал здесь, поэтому знал, где что искать. Наверняка все богатые дома в центре уже захвачены легионерами. Повел своих воинов к тому месту на берегу реки, где склады крупных купцов. Впрочем, в этих краях крупным считался купец, способный нагрузить своим товаром восьмивесельную лодку. Улицы в поселении не мощеные, только кое-где ямы засыпаны щебнем или песком. Дома не огорожены. Из одного, в которому мы приближались, выскочила женщина с двумя узлами и выводком из пяти детей. Заметив нас, замерла, будто ее парализовало. Мои воины забрали у нее узлы, а саму и детей не тронули. Гай Юлий Цезарь предупредил, что мужчин и стариков обоего пола можно и нужно убивать, а женщины и дети будут проданы в рабство. Возиться с ними у нас не было желания.

На улице возле реки толпилось много народа, тысячи две, если не больше. Все спешили перебраться по узкому наплавному мосту на противоположный берег. Мост представлял собой связанные, узкие плотики, явно не рассчитанные на такое интенсивное движение. Под такой тяжестью они уходили под воду, из-за чего многих переправляющихся смывало, уносило течением. Между берегами курсировали и несколько лодок. Поняв, что мы — враги, люди, среди которых было много вооруженных мужчин, шарахнулись к реке, ломанулись на мостик, притопив его.

— Отдавайте имущество, убивать не будем! — крикнул я на кельтском языке.

Мои воины начали отбирать поклажу у удирающих, которым налегке будет легче переправляться. Никто не оказывал сопротивление. Наверное, воспринимали экспроприацию, как плату за жизнь и свободу. Захваченное мои подчиненные сносили к длинному деревянному дому, скорее всего, складу.

Продолжалось так минут пятнадцать, после чего к берегу вышли легионеры. Эти не стали цацкаться, принялись убивать всех подряд. Я приказал своим подчиненным отступать к складу, заносить в него захваченное нами, довольно большую и высокую кучу узлов, мешков и корзин, а сам вышел вперед, чтобы и нас не начали убивать, приняв за карнутов. Для римлян мы все — косматые галлы, которые хороши только мертвыми.

— Свои! Четырнадцатый легион! — кричал я на латыни, когда кто-либо из одуревших от убийства легионеров приближался к нам.

Они ругались и шли дальше искать добычу. Видимо, в штурме принимали участие сразу несколько легионов, потому что движуха по Кенабу продолжалась до рассвета. Толпы легионеров бродили по улицам, искали, чем бы поживиться и кого бы изнасиловать или убить. Из разных мест доносились звуки стычек. Не удивлюсь, если узнаю, что это легионеры выясняли, кому должна принадлежать добыча. На нас, к счастью, никто не напал. Может быть, потому, что отряд был достаточно большой, в два раза превосходил центурию, разбившись на которые и шлялись по поселению легионеры.

На рассвете легионеры начали покидать Кенаб, унося награбленное. Вместе с ними вышла и половина моих подчиненных, прихвативших самое легкое из добычи. За остальным приехали на лошадях, чтобы нагрузить их. На складе мы нашли запас мехов, беличьих, лисьих, куньих, волчьих и медвежьих. Видимо, купец собирался отвезти их летом на лодках к устью реки Лигер и там продать римским купцам. Мы сделаем это вместо него. За армией следует большая группа торговцев разного уровня, которые готовы купить по дешевке, что угодно.

Последними, когда совсем рассвело, вывели из поселения пленных женщин и детей, около полутора тысяч. Это те, кто не успел переправиться на противоположный берег и не погиб. Улицы Кенаба были завалены трупами. Неподалеку от ворот начался аукцион по продаже рабов. Я подивился смелости рабовладельцев. Ведь знают, что взбунтовалась вся Косматая Галлия, но не боятся, что товар отобьют, что сами станут рабами. Видимо, проплачивают безопасный путь. Знатные кельты с презрением относятся к беднякам и уж тем более к рабам, даже бывшим соплеменникам. Если попал в рабство и не сумел выкупиться, значит, такова волю богов, и ты такой же товар, как бараны или свиньи.

Глядя на этих несчастных, я подумал об изощренности человеческой памяти. Жили себе люди, никого не трогали, если не считать мелких стычек с соседями. Вдруг какому-то честолюбивому авантюристу захотелось славы и денег, приперся со своей армией к этим мирным бедолагам, обложил тяжелой данью, а когда они попытались сопротивляться, перебил или продал в рабство. За такие славные дела люди будут помнить Гая Юлия Цезаря, считать великим человеком. Так же, как Александра Македонского, Наполеона… То есть величие определяется высотой горы трупов, которые появляются, благодаря ублажению изуверами своих комплексов. Убьешь одного человека — попадешь в тюрьму, убьешь сотни тысяч — попадешь в учебник по истории, как герой всех времен и народов.

77

Следующим крупным поселением на нашем пути был Новиодун, столица битуригов. Римская армия подошла к нему около полудня и приступила к возведению трех каструмов, предполагая продолжительную осаду. Одного вида такого большого количества воинов хватило для того, чтобы жители прислали переговорщиков. Требования к ним были несложные: выдать заложников, оружие, вьючный скот и половину зерна. Как догадываюсь, Гай Юлий Цезарь не хотел задерживаться здесь надолго, потому что по сообщениям наших немногочисленных сторонников из числа аборигенов навстречу римской армии движутся восставшие под командованием Верцингеторига. Новиодунцы согласились, открыли ворота и впустили центуриона с декурией легионеров для приема оружия.

Я расположил конницу четырнадцатого легиона между двумя каструмами, на поле, на котором еще осталась прошлогодняя стерня. Нашим лошадям этого корма хватит на ночь, а утром отправимся дальше. Воины, стреножив коней и отпустив их пастись, ставили палатки, несли хворост из леса, разводили костры, собираясь приготовить еду. Мои жены разделывали косулю, которую я подстрелил во время перехода. Гленн принес им валежника, развел костер и наполнил водой котел. Он никак не хотел расстаться с обязанностями слуги. Впрочем, благодарю этому, ему не надо заботиться о пропитании, всегда накормлен.

Сигнал тревоги, поданный трубачами соседнего легиона, а потом подхваченный нашими, оказался полной неожиданностью. Пока я в спешке надевал доспехи, а Тили бегала за Буцефалом, пришло известие, что на дороге по ту сторону Новиодуна появилась конница Верцингеторига. Туда уже поскакали всадники из ближнего к ним каструма. Вскоре за ними последовали турмы из среднего. Мы выдвинулись последними. Я взял легкую пику и лук, потому что не знал, насколько велик вражеский отряд. Был уверен, что маленький, что с ним и без нас справятся. Тогда, раз уж выехали, проедем по дороге, поищем добычу, может, засаду устроим.

Я ошибся. Вражеский отряд был тысячи в две всадников. Он, легко смяв выдвинувшиеся первыми турм пятнадцать, сейчас теснил конницу из среднего каструма. Набрана она была из кельтских племен и не отличалась отвагой, тем более, против превосходящего противника. Помогать им и потом вместе убегать мне не хотелось, поэтому увел свои турмы с дороги на поле, собираясь обогнуть сражавшихся и ударить врагу во фланг или тыл. Наверняка повстанцы погонятся за удирающими и нарвутся на когорты легионеров, которые быстрым шагом идут сюда. Вот тут мы и подключимся.

Я опять ошибся, хотя на этот раз всего наполовину. Кельты на римской службе таки побежали, а кельты-повстанцы погнались за ними, проигнорировав нас, решив, наверное, что мы уклоняемся от сражения, и нарвались не на пехоту, а на четыре сотни всадников-германцев, нанятых зимой Гаем Юлием Цезарем. Это они отличились во время усмирения арвернов. Говорят, последние теперь пугают германцами детей. Завязалось жестокое рубилово. При этом повстанцы охватили полукругом германцев, но это пока никак не повлияло на боевой дух наемников, которые с презрением относятся ко всем, кроме римских легионеров, неоднократно бивших их.

Мои семь турм ударили по втянутым в сражение врагам с тыла. Я направил коня между двумя всадниками, поразив пикой сначала правого, а потом левого. Оба были молоды, лет шестнадцати, в кожаных доспехах. Длинный острый наконечник моей пики легко пробил защиту и влез сантиметров на десять в тело: первому в спину между лопатками, второму в правый бок в районе печени. Вот так и закончилась, едва начавшись, военная карьера двух сопляков. Следующему, обладателю наизвесткованной шевелюры цвета ржавчины, уложенный то ли в виде крыльев, то ли огромных ушей, угодил в открытый затылок, потому что волосы были зачесаны вперед и вверх. После того, как я выдернул пику из раны, кельт начал оборачиваться — и завалился вправо, рухнул с коня. Я протолкнул своего вперед, одновременно убив повстанца слева, который собирался рубануть Буцефала спатой по морде, защищенной шанфроном.

Шум боя и крики раненых привлекли внимание тех, кто был дальше, и они начали разворачивать лошадей, чтобы сразиться с нами, что не так просто в давке, какая обычно возникает, когда сталкиваются два больших конных отряда. Я быстро работал пикой, поражая врагов в незащищенные места, иногда в ногу, а когда ее инстинктивно прикроют щитом, в тело или голову, пока впереди не образовалась широкая прослойка из лошадей, оставшихся без наездников. После чего вставил пику в чехол, прикрепленный к седлу сзади, и достал лук из висевшего за спиной сагайдака. Дело пошло веселее. С дистанции несколько метров я пробивал любой щит и доспех за ним. Так увлекся, что чуть не завалил германца, который глубже соплеменников врезался в отряд повстанцев. В самый последний момент заметил, что высокий кожаный шлем слишком нетипичен для кельтов, и блестящих предметов на кожаном доспехе нет, и успел отвести лук влево и всадить стрелу во врага, к которому пробивался германец — рослому кельту в бронзовом, надраенном шлеме с бурым с черными пятнышками чучелом пустельги, приделанным к верхушке, и длинной мелкой кольчуге. Моя стрела вошла в правый бок немного ниже подмышки, когда враг поднял руку со спатой, намереваясь ударить наемника. Тот перевел взгляд на меня, чтобы увидеть, кто помог.

— Латин! — крикнул я, чтобы нас не перепутали с восставшими кельтами.

Германец помахал мечом в воздухе, просигналив, что понял меня, обернулся и крикнул что-то своим соплеменникам, наверное, проинформировал о нас, после чего повернул вправо, увлекая их за собой.

Я тоже повернул коня вправо, чтобы атаковать одним фронтом с ними. Так будет меньше шансов на «дружественную» рубку. Впрочем, сражение можно было считать законченным, потому что повстанцы сломались, начали разворачивать лошадей и удирать. Мы вместе с германцами перебили нерасторопных, немного проскакали за струсившими, после чего вернулись к месту боя. К нему подходили когорты, а легионеры не отличаются щепетильностью. Слямзить «ничейные» трофеи — это они запросто.

78

Пока мы отгоняли конницу повстанцев, жители Новиодуна успели два раза подпрыгнуть и переобуться в воздухе. Сперва они передумали сдаваться римлянам. На их счастье, центурион, зашедший в поселение принимать оружие, сообразил, что незаметно подкрадывается большая неприятность, успел вместе со своими подчиненными выскочить через открытые ворота, которые были тут же заперты. Увидев, что конница повстанцев разбита, удирает, новиодунцы опять открыли ворота и привели к Гаю Юлию Цезарю шестерых смутьянов, якобы взбаламутивших покорных его воле жителей. Жертву приняли, смутьянам отрубили голову. После чего выдача заложников, оружия, лошадей и зерна прошла в ускоренном порядке. На следующее утро римская армия двинулась дальше, к Аварику, столице битуригов.

Добраться туда можно было бы за один день, но двигались мы медленно, осторожно, готовые к бою. Вокруг римской армии постоянно вертелись отряды повстанцев разной величины, нападали на всех, кто отбивался от колонны. Куда ни глянь впереди нас, везде поднимались столбы дыма. Это аборигены сжигали всё, что могло бы пригодиться агрессорам. Мы прошли через несколько поселений, уничтоженных полностью. Наверное, кто-то рассказал кельтам, как скифы победили многократно превосходящую армию персов. Римляне знают об этой победе и считают, что грозные скифы до сих пор проживают где-то на восточной окраине ойкумены.

К Аварику вышли к следующему полудню. Если не ошибаюсь, это будущий Бурж. Еще в Средние века он будет отлично защищен болотами и рекой, доступен только с одной стороны, сравнительно узкой. Позже болота осушат, и город разрастется. Пока что это укрепление на холме, защищенное валом высотой метров пять с палисадом и деревянными башнями поверху. Римляне довольно резво принялись сооружать три каструма и готовиться к штурму Аварика — насыпать пандус к холму и сколачивать галереи и две передвижные башни. Во-первых, внутри были запасы продовольствия и фуража, которых нам катастрофически не хватало. Во-вторых, Гай Юлий Цезарь пообещал, что поселение будет отдано на разграбление под девизом «Не щадить никого и ничего!». При этом тех наших воинов, кто отправлялся в лес заготавливать бревна, охраняли по несколько когорт и две-три турмы всадников, потому что отряды повстанцев налетали неожиданно, убивали, кого успеют, и тут же удирали.

Я со своими подчиненными расположился между двумя каструмами и подальше от леса. Первым делом занялись поиском фуража. Молодая трава только проклюнулась, а сухой прошлогодней не стало, потому что аварикцы перед нашим приходом пустили пал. В некоторых местах лежали серо-белые горки и дорожки пепла, пока не раздутого ветром и не размытого дождями. Первые две недели постоянное сопровождение лесорубов отвлекало нас от забот о самих себе, но начиная с третьей свободного времени стало больше. Утром две турмы отравлялись с когортами в лес, а остальные пять под моим командованием ехали добывать пропитание себе и лошадям. Меньшими отрядами передвигаться было рискованно, потому что в повстанческих от ста до трехсот человек.

Скакали медленно, осторожно. Впереди Дуфф с первой декурией своей турмы. Этому, при его обостренных органах чувств, трудно попасть в западню. Каждый раз выбирали новый путь, иногда сворачивая на звериные тропы. Чаще всего утыкались болото или овраги, но иногда везло.

Дуфф учуял запах костра, когда мы были за километр, если ни больше. Оказалось, что звериная тропа вывела нас к лагерю одного из повстанческих отрядов численностью в пару сотен человек. В центре большой лесной поляны стояли десятка три высоких шалашей из лапника. Рядом с ними четыре арбы, нагруженные с верхом и накрытые шкурами. На свободном пространстве между шалашами и лесом паслись стреноженные лошади и восемь волов. Вражеские воины занимались своими делами. Большая часть сидела возле костров, ждала, когда сварится мясо, аромат которого был слышен метров за сто. Сороки предупредили о нас, но, как догадываюсь, повстанцам и в голову не пришло, что могут приближаться враги. Раньше ведь нападали только они на римлян, которые местные леса не знают, отходить далеко от каструма боятся. Только когда мы начали выезжать из леса, забеспокоились. Видимо, мы были снаряжены намного лучше, чем большая часть повстанцев. Поздно спохватились, потому что первая турма уже развернулась в лаву и понеслась на врагов.

Я направил коня на ближнюю группу, расположившуюся возле костра. Они уже поняли, что случилось, вскочили, кинулись за оружием. Пара самых сообразительных сразу рванула к лесу. Первого врага я заколол возле шалаша, в котором он то ли собирался спрятаться, то ли хранил там оружие, и именно в тот момент, когда наклонился к низкому лазу. Наконечник пики пробил кожаную куртку с короткими рукавами немного выше поясницы, влез сантиметров на десять. После того, как я выдернул его, повстанец как бы нырнул вперед. Верхняя часть туловища оказалась внутри шалаша, а нижняя — снаружи. Затем я сразился со вторым врагом. Он умудрился дважды отбить мою пику, пока я не сделал ложное движение и только тогда уколол в V-образный вырез холщовой рубахи, мятой и грязной, в редкую поросль светло-русых волос на груди. Уронив спату, повстанец схватился за древко пики в тот момент, когда я выдернул ее из раны, не смог удержать скользкий от крови наконечник, после чего опустил испачканные руки, быстро развернулся на пятках и рухнул навзничь. Действия его были настолько необычны, что я замер с занесенной для следующего удара пикой, а потом в странном трансе смотрел, как пропитывается кровью рубаха на груди.

Вернул меня к реальности громкий крик рядом. Я инстинктивно ударил коня шпорами в бока, заставив скакнуть вперед, после чего оглянулся. Вопил при каждом ударе молодой воин из второй турмы, спатой кроша в капусту голову врага. Нанес уже несколько ударов, превратив верхнюю часть черепа в месиво, а враг все не падал, хотя и не защищался. Видимо, нам попался отряд оригиналов. Впрочем, каждый кельт старается быть уникальным, в чем они ужасно похожи друг на друга. Я успел догнать возле леса еще одного врага и всадить ему пику между лопатками достаточно сильно, из-за чего в тело влезла и часть древка. Ноги повстанца подкосились, он наклонился вперед и буквально соскользнул с пики.

Я развернул коня. В дальнем конце поляны с десяток моих воинов догоняли небольшую группу врагов, которые с перепуга ломанулись к лесу по самому длинному пути. Само собой, их догнали и покололи или порубили. В центре основная часть моих подчиненных уже собирала трофеи. Доспехи и оружие, за исключением пары кольчуг и шести металлических шлемов, были дешевые, зато в арбах была самая желанная добыча — пшеница и ячмень в мешках. На эту неделю рядовым воинам римской армии зерно не выдали за неимением такового. Присланное ремами, небольшая партия, уже было съедено, а эдуи и другие племена то ли не спешили присылать, то ли обозы были перехвачены повстанцами. Последние дни мы питались мясом, цены на которое сильно взлетели. Впрочем, я добывал охотой, поэтому не тратился на еду, наоборот, зарабатывал немного: мои жены продавали излишки, которые раньше обменивали на другие продукты. Зерно я разделил между всеми турмами легиона, включая те, что сейчас охраняли лесорубов, а остальные трофеи — между участниками нападения.

Поскольку фуража не хватало даже тем лошадям, что у нас уже были, захваченных продали на нужды римской армии при посредничестве трибуна Спурия Эбуция Кара за смешные пятьсот денариев за голову. Других покупателей не было, так что пришлось согласиться. Большая часть животных отравилась в желудки легионеров в вареном или запеченном виде. Деньги я поделил между участниками налета. Себе взял двадцатую часть — без малого пять тысяч денариев, которые ссыпал в сундук. Мои жены настолько обрадовались зерну, что не обратили внимания на такое существенное пополнение семейной сокровищницы.

79

Ночью осажденные сделали вылазку, попытались разрушить сооружения, построенные римлянами. Бой длился до утра. Когда он начался, я облачился в доспехи, взял оружие. Прождав с час и заметив, что сражение словно бы застряло на одной ноте, догадался, что решительная победа любой из сторон в ближайшие часы не случится, и лег спать под арбой, в которой дрыхло мое семейство. Обе жены опять беременны. Умудрились подгадать почти одновременно и в самое ненужное время. Вся Галлия полыхает. Даже удрать из нее без римской армии не получится и вместе с армией будет непросто.

Утром мимо нашего каструма везли погибших. Арбы были заполнены с верхом. Римляне лежали вперемешку с кельтами. Смерть помирила их. После очистки территории возобновились осадные работы. Пандус уже приблизился к валу поселения, скоро подрастет до его высоты. Обе башни готовы. В нужный момент их подкатят к валу, пути расчищены и выровнены. Чего не отнимешь у римлян — они хорошие инженеры-строители. Работы продолжались, несмотря на проблемы с питанием. Гай Юлий Цезарь навещал легионеров на сооружении пандуса, спрашивал, не лучше ли снять осаду и уйти в Провинцию? На что легионеры бодро отвечали, что потерпят. Перед этим им, правда, сообщили, что в Аварики собраны запасы зерна со всех земель битуригов и что поселение будет отдано на разграбление, причем беспощадное. Так что не удивительно, что позорному и голодному отступления легионеры предпочли пожить недолго впроголодь, а потом оттянуться и поживиться на славу.

Штурм начался на следующее утро во время проливного дождя. Повстанцы оставили на стенах небольшое количество караульных, предполагая, что римляне в такую погоду не будут воевать. Этим и воспользовался Гай Юлий Цезарь, тайно сосредоточив легионы у пандуса. По сигналы они бросились на штурм и сразу захватили стены. Конницу не приглашали, и без нее хватало желающих. Не сомневаясь, что штурм будет удачным, и помня, что было в Кенабе, я приказал своим подчиненным, всем семи турмам, седлать лошадей. Повел их в объезд болота к броду через реку. Там мы переправились на противоположный берег и поехали вдоль него, пока не оказались напротив Аварика. Здесь был большой пойменный луг. Вода уже ушла с большей его части, оголив раскисшую землю, в которой вязли ноги. Я разместил турмы так по краю леса, подступившего к лугу, чтобы никто из повстанцев, переправившихся через реку, не проскочил мимо нас.

Ждать пришлось не больше часа. За это время римляне, видимо, преодолели сопротивление осажденных на улицах поселения. На берег реки начали выбегать женщины и дети с узлами, мешками, котомками или налегке. Десятка три лодок, вытащенных на берег у поселения, спустили на воду и начали переправлять жителей на противоположный. Там беглецы босиком, чтобы легче было идти по грязи, направлялись по раскисшей дороге к лесу. Чем ближе были деревья, тем радостней становились лица. И тут такой облом! Впрочем, сперва нас приняли за своих, за один из отрядов Верцингеторига. Истину узнали слишком поздно. Догадываясь, что рабов все равно отберут, а по-тихому продать работорговцам не получится, по причине отсутствия таковых, не вернулись еще, мы отпускали аварикцев, обобрав, само собой, причем не до нитки. Отнимали ценную поклажу, в первую очередь деньги, и снимали украшения, но одежду не трогали, а из продуктов забирали лишнее по нашему мнению. Попавшиеся криками предупредили идущих следом. Те попробовали обойти нас по широкой дуге, тоже влипли, после чего передали остальным, чтобы зря не месили грязь, шли по дороге, по кратчайшему пути, что мы всего лишь грабители, и жители поселения покорились судьбе. Маленькими группами подходили к нам, молча отдавали вещи и налегке топали дальше по лесной дороге. Некоторые вышвыривали барахлишко еще на подходе к нам. Се равно пропадет. Мне даже показалось, что беглецы, не скажу, что с радостью, но с облегчением, расставались со своим скарбом. Видимо, так появлялась уверенность, что мы не погонимся, чтобы убить, побоимся оставить захваченное без присмотра. Куча конфискованного становилась все выше, а большой кожаный мешок с украшениями и деньгами все полнее.

На противоположном берегу раздались истеричные крики — пришли легионеры. Плотным строем, щит к щиту, на ширину дороги, ведущей к пристани, они спускались по склону, убивая всех, кто попадался на пути, включая женщин и детей. Римские легионеры напоминали большой механизм, не ведающий ни жалости, ни каких-либо других чувств, который направили расчистить территорию. Группа повстанцев попыталась остановить его, но частично была перебита, частично разбежалась. Кто не успел переправиться на лодках, бросались в воду. Умевшие плавать пересекали реку. Она была сейчас шириной метров сто пятьдесят, но у дальнего берега мелкой, взрослому плыть приходилось примерно половину дистанции. Не обладавшие жизненно важным навыком пытались уйти по мелководью. Ниже по течению река проходила по заболоченной местности, куда римляне не совались. Не знаю, можно там пройти или нет, но несколько сот человек рвануло в ту сторону. Легионеры за ними не погнались. Дойдя до берега реки, «механизм» счел свою задачу выполненной и распался на составляющие, которые принялись собирать трофеи.

Мимо нас прошло не меньше трех тысяч человек. Были среди них и мужчины, в том числе имевшие оружие. Всего их было раза в три больше, чем нас, могли бы объединиться и прорваться с боем, однако никому не пришла в голову такая безумная мысль. Может быть, потому, что многие были ранены и все чертовски уставшие. Доспехи снимали торопливо, стыдясь, наверное, оружие швыряли не без доли обиды на самих себя. Оно и понятно: хвастовства и понтов хватило, чтобы поднять восстание, а на то, чтобы отстоять свободу, потребовалось еще и мужество, с которым, как выяснилось, напряженка. Следовательно, нужно избавиться от оружия, чтобы своим видом не подстрекало к мятежам. Римляне в жестокой форме втолковали им, что удел кельтов — мирно пахать землю или обжигать горшки и платить дань тем, кто сильнее и смелее.

Живыми в Аварике захватили всего сотен пять женщин и детей. Остальных перебили озверевшие легионеры. Улицы были завалены трупами. Как назло, погода установилась солнечная, теплая, и уже с конца второго дня пошел такой духан, что на следующее утро римская армия оставила укрепленные каструмы и двинулась дальше на юг. Легионеры тащили мешки с награбленным, а обоз наш увеличился вдвое. По единодушному мнению — большая редкость! — командиров и рядовых добыча оказалась богатой. Это они не знали, сколько захватили мы. Я приказал своим подчиненным не болтать лишнее, чтобы нас не заставили поделиться. Иначе бы римские легионеры поняли, что по добычливости они в подметки нам не годятся. За один день я нахапал больше, чем за два предыдущих года. Служба в римской армии начинала казаться мне не такой уж и утомительной.

80

Никогда не угадаешь, как в народных сердцах отзовутся те или иные события. Казалось бы, захват Аварика и уничтожение его жителей должны были погасить восстание, понизить авторитет Верцингеторига, но получилось с точностью до наоборот. Жестокое убийство женщин и детей наполнило гневом сердца кельтов, а своего вождя они зауважали еще больше, потому что, оказывается, он требовал оставить поселение, вывезти из него все запасы, чтобы оставить римлян без продовольствия. Кстати, правильная мысль. Если бы мы не захватили так много зерна и скота в Аварике, пришлось бы ускоренным маршем двигаться в Провинцию за провиантом. Теперь же четыре легиона под командованием Тита Лабиена отправились на север усмирять сенонов и паризиев, а остальные шесть под командованием Гая Юлия Цезаря — на юг.

Сперва мы зашли на земли эдуев, чтобы прекратить их разборки из-за того, кто будет вергобергом. Поскольку правитель племени не имеет права покидать свою территорию, пришлось Магомеду, то есть Цезарю, прогуляться к горе. В поселении Декетия проконсул встретился с верхушкой племени и настоятельно рекомендовал избрать вергобергом Конвиктолитава, достаточно знатного и сравнительно молодого.

После чего отправились к арвернам, которые составляли основную часть восставших. Верцингеторигу придется защищать эти земли, даже если лично он этого не хочет, не надо будет гоняться за ним по всей Галлии. Что и подтвердилось. Армия повстанцев ждала нас на противоположном берегу горной реки Элавер. Перейти ее вброд можно только в конце лета, а мосты были уничтожены повстанцами, поэтому обе армии двигались каждая по своему берегу вверх по течению.

Усыпив бдительность повстанцев, Гай Юлий Цезарь спрятал в лесу тринадцатый и четырнадцатый легионы, а с остальными и обозом пошел дальше. После полудня Луций Росций Фабат, назначенный старшим легатом, приказал легионерам выдвинуться к реке в том месте, где был разрушенный мост. От него сохранились сваи. Инженерные подразделения, собранные из всех легионов, при помощи легионеров начали восстанавливать мост. Коннице обоих легионов было приказано переправиться вплавь на противоположный берег и обеспечить безопасность этих работ.

Течение в реке быстрое, а вода чистая, прозрачная, виден каждый камень на дне. Я начал переправу метров за сто выше моста. Там подход был удобный и мало больших камней на дне у берега. Буцефал, нагруженный моим оружием, доспехами, одеждой и обувью, упорно не хотел лезть в холодную воду, отчаянно сопротивлялся, пока я не зашел первым и не потянул его за собой. Плыли рядом, причем я немного опережал, корректируя курс. Течение снесло нас к мосту, где было удобное место выбраться на берег. Увидев, что я благополучно переправился, мои подчиненные тоже полезли в воду. Большинство плыло, держась на кожаный мешок, набитый сухой травой и ветками, который буксировал конь. Следом за нами переправились пять турм тринадцатого легиона.

Хотя Луций Росций Фабат не сказал, кто будет командовать объединенной конницей, как-то само собой получилось, что все выполняли мои приказы. Впрочем, приказывать особо было нечего. Я разместил турмы на подходе к реке и выслал дозор по дороге. Так и простояли часа три, пока не был восстановлен мост. Два легиона переправились по нему и начали сооружать каструм. Еще часа через четыре пришли остальные легионы и обоз. Арбы переправлялись уже в темноте при свете факелов. Сперва армейские, а потом уже все остальные. Со своей семьей я встретился только около полуночи.

81

Арвернское поселение Герговия, в котором укрылась армия Верцингеторига, находится на возвышенности с плоской вершиной. Для холма она была высоковата, для горы — низковата. Северный и южный склоны короче и круче, восточный и западный — длиннее и более пологие. Четырнадцатый легион расположился во втором каструме, которых на этот раз было всего два, у подножия возвышенности. Конницу я разместил между укреплением и берегом реки Элавер, чтобы быть защищенными с двух сторон. По одним сведениям Верцингеториг находился в Герговии, по другим — прятался в лесах с большей частью своей армии, так что нападение можно было ожидать в любой момент и с любой стороны.

На этот раз римляне не принялись сходу готовиться к штурму. В камне трудно выдолбить ров и, следовательно, не из чего насыпать вал, как и пандус. Пришлось бы таскать землю на гору с полей на равнине. С лесом тоже были нетипичные проблемы. Если раньше его надо было доставлять к осажденному поселению, то на этот раз требовалось вырубить его, чтобы, построившись, а не россыпью, дойти до вершины. Следует добавить и о густых и широких зарослях маквиса, от которого тоже надо бы расчистить склоны перед атакой. Затем надо будет взобраться на стены высотой метра четыре, сложенные из камня, причем с восточной стороны, где атаковать было удобнее, были две линии стен. В общем, достаточно крепкий орешек. Не сравнить с теми, что мы брали раньше. Судя по тому, с каким хмурым лицом Гай Юлий Цезарь объезжал возвышенность, решение, как захватить Герговию, пока не посетило его облысевшую голову. Скорее, проконсул обдумывал, стоит ли это делать вообще?

Мне приходилось решать проблемы попроще, типа обеспечения продовольствием своего семейства и фуражом лошадей и волов. После захвата Аварика каждому военнослужащему был выдан бесплатно двухнедельный паек зерна. Поскольку у меня на шее были два взрослых спиногрыза и три маленьких, полученного не хватило, пришлось прикупать у легионеров, точнее, обменивать на мясо и рыбу. Несмотря на то, что в последние дни установилась солнечная, теплая погода, вода в реке Элавер была очень холодная, лазить в ней с бреднем никто не хотел. Я достал из загашника спиннинг, попробовал ловить на него.

Грандиозных ожиданий от рыбалки у меня не было. Все-таки в такой холодной воде рыба должна быть еще сонная. Может, какой окушок попадется. Течение напротив нашего лагеря было очень быстрое. Чистая, прозрачная вода стремительно неслась между каменистыми берегами. Первая заброс был неудачным. Во второй раз блесна тоже легко и без пользы двигалась в воде. Я еще подумал, что закину в третий раз и, если ничего не попадется, отравлюсь на охоту. Именно в этот момент я почувствовал рывок, резкий и сильный. Обычно так нахраписто берет окунь. Да и по тому, как тяжело вываживал рыбу, решил, что это полосатый, как обычно, загнул хвост, упираясь. Бечева, заменявшая леску, рассекала речную гладь от берега к берегу. Я боялся, как бы не зацепилась за камень и не порвалась, поэтому вываживал внатяжку, не давая слабины. Каково же было мое удивление, когда вытянул из воды совершенно другую рыбу. По спинному плавнику, задняя часть которого в сложенном состоянии длиной почти до начала хвоста, и темным пятнышкам на боках определил, что это хариус — рыба семейства лососевых. Приличный такой экземпляр килограмма на полтора. Или чуть меньше. Но килограмм — точно. Раньше я был уверен, что на территории будущей Франции эта рыба не водится, даже в Средние века не встречалась мне. Раззадоренный такой удачей, продолжил рыбалку, поймал еще пять штук — по одному на каждого члена семьи.

Лучше всего готовить хариуса в духовке со сливками и овощами. Поскольку у нас ни духовки, ни овощей нет, запек на углях — эдакий рыбный шашлык. Мои жены выпотрошили хариусов, которых увидели первый раз в жизни и подивились бело-розовому мясу, порезали на кусочки и нанизали на шампуры. Наверное, лучше было бы сперва замочить в вине, но с этим напитком в нашей армии жуткий напряг. Даже старшие офицеры довольствуются горьким предком пива, изготовленным аборигенами из ячменя.

Мы уже заканчивали трапезу, когда пришел Кон. Угостили и его. Кельт тоже раньше не пробовал хариуса, подивился его вкусу, точнее, полному отсутствию запаха и привкуса тины. Эта рыба водится только в чистых и быстрых водах речных рек, в которых тина не задерживается.

Отобедав, Кон подождал, когда женщины отойдут, сообщил:

— Мой родственник передал, что Литовикк собираются присоединиться к восставшим. Отряд конницы, который направили к нам, стоит в двух переходах отсюда. Литовикк распространил слух, что, заподозрив в измене, римляне перебили всех эдуев, включая Виридомара и Эпоредрикса. — Он усмехнулся и добавил не без хвастовства: — И даже меня!

Литовикк был назначен Конвиктолитавом командиром конницы, которую эдуи обязались прислать на помощь римской армии, а Виридомар и Эпоредрикс, в свое время рекомендованные проконсулу Дивитиаком, были при нем старшими командирами. Недавно они прискакали к Гаю Юлию Цезарю с сообщением, что десятитысячный конный отряд эдуев вот-вот прибудет к Герговии. Скорее всего, цифра округленная, причем сильно. Обычно это племя не выставляло больше пяти тысяч всадников. Оба вождя остались дожидаться в каструме. С небольшой охраной опасно перемещаться по землям арвернов.

— Для покойников и они, и ты довольно резвы! — пошутил я.

— Я тоже так подумал! — весело согласился первый декурион.

— Поднимай свою турму, проводите меня к Цезарю, — решил я.

Проконсул лежал в шатре на ложе, укрытый одеялом из лисьего меха, что было явно не по теплой погоде. По бледному, осунувшемуся лица не трудно догадаться, что недавно перенес приступ эпилепсии. Рядом за столиком сидел смазливый раб Секст, что-то записывал на папирусе, хотя, когда я представлялся и сообщал цель визита начальнику караула, старому эвокату, не слышал, чтобы Гай Юлий Цезарь что-либо диктовал.

— Какую неприятную новость собираешься сообщить мне?! — стараясь, чтобы слова звучали шутливо, что при подрагивающем голосе было трудновато, сразу спросил он. — С хорошими ты почему-то ко мне не ходишь!

— Не сказал бы, что моя новость неприятная. Она бы стала таковой, если бы я не пришел сейчас к тебе, и ты узнал слишком поздно, — начал я издалека, после чего изложил услышанное от Кона.

— Неблагодарные негодяи, — без эмоций, как бы констатируя непреложную истину, молвил проконсул.

— Если послать к ним отряд с теми, кого считают убитыми римлянами, то поймут, что их обманули, и образумятся, — подсказал я.

— Надолго ли?! — воскликнул он. — Обойдемся и без этих предателей.

— По-любому лучше будет, если они останутся на нашей стороне. Иначе врагов у нас станет на десять тысяч больше, — не согласился я.

— И подведут нас в самый критический момент — сбегут с поля боя, — предрек Гай Юлий Цезарь.

— Тоже хорошо, — сказал я. — Мы не будем на них надеяться, поэтому их бегство никак не повлияет на исход сражения. Зато восставшие начнут презирать эдуев, считать трусами, а галл по собственному желанию никогда не станет союзником того, кто не уважает его. Это будет даже лучше, чем если бы они замарались кровью друг друга.

— Есть что-нибудь, в чем ты не сумеешь найти хорошее?! — повеселевшим голосом воскликнул проконсул.

— Иногда случаются самые невероятные события, — ответил я уклончиво.

— Я сделаю вид, что поверил тебе! — пошутил он и приказал:- Собери всех, кого считают убитыми нами, и поезжай с ними к эдуям. Если они передумают бунтовать, станешь их командиром.

— Их командиром я не смогу стать, потому что не эдуй. Они своих вождей переносят с трудом, а чужака и вовсе не будут слушать, — возразил я. — Да и мне лучше командовать алой из подобранных мною и преданных мне людей.

— Преданных лично тебе? — задал он уточняющий вопрос.

— Да, — ответил я, — а поскольку я предан тебе, то и они тоже.

Гай Юлий Цезарь улыбнулся, сел на ложе и приказал слуге:

— Секст, налей мне вина, а потом дай этому хитрому греку большой мешочек. — После чего повернулся ко мне, произнес лукаво: — Всегда восхищался греками! Только они умеют превратить любое обвинение в их адрес в комплимент тебе!

Это он еще русских не знает, способных превратить любое обвинение в их адрес в комплимент себе!

82

Каждый по отдельности кельт, за редким исключением, вполне себе обычный и вменяемый человек. Стоит им собраться в любом количестве больше трех, как сразу превращаются в стаю орущих, яркоцветных попугаев, даже если молчат и одеты блекло. Самое забавное, что, поступив на службу к римлянам, сразу теряют эту характерную черту, ведут себя нормально. Впрочем, и другие народы, сбившись в кучу, моментально обзаводятся чертой, четко отражающей их глубинную сущность.

Лагерь эдуев, расположенный в большой долине между двумя отрогами на невспаханных полях арвернов, больше похож был на показ мод или не менее жеманные выступления культуристов, только дефилировали сразу все и никто не обращал внимания на других. Количество наизвесткованных и подкрашенных красным причесок превосходило самые смелые ожидания. Уложены волосы цвета ржавчины были на любой экстравагантный вкус. Можно подумать, что здесь собрались еще и жертвы парикмахеров. Вес украшений, которыми были обвешаны люди, собравшиеся на войну, превышал вес доспехов.

Никто из них нисколько не удивился тому, что якобы убитые соплеменники живы и здоровы. Уверен, что сразу поняли, что это вранье, но оно было им нужно, чтобы отказаться от участия в войне. У эдуев с арвернами, как и с остальными соседями, не ставшими их «младшими братьями», отношения были натянутые, что выражалось в частых приграничных стычках. Когда-то давно были полномасштабные войны, в которых успех сопутствовал то одной, то другой стороне, но быстро поняли, что становятся слабее на радость другим соседям, которые обязательно воспользуются возможностью расширить свою территорию, и теперь придерживались вооруженного нейтралитета. Присоединяться к восстанию эдуи не хотели, тем более, что пришлось бы поступить под командование арверна Верцингеторига, и воевать с восставшими тоже не собирались, потому что опасались, как бы те не победили римлян. Вот и придумали повод уклониться. И домой не возвращались, ждали, когда их начнут уговаривать обе стороны, чтобы насладиться своей востребованностью и незаменимостью. При этом часть вождей ждала римлян, часть — повстанцев.

Среди предателей верховодил Литовикк. Ему было немного за тридцать, но уже грузен, малоподвижен, на коне растекается, как квашня по столу. Постоянно поглаживает согнутым указательным пальцем правой руки длинные и густые усы пшеничного цвета, в которых уже появилась седина. Он был не слишком знатен, богат и умен, без римской поддержки недолго бы верховодил. Как догадываюсь, именно поэтому его и назначили командиром. Видимо, Литовикк решил, что восстание закончится разгромом римлян, и, чтобы удержать власть, предал благодетеля, пока что тайно. Я уже перестал удивляться ничтожности поводов, которые приводили к гибели десятков и даже сотен тысяч людей, поэтому всего лишь с научным интересом наблюдал за этим клоуном, возомнившим себя великим полководцем и политическим деятелем.

Меня пригласили на совещание эдуйских вождей по настоянию Виридомара, довольно молодого — лет двадцать шесть — и энергичного малого из незнатного рода, пробившегося, благодаря воинским подвигам, о которых все слышали, но никто не видел. Как гезат, я не принадлежал ни к одному кельтскому племени и одновременно мог быть членом каждого. Типа джокера, который за туза к любой масти. К тому же, в римской армии я командовал алой в две с лишним сотни всадников, что по меркам эдуев тянуло на младшего вождя. Совещание проходило в большом шатре, принадлежавшем ранее Думнориксу и подаренном проконсулом новому вергобрету, а тот одолжил командиру отряда. Для полусотни человек места было маловато, сидели и стояли практически впритык. Не знаю, почему не проводили мероприятие на какой-нибудь поляне. Все равно ведь собравшимся возле шатра воинам слышно, кто и что говорит. Подозреваю, что это одно из следствий комплекса неполноценности, как командира, Литовикка.

Совещание начал Виридомар язвительным вопросом к нему:

— Что мы с Эпоредрикс сделали тебе плохого, что ты нас похоронил руками римлян?!

— Не хоронил я вас, с какой стати ты обвиняешь меня?! — возмутился в ответ Литовикк.

— Хочешь сказать, что это не твои параситы распространяли слух, что нас убили римляне вместе с остальными эдуями?! — еще язвительнее поинтересовался Виридомар.

— Мало ли что болтали пьяные?! — произнес в ответ командир. — Я за ними не слежу и за каждого болтуна не отвечаю.

— Это ты римлянам расскажешь! Они, может, и поверят! — продолжил давить Виридомар. — А я знаю, что твои люди без твоего ведома слова лишнего не скажут!

— Мы здесь для чего собрались?! Важные вопросы решать или выяснять, что болтают мои параситы?! — атаковал в свою очередь Литовикк и резко поменял тему разговора: — Говори по делу. Что там римляне: собираются атаковать Герговию?

— Вроде бы собираются, но пока не решили, где и когда. Поселение укреплено самой природой, так просто его не возьмешь. Может быть, обложат его и будут брать измором, — доложил Виридомар.

— Это хорошо! — радостно сказал командир. — Пусть сидят там, уничтожают друг друга, а мы подождем. Кто победит, с тем и договоримся.

— Цезарь ждет нас. Если не придем, будет считать предателями, — предупредил Эпоредрикс, такой же молодой, как Виридомар, но ставший командиром, благодаря происхождению из знатного рода.

Дальше заговорили все сразу, причем каждый старался перекричать остальных. Одна половина была за то, чтобы идти на помощь римлянам, вторая — остаться здесь и подождать. Несколько человек чуть не сцепились прямо в шатре. Хорошо, что на совещание запрещено приходить с оружием.

Когда крики стали немного тише, Литовикк громко свистнул. Если бы он воевал, как свистит, стал бы непобедимым военачальником. Присутствующие в шатре сразу затихли.

— Давайте не будем ссориться! — предложил командир. — Пусть те, кто хочет помочь римлянам, отправляются утром к ним, а кто не хочет, остаются здесь. Так нам будет легче договориться с тем, кто победит.

Предложение понравилось почти всем. Эдуи сразу перестали спорить, начали выяснять, кто поедет, кто останется.

— Тех, кто отправится к римлянам, поведу я! — подсуетился Виридомар. — Передайте всем, кто не хочет прослыть предателем, чтобы утром съезжались к моему шатру!

Не знаю, повлияло его обвинение в предательстве или нет, но с нами к римлянам отправилась большая часть эдуйской конницы. При этом их было тысячи три с половиной. Как я и предполагал, до десяти тысяч округлили, чтобы казаться более грозными.

Отряды повстанцев в этих краях были малочисленны, поэтому ехали мы без опаски, попутно сжигая брошенные деревни. Какой отважный эдуйский воин не сделает пакость арвернам, если за это ничего не будет?!

Когда уже подъезжали к римским каструмам, Кон сообщил мне, что среди эдуев есть много отважных воинов, которые не отказались бы служить у римлян, но только под моим руководством. Скорее всего, главным фактором было даже не то, что я фартовый командир, а то, что не эдуй. Каждый мужчина этого племени считает себя самым-самым, поэтому не желает подчиняться другому такому же. Уж лучше чужаку, не так обидно.

— Хорошо, поговорю с Цезарем, — пообещал я.

В легионе не хватает трех турм, так что есть куда расширяться. Мне выгодно иметь больше подчиненных. Когда кто-нибудь погибнет или по какой-нибудь другой причине покинет алу, до момента прибытия замены его жалованье отправится в мой сундук, а когда эдуи разъедутся на зиму по домам, их жалованье за время отпуска будет разделено на три части: половина достанется легату и по четверти мне и трибуну, ведавшему канцелярией легиона.

83

Штурм Герговии начался рано утром. Основной удар наносили с востока, где удобней был подход к поселению. Зато и укрепления там были самые крепкие. На месте Гая Юлия Цезаря я ударил бы с запада и юга, откуда не ждут. Побывал там по-тихому, убедился, что, если напасть внезапно, когда все внимание будет сосредоточено на восточном направлении, то можно будет без больших потерь ворваться в поселение. В отличие от своего дяди Гая Мария, проконсул не любит, когда ему советуют. В день перед штурмом я был в его шатре, испрашивал разрешение нанять еще три турмы. Само собой, Гай Юлий Цезарь в этом вопросе пошел мне навстречу, а стоило заикнуться о том, что лучше штурмовать со стороны нашего каструма, мне приказали выметываться к чертовой матери. Я подумал, что, наверное, неправ, что проконсул всех победит и без моих глупых советов, поэтому смирил гордыню и отправился к своей семье, где моим советам внемлют без возражений, правда, не всегда им следуют.

Мои жены как раз приготовили выловленных утром хариусов. За поеданием вкусной рыбы, запеченной на углях, я раздумывал над выкрутасами моей памяти. До сих пор помнил многое из своей, как я называю, первой жизни, проведенной в двадцатом и двадцать первом веках новой эры. Даже во снах я там. Иногда просыпаюсь, лежу в темноте и думаю, что все перемещения — дурной сон, что я в отпуске, скоро в рейс. Потом пытаюсь вспомнить, что за баба сопит у меня под боком? Чтобы подсветить ее лицо и заодно посмотреть время, начинаю искать мобильник, который обычно оставляю на прикроватной тумбочке, натыкаюсь рукой на саблю или кинжал, которые всегда под рукой — и тяжело вздыхаю. Зато со следующими «жизнями» память шалит, причем чем дальше по времени, тем чаще. Иногда подолгу не могу вспомнить, как звали мою жену и детей в какой-нибудь из предыдущих эпох, не говоря уже про менее значительные факты. Наверное, так происходит из-за того, что мое тело и мозг, как часть его, при каждом перемещении молодеют, освежают накопленное в самом начале. Или еще почему-то, что мне не положено знать, чтобы крепче спал.

На зорьке я по-быстрому перекусил вчерашними хариусами и собрался наловить новых, когда в обоих каструмах затрубили боевую тревогу. Легионы из главного сразу отправились на штурм, а из нашего построились у подножия возвышенности, готовые поддержать, подменить. Одиннадцатый и двенадцатый вскоре подключились к штурму, а тринадцатый переместился ближе к главному каструму. Четырнадцатый остался возле второго каструма. Как догадываюсь, мы должны были отразить атаку повстанческой конницы вдоль реки, если такое случится.

Ала обязана первой встретить врага, поэтому выдвинулась вперед, растянувшись от берега реки до подножия возвышенности. Каждая турма построилась в пять шеренг по шесть человек в каждой. Трех человек под командованием Дуффа отправил на запад на разведку. Так и стояли, прислушиваясь к шуму сражение на возвышенности и высказывая предположения, что там происходит. Все были уверены, что повстанцы не продержатся долго, максимум до полудня, после чего вернемся в свой лагерь и пообедаем. Солнце поднималось все выше, но пока было не жарко. Да и холодный ветерок с гор делал наше ожидание комфортнее.

Заметив скакавшего галопом Дуффа, я решил, что на нас движется враг, крикнул своим подчиненным, чтобы приготовились к бою. Всё оказалось сложнее.

— Большой конный отряд повстанцев собирается обогнуть возвышенность с дальней стороны, — доложил Дуфф. — Мои люди следят за ними.

— Возвращайся к ним, продолжай слежку, — приказал я ему, а потом Кону: — Принимай командование алой. Съезжу к Цезарю, доложу о готовящейся атаке.

Проконсул не поверил бы любому эдую, привезшему подобное сообщение, так что придется ехать самому. По пути доложил Квинту Туллию Цицерону, куда и зачем еду.

— Не задерживайся долго, — потребовал легат. — Ты нужен мне здесь.

Я поскакал галопом, потому что каждая минута могла стать решающей. Больше времени ушло на то, чтобы найти Гая Юлию Цезаря. Обычно во время сражения он в пурпурном плаще, не зависимо от погоды, чтобы был заметен издали. Подчиненные должны видеть, что полководец с ними, не удрал пока. Я увидел человека в таком плаще возле стоявшего в резерве легиона, как оказалось, десятого. Обладателем плаща оказался Луций Росций Фабат, с небольшой свитой отъехавший от своего тринадцатого легиона, чтобы лучше видеть, как штурмуют Герговию. Он мне подсказал, где найти проконсула.

Гай Юлий Цезарь стоял на восточном склоне возвышенности, наблюдал, как легионеры, преодолев первую линию оборону, дошли до главных стен поселения. Кое-кто даже взобрался на них. Сопротивление все еще было сильное, но уже не было сомнений, что победа будет за римлянами. И тут подоспел я со своей вестью.

— Ты сам их видел? — спросил проконсул.

— Нет, — честно признался я, — но доверяю тому человеку, как себе.

Гай Юлий Цезарь посмотрел на север, откуда враг вот-вот должен был ударить во фланг наступающим легионам, потом на легионеров, сражавшихся на стенах поселения, потом на меня и опять на север.

— Трубить отступление, — твердо приказал он одному их своих помощников, юному и бестолковому, судя по тупой ухмылке, с какой наблюдал за сражением.

— Отступление?! — удивленно переспросил юноша.

— Да! И быстро! — рявкнул проконсул. Затем повернулся к другому, такому же молодому, но по виду более сообразительному: — Скачи к Фабату, пусть бегом подводит сюда тринадцатый легион.

Сигнал прозвучал за несколько минут до начала атаки вражеской конницы. В горячке боя не все легионеры услышали его, только те, кто был ближе к нам. Они и приняли первый удар. Конная лава выскочила из-за леса и, растекаясь вширь, налетела на отступающих легионеров, которые не сразу поняли, что это враг, не построились. Я имел возможность со стороны понаблюдать, как конные расправляются с неорганизованной пехотой.

— Ты, как обычно, оказался прав, — мрачно произнес Гай Юлий Цезарь.

— Если бы не предупредил, было бы еще хуже, — сказал я оправдание. — Тринадцатый легион уже на подходе.

— Вижу, — подтвердил проконсул и приказал еще одному юнцу из своей свиты: — Передай Фабату, пусть сразу вступает в бой, отжимает конницу на север.

Тринадцатый легион остановил избиение отступавших легионеров, а затем вместе с десятым, сумевшим собраться и построиться покогортно, отогнал конницу. Однако восставшие добились своего — сорвали штурм и перебили почти тысячу римских воинов, в том числе с полсотни центурионов.

84

Унылая римская армия медленно, в боевом порядке, плетется на север, на соединение с Титом Лабиеном. Мы так и не захватили Герговию. Теперь буду знать, что одно сражение Гай Юлий Цезарь не выиграл. Впрочем, и не проиграл. Так сказать, разошлись при своих. У проконсула хватило ума не упереться рогом, не послать легионеров еще раз на штурм хорошо укрепленного поселения, в котором засело более многочисленное войско повстанцев и рядом с которым находилось еще одно, не намного меньшее. При каждом штурме пришлось бы половины сил оставлять для прикрытия атакующих от ударов вражеской конницы. Гай Юлий Цезарь дважды строил легионы в долине, предлагая противнику спуститься с возвышенности и сразиться, как подобает настоящим мужчинам. Повстанцы оказались ненастоящими мужчинами или не настолько глупыми. Тогда проконсул собрал легионеров и произнес пламенную речь, из которой следовало, что во всем виновата местность. Находилась бы Герговия на более доступном месте, взяли бы ее на раз. Посему нечего здесь торчать. Пойдем на соединение с Титом Лабиеном, чтобы совестно продолжить наводить порядок в Косматой Галлии.

Кельты решили, что победили они. Так уж повелось, что если более сильный не выигрывает, то считается проигравшим. На сторону повстанцев в срочном порядке переметнулись даже эдуи и атребаты, испытанные союзники римлян. Верными пока оставались только ремы и лингоны. Видимо, у этих племен есть великие друиды, которые знают, чем закончится восстание. Эдуи первым делом захватили расположенное на их землях поселение Новиодун, носивший то же имя, что и столица битуригов. Командовали нападавшими Конвиктолитав, Литовикк и Виридомар. Кстати, последнего Гай Юлий Цезарь собирался назначить командиром эдуйского отряда. Не успел, потому что отряд исчез в первый день перехода, чтобы, как позже выяснилось, навестить Новиодун. Там содержались заложники из разных кельтских племен и хранились запасы римской армии. Все римляне и их сторонники были уничтожены, имущество разграблено, город предан огню. Зерна захватили так много, что вывезти всё не смогли, высыпали в реку или сожгли вместе с постройками.

Еще одним следствием было то, что ала четырнадцатого легиона не увеличилась на три турмы, а наоборот, несколько человек удрало из имевшихся семи. Решили, наверное, не погибать вместе с римлянами. Представляю, как они пожалеют об этом. Я же совсем не огорчился. Хуже было бы, если бы сбежали в бою и совратили своим поступком другие слабые души.

За нами, соблюдая дистанцию в пару километров, движется конный отряд повстанцев численностью сотен в пять. Пристроились за нами практически от Герговии. Я их не шугал, приучал к мысли, что нам не до боя, испуганы, как бы ноги унести. Ждал, когда попадется удобное место для засады, из которой не сможет сбежать большая часть врагов. Второй раз вряд ли попадутся, так что надо с первой попытки взять хорошие трофеи.

Такое место нашел на четвертый день пути, за пару миль до остановки на ночь. Дорога здесь проходила как бы в ущелье между двумя высокими длинными холмами, крутые склоны которых поросли деревьями и маквисом. Последние два дня мы везли с собой пилы и топоры. Подчиненные не понимали, зачем нам нужны эти инструменты, но раз командир приказал, выполняли. Там, где дорога входила в ущелье, я оставил под командованием Кона две группы воинов с пилами и топорами. Они должны были на обоих склонах надрубить и подпилить несколько деревьев и завалить в нужный момент, чтобы перекрыть дорогу, не дать убежать попавшим в засаду. Остальных распределил на склонах: эдуев с копьями и дротиками ближе к дороге, секванов с луками чуть выше. Сам, как обычно, расположился в дальнем конце на повороте.

Повстанцы ехали без разведки, плотной группой. Знал бы, расположился бы ближе к началу и плотнее расставил своих людей. Впереди скакал на жеребце изабелловой масти длинный худой тип с наизвесткованными волосами, уложенными в подобие короны с длинными острыми зубцами, или я не понял замысел парикмахера-стилиста. Усы были густыми и длинными, концы свисали ниже подбородка. На всаднике кольчуга из крупных толстых колец, коротковатая. Копье длиной метра два было прикреплено позади него справа, а щит слева к кожаной подушке, заменявшей седло. На широком кожаном ремне с блестящей бляхой золотистого цвета висела спата метровой длины в деревянных ножнах, скрепленных блестящими кольцами. Отставая на полкорпуса, по бокам его скакали еще два обладателя кольчуг, но, как ни странно, у обоих волосы не познали радости известкового раствора. Может быть, потому, что были редкими, у одного даже плешь наметилась. Зато у обоих имелись шлемы, сейчас привязанные к седельной подушке спереди слева. С этой троицы я и начал, потратив на них четыре стрелы. Плешивый успел частично уклониться от первой, попала ему чуть ниже ключицы, зато вторая угодила в район солнечного сплетения. Бросив поводья, он попробовал выдернуть стрелу — и свалился на каменистую дорогу, покрытую тонким слоем коричневой пыли. Дальше я бил по тем, кто, развернув лошадей, поскакал в обратном направлении с криками «Засада!». Дорога к тому времени была уже завалена деревьями. Там образовалась пробка из жалеющих спастись. Я стрелял в них, не целясь. Промахнуться было трудно.

С обоих склонов в повстанцев летели стрелы и дротики. В метании последних эдуи большие мастера. Пущенный умелой рукой дротик с расстояния метров пятнадцать пробивал насквозь воина в кожаном доспехе, а обладателей кольчуги убивал менее эффектно, но тоже наповал. Столпившихся у завала, лишенных маневра всадников, которые закрывались щитами от стрел, сбивали копьями, зайдя со спины или сбоку. Расправа длилась недолго. Вскоре у завала образовалась горка из трупов, а бесхозные лошади разбрелись по дороге, принялись щипать траву на обочинах и склонах. Вырваться сумели десятка два повстанцев и, не оглядываясь, понеслись по дороге.

Мои подчиненные с мстительной радостью добивали раненых и стягивали с трупов доспехи, оружие, одежду и обувь. Пусть наша армия и отступает, но мы-то с добычей, причем очень большой. На каждого придется по паре лошадей, комплектов доспехов, оружия и одежды с обувью. Плюс съестные запасы в торбах, притороченных к седельным подушкам. К моему удивлению, питались повстанцы хуже римской армии. Редко у кого был кусок копченого окорока или сала, только черствые лепешки из пшеничной или ячменной муки.

Как ни странно, наша маленькая победа подбодрила легионеров. Она как бы компенсировала горечь от неудавшегося штурма. Пусть повстанцы потеряли в два раза меньше людей, чем римская армия во время неудачной атаки Герговии, зато и потери у нас были меньше. Погиб всего один человек, получивший стрелу от кого-то из своих, да еще шестеро были легко ранены, когда копьями сбивали всадников. Захваченных лошадей официально купили на нужды римской армии, поскольку они были нашей законной добычей. Правда, заплатили за них полцены. Других покупателей все равно не было, а возиться с таким большим табуном нам было не с руки. Пусть о них заботятся обозные, которым лошадей отдали, чтобы использовали, как вьючных.

Жеребца изабелловой масти я подарил Квинту Туллию Цицерону. Легат еще во время осады Герговии пожаловался на своего. Мол, норовист и кусается. Я не стал говорить горе-драматургу, что именно мешает плохому наезднику, не оценит юмор. Его жанр — трагедия. Уверен, что и у нового жеребца быстро найдутся недостатки. Бабочки везде видят цветы, мухи — говно.

85

По правому берегу Лигера (Луары) расставлены посты эдуев, которые следят, чтобы римская армия не переправилась к ним. Все мосты разрушены, а река все еще полноводна. Второй день вся армия ищет брод, но никак не найдет. Все злы и раздражительны. В тылу у нас армия повстанцев, которая становится с каждым днем все больше. Чем скорее мы уберемся с земель эдуев, тем будет лучше.

Настроение у моих подчиненных, за исключением секванов, препаршивейшее. Теперь им приходится сражаться с соплеменниками. Я их понимаю, поэтому не требую нападать первыми. Зачинщиком выступает «секванская» турма, а эдуйским приходится защищаться. Впрочем, стычки случаются редко. Повстанцы избегают сражений, предпочитая нападать на обозы. Эта тактика дает результат: с продовольствием в римской армии опять проблемы. Основная пища — мясо, добытое охотой.

То, что мои подчиненные из одного племени с нашими врагами, сыграло и положительную роль. Я подумал, что местные уж точно знают, где сейчас можно переправиться через Лигер. Как-то же они попадают на наш берег и перебираются на противоположный, причем немалыми отрядами. На лодках столько не перевезешь быстро, а если мероприятие затянется, могут быть застуканы нашими разъездами.

Вечером второго дня я вызвал Кона и дал ему задание:

— Отбери десяток воинов, умеющих плавать, переберитесь утром на тот берег, углубитесь, а потом вернитесь другой дорогой, представьтесь повстанцами и поспрашивайте у местных, где можно переправиться вброд. Мол, спешите присоединиться к восстанию, но выросли вдали от глубоких рек, боитесь их, потому что не умеете плавать.

— Хорошо, попробую, — ответил он.

— Цезарь должен щедро наградить, — простимулировал я.

Впрочем, награда была для них второстепенна. Как догадываюсь, мои подчиненные-эдуи желали как можно быстрее убраться с родных земель. На чужих им будет легче воевать.

Кон вернулся после полудня. По его довольному виду я сразу догадался, что задание выполнено.

— Нашли такое место, причем недалеко отсюда, — доложил Кон. — Там нет дороги, только тропинка, поэтому никто и не проверял.

— Какая глубина? — спросил я.

— Мне будет по грудь, — ответил он и пренебрежительно добавил: — а римлянам по шею или выше.

Гай Юлий Цезарь, сцепив руки за спиной, из-за чего напоминал арестанта, расхаживал возле своего шатра. На нем была легкая белая туника с двумя широкими пурпурными полосами и пурпурной бахромой в самых неожиданных местах, а на ногах шерстяные носки до колена и дешевые солдатские калиги. Судя по тому, что свита держалась поодаль и переговаривалась шепотом, проконсул не в духе. В таком настроении он бывал быстр на расправу. Обычно холуи старались никого не подпускать к нему, а на этот раз никто даже не подумал остановить меня.

Углубленный в свои мысли Гай Юлий Цезарь развернулся, пошел в мою сторону, остановился в метре со склоненной головой, продолжая смотреть себе под ноги. Я не уступал дорогу. Все никак не научусь с трепетом относиться ко всякого рода правителям. И не только потому, что сам бывал на вершине. Сказывалось советское воспитание, привившее идеалистичную веру в равенство людей.

Не дождавшись исчезновения препятствия, проконсул резко вскинул голову и, скривив губы, произнес грубо:

— Какую неприятную весть на этот раз ты принес мне, галл?!

— У меня их две, хорошая и плохая, — ответил я. — С какой начать?

— С плохой. Подозреваю, что хорошая будет еще хуже, — ответил он с серьезным выражением лица, из-за чего стал очень похож на Михаила Задорного, я еле сдержал улыбку.

— Глубина в том месте будет низкорослым воинам по подбородок, — выложил я.

— Так ты нашел брод?! — воскликнул он радостно. — Что же сразу не сказал?!

— Ты приказал начинать с плохой новости, иначе потеряешь веру в меня, — не удержался я от подколки.

Гай Юлий Цезарь захохотал от души, после чего хлопнул меня правой рукой по левому плечу и произнес:

— Ты хитрый и злопамятный грек с острым языком, но именно за то я тебя и люблю! — после чего перешел к делу: — Где этот брод?

— Ниже по течению, — ответил я. — Мои воины, нашедшие его, ждут там, когда я привезу обещанную тобой награду.

— Секст, принесу этому жадному галлу три больших мешочка! — весело распорядился Гай Юлий Цезарь, после чего задал следующий вопрос: — Далеко отсюда брод?

— Не очень, до темноты дойдем и переправимся, — ответил я.

— Если сообщишь еще одну хорошую новость, получишь четвертый мешочек! — насмешливо подзадорил он.

— На том берегу нас никто не ждет, — сходу придумал я.

Если и появится какой-нибудь отряд повстанцев возле брода, вряд ли он будет большим. Так что в любом случае я буду прав.

— Секст, захвати еще один мешочек! — крикнул проконсул рабу, зашедшему в шатер, после чего приказал префекту каструма: — Трубить поход, выступаем!

86

В Бибракте прошел съезд всех галльских племен. По сведениям нашего информатора, присутствовали представители от всех крупных племен, за исключением ремов, лингонов и треверов. Последние не воспылали вдруг любовью к оккупантам, просто были заняты отражением нападений германцев, которые решили воспользоваться ослаблением этого племени после поражения, нанесенного римлянами. На съезде прияли решение выступить единым фронтом. Командующим избрали Верцингеторига, что сразу стало причиной раздоров. Эдуи не желали подчиняться арверну. Остальные не желали подчиняться командующему-эдую, потому что не видели среди них равного Верцингеторигу.

Пока кельты совещались и интриговали, римская армия отдохнула и пополнилась. Четыре легиона под командованием Тита Лабиена, погоняв паризиев и прихватив по пути обоз армии, оставленный в Агединке, соединились с главными силами. Теперь под командованием Гая Юлия Цезаря двенадцать легионов и пять тысяч германцев, пришедших по его зову с правого берега Ренуса. Как заведено у германцев, на каждого всадника по пехотинцу, воюют в связке. Лошади у них мелкие, неказистые, но выносливые. Проконсул предложил им верховых, в первую очередь захваченных моей алой и проданных римской армии, которых использовали в обозе, как вьючных, однако мало кто согласился на такой обмен. Со снабжением у нас опять полный порядок, продукты выдаются вовремя и в полном объеме.

Неспешно, в боевом порядке, римская армия двинулась на юг. По слухам, которые, как догадываюсь, распространяются по приказу Гая Юлия Цезаря, мы удираем в Провинцию. Сейчас едем по землям лингонов, одних из немногих «друзей Рима», не примкнувших к восстанию, поэтому грабить запрещено, служба протекает скучно. Четырнадцатый легион шагает в арьергарде, поэтому его конница плетется в хвосте. За нами только германцы. Их предупредили, что лингоны — союзники римлян, но то ли сказали невнятно, то ли не объяснили, кто именно относится к этому племени, потому что германцы постоянно предлагают нам купить самое разное имущество, явно награбленное. Я вымениваю у них зерно и бобы на мясо, добытое охотой. С луками германцы не то, чтобы совсем не дружили, но взаимной любви не случилось, поэтому добывают дичь, загоняя. С отрядом движутся несколько свор крупных лохматых псов, которые постоянно дерутся. Ни одна стоянка не обходится без массовой собачьей схватки. Это любимое развлечение германцев. Пищу псы добывают сами. Хозяева им разве что кости обглоданные швыряют. Я прикормил пару, кобеля и суку, и они теперь следуют за моей арбой и охраняют ее на стоянках.

С германцами у меня сложились хорошие отношения. Не знаю, что рассказал обо мне Бойд, который свободно говорит на их языке, но обращаются ко мне с почтением, как к своим вождям. Эта должность у них выборная. Случайный человек не займет, только проявивший себя в боях. Что ж, по их меркам я бывалый воин, поучаствовавший во многих походах и сражениях. К тому же, командую конницей римского легиона, а германцы знают, что на такую должность не римлянину трудно пробиться.

Возле нас постоянно вертятся на безопасном расстоянии отряды повстанцев, поэтому я не обратил внимание на сотен пять всадников, которые расположились справа от нас на вершине холма, мимо которого мы проезжали. Склон, спускающийся к дороге, был очищен от деревьев и кустов. Здесь был сенокос жителей деревни, которую мы недавно миновали. Когда последняя когорта четырнадцатого легиона миновала луг и скрылась в лесу, началась атака повстанцев. Стоявшие на вершине были всего лишь передовым отрядом. Остальные поджидали на противоположном склоне. Сейчас они все вместе, тысяч семь-восемь, понеслись вниз, к дороге.

Я ехал впереди своей алы, приближался к лесу, поэтому оказался крайним на левом фланге после того, как повернули к врагу. Именно на нас скакала большая часть нападавших. Наверное, собирались отрезать от когорт и разгромить до того, как легионеры подоспеют на помощь. Бойцы у меня испытанные, дело свое знают: смотрят на командира и делают, как он. Я застегнул бармицу, закрыв лицо, достал легкую пику из чехла, притороченного сзади к седлу, пожалев, что, не ожидая эту атаку, не взял длинное копье, и неспешно поехал навстречу врагу. Незачем разгонять коня. Удар станет не намного сильнее, зато точность понизится. Справа, поравнявшись со мной, но не опережая, скакали мои подчиненные. Германцы чуть замешкались. У них каждый всадник везет щит, копье и другие тяжелые вещи своего напарника-пехотинца, чтобы тому легче было идти, не отставал. Сперва пехотинцы разобрали свое оружие и щиты и только потом вместе с всадниками направились на врага.

Издали скакавшие на нас повстанцы казались сплошной массой. По мере приближения начали распадаться на отдельные элементы. Угадав во мне командира, на меня скакал, судя по кольчуге и наизвесткованным волосам, уложенным в прическу «Взрыв на макаронной фабрике», уездный предводитель кельтов. Копье у него было длиннее и толще моей пики. При ударе от головы длина играет не такую важную роль, а вот толщина, вес — заметную. Вроде бы всего лишь на доли секунды медленнее поворачиваешь копье — и платишь за это слишком высокую цену. Мой нынешний Буцефал обучен при определенном ударе шпорами шарахаться вбок. Что сейчас и проделал, сместившись влево. Я оказался справа от летевшего на меня врага, и он не успел перенацелиться. Моя пика вошла ему в правую сторону груди, в район соска. Граненое острие порвало и раздвинуло кольца кольчуги, влезло на половину своей длины из-за того, что цель продолжала движение вперед. Напор был такой, что меня немного развернуло в седле. Поскольку у вождя повстанцев седла не было, слетел с коня, чуть не утянув с собой и мою пику. Пока выдергивал ее, на меня налетели слева двое. Это меня и спасло. Торопясь ударить первым, помешали друг другу. Оба копья я принял на щит, который не заскрежетал высоко и противно, как обычно, а загудел низко. Сперва я заколол ближнего, угадав ему в пах. Удар, видимо, был очень болезненный, потому что раненый, довольно молодой, безусый юнец распахнул в крике рот. Впрочем, его крик я не слышал. Слишком много рядом раздавалось громких звуков, слившихся в то, что я называю мелодией боя. Второму, проскочившему мимо меня, угодил, еле дотянувшись, в район поясницы. Затем успел подставить щит и отбить еще одно копье. И этот нападавший был юным и глупым. Нет бы ранить моего коня, так он продолжил наносить удары мне в голову и верхнюю часть туловища, постоянно попадая в щит, который я успевал подставлять. Кельты ценят лошадей, считают самым желанным трофеем, поэтому не убивают в бою. У меня монгольская выучка, согласно которой коня можно поменять, а жизнь нет, поэтому кольнул вражеского в нижнюю часть шеи. Жеребец вскинулся на дыбы от боли, сбросив всадника. Я добил юнца, лежавшего на спине с таким удивленным видом, словно впервые в жизни свалился с коня.

Справа от меня дела шли не очень хорошо. Враги, навалившись в большом количестве, потеснили моих людей. Растолкав лошадей без всадников, я протиснулся вправо, ударом в спину завалил мощного повстанца, который собирался проткнуть кого-то из моих подчиненных, лицо которого было залито кровью. Наверное, кровь мешала разглядеть врага, поэтому щитом закрывался, но не бил в ответ. Дальше помог Гленну, который отбивался сразу от двоих. Оба были не намного старше него и без шлемов, с наизвесткованными волосами, уложенными в подобие волнистого ирокеза. Подозреваю, что старые опытные бойцы, помнившие, что такое римская армия, остались дома дожидаться, кто победит, а к Верцингеторигу присоединились молокососы, мечтающие о военных подвигах. Что ж, сейчас произойдет естественный отбор, безмозглые отсеются. Ближнему я всадил пику в голову возле правого уха. Как ни странно, мозги у него были: красновато-серая масса вылезла из расколотой черепной коробки. Значит, соображали плохо. До дальнего еле дотянулся, поэтому уколол в правое бедро. Этого хватило, чтобы юный повстанец позабыл о Гленне, попытался повернуть коня в мою сторону. Видимо, захотел отомстить. В это момент мой воспитанник и всадил ему пику в спину.

Дальше мы работали в паре: я двигался впереди, а Гленн позади слева подстраховывал, подчищал. На этой позиции у него получалось лучше. Да и мне было спокойнее, не боялся пропустить удар слева. Противники попадались молодые, малоопытные. Одно дело поражать длинным копьем неподвижное соломенное чучело, а другое — всадника с щитом, который ждет твой удар, защищается и при этом еще и отвечает. С нападением у них худо-бедно получалось, по крайней мере, в щит мой попадали и один раз угодили в шлем, зато с защитой были проблемы. Видимо, на тренировках даже не отрабатывали такое. Предполагалось, что враг погибнет раньше, чем ответит. К сожалению для них, моя пика была быстрее и точнее. Поскольку доспехи чаще всего были кожаные, одного попадания было достаточно. Длинный наконечник, весь покрытый кровью, легко пробивал их, влезал в молодое тело сантиметров на десять-двадцать. Перед тем, как свалиться с коня, юный герой кривил лицо от боли и удивления. Последнего было больше. В молодости считаешь себя бессмертным. Осознание, что вот прямо сейчас умрешь, поражает своей нелепостью.

Впереди началось бурление. Повстанцы уже не напирали на нас, а разворачивали своих лошадей. Это германцы смяли их левый фланг и начали заходить в тыл. Связка всадник-пехотинец, которую я наблюдал еще в македонской армии, отлично работала и против конницы повстанцев. Трудно победить, когда тебя атакуют одновременно на двух уровнях. Обычно сосредотачивают внимание на всадника, хотя пехотинец, как по мне, намного опаснее, потому что его копье, особенно если атакует справа, часто замечаешь только в самый последний момент, когда не имеешь возможности уклониться или закрыться, потому что щит держишь в левой руке.

Пространство впереди разрядилось, и я подогнал шпорами Буцефала. Наступал самый приятный момент боя — преследование проигравших. Вверх по склону холма быстро не поскачешь, поэтому я быстро нагнал двоих и обоим вогнал пику между лопатками. За третьим гнался дольше. Он был в римском железном шлеме без назатыльника. На скаку часто оглядывался. Лицо показалось мне знакомым. Нагнав повстанца, не стал убивать, а развернул пику и ударил задней частью древка по шее. От души влупил. Даже показалось, что снес голову. Затем понял, что это шлем свалился. Всадник продержался на коне еще несколько секунд, после чего как бы нырнул с него, не выставив вперед руки, висевшие безвольно. Я остановил Буцефала, развернул и подъехал к оглушенному. Он лежал на спине, неестественно вывернув руки. Это был один из знатных эдуев из свиты Эпоредрикса, которого, по словам Литовикка, якобы убили римляне. Что ж, слова эдуйского вождя чуть не стали пророческими. Я подумал, что Гая Юлия Цезаря порадует такой пленник, не стал убивать. Сняв с него массивную серебряную гривну, два серебряных браслета в виде змеек и пояс с золотой пряжкой, на которой висели деревянные ножны с бронзовыми кольцами и наконечником, пустые. Уверен, что отважный воин не вспомнит, где потерял спату. Страх плохо дружит не только с логическим мышлением, но и с памятью.

87

Мандубии — маленькое кельтское племя под протекторатом эдуев. Уверен, что они подключились к восстанию по требованию своих «защитников». За что жестоко поплатятся. Римская армия осадила их столицу Алезию, в которой укрылся со своей армией Верцингеториг. Расположено поселение очень удачно — на высоком холме, омываемом с двух сторон речушками Оз и Озерен. Склоны крутые, а там, где не очень, вырыт ров и насыпан вал. Видимо, предводитель кельтов решил повторить то, что удалось в Герговии. Только вот Юлий Цезарь сделал правильные выводы из того горького опыта. На этот раз он решил взять поселение измором. Большая армия, а по сведениям перебежчиков в Алезии находится от двадцати до пятидесяти тысяч воинов, лишенная подвоза продовольствия, съест себя сама. Легионеры первым делом построили каструмы, а потом занялись возведением двух колец защитных сооружений. Внутреннее для отражения атак осажденных было длиной километров пятнадцать и состояло из трех рвов, причем в средний была пущена речная вода, и вала с палисадом и башнями через каждые метров двадцать-двадцать пять. Внешнее, которое предохраняло от нападений извне, было длиной более двадцати километров и имело один ров, но более широкий, метров пять, и вал с палисадом и башнями. В дополнение, чего на моей памяти римская армия никогда раньше не использовала, перед обоими укреплениями наделали волчьих ям с вбитыми в дно заостренными кольями и везде натыкали маленьких острых колышков, чтобы лошади повреждали копыта. Впрочем, в Алезии конницы не осталось. В первую ночь осады, до того, как римляне достроили укрепления, вся конница повстанцев покинула поселение. Видимо, должны будут нападать на наши обозы и небольшие группы воинов. Только вот римская армия привезла с собой продовольствия и фуража на тридцать суток, а за пределы внешнего кольца укреплений выходит только большими отрядами, состоящими из конницы и пехоты.

Четырнадцатый легион вместе со своей конницей расположился в южной части между рекой Озерен и ее притоком. Оба русла были примерно одинаковой ширины и глубины, поэтому непонятно было, какое главное. Будем считать, что ближнее к холму, по левому берегу которого на данном участке и проходила линия укреплений. В отличие от других легионов, расположившихся напротив восточной и западной сторон холма, нам было спокойнее, потому что Озерен и ее приток создавали дополнительную преграду для наших врагов, как при нападении из осажденного поселения, так и снаружи. Легионам напротив северной стороны тоже было немного легче, благодаря реке Оз, прикрывавшей их от осажденных. На юге расстояние между двумя линиями укреплений было метров двести пятьдесят. Там и поставила свои палатки моя ала. Рядом свалили стога ячменной и пшеничной соломы, набранной на полях, мимо которых мы проходили. Это фураж для нашей и обозной скотины. Я поставил свою палатку рядом арбой. В первой спали беременные жены с детьми, на второй ночевал сам.

Первое время, пока укрепления не были достроены, осажденные иногда беспокоили нас, а потом у моих жен началась размеренная, спокойная жизнь, будто и нет войны. Мне было чуть сложнее, потому что через день, меняясь с Коном, выезжал с тремя турмами охранять вместе с тремя когортами заготовщиков леса или фуража. Повстанцы почему-то не сожгли стога соломы на полях рядом с поселением. Наверное, слишком быстро удирали. После разгрома их конницы, которая, как я узнал позже, напала на римскую походную колонну в трех местах и везде получила достойный отпор, Верцингеториг повел уцелевших ускоренным маршем в Алезию, а Гай Юлий Цезарь с половиной легионов так же быстро погнался за ним.

Небольшие отряды повстанцев постоянно вертелись возле нас, не отваживаясь нападать. Я приметил, где вертелся один из таких отрядов численность с сотню всадников, и решил, что нам пора обзавестись трофеями. Квинт Туллий Цицерон разрешил мне с «секванской» турмой ночью покинуть укрепрайон. Вышли мы пешком. Лошади производят много шума, ночью слышны издалека. Вряд ли повстанцы, которые с внешней стороны римских укреплений, выставляют по ночам дозоры возле них, но могут услышать шум и в своих лагерях, которые наверняка всего в двух-трех километрах от нас. Секваны, как и остальные кельты, боятся перемещаться по ночам. Привычка Гая Юлию Цезаря снимать в поход среди ночи вгоняет их в тоску. Мой приказ тоже восприняли без энтузиазма, но раз надо, значит, пойдем. Тем более, что можем захватить трофеи, ради которых и отправились на войну.

Ночь была прохладная для августа месяца. Иногда среди лета в эти места добираются холодные ветра с Альп и сбивают жару. Плюсом такой погоды было еще и то, что стало меньше комаров. При свете наполовину состарившейся луны мы бодренько прошагали по натоптанной и накатанной дороге до того места, где лесорубы заготавливали древесину. Его можно было определить издали по высоким кучам веток, которые будут сожжены, когда высохнут. Римляне все делали по-хозяйски, мусор после себя не оставляли. Вырубленные ими участки после удаления пней можно будет распахать осенью и весной засеять. Впрочем, вряд ли кому-то потребуются эти поля, если мы захватим Алезию. Уцелевшие, которых, как догадываюсь, останется мало, будут проданы в рабство. Тем немногим, кто поселится на освободившейся территории, хватит уже освоенных полей.

Дальше пошли по лесной дороге, кочковатой и извилистой. Секваны сразу сбились в плотную кучу, ни на шаг не отставая от меня. Самое забавное, что ночь сейчас на кельтских территориях — самое безопасное время для путешествий. Ночных духов боятся все, включая воров и грабителей, так что до рассвета на тебя не нападет никто из двуногих хищников. Удобного места для засады поблизости не было, а далеко удаляться я не хотел, поэтому остановились на более-менее подходящем. Здесь дорога была сравнительно ровной на протяжении метров ста пятидесяти, и на обеих обочинах рос густой кустарник. Спать расположились все вместе на одной стороне. Я постеснялся предложить сразу разделиться на две группы. Парни и так настороженно прислушиваются к ночным звукам, словно никогда раньше не слышали такие. Быстро наломали веток, постелили на них одеяла, захваченные с собой, и расположились вповалку. Зато не так страшно.

Сон не шел, хотя в последнее время привык ложиться рано. Вспоминал, как был в этих краях, которые получат название Бургундия, по заданию Людовика Одиннадцатого. Бургунды — германское племя. Скорее всего, они станут местной знатью, а беднота будет кельтская, перенявшая язык и название захватчиков. Так же, наверное, было, когда кельты пришли сюда и покорили местные племена, которые, в свою очередь, тоже откуда-то приперлись и стали жить за счет тех, кто обитал в этих краях раньше… В двадцать первом веке начался наплыв в Западную Европу арабов и негров. Более пассионарные, они наверняка покорят потомков бургундов, сделают своими холопами. Потом и их сменят пришельцы откуда-нибудь, подозреваю, что из Китая. Земли-то тут плодородные, климат прекрасный, так что будут притягивать все новых и новых захватчиков.

Утром проснулся последним. Снилось что-то тревожное, от кого-то убегал, поэтому пару минут лежал с открытыми глазами, смотрел на проглядывавшее между ветками голубое небо с маленькими белыми облачками, похожими на комки пены, прислушивался к веселой, звонкой перекличке птиц. Хотелось послать всё к чертовой матери и опять заснуть. Заставил себя встать, размялся, чтобы отогнать дурные мысли. На скорую руку перекусили копченым окороком и хлебом, запивая водой из ручейка, который, как оказалось, протекал всего метрах в двадцати от нас. Ночью не заметили его. Вода имела странный, медный привкус. Может быть, протекает по месторождению этого металла.

Я развел подчиненных по местам, прошелся по дороге туда-сюда, проверяя, хорошо ли замаскировались. Вроде бы всё в порядке. Сам встал за старым каштаном, толстый ствол которого был наклонен к дороге. Мощные корни пока не давали дереву упасть, но понятно, что долго не протянет. Хотя, кто знает. Иногда видишь, как молодое крепкое дерево валится, а старое и трухлявое продолжает стоять.

Повстанцы припозднились. Я уж подумал, что взяли выходной, что зря мы приперлись и заночевали в лесу, что вернемся ни с чем, как услышал стрекот сороки. Белобокая сопровождала кого-то, двигавшегося по дороге в нашу сторону. Жаль, что не умею по ее стрекоту определять количество целей, которые она видит. Ехали медленно, растянувшись по дороге. Как догадываюсь, этому отряду уже чертовски надоело каждый день без толка наблюдать за римлянами. Впереди скакал пожилой мужчина с редкой у кельтов-воинов длинной бородой, наполовину седой. Его голова была, что тоже встречается у кельтов не часто, наполовину лысой. Несмотря не невозможность заделать шикарную прическу с помощью известняка, шлем он не носил. Зато кольчугу имел хорошую, из мелких колец и начищенную, без пятен ржавчины.

Я собирался подпустить командира отряда метров на тридцать, когда весь отряд окажется на ровном участке дороги, после чего приступить к делу, но что-то пошло не так. То ли какой-то повстанец оказался слишком зорким, то ли, что скорее, кто-то из моих починенных вылез из укрытия раньше времени, но в середине отряда закричали «Засада!», засуетились, после чего в них с двух сторон полетели стрелы. Командир начал поворачивать коня на шум. Что ж, и мне пришлось подстраиваться под ситуацию. Для моего лука дистанция метров в семьдесят очень хорошая. Стрела попала предводителю повстанцев в правый бок, и он сразу, будто ударили бревном, свалился влево с коня. Следующие стрелы полетели в спины его приближенным, которые, развернув лошадей, поскакали в обратную сторону. Оказывать сопротивление никто не подумал. Может быть, решили, что нас намного больше. Я выпустил одиннадцать стрел и все напились крови. Мои подчиненные были не настолько удачливы и часто попадали в уже пораженных мной всадников, которые, практически мертвые, продолжали скакать. В итоге мы набили сорок семь человек, примерно половину отряда. Не так много, как хотелось, но грех жаловаться.

Обратно ехали на лошадях, ведя на поводу навьюченных другими трофеями. Возле места лесозаготовки встретили три турмы из моей алы под командованием Кона, которые вместе с тремя когортами легионеров сопровождали лесорубов. Они знали, что мы ушли пешком, а возвращаемся верхом. Несколько лет назад эдуи воевали с секванами, поэтому им вдвойне обиднее видеть, как бывшие враги возвращаются с добычей, захваченной у их соплеменников. При этом стычек внутри алы не было. Или я не все знаю, потому что предупредил, что не буду выяснять, кто первый начал, отчислю всех участников междусобойчика.

88

Я занимался копченым мясом. Две недели назад добыл подсвинка. Так как из него получается лучшее мясо холодного копчения, задние окорока и вырезку с шеи мои жены засолили и положили в бочку под гнет на неделю, а потом начали коптить. Мои подчиненные еще в начале осады соорудили из камней и глины коптильню с дымоходом длиной метра два с половиной и заготовили дров и опилок из ольхи. Этого дерева много на берегах обеих речек, ходить далеко не надо. Для укреплений оно не самое лучшее, поэтому идет исключительно на дрова. Первые два дня пламя в коптильне поддерживали круглосуточно, а потом стали делать перерыв на ночь. После завтрака я попробовал мясо, убедился, что уже готово, можно забирать, начал снимать прокопченные куски, суховатые и еще теплые, складывать в корзину, чтобы отнести к арбе, где жены развесят его в тени и прикроют тряпками от мух. Именно в этот момент и прозвучал сигнал боевой тревоги.

Как обычно, никто в легионе не знал, что случилось. Услышали сигнал в соседнем и продублировали, а кто первый подал и почему — разберемся позже. Я отнес корзину со снятым мясом к арбе, где жены уже приготовили мои доспехи. Они не хуже меня знают, что одену и какое оружие возьму. Иногда кажется, что даже лучше меня. Вот и на этот раз Синни протянула мне лук и колчан, хотя неясно было, кто напал и чем лучше защищаться. Я не стал спорить, взял и лук. Тили привела Буцефала, который стреноженным тусовался возле скирды соломы с другими лошадьми алы. Солома — не лучший корм для лошади, особенно в сентябре, когда много зеленой травы, но между двумя линиями укреплений такой больше нет, вся съедена или вытоптана, так что приходится питаться тем, что дают.

Я поехал к внешней линии укреплений, где по боевой тревоге было место первой турмы четырнадцатого легиона. Воины турмы все уже были там. Как и я, понятия не имели, от кого будем защищаться. Снаружи никто не нападал. Местность перед укреплениями была расчищена где-то на километр. Не только большой отряд, но и один человек вряд ли в светлое время суток подберется незаметно. Но наше дело маленькое: прозвучал сигнал, прибыли на место, ждем.

Ждать пришлось около часа. Все это время до нас доходили отрывочные сведения. Сперва сообщили, что повстанцы вышли из поселения, штурмуют наши укрепления напротив западной стороны холма. Там к холму примыкала долина длиной километра три, проходила главная дорога и были сооружены самые надежные укрепления. Надо совсем потерять голову, что попробовать вырваться из осады именно в том месте. Затем пришла весть, что повстанцы пришли не атаковать, а на переговоры. Непонятным было, зачем приперлись в таком большом количестве?! Из-за группы переговорщиков тревогу бы не объявили. Наконец до нас добрался окончательный вариант того, что там происходило. Оказывается, у осажденных начались проблемы с едой, и Верцингеториг приказал изгнать из поселения всех, кто не способен сражаться с оружием в руках, то есть хозяев — отблагодарил за гостеприимство. Представляю, как мандубии сейчас проклинают себя за то, что примкнули к восстанию. Наверное, надеялись, что Гай Юлий Цезарь пожалеет их, не станет убивать, продаст в рабство. Проконсул оказался жестче или умнее. Отпускать мандубиев ненаказанными нельзя, брать на обеспечение глупо, у самих еды в обрез, поэтому приказал не пропускать их. Пусть обитают на склонах холма между поселением и внутренней линией укреплений и питаются, чем хотят.

Освободившись от оружия и доспехов и расседлав коня, я поднялся на одну из башен внутренней линии укреплений. С нее хорошо были видны тысячи две женщин, детей и стариков, которые разбрелись по склонам холма. Взрослые начали обустраиваться, детвора спустилась к берегу реки в поисках чего-нибудь съедобного. Наши караульные не мешали им. В случае благополучного для римлян окончания осады мандубии станут их добычей, будут проданы в рабство. Если, конечно, доживут. Народ сейчас крепкий, выносливый, вода у них есть, так что должны протянуть с месяц. К тому времени, глядишь, все закончится.

Я вернулся к коптильне, помог своим женам развесить куски оленя, добытого восемь дней назад и засоленного под гнетом. После чего развел костер из ольховых поленьев. Они были красноватого цвета, словно напитанные кровью. Огонь, казалось, с наслаждением облизывает поленья. Вскоре к запаху дыма добавился аромат коптящегося мяса. Ветер был в сторону холма. Представляю, каково голодным мандубиям нюхать его. Наверное, слюной захлебываются. Так вот устроена жизнь, что войны начинают честолюбивые, ведут сильные, а расплачиваются слабые.

89

Повстанцам потребовался месяц, чтобы собрать ополчение со всех взбунтовавшихся племен и прислать к Алезии. За день до его прибытия римляне захватили курьера, который пытался пробраться в осажденное поселение. Пленный рассказал, что четыре армии под командованием бывших «римских друзей» эдуев Виридомара и Эпоредорига и атребата Коммия, помогавшего нам в Британии, и Веркассивеллауна, двоюродного брата Верцингеторига, в каждой из которых тридцать тысяч воинов, скоро будет здесь. Численность армий наверняка преувеличена раза в два-три.

Первые отряды появились незадолго до полудня. Они высыпали на поля возле юго-западного части нашего укрепрайона. Не знаю, что они предполагали увидеть, ведь наверняка им сообщили, что римляне позаботились о своей защите, но явно не такие надежные сооружения. Несколько отрядов переправилось через приток, который сейчас во многих местах глубиной коню по брюхо, проехало вдоль всей южной части внешней линии, в том числе и напротив того места, где была расписана на случай нападения ала четырнадцатого легиона. Я стоял на башне, наблюдал за ними. Судя по дешевым доспехам, а то и полному отсутствии таковых, и невзрачным лошаденкам, этих вояк взяли от сохи на время. Потому и собирались так долго, что сперва надо было разобраться с урожаем. Их было много, но были ли они армией?!

Вражеская конница все прибывала. К ней присоединились легкие пехотинцы, стрелки и метатели дротиков. Эти, как догадываюсь, и вовсе из бедноты, и не имеют боевого опыта от слова совсем. Видимо, кельты решили перенять опыт германцев, смешав конницу с пехотой. Вот только коктейль вряд ли получится таким же забористым, потому что ингредиенты более низкого качества.

Возле юго-западного угла, ниже того места, где приток впадает в реку Озерен, завязалась кавалерийская стычка. Несколько турм кельтов на службе у римлян схлестнулись с кельтами-повстанцами. Скорее всего, и там и там большую часть сражавшихся составляли эдуи. Бились вяло. Такое впечатление, что первые, действуя по приказу, пытались изобразить отвагу, а вторые понимали это и не шибко наседали. Бой распался на несколько поединков один на один и маленьких групп. Продолжалось это часа два. К тому времени на полях южнее укреплений собралось тысяч восемь повстанцев. Видимо, им не терпелось ввязаться в бой, поэтому рыскали вдоль внешней линии, выкрикивая оскорбления.

Вот тут-то на них и напали германцы, которые выехали через двое ворот, расположенные западнее того места, где находилась ала четырнадцатого легиона. Один отряд ударил во фланг тем, что сражались у юго-западного угла, а второй — во фронт остальным. В отличие от повстанцев, германские всадники и пехотинцы действовали очень слажено. Сказывались многочасовые тренировки и боевой опыт. Первый отряд быстро разогнал повстанцев и заспешил на помощь второму, который врезался в самую гущу врагов.

Я подумал, что пора и нам подключиться, иначе останемся без трофеев, и, спустившись с башни, скомандовал:

— Ала четырнадцатого легиона, по коням!

Выехали мы через ворота, которые охранял наш легион. Бой к тому времени сместился на запад. Повстанцы охватили германцев полукругом, пытаясь задавить массой. Первых было раза в два больше, вторые раза в два смелее и опытнее, так что пока потенциалы были примерно равны. Мы оказались на фланге и в тылу у повстанцев, чем и воспользовались. Я дал время турмам рассредоточиться, развернуться в лаву, после чего повел на врага.

В правой руке у меня пика. Показалось неприличным нападать сзади с длинным копьем. Оно для встречного боя. Бить в спину удобнее легкой пикой. Повстанцы из задних рядов, а там собрался по большей части молодняк, для которых бой был первым, все внимание сосредоточили на том, что происходит впереди, готовясь наконец-то сразиться. На стук копыт позади себя внимания не обращали. Наверное, были уверены, что это подходят подкрепления. Потом было уже поздно.

Я придержал коня, чтобы не налететь с разгона, не травмировать его. Вклинился между двумя вражескими всадниками, поразив пикой в спину сперва правого, а потом левого. Первый молча припал к шее коня, будто уснул, а второй громко и жалобно вскрикнул и обернулся. Безусый мальчишка лет пятнадцати, решивший стать героем, погиб до того, как убил кого-либо. Я протиснул коня вперед, уколол следующую пару сопляков. Рядом со мной так же успешно действовали мои подчиненные. Проблема была только в том, чтобы продвинуться вперед между сбившимися в плотную кучу повстанцами, задние из которых уже увидели, что их атакуют с тыла, и попытались развернуть лошадей, истерично крича, что на них напали, что их предали. Бойцы алы, наученные мной, добавляли паники, громко крича «Нас окружили! Спасайтесь!».

Я много раз видел, как большие и даже огромные армии ломались, начинали удирать при первом же ударе противника, уступавшего им по количеству, причем иногда в разы. Есть у меня версия, почему это происходит. В бою ты как бы сливаешься духовно со всеми своими соратниками. Вы образуете энергетическое поле, заряд или общий вектор которого образуется путем сложения. Ваше поле сталкивается с вражеским. Побеждает то, в котором больше воинов, заряженных на победу любой ценой. При этом их должно быть не только больше вражеских, но и своих, желающих спастись любой ценой. Иначе последние побегут и увлекут за собой первых, сработает стадный инстинкт. Вот и на этот раз удар моего небольшого отряда в тыл повстанцам сработал, как катализатор. Повстанцы, желающие уцелеть, перестали подчиняться воле желающих победить, побежали, увлекая за собой остальных. И бой превратился в избиение.

В отличие от германцев, у которых всадник и пехотинец вроде побратимов, обязанных выручать друг друга, у кельтов такой связки между бойцами не было. Всадники рванули, бросив своих пехотинцев. Сперва мы вместе с германцами перебили лучников и пращников, которые пытались добежать до леса и спрятаться в нем. Для этого им надо было преодолеть не меньше километра, потому что ближе все деревья были срублены римлянами. На такой длинной дистанции у них не было шансов добраться быстрее всадников. Я догонял их и колол пикой, куда попаду. Если не убил, найдется, кому добить раненого. Из римских укреплений уже выходили легкие пехотинцы, желающие ни столько помочь нам, сколько поживиться.

Очередная жертва в короткой козьей куртке серо-черной шерстью наружу во время моего удара крутанулась резко, потянув пику за собой, после чего упала на нее, сломав древко. Пришлось выбросить ненужный обломок, достать саблю. Она короче, не так сподручно убивать, часто приходилось наклоняться, чтобы дотянуться до бегуна, шарахнувшегося от лошади. Зато раненых должно быть меньше, потому что в большинстве случаев попадал в голову или шею.

До леса добежали всего несколько пеших повстанцев. Наверное, самые смелые. Полегло много и вражеских всадников. На поле боя бродили сотни лошадей, оставшихся без наездников. Очередное нападение повстанцев закончилось для них разгромом.

Солнце уже садилось, поэтому мои подчиненные торопливо собирали добычу. В первую очередь отгоняли лошадей, как самую ценные трофеи, в восточную часть поля, к «нашим» воротам, подальше от германцев, и только потом собирали оружие и доспехи. Союзники, стоит отметить, к моим подчиненным относились терпимо, признавали их вклад в победу, а вот подошедших после боя стрелков гнали в шею, порой жестко.

90

Следующий день прошел спокойно. Повстанцы выезжали на арбах на поля перед внешней линией римских укреплений, собирали трупы и увозили в лес. Наверное, боялись, что мы отрежем и заберем головы, чтобы служили нам. Опасения были небеспочвенны. Кое-кто из моих подчиненных уже обзавелся таким «слугой» и даже не одним, прикопав его до поры до времени за пределами римских укреплений. Поскольку похоронные отряды были малочисленны, угрозы не представляли, им не мешали. К вечеру над лесом поднимались клубы дыма от многих костров, на которых сжигали погибших.

Я был уверен, что понесенный урон надолго отобьет у повстанцев желание нападать на нас, поэтому заснул с мыслями о том, что на охоту теперь не съездишь, так что надо будет завтра порыбачить. Проснулся среди ночи от громких криков. Какое-то время лежал, надеясь, что это сон. Крики, доносившиеся с внешней стороны укреплений, не стихали. К ним добавился шум готовившихся к бою моих подчиненных, а потом и трубы просигналили боевую тревогу.

Матерясь про себя, я выбрался из арбы. Ночь выдалась светлая, несмотря на то, что луна была в первой четверти. Рядом с арбой уже стояла Синни с кольчугой и шлемом в руках. Пока я натягивал доспехи, Тили достала из арбы ремень с саблей и кинжалом, а потом лук и колчан со стрелами. Обе действовали молча. Не выспавшись, я бываю груб, мягко выражаясь. Не помешала бы и пика, но новая еще не готова. Кузнец обещал закончить наконечник завтра утром. Я так и не нашел обломок со старым. Наверное, какой-нибудь германец ныкнул. Мои подчиненные вернули бы. Достав из-под арбы связку стрел и взяв прислоненный к колесу щит, отправился на свое место по тревоге на внешней линии укреплений. У римлян четко расписано, кто и где должен находиться по боевой тревоге. Командиры подразделений обязаны проследить, чтобы никто не ошибся. Я забил на эту свою обязанность, сразу поднялся на башню. Был уверен, что, как обычно у кельтов, много шума из ничего.

Напротив нашего участка укреплений повстанцы притормозили, пересекая приток Озерена, поэтому к моему приходу только добрались до рва и начали закидывать его фашинами и сооружать из длинных досок мостки. В жидком лунном свете нападавшие казались существами из потустороннего мира. Их было много. Очень много. Может быть, так казалось потому, что была ночь. В темное время суток любая опасность кажется больше, страшнее. Что ж, ночь обещает быть нескучной.

Я поставил у ног колчан, рядом положил, развязав, запасные стрелы. Они были с костяными наконечниками, годными против кожаных доспехов, в которые облачена большая часть повстанцев. Бронзовый панцирь такой наконечник пробьет разве что при выстреле в упор и с кольчугой не всегда справляется. Зато костяные стоят дешево. Я ведь изготавливал стрелы за свои кровные. Сырье добывал сам, а легионерные умельцы вырезали из костей наконечники и изготавливали стрелы в обмен на мясо. Поняв, что одного пучка может не хватить, послал подчиненного еще за тремя связками.

Преодолев ров и добравшись до вала, повстанцы стали кричать тише. Наверное, решили, что осажденные уже услышали, что им идет помощь, или не хотели сбивать дыхалку во время карабканья по валу. Лестниц у них было маловато, поэтому многие повстанцы превратились в альпинистов-любителей. Навыков у них было маловато, поэтому до палисада на вершине вала добирались не все, а там их встречали пилумами и гладиусами.

Я стрелял не спеша, экономя стрелы, целясь в слабо защищенные места, чтобы поразить наверняка. Дистанция была не больше пятнадцати метров, промахнуться трудно. Предполагая, что мои стрелы насквозь прошивали некоторых. Убитые и раненые падали к подножию вала, скатывались в ров, а их сменяли живые и невредимые и с тупым, механическим упорством карабкались вверх. Наверное, темнота скрывала кровь и страдания соратников, а собственные крики заглушали стоны раненых. Когда не видишь и не слышишь, что с тобой может произойти, опасность кажется нереальней.

Не знаю, как долго продолжался штурм, но обе руки и особенно пальцы правой устали жутко. Я поймал себя на том, что натягиваю тетиву слабее, чем могу. Впрочем, на такой короткой дистанции этого вполне хватало. В дело уже пошла четвертая связка стрел, когда я почувствовал, что случился перелом. Самые смелые и отчаянные повстанцы, энергетический потенциал их армии, шли в первых рядах и погибали первыми. На смену им приходили менее заряженные, пока не дошел черед до тех, кто умирать не хотел. Эти, подгоняемые стадным инстинктом, добрались до вала, а вот лезть на него и погибать за абстрактное общее дело не решились. Наступил момент, когда у подножия вала скопилось большое количество повстанцев, которые почти не кричали и альпинистов из себя не корчили. Потом все вдруг, хотя общей команды я не слышал, устремились прочь от внешней линии укреплений, растворились в ночи.

Первым делом я помассировал пальцы правой руки и запястье левой, набитое тетивой. Затем послал подчиненного за тремя последними связками стрел. Предполагал, что будет вторая волна штурма. Не оставят же они без подмоги осажденных, которые атаковали юго-восточную часть римской внутренней линии укреплений. Судя по шуму и крикам, рубка там шла жестокая. Мы так и не дождались повторной атаки, и на юго-востоке вскоре стало тихо.

К тому времени начало светать. Вместе с темнотой исчезли и повстанцы, будто нечистая сила, которая боится солнечного света. На поле боя остались трупы и тяжелораненные. Их было очень много: возле вала громоздилась куча почти на две трети его высоты, ров был заполнен «с шапкой» и метров на сто вдаль от него темнели силуэты, уложенные почти без просветов и кое-где в два-три ряда. Кучи возле вала и во рву иногда шевелились, и из них доносились глухие стоны. Даже мне, повидавшему много всякого, смотреть на это было муторно.

С вала спустились воины из разных подразделений и начали собирать трофеи. В первую очередь брали оружие и металлические доспехи. Последних, правда, было мало. Добычу складывали, привязывали к веревкам, опущенным с вала, чтобы соратники затащили внутрь укреплений. Здесь ее сортировали, чтобы разделить между теми, кто держал оборону на данном участке. Трофеев было так много, что обходилось без обычных подозрений и ссор. Отдельно складывали стрелы, которые поделят между собой лучники. Мои все отдадут мне, потому что они длиннее стандартных, никому больше не нужны. Заодно сборщики трофеев добивали раненых, благодаря чему стоны слышались все реже.

Я вернулся к своей семье, снял доспехи. Пока Синни рассматривала, не испачканы ли они кровью, не надо ли почистить, Тили слила мне воду из ковшика, чтобы умылся. Они гордятся своим мужем и господином — прославленным воином, который не дал врагам ворваться в укрепрайон и убить их и детей или сделать рабами. Можно назвать это любовью, но у меня есть подозрение, что ее придумали сытые бездельники. Пока что таких мало, поэтому сожительство мужчины и женщины — это сейчас всего лишь проверенный временем, эффективный способ выживания и выращивания потомства. В паре каждый решает те задачи, к которым имеет природные наклонности. Про эмансипацию и вовсе молчу. Моим женам даже в бреду не привидится потребовать равных прав с мужчиной. Эмансипация рождается только в головах тепличных дур и за пределами теплицы выветривается мгновенно.

91

День прошел тихо. Повстанцы не появлялись даже для того, чтобы забрать трупы соплеменников. Мы все светлое время суток занимались лечением раненых, сбором трофеев, ремонтом оружия и укреплений и очисткой рва. Раненых, которых в нем было немало, убили. Трупы оттаскивали на полсотни метров, образовав там еще один вал, довольно высокий. Надеюсь, повстанцы все-таки заберут их. Погода стояла сухая и теплая, поэтому скоро трупы начнут разлагаться и вонять. У некоторых воинов с очень хорошим обонянием этот сладковатый аромат напрочь отшибает аппетит. Мои жены мыли и сушили стрелы, запачканные кровью, отбирая бракованные. Какие-то из последних восстановят легионные умельцы, какие-то пойдут на запчасти.

Ночь тоже прошла без происшествий. Несколько раз караульные поднимали тревогу, принимая за врагов хищников, которые в большом количестве подтянулись из леса. Я еще подумал, что сегодня их обслуживают по системе «шведский стол».

Повстанцы не пришли за трупами и утром. По римской армии поползли предположения, что прибывшие снимать осаду струсили и разбежались по домам. Я спрашивал разрешение выехать на разведку, но Квинт Туллий Цицерон сообщил мне приказ Гая Юлия Цезаря никого не выпускать за пределы укрепленного района. Наверное, проконсул опасается, что участятся случаи дезертирства. Где-то со второй половины срока осады начали исчезать заступившие в караул или выехавшие за фуражом или бревнами воины из вспомогательных войск, а иногда и легионеры-кельты. Но теперь лучшим помощником верности будет жадность. Мы захватили так много трофеев, что вряд ли кто-то захочет по собственному желанию расстаться с таким богатством. К тому же, в случае успешного для нас завершения осады получим еще больше.

Повстанцы появились в полдень. На наш участок атака была жиденькая. Штурм длился с полчаса. Я даже не успел расстрелять связку стрел. Повстанцы откатились за вал из трупов, но не уходили. Как догадываюсь, отвлекали внимание, оттягивали силы, чтобы нас не перебросили на север, где наносился главный удар. Судя по крикам и звону оружия, там рубились знатно. Вскоре пришел приказ командующего армией снять половину легионеров, защищавших южную часть внутренней линии укреплений, и перебросить на север.

Примерно через час пришел приказ всей коннице следовать в западный сектор укрепрайона. Видимо, дела на севере были совсем уж плохи. Я закинул в арбу лук и стрелы, взял пику, новенькую, со светлым древком. Ее принесли вчера вечером. От предыдущей отличалась наконечником. Он был трехгранным, в виде штыка, какие были на вооружении у красноармейцев, но имел еще и небольшую крестовину, которая не позволяла влезать в тело глубже, чем на двадцать сантиметров. От насада, заканчивавшегося сантиметров через десять за крестовиной, отходили две узкие железные полосы длиной по полметра, которые придавали древку жесткость и предохраняли от перерубывания. К подтоку присоединен кожаный ремешок с петлей, чтобы не потерял оружие, если выроню в бою.

Переправившись по плавучим мостам через Озерен и Оз, мы добрались до северо-западного сектора укрепленного района, где присоединилась к алам других легионов и германскому отряду, наполовину конному, наполовину пешему. Здесь внешняя линия проходила по вершине холма, а восточнее — по склонам двух соседних. Именно там и атаковали повстанцы. Было их очень много. Видимо, собрали в кулак большую часть своей армии и ударили в самое слабое место осаждавших. Римляне пока держались.

Трибун, который появился в свите Гая Юлия Цезаря только этим летом и имени которого я не знал, передал короткий приказ главнокомандующего:

— Обойдите галлов и ударьте им в тыл!

После чего нам открыли ворота, которые находились у подножия холма, рядом с берегом реки Оз. Поскольку моя ала прибыла последней и была ближе всего к ним, мы выехали первыми. За нами, бесцеремонно оттеснив другие алы, проследовали германцы. Я подумал, что и нас обгонят, но нет, пристроились вслед за последней турмой. Значит, уважают. Мы проехали по ложбине между холмами, обогнули один и начали подниматься на второй, на противоположном склоне которого и шло основное сражение. То, что мы на верном пути, подтверждали вытоптанная трава и сломанные кусты. Видимо, повстанцы утром тихо накопились у подножия холма, отдохнули после перехода и со свежими силами перевалили через него и напали на римлян. Никакой охраны не оставили. Мы без помех поднялись на холм, где наткнулись на что-то типа лазарета: несколько знахарей оказывали первую помощь раненым. На нас сперва не обратили внимание, приняв за своих. Только когда подъехали германцы, которые уж слишком не похожи на кельтов, раненые вдруг обрели новые силы и сыпанули через кусты вниз по склонам.

Я остановился, поджидая, когда подтянется вся наша конница и развернется для атаки. Ниже нас на южном склоне холма несколько тысяч повстанцев штурмовали внешнюю линию римских укреплений. В нескольких местах уже находились на валу. Римляне сдерживали их из последних сил.

— Поехали, — сказал я сам себе и подогнал шпорами Буцефала.

Разгон был короткий, но вниз по склону. Мой конь успел набрать скорость. Впереди стояли повстанцы, с интересом наблюдали, как их соратники карабкаются на вал, сражаются на нем. Неотрывным вниманием, с каким они следили за происходящим, напомнили мне футбольных фанатов на матче. На топот копыт позади себя обратили внимание лишь некоторые. На лицах обернувшихся было удивление. Кто-то с таким выражением и погиб, так и не поняв, что случилось.

Мой конь на скорости километров десять врезался в толпу повстанцев, сбив с ног несколько человек. Я сразу заработал пикой. Многие враги не носили шлемы, понтовались, так что одно удовольствие было наносить сверху вниз удары в бестолковые головы, украшенные замысловатыми прическами, сооруженными с помощью красноватого известкового раствора. Граненый наконечник моей пики запросто прошибал черепа. Здесь вам не конкурс причесок, бестолочи!

Повстанцы, сдвинутые навалом конницы, прижались к валу, но лезть на него не захотели, наоборот, начали смещаться влево-вправо, надеясь выскочить из-под удара. При этом громко орали «Нас окружили! Нас предали!». Те, кто уже был на валу, начали спрыгивать, хотя сверху могли видеть, что нас намного меньше, чем тех, кого мы атаковали. О сопротивлении никто не думал, каждый спасал свою шкуру. Мне кажется, они давно уже подсознательно хотели, чтобы случилось что-нибудь, что даст им уважительный повод выйти из боя, убраться подальше от этого проклятого места, изобильно политого человеческой кровью.

Повстанцы сдавили моего Буцефала с двух сторон и быстро потащили за собой вдоль римских укреплений на восток, в ложбину между холмами. Я убивал ближних, а их место сразу занимали другие, причем никому из них не приходило в голову ударить меня или коня, как будто считали меня такой же жертвой беды, вдруг свалившейся на нас всех. Я колол пикой тех, что были справа, и тех, что слева. Иногда оборачивался и всаживал граненый наконечник, покрытый толстым слоем крови, в лицо, на котором была застывшая маска ужаса или отчаяния. Они падали, а их место занимали другие, шагая по трупам, спеша вырваться из ловушки, спастись.

Только в ложбине, где было больше свободного места, повстанцы начали рассеиваться. Кто поумней, лезли на заросший кустами и деревьями склон соседнего холма, а остальные ломанулись по ложбине на север. Их догоняли и уничтожали всадники. В том числе и тех, кто хотел сдаться в плен.

Я проехал ложбину примерно до середины, после чего прекратил преследование, потому что пика выскользнула из руки и повисла на ремешке. Когда подтянул ее, увидел, что почти все древко приобрело самые разные оттенки красного цвета, испачкавшись кровью. Такое впечатление, что нет на наконечнике крестовины, что пика влезала в тела, как минимум, на половину своей длины. Я решил, что это знак судьбы, что на сегодня хватит. Подождал, когда меня обгонят другие всадники, после чего развернулся и поехал к внешней линии римских укреплений.

На этот труп с разрубленным черепом не сразу обратил внимание. Уже почти проехав его, краем глаза выцепил что-то с характерным золотым блеском на груди поверх кольчуги. Я остановил коня, спешился. Видимо, убитый был знатным воином. То, что я сперва принял за золотой амулетик, оказалось частью ожерелья. На шнурок были нанизаны золотые овалы, приплюснутые с боков, на каждом из которых был барельеф в виде диковинного зверя, все разные. Как догадываюсь, звери были обычными, но мастер-кельт изобразил их в присущем его народу стилизованном виде. Заодно я решил стянуть с трупа кольчугу с длинными рукавами, редко пока встречавшуюся, изготовленную из мелких колец. Под ней обнаружил висевший на замусоленном гайтане золотой ромбовидный медальон, на котором был барельеф с мужской головой со вставшими дыбом волосами. Скорее всего, это изображение бога Солнце. На обеих руках, по одному выше и ниже локтя, были надеты массивные серебряные браслеты. Их я тоже забрал.

После чего походил по полю боя, отыскивая такие же интересные трофеи. Брал только предметы из серебра и золота. Исключение сделал для железного перстня с куском янтаря, в котором застыла какая-то козявка. Янтарь, особенно с вкраплением, стоит дорого и здесь, и в Риме. Оружие и доспехи меня не интересовали. Цены на них сейчас упадут ниже плинтуса, а арба и так перегружена захваченным ранее. Вместе со мной сбором трофеев занимались германские пехотинцы. Потом они поделятся поровну со своими всадниками. Приблизившись ко мне, улыбались и приветствовали взмахом руки. Этот жест напоминал незаконченное приветствие гитлеровцев. Я бы не удивился, если бы кто-нибудь из них крикнул «Хайль Гитлер!».

92

К вечеру по римской армии пополз слух, что повстанцы разбегаются. Я заметил, что во все времена и у всех народов девять из десяти слухов оказываются верными, а один делал жизнь интригующей. Уже после захода солнца отряд германцев поехал проверить, так это или нет. Вернулись они в середине ночи, нагруженные трофеями, и подтвердили, что так и есть — трусливые кельты побежали прятаться под подолы жен. Я узнал об этом только утром, когда проснулся. Видимо, Гай Юлий Цезарь не сильно доверял германцам, поэтому моей але приказано было проехать в южном направлении и посмотреть, есть ли там повстанцы.

На выполнения задания у нас ушло часа три. Первые полчаса на то, чтобы убедиться, что вражеский лагерь пуст, даже головешки в кострах холодные, а остальное время охотились. Все соскучились по свежему мясу. Я собирался подстрелить оленя или кабана, но на лесной поляне наткнулся на бычка-перволетка. Видимо, повстанцы удирали так быстро, что забыли забрать скотину. Я решил, что молодой бычок — это лучше старого оленя, и вернулся с ним к месту сбора, где дождался своих подчиненных, разъехавшихся в разные стороны. Удачливым оказался не я один. В укрепрайон мы вернулись с небольшим стадом коров и телят.

Я сразу поехал докладывать легату, но его раб сообщил, что Квинт Туллий Цицерон сейчас у Гая Юлия Цезаря. Вроде бы повстанцы, осажденные в Алезии, решили капитулировать, пообещали выдать лидеров восстания и всё оружие и отдаться на милость проконсула. Все старшие командиры римской армии сочли, что обязаны присутствовать при этом. Я тоже решил посмотреть. Места, так сказать, в партере оказались заняты набежавшими со всех сторон легионерами, но с галерки, то есть, с коня мне хорошо было видно.

Гай Юлий Цезарь сидел на стуле с высокой спинкой, напоминавшей трон, установленном на вершине холмика. На проконсуле был пурпурный плащ, хотя день выдался довольно теплым. Его окружала свита из старших командиров, а у подножия холма стояла охрана из матерых эвокатов, вооруженных пилумами и гладиусами, но без щитов. К холму приближалась процессия сдавшихся предводителей восстания, человек двадцать. Верцингеториг ехал на рослом буланом жеребце, сбруя которого была увешана золотыми украшениями разной формы. Трудно было найти место, к которому не подвесили хотя бы маленькую бляшку. Наездник тоже был украшен блестящими предметами не хуже новогодней елки. Один только доспех, скорее всего, позолоченный, иначе бы был неподъемным, стоил целое состояние. В обоих ушах лидера восстания было по массивной золотой серьге в виде человеческого черепа. Может быть, для того, чтобы они были заметнее, длинные, давно не мытые, темно-русые волосы Верцингеторига были собраны в конский хвост. Или такая прическа — знак скорби. Подъехав к подножию холма, лидер восстания спешился, снял с себя доспехи, швырнув их к ногам эвокатов. После чего сел со склоненной головой на землю метрах в двух от Гая Юлия Цезаря. На лице Верцингеторига было выражение полного безразличия к себе и окружающим. Так пронимаю, он уже беседовал со своими богами, готовясь вскоре предстать перед ними. Наверное, не знал, что у римлян принято устраивать триумф победителю и вести за его колесницей побежденных врагов, или знал, но всё равно было пофиг. Остальные лидеры восстания пришли пешком и без украшений и доспехов, в скромных рубахах, грязных и мятых. Они тоже сели на землю позади Верцингеторига, в метре от него, будто хотели подчеркнуть, что не так сильно виноваты, что это он их подбил.

Гай Юлий Цезарь подошел к ним, перекинулся несколькими фразами. О чем они говорили, я не разобрал из-за гомона стоявших рядом легионеров. Наверное, сдавшиеся каялись в своих грехах. Видимо, у двоих это получилось убедительно, потому что они встали и отошли в сторону, а остальных эвокаты увели в барак, превращенный в тюрьмы. Проконсул перемолвился с двумя оставшимися бунтовщиками, как догадываюсь, быстро переобувшимися в друзей Рима, после чего увел их в свой шатер.

До вечера продолжалась сдача оружия. Его складывали перед валом. В итоге там выросло несколько холмов из копий, дротиков, спат, топоров, булав, кинжалов, луков…

На следующее утро начали выходить сдавшиеся повстанцы. Справа от ворот стояли те самые два предводителя, которых проконсул помиловал, один эдуй, а второй арверн. На кого они показывали, тот уходил налево, а остальные — направо, в северо-западный угол укрепленного района, где было что-то типа концентрационного лагеря. Эдуев и арвернов сразу отпустили. Всё-таки друзья Рима, пусть и нестойкие. Других у римлян и не бывает. Остальных пленников раздали: каждый воин римской армии, включая вспомогательные войска, получил по одному рабу, младшие командиры, и я в том числе — по три, средние — по десять, старшие — по сотне, а потом им добавили еще по несколько из остатка.

Эта часть добычи создала проблему мне и не только. Рабы ни мне, ни многим другим были не нужны, а продавать их сейчас не имело смысла, потому что предложение составляло тысяч тридцать. Столько не могли купить все работорговцы, которые странным образом оказались неподалеку. Как догадываюсь, собирались заполучить рабов-римлян, поэтому кельты и предоставили им свободный проезд. Что ж, кельтов тоже купят, хотя наварят на них меньше. Тем более, что цена упала до полусотни денариев за молодого и крепкого мужчину. Женщин и детей из племени мандубиев, которые все-таки пережили осаду, не умерли от голода, продавали и вовсе за гроши.

Выход подсказал Кон:

— Пусть поклянутся богами, что заплатят за себя выкуп, допустим, по пятьсот денариев — и отпустим их.

Предложение было, конечно, рискованное. С другой стороны таскать пленных за собой и тратиться на их кормежку тоже было глупо. Я согласился. Если обманут, потеряю ведь не полторы тысячи, а самое большее полторы сотни денариев, и это при условии, что найду покупателя.

Само собой, пленные без раздумий и сомнений поклялись, что заплатят огромные по кельтским меркам деньги. За пять сотен можно купить большой участок земли, особенно вдали от крупных поселений. Мы дали им в дорогу по копью на десять человек и проводили за пределы территории, которую контролировали наши конные отряды. Иначе могли попасть в плен к германцам, которые своих рабов не продавали. Им нужны рабы, чтобы выращивали хлеб, пока хозяева сражаются. У германцев, пока что нации скотоводов и пахарей, уже складывается презрительное отношение к крестьянам. Вскоре оно сформируется в феодальные отношения.

93

На зиму четырнадцатый легион был отправлен в земли эдуев. Мы соорудили каструм на левом берегу реки Соны возле поселения Кабиллон. Здесь в конце осени с разницей в две недели мои жены родили сыновей. Старший, рожденный Синни, получил в честь главнокомандующего имя Гай, что с номеном Цезарь будет звучать, как минимум, незабываемо, а младший, рожденный Тили, назван Квинтом, как в честь легата, так и потому, что был пятым моим ребенком. Дочери сейчас в зачет не идут, хоть пусть их десяток у тебя, поэтому, родив сыновей, мои жены сразу заважничали, то есть стали чаще ссориться со мной. Я делал вид, что прощаю их именно потому, что родили сыновей. Знали бы они, сколько уже моих отпрысков бегало, бегает и будет бегать по планете.

Служба проходила спокойно. Эдуи, может, и не простили нам убийство своих родственников, но открыто не проявляли враждебность. Наоборот, нагруженные трофеями, римские воины стали выгодными покупатели местных товаров, как продовольственных, так и промышленных. Я тоже вложился в развитие эдуйской экономики, купив женам новые лисьи плащи, обувь и дорогие ткани. Да и продукты покупали часто. Все-таки семья у меня теперь немалая. Днем я охотился или рыбачил, а вечера проводил у Квинта Туллия Цицерона. Обычно мы ужинали вдвоем и болтали о литературе и политике. К последней, кстати, легат был равнодушен, пока не затрагивала его личные интересы. Сейчас был именно такой случай, потому что в Риме обострилась борьба между разными партиями, запахло гражданской войной. Гней Помпей ввел войска в столицу Республики и вроде бы усмирил быдло, но Марк Туллий Цицерон сообщал в письмах, что положение неустойчивое, в любой момент могут начать беспорядки, плавно переходящие в резню.

В середине января я пришел на очередные такие посиделки, точнее, полежалки на клиниях, и застал легата в прекрасном настроении, что с ним случалось редко. Хроническое брюзжание и кислое выражение лица были отличительными чертами Квинта Туллия Цицерона.

Поскольку я знал, что во второй половине дня прибыла почта из Рима, сразу спросил шутливо:

— Чем порадовал старший брат? Неужели в Риме воцарились мир и спокойствие?!

— Нет, конечно! — воскликнул легат и напророчил: — В городе, в котором сосредоточены все пороки человечества, никогда не будет мира и спокойствия!

Я, как никто другой, знал, что именно так и будет.

— Марка назначили проконсулом Киликии. Зовет меня с собой. Я буду вторым по статусу в его окружении после Гая Помптина, который был претором на год раньше меня, — сообщил Квинт Туллий Цицерон. — Это как раз то, что мне сейчас надо. Надоела мне эта война с вонючими дикарями, хочу пожить в Азии, вдохновиться новыми образами и идеями. Я уже написал письмо Цезарю с сообщением об отказе от должности легата. Как только получу ответ, сразу отправлюсь в Рим. Ты будешь сопровождать меня.

— У меня сейчас мало людей, распустил на зиму, — попытался я отвертеться от обременительного путешествия. — Возьми охрану из легионеров, так будет надежнее.

— Ты поедешь со мной не как охранник, а как помощник. Уверен, что твой воинский опыт пригодится мне в Киликии. Да и вряд ли найду там такого же приятного собеседника, — сказал он.

Мое согласие, как догадываюсь, его не интересовало. Правда, я и не подумал отбрыкиваться. Мне уже порядком надоело шляться по Косматой Галлии с ее сравнительно холодными зимами, от которых я уже отвык, и сражаться с голодранцами, с трупов которых и снять-то по большому счету нечего, лишь изредка фартит. К тому же, денег накопил, семья разрослась, так что пора бы осесть где-нибудь. Киликия так Киликия. Главное, что я там буду корешем младшего брата проконсула. По нынешним временам, когда связи имеют колоссальное значение, это очень круто. Впрочем, связи во все времена и во всех странах важнее личных качеств и даже денег.

Выехали мы через неделю. За это время гонец привез ответ от Гая Юлия Цезаря, который вернулся в Бибракту после того, как за полтора месяца с одиннадцатым и тринадцатым легионами усмирил белловаков. Теперь он собирался образумить карнаутов, которых прошлый год ничему, как видно, не научил, для чего ему потребовался четырнадцатый легион. Я еще подумал, как своевременно мы сваливаем! Воевать зимой тоскливо. Для недавно родивших жен и грудных детей и вовсе было бы напряжно. Хотя и путешествие в Рим было нелегким испытанием для них. Одно утешало — чем ближе мы подъезжали к столице Республики, тем теплее становилась погода и отношение к нам местного населения.

94

У Квинта Туллия Цицерона небольшое имение возле городка Арпин, который находится километрах в ста двадцати северо-восточнее Рима, в глубине Апеннинского полуострова. Оно намного меньше того, что я имел под Гадесом, но стоит дороже, потому что на сотни километров ближе к столице. Я подумал, что мне такого хватило бы, чтобы прожить в праздности остаток жизни, если бы имение еще и находилось поближе к морю. Помпония, жена легата, не согласна со мной, считает своего мужа голодранцем, не способным обеспечить ей достойный образ жизни. Эта грузная женщина с черными усами, которыми бы гордился любой кельт, была старше мужа на два года и, если коротко, злобной стервой. Она приходилась сестрой лучшему другу Марка Туллия Цицерона, который и поженил их, отомстив младшему брату сразу за все, что тот совершил в прошлом и наделает в будущем. Теперь были понятны угрюмость легата и его тяга к творчеству. Перефразируя Сократа, если не повезет с женой, станешь бездарным писателем.

Старший брат по пути в Бриндизиум заночевал у младшего, чтобы поутру вместе продолжить путь. Марку Туллию Цицерону пятьдесят пять лет. Он такой же полноватый, лысый, носатый и вечно недовольный, как Квинт, но брюзжит умнее, если ни сказать ядовитее. Приехал проконсул в арбе с кожаным верхом, напоминающей кибитку кочевников. Выбравшись из нее, обнял брата, потом ткнул его кулаком в бок и что-то сказал на ухо, после чего оба засмеялись. Обнявшись, они зашли в домус.

Я со своей семьей и Гленном и Бойдом, которые решили не расставаться со мной, жил в помещении для вольноотпущенников и рабов, сооруженном на хозяйственном дворе. Оно состояло из узких коморок по обе стороны прохода, проходящего по центру от двери к очагу у противоположной стены. Всего коморок шестнадцать, но до нашего приезда заняты были всего девять, ближние к очагу. В каждой коморке помещался лишь деревянный топчан на два человека с пшеничной соломой вместо матраца. В стены у входа были вколочены деревянные колышки для одежды. Это было ненамного лучше, чем ночевать в арбе, поэтому я спал в ней с одной из жен. Я был уверен, что в помещении намного больше кровососов, чем привез из Косматой Галлии. Или свои показались привычнее. Рядом с моей арбой и поставили кибитку проконсула.

Возле нее я и увидел Марка Туллия Цицерона во второй раз. Он пришел, чтобы выяснить, почему его раб — смуглокожий и курчавый мальчишка лет двенадцати, скорее всего, нумидиец — так долго не возвращается. Тот рылся в передней части кибитки, когда подошел хозяин.

— Сколько тебя можно ждать, балбес?! — отвесив рабу оплеуху, возмущено проорала знаменитость. — Я же сказал тебе, в сундуке, который стоит в задней части! А ты где ищешь?!

Обычно слуги похожи на хозяев или полная их противоположность. Напрашивался второй вариант, но что-то мне подсказывало, что и первый имеет полное право на существование. Подозреваю, что раб не спешил вернуться в домус, где ему дадут новое задание. Вот будет забавно, если когда-нибудь в будущем расскажу какому-нибудь профессору-античнику об этой сценке. Зуб даю, обзовет меня всякими ненаучными словами.

Поняв, что до раба наконец-то дошла установка, что пошел искать в нужном месте, проконсул посмотрел на меня. Наверное, насмешливая улыбка, с которой я наблюдал за Марком Туллием Цицероном, показалась ему дерзкой.

— Ты кто такой? — рассерженно спросил он.

— Я был командиром алы в легионе твоего брата, — ответил я.

— А-а, ты тот самый умник, которому нравятся трагедии моего братца! — с ноткой презрения воскликнул проконсул.

— Без моих советов они было бы еще хуже, — не удержался я.

Марк Туллий Цицерон гмыкнул, будто услышал что-то очень приятное, и спросил:

— Ты вроде бы наполовину грек?

— По матери, — ответил я.

— Иногда и от женщин бывает польза! — шутливо поделился он, как понимаю, плодом многолетних наблюдений и раздумий.

Наверное, неглупый человек, раз мыслит так неоригинально.

В этот вечер проконсул и все остальные обитатели поместья убедились, что вреда от женщин все-таки больше. Квинт Туллий Цицерон, решив блеснуть перед дорогим гостем, приказал организовать праздничный пир вольноотпущеннику, а не жене, как догадываюсь, никчемной хозяйке. Помпония отказалась присутствовать на пиру и отослала обратно кушанья, присланные в ее комнату, заявив, что ничего не возьмет от тех, кто с ней не считается. Более того, ночью не впустила мужа, так что легат отправился в далекую страну на долгий срок, не разговевшись. По его словам, такой фортель Помпония выкидывает не первый раз. При этом без выпендрежа взяла деньги, оставленные мужем, несмотря на то, что с ней не считаются. На мой вопрос, почему не разведется, Квинт Туллий Цицерон ответил, что пришлось бы возвращать приданое, которое Помпония промотала в первые годы после свадьбы, а таких денег у него сейчас нет, потому что, благодаря жене-мотовке, не успевает накопить.

95

Утром мы караваном из шести арб и почти полусотни всадников, среди которых были сыновья Цицеронов, два довольно наглых, скандальных юноши, полные противоположности своих отцов, отправились по замысловатой траектории в Бриндизиум. Двигались неторопливо, делая километров двадцать пять в день. Часть пути проходила по Аппиевой дороге. Она считается царицей дорог из-за своей важности. По ней в Рим поступают товары из Греции, Азии, Египта, которые выгружаются в Бриндизиуме, расположенном на западном берегу пролива Отранто — самом узком месте Адриатического моря. На Балканском полуострове у нее есть продолжении — Эгнатиева дорога, идущая до Фессалоник. Аппиева вымощена большими камнями, так что износа ей не будет. В чем я мог убедиться в начале третьего тысячелетия новой эры. Сейчас по обе стороны дороги стоят статуи, памятники, фамильные склепы. У римлян считается большой честью быть захороненным возле дороги, чтобы путники могли полюбоваться их усыпальницей. Как будто покойникам это важно. Все эти склепы разграбят и почти все разрушат. Когда я побываю в этих местах через пару тысяч лет, останутся единицы, причем, как сейчас вижу, самые зачуханные. Их не разломают, наверное, потому, что не будут вызывать созидательное чувство зависти.

По пути мы все по очереди должны были развлекать проконсула Марка Туллия Цицерона. Не трудно было догадаться, что новая должность ему в тягость, что в гробу он видел эту Киликию и любое другое место за исключением Рима, поэтому в нашу обязанность входило всякими способами отвлекать его от грустных мыслей. Кстати, брюзгой и нытиком он был, может, и не таким отчаянным, как младший брат, но то, что они родственники, заметно было и по характерам. Несколько раз и мне пришлось послушать его длинные речи. Они были не такими красивыми, как я изучал позже. Грубо говоря, он страдал словесным поносом. Видимо, редактора изрядно поработают над шлифовкой его речей, трактатов и писем. Говорили мы с ним по большей части о греческих философах. Он с удивлением обнаружил, что я знаком с их трудами лучше многих образованных римлян. При этом я еще немного тупил, чтобы совсем не вогнать его в тоску. Несмотря на то, что в будущем Марка Туллия Цицерона обзовут еще и философом, таковым он не являлся. Разве что назвать философией его образ жизни, как случится с Конфуцием или Кропоткиным. Его можно считать распространителем этой ереси. Если я считал, что философия шляется там, куда пока не добралась наука, то Марк Туллий Цицерон пошел еще дальше, заявив, что все философские течения верны: и ты прав, и он прав, и я прав — вместе стрижем лохов.

Сначала мы свернули на юго-запад и посетили виллу Марка Туллия Цицерона в Формии. Неплохое такое имение рядом с морем. Я еще подумал, что с удовольствием купил бы его, если бы хватило денег. Оттуда отправились вдоль берега моря в Кумы, расположенные неподалеку от Неаполя, где проконсул встретился со своими друзьями-приятелями, отдыхавшими там на виллах от римской суеты. Затем посетили еще одно его имение неподалеку от Помпеи, пока еще не погребенной под пеплом. После чего отправились на северо-восток в городок Беневент. Вернувшись на Аппиеву дорогу, добрались до Тарента, будущего Таранто, где проторчали три дня, потому что Марк Туллий Цицерон перетирал вопросы с Гнеем Помпеем, на данный момент неофициальным диктатором Римской республики. Наконец, еще через три дня, двадцать четвертого мая, наш обоз добрался до Бриндизиума.

Здесь мы застряли надолго. Якобы ждали приезд легата Гая Помптина, о котором отзывались, как о толковом командире. Видимо, проконсул сомневался в полководческих талантах своего младшего брата. Или ему нужен был любой повод, чтобы оттянуть отъезд к месту службы. Как догадываюсь, Марку Туллию Цицерону не хотелось покидать Апеннинский полуостров, надеялся, что случится невероятное, что в Риме осознают, какая большая потеря его отъезд, и пришлют гонца с приказом вернуться и продолжить развлекать своими речами плебс в судах.

Гонец не прискакал, поэтому мы погрузились на суда и отправились в составе большого каравана в плавание через пролив Отранто, а потом по суше добрались до Афин. Что интересно, ночевали в тех же пунктах, что и много веков назад и много веков вперед. Торговые пути изменяются только при переходе на другой вид транспорта. Пока что ездят на арбах, запряженных волами, которые в, так сказать, экономичном режиме движутся со скоростью километра четыре в час, поэтому и остановки на ночь делают в тех же местах, что и предшественники, где издревле появились поселения, чтобы обслуживать их.

Все состоятельные люди в нашем караване везли с собой серебро. В Косматой Галлии купец Кайден, мечтавший накопить на галеру и заняться морской торговлей, рассказал мне о самом прибыльном сейчас бизнесе — обмене драгоценных металлов. На Апеннинском полуострове и близлежащих регионах было много серебра, поэтому его обменивали на золото по курсу десять-двенадцать к одному, а в Малой Азии, на Ближнем Востоке и в Египте много золота, поэтому серебро там шло в среднем по курсу пять к одному. Оба металла занимали мало места и приносили большую прибыль. Доходнее были разве что торговля пурпуром и благовониями. Я тоже решил навариться, поэтому еще в Кабиллоне обменял на серебро все золото, что у меня было. В тех краях курс был даже выгоднее, чем в Риме, порой доходил до пятнадцати к одному. Сундук с серебром, ставший почти неподъемным, стоял в моей арбе, и кто-нибудь из членов семьи или Гленн, или Бойд, не считая двух собак, привезенных из Галлии, постоянно присматривал за ним.

В Афинах проторчали десять дней. Там нас все-таки догнал легат Гай Помптин. После чего мы пересекли Эгейское море, задержавшись на острове Делос на два дня, чтобы переждать сильный северный ветер, и двадцать второго июля прибыли в Эфес. С тех пор, как я был здесь вместе с армией Александра Македонского, город сместился вглубь материка, подальше от заболоченных участков, образовавшихся из-за заиливания реки. Мы высадились и под охраной когорты вспомогательных войск отправились дальше по суше. Марк Туллий Цицерон укачивался и, как большинство римлян, боялся моря, поэтому, несмотря на потерю времени, при первой же возможности менял судно на свою кибитку.

За время пересечения Эгейского моря я отдохнул душой. Свежий морской воздух продул меня снаружи и внутри, освободил от накопившегося на суше мусора. Плеск волн казался мне самой красивой музыкой. Да и места были знакомые. В каких только ролях не бывал я здесь! Теперь вот непонятно кем в свите бездарного поэта и полководца, который в свою очередь в свите бездарного наместника. Жизненный опыт подсказывал мне, что администратор из Марка Туллия Цицерона такой же, как философ. У него будут правы все, кто бы что ни делал, и сам тоже будет прав.

96

По мере углубления в провинцию Киликия Марку Туллию Цицерону начали поступать со всех сторон жалобы на предшественника. Аппий Клавдий провел здесь время с пользой для своего кармана, то есть, сундука. С очень большой пользой. Его добрые руки залезли во все сундуки жителей провинции. Новый проконсул отменял налоги, введенные Аппием Клавдием и списывал долги, накрученные на города и села без всякого повода и меры. Пятнадцатого августа мы добрались до городка Филомелия, расположенного на берегу пресноводного озера. Здесь был каструм пяти когорт из двух легионов, расположенных в провинции Киликия. Эти легионеры взбунтовались и бросили службу из-за проблем с питанием и задержек жалованья. Марк Туллий Цицерон пообещал погасить задолженность и наладить снабжение, после чего назначил им легата Марка Аннея и отправил в Иконий, где находились оба легиона, а сам занялся набором пополнения.

Точнее, занимались этим Гай Помптин и Квинт Туллий Цицерон. Я помогал последнему в наборе конницы. Первым делом они призвали на службу ветеранов, дав им блатные места до центуриона включительно. Затем начали заманивать аборигенов на службу во вспомогательных войсках. Желающих нашлось много. Места здесь не самые плодородные, сухие степи и горы. В степях живет полукочевой народ писидийцы, который на лето отгонял скот в горы. В городах население смешанное, занятое в основном добычей соли из соленых озер. Оба занятия тяжелые и малодоходные. Писидийцы нанимались в конницу, пролетариат — в пехоту. Лошади у кочевников были не ахти, малорослые, неказистые, хотя живут рядом с Каппадокией, которая испокон веку была главным поставщиком отличных жеребцов. Может быть, предпочитали таких, как и другие обитатели степей монголы, за неприхотливость и выносливость. Вооружены писидийцы составными луками средней длины, двухметровыми копьями и загнутыми мечами типа хопеша, но более короткими и легкими. Нанимались целыми отрядами со своими командирами и упорно не хотели делиться на турмы, служить не со своими сородичами, хотя относились к одному племени. В среднем их отряды состояли из пятидесяти человек, поэтому я с согласия Квинта Туллия Цицерона нанял десять таких. В итоге стал командиром алы из пятисот с небольшим человек. Бойда и Гленна назначил своими заместителями.

Писидийский язык похож на лувийский, который я освоил, живя в Милете, с добавлением хеттских и греческих слов, которые тоже были мне знакомы, так что быстро научился понимать своих новых подчиненных, а они — меня. Я отработал с ними тактику легкой конницы, состоявшей их лучников: налетели, обстреляли с дистанции, отступили, если враг контратаковал, вновь собрались и повторили нападение. Именно так, как мне рассказали, парфяне два года назад измотали римские легионы под командованием Крассов, отца и сына, погибших в том сражении, а потом тяжелая конница добила деморализованных легионеров. Спаслась всего четверть сорокатысячной армии. Писидийцам такая тактика была не в диковинку, поэтому быстро научились выполнять мои приказы. На скаку прицельно стрелять они не умели, что, скорее всего, не потребуется. Хватит того, что с остановившейся лошади попадали в мишень размером с человека с дистанции метров сто. Когда я показал, что можно попасть и на скаку, очень удивились и зауважали. Кстати, только благодаря этой способности поверили, что я не римлянин. Писидийцы считают легионеров хорошими пехотинцами, но относятся к ним с легким презрением, потому что отличным воином может быть только всадник. Это презрение распространялось и на остальных римлян, как на нацию пехотинцев. Поскольку я умел делать на коне то, на что писисдийцы не способны, значит, не пехотинец и не римлянин и наоборот. За это мне прощали даже седло со стременами. Ни того, ни другого у кочевников пока не было. Вместо седла использовали кожаную подушку, набитую овечьей шерстью.

К моменту выхода из Филомелия под моим командованием уже был спаянный, натренированный отряд, о чем я и доложил Марку Туллию Цицерону.

— Ты гарантируешь, что они не разбегутся при первом же натиске врага? — задал вопрос проконсул, как догадываюсь, не для того, чтобы поиздеваться, а чтобы точно знать потенциал подразделения.

— Они отступят и опять вернутся, и так много раз, как парфяне, разбившие легионы Крассов, — ответил я.

— Надеюсь, это нам поможет в войне с парфянами и армянами, — не очень оптимистично произнес он.

Разгром легионов парфянами произвел неизгладимое впечатление на римлян. Они сразу передумали наступать на восток, сосредоточились на защите уже захваченного. Именно это нам и предстояло сделать. В каструм к Марку Туллию Цицерону прибыли послы от Антиоха, царька Коммагены, расположенной по другую сторону Каппадокии, и «друга римского народа». Они сообщили, что парфянский царевич Пакор, форсировав Евфрат, напал на римскую провинцию Сирия, а как бы союзник римлян армянский царь Артавазд собирается атаковать Каппадокию. Кстати, меньше двух десятков лет назад, до поражения, нанесенного римлянами, в царство Армения входили и Каппадокия, и Киликия, и Сирия, и даже Египет. Признаюсь честно, не знал этого, был уверен, что Армения всегда была маленькой, в пределах Армянского нагорья, если не считать Киликийское царство, существовавшее, когда я был в этих краях в составе Каталонской компании, но армянскими в нем были лишь правящая верхушка и часть городского населения.

С вновь набранными войсками Марк Туллий Цицерон отправился в Иконий на соединении с двумя сильно поредевшими легионами. Сыновья обоих Цицеронов поехали почти в противоположную сторону, в царство Галатия, которым управлял Дейотар, тоже друг Рима, правда, доказавший это на деле, сражаясь против Митридата. За что римляне отстегнули ему много земель, отобранных у последнего. Он еще не догадывается, какую свинью ему подсунули Цицероны, доверив своих наследников. Убить их нельзя будет и терпеть тоже.

Иконий — это бывший хеттский город Куванна. Там проконсул должен был встретиться со своим предшественником и, так сказать, принять дела. На передачу полагалось тридцать дней, которые уже подходили к концу, а Аппий Клавдий не спешил появляться. Более того, складывалось впечатление, что он старательно избегает встречи, передавая через своих людей неверные места, где якобы находится. Пока мы ждали возле Икония, купцы привезли сведения, что Аппий Клавдий творит суд в Тарсе, хотя уже не обязан это делать. За это время Гай Помптин встряхнул оба легиона и пополнил почти до штатного уровня. Мало-помалу они становились похожи на те, что я привык видеть под командованием Гая Юлия Цезаря.

Сменщик прибыл в последний день срока, отведенного на передачу дел. Оба проконсула несколько часов провели наедине в шатре. Что они обсуждали и о чем договорились, можно только догадываться. Судя по тому, что после этого разговора Марк Туллий Цицерон перестал возмущаться лихоимством и беспределом своего предшественника и уверенно заговорил, что пробудет здесь всего год, а не два, как грозились его римские доброжелатели, не трудно было сделать вывод, за что он продал свое молчание. Я был рад, что этот, как позже решат, великий человек не оказался негодяем, способным проявить принципиальность и поставить интересы государства выше личных.

97

Римская армия движется в Каппадокию. У Марка Туллия Цицерона хватило ума пойти не по северному маршруту, через Барату, более короткому, но проходящему по безводной местности, а по южному, через Листру, Дербу, Ларанды — более обжитые, благоприятные места. Хотя по провинции Киликия уже пошел слух, что новый проконсул отменяет многие налоги и вообще добр и сердечен, судя по лицам аборигенов, нам были не очень рады. Часть пути проходила по формально независимым царствам, где нас встречали радушнее.

Правитель Дерба по имени Антипатр и вовсе устроил Марку Туллию Цицерону торжественный прием. Злые языки утверждали, что таким образом пытается отвлечь внимание от захвата Ларанды и других менее значимых территорий. Впрочем, римляне сейчас не в том положении, чтобы ссориться с ним. Дерба является столицей киликийских пиратов, которыми считают всех, базирующихся на средиземноморском берегу полуострова Малая Азия. Шестнадцать лет назад Гней Помпей основательно подсократил их и переселил уцелевших вглубь материка, но так и не уничтожил полностью. Наверное, понял, что это невозможно в принципе, и заключил с ними негласный договор: пираты не нападают на римские суда и поселения, римляне не нападают на пиратов. Царь Антипатр, приютивший большую часть уцелевших морских разбойников, стал основным выгодополучателем от побед Гнея Помпея. Ему доставалась доля от всей захваченной ими добычи, плюс остальное реализовалось на рынках его городов, что способствовало обогащению царства. Меня, как и остальных средних и младших командиров и рядовых, в город не пустили и на пир не пригласили, так что посмотреть на царя пиратов не удалось.

В Каппадокии расположились в большом каструме неподалеку от Кибистры. В будущем возле этого города Каталонская компании разобьет тюрок, и я приму участие в сражении. Марк Туллий Цицерон ждал здесь царя Дейотара, который обещал привести большую армию. Проконсул плохо знал менталитет аборигенов и был уверен, что они поступают точно так же, как римляне. Так, да не так. Пока не будет полной уверенности, что победят римляне, никто им на помощь не придет, но обещать будут очень искренне. Времена, когда все считали римские легионы непобедимыми, закончились два года назад вместе с гибелью Крассов. К тому же, Марк Туллий Цицерон пока не знал, откуда придет беда. По сведениям беженцев парфяне уже грабили Киррестику, одну из областей Сирии, а армяне собирали армию, но последним идти было ближе и удобнее. Из Сирии в Каппадокию можно попасть только двумя путями, через горные перевалы, которые могут перекрыть сравнительно небольшие отряды, а из Армении дорог было много и все удобные.

Сидеть в каструме было скучно и неприбыльно, поэтому я намекнул Квинту Туллию Цицерону, что надо бы отправить конный отряд на разведку, чтобы следил за противником, сдерживал его до подхода главных сил. На счет сдерживания я, конечно, загнул, причем сильно. Погибать во славу римского народа не собираюсь. Легат перетер этот вопрос со старшим братом и приказал мне отправиться вместе с когортой, набранной из эвокатов, на границу с Сирией. Командовал когортой префект Децим Антоний — бывалый вояка, с лицом, словно вырубленном из камня — угловатом и в оспинах. Конкретной задачи ему не поставили. Мол, действуй по обстановке. Как по мне, самый лучший приказ.

Семью я оставил в каструме. Мало ли, что нас ждет. Про военные подвиги Марка Туллия Цицерона я ничего не слышал. Значит, больших сражений не выиграет, иначе бы этому посвятили половину учебника по истории Древнего Рима. Он точно вернется в Рим, иначе бы его гибели в Малой Азии посвятили вторую половину учебника. Скорее всего, не погибнут и те, кто будет рядом с ним.

По пути мы посетили Тарс, столицу провинции Киликия. Последний раз я был в нем вместе с армией Александра Македонского. Мне показалось, что город совершенно не изменился сотни за три лет. Да и чему тут меняться?! Как и раньше возле него течет река Кидн, которая километров через двадцать впадает в Средиземное море; как и раньше вокруг Траса поля, возделываемые свободными крестьянами и рабами; как и раньше с гор, с трех сторон обступающих долину, ветра приносят прохладу, которая смягчает летнюю удушливую жару.

И дальше мы следовали по следам македонской армии. Дорог здесь мало, ровно столько, сколько перевалов в горах. Вдоль Исского (Искендерунского) залива добрались до горного хребта Аманос. Сперва наведались к перевалу Львиные Ворота. Там было спокойно, если не считать радость аборигенов по поводу приближения парфян. Они уверены, что смена оккупанта облегчит жизнь. Мне бы их иллюзии! Затем отправились ко второму перевалу Ассирийские ворота. Я проехал по тому месту, где сражался против персов. Ничего не напоминало о той победе, если не считать алтари, сооруженные по приказу Александра Македонского. Даже не сразу узнал местность, хотя, вроде бы, не изменилась. Во время боя и в мирное время всё видится по-разному.

Базой Децим Антоний выбрал город Эпифаней, расположенный на берегу реки Оронт, текущей из Сирии. Эта та самая, которая делает резкий поворот, из-за чего кажется, что течет в обратную сторону. Через город проходила Антиохийская дорога, соединяющая город Антиохия с Тарсом. Эпифаней тоже не изменился за те несколько столетий, что я не был здесь. Иногда мне кажется, что не был в этих краях всего лишь пару лет, что крестьяне те же самые, забитые, изможденные, что именно этих бедолаг я грабил когда-то, и они меня запомнили, поэтому и смотрят так злобно. В то же время не уверен, что помню прежними эти места и Эпифаней в частности. Чем дальше я от двадцать первого века новой эры, тем быстрее забываются всякие мелочи из предыдущих эпох, но выпуклее становятся из самой первой.

Глава 6

98

Грабить аборигенов нам запрещено, что не мешает получать от них подарки. Приезжает отряд в полтысячи всадников в деревеньку — как тут не угостить таких приятных гостей?! Урожай в этом году был хороший, и зерновых, и винограда. Здесь пока еще нет ислама, делают вино, слишком сладкое, как на мой вкус, и крепкое. Молодое уже созрело, вот мы и снимаем пробу, а заодно набираем муки и козьего сыра. По возможности и козу прихватим. На скудном армейском пайке скучно жить.

Заехали мы в одну из таких деревенек, отправившись якобы на разведку — и действительно кое-что разведали. Обычно крестьяне не рады нам. Да и кому нравятся грабители?! На этот раз нас встретили, как лучших друзей. Первым делом сообщили, что километрах в десяти орудует крупный конный отряд парфян, больше нашего раза в два. Если мы всего лишь брали терпимую дань, то те, кого аборигены ждали с таким нетерпением, забирали всё подчистую, убивали, насиловали и угоняли в рабство. Крестьяне близлежащих деревень прятали в горах все ценное, в первую очередь женщин и детей. Охранять дома оставались только старики, которым все равно скоро помирать. Такой вот утилитарный подход у них.

Чтобы непрошенные гости не насторожились, я поехал посмотреть на них с сопровождении Бойда, Гленна и писидийца с греческим именем Полидор. Он вождь и командир самого крупного отряда, поэтому числится моим заместителем. Полидору немного за тридцать. Узкое лицо поросло густыми курчавыми черными волосами и кажется шире верхней части черепа, из-за чего голова напоминает грушу, когда писидиец снимает высокую шапку, похожую на фригийский колпак. Впрочем, делает он это очень редко. Я видел только раз, когда он умывался. Мне сразу вспомнилась мода моего детства, когда женщины с ранней осени и до поздней весны ходили в меховых шапках из нутрии, ондатры, норки, лисы, пыжика, и на улице, и в помещениях, и даже за столом не снимали. Это был символ богатства, успешного замужества. Его бы и летом носили, но уж слишком парко, потом умоешься. Полидор был мужиком крепким. Впрочем, шапка у него была пожиже, не чета пыжиковой. Говорил он мало и короткими, рублеными фразами. При этом мне показалось, что соплеменники считают его отъявленным болтуном. Сами-то говорят еще реже и короче. Явно не от них пойдут турки.

Сначала мы увидели густой сизый дым. Горело что-то посреди деревеньки, обнесенной каменной стеной высотой метра два, неровной сверху, отчего казалось, что сложили ее по пьяне. Странно было, почему до сих пор не завалилась. Мы подъехали ближе по оврагу, который находился метрах в пятистах от деревеньки. Его использовали как мусорник, скотомогильник, потому что на дне увидел много черепов волов и коз и костей, видимо, не пригодившихся в хозяйстве, что по нынешним временам непростительное расточительство. Поверху и на склонах росли густые и колючие кусты и низкие деревца. Я оставил Бойда и Гленна на дне оврага присматривать за лошадьми, а с Полидором поднялся наверх, чтобы посмотреть, кто орудует в деревеньке.

У этой девчушка лет тринадцати была фора метров в сто. Выскочив через распахнутые ворота, рванула сначала по дороге, идущей мимо убранных полей, а потом, поняв, что там негде спрятаться, свернула к оврагу. Ворот ее белой рубахи был порван спереди примерно до пупа. В прореху проглядывало смуглое тело с черными большими сосками маленьких сисек. Бежала девчушка довольно резво, но все же медленнее своего преследователя. Он был невысок и, наверное, худощав, но светлый бурнус, который развевался на бегу, делал толще. Светлые длинные штаны тоже были широки, напоминали казачьи шаровары. Лицо очень смуглое, почти черное, и безволосое, несмотря на то, что был не моложе лет двадцати. За широкий черный матерчатый пояс, обернутый вокруг тела не меньше трех раз, был заткнут кривой кинжал с костяной рукояткой и в деревянных ножнах. Парфяне — это персы, народ оседлый и со сравнительно светлой кожей, а в сторону оврага бежал, скорее всего, кочевник-семит, выросший где-нибудь в глубине Аравийского полуострова. Видимо, парфяне завоевали полуостров или, что скорее, взяли с собой наемников из диких племен.

— Я убью его, — шепотом то ли спросил, то ли поставил в известность Полидор и, не дождавшись моего разрешения, быстро и бесшумно начал перемещаться к тому месту, где девчушка должна была спуститься в овраг.

У оврага кочевника отделяло от жертвы метров пять. Если бы захотел, уже бы догнал ее. Наверное, гонка с преследованием, судя по хищной улыбке, возбуждала его. В тот момент, когда кочевник решил, что добыча уже в его, из кустов вынырнул Полидор с хопешем в руке. Расправа была быстрой и короткой. Первым ударом писидиец отсек правую руку, которая попыталась вытянуть кинжал из ножен, вторым снес голову, правда, не полностью, она, истекая алой кровью, свисла на грудь на недорубленных мышцах и коже. Безголовое туловище простояло еще несколько секунд, а потом рухнуло вперед, продолжая поливать сухую светло-коричневую землю кровью, ярко поблескивающей на солнце.

Девчушку, которая выбежала на меня и сразу шарахнулась, я догнал в два прыжка и схватил за толстую черную косу, завязанную застиранной, бледно-красной ленточкой. Она дернулась дважды и замерла, тяжело, сипло дыша.

— Стащи труп в овраг, — приказал я писидийцу, после чего сказал девчушке на греческом: — Не бойся, мы римляне, ничего тебе не сделаем.

Видимо, с ней случился ступор, потому что даже не оглянулась, хотя я дал слабину косе. Тупо смотрела на стоявших на дне оврага Бойда и Гленна, державших по две лошади каждый. Мои подчиненные тоже, как загипнотизированные, смотрели на девчушку. Точнее, на ее обнаженные сиськи. Эти взгляды и встряхнули девчушку. Правой рукой она собрала на груди порванную рубаху, прикрыв оголенное тело, после чего медленно повернула голову влево, посмотрела на меня.

— Не бойся, мы тебя не тронем, — повторил я и отпустил косу. Чтобы побыстрее пришла в себя, спросил: — Много налетчиков в деревне?

Девчушка повернулась ко мне. Черные глаза все еще были с расширенными во всю радужку зрачками, ноздри широковатого носа раздувались при частом дыхании, и на левой щеке подергивалась жилка. Смугловатая кожа на лице, лбу и шее была чистой, без изъяна. Не красавица, конечно, но и не уродка.

— Много, — ответила она после продолжительной паузы.

— Когда они напали? — задал я следующий вопрос.

— Утром… не сразу, — с трудом подбирая слова, ответила она.

— Собираются уезжать? — продолжил я допрос на финикийском.

Этот язык был ей понятнее:

— Не знаю… Нет, наверное. Еду готовят.

— Это хорошо, — сделал я вывод, после чего сообщил девчушку: — Поедешь с нами в Эпифаней. Как разобьем парфян, вернешься.

— Хорошо, господин, — покорно молвила она.

Посадил ее на коня позади Гленна. Пацану будет приятно чувствовать руки девушки, которая держалась за него.

99

Децим Антоний, выслушав мой доклад, произнес мрачно:

— Значит, все-таки к нам идут.

— Пока неясно, — возразил я. — Это один из отрядов наемников. Наверняка они рассыпались в разные стороны, чтобы награбить побольше. Царевич Пакор может и не знать, что этот отряд здесь.

— Все равно надо послать гонца к Цицерону с сообщением, что враг идет в нашу сторону, — решил префект.

— Не спешил бы, — сказал я. — Утром пошлешь сразу с двумя сообщениями. Второе будет о разгроме этого отряда.

— Каком разгроме? — не понял он.

— Том, какой мы с тобой устроим, — сообщил я. — Неподалеку от деревни есть хорошее место для засады. Твои люди и большая часть моих спрячутся там, а остальные заманят врагов.

— Ты говорил, что их намного больше, чем вас, — напомнил Децим Антоний.

Видимо, боялся встревать в авантюру, но и показаться трусом не хотел.

— И что?! Чем их больше, тем богаче будет добыча! — небрежно молвил я. — Если не хочешь, и без тебя справимся.

— Я не отказываюсь, — сразу осмелел он. — Просто надо всё рассчитать, осмотреть место, правильно распределить людей.

— Там и рассчитаешь, времени будет достаточно, — сказал я. — Надо поторопиться, иначе не успеем до темноты, а утром вражеский отряд уедет с добычей в другую сторону.

— Ладно, если, как ты говоришь, место действительно окажется удобным для засады, значит, устроим ее, — решился префект.

Я малехо обманул Децима Антония. Место трудно было назвать идеальным для засады. С одной стороны дороги был склон невысокого холма, поросший кустарником и деревцами, удобный для лучников, а вот с другой — равнина с группами деревьев и кустов, в которых можно, конечно, спрятать стрелков, только вот всадники быстро с ними разберутся. Поэтому мне и нужна была пехота, которая перекроет короткие пути к отступлению и выдержит натиск конницы, давая лучникам время безнаказанно расстреливать врагов.

Префект, правда, так и не понял этого. По его мнению, место было что надо. Подозреваю, что это будет первая засада, в которой он примет участие. Римляне пока что не специалисты по таким делам, предпочитают атаковать открыто и прямо, с трудом осваивая обходные маневры, чем напоминали мне шахматную фигуру ладью. Но легионеров он разделил на отряды и разместил грамотно и, что немаловажно, быстро. Точно так же я расставил спешенных всадников в кустах на склоне. Самый большой отряд под командованием Полидора отправил к деревеньке подергать тигра за усы, чтобы разозлился и погнался за ними. Писидийцам такая задача была не в диковинку. В отличие от римлян, они предпочитали обходные маневры и засады.

Ждать пришлось минут сорок. Вроде бы маневр, который я называю «Убегающий заяц», примитивен, но именно такие и срабатывают лучше самых замысловатых. Чем проще, тем надежнее. Видимо, гнаться за удирающим слабаком — это сидит у нас в подкорке, действует на уровне инстинкта. Растянувшись на пару сотен метров, около тысячи кочевников, гикая и свистя, гнались за удирающим отрядом писидийцев. В левой руке держали круглый щит из кожи, натянутой на каркас из прутьев, а в правой — копье длиной метра два. На поясе справа висели короткие мечи или длинные кинжалы. Может быть, у кого-то есть лук или дротики, но я не заметил. Все в бурнусах, которые развевались и мешали разглядеть, на ком какие доспехи. Я помнил, что у кочевников Аравийского полуострова редко бывают металлические. Во-первых, дороговаты для них; во-вторых, тяжелы; в-третьих, сильно нагреваются на солнце, особенно в пустыне, из-за чего надо прятать под светлую материю, а и без нее жарко. Обычно используют кожаные или войлочные. Последние, как по мне, лучше. Поэтому я приготовил стрелы с игольчатыми наконечниками.

На этот раз место занял в середине засады. Передо мной было самое широкое свободное пространство до кустов и деревьев, растущих по другую сторону дороги. Когда отряд писидийцев скакал мимо меня, Полидор, а вслед за ним и большая часть его бойцов, не удержался, посмотрел в мою сторону, улыбаясь злорадно. Наверное, представлял, что сейчас будет с теми, кто гонится за ним.

Я пропустил примерно половину отряда кочевников, после чего начал стрельбу. Выбирал тех, кто приближался ко мне. Так меньше скорость бокового смещения, легче попадать. К тому же, скорость стрелы складывалась со скорость лошади, скакавшей ей навстречу. В итоге мои стрелы запросто прошибали доспехи, кожаные и войлочные.

Враги не сразу поняли, что происходит. Все их внимание было сосредоточено на удирающих писидийцах, на такой легкой добыче, поэтому не сразу заметили лучников в кустах на склоне холма, только после того, как соратники начали падать, сраженные стрелами. Свит и гиканье сразу сменились криками. Язык напоминал арабский. По крайней мере, слово, которое они орали, было похоже на арабское «засада».

Сперва кочевники разворачивали лошадей, чтобы рвануть в обратную сторону, но там их тоже убивали. Затем поскакали от холма, к просветам между кустами и деревьями по ту сторону дороги, где их ждали вышедшие из укрытий легионеры. Образовав стену из щитов, встретили всадников пилумами, а затем начали теснить к холму тех, кто уцелел. Таких становилось все меньше и меньше, потому что лучники расстреливали зажатых с двух сторон, заметавшихся врагов. Белые бурнусы делали кочевников похожими на чаек, как бы слетевшихся на трупы утопленников, поэтому истреблял их без сожаления. Прямо передо мной они сбились в кучу, и я разил, не целясь. Впрочем, при таком-то опыте прицеливание происходит уже автоматически, даже, как кажется, без подключения мозга. На самом деле это не так, просто мозг работает по шаблону, что резко снижает уровень затрат энергии, из-за чего создается впечатление, что сачкует.

Мне показалось, что бойня длилась всего минут пять, хотя, скорее всего, намного дольше, по крайней мере, я успел расстрелять почти два колчана стрел. Из засады вырвалось с десяток кочевников, скакавших в хвосте. За ними погнался тот самый отряд писидийцев, который они преследовали недавно. Так вот устроена жизнь: поскакал за шерстью — и самого подстригли.

Я дал команду лучникам выходить на дорогу, добивать раненых, собирать трофеи. Бурнусы, издали казавшиеся белыми, вблизи были желтовато-серыми, грязными. К тому же, добавились пятна крови. Луков или дротиков я ни у кого из убитых не обнаружил. То ли не взяли их именно на эту операцию, то ли не пользуются вовсе. Сбруя на лошадях была из сыромятных ремней и без украшений. У большинства псалии — вертикальные стержни, прикрепленные перпендикулярно к концам удил для закрепления их во рту коня; в будущем их заменят трензеля, хотя у меня уже есть) — были костяные. Ни седел, ни уздечек. Даже седельных подушек нет, только попоны из грубой толстой шерстяной ткани. Всю добычу, включая вонючие сапоги из тонкой кожи и без каблуков, раскладывали по кучам. Лошадей сразу отогнали на поле с высокой пшеничной стерней, которое было разбито межевыми камнями на участки и шло от холма к деревне, находившейся в паре километрах от места засады.

Перед началом операции Децим Антоний, уверенный, что основная нагрузка ляжет на легионеров, оговорил типичное римское условие, по которому трофеи достаются тому, кто убил. Я предлагал поделить поровну между всадниками и пехотой, но спорить не стал. Пусть нам будет хуже! С писидийцами я договорился, что буду получать десять долей, командиры отрядов по три, рядовые по одной. Само собой, получат и те, кто служил приманкой, хотя они вряд ли завалили хоть кого-нибудь. В итоге при сборе трофеев выяснилось, что почти три четверти всадников были убиты стрелами. Легионеры, правда, расстроились несильно. Потерь у них не было, лишь несколько легких ранений, а получили, по их меркам, не так уж и мало на четыреста человек — две с лишним сотни лошадей плюс оружие, доспехи и одежда. Будет на что гульнуть в ближайшие дни. Или виду не показали, что получили мало. Зато мои подчиненные были довольны. На один пай шло полтора коня, полтора комплекта доспехов и оружия, а также одежда и сапоги, в разделе которых я не участвовал.

Оставив часть воинов охранять добычу, мой отряд и когорта отправились в деревню. Заходили осторожно, выслав вперед разведку. Оказалось, что предосторожность была напрасной. Кочевники драпанули, не заезжая в деревню, бросив в ней, в том числе, и все награбленное ранее. Когда мы вышли на площадь в центре деревни, крестьяне уже растаскивали оттуда отобранное у них и заодно привезенное из других мест. Им помогали жители других деревень, которые стали бы рабами, если бы не мы. Часть крестьян оплакивала убитых, которых было десятка два. Сколько женщин было изнасиловано, нам не сказали. О таком изголодавшимся воинам не напоминают.

Уверен, что жители этой деревни больше не радуются приходу парфян. По крайней мере, наш отряд они приветствовали, как спасителей. Нас даже угостили вином, привезенным кочевниками из других деревень. Когда я объяснил Дециму Антонию, что это и так наша законная добыча, он обозвал крестьян неблагодарными дикарями и наложил лапу на все остальное, что еще было на площади, пообещав поделить между воинами. И таки поделил, но только между легионерами, и мне прислал бурдюк белого вина, прошлогоднего, подкисшего. Наверное, решил, что мы и так хорошо поживились.

100

Децим Антоний отправил донесение Марку Туллию Цицерону о своей доблестной победе над многократно превосходящим противником, а по его мнению кочевников было не меньше двух тысяч, после чего основные силы провинции двинулись к нам на помощь. Как догадываюсь, проконсулу хотелось прославиться на военном поприще, заслужить триумф, вот и искал случай. Узнав, что парфяне в Сирии не нанесли поражение римлянам, засевшим в хорошо укрепленных городах, ограничились разграблением, армянский царь Артавазд сразу перехотел нападать на Каппадокию, так что ждать его не имело смысла. Надежда была на парфян, которые просто обязаны были вторгнуться в Киликию и обеспечитьМарка Туллия Цицерона триумфом.

К тому моменту, когда армия добралась до подножия хребта Аманос и расположилась в каструме неподалеку от Исса, пришло известие из Сирии, что Гай Кассий Лонгин, бывший квестор в армии Марка Лициния Красса, сумевший вывести остатки легионов после поражения от парфян, который сейчас, до приезда назначенного сенатом Марка Кальпурия Бибула, исполнял обязанности проконсула, разбил крупный отряд парфян, после чего они начали быстренько убираться восвояси. Вторжение оказалось примитивным грабительским рейдом. Воевать с римлянами «по-взрослому» парфяне, видимо, не собирались. Кто-то и посоветовал Марку Туллию Цицерону усмирить элефтерокиликийцев, живших на обоих склонах горного хребта Аманос. На самом деле, как обычно бывает в горах, это было несколько племен разных национальностей, говоривших на разных языках и использовавших греческий, как лингва франка. Общее название элефтерокиликийцы они якобы получили от амазонок, которым покорились когда-то очень давно. Проживавшее здесь население только номинально считалось подданными того, кто владел прибрежной полосой. Им было без разницы, кто это был, римляне, армяне или парфяне, лишь бы не лезли к ним. Само собой, они не собирались воевать на стороне парфян. Разве что небольшие отряды искателей приключений могли присоединиться к любой из воюющих сторон. Это не спасло их. Проконсул связался с Гаем Кассием Лонгином и предложил напасть на горцев с двух сторон. Тому тоже нужен был триумф, поэтому элефтерокиликийцы стали жертвой двух честолюбивых карьеристов.

Римская армия четырьмя колоннами выдвинулась в горы. С горцами всегда трудно воевать, а под предводительством не самых толковых командиров и вовсе интересно. Мой конный отряд движется в арьергарде второй колонны, которой командует Квинт Туллий Цицерон и с которой следует его старший брат. Первую возглавляет Гай Помптин, третью — Марк Анней, четвертую — Луцций Туллий, однофамилец проконсула. Вчера мы сделали вид, что отправляемся в Сирию, однако ночью вернулись к Иссу и на рассвете широким фронтом атаковали горные поселения. Наступление, правда, было очень медленным. Карабкаться по горным склонам без привычки тяжко. Уже через полчаса легионеры покрылись потом и задышали с трудом. Наверное, уже проклинают своих командиров и тяжеленные щиты, причем первых сильнее, потому что вторые хотя бы защитят в бою. На наше счастье сейчас середина октября, и погода стоит не жаркая и не холодная.

Сопротивления нам не оказывали. Обитатели горных селений бросали дома и уходили к вершинам, прятались в пещерах и расщелинах. В отличие от нас, они привычны ходить по горам и знают тропы. Горы здесь средние, не Альпы, не говоря уже про Гималаи, немного выше крымских и с более пологими склонами. Хотя встречаются сложные участки. Возле одного такого наша колонна и застряла. Пока обходили его, вереница горцев добралась по склону до группы деревьев и кустов и исчезла в них. Дома в брошенном ими селении были из камня, низкие и пропахшие кизячным дымом. Само собой, ничего ценного в них не нашли, если не считать две ямы с зерном, которое легионерам разрешили поделить между собой, потому что не на чем было отвезти вниз. Моим подчиненным ничего не досталось. Они не сильно опечалились. Мы на этой войне уже наварились получше. Все укрепления, в том числе и защищавшие от камнепадов, были разрушены, что можно было, подожгли, после чего начали спускаться к морю.

Часам к пяти вернулись в каструм, сооруженный рядом с алтарями Александра Македонского, где находился под охраной наш обоз, в том числе и моя семья. Это место притягивало Марка Туллия Цицерона, как магнит. Подозреваю, что проконсул мечтал в детстве о лаврах великого полководца. Мечты сбылись в карикатурном варианте — гонял на месте чужой великой победы малочисленных и нищих горцев. Интересно, что бы он сказал, если бы я признался, что участвовал в том сражении? Наверное, решил бы, что галл свихнулся. А чего еще ждать от дикаря?!

Следующие три дня карательная операция против горцев продолжалась. Утром армия выходила из каструма, лезла в горы, уничтожала несколько деревень и возвращалась. Начиная со второго дня, Марк Туллий Цицерон в операции не участвовал, предпочитал писать письма друзьям и недругам. Благодаря этим письмам и войдет в историю. Я давно уже подозревал, что графомания — наиболее короткий и легкий путь к вечной славе.

101

Пинденисс считается столицей элефтерокиликийцев. Это поселение-крепость расположено в северо-восточной части горного хребта Аманос. Стены высотой метров пять сложены из плохо обработанных камней. Башни почти вровень со стеной. Сухой ров, выдолбленный на склоне, глубиной метра полтора, но внутренняя стенка выше примерно на метр. Одни ворота выходят на восток, в сторону моря, вторые — на северо-северо-восток, и дорога от них идет вдоль хребта, третьи — на северо-запад, к перевалу, ведущему на «сирийскую» сторону.

Кто-то внушил Марку Туллию Цицерону, что победа будет легкий и быстрой, поэтому римляне вместо того, чтобы договориться по-хорошему и взять заложников для обеспечения собственной безопасности, обложили Пинденисс со всех сторон. Началась, как по мне, игра детишек во взрослых. Вспомнив опыт Алезии и внушив старшему братцу идею стать подобным Гаю Юлию Цезарю, Квинт Туллий Цицерон развернул вокруг крепости осадные работы, сопоставимые по объему, но не по необходимости, галльским. Я уже не говорю о том, что на этот раз защитников было меньше осаждаемых, что помощь они ниоткуда не ждали, что Пинденисс был расположен на более доступном месте. В итоге легионеры от зари до зари долбали скалы, чтобы получился ров, заваливая выдолбленными камнями вражеский, насыпали валы, строили стены, редуты, башни, сколачивали передвижные башни, галереи, тараны, лестницы… Со всех сторон были поставлены осадные орудия от легких катапульт до тяжелых баллист, которые метали в осажденных камни разного размера и горящие стрелы. Если камня для обстрелов и строительства было много, то с деревом вскоре появился напряг. Рядом с крепостью все вырубили, приходилось доставлять с побережья. С треть армии занималась заготовкой и транспортировкой бревен. В итоге «легко и быстро» растянулось на пятьдесят семь дней и закончилось в середине декабря, когда давно уже надо было разместиться в зимних каструмах.

Впрочем, я со своим отрядом время зря не терял. Писидийцы на лето перебирались в горы, поэтому чувствовали себя здесь, как дома. Каждый день одна половина моих подчиненных отправлялась на промысел, а вторая охраняла лагерь. На следующий день менялись. Нападений на нас не было, но, может быть, именно потому, что я надежно организовал караульная служба. Писидийцы грабили деревни, в которые после рейда легионеров вернулись жители. Я не участвовал. Не люблю воевать в горах. Не моя это стихия. Тем более, что каждый отряд обязательно отдавал мне часть добычи. Ее хватало не только на пропитание моей семьи, но и часть обменивал у купцов на вино, оливковое масло, ткани. Мои жены решили, что они богачки, поэтому и одеваться должны шикарно. Галло-германский шик — это чтобы всё блестело, как у кота яйца.

На штурм легионеры ходили трижды. В первый раз на сорок шестой день осады, когда в Пиндениссе не осталось ни одного неповрежденного здания, а крепостные стены напоминали швейцарский сыр. Все легионеры были уверены, что сейчас на раз-два захватят укрепление, получат награды и трофеи. К всеобщему удивлению осажденные сравнительно легко отбили нападение. Старых легионеров с боевым опытом было мало, а новенькие не рвались погибать за общее дело. Видимо, Марк Туллий Цицерон сделал соответствующие выводы, и следующий штурм предприняли только на пятьдесят шестой день осады, заготовив к тому времени больше лестниц. Осажденные опять оказались сильнее, несмотря на то, что к тому времени у них начались проблемы с едой. В крепости засели, в том числе, и обитатели окрестных деревень целыми семьями. Ручей, который тек с горы в крепость, римляне перекрыли, но время года было дождливое, поэтому осажденные от жажды не страдали.

Наш великий полководец собирался отложить следующий штурм еще на неделю, но вмешался Гай Помптин. Старый вояка пробил для армии обещание проконсула, что Пинденисс будет отдан на разграбление на три дня, после чего сразу разойдемся по зимним каструмам, поэтому следующую попытку предпримем на следующее утро.

Услышав эту новость, я собрал своих подчиненных и проинструктировал их. Мы не должны участвовать в штурме, но никто и не запрещал делать это. Ночью писидийцы «одолжили» два десятка лестниц, которые были свалены у проходов в сооруженном римлянами валу, перенесли их в указанное мною место. Я выбрал для атаки восточную стену, где дополнительной защитой служит крутой склон, и разрушена была меньше остальных трех. Следовательно, воинов здесь должно быть меньше. Скорее всего, оставят несколько человек, самых никчемных, чтобы наблюдали и звали на помощь, если будем атаковать. Все остальные сосредоточатся на самых опасных участках.

Утром на вершине вала напротив восточной стены появилось с полсотни лучников во главе со мной. Остальные воины ждали у подножия, скрытые от врага. Когда римляне пошли в атаку с других направлений, мы начали обстреливать пиндениссцев из луков. Делали это с ленцой. Якобы нас послали сюда отвлекать внимание — мы и выполняем приказ, как умеем. Один из защитников попробовал пострелять в ответ, но зевнул и поймало стрелу в грудь. Лук он тем и плох, что надо открываться во время стрельбы. Остальные решили не рисковать, не подставляться зазря, попрятались за зубцы. Первое время они выглядывали часто, убеждались, что мы все еще стоим на валу, нас мало, атаковать не собираемся. Наверное, их больше интересовало то, что происходит по соседству. Северную и особенно южную стену, более длинную и изогнутую, штурмовали римские легионеры в большом количестве.

Где-то через полчаса осажденные забыли о нас. О том, что на этой стене есть кто-то, можно было догадаться только по отдельным персонам, быстро, чтобы не поймать стрелу, пробегавшим по сторожевому ходу. Наверное, спешили на помощь соседям. Как только я убедился в этом, сразу дал команду ждавшим у подножия вала переваливать через него. Передние несли лестницы. Это бревна, обтесанные с двух противоположных сторон. С одной сделаны выемки, в которые вставлены поперечные перекладины, выступавшие с каждого бока сантиметров на пятнадцать. Самое интересное, что перекладины эти не закреплены гвоздями, даже деревянными, а держатся только за счет того, что туго вбиты в узкие выемки. Сперва из этих лестниц соорудили мостки через ров, слабо засыпанный с этой стороны. По ним воины так же тихо перебрались на противоположную сторону, рассредоточились вдоль стены. Затем начали приставлять лестницы к стене.

Видимо, кто-то слишком шумно делал это, потому что, когда первые писидийцы только начали подниматься, наверху подняли шум. В просветах между зубцами появились воины. Было их маловато, не хватало на два десятка лестниц, поэтому и орали, призывая на помощь. Надеюсь, придет она не скоро. Мои подчиненные, пользуясь растерянностью малочисленных врагов, быстро поднимались по лестницам. Оставшиеся на валу лучники во главе со мной помогали им, обстреливая врагов. План мой сработал. Несколько писидийцев, не встретив сопротивления, протиснулись между зубцами, спрыгнули на сторожевой ход и вступили в бой с пиндениссцами, защищавшими эту стену.

Я дал команду лучникам присоединяться к штурму и сам сбежал с вала. Через ров перебираться пришлось без лестниц. Впрочем, был он неглубок. Разве что испачкались светло-коричневой пылью, взбираясь на более высокую внешнюю стенку рва. Возле ближней лестницы стояли в очереди два воина. Они сразу пропустили меня, хотя это был тот случай, когда я не торопился. Уже лазил по таким лестницам, все было в порядке, но в подсознание сидела неуверенность в их надежности. Закинув щит за спину, чтобы обе руки были свободны, полез вверх. Перекладины слегка пошатывались. Не сильно, однако сердце постоянно дергалось в предвкушении полета. Наверняка кувыркаться буду до дна рва. Доспехи не спасут от ушибов и переломов, наоборот своей массой увеличат силу удара при падении, если физики не врут. Не хотелось бы на практике проверить придуманные ими законы. Последняя перекладина шаталась сильнее предыдущих. Была она чуть ниже стены между зубцами, поэтому, позабыв о защите, схватился двум руками за дальние их грани, шершавые и холодные, и, быстро протиснувшись боком, спрыгнул на сторожевой ход.

Уже во время прыжка заметил бегущего на меня врага с копьем наперевес. Не знаю, как он появился здесь и ломанулся именно на меня, потому что позади него мои подчиненные возле угловой башни сражались с защитниками крепости, и, наверное, легче было напасть на них сзади. Перемещать щит было поздно, поэтому выхватил саблю и сразу отпрянул вбок, уклонившись от ржавого листовидного наконечника копья. Вроде бы не помешан на бактериях и микробах, но не хочу быть проткнутым ржавой железякой, как будто смерть от отшлифованной будет приятнее. Следующий выпад врага отбил саблей и сразу прыгнул вперед, дотянулся елманью до его правой ключицы. Удар получился слабоватый, однако и защиты была хилой — обычная кожаная куртка. Неглубокая рана все-таки помешала пидениссцу сделать следующий выпад быстро, что дало мне те так нужные доли секунды, чтобы сместиться еще на полшага вперед и располовинить кожаный шлем, напоминающий обрезанный треух, и череп под ним до густых широких черных бровей. Только после этого разглядел лицо человека, который пытался убить меня. Это был мужчина лет под пятьдесят с выпученными карими глазами, длинным толстым носом и коротко подстриженными, топорщащимися, почти полностью седыми усами и бородой. Он, как рыба, выброшенная на берег, захлопал ртом, будто хотел напоследок напиться собственной крови, смешанной с мозгами, которая быстро стекала по лицу, почти не застревая в широких усах. После чего рухнул вправо на край сторожевого хода, неогороженного с внутренней стороны, перекатился и свалился под стену.

Подойдя к краю сторожевого хода, чтобы проследить полет трупа, увидел узкую деревянную лестницу, которая шла вдоль стены и по которой поднимались еще четверо защитников города. Верхняя ступенька лестницы была примерно на полметра ниже стены, поэтому заметил ее, только подойдя ближе. Взяв в левую руку щит, перешел к тому месту, где враги собирались подняться на сторожевой ход. Лестница была узкой даже для одного человека, поднимались по ней левым боком вперед, выставив деревянный прямоугольный щит высотой около метра и опираясь на стену правой рукой, в которой было копье длиной примерно метр восемьдесят, включая короткий, сантиметров десять, листовидный наконечник. Я занял позицию не напротив нее, а сбоку, справа от тех, кто поднимался. Теперь им, приближаясь ко мне, приходилось держать щит над головой и наклоненным вправо, что мешало использовать оружие. Я поставил свой щит перед собой, прикрыв в первую очередь ноги. Тело защищал, наклоняя щит вперед. В таком положении мне не очень удобно было нападать, но и мои враги не могли пройти вперед, пока не избавятся от меня. Сделать это было непросто, даже несмотря на то, что оружие у них было раза в два длиннее моего. Мне спешить некуда, а вот им надо как можно скорее подняться на сторожевой ход и помочь своим. Так и пугали друг друга, пока передний не отклонился слишком резко от моей сабли и не свалился с лестницы. Грохнулся он с таким шумом, будто железный ящик, заполненный наполовину металлическими деталями. Судя по ругани и стонам, которые зазвучали снизу, упал неудачно, скорее всего, что-то сломал. Остальные тут же поумнели и начали опускаться задом наперед, а потом пошли к угловой башне, из которой выбегали другие защитники города, вытесненные моими подчиненными.

В это время ко мне подоспела помощь. Заняв обе угловые башни на восточной стене и оставив там по отряду защищать их, остальные, согласно моей вчерашней инструкции, собрались возле меня. Мы подключились к штурму не для того, чтобы получить по фалере за отвагу. Наша задача — награбить побольше до того, как ворвутся римляне. Нам теперь никто не мешал спуститься по деревянной лестнице в город, что мы и сделали.

Улицы шириной метра три с половиной были каменные. Не вымощенные плитами, а очищенные от верхнего слоя земли и более-менее выровненные. Одноэтажные каменные дома с плоскими крышами тоже каменные, и огорожены заборами, сложенными из камней. Жители, женщины и детвора, завидев нас, прятались во дворах, Мужчины в это время погибали на крепостных стенах от пилумов и гладиусов римлян. Судя по крикам и звону оружия, легионеры уже ворвались в город с южной стороны.

Мы выбрали улицу неподалеку от центра города. Мой отряд разбился на десятки и занял по дому. Мне, Гленну и Бойду достался один дом на троих, с виду самый богатый на этой улице. К тому же, деревянные ворота недавно были покрашены в коричневато-красный цвет, а стены дома подновлены саманом. Такое мог сделать только рачительный хозяин, имеющий лишние деньги, рабочие руки и время. Во дворе слева под навесом стояли на привязи у деревянных яслей, приделанных к стене сарая, верховая лошадь и два мула, а справа в загоне — отара баранов в двадцать шесть голов. В сарае лежали тюки с овечьей шерстью. Для одной семьи, даже очень большой, такого запаса было многовато. То ли владелец дома был купцом, то ли владельцем мастерской по изготовлению шерстяных тканей. В пристройке к дому, которая была рядом с отхожим местом и кошарой, жили рабы — две крепкие девицы лет двадцати и заморыш лет пятнадцати. Не знаю, по жизни он такой или девицы заездили. Скорее, последнее, потому что смотрел на меня с перекошенным от страха лицом и тряс головой, как эпилептик.

Дом был прямоугольный, разделенный на три комнаты каменными перегородками, которые начинались у дальней длинной стены и не доходили метра полтора до ближней, вдоль которой был сквозной проход. В средней комнате находился очаг купольного типа. В нем еще тлели угольки, и помещение было наполнено ароматом свежеиспеченных лепешек. Дым выходил через отверстие в стене. На деревянных полках, прикрепленных к стене, стояла глиняная посуда, а на колышках, вбитых в нее, висели два больших овальных медных тазика с рукоятками-ушками. Справа от очага стояли низкий овальный стол и шесть деревянных табуреток, а слева у стены — два пифоса, один с мукой, второй с бобами. И того, и другого осталось на дне. На столе в глиняной глубокой миске лежали стопкой плоские пресные лепешки, еще теплые. Вкус у них приятный, но жевать трудно, потому что слишком плотные. У меня с непривычки сразу заболели жевательные мышцы. Семья — старуха, молодая женщина и пятеро детей, три девочки и два мальчика — находилась в комнате слева от входной двери. Они сидели на низкой и широкой кровати, я бы даже сказал, на деревянном помосте, на который положили перину, застеленную шерстяным покрывалом темно-красного цвета с черными полосами, и два валика того же цвета, служившие подушками. Когда мы вошли, старуха и женщина встали, как бы прикрыв собой детей. Обе смотрели в глинобитный пол, тщательно выметенный, словно ждали нас в гости.

— Где хозяин? — спросил я.

После паузы старуха ответила:

— Не знаем. Ушел куда-то по делам. Он нам не говорит.

Обычно горожане защищают ближний к дому участок крепостной стены, так что, наверное, сражается еще или уже валяется под ней с разрубленной головой. Может быть, это он нападал на меня, за что и поплатился. Теперь его жена и дети станут рабами. Такая вот интересная нынче жизнь.

102

Разграбление города и продажа рабов продолжались три дня. Потом начало сильно вонять тухлятиной, несмотря на то, что температура воздуха опустилась почти до нуля и большую часть трупов собрали и вывезли рабы. Пришлось нам уматывать из теплых домов. Сломали всё, что успели, и всё, что можно, подожгли. Наверняка Пинденисс опять заселят: кто-то вернется из эвакуации в свой дом, кто-то из соседних деревень захватит пустующий. Только вот это будет уже другой город, запомнивший, что с римлянами лучше не связываться.

Пять когорт разместили на зиму в каструме неподалеку от Исса, одну отправили в Эпифаней, а остальные вместе с проконсулом потопали в Тарс. Оттуда было удобнее контролировать всю провинцию Киликия. Я бы предпочел остаться возле Аманоса, чтобы иметь возможность грабить аборигенов, но Квинт Туллий Цицерон приказал следовать за ним. В последнее время он разругался со старшим братом из-за правильного ведения осады, потому что, по его мнению, проконсул оказался никчемным полководцем. В этом он, конечно, был прав, несмотря на то, что и сам не обладал военными талантами, впрочем, как и любыми другими. Наверное, поэтому легат и сам поменял ратные мечты на писательские. Как следствие, ему потребовался настоящий знаток и ценитель литературы вообще и его творчества в частности. Писидийцы были рады этому, потому что по прибытию в Тарс были отпущены по домам до весны. Они славно повоевали и прибарахлились. Пришло время сидеть холодными зимними вечерами с бокалом теплого вина в руке у очага и рассказывать подрастающему поколению о своих ратных подвигах.

Я снял дом в городе. Могу себе позволить пожить в нормальной обстановке. Захват Пинденниса сделал меня немного богаче. Я даже начал подумывать, а не остаться ли здесь на постоянное жительство? Городок уютный, погода здесь хорошая. Летом дуют с гор холодные ветра, сбивающие жару, а зимой горы прикрывают от северной стужи. На этой же улице сняли на двоих дом похуже Гленн и Бойд. Точнее, на четверых. Гленн как повез крестьянку, которую мы отбили у араба, так до сих пор и возит ее, а Бойд в Пинденнисе приглядел пленницу и обменял ее на мула, доставшегося ему при разделе трофеев. Как по мне, невыгодно менять мула на мулицу, но у меня, в отличие от полугерманца, есть, на ком тратить сексуальную энергию.

В конце января Марк Туллий Цицерон уехал в Лаодикею, оставив младшего брата за старшего в Киликии. Жил Квинт Туллий Цицерон в Тарсе в доме богатого виноторговца. Тот тоже кропал стишата и иногда присоединялся к нашим литературным посиделкам. В поэзии он разбирался так же хорошо, как в винах, но, приученный льстить правителям, никогда не говорил правду, хвалил все подряд, из-за чего быстро потерял расположение легата.

Как ни странно, оба Цицерона были почти не восприимчивы к азиатской лести. Выросшие в республике, они, вопреки полученной неограниченной власти, так и остались представителями нации крестьян, пусть и разбогатевшей стремительно. Простота и неприхотливость, перешедшая к ним от предков, все еще удерживала свои позиции среди выросших в провинции, каковыми являлись братья. Чего не скажешь о многих жителях столицы. Те уже стремительно перенимали мораль и поведение подданных самых разных самодержцев, как это в свое время сделали разбогатевшие греки. Видимо, есть связь между богатством страны и формой правления. Как я уже мог наблюдать, при монархии состоятельным людям легче защищать награбленное от ненасытной голытьбы, бездельников и неудачников, мечтающих экспроприировать экспроприаторов.

Зима прошла тихо и спокойно. Днем я вместе с Гленном и Бойдом ездил на охоту или один ходил на рыбалку, а вечера проводил в кругу семьи или у Квинта Туллия Цицерона. Всю жизнь бы так служить! К сожалению, в начале мая пришло известие, что парфяне собираются напасть на римские провинции. Были срочно вызваны в Тарс писидийцы и остальные аборигены, служившие в римской армии. В середине месяца в город прибыл Марк Туллий Цицерон, чтобы лично руководить обороной Киликии. Как догадываюсь, ему хотелось вернуться в Рим с триумфом. Это бы дало ему, выходцу из сословия всадников, право считать себя ровней сенаторам-патрициям. Как часто судьбы многих людей зависят от таких вот мелочных желаний, порожденных комплексом неполноценности! К счастью, слух оказался ложным. Римская армия продолжила изнывать от лени, получая немалые по местным меркам деньги.

Сразу по приезду проконсула тарские купцы пожаловались ему на пиратов, которые совсем обнаглели, требуя за свободный проход через контролируемые ими воды даже больше, чем римские чиновники. Купеческий Буцефал двоих не выдерживал. Мне рассказал об этом Квинт Туллий Цицерон во время одной из литературных посиделок, точнее, полежалок, потому что вели беседы мы, лежа на клиниях и чередуя речи с возлияниями и закусыванием.

— Пусть купцы дадут мне пару галер, а твой брат выделит легионеров и лучников на них, и я за пару месяцев расчищу воды провинции от пиратов, — предложил я. Чтобы идея понравилась Марку Туллию Цицерону, добавил: — Победа над ними поможет твоему брату получить триумф.

На самом деле я понимал, что задача не решаема в принципе. В районах провинции Киликия, прилегающих к Средиземному морю, живет слишком много людей и имеется слишком мало плодородных земель. Морская рыбалка здесь тоже не самое доходное занятие, особенно в Исском (Искендерунском) заливе, где из-за слабого обмена вода застаивается, поэтому мало подводной растительности и, как следствие, рыбы. К тому времени, когда станет понятно, что я не справлюсь, наступит август месяц и закончатся полномочия Марка Туллия Цицерона, который зимой провел время не зря, договорился при помощи друзей, что его не оставят в Киликии на второй срок.

— А ты сумеешь?! — удивленно спросил легат.

— Конечно, — заверил его. — Я вырос на берегу Океана. Знаю о мореплавании не меньше, чем местные купцы и пираты. Когда встретишься с Брутом, спроси у него, благодаря кому победил флот венетов.

— Вот я тоже удивлялся, как это ему удалось?! — воскликнул радостно Квинт Туллий Цицерон, который, как и остальные легаты в Галлии, кроме Тита Лабиена, недолюбливал любимца Гая Юлия Цезаря. — Хорошо, я поговорю с братом. Все равно ты здесь, кроме меня, не особо нужен кому-либо. Весть о нападении парфян не подтвердилась. Они, вроде бы, воюют с кем-то на своей восточной границе.

— Если и этот слух не подтвердится, мы будем рядом, сразу вернемся в строй, — пообещал я.

Не знаю, что сказал легат проконсулу, но последний дал свое согласие. Подозревая, что в успех мероприятия он не верил. Наверное, тарские купцы достали жалобами, и надо было как-то прореагировать. Тут как раз подвернулся под руку я со своим предложением. Заминка вышла именно с купцами. Они не хотели давать мне свои галеры. Были уверены, что пираты захватят их. Пришлось Марку Туллию Цицерону предложить им выбор: или помогают мне, или больше не приходят к нему с жалобами. Купцы, видимо, собрались, обговорили предложение и приняли такое же мудрое решение выделить мне одну старую галеру. Они как бы выполнили требование проконсула, но дали дешевое старье. Это была обычная торговая двадцатичетырехвесельная галера с одой мачтой и без палубы, тарана и, что самое важное, без гребцов. Если ее захватят пираты, купцы скинутся, компенсируют хозяину ущерб, а если у меня что-то получится, то случится это, именно благодаря их паталогической щедрости.

В отличие от проконсула, я хорошо знал нравы и обычаи аборигенов и не должен был изображать из себя законопослушного и скромного, поэтому собрал купцов и коротко и ясно объяснил, что Марку Туллию Цицерону нужны победы, чтобы вернуться в Рим с триумфом, что надо бы помочь ему, потому что взяток и подарков с них не требовал лично для себя. Как бы между прочим предупредил, что сменщику, который, скорее всего, окажется не таким философствующим, как нынешний, будет передам список «друзей Рима». Не попавшие в этот список сразу зачисляются в недруги. Купцы намек поняли и за неделю выполнили на выделенной мне галере полный объем заказанных мною работ: настелили палубу и вооружили четырьмя катапультами и «вороном».

Гребцов я нанял без их помощи, всего лишь пообещав долю от добычи. Из-за действий пиратов многие остались без работы, поэтому с радостью откликнулись на мое предложение. К тому же, прошлое лето было засушливое, неурожайное, и в Тарс на заработки пришло много голодных крестьян.

С набором легионеров и лучников и вовсе не было проблем. Кто-то участвовал в разгроме флота венетов и знал о моей роли в морском сражении и, что важнее, цене захваченных трофеев. Я без проблем набрал сорок легионеров, восемь катапультистов и двенадцать лучников. Пару дней погонял их, научив брать на абордаж галеры, после чего рано утром отправились в рейд.

103

Вдоль южного берега полуострова Малая Азия медленно идет в полветра под парусами торговая галера. Большой прямоугольный парус поставлен на мачте и к нему добавлен треугольный стаксель, который пока что в диковинку. На корпусе спереди нарисованы другие глаза. Это чтобы галеру не опознали пираты. Пусть считают нас отбившимися от каравана чужеземными купцами. Так скорее нападут.

Я стою на корме, с жадностью вдыхаю морской воздух. В Тарсе, который всего километрах в двадцати от моря, он точно такой же, но здесь кажется солоноватее, что ли. Места здесь благословенные. Через пару тысяч лет превратятся во всемирную здравницу, курортную Мекку немцев и русских. И те, и другие по системе «все включено» будут напиваться вусмерть с видом на море и обратно. Кто-то даже умудрится искупаться пару раз, а самые везучие сподобятся утонуть в этом раю.

Берег рядом, в полумиле, поэтому чувствую себя уверенно и спокойно. Если ветер начнет раздуваться, минут за десять успеем добраться и высадиться. Надоело перемещаться. Хочу пожить в этой эпохе долго и счастливо.

— Вон они! — стараясь не показать испуг, произносит кормчий Агафон на чистом малоазийском варианте греческого языка, хотя по виду чистый семит.

Ему за пятьдесят. Курчавые волосы, усы и борода седы, кожа на лбу и лице в глубоких морщинах, на глазах пелена, но не катаракта, видит хорошо. Кстати, катаракту сейчас оперируют, причем операция стоит всего раза в три дороже удаления пары зубов. У Агафона они сохранились только впереди, поэтому, когда говорит быстро, сильно шамкает, а ест торопливо, как кролик. Как догадываюсь, нанимают его в самую последнюю очередь, предпочитая более молодых и сильных, хотя при плавании на галере эти качества менее важны, чем опыт и знания. Ко мне нанялся без торга, сильно удивив.

— У тебя финикийцы в роду были? — спросил я тогда.

— Вроде нет, — ответил он. — У всех моих предков греческие имена.

Не стал ему говорить, что греческие имена будут и у многих русских, в том числе у меня.

Из бухточки, которая у нас впереди и по правому борту, огибая высокий скалистый мыс, стремительно вылетели две галеры, похожие на либурны, но беспалубные. Они уже торговых. У одной весел больше тридцати, у другой немного меньше. Гребут быстрее наших, спешат, бояться, что добыча удерет.

— Подверни на пиратов, — спокойно приказываю я кормчему. — Пусть рулевые держат между ними.

Из трюма выглядывают легионеры и лучники. Им уже сказали, что появились пираты, ждут команду к бою. Я запретил абордажной команде выходить на палубу, чтобы не спугнули добычу. Щиты легионеров стоят на палубе, прислоненные к фальшборту, а рядом лежат пилумы. Каждый комплект на том месте, где по боевому расписанию должен находиться его хозяин.

Пиратов абсолютно не смутило то, что мы не удираем, а идем им навстречу. Наверное, решили, что имеют дело с конченными кретинами. Действуют умело. За милю начинают расходиться, чтобы атаковать нас с двух бортов.

— Суши весла! — приказываю я.

У нас, конечно, есть запасные, но терять зазря нет смысла. Гребцы быстро выполняют приказ. Весла с мокрыми лопастями и нижними третями веретен, роняя капли, замирают ровными рядами над низкими волнами. Галера продолжает двигаться вперед, быстро теряя скорость.

— Весла внутрь! — отдаю я следующий приказ.

Его выполняют медленнее и с руганью. И в спокойной обстановке этот процесс не проходит без того, чтобы кого-нибудь не ударили веслом, потому что слишком они длинные и тяжелые, а в спешке получилось еще веселее.

Когда пиратские галеры оказались примерно в полумиле от нас и стало понятно, что встречи не избежать, даже если этого хотят обе стороны, я отдал еще один приказ:

— Легионерам и стрелкам на палубу!

Заждавшиеся, они выбегали быстро. Легионеры разбирают щиты и пилумы, катапультисты снимают маскировочные накидки со своих заряженных, готовых к бою орудий, лучники занимают места на полубаке. Наверное, появление такого количества воинов на палубе торговой галеры удивило пиратов, но они народ отчаянный, привыкший сражаться с более многочисленным противником, поэтому от своего намерения не отказались. Они сгрудились в носовых частях своих гребных судов, готовые броситься на абордаж. Доспехи почти у всех кожаные. Щиты тоже кожаные, круглые, небольшие и легкие. Вооружены пираты короткими, метра полтора, копьями и кривыми мечами наподобие хопешей. Ни одного лучника я не заметил, что не исключает наличие их среди пиратов. Видимо, по мнению местных джентльменов удачи, стрелки — не самые нужные воины для их промысла.

Сейчас мы докажем им обратное. Первыми выстрелили наши катапульты. Дистанция к тому времени сократилась до кабельтова, промахнуться было трудно, а уклониться на малом пространстве полубака — еще труднее. Кожаный щит еще может спасти от стрелы из лука, но не из катапульты, потому что намного тяжелее и быстрее. Одна угодила прямо в гущу врагов, поразив не меньше двух человек. Пока катапультисты перезаряжали, в дело вступили лучники, засыпав пиратов стрелами. Они были не так результативны, однако свою лепту внесли в общее дело.

Я не стрелял из лука, хотя он лежал рядом на палубе. Не хотел отвлекаться от главной задачи — выбрать, какую вражескую галеру атаковать первой. Был уверен, что испугаются плотного обстрела, понесенных потерь в придачу к большому количеству наших воинов и все-таки передумают нападать. Не тут-то было! Та галера, что заходила к нашему правому борту, курс не изменила и, убрав весла со своего правого борта, первой врезалась в нас под острым углом. Удар был такой сильный, что я еле устоял на ногах. Хорошо, что тарана у них не было, иначе бы наломали изрядное количество досок обшивки.

Нос вражеской галеры резко пошел влево, от нас, однако пираты кинули несколько «кошек», зацепились. Сразу по несколько человек схватились за лини и начали потягивать свое судно к нашему. Должен отметить, что работали сноровисто. Жаль, что эти парни не на той стороне сегодня. Несмотря на мой приказ не начинать бой до того, как пираты подтянутся к нам, встанут борт к борту, несколько легионеров метнули пилумы и убили или ранили несколько пиратов. Впрочем, это не помешало последним довести дело до конца. Вот тут для них и началось самое интересное — не обычная охрана из малоопытных воинов, а стена щитов, за которой стояли закаленные в боях легионеры, умеющие наносить гладиусами быстрые и точные, убийственные удары. Им помогали лучники, которые на короткой дистанции быстро выкашивали пиратов, в первую очередь незащищенных гребцов с дальнего от нас борта.

Когда в наш левый борт врезалась вторая пиратская галера, с первой уже всё было ясно. Она еще сражалась, надеясь на помощь подоспевших соратников, но тем было не до них. У нашего левого борта история повторилась. Мне даже показалось, что пилумы раньше времени метнули легионеры с тех же мест, что и на правом борту. Бой был таким же коротким и ожесточенным. На обеих пиратских галерах полегло процентов по шестьдесят личного состава, после чего остальные передумали нападать, попрятались по шхерам, закрылись щитами, а потом и запросили пощады, сперва тихо и разрознено, быстро перейдя к громкому хору.

— Прекратить бой! — крикнул я, повторив еще дважды.

Лучники на полубаке не сразу услышали меня и убили несколько пиратов, уменьшив нашу добычу. Прощу их, поскольку первый раз участвуют в морском бою.

«Ворон» нам потребовался для того, чтобы переправить уцелевших пиратов, пятьдесят семь человек, на нашу галеру и загнать под палубу, где посадить на весла, чтобы гребли в две смены, и собрать трофеи. Тяжелораненых и убитых врагов, раздев догола, выкинули за борт. Добычу погрузили в большую пиратскую галеру, которую взяли на буксир. На ней оставили экипаж из трех человек, чтобы присматривал за вторым призом, который был на буксире у них и на котором тоже находились три матроса. После чего неторопливо пошли в Тарс.

104

Наше возвращение с трофеями поразило тарских купцов. Они бы удивились, даже если бы просто вернулись живыми. Посмотреть на призы и пленных пиратов пришел весь город и его окрестности. Само собой, одними из первых навестили нас братья Цицероны. Они долго любовались захваченными галерами и с детским любопытством разглядывали пиратов, как будто те чем-то отличались от остальных людей. Наверное, наслышаны были баек о них. Ни одни преступники во все времена не имеют такой романтический ореол, как морские разбойники. В сущности, это обычные убийцы и грабители. Разве что добыча у них порой бывает в десятки и даже сотни раз больше, чем у уличных гопников.

Когда Цицероны закончили осмотр, я задал самые важные вопросы:

— Как будем делить добычу? Сколько проконсул хочет забрать себе?

— Себе?! С какой стати?! — переспросил удивленно Марк Туллий Цицерон.

— Правитель провинции должен получать долю с трофеев, добытых его воинами, — объяснил я.

— Мне ничего не надо! Хватит и победы над пиратами! — отмахнулся он с явным сожалением. Наверное, очень хотел хапануть, но боялся обвинений в мздоимстве, когда вернется в Рим. — Отдайте то, что причитается мне, как наместнику, в городскую казну.

— Город к этим трофеям не имеет никакого отношения, — отрезал я и, пока проконсул не натравил на нас жадных городских чиновников, предложил заманчивый вариант: — Это была идея легата Квинта Туллия Цицерона, захватили трофеи его подчиненные, значит, причитается ему. — Догадавшись, что оба Цицерона понятия не имеют, как делится добытое на море, добавил: — Десятая часть принадлежит легату по праву.

— Ты так считаешь? — обратился старший брат к младшему.

Тому не надо было бояться обвинений во взяточничестве и очень хотелось стать немного богаче, поэтому произнес возмущенно:

— А почему я должен отдавать кому-то то, что положено мне?! Только потому, что я брат проконсула?!

— Нет, конечно, ты можешь взять свою долю, я не против, — молвил старший Цицерон примирительно.

— Это поможет ему набрать отступное на развод, — тихо подсказал я.

— Да, и на это тоже, — сразу согласился Квинт Туллий Цицерон.

Поскольку старший брат был виновником этого неудачного брака, больше возражений с его стороны не было. Тут же Марк Туллий Цицерон принял решение, что все трофеи будут проданы с аукциона под надзором его представителя, а вырученные деньги поделены между легатом и экипажем галеры.

Торги прошли на следующий день. Пленные пираты ушли влёт. Они считаются самыми лучшими гребцами, поэтому владельцы галер с удовольствием покупают таких рабов. Интерес к призам был слабее, потому что судоходство из-за пиратов приостановилось, но все равно нашлись оптимисты, поверившие, что мы сможем расчистить побережье, и купили галеры примерно за половину их реальной стоимости. Трофейное оружие и шмотье тоже разошлось быстро. Отдавали мы недорого, а многие хотели иметь что-либо, отнятое у пиратов. Ведь это такая редкая добыча! Говорят, приносит удачу своему новому владельцу.

В итоге после расчета с аукционистами нам досталось тридцать четыре тысячи двести восемьдесят три денария. Десятую часть отдали легату Квинту Туллию Цицерону. Этого вряд ли хватит, чтобы избавиться от постылой жены, но лиха беда начало. Остальное было поделено между членами экипажа: мне обломилось десять долей, кормчему — пять, легионерам — по три, стрелкам — по две, гребцам — по одной. На одну долю приходилось по сто семьдесят два денария и один сестерций. То есть полученного мной хватило бы почти на семь югеров земли километрах в двадцати от Рима или дальше, а в Тарсе — на вдвое больший участок, которого вполне хватило бы, чтобы прокормить мою немалую семью. Даже гребцы, получившие меньше всех, вдруг стали сказочно богаты по местным меркам. Стоит ли говорить, что желающие отправиться со мной в следующий рейд выстроились в длиннющую очередь?!

105

Новости в эту эпоху распространяются быстро. В этом я смог убедиться, когда увидел, что из той же бухты, из которой на нас напали две пиратские галеры, на этот раз выскочили шесть. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что ждали именно нас. Ответный ход пиратов. В этих водах останутся или они, или мы. Третьего не дано.

Силы были слишком неравны, поэтому я скомандовал кормчему Агафону:

— Лево на борт!

Дул северо-восточный ветер силой баллов пять. С таким ветром можно было курсом бейдевинд уходить в открытое море. Расчет мой был на то, что аборигены не любят отрываться от берега. В отличие от них, у меня был компас, поэтому мог рискнуть.

Надо отдать пиратам должное: они долго не отставали. Скорости у нас были примерно одинаковы. Первое время, пока их гребцы были свежи, пираты догоняли нас помаленьку, затем подустали, и тут свое слово сказали наши паруса, площадь которых была больше, благодаря стакселю, и работали лучше, благодаря моему опыту. Отстали пираты от нас часа через три. Испугало их не открытое море, а наступающие сумерки. Ночевать на море они не привыкли.

Мы тоже повернули к берегу. Лица членов моего экипажа сразу повеселели. В одиночку с шестью галерами справиться сложновато и далеко в открытое море уходить жутковато. Теперь мы двигались медленнее, чтобы гребцы не сильно уставали. Они и так поработали на славу. Шли к берегу под углом, чтобы пристать восточнее пиратов. Они делали вид, что не замечают нас, мы — что не замечаем их, но уверен, что поутру погоня возобновится. Надо было решить эту проблему раньше.

Так думал не один я, судя по вопросу, который задал кормчий:

— Ночевать здесь не будем, пойдем домой после восхода луны?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я.

Пристали к берегу в нескольких километрах восточнее пиратов. Впрочем, они этого не знали, потому что сперва нас скрыл выступавший в море мыс, а потом, как здесь заведено, внезапно свалилась темнота. Пусть враги думают, что мы далеко, что мечтаем об одном — спастись. Нос галеры мы вытащили на берег, после чего развели костры и занялись приготовлением ужина. Варили пшенную кашу, в которую щедро накрошили мелко порезанного, копченого окорока. С едой у нас проблем нет, закупили на вырученное от продажи трофеев и купцы подкинули. В основном занимались кострами и готовкой легионеры и стрелки, причем без приказа. Понимали, что спаслись мы сегодня, благодаря гребцам, так что имеют право отдохнуть. Тем более, что все уверены, что с восходом луны поплывем дальше.

Я перед ужином поплавал в море. Оно было теплое, парное. В ночном купании есть особая, жутковатая прелесть. Все время ждешь чего-то страшного — и одновременно распирает от блаженства. Я уплыл далеко, берег был еле виден, только огоньки костров. Мне показалось, что видел такие же огоньки и там, где высадились пираты. Обратно плыл быстро. Не покидало чувство, что за мной гонятся. Выбравшись из воды, обтерся жестким полотенцем, оделся.

Ужин был готов. Не самое замысловатое кушанье, но дым кострам придавал ему интересный привкус. Как по мне, основной запах романтики, приключений — это дым костра. Поскольку сейчас почти вся еда с дымком, получается, что живут на планете одни романтики.

Доев и подождав, когда остальные насытятся и перейдут к праздным разговорам, скомандовал:

— Легионерам и стрелкам построиться, пойдем потолкуем с пиратами! — и добавил: — Кто из гребцов присоединится, получит две доли.

Если бы я приказал всем броситься в море и поплыть, наверное, удивились бы меньше. Легионеры, привыкшие беспрекословно выполнять приказы, сразу начали разбирать свои щиты и пилумы, а стрелки и гребцы загомонили, переспрашивая друг у друга, что я сказал?

Чтобы у них не было сомнений, повторил:

— Мы не будем ждать, когда пираты нападут на нас, а атакуем их сами. Они сейчас укладываются спасть. Вот и пожелаем им покойной ночи!

Мои слова показались кому-то смешными. Разговоры сразу стихли. Стрелки начали сроиться рядом с легионерами. Гребцы, пожелавшие получить две доли, а таких набралось процентов восемьдесят, отправились на галеру за своим оружием. В отличие от профессиональных воинов, они не привыкли таскать мечи и щиты с собой, хотя все имели на крайний случай.

На этот раз обошлись без передового дозора. Впереди шел я. За мной — Гленн и Бойд. За ними — легионеры в колонну по три. Следом — стрелки почти строем. Замыкали гребцы, шагающие толпой. Шли неспешно по гальке вдоль берега моря. Заблудиться было трудно. Воины переговаривались шепотом, хотя враги были далеко. К тому же, между нами и врагами высокий мыс, который был виден издалека. Напоминал голову огромного зверя, припавшего к воде. Казалось, что находится неподалеку, но шли к нему около часа.

У подножия мыса сделали привал. Надо было дождаться восхода луны и разведать дорогу дальше. Я еще раз проинструктировал воинов, объяснил каждому его задачу. Нас намного меньше, чем врагов, поэтому наше главное оружие — внезапность и молчание. Если пираты примут нас за нечистую силу, мы победим быстрее и легче. К тому же, стрелкам будет по чему ориентироваться в темноте. Орет — значит, враг.

Луна была ущербная, доживавшая последние дни. Нам и не нужна была слишком яркая. Я опасался, что возле мыса море будет глубоким, придется обходить по лесу, но оказалось, что от воды его отделяла полоса мелкой гальки, которая гнусно скрипела под ногами. Мы преодолели ее поодиночке, держа интервал метров десять, но, как мне показалось, все равно шуму наделали много. Может быть, такое впечатление сложилось из-за того, что в ночной тишине звуки становились четче, резче. На наше счастье пираты расположились метрах в пятистах от мыса и то ли спали так крепко, что не услышали, то ли просто не придали значения. Они ведь в своем районе, никого не боятся, даже часовых не выставили.

По другую сторону мыса сделали еще один привал, подождали, прислушиваясь. Во вражеском лагере было тихо. Шесть галер стояли, вытянутые носами на берег, а напротив каждой, метрах в ста от воды, спал экипаж.

Первыми выступили стрелки. Им надо было пройти большее расстояние, обогнуть спящих пиратов, чтобы обстреливать со стороны суши. Они шли налегке, без щитов, шумели мало. Минут через пятнадцать двинулись одной шеренгой легионеры. Шли параллельно берегу моря на расстоянии метр друг от друга, чтобы не ударялись щитами. Все равно время от времени слышались глухие удары. Людям свойственно сбиваться в кучу в темноте и перед опасностью. Я шагал крайним слева, ближе всех к морю. В левой руке держал кавалерийский щит, в правой — саблю.

Бой начала середина шеренги легионеров. Они первыми наткнулись на спящих пиратов и принялись орудовать пилумами. Кто-то громко вскрикнул, потом еще один, а третий заорал истошно, захлебнувшись, судя по бульканью, собственной кровью. Я сразу прибавил шаг и взял правее, чтобы выйти к тому месту, где спали пираты со второй галеры. Они уже зашевелились, разбуженные, но еще не понимали, что происходит. Я принялся молча рубить ближних, которые вставали, чтобы посмотреть, что происходит неподалеку. Спросонья трудно быть героем, поэтому те, кто был от меня дальше и соображал быстрее, подрывались и, позабыв об оружии и других пожитках, улепетывали от нас на запад, топчась по спящим и налетая на встававших соратников. В придачу из темноты в пиратов летели стрелы, выпущенные нашими лучниками, что создавало еще больше неразберихи.

Я шел вперед и рубил всех, кто попадался на пути или пробегал мимо. О сопротивлении не было и речи. Судя по крикам, нас таки сочли ночными злыми духами, сражаться с которыми бессмысленно и даже глупо. Вскоре впереди меня не осталось никого. Уцелевшие пираты, продолжая орать испуганно, убегали вдоль берега моря. Топот их был похож на тот, что издает большая отара баранов. Вслед им какое-то время летели стрелы, судя по вскрикам раненых. Затем топот и крики затихли, словно растворились в темноте.

Не знаю, как долго длился этот бой. Мне показалось, что всего несколько минут, может быть, десять или пятнадцать, вряд ли больше. Зато пиратов мы накрошили много. Часа через два, когда начало светать, насчитали только возле галер почти две сотни трупов. Еще десятка два валялись на берегу моря в той стороне, куда удрали уцелевшие. Среди моих подчиненных было всего два раненых, причем один получил стрелу от своего. По закону подлости попала она в живот, и раненый умер по пути в Тарс.

Собранные на берегу трофеи мы сложили в одну из захваченных галер, самую новую из трех больших, тридцатишестивесельных. Вторую такую же, но чуть старее, взяли на буксир. Остальные четыре пришлось сжечь, потому что грести на них некому было, а буксировка более двух галер сильно замедлила бы нас. Я не отметал вариант, что пираты справятся со страхом и вернутся сюда, а потом погонятся за нами, чтобы рассчитаться. Они оказались слабаками или просто не успели догнать.

106

Если первая наша удача показалась случайностью жителям Тарса и особенно его судовладельцам, то вторая закрепила за нами репутацию грозы пиратов. Справиться в одиночку с шестью галерами — это тянуло на миф. Наверняка жители города будут долго рассказывать своим потомкам о временах, когда римляне творили такие чудеса.

На этот раз продавать захваченные галеры мы не стали. Сделаем это после окончания сезона охоты на пиратов и поделим вырученное между теми, кто их захватил. Из последнего случая я сделал вывод, что не всегда нам будет так везти, что надо иметь больше сил. Три галеры справились бы с пиратами на море, не пришлось бы удирать и потом нападать ночью. Набрать экипажи на две не составило труда. Особенно много желающих было среди легионеров. Чем сидеть бестолку в каструме, лучше прошвырнуться по морю и вернуться с богатыми трофеями.

Тарские купцы, вдохновленные нашими победами и собственной жадностью, упросили Марка Туллия Цицерона, чтобы приказал мне сопроводить их караван, направлявшийся в Египет. В Киликии, как и в прошлом году, весна и начало лета выдались засушливыми. Если в ближайшие дни не пройдут дожди, урожай зерновых будет слабым, что грозит голодом и беспорядками. Надо было привезти зерно из Египта, как можно больше и быстрее. Купцы хотели, чтобы я сопроводил их туда и обратно, но я указал проконсулу, что тогда побережье Киликии останется без охраны. Сошлись на трех переходах. После чего три галеры под моим командованием отправились патрулировать у средиземноморского берега полуострова Малая Азия.

Видимо, наши победы впечатлили не только купцов, но и пиратов, потому что не встретили ни одного. Две недели мы шли на запад вдоль берега, но никто не осмелился напасть на нас. Кстати, проходили мимо Аланьи и Антальи — будущих курортных мекк русских и немецких туристов. Первая сейчас называется Коракесионом и является довольно крупным городом, который до недавнего времени был столицей средиземноморских пиратов. Потом сюда наведался Гней Помпей и где-то неподалеку в морской битве разгромил их, после чего многих уцелевших взял на службу в римский флот. Вторая носит название Атталия в честь пергамского царя, которому когда-то давно принадлежала. Тоже довольно большой город по меркам этой эпохи. Мы простояли в нем пару дней, отдохнули, отоварились. Здесь делают хорошие шерстные ткани.

Я уже собирался отправиться в обратный путь и доложить проконсулу, что поставленная им задачу выполнена, но по пути на городской рынок, где собирался отовариться на дорогу, меня перехватил унылый грек с длинным носом и бородой. Обычно я сразу посылаю таких типов, потому что по большей части это или мошенники, или, что, как по мне, одно и то же, попрошайки. Этому сделал исключение, потому что впервые в жизни видел унылого грека. То есть, они, конечно, тоже иногда впадают в это отрезвляющее состояние, способствующее приближению самооценки к реальности, однако не на людях и ненадолго.

— Говори коротко, — сразу предупредил я, продолжая идти к рынку.

— Я слышал, господин охотится за пиратами. Могу показать, где найти этих разбойников, — сказал он. — Больше никто не сделает это, все боятся их.

— Давай угадаю, — произнес я. — Они тебя ограбили?

— И не только меня. От них страдает торговля по всему побережью, — пожаловался грек уныло.

— Что ты хочешь за это? — поинтересовался я.

— На захваченной ими галере был мой груз — кожи из Коракесиона на восемьсот денариев, — сообщил он.

— Хорошо, если захватим их, получишь три доли от добычи, как легионер. Это может быть больше восьми сотен денариев, а может меньше, как повезет, — предложил я.

— Пять долей, — потребовал он таким жалобным тоном, что я не устоял, согласился.

Это была небольшая бухта с песчаным пляжем, защищенная с трех сторон горами. В ущелье на берегу горной речушки, впадавшей в море, находилась крепость, сложенная из неотесанных камней. Новой базой пиратов стал городок Олимпос, напомнивший мне Тортугу. Может быть, своими малыми размерами и при этом важным значением. Как рассказал унылый грек, неподалеку от города находится гора Химера. Якобы древнегреческий герой Беллерофонт, сын коринфского царя, победил огнедышащее чудовище Химеру и закопал под этой горой, поэтому из расщелин круглый год вырывается пламя. Видимо, выходит и воспламеняется природный газ. Признаюсь честно, я был уверен, что унылый грек, которого звали Космас, приведет нас к какой-нибудь деревеньке, где обнаружим пару-тройку галер, на которых местные крестьяне подрабатывают на масло к хлебу. Каково же было мое удивление, когда увидел на берегу двадцать шесть гребных судов разного водоизмещения и назначения. Видимо, здесь собрались пираты со всего средиземноморского побережья полуострова Малая Азия.

— Они не просто разбойники, а еще и безбожники, огнепоклонники, — шепотом, как самую важную тайну, сообщил мне Космас.

Вероисповедание пиратов интересовало меня меньше всего. Важнее было знать, насколько они отчаянны, потому что отступать нам было поздно. Берег был вот он, рядом, и там уже заметили нас. Если начнем удирать, погоняться. Значит, ударим первыми — я дал команду всем трем галерам приставать к берегу. Как говорят римляне, фортуна любит дерзких.

На нескольких пиратских галерах шли грузовые работы. Может быть, это мирные купцы, скупившие награбленное или привезшие товары на продажу. Кто бы они ни были, заметив нас, все сразу ломанулись к крепости, до которой было метров пятьсот.

Уверен, что весть о нашей флотилии давно уже разлетелась по всему побережью, и, так сказать, заинтересованные лица точно знают, как выглядят наши суда и сколько на них воинов, поэтому действовать надо быстро. Приткнувшись к берегу, я первым делом высадил легионеров и половину лучников, приказав им перегородить дорогу к крепости. Их задачей было задержать пиратов, которые, как я был уверен, прибегут спасать свои суда. Вторая половина лучников и половина гребцов со всех трех наших галер начали осмотр пиратского флота.

На шести галерах был груз — зерно и вино. На двух много, на остальных меньше половины. На четырех имелся полный комплект гребцов-рабов, прикованных к своим банкам. Скорее всего, это купеческие галеры. Я не стал расспрашивать рабов, кто их хозяин. Застали в пиратском порту, значит, пираты. Более того, я объявил на каждом, что по прибытию в нужный порт все рабы будут отпущены на волю. В какой порт мы отправимся, пока не решил. Посмотрим, как будут развиваться события. Эти галеры были сразу же спущены на воду. С остальных быстро собрали все ценное, погрузили в три пиратские галеры, которые тоже столкнули в воду, после чего все оставшиеся на суше подожгли.

На каждой галере есть запас факелов. Обычно это пучок бересты или сосновых лучин, но чаще палка с пучком соломы, обмазанной смолой или густыми нефтепродуктами. Факела — один из самых востребованных товаров. Изготовлением их занимаются все, у кого нет другого способа заработать, в том числе крестьяне в зимнее время. Фонарей на улицах и даже в домах сейчас нет. Масляный светильник хорош только в помещении, где нет ветра. Поэтому, если вдруг приспичит куда-нибудь сходить ночью, берут факела. Один зажигают, а остальные несут про запас. На этот раз их использовали по-другому, разбросав горящими по пиратским галерам, которые полыхнули быстро. Дерево ведь сухое, по крайней мере, выше ватерлинии, и просмоленное, пылает ярко и с громким треском.

На всё про всё ушло не больше получаса. За это время пираты вполне могли собрать большой отряд и напасть на нас. Не знаю, почему они так не сделали. Может быть, потому, что не дисциплинированы, не успели собрать достаточное количество желающих сразиться с нами или решили, что все равно не спасут свои суда, незачем погибать.

В итоге, досмотрев с воды, как догорают подожженные суда, мы отправились в обратный путь. Впереди шла флагманская галера и тащила на буксире одну из захваченных груженых, не имеющих гребцов. За ней следовали четыре захваченные с гребцами-рабами. Замыкали две наши галеры, каждая из которых тащила приз. Им дана была инструкция избавиться от буксира, если вдруг заметят преследование. У пиратов могли быть неподалеку другие суда, способные погнаться за нами. Надо было убираться побыстрее, поэтому и взяли на буксир всего по одному призу. Вдобавок я повел караван не вдоль берега, а решил пересечь Анталийский залив по кратчайшему расстоянию. Так у нас будет меньше шансов встретиться с пиратами.

Какова длина Анталийского залива, точно не знаю. Где-то миль сто. Как бы мы ни пыхтели, до темноты пересечь не успели бы. Удалившись от берега миль на двадцать, стали обустраиваться на ночь. Для всех, включая моего старого кормчего, ночевка на воде была в диковинку, причем страшноватую. Чтобы чувствовали себя увереннее, приказал всем галерам, кроме взятых на буксир, ошвартоваться борт к борту. Так мы образовали плавучий островок.

Пока было светло, я обошел призы, посмотрел, что мы захватили. По самым скромным прикидкам нам достались, не считая судов, тонн сто зерна и тридцать вина, семнадцать тюков тканей, немного гончарных изделий и оружия. Что ж, знавал я рейды и получше, но будем радоваться тому, что захватили.

107

Тарахтеть малым ходом недели три до Тарса у меня желания не было, поэтому зашли в Коракесион (Аланью). Как ни странно, в городе еще не слышали о нашем нападении на пиратов. Прибытие каравана заинтересовало аборигенов только потому, что пришли мы не вовремя. Обычно добираются вечером, так рассчитан маршрут вдоль этого побережья, а мы — сразу после полудня, когда все добропорядочное население пережидает жару в своих кроватях. Обычно таможенный чиновник появляется на берегу еще до того, как пристанешь, чтобы узнать, только переночуете или будете торговать, и предупредить, что продажа товара втихаря будет сурово наказана. На этот раз пришлось ждать его с полчаса. Это был пухлый мужчина с ухоженной черной бородой и заспанным лицом. Желтовато-белая туника была мятой. Наверное, спал в ней или просто неряха. Меня всегда удивляли люди, которые тщательно следят за своим телом, но одеты неряшливо, и наоборот.

Он узнал меня, поэтому решил, что идем в Тарс, что зря напрягался. Я порадовал таможенника, сообщив, что продадим здесь большую часть добычи. Обычно эту должность берут в откуп, заплатив в начале навигации определенную сумму, которую надо отбить до конца ее. Чем больше будет продано товаров и чем дороже они, тем лучше откупщику. Он расспросил, что именно собираемся продать в Коракесионе, обрадовался будущему навару от таких крупных сделок и пообещал проинформировать местных купцов.

Вечером, когда мои люди заканчивали расковывать и отпускать гребцов-рабов, пришли потенциальные покупатели. Они долго рассматривали галеры и груз и упорно не желали верить, что всё это захвачено у пиратов. До сих пор считалось, что победить их может только сильный римский флот. Три галеры под моим командованием на эту роль не тянули. Я не переубеждал. Не хотят верить — и не надо. Лишь бы покупали захваченные нами трофеи.

Торги начались на следующее утро. Цену я не загибал, поэтому зерно и вино, часть которых мы оставили себе, улетели мигом. В этих краях тоже второй год плохой урожай, беднота голодает. Чуть медленнее ушли амфоры и оружие. Ткани забрал Космас, пообещав доплатить разницу между его долей и ценой товара. С галерами сперва получилась заминка, потому что никто не хотел покупать, несмотря на то, что продавались процентов за шестьдесят от реальной цены. Наверное, все-таки дошли слухи, что суда действительно пиратские. Только после того, как я заявил, что тарские купцы заберут с руками по такой цене, местные зашевелились. Обычно первыми забирают самые большие, а на этот раз начали с меньших. Две забрали сразу, две — на следующий день, а остальные — через день купил один человек, явно не местный и очень влиятельный, потому что возле него вертелись все местные чиновники, включая таможенника, и норовили подкрасться незаметно и лизнуть. Звали этого богача Фокас (Тюлень по-гречески). У меня появилось подозрение, что это кличка, потому что очень толст, ходил с трудом, широко расставив руки, словно хотел кого-нибудь поймать, и быстро задыхался, поэтому чаще перемешался на портшезе, который несли восемь рабов. Черная курчавая борода заплетена в косички, завязанные золотистыми ленточками, что сейчас не в моде, встречается редко. Туника из льна, покрашенного пурпуром. На толстенной шее, немного ниже тройного подбородка, висело ожерелье из золотых бляшек с изображением женской головы со вставшими дыбом волосами. Наверное, это эринии — греческие богини мести, которых римляне называют фуриями. Кстати, одну из эриний зовут Мегера — распространенное у русских обращение к любимой женщине, особенно к тёще. На каждом пальце богача по золотому перстню с полудрагоценными камнями разных цветов. Отдышка не мешала Фокасу говорить много и быстро. Задав вопрос, не ждал ответ, а сразу произносил следующий.

Такая манера ведения переговоров меня раздражала, поэтому отвечал только на те вопросы, которые мне понравились:

— Да, я на службе в римской армии… Выполняю приказ проконсула Марка Туллия Цицерона очистить побережье от пиратов… Мне плевать, что это владения царя Антипатра. Если он пособник пиратов, то будет считаться врагом Рима со всеми вытекающими последствиями… Нет, никому и ничего платить здесь не собираюсь, кроме обычного торгового налога. Хватит того, что заплачу Цицерону… Марк Туллий Цицерон, действительно, не берет мзду, а его брат очень даже…

Из этого разговора я сделал вывод, что Фокас служит царю Антипатру, покровителю пиратов, для которого и купил галеры. Уверен, что через несколько дней они выйдут в море с прежними экипажами и намерениями.

108

Путь домой был легким и быстрым. Все эти дни мои подчиненные обсуждали, как потратят призовые. Чего я только не наслушался! Сделал вывод, что полет фантазии не зависит от эпохи. Как и предрасположенность к нищете или богатству. Некоторым, сколько денег ни давай, все равно останутся голодранцами.

В Тарс прибыли как раз в то время, когда Марк Туллий Цицерон начал паковать сундуки и баулы. До него уже дошли сведения о нашем нападении на пиратов, которое было классифицировано, как большая морская победа, почти сравнимая с той, что одержал Гней Помпей. Именно так будет доложено в Рим, чтобы там наконец-то поняли, что Марк Туллий Цицерон достоин триумфа. Еще больше обрадовался этой победе младший брат проконсула. Точнее, своей доле призовых.

— Хвала богам! Этого хватит, чтобы развестись с Помпонией, и даже останется! — радостно воскликнул он, увидев мешочки с золотыми монетами разных малоазиатских и ближневосточных царств. — Скажу брату, чтобы он обязательно наградил тебя морским венком!

— Было бы лучше, если бы он наградил меня и двух моих помощников римским гражданством, — подсказал я. — Другим его давали и за меньшие заслуги перед Республикой.

— Тоже верно! — воскликнул Квинт Туллий Цицерон. — Ты больше похож на истинного римлянина, чем многие, родившиеся в Риме, и я постоянно забываю, что у тебя нет гражданства! Это надо исправить!

Не скажу, что я совсем не верил в благоприятное разрешение этой проблемы, но и особых надежд не питал. Какое дело Цицеронам до полугрека-полукельта?! Помог одному из них стать немного богаче, а другому повысил шансы на триумф — и что?! Они забывали и не такие услуги, оказанные им. Решил, что если не выгорит и на этот раз, завяжу со службой в римской армии и осяду в Тарсе. Город тихий и спокойный, климат хороший, море рядом. Меня здесь уже знают и ценят, как командира и конного отряда, и галеры. В зависимости от того, как поведет себя новый проконсул, останусь служить в роли первого или второго. Если мои таланты окажутся не нужны, уйду со службы. Накопленных денег хватит, чтобы стать пусть не самым богатым, но довольно состоятельным членом городской общины.

Словно в подтверждение правильности моих намерений, в Тарс прибыл Фокас в роли посла царя Антипатра, чтобы вручить подарки уезжающему проконсулу — пару красивых верховых жеребцов вороной масти. Подозреваю, что это была срытая насмешка, даже издёвка, потому что Марк Туллий Цицерон лошадей недолюбливал, ездил на них препаршивейше и, как следствие, очень редко. По крайней мере, я видел всего раз, причем при пересечении вброд реки, в которой глубина была метра полтора. На своих двоих переправляться проконсул побоялся или побрезговал, а так всего лишь ноги замочил. Поскольку эти дары уже никак не могли повлиять на политику Рима в этом регионе, то были приняты с благодарностью.

На следующее утро рабы принесли Фокаса в портшезе на берег реки, где как раз проходил аукцион по продажу трех наших галер, надобность в которых отпала. Если новый проконсул захочет возобновить борьбу с пиратами, построит или купит другие. Торги за первую начались оживленно, но закончились сразу после того, как посол царя Антипатра повысил цену. Перебить ее никто не решился. Видимо, местные прекрасно знали, кто этот человек, зачем на самом деле находится здесь и что лучше с ним не связываться. Дальше была видимость аукциона. Уверен, что не было никакой предварительной договоренности, просто все всё сразу поняли и разыграли, как по нотам. Народ здесь ушлый и сообразительный, ни чета тормозным римлянам. Следовали два-три предложения от разных покупателей, потом вступал Фокас — и торг заканчивался. В итоге он стал обладателем всех наших галер. Предполагаю, что мы потеряли на таком хитром аукционе процентов по двадцать с каждого лота, но, поскольку я предполагал остаться жить в Тарсе, возникать не стал. Глупо начинать жизнь на новом месте с конфликта с влиятельным человеком. Восток — дело извилистое. По прямой здесь ходят только римские легионы.

Когда Фокас расплачивался за купленные суда, а такая большая сумма денег странным образом оказалась у него с собой, то спросил меня:

— Останешься здесь служить или отправишься с Цицеронами в Рим?

— Еще не решил, — честно признался я.

— Если решишь остаться, дай мне знать. Мне потребуется командир на эти три галеры. Он будет получать пятую часть от захваченной добычи, — сделал Фокас предложение, от которого трудно было отказаться.

Если бы не опасения, что, благодаря продолжительной службе на море резко увеличиваются шансы оказаться в новой эпохе, я бы принял это предложение сразу, а так ответил:

— Интересное предложение. Я подумаю.

С количеством прожитых жизней все больше становлюсь фаталистом. Если судьбе угодно, чтобы я остался в Тарсе, даст знать. Теперь черед был за римлянами. Если не перебьют предложение Фокаса, а точнее царя Антипатра, то расстанусь с ними. Когда через день пришел посыльный и потребовал, чтобы я срочно прибыл к проконсулу, подумал, что для обсуждения его охраны по пути в Рим, и собрался сообщить о своем увольнении. Пусть братьев охраняет кто-нибудь другой, а я останусь в Киликии.

Свою резиденцию Марк Туллий Цицерон перенес в каструм. Я бы подумал, что собирается показать приемнику, насколько скромный образ жизни вел, но уже знал, что проконсул собирается уехать тридцатого июля, в день окончания своих полномочий. Позавчера квестор Луций Целий Кальд был назначен исполняющим обязанности проконсула до прибытия сменщика. Сперва эту должность Марк Туллий Цицерон хотел отдать младшему брату, но тот взбунтовался, не желая оставаться в глухомани ни на день дольше старшего. Когда я зашел в дом проконсула, сложенный из камня и крытый римской черепицей, что большая редкость в здешних местах, Марк Туллий Цицерон диктовал секретарю вольноотпущеннику Тирону, чахлому типу с подслеповатыми глазами, письмо своему приятелю Аппию Клавдию, оправдываясь за замужество дочери с каким-то Публием Корнелием Долабеллой, который младше ее на десять лет. Не думаю, что главным недостатком жениха была молодость. Видимо, из молодых да ранних, успел уже где-то отличиться, раз проконсул диктовал, что дважды защищал своего зятя в суде.

Закончив с письмом, повернулся ко мне и произнес с облегчением, будто мой приход спас его от еще одного такого же неприятного письма:

— А вот и наш герой! — Затем приказал секретарю: — Тирон, принеси дипломы.

Дальше проконсул минут десять разглагольствовал на тему прав и обязанностей гражданина Римской республики. Видимо, младший брат был прав, когда утверждал, что речи старшего становятся красивыми только после тщательной редактуры. Нынешнюю, как минимум, не помешало бы сократить втрое. Насладившись произнесением ненужных слов, Марк Туллий Цицерон вручил мне три бронзовые пластинки, благодаря которым я превращался, по его мнению, из дикаря в цивилизованного человека. Вот так все в жизни и бывает: годами воюешь, не щадя живота, но так и не получаешь желаемого, а потом оказываешь услугу влиятельному человеку — и тебе по ерундовому поводу дают то, что хотел.

— А эти передашь своим помощникам, — продолжил он, вручая мне еще два диплома на имя Гленна Цезаря и Бойда Цезаря. — Надеюсь, они будут такими же достойными гражданами Республики, как ты,

Само собой я поблагодарил проконсула и передумал оставаться в Тарсе. Черт его знает, что в ближайшие годы будет твориться в этих местах. Лучше уж жить поближе к Риму. Как-никак Вечный Город.

109

Марк Туллий Цицерон вместе с младшим братом, сыном и племянником отплыл в Рим из Исса, где перед отъездом встречался с Гнеем Канинием Саллюстием, квестором провинции Сирия, в обязанность которого входил контроль за финансами, потому что проконсул Марк Кальпурний Бибул отказался выполнять требования закона о провинциальной отчетности. Этот закон, видите ли, был принят Гаем Юлием Цезарем, заклятым врагом, во время их совместного консульства. Марк Туллий Цицерон поставил интересы Республики выше неприязни к коллеге и сделал крюк, чтобы проинструктировать квестора. Вместе с братьями Цицеронами и их свитой отплыли и уволившиеся из армии три новых гражданина Римской Республики с женами и детьми. Нам выделил место на одной из двух либурн, которые сопровождали трирему с проконсулом и его свитой. Двигались не спеша, делая многодневные остановки, потому что Марк Туллий Цицерон боялся моря и сильно укачивался даже при низкой волне. Сутки провели в Сидее, что в трех переходах от Исса, затем застряли на Родосе, где Марк Туллий Цицерон тридцать лет назад изучал философию и ораторское искусство. Весь сентябрь проторчали в Эфесе, ожидая в прямом смысле слова с моря погоды. Первого октября, наконец-то, отправляемся в путь, и, останавливаясь на каждом острове, за две недели добираемся до Афин. Проконсулу приспичило пообщаться с местными философами, а поскольку в Греции их больше, чем грецких орехов, провели в городе две с половиной недели.

Само собой, я не терял время зря, показав Афины своим женам, детям и бывшим боевым товарищам. Мне показалось, что город не изменился за черт знает сколько лет, которые я не был или не буду здесь. Прежней осталась и мания величия афинян, которая благополучно доживет, как минимум, до двадцать первого века новой эры. Они все еще считают себя избранным народом, светочем для остальных дикарей, населяющих бренную землю, к которым относят и римлян, покоривших их. Особенно забавно было наблюдать, как такой вот избранный, льстиво улыбаясь, сгибается предо мной, потому что я, как и положено военнослужащему римской армии, хожу по городу с саблей, что аборигенам, кроме городской стражи, запрещено.

Этой манией афиняне напомнили мне англичан двадцать первого века. Те тоже никак не могли поверить, что времена, когда над их королевством не заходило солнце, канули в Лету, и вели себя так, будто все еще правят большей частью мира. При этом они считали американцев, которым старательно вылизывали задницу, как бы новым воплощением своей старой империи, и то, что пиндосы презирают англичан, которых в свое время скинули с шеи, упрямо не принимали в расчет.

Затем мы двинулись по суше к побережью Адриатического моря, чтобы переправиться через него. Перемещались медленно, задерживаясь везде, где только можно. У меня сложилось впечатление, что Марк Туллий Цицерон всячески оттягивает возвращение в Рим точно так же, как в прошлом году не хотел ехать в Киликию. В столице его ждали разборки между Гнеем Помпеем и Гаем Юлией Цезарем, в которых проконсул участвовать не хотел. Я передал ему через Квинта Туллия Цицерона якобы предсказание великого кельтского друида, как я теперь величал советский учебник истории, что победит второй, но мне не поверили.

В плавание через пролив Отранто мы в составе каравана из восьми судов отправились двадцать второго ноября. Моя семья плыла на большой беспалубной галере, перегруженной мраморными блоками. К этому грузу я всегда относился с большим подозрением. Уж больно он склонен к смещениям, из-за чего утонуло немало судов, даже в продвинутом двадцать первом веке. В подтверждение моим опасениям примерно на полпути через пролив задул холодный и резкий нор-ост, начал поднимать волну. Из-за перегруза борта галеры были всего на полметра выше уровня моря, поэтому вскоре волны начали перехлестывать. Все матросы занялись вычерпыванием воды.

У меня появилось нехорошее предчувствие. На всякий случай надел доспехи и спасательный жилет, нацепил на себя оружие и приготовил котомку с продуктами и самыми необходимыми мелочами. Членов своей семьи снабдил подручными плавсредствами, и каждой из жен дал золотых монет столько, сколько не утопят ее. Этого должно хватить на покупку дома в римском городишке на побережье Адриатического моря и на открытие лавки или другого мелкого бизнеса. Я еще в Киликии на всякий случай договорился с Квинтом Туллием Цицероном, что позаботится о моей семье, если со мной что-то случится. Надеюсь, выполнит свое обещание с честью. Скорее всего, эти приготовления были лишними, потому что, как догадываюсь, после того, как я покидал судно для перемещения, шторм сразу затихал, но ручаться головой за это не стал бы.

Как я позже узнал, качка испугала и опорожнила желудок Марка Туллия Цицерона, поэтому он приказал изменить курс, чтобы меньше болтало. В итоге вместо Бриндизиума мы оказались в Хидрунтуме, где и заночевали. В будущем этот порт будут называть, как и пролив, Оторанто. Оттуда будет ходить паром на Керкиру. На набережной сохранятся приметные бастионы времен наполеоновских войн. Пока что их нет, что не помешало мне обрадоваться тому, что я добрался до суши в той же эпохе, в которой покинул ее, и пересмотреть свои планы на будущее. Раньше собирался купить имение поближе к морю, а теперь решил принять предложение Квинта Туллия Цицерона, который предлагал поселиться неподалеку от него. Несколько его соседей имели желание покинуть окрестности города Арпина и перебраться в Рим. Надоело мне перемещаться, хочу пожить в этой эпохе и потому подальше от моря. Заодно будет, к кому съездить и поболтать об искусстве.

110

В Бриндизиум мы прибыли двадцать четвертого ноября, потратив на дорогу из Киликии без малого четыре месяца. Там проконсул встретился на форуме со своей женой Теренцией, которая въехала в город с противоположной стороны в тот момент, когда он высадился из галеры, переправившей его и нас через Адриатическое море. Говорят, с женой ему здорово повезло. Мало того, что взял большое приданое, так еще и брак оказался удачным.

Зато Квинт Туллий Цицерон теперь расхлебывал последствия умного совета старшего братца — разводился с женой. Его поверенные прямо из Бриндизиума отправились в его поместье, чтобы решить этот вопрос. Возвращаться в свой дом до того, как жена уберется оттуда, легат не хотел. Подозреваю, что в таком случае Помпония резко помирилась бы с мужем, расфинькала добытое в Киликии, после чего продолжила бы проедать ему плешь. Хотя, может быть, я недооцениваю Квинта Туллия Цицерона. В Тарсе он завел наложницу — молодую и смазливую рабыню Аквилию, которая лучше жены вила из него веревки.

После чего мы уже по суше двинулся к Риму по замысловатой траектории, поскольку у братьев Цицеронов были причины не спешить с возвращением домой, а мне пришлось сопровождать их, чтобы воспользоваться помощью младшего. Первым делом отправились почти в противоположную от столицы сторону — к Помпее, где проконсул на своей вилле встретился с Гнеем Помпеем, обсосал текущую ситуацию. Знаменитый полководец показался мне сильно сдавшим за тот год, что не видел его. Говорили, что он болеет чем-то «нутряным», как сейчас называли все болезни органов пищеварения.

Затем мы поехали на другую виллу старшего Цицерона в Формий. Там младший получил известие, что Помпония отказалась разводиться и именно поэтому убралась из имения, уехала в Рим к своему брату. Квинт Туллий Цицерон сразу снялся в дорогу, отказавшись сопровождать брата Марка в Рим и присутствовать на его дне рождения, и второго января, в Компиталии — праздник ларов перекрестка, вернулся в свой дом под Арпином. Римляне верят, что лары — это души добрых людей, которые покровительствуют семье, способствуют установлению добрососедских отношений. Вернуться в этот день домой и принести жертву ларам — залог благополучия в семье. Заодно мы на последнем перед усадьбой перекрестке принесли жертву ларам его, чтобы и с соседями не было недоразумений. Это было каменное сооружение с семью дырками по количеству усадеб, выходящих к перекрестку. Возле отверстия, которое смотрело в сторону главного дома легата, Квинт Туллий Цицерон повесил маленьких куколок, связанных из шерсти. Их количество было равно количеству проживавших в имении людей, как свободных, так и рабов. Лары способствовали, в том числе, и тому, чтобы хозяева хорошо относились к рабам, а последние в свою очередь добросовестно служили первым.

На этот раз меня и бывших моих подчиненных, а сейчас просто друзей Гленна и Бойда, принимали, как равных. Ведь мы теперь такие же римляне, как и хозяин имения. На следующий день Квинт Туллий Цицерон устроил пир для соседей, и мы присутствовали на нем. Правда, Гленну и Бойду, не привыкшим есть лежа, пришлось понапрягаться. Оба старались вести себя чинно, но потом приняли изрядно на грудь и расслабились, перестали отличаться в лучшую сторону от других гостей.

На этом пиру и решился вопрос о моем новом месте жительства. Один из соседей пожаловался Квинту Туллию Цицерону, что дети подрастают, пора их перевозить в Рим, чтобы получили достойное образование и завели нужные связи, которые помогут сделать карьеру, только на это нет денег, потому что никак не найдет покупателя на свое имение. Все хотят жить в столице, а не в этой глухомани. Утром я съездил, осмотрел его владение. Оно состояло из типичного римского каменного домуса для господ, второго поскромнее для рабов и вольноотпущенников, хозяйственного двора с конюшней, хлева для коров, волов и свиней, кошары на сотню овец, птичника, сеновала, амбара, сараев для инвентаря, винного и обычного погребов, сорока шести югеров пахотной земли, семнадцати — шпалерного виноградника, девяти с половиной — луга и четырех — сада, наполовину засаженного оливковыми деревьями, уже плодоносившими. К недвижимому имуществу добавлялись восемь рабов, пять мужчин и три женщины, исполнявших сельскохозяйственные работы, и весь скот и птица, за исключением верховых лошадей, которых, как и рабов, прислуживавших в домусе, хозяева забирали с собой в Рим. За все это просили полмиллиона сестерциев или сто двадцать пять тысяч денариев. В такую сумму оценивали и имение Квинта Туллия Цицерона, меньшее по размеру, который тоже собирался по требованию Помпонии перебраться в столицу, но угодил в Косматую Галлию, а потом в Киликию. Я сбил цену до четырехсот шестидесяти тысяч, заявив, что больше у меня нет. Почти не соврал, потому что остались деньги только на ремонт домуса, покупку мебели, которую прежние хозяева увезли с собой, трех рабынь для работ по дому и одолжить своим соратникам на покупку жилья и земли.

Участки для Гленна и Бойда пришлось искать долго. Они хотели жить неподалеку от меня, а денег имели на два десятка югеров. Столько принадлежит зажиточным крестьянам, которые не собираются перебираться в столицу, им и здесь хорошо. Мы все-таки нашли два подходящих. Один размером в двадцать два югера находился в девяти километрах от моего имения, а второй на двадцать три югера был на пару километров дальше. Первый по жребию достался Гленну, второй — Бойду. У обоих не хватало денег, поэтому я добавил и дал немного на обзаведение.

Мои жены первые дни ходили по домусу и двору настороженно, напоминая кошек, попавших в незнакомое помещение. Мне даже казалось, что они обнюхивают каждый угол и метят стены. Наверное, никак не поверят, что у них теперь есть свой дом, что больше не надо переезжать, ночевать в палатках, постоянно быть готовыми к нападению врагов… С рабами тоже обращались то слишком мягко, то чересчур требовательно. Они выросли в обществе, где рабов практически не было. Раньше все делали сами, а теперь можно было взвалить на других тяжелую или неприятную работу, но с непривычки забывали об этом. Вот и сердились на себя, срывая зло на рабах. Ничего привыкнут. Им приходилось преодолевать и более сложные трудности.

111

Хлопоты по обустройству на новом месте увлекли меня настолько, что совсем перестал следить за ситуацией в Римской республике. До нас новости доходили с большой задержкой, причем сперва к Квинту Туллию Цицерону в письмах от старшего брата. Навестив его как-то вечером, чтобы поболтать о литературе и просто посплетничать, я обнаружил, что поэт-легат собирается в дорогу. Делал он это, как всегда, шумно, суетливо, с большим количеством ненужных движений и слов. Причем неважно было, едет на пару дней или пару лет. Ускорить и облегчить этот процесс можно было, убрав из него Квинта Туллия Цицерона. Рабы лучше знали, что хозяину потребуется в путешествии, и отлично справлялись без него.

— Ты представляешь, эти болваны не могут найти мою новую тунику с пурпурными полосами! — воскликнул он, завидев меня.

— Наверняка она уже лежит в сундуке, — подсказал я, потому что подобное наблюдал и при выезде из Тарса.

— Ты думаешь?! — удивленно спросил Квинт Туллий Цицерон и крикнул рабу: — Посмотри в сундуке, бестолочь! — После чего взял меня под руку и повел к триклинию, по пути взволнованно рассказывая последние новости: — Цезарь движется с армией на Рим! Это война! Помпей не позволит ему захватить город, прольется много крови!

- А нам какое дело?! Где Рим, а где мы?! — отмахнулся я. — Тем более, мы с тобой повевали под командованием Цезаря, и я уверен, что он еще не забыл это.

— Но помнит и то, что я брат Марка, а тот в союзе с Помпеем! — воскликнул он.

— Ты не сторож брату своему, — перефразировал я выражение из сборника фантастических рассказов, пока еще не ставшего мировым бестселлером, одно из любимых лорда Стонора, который еще не скоро родится и начнет читать это пособие по оправданию самых мерзких преступлений.

— В том-то и дело, что Марк требует, чтобы я срочно приехал к нему! — произнес Квинт Туллий Цицерон таким тоном, будто его зовут, чтобы казнить. — Цезарь решит, что мы заодно, хотя моя поездка никакого отношения к политике не имеет!

— А зачем ты нужен брату? — поинтересовался я.

— Наверняка эта стерва нажаловалась брату Титу, а тот уговорил Марка, чтобы помирил нас! Не собираюсь я с ней мириться! — патетично заявил он и добавил не очень убедительно: — Мне и без нее хорошо.

Как догадываюсь, характер у Аквилии оказался не лучше, но она моложе и не жена, поэтому веревки из него вьет безопасной длины и толщины.

— Возьми с собой наложницу, — посоветовал я. — Она поможет тебе отбиться от жены.

— Ты так думаешь?! — неуверенно молвил он.

— Еще и как поможет! — заверил я. — Если почувствуешь, что вот-вот уступишь, сведи их. Акевилии терять больше, поэтому порвет соперницу в клочья.

— Нет, в клочья, конечно, не надо… — поняв буквально, начал было он, а потом решительно закончил: — Значит, заслужила!

— И не выступай открыто против Цезаря, — посоветовал я. — Он победит всех. Так мне сказал великий друид.

— Я помню твое предупреждение, — сказал он.

— Если я встречусь с Цезарем, то замолвлю за тебя словечко, — пообещал я.

— Собираешься присоединиться к его армии? — спросил Квинт Туллий Цицерон.

— Еще не решил, — честно признался я.

С одной стороны мне стало скучно сидеть дома и ругаться с двумя женами по очереди, потому что у них появилось много свободного времени, вот и тратят его с пользой для семьи, а с другой — надоела лагерная жизнь. При этом понимал, что рано или поздно придется присоединиться к Цезарю. Если уж война неизбежна, надо быть в лагере победителя. Ждал, когда потеплеет. К тому же, мятежный полководец, объявленный врагом римского народа (я сразу вспомнил сталинские времена), тоже не спешил, продвигаясь по Апеннинскому полуострову вдоль Адриатического побережья. Впрочем, этих его маневров хватило, чтобы испугать римских сенаторов и прочих его «доброжелателей». Гней Помпей как-то непотребно для своего прозвища Великий сбежал с кучкой прихлебателей из Рима на юг, поближе к Бриндизиуму, откуда удобнее сбежать в Грецию.

Последней каплей, сподвигшей меня к действию, стал приезд в конце февраля моих бывших подчиненных, а теперь соседей, пусть и дальних, Гленна и Бойда. Не трудно было догадаться, что мирная крестьянская жизнь им уже порядком наскучила. В их возрасте хочется приключений, романтики. Не говоря уже о том, что номен Цезарь, который теперь имели оба, просто обязывал поддержать мятежного проконсула. Они ведь на полном серьезе считают, что обязаны помогать члену своего рода, к которому теперь относятся. Да и добыча не помешает.

Что и высказал Бойд за двоих:

— Если мы присоединимся к Цезарю, то сможем вернуть тебе долг и свои фермы обустроить, купить рабов. Тем, что у меня сейчас, трудно будет управляться, когда начнется сезон. И мой сосед хочет продать виноградник в четыре югера. Я бы с удовольствием купил.

— И молодые жены уже надоели… — насмешливо добавил я.

— Они на сносях, — ответил за двоих Гленн.

Новые граждане Римской республики с энтузиазмом принялись повышать рождаемость. Впрочем, крестьяне во всех странах были основными поставщиками рабочей силы и пушечного мяса. Это в городах два ребенка — норма. Когда-то давно я был уверен, что такое поветрие появилось в двадцатом веке, но потом смог убедиться, что случилось это задолго до новой эры, как только научились делать аборты. Просто в Римской республике это заметнее, потому что, как и в Финикии, большая часть населения проживает в городах.

— Тогда, действительно, пора ехать, — решил я. — Что ж, отправимся на следующей неделе. Хватит четыре дня на сборы?

— Да мы уже собрались, хоть завтра выедем, — сообщил Бойд.

112

Гай Юлий Цезарь с двумя «галльскими» легионами, двенадцатым и тринадцатым, находился в каструме возле города Корфиниум, который располагался в долине, окруженной горами. В городе засели тридцать три когорты (более трех легионов) под командованием Луция Домиция Агенобарба, назначенного римским сенатом проконсулом Галлии. Это редкий в военной истории случай, когда меньшее по количеству войско осаждает большее, и довольно распространенный в политике, когда сражаются два чиновника, назначенные на один и тот же пост.

Кстати, обратил внимание, что тактической единицей римской армии стала когорта, а не манипула, как было в предыдущую мою эпоху. Даже армии до четырех-пяти легионов исчисляют когортами. Это четыреста человек. В будущем подразделение такой численности назовут батальоном. В начале двадцать первого века основной тактической единицей будет батальонная группа. Все новое — хорошо забытое старое.

Охрану возле главных ворот каструма несла когорта их двенадцатого легиона, поэтому мне даже не пришлось представляться и сообщать цель визита.

— Решил присоединиться к нам? — спросил старый центурион, которого я хорошо знал в лицо, но имени не помнил, как, уверен, и он моё.

— Без меня ведь не справитесь, вот и приехал! — ответил я шутливо.

Центурион оскалил в улыбке два уцелевших передних зуба в верхней челюсти и три в нижней и произнес насмешливо:

— Теперь точно победим всех!

Стоило миновать ворота, как у меня появилось чувство, будто вернулся домой. Пошлялся пару лет черт знает где и вернулся. Вместе со мной заехали Гленн, Бойд и раб Дюрис, купленный на невольничьем рынке в Арпине, четырнадцатилетний далмат, тихий и прилежный. Я еще подумал, увидев его в первый раз, что, родись юноша лет на тысячу позже, стал бы образцово-показательным монахом. Представляю, как необычно он выглядел в своем племени полукочевых скотоводов. Он ехал на запасной лошади, вез припасы и часть моего оружия.

Гай Юлий Цезарь стоял на форуме и что-то обсуждал со своей свитой из знатных молокососов. Выглядел он хорошо. Я заметил, что припадки эпилепсии у него бывают только в мирное время. Когда идет война, ситуация критическая, он редко болеет.

Я спешился, отдал повод коня Дюрису, подошел к проконсулу и поздоровался.

— Кого я вижу! — радостно улыбаясь, воскликнул Гай Юлий Цезарь. — Неужели ты решил присоединиться к моей армии?! А как же Цицероны?!

— Во время войны надо быть на стороне победителя! — в тон ему произнес я.

— Хотел бы я, чтобы твои слова услышало как можно больше людей! — провозгласил он, явно польщенный, после чего деловым тоном предложил: — Мне как раз не хватает толкового командира-кавалериста.

— Я уже гражданин Республики, так что можешь назначить меня префектом конницу, — подсказал я.

— С удовольствием сделаю это. Только есть небольшая проблема. Большую часть моей конницы составляют германцы, которые не желают подчиняться командирам-римлянам, — сообщил Гай Юлий Цезарь.

— Я сумею решить эту проблему, — пообещал я и объяснил: — Мы вместе воевали и неплохо.

— Надеюсь, что и дальше будете воевать так же хорошо, — сказал проконсул.

— Со мной два новоиспеченных гражданина Республики. Они раньше в твоей армии командовали турмами. Найдется место и для них? — спросил я.

— Конечно, — ответил он. — Ты префект конницы. Назначение командиров турм в твоей власти.

Конница, примерно тысяча человек с учетом напарников-пехотинцев, располагалась за пределами каструма, ближе к реке. Две трети ее составляли германцы, треть — кельты из разных племен. Мой наметанный глаз сразу заметил ту невидимую черту, которая делила лагерь на «германскую» и «кельтскую» части. На границе между ними я и приказал поставить выданную мне командирскую палатку, которая ничем не отличалась от солдатских, только предназначена для одного. Я поселился в ней с Гленном, Бойдом и Дюрисом.

Пока они ставили палатку, я пообщался со своими новыми подчиненными. Первыми подошли кельты, которые помнили меня. Узнав, что я назначен префектом конницу, обрадовались и отправились делиться этой новостью с остальными соплеменниками. Затем подошли шестеро германцев, как догадываюсь, вожди племенных отрядов. Двоих я знал, и они помнили меня по боям с восставшими кельтами.

После обмена приветствиями, один из них по имени Сигимар, рослый, под метр девяносто, с густой лохматой гривой рыжеватых волос, одетый, несмотря на жару, в безрукавку из волчьей шкуры темно-серым мехом наружу, начал разговор:

— Нам сказали, что Цезарь назначил тебя командиром конницы.

— Да, это так, — подтвердил я.

— У нас не принято подчиняться людям из другого племени. Каждым отрядом командует вождь, выбранный воинами, — сообщил он.

— Знаю, — подтвердил я. — Но, во-первых, я гезат, не принадлежу ни к какому племени, а во вторых, не собираюсь вмешиваться в дела отрядов. Вы будете и дальше выбирать вождей и выполнять их приказы, а я буду отдавать приказы вашим вождям. Если вы считаете, что я недостаточно опытен или смел для этого, так и скажите. Я готов сразиться с любым и доказать обратное.

Я сделал паузу, предлагая обдумать это предложение. Судя по напряженному молчанию, ни у кого из шестерых германцев не было желания погибнуть ни за что.

— А мне приказы будет отдавать Цезарь. В бою должен быть один командир, — продолжил я и, пока германцы не начал возражать, задал каверзный вопрос: — Вы согласны со мной?

С какой именно частью моей фраза предлагаю согласиться, не стал уточнять. Подразумевалось, что с последней, но каждый был волен считать по-своему.

— Да, в бою должен командовать один, — нашелся Сигимар.

— А после боя командовать вами я не собираюсь, — пообещал я. — Разве что потребую не грабить мирных жителей так, что они пожалуются на вас Цезарю, и он будет ругать меня.

Первым приказом Гая Юлия Цезаря, отданным мне, было требование прекратить грабежи мирного населения германцами. Мы оба понимали, что приказ невыполним в принципе, но как бы выполнили положенный ритуал. Теперь я исполнил вторую часть этого ритуала.

Германцы дружно засмеялись, будто услышали что-то очень остроумное.

— Мы постараемся, чтобы никто не жаловался! — весело заверил Сигимар, после чего все шестеро отправились в свои отряды.

Значит, можно считать, что признали меня своим командиром, но подтверждать право на эту должность придется постоянно. Сплохую хоть раз — перестанут подчиняться, несмотря на любые требования или угрозы главнокомандующего.

113

Вечером того же дня в каструм вернулся Марк Антоний, которого Гай Юлий Цезарь посылал в расположенный неподалеку городок Сульмон, чтобы проверить, действительно ли его жители готовы перейти на сторону мятежников. Ушел он с пятью когортами, вернулся с двенадцатью. Семь когорт, охранявшие Сульмон, примкнули к армии Гая Юлия Цезаря. В Галльскую войну Марк Антоний одно время командовал двенадцатым легионом. В этом году был избран плебейским трибуном. Должность эта не позволяла командовать войсками, поэтому проконсул назначил Марка Антония пропретором (наместником преторской провинции).

Через три дня прибыли из Галлии восьмой легион и двадцать две когорты новобранцев и три сотни всадников-таврисков — кельтов, проживавших на территории будущей Австрии — под предводительством их вождя Воккио. Теперь под командованием Гая Юлия Цезаря было пятьдесят девять когорт. Вновь прибывшие построили себе каструм с противоположной стороны Корфиниума. Тавриски расположились рядом со вторым каструмом. Мне они подчинялись чисто номинально, что меня устраивало, потому что я не видел их в бою, не знал, на что способны и какой фортель от них можно ожидать. После чего легионерам из обоих каструмов был отдан приказ окружить город рвом и валом, чтобы никто не смог сбежать.

Мне показалось, что «враг римского народа» не собирается штурмовать Корфиниум. Он знал, что гарнизон сильно мотивирован: Люций Домиций Агенобарб пообещал каждому легионеру по четыре югера земли из собственных владений, если выдержат осаду. Подозреваю, что осадными работами Гай Юлий Цезарь всего лишь хотел сломить волю осажденных. Мол, если не сдадитесь, пойду на штурм, и тогда… Скорее всего, ему не нужна большая кровь. Мелкие стычки простят, а вот уничтожение тридцати трех и даже всего трех когорт — нет. К тому же, наверное, уже примерял тогу диктатора и считал, что это его подданные, поэтому надо их беречь.

В обязанности конницы входила дальняя разведка. Гай Юлий Цезарь, как он сам сказал мне, был уверен, что Гней Помпей такой же талантливый полководец, а значит, обязательно ударит в тыл осаждавшей армии. Я видел его противника мельком и в мирной обстановке, поэтому ничего не могу сказать уверенно, однако мне показалось, что Гней Помпей всего лишь хороший администратор, которому повезло командовать самой, пожалуй, сильной армией в эту эпоху. Надо быть совершенным тупицей, чтобы с вышколенными и закаленными в боях легионами проигрывать слабым соседям Римской республики.

Приказы командования не обсуждаются, поэтому каждое утро я отправлял три отряда на разведку: один на юг, второй на запад и третий на север, хотя северные территории присягнули на верность Гаю Юлию Цезарю. Видимо, понимали, что легионы из Галлии в первую очередь доберутся до них. Но ведь никто не мешал нашим противникам зайти с той стороны. Я тоже, как позже выяснилось, переоценивал их.

Я предполагал, что германцы начнут упираться, отказываться от разведывательных рейдов просто из принципа, чтобы показать, что сами себе командиры. Нет, отправлялись с удовольствием. Почему — понял в первый же вечер, когда они вернулись, нагруженные добычей, в основном забитым скотом и птицей, зерном и вином, часть которой положили возле моей палатки. Хочешь — бери, не хочешь, как хочешь. Я не стал выпендриваться, иначе бы упал в их глазах, перестал быть соратником, а точнее подельником. Как ни странно, от ограбленных крестьян больше не поступало жалоб. То ли жаловаться стало слишком опасно, то ли просто некому. Это устраивало и Гая Юлия Цезаря, и меня, и германцев, а крестьяне безмолвствовали.

На седьмую ночь осады меня разбудил посыльный от проконсула. Это был хлипкий юноша с длинными завитыми волосами, блестящими глазами и угловатыми движениями, напоминающий малолетку, впервые попавшую в ночной клуб. Красноватый свет факела, который посыльный держал в левой руке, метался по его бледному лицу и как бы наполнял жизненной энергией, которой так не хватало посыльному.

— Что там у вас случилось?! — проворчал я, выбравшись из палатки.

Спросонья я не самый приятный человек. Впрочем, и выспавшийся тоже не подарок.

— Гарнизон Корфиниума арестовал своего командира Агенобарба и прислал послов к Цезарю с предложением сдаться на его милость, — сообщил юноша. — Проконсул отложил капитуляцию до утра, но предполагает, что кое-кто из сенаторов и трибунов, спрятавшихся в городе, попытается удрать. За каждого пойманного важного чиновника, живого и здорового, награда тысяча денариев. Трупы Цезарю не нужны.

— Передай ему, что через линию осады, которую возьмут под контроль мои всадники, даже ночная птица не пролетит, — пообещал я с легкостью.

Даже если пролетит, это в любом случае произойдет на том участке, который контролируют тавриски.

Германцы тоже поворчали, но обещанная тысяча денариев за каждую голову сделала свое дело. Разбившись на небольшие отряды, они расположились вдоль вала, прихватив и часть территории таврисков, которых недолюбливали, презирали, потому что били неоднократно. Я еще подумал, что, может быть, этой ночью бывшие враги будут стоять в карауле рядом друг с другом.

Тысячу денариев так никто и не получил. Мы зря проторчали всю ночь возле вала. Как назло погода выдалась не ахти, перед рассветом закапал дождик, к счастью жиденький. С восходом солнца, которое изредка проглядывало между темными, налитыми тучами, вернулись к своим палаткам злые, будто проконсул коварно надул нас.

В это время Гай Юлий Цезарь принимал присягу на верность самому себе у тридцати трех когорт, которые защищали Корфиниум. Его армия сразу увеличилась на три легиона с третью. Люция Домиция Агенобарба и всех сенаторов и трибунов отпустил на все четыре стороны без клятв и заверений в преданности. Наверное, хорошо знал цену клятвам, на которые политики щедры во все времена и у всех народов. Мне кажется, политик и клятвопреступник — это синонимы. Кстати, Агенобарб — значит Рыжебородый, хотя носитель этого когномена был черняв и безбород.

114

Я опять у стен Бриндизиума. На этот раз в роли осаждающего. Шесть легионов под командованием Гая Юлия Цезаря блокировали город, в котором засели двадцать когорт под командованием Гнея Помпея. Большую часть своей армии вражеский военачальник уже переправил в Грецию. Ждет возвращения флота, чтобы перевезти остальных. Оно и понятно: родину приятнее защищать как можно дальше от нее. Если Гней Помпей умрет или попадет в плен, гражданская война сразу закончится. В Римской республике больше нет такого же заслуженно популярного военачальника или политика, который смог бы тягаться с Гаем Юлием Цезарем. Последний понимает это, поэтому спешит со штурмом. С трех сторон, кроме той, что выходит к бухте, легионеры роют рвы и насыпают валы, а напротив трех проходов сколачивают осадные башни. Рабочих рук хватает, несмотря на то, что тридцать три когорты, присоединенные в Корфиниуме, Гай Юлий Цезарь отправил на Сицилию. Вдруг там вздумают бунтовать, когда в Республике появится новый диктатор?! В том, что власть в Риме скоро поменяется, не сомневается уже никто.

Я сижу на мысе, с которого виден пролив Отранто. Дует сухой, холодный, сильный и порывистый бура — северо-восточный ветер, который с середины осени до середины весны время от времени налетает с гор с тучами пыли. Перед этим горные вершины обзаводятся шапками из плотных, тяжелых облаков. После их появления проходит от нескольких минут до пары часов — и начинается свистопляска. Обычно бура раздувается утром, затем в полдень, как говорили мне венецианские моряки, идет обедать и спать, а часа через три опять принимается за работу, хотя может дуть несколько суток без перерывов. Сейчас первый вариант. Приближается полдень, и бура потихоньку стихает. Поднятые им короткие волны высотой около метра отчаянно бьются грудью о берег. Для палубного судна такой ветер был бы, скажем так, ограничено рабочим, а вот для галер опасен. Поэтому и не появляется флот Гнея Помпея, пережидает на противоположном берегу Адриатики.

Вид моря и пахнущий йодом воздух наводят меня на грустные мысли. Хочется уйти из армии, построить шхуну и заняться торговлей и заодно пиратством. Из последних сил отгоняю эти мысли. Несмотря на все трудности, мне нравится в этой эпохе, не хочу покидать ее. К тому же, в любой момент могу уволиться и отправиться домой, чтобы со двора своего имения наблюдать за гражданской войной. Хоть я тоже числюсь римским гражданином, эта война мне интересна только, как способ стать еще богаче. Пока что она не принесла мне ничего, кроме обещаний выплатить жалованье после победы.

Ко мне подходит худосочный бледнолицый юноша из патрициев, который на побегушках у главнокомандующего, и срывающимся, как у молодого петушка, голосом сообщает:

— Цезарь желает видеть тебя!

— А может, это он не желает видеть тебя, поэтому и послал искать меня? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Судя по затянувшейся паузе, смысл вопроса не поняли или не захотели понять. Я встаю, отряхиваю с задницы пыль. Юноша следит за моими движениями сосредоточенно, с опаской, словно боится, что сейчас выхвачу кинжал и проткну его.

— Что ему надо? — задаю я более понятный вопрос.

— Не знаю, — быстро отвечает посыльный, но после паузы добавляет: — Что-то связанное с морем.

— Собирается в Грецию за Помпеем? — интересуюсь я.

— Вроде нет. Говорил, что старый дурак живым менее опасен, чем мертвым, — делится юноша.

С Гаем Юлием Цезарем трудно не согласится. Из мертвого легче сделать символ сопротивления, потому что, в отличие от живых, недостатков не имеет и ошибок не делает, а пока есть символ, будет и сопротивление.

Гай Юлий Цезарь сидел на трехногой табуретке возле своего темно-красного шатра, довольно потрепанного. Местами краска совсем выцвела, из-за чего казалось, что собирались сделать маскировочную, пятнистую расцветку, но перепутали зеленый с красным. В правой руке у главнокомандующего небольшой серебряный кубок с замысловатым растительным барельефом, скорее всего, изготовленный галльским умельцем. Гай Юлий Цезарь отпивает из кубка мелкими глотками, будто это крутой кипяток, разве что не дует на содержимое, хотя, судя по запаху, употребляет вино.

Он долго смотрит на меня, после чего признается честно:

— Пока тебя искали, я забыл, зачем ты мне был нужен.

— Чтобы спросить о чем-то, связанном с морем, — подсказал я.

— Точно! — вспомнив, радостно соглашается Гай Юлий Цезарь, отпивает малехо вина и задает вопрос на засыпку: — Ты ведь все знаешь про море. Вот и подскажи, как мне не дать Помпею уплыть из города?

— Перекрыть выход из бухты, — сразу даю я ответ.

— Это понятно, — с легким раздражением произносит он. — А как это сделать? У меня нет флота.

— Можно попробовать засыпать выход, — подсказываю я, вспомнив осаду Тира, потом сам понимаю, что на это потребуется слишком много времени, даже если задействовать все шесть легионов, и по лицу проконсула замечаю, что он уже отмел этот вариант, и предлагаю другой, тоже виденный ранее: — Или перекрыть плотами, сцепленными цепями.

— Это как? — мигом заинтересовавшись, спрашивает Гай Юлий Цезарь.

— Сделать большие плоты и образовать из них сплошную цепь от берега до берега. Можно на них нагрузить камней. Тогда они станут тяжелее, галеры не смогут протаранить. Поставить на плоты легионеров, чтобы защищали, не давали разорвать цепь, — рассказал я.

— Поставлю не только легионеров, но и сделаем на плотах палисад, чтобы защищал от нападения и со стороны берега, и со стороны моря! — подхватил он мою идею, после чего отдал чашу рабу Сексту и произнес шутливо: — В кои-то веки Республика заполучила действительно стоящего гражданина! Цицерон оказался проницательнее меня!

— Был бы он проницательнее, находился бы в твоем лагере, — возразил я.

— Они с братцем предпочитают быть посередине, ждать, кто выиграет! — с раздражением произнес Гай Юлий Цезарь.

— Младший брат предпочел бы сидеть в своей вилле и кропать трагедии, — опять не согласился я.

— Надеюсь, поэт из него лучше, чем легат! — пренебрежительно сказал проконсул.

— Бездарные люди бездарны во всем, — перефразировал я.

Гай Юлий Цезарь усмехнулся и приказал рабу Сексту:

— Принеси этому злоязычному греку большой мешочек! Может, это убережет меня от его едких острот в мой адрес!

В мешочке была тысяча денариев. Фехтование языком во все времена ценится дороже, чем мечом.

115

Первые пять дней, пока саперы Гая Юлия Цезаря насыпали на мелководье дамбы с обоих берегов пролива, ведущего в бухту, и сколачивали плоты, Помпей и его войско не реагировали, понимая, что потребуется несколько месяцев, чтобы довести операцию до конца. К тому времени их уже не будет в Бриндизиуме. Зато, когда начали выстраивать в две цепочки плоты длиной метра три с половиной и шириной около трех, на которые насыпали землю и камни, с двух сторон защитили палисадом и на каждом четвертом построили двухъярусную башенку для стрелков, во вражеском стане засуетились. В распоряжении Гнея Помпея были торговые галеры. На них соорудили по две трехъярусные башенки, посадили лучников, пращников и легионеров и отправили в атаку.

Я как раз пришел посмотреть, как мою идею претворяют в жизнь, и — слаб человек! — надавать не менее ценных советов, в которых, скорее всего, никто не нуждался. Первым делом понаблюдал, как стаскивают в воду очередной плот, уже имеющий палисад и башенку, но пока не засыпанный землей и камнями. Рядом обтесывали бревна и сколачивали их в два слоя, чтобы сделать следующий. Воздух был наполнен запахом сосны. У меня этот запах с детства ассоциируется со смертью, потому что гробы делали из сосновых досок. Может быть, из-за него накатило тревожное, неприятное чувство, а может, почуял, что скоро рядом со мной начнут погибать люди. Зазвучавшим вскоре сигналам тревоги не удивился и даже вздохнул облегченно. Неопределенность и ожидание сражения сильнее выматывают, чем оно само. Точнее, бой пока не начался. Шесть галер только приближались к месту наших работ. На плоты сразу побежали стрелки и легионеры, дежурившие на берегу. Оружия и доспехов с собой у меня не было, не ожидал такого поворота событий, бежать пару километров до лагеря конницы и возвращаться желание не появилось, поэтому стоял на берегу и наблюдал за сражением, заодно пытаясь понять, морское оно или сухопутное?

Наши враги попробовали решить вопрос нахрапом. Разделившись на три пары, галеры пошли в атаку. Две пары таранили плоты, одна у ближнего ко мне берега, вторая у дальнего, а третья, которой не хватило места для атаки, прошла посередине, развернулась и попробовала ударить с тыла. Галеры были в балласте, легкие, поэтому особого вреда плотам не причинили, лишь у дальней связки оторвали крайний, который, видимо, не успели хорошо закрепить. Ближняя ко мне галера вылезла носом на плот, наклонив его и разбив палисад. Пара легионеров упала в воду. На галере несколько человек тоже свалились, но на палубу. Замерев в таком странном положении где-то на минуту, судно медленно сползло в воду. Плот резко накренился в обратную сторону, качнулся несколько раз и успокоился. Галера отошла от него метров на тридцать и тоже замерла. Стрелки на обоих плавсредствах принялись обстреливать друг друга, не причиняя особого вреда. Враги даже не пытались высадиться на плоты, а у наших не было возможности атаковать. Конфискованных у рыбаков лодок, которые использовали для буксировки плотов, было мало и вмешали всего по пять-шесть человек. В итоге сражение было вялотекущим и без больших потерь. Как догадываюсь, «помпейцев» это вполне устраивало. Своей цели они добились — приостановили сооружение заграждения.

Поняв, что мероприятие будет долгим и нудным, я отправился в свой лагерь. Там все были готовы к бою, потому что услышали сигнал тревоги, но никто не удосужился сообщить им, что случилось. Я дал отбой и посоветовал не приближаться к бухте, чтобы не подпрягли для выполнения какой-нибудь идиотской идеи.

На следующий день нападение повторилось. Точнее, присутствие в опасной близости от места работ, что сводило их к минимуму. Вражеские галеры больше не пробовали таранить. Они неспешно скользили рядом с плотами и обстреливали саперов. Само собой, не было и речи о том, чтобы присоединить новые плоты. Они дожидались у берега.

На восьмой день работ бура подул до обеда, а во второй половине дня не вернулся. К вечеру море успокоилось. Ночью, как мне рассказали, из гавани выскользнула галера. Ходили слухи, что на ней уплыл Гней Помпей с сенаторами. Это значило, что гражданская война всерьез и надолго. Примерно в полдень вражеского полководца увидели на крепостной стене Бриндизиума и обрадовались, потому что еще оставался шанс, что он не вырвется из города. Вечером опять впали в уныние, потому что в бухту вошел караван галер, военных и торговых. Гней Помпей был непререкаемым авторитетом для моряков. Это под его командованием они одержали победу над киликийскими пиратами и захватили богатую добычу. Кое-кто, конечно, сражался и с венетами под руководством Гая Юлия Цезаря, но таких по эту сторону Апеннинского полуострова было мало.

Ночью меня разбудили сигналы тревоги. Доносились они с берега бухты. Я догадался, что это флот уходит из Бриндизиума и увозит Гнея Помпея с его двадцатью когортами. Не выходя из палатки, крикнул, чтобы не обращали внимания на эти сигналы и не мешали мне спать. Это был один из немногих моих приказов, который выполнили быстро и с удовольствием.

116

Мне показалось, что Гай Юлий Цезарь даже рад, что Гней Помпей удрал в Грецию. Иначе гражданская война закончилась бы — и что дальше делать, где найти такое же увлекательное занятие?! Разве что отправиться воевать с парфянами, но там был шанс получить по рогам, как случилось с Крассами, отцом и сыном. Гай Юлий Цезарь выглядел бодрым и веселым. Расхаживая по своему шатру, он диктовал рабу Сексту послание какому-то своему союзнику, в котором с издевкой излагал обстоятельства ночного бегств Гнея Помпея, подчеркивая, что того почему-то до сих пор называют Великим. Мол, все познается в сравнении: для ничтожеств Великий, а для великих…

Заметив меня, продиктовал рабу длинное предложение, после чего повернулся ко мне:

— Ты давно был в Гадесе?

— Давненько, — ответил я. — У меня там никого не осталось, все умерли во время мора.

— Жаль! — искренне посочувствовал проконсул. — Собираюсь наведаться в те края, — сообщил он и поинтересовался шутливо: — Составишь мне компанию?

— Конечно! Вдруг без меня не справишься?! — в тон ему произнес я.

— Я так и подумал! — весело воскликнул Гай Юлий Цезарь, после чего продиктовал рабу еще одно длинное предложение.

Дождавшись, когда проконсул закончит, я грубо и сурово лизнул:

— Мне без разницы, кого и где побеждать под твоим командованием.

— Это хорошо! — самодовольно молвил он и приказал: — Утром отправляйся в Аква Секстий. Знаешь, где он?

— Бывал, — коротко ответил я.

— Станешь там лагерем и подождешь, когда я подойду с легионами. У тебя будет мой приказ, чтобы твой отряд обеспечивали пропитанием, — продолжил Гай Юлий Цезарь и закончил пожеланием: — Надеюсь, и дальше не будет жалоб от населения.

Как понимаю, ему надо побыстрее убрать германцев из центральных районов Республики. Жалоб на них по большому счету нет, но не трудно догадаться, что появятся, как только уйдем отсюда. Из Провинции жалобы будут добираться долго и казаться не такими печальными.

Покидали мы Апеннинский полуостров по той же дороге, по которой сюда прибыла армия Гая Юлия Цезаря. Все равно германцы в этих местах уже набедокурили, так что одной сотней жалоб на них больше, одной меньше… Чем дальше мы удалялись от Рима, тем бесцеремоннее с мирным населением становились мои подчиненные. Я не принимал участие в грабежах, но свою долю получал. Каждый отряд считал своим долгом поделиться с командиром. Это ведь мне придется отвечать за всех.

Аква Секстий немного разросся со времен Гая Мария. Построили новую крепостную стену вокруг предместий, которые теперь стали частью города. Рядом появилось много вилл богатых чиновников и крестьянских хозяйств, хозяевами которых были ветераны римской армии. Здесь теперь крупная тыловая база римской армии на случай войны с кельтами.

Кстати, последние пока что ведут себя тихо. Скорее всего, ждут, как события будут развиваться дальше, кто победит и чего это будет стоить римлянам, насколько ослабнут. Если бы кельты подождали несколько лет и выступили сейчас, во время гражданской войны в Республике, то легко бы освободились от римского владычества. И через несколько лет стали бы рабами германцев. Иногда получается так, что твой сегодняшний проигрыш — это завтрашний выигрыш и наоборот.

Сказать, что аборигены не обрадовались нам — ничего не сказать. Все население округи заперлось в городе, оставив дома и угодья под присмотром рабов. Когда я в сопровождении Гленна и Бойда подъехал к городским воротам, на стенах стояли воины, готовые к бою. Мост был поднят. Ров недавно подновили.

— С кем вы собрались воевать?! — вместо приветствия крикнул я. Не дождавшись ответа, просветил их: — Мы передовой отряд проконсула Гая Юлия Цезаря. Идем усмирять легионы в Испании. Вот его приказ, — показал я манускрипт, — по которому вы обязаны содержать нас до прихода основных сил. Если откажетесь, будете считаться примкнувшими к Помпею. Такие города после захвата Цезарь отдает на разграбление легионерам, и всё уцелевшее население продается в рабство. Вы хотите стать рабами?

Ответил с левой от ворот башни краснолицый пухлощекий мужчина в кольчуге, но без шлема:

— Мы не собираемся ни к кому примыкать. Кого сенат и народ Рима выберут, тому и будем подчиняться.

То есть, мой город с краю, ничего не знаю!

— Ты префект Аппий Манлий? — поинтересовался я.

— Да, — подтвердил он.

— Разве ты не знаешь, что сенат сбежал в Грецию?! — спросил я с насмешкой. — Тебе придется долго ждать его распоряжений. Почему-то мне кажется, что сенаторы забыли о твоем существовании, у них проблемы поважнее, а народу плевать, кто будет править, лишь бы был мир и порядок. Или ты против мира?

— Конечно, я за то, чтобы война закончилось! — торопливо заверил префект.

— Вот и выполняй приказы нового правителя Римской республики Гая Юлия Цезаря, не навлекай беду на себя и на жителей города, — посоветовал я. — Или хочешь, чтобы они погибли из-за твоего упрямства?!

Моя манера задавать в конце монолога каверзный вопрос явно сбивала с толку Аппия Манлия. Судя по туповатому лицу, у него и без моей помощи были проблемы с логикой и дедукцией.

— Я не упрямлюсь, я просто хочу узнать, с какой целью вы прибыли сюда, — быстро ответил префект.

— Я тебе уже сказал, что мы направляемся в Испанию, а здесь подождем легионы. Со мной тысяча германцев, нанятых на службу. Их надо кормить и поить каждый день, причем хорошо, иначе они сами о себе позаботятся, — рассказал я и спросил: — Догадываешься, что это значит?

— Имел с ними дело… — хмуро молвил он.

— Вот и сделай так, чтобы у них не было повода уходить из лагеря, — посоветовал я.

— Хорошо, вы все получите. Через час я пришлю обоз с провиантом на неделю, — заверил Аппий Манлий. — Только у меня условие: германцы не должны заходить в город. Располагайтесь на дальнем лугу, вон там, по той дороге примерно в миле, — показал он на северо-восток.

— Если не хочешь, чтобы городские купцы заработали на торговле с нами, пусть так и будет, — согласился я.

— Пусть купцы сами к вам ездят, — принял решение префект. — Так нам будет спокойнее.

Что ж, тоже верно. Меня-то, надеюсь, в город пускать будут, а германцы перебьются.

— Александр, это ты? — послышался знакомый голос с правой башни.

— Да, Кайден, ты не ошибся! — крикнул я в ответ, опознав в спрашивавшем купца Кайдена Туллия.

— Я был уверен, что ты сделаешь в нашей армии карьеру! — польстил он.

— Я теперь гражданин Республики и префект конницы, — не удержался я от хвастовства.

— Теперь буду говорить всем, что у меня есть друг-префект! — продолжил он вылизывать.

Не припомню, чтобы мы были друзьями, но и врагами ведь не были.

— Да, можешь говорить, если тебя вдруг остановят германцы, — разрешил я.

— Сегодня приеду к тебе в гости, — пообещал купец.

— Буду рад! — искренне произнес я, потому что был уверен, что обязательно привезет хорошее вино.

116

Армия Гая Юлия Цезаря осадила Массалию (Марсель), которая примкнула к нашим врагам. В город прибыл Гней Домиций Агенобарб на семи галерах, арендованных у купцов, гребцами на которых были его рабы и арендаторы, и сбил массалийцев с пути праведного. Теперь наши легионеры сколачивают лестницы и щиты для галерей, под прикрытием которых засыпают ров в нескольких местах и насыпают пандус к северной стене города. В Арелате строятся двенадцать галер, чтобы атаковать город с моря. Рабочих рук много, дело спорится. При этом я заметил, что проконсул не спешит штурмовать Массалию. Видимо, не желает проливать кровь своих подданных, по глупости выбравших неправильную сторону. Но и надолго задерживаться здесь явно не собирается, потому что приказал мне провести разведку на запад до Пиренеев. Я послал отряд кельтов и, когда он вернулся, прибыл с докладом к Гаю Юлию Цезарю.

Шатер у него новенький, ярко-красный и с желтой бахромой по швам возле входа. Проконсул стоял спиной ко мне у трехногого стола, за которым сидел раб Секст с карандашом в правой руке и пальцем левой ковырялся в носу с умным видом, глядя куда-то сквозь своего хозяина и даже меня. Гай Юлий Цезарь обернулся, увидел меня, после чего быстро открыл шкатулку из черного дерева с золотой застежкой и спрятал в нее маленькую серебряную статуэтку, которую до этого вертел в руках.

— Эта вещица мне понравилась, а ты обязательно наговоришь о ней гадостей! — улыбаясь, произнес он.

— Твои многочисленные льстецы исправят мою ошибку, — предположил я.

— Ты переоцениваешь их! — весело отмахнулся проконсул и спросил: — Какую весть ты мне принес?

— До гор дорога свободна, а перевалы охраняют небольшие отряды легионеров. Думаю, несколько когорт хватит, чтобы захватить их, — доложил я.

— А на то, чтобы удержать, потребуется больше, — сказал Гай Юлий Цезарь. — Пошлю туда под командованием Фабия три легиона, которые зимуют в Нарбо Марциусе. Конница здесь не нужна, так что отправляйся туда и ты.

— А если я пообещаю не ругать эту статуэтку, оставишь нас здесь? — с серьезным видом задал я вопрос.

Гай Юлий Цезарь улыбнулся, гмыкнул, после чего произнес:

— Все равно пошлю. На твоих подчиненных слишком много жалоб.

— Это потому, что я запретил германцам убивать потенциальных жалобщиков, — сказал я в оправдание.

— Правильно сделал, — похвалил он. — Германцы хорошие воины, но у них своеобразное отношение к моим приказам.

Не хотелось мне ехать на Иберийский полуостров, потому что не нравилась мне эта война. Грабить нельзя, добычи мало. Надеялся, что выступившие против нас легионы образумятся и помирятся с Цезарем, и от Мессалии мне будет ближе возвращаться домой.

Зато моих подчиненных приказ главнокомандующего обрадовал. Все, что можно было ограбить в окрестностях Массалии, уже было зачищено. Торчать здесь дальше и маяться дурью не хотелось никому, несмотря на то, что Гай Юлий Цезарь выплатил нам часть жалованья и можно было купить у торговцев все, что душа пожелает. Как мне сказали, для этого проконсул опорожнил государственную казну, несмотря на бурное словесное сопротивление четырнадцати сенаторов, оставшихся в Риме. Проявить несогласие делами никто из них не решился. Для Помпея они уже враги, потому что он заявил, что таковыми является все, кто не отправился вслед за ним в Грецию, а Цезарь требовал всего лишь нейтралитета. Вот сенаторы и не дергались особо.

В путь отправились на следующее утро. Двигались медленно, преодолевая от силы километров тридцать в день. Отряды германцев разъезжались веером и грабили все поселения, которые находились километрах в десяти по обе стороны от дороги. Добычи было много, но дешевая. Что ценное найдешь у крестьян?! Впрочем, на всю добычу находились покупатели. Вслед за нами ехал караван купцов во главе с Кайденом Туллием, которые забирали по дешевке всё, кроме рабов. Я объяснил им, что с германцев за продажу в рабство подданных Республики спроса нет, а вот с купцами разберутся быстро и довольно примитивно. Часть добычи отдавали мне, так что к моменту прибытия в Нарбо Марциус я стал богаче почти на сотню денариев. Мелочь, но хоть какой-то толк от службы.

117

Квинт Фабий Максим напоминал медузу, выброшенную на берег, причем не только бесформенностью пухлого тела, как бы втиснутого в тунику. Создавалось впечатление, что он разлагается. Может быть, так казалось из-за испитого лица с многочисленными синими прожилками. Особенно много их было на мясистом носу, будто стекли туда со всего лба. Среди римлян редко встречаются алкоголики. В основном это потомки кельтов и германцев, бывших легионеров, получивших гражданство, или рабов, отпущенных на волю. Впрочем, ходили слухи, что истинным отцом Квинта Фабия Максима был раб-кельт. Косвенно это подтверждал и рост легата, высоковатый для римлянина. Не знаю, зачем Квинт Фабий Максим был нужен Цезарю, но явно не как талантливый военачальник, потому что относился к категории «неизвестный солдат»: неизвестно, был ли он когда-нибудь солдатом или нет. Если ты оттянул в римской армии несколько лет, то в любом легионе всегда найдется кто-нибудь, кто помнит тебя по предыдущему месту службы. Я не нашел никого, кто бы раньше служил с Квинтом Фабием Максимом. В то же время совсем без боевого опыта невозможно получить под командование не то, что три, даже один легион. Поговаривали, что он поошивался в свитах нескольких легатов и отличился на пирушках, как веселый, легкий человек, знающий много интересных историй и умеющий ладить со всеми. Последнее утверждение было спорным, потому что со мной Квинт Фабий Максим поладить не сумел. Видимо, ему не сказали, кто я такой, или все-таки знал, но решил нагнуть, как обычно поступают тыловые крысы с бывалыми воинами.

Мы поссорились в первую же встречу. Глянули друг на друга — и поняли, что Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе нам не бывать. При этом он был уверен, что вырос восточнее, в Риме, а я — дикий галл с западных провинций. Не стал разубеждать легата, потому что все равно не поймет, где я вырос. Поводом для ссоры были жалобы местных крестьян. Мы еще не добрались до Нарбо Марциуса, а там уже был составлен длинный список отобранного моими подчиненными.

— Грабежи — это неизбежное зло, никуда от него не денешься. Пусть скажут спасибо, что их не убили, — сказал я, собираясь замять тему.

— Прикажи своим людям немедленно вернуть всё! — потребовал Квинт Фабий Максим.

— Даже если бы захотел это сделать, ничего не получилось бы, потому что все уже съедено, — ответил я насмешливо.

— Тогда я накажу виновных — устрою децимацию! — пригрозил он.

Децимация — это казнь каждого десятого, выбранного по жребию. Таким способом боги точно укажут, кто наиболее виноват. Я слышал, что такая казнь применяется, но никогда не видел, потому что служил в легионах, не знающих трусости и поражений.

— С германцами такой номер не пройдет, — возразил я. — Они сразу покинут нашу армию, отправятся домой или вовсе перейдут на сторону врага, и Цезарь сочтет, что ты скрытый пособник Помпея.

— Это тебя он сочтет пособником Помпея, потому что из-за твоих подчиненных мы теряем поддержку местного населения! — перекинул стрелки легат.

— С каких это пор крестьяне, тем более, галлы, начали решать судьбу Республики?! Неужели у них завелись родственники в Риме?! — молвил я с издевкой, развернулся и пошел к своему коню, которого держал за повод Гленн.

Не знаю, зачем я провоцировал Квинта Фабия Максима. Когда наделенное властью ничтожество начинает наезжать, у меня порой срывает тормоза. Я спиной чувствовал ненависть, исходившую от легата. Ему надо было или отстранить меня от командования конницей и потом оправдаться перед Гаем Юлием Цезарем, или признать свою никчемность, как командира. Он ограничился ругательствами в мой адрес, посчитав это третьим, средним вариантом. Только вот в армии, где любая речь на две трети состоит из ругани, больше никто так не посчитает.

По любому, моему подразделению надо было переместиться куда-нибудь, откуда не будут поступать жалобы легату. Лучшим местом была бы территория, которую сейчас контролировали враги. Видимо, аборигены были на стороне Цезаря, потому что сразу несколько человек предложили мне свои услуги, как проводники, обещая перевести через горы тайной тропой, благодаря чему окажемся в тылу центурии, охранявшей один из перевалов. Хотя вполне может быть, что таким замысловатым способом крестьяне избавлялись от германцев. Я, не спросив разрешения у Квинта Фабия Максима, с отрядом в две сотни всадников отправился в горы.

Большую часть пути пришлось идти пешком, ведя коня на поводу. День был жаркий и, как назло, безветренный. Порой склоны были такие крутые, что голова коня чуть ли не ложилась на мою или на плечо, и горячее дыхание, пахнущее прокисшей травой, обжигало мне щеку. Германцам, не привыкшим к горам, было еще труднее, судя по ругани, которая не умолкала. Мы все-таки перебрались на противоположный склон, спуск по которому был еще труднее. Вдобавок приходилось сдерживать лошадей, которые норовили вырваться и понестись вниз стремглав. Проводник вывел нас на дорогу, которая вела с юга к одному из перевалов. По ней мы уже поехали верхом и не прячась, как будто являемся турмой одного из вражеских легионов, стоявших возле города Илерда. Впрочем, места эти были пустынные, прятаться особо не от кого. За все время мы встретили всего одного пастуха с небольшой отарой, которая паслась на горном склоне. Завидев нас, пастух погнал отару выше в горы. Мои подчиненные проводили его взглядом. Сейчас германцам некогда, воевать едут, но, уверен, недолго осталось жить баранам. Да и пастуху, наверное, тоже.

Этот перевал был не самым главным и нужным, поэтому его охраняла всего одна центурия легионеров, набранных из жителей Пиренейского полуострова. Только центурион был римлянином из эвокатов — кряжистый мужчина с четырехугольным лицом и длинным и толстым носом с вывороченными ноздрями, в которые словно забили по комку черных волос. Он прослужил много лет и остался живым, что говорило, как минимум, о рассудительности и предусмотрительности, поэтому мы с ним быстро нашли общий язык. Центурия взяла еды на три дня, пять гладиусов и пять копий на всех и потопала к своему легиону, расположившемуся в каструме неподалеку от Илерды. Остальное их оружие, доспехи, палатки и припасы стали добычей моего отряда.

Одно копье и гладиус получил проводник в счет оплаты и сразу отправился домой, на этот раз по дороге. Его проводили два германца. Один должен был передать приказ моей коннице следовать на место нового лагеря в горах, а второй — сообщить Квинту Фабию Максиму, что перевал захвачен и охраняется нами.

118

Лагерь помпеянцев находился на холмах на правом берегу реки Сикор выше города Илерда. Оба каструма хорошо укреплены и обеспечены продовольствием. К тому же, каждый день к ним прибывали обозы из Илерды. Легатами были Луций Афраний, управлявший от имени Гнея Помпея провинцией Ближня Испания и имевший три легиона, и Марк Петрей, управлявший провинцией Лузитания и имевший два легиона. Про первого говорили, что он выходец из настолько никчемного плебейского рода, что чаще называли сыном Авла, как звали его отца, а это знак полнейшего неуважения; что танцует лучше, чем воюет; что достиг таких высоких постов, вылизывая задницу Помпею и четко выполняя его приказы; что консулом стал, благодаря деньгам покровителя, который раздавал их прямо в саду своего римского домуса. Про второго ничего не говорили. Наверное, не умеет танцевать.

Вверенные мне германцы уже подчистили всё, что было ценного на территории от южных склонов Пиренейского хребта до реки Сикор, разве что на правый берег не переправлялись. Хозяева вилл и крестьяне, кто успел, спрятались за городскими стенами. Остальные были проданы в рабство. По эту сторону хребта приказы Гая Юлия Цезаря пока не действовали, а работорговцев было предостаточно. Сразу после нашего появления в этих краях на меня вышел один из них с приветом от Кайдена Туллия, лучшим другом которого якобы являлся. После того, как он подарил мне мешочек с сотней денариев и бурдюк с хорошим красным вином, я сразу поверил в это. Мы обговорили, что именно интересует купцов в первую очередь (рабы) и что мы хотели бы получать взамен (вино), а также цены, после чего я представил работорговца командирам отрядов, чтобы не зашибли ненароком. И потекли деньги. Самое забавное, что большую часть приобретенного у нас товара продавали в Илерде. Войны приходят и уходят, а торговля вечна.

Теперь германцы все чаще появляются возле вражеских каструмов. Из-за таяния снега в горах река разлилась, но все равно есть места, где рослым германцам всего по шею. Они переправляются и нападают на обозы и небольшие отряды. Пленных легионеров продают работорговцам, которые с наваром возвращают их в легион. Платят сослуживцы из кассы центурии. В последнее время помпеянцы начали высылать для патрулирования отряды всадников, в два-три раза превосходящие германские. Их конница насчитывает тысяч шесть. Это больше, чем во всей армии Гая Юлия Цезаря, не говоря уже про мое подразделение, но набрана из жителей Иберийского полуострова. Пока что аборигены не отличаются ни дисциплинированностью, ни хорошей выучкой, ни отвагой. Им придется проделать длинный путь, чтобы стать альмогаварами. Несмотря на это, численное превосходство время от времени делает свое дело, и германцы возвращаются потрепанные.

Обычно я не участвую в налетах. Префект конницы может ничего не делать и жить припеваючи. Каждый отряд считал за честь отстегнуть мне толику добычи, и торговцы разных мастей имели хорошую привычку подносить подарки, соразмерные их потенциалу. Заметив потери в отрядах подчиненных, решил тряхнуть стариной. Выехали мы еще до восхода солнца. Летом оно знатно припекает в этих краях. Удивляюсь, как еще что-либо умудряется расти на этих выжженных солнцем землях вдали от рек. Наверное, благодаря росе, которая образуется ночью на горных склонах. Переправились километрах в пяти выше каструмов. Вода показалась мне ледяной, освежила знатно и напрочь прогнала остатки сна. Добравшись до того места, где дорога проходила между двумя холмами, склоны которых густо поросли маквисом, разделились. Две сотни пехотинцев, вооруженных копьями и дротиками, спрятались в кустах. К сожалению, лучники среди германцев, может, и есть, но их слишком мало и не спешат хвастаться этим навыком, и среди кельтов не нашлось.

Сотня всадников под моим командованием двинулась дальше. Ехали неспешно, как на прогулке. Места открытые, видно далеко, передовой дозор можно не высылать. Врагов заметили за километр, если ни больше. Сотен пять всадников поджидала нас у подножия большого холма с плоской вершиной, на котором располагался ближний каструм. Они тоже не торопились. Наверное, были уверены, что, увидев такой большой отряд, мы уберемся восвояси. Не тут-то было! Будто не замечая их, мы продолжали ехать в сторону каструма. Когда расстояние между нами сократилось метров до трехсот, помпеянцы развернулись в лаву, насколько позволял рельеф местности.

Я остановил коня, повернулся к следовавшему справа и чуть позади Бойду и крикнул насмешливо и настолько громко, чтобы услышали враги:

— Не видишь, кто там перегородил нам дорогу?!

— Кучка трусов, которым надоело жить! — включившись в игру, так же громко и насмешливо ответил он.

— Так что, надерем им уши?! — продолжил я.

— И не только уши! — поддержал Бойд.

Германцы тоже подключились, показывая врагам жесты, грубые и незамысловатые, зато понятные каждому, вне зависимости от национальности.

Противник оказался с крепкими нервами. На провокации не поддавался, ждал, когда нападем. Это не входило в мои планы, поэтому достал лук и выпустил три стрелы по навесной траектории с таким расчетом, чтобы попали во всадников из задних рядов, которые не видели, что я стреляю. Видимо, кто-то не успел уклониться, потому что во вражеском отряде началась движуха. Давление с задних рядов передалось передним, которые, набирая скорость, поскакали в нашу сторону.

Я послал им навстречу еще две стрелы, чтобы не передумали. За это время мои подчиненные развернулись и рванули в обратную сторону. Чем хороши германцы — не комплексуют по поводу отступления. Для кельтов и римлян повернуться спиной к врагу позорно, даже если так надо. Я помню, как трудно было заставить воинов Гая Мария отступить и заманить врага вверх по склону холма. Германцы же драпанули без колебаний.

Мне пришлось догонять, что было нетрудно, потому что конь у меня намного лучше их неказистых лошаденок. Скакал и буквально разрывался от радости, той, из детства, когда уверен, что не догонят, что утрешь всем нос. В ложбину между холмами я влетел в последней трети отряда. Специально смотрел на склоны, пытаясь разглядеть засевших там пехотинцев. Прятаться в зарослях германцы умеют. Все-таки выросли в лесной местности.

Я уже был в том месте, где ложбина переходила в неширокую, почти квадратную долину с чахлыми кустиками и островками сухой травы на выжженной солнцем, буроватой земле, когда позади послышались крики, шум боя. Я остановил коня, развернул. Обычно сам участвую в избиении попавших в засаду, а теперь наблюдал со стороны, как германские пехотинцы расправлялись с кельтиберийскими всадниками. У первых был богатый опыт, у вторых — надежда на чудо. Для большинства чудо не случилось. Германцы кого-то сбили дротиками, кого-то свалили своими копьями, длинными и с толстыми древками. Действовали умело и напористо, любо-дорого посмотреть. В нашей помощи не нуждались. Да и трудно было бы протиснуться между лошадьми без наездников, которые заполнили ложбину. Разве что разобрались с шестью всадниками, которые гнались за нами первыми и потому проскочили засаду. Точнее, оказались между ней и конным отрядом.

— Сдавайтесь! — крикнул я им. — Слезайте с лошадей, кладите оружие на землю и снимайте доспехи!

Уговаривать их не пришлось. Шестеро кельтиберов оглянулись, убедились, что позади, как и впереди, смерть, а по бокам склоны, поросшие маквисом, после чего выполнили мой приказ. Это были парни лет восемнадцати-двадцати. Наверное, младшие сыновья, решившие поискать счастья в римской армии и попавшие не в то ее подразделение. Я потребовал, чтобы пленные стали на колени на краю дороги и положили ладони на затылок. Это поза из полицейских будней будущего очень позабавила германцев. Вскоре они добавили к этим шести еще семнадцать человек, успевших сдаться в плен вовремя и легкораненых. Тяжелых всех добили. Лошадей перегнали в долину за холмами и принялись обирать трупы. Добычу поделим по возвращению в свой лагерь. Каждый получит свою долю, согласно статусу: рядовой воин — одну, я — десять.

Вместе с отрядом всадников я опять отправился к ближнему каструму. Не для того, чтобы заманить еще раз кельтиберов. Несколько человек все-таки вырвались из западни и уже, наверное, доложили командованию, чем закончилась их погоня за нами. Не думаю, что захотят второй раз наступить на те же грабли. Мы подстраховали пехотинцев, чтобы спокойно собирали добычу.

Вместо всадников из каструма вышли три когорты, а потом еще две. Они подошли колонной к нам метров на триста, после чего перестроились, образовав стену щитов, и медленно пошли в атаку. Я подождал, когда дистанция сократится метров до ста, развернул коня и махнул рукой своим подчиненным, чтобы отступали к месту засады. Пока римляне в боевом строю дошагают туда, там уже останутся одни трупы и вороны, которые начали слетаться со всех сторон. Самое интересное, что в обычный день я могу увидеть всего одного-двух воронов, а на место сражения, часто еще до начала его, этих птиц прилетает несколько десятков. Вот и сейчас над ложбиной уже кружило с сотню воронов, хотя германцы еще не закончили собирать трофеи. Скорее всего, попировать им не дадут легионеры. В римской армии сожжение, а если недостаточно дров, то захоронение трупов соратников — святая обязанность.

119

Квинт Фабий Максим, как догадываюсь, подгоняемый Гаем Юлием Цезарем, который прислал в помощь еще шесть легионов, перевел свои армию через Пиренейский хребет и расположился на левом берегу реки Сикор выше Илерды. Через реку были сооружены два плавучих моста. Один в том месте, где мы переправлялись вброд, второй километрах в пяти выше по течению, в более узком месте. По этим мостам мы переправлялись на противоположный берег для фуражировки, как теперь назывался грабеж местного населения. Это ведь как бы вражеская территория, так что теперь можно не обращать внимания на жалобы крестьян. Если германцы отправлялись за добычей отрядами в сотню-две человек, потому что на них больше не нападали, боясь угодить в засаду, то римляне — двумя легионами. Остальные легионеры и вспомогательные войска охраняли три каструма.

В тот день ничего не предвещало беду. Рано утром два легиона переправились по нижнему мосту на правый берег Сикора и пошли на юг, чтобы скосить созревшие зерновые на крестьянских полях. С ними следовал большой обоз для вывозки снопов. Германцы тоже отправились на тот берег, но в более глубокий рейд. Косить они не собирались, предпочитали более ценную добычу. Переправились по верхнему мосту, который ближе к нашему лагерю. Да и был бы дальше, все равно выбрали бы его, чтобы лишний раз не попадать на глаза римским старшим командирам, которые постоянно жаловались на моих подчиненных. Наверное, из зависти, потому что германцы были более удачливыми в грабеже.

Резкий, порывистый юго-западный ветер задул внезапно. Правда, я в это время был в палатке и мог что-то пропустить. Захлопала слабо привязанная полоса полотнища, частично закрывавшая вход, я вышел, чтобы закрепить ее, и увидел, что верхушки гор спрятались в низких черных тучах, которые словно бы пытались подвинуть хребет, потому что в тягость было переползать через него. Ничего не получалось, поэтому от злости начали метать молнии. Затем, будто избавлялись от балласта, полил дождь. От души так хлынуло. Вода в реке начала быстро прибывать и мутнеть. Поскольку наш лагерь метров на двадцать выше уровня реки, поводов для беспокойства не было. Даже порадовался, что дождь прибьет жарищу, стоявшую последние дни. Дюрис где-то пропадал, наверное, играл с другими мальчишками-рабами, которые обслуживали германских вождей, поэтому я сам занес в палатку седло и уздечку, чтобы не намокли под дождем.

Такие отчаянные ливни бывают только в тропиках. Обычно слышишь перестук капель по верху палатки, а на этот раз был сплошной гул. Я прилег на раскладную кровать. В просвет между неплотно связанными полотнищами, закрывавшими вход в палатку, проникал свежий, прохладный воздух. Спать не хотелось. Вспоминал случаи, связанные с дождем. В голову лез почему-то эпизод из будущего, когда я, возвращаясь с пляжа в Паттае, иду под проливным дождем посередине улицы, залитой водой мне по щиколотки, в плавках и босой, спрятав остальную одежду в пакет. По обе стороны дороги под навесами стоят аборигены и с добрыми улыбками смотрят на чокнутого фаранга. Так они называют плоды гуавы и заодно европейцев. Наверное, потому, что фрукт приятен на вкус, но с мелкими жесткими семенами, как у малины, которые застревают в зубах и трудно выковыриваются. Появилось это прозвище до массового наплыва россиян в Юго-Восточную Азию, так что, скорее всего, выхлопотали его дотошные, скрупулезные немцы.

Поливало наш лагерь с час. Затем потихоньку пошло на убыль. Вскоре перестук капель по верху палатки начал стихать и стал слышен шум реки, да такой сильный, будто где-то рядом образовался водопад. Я даже выглянул из палатки, чтобы убедиться, что это не так. Река бурлила, переполненная грязной, мутной водой, уровень которой поднялся метра на два-три. Течение несло пучки сухой травы, кусты и даже небольшие деревца, вымытые с корнем. Наплавной мост средней своей частью время от времени уходил под воду. Оттуда и слышался шум, как от водопада. Я подумал, что сегодня больше никто никуда не пойдет и моя рыбалка тоже отменяется. Придется есть копченую козлятину.

Две недели назад я подстрелил козерога, самца весом килограмм восемьдесят. Встав на задние ноги, он объедал редкую листву на чахлом дереве. Длинные толстые серовато-черные рога, загнутые назад и в стороны, а острые концы внутрь, почти касались спины, покрытой красновато-коричневой шерстью. Получив стрелу в бок, козерог скакнул вперед и вниз. Я предполагал, что покатится кубарем по крутому склону. Нет, устоял на ногах, поскакал дальше. Правда, недолго. Вторая стрела попала ему в правое заднее бедро. Козерог споткнулся, остановился и повернул в мою сторону морду с темной полосой, которая шла от рогов к черным ноздрям. Затем очень медленно осел и вдруг резко завалился на левый бок, подрыгал задними ногами и затих. Когда я подошел, животное было уже мертвым. Из раны текла алая кровь, быстро темневшая и как бы растворявшаяся в шерсти такого же цвета. Как позже сказал Гленн, разделывавший тушу, первая стрела попала в сердце.

Приготовлением обеда пришлось заниматься самому. Дюрис все еще где-то шлялся, а Гленн и Бойд ускакали за добычей. Им пока интересно заниматься этим. Первый с кельтами, второй с германцами. Я отрезал большой тонкий кусок копченого мяса, положил на плоскую лепешку с черными подпалинами. И то, и другое пахло дымом, что придавало еде особый, приятный привкус. В общем, любимое блюдо диванных романтиков.

Привлеченная запахом копченого мяса, в палатку вскользнула генета. Не ученый, не знаю, к какому семейству относится этот мелкий хищник. С одной стороны у нее длинное гибкое тело и мускусные железы, как у хорька, с другой — очень похожа на короткошерстую пятнистую кошку с необычно длинным хвостом, особенно, когда сидит с выгнутой спиной. Аборигены приручают их и используют вместо кошек для борьбы с грызунами. Эта то ли сама приблудилась к нашему лагерю, то ли кто-то из моих подчиненных захватил в разграбляемой деревне и привез для потехи. Генета прижилась. В руки не дается, но и людей не боится, особенно, если могут угостить чем-нибудь вкусным. Копченое мясо считает таковым. Стоит кому-нибудь отрезать себе кусок, как генета тут же появляется рядом, садится напротив и немигающим взглядом с укором смотрит едоку в его бесстыжие глаза, пока у того не проснется наконец-то совесть и не даст и ей кусочек. Ловит подачку на лету, но не зубами, как собака, а когтями передних лап. Ест с кошачьей аккуратностью, я бы даже сказал, брезгливостью, но молча, не урчит от удовольствия.

На шум в ближнем каструме я не обращал внимание. Даже когда когорты одна за другой стали переправляться по мосту на противоположный берег, понадеялся, что это отцы-командиры придумали какое-нибудь мероприятие, бессмысленное и беспощадное, чтобы легионеры не одурели от безделья. Только увидев курьера, скакавшего к нашему лагерю, понял, что что-то случилось.

Это был юноша лет пятнадцати. Судя по золотым браслетам на запястьях, выходец из богатой семьи, возможно, патрицианской. Возле каждого легата вертится с десяток таких, якобы перенимающих опыт. По большей части они занимались чем угодно, кроме изучения науки воевать, а во время сражений служили мальчиками на побегушках, точнее, на поскакушках. Как ни странно, изредка из них получались толковые полководцы. Но очень изредка.

Чуть не сбив меня, курьер резко остановил коня, вороного с белой вертикальной полосой на груди, который возбужденно всхрапывал, словно учуял опасного хищника, и прокричал, срываясь в фальцет:

— Срочно присоединяйся со всем своим отрядом к колонне!

Наверное, это будет первое сражение, в котором юноше придется участвовать, если, конечно, оно случится. Иначе бы знал, что за то время, пока легион переправится по наплавному мосту через бурлящую реку, мой отряд успеет спокойно пообедать и доехать шагом к месту назначения.

— Что случилось? — продолжая жевать, спросил я.

— Помпеянцы напали на наши легионы! Воспользовались тем, что нижний мост смыло! Мы идем на помощь! — выпалил он, глядя на меня так, будто это я виноват в разрушении моста.

Видимо, наши враги увидели, как мимо их каструмов проносятся обломки моста, решили, что разрушены оба, что возвращавшиеся с грабежа легионы отрезаны от своих, и воспользовались моментом.

— Передай легату, что мы срочно выдвигаемся к мосту, — спокойно сказал я.

На самом деле собирались мы неспешно. Переправляться вплавь через разлившуюся, бурную реку было стремно, а по мосту все еще передвигались узкой, человека два, колонной легионеры. По нему и при спокойной реке переходили с опаской. Когда мой отряд, точнее, примерно треть списочного состава, подъехала к мосту, начала переправляться последняя когорта. Мы дождались, когда все легионеры окажутся на противоположном берегу, после чего спешились и, ведя коня на поводу, по одному отправились за ними следом. Я, как положено командиру, шел первым. Наплавной мост был сколочен из толстых бревен, обтесанных сверху. Надо было наступать или на каждое, или через одно. Если мне был более удобен первый вариант, то коню — второй, из-за чего он или отставал, натягивая повод, или напирал на меня, дыша над моей головой громко и часто. По сухому мосту идти сложно, а по мокрому и вовсе не фонтан. Мои ноги и лошадиные копыта часто соскальзывали. Я матерился, конь тревожно всхрапывал. Нам обоим не хотелось оказаться в мутной бурной воде. Представляю, каково переправляться идущим за мной германцам, которые в большинстве своем не умеют плавать. Последние метров двадцать мы с коней преодолели почти бегом. Ступив всеми четырьмя копытами на землю, Буцефал радостно заржал. Я с ним согласился.

Мы обогнали два легиона, спешивших на помощь. Им пришлось потесниться, сместиться к правой обочине сравнительно узкой дороги, которая петляла между холмами, поросшими маквисом. Мы должны были разведать, где находятся те два легиона, что отправились за фуражом. Может, зря спешим, их уже разбили. Я скакал впереди, поэтому, обогнув выступ высокого холма, после которого дорога резко поворачивала от реки, первым увидел вражескую конницу. Она неторопливо скакала нам навстречу, рассыпавшись на всю ширину узкой долины, что начиналась за поворотом. То ли их выслали на разведку, то ли совершали обходной маневр. Было их очень много. Видимо, в один кулак собрали всю, что в распоряжении помпеянцев, а это тысяч пять, то есть раз в десять больше, чем в данный момент под моим командованием.

Я решил, что они ведь не знают, сколько нас, да и два легиона на подходе, поэтому подогнал коня шпорами и громко скомандовал:

— В атаку!

Германцев численное превосходство противника не смутило. Всадники поскакали вслед за мной, разворачиваясь в лаву, а пехотинцы схватились покрепче за гривы лошадей своих напарников и довольно резво побежали рядом с ними. Мы неслись навстречу врагу, и копыта сотен лошадей отбивали гулкую дробь на мокрой после дождя земле. Поймал себя на мысли, что мне это чертовски нравится, что перестал бояться, что начал получать кайф от боя, от состояния, когда все чувства обострены до предела, потому что нет права на ошибку.

Наша решительность смутила противника. Может быть, подумали, что это очередная подляна, что за холмом ждет большой отряд, а может быть, просто струсили, но резво принялись разворачивать лошадей и удирать. Задние не сразу поняли, в чем дело, из-за чего получилась сумятица, давка. Пока они разобрались, я успел доскакать и поразить пикой двух кельтиберов — молодых парней в кожаных шапках и куртках, заменяющих доспехи. Мои подчиненные сбили еще десятка три врагов, однако остальныеуспели оторваться метров на сто, и я решил не гнаться за ними. Как бы самим не оказаться в западне. Вполне возможно, что за следующим холмом находится вражеский легион. Германцы быстро собрали трофеи. Двух лошадей и оружие убитых мной отдадут мне, когда вернемся в лагерь, а остальное поделят.

За следующим холмом, в узкой и длинной долине межу ним и соседним, находилось целых шесть легионов: два наших отбивались от четырех вражеских, которые, разделившись на пары, нападали с двух сторон. Видимо, удравшая от нас конница должна была подняться на холм с противоположной стороны и с него ударить во фланг нашим. Сражение шло вяло. Закаленные в боях цезарианцы легко отбивали нападения малоопытных и обленившихся помпеянцев. Последние, к тому же, не рвались погибнуть за разборки в Риме, которые, как нам говорили пленные, никаким боком не касаются их. Легионерам в тихих и спокойных испанских провинциях до задницы, кто будет править Республикой, если им вовремя будут выплачивать жалованье. Не знаю, что сказали легатам конники, видимо, сильно приврали, чтобы оправдать свою трусость, но ближний к нам легион заканчивал перестраиваться фронтом в нашу сторону, готовясь отбивать нападение. Четыре когорты уже перегородили центральную часть долины, образовав стену щитов. Еще шесть пристраивались к ним на флангах.

Атаковать с пятью сотнями всадников построившийся легион у меня не было желания. Я знаю, что все равно диктатором будет Гай Юлий Цезарь, так что нет смысла рисковать жизнью. Тем более, что победителем объявят Квинта Фабия Максима. Я отвел свой отряд с дороги на скошенное пшеничное поле. Пусть в бой идут легионеры, топающие вслед за нами, а мы пока лошадей покормим.

Поняв, что нападать мой отряд не будет, что, скорее всего, ждет пехоту, помпеянцы оставили в покое два наших легиона и начали поспешно отступать в сторону своего каструма. Их конница прикрывала отход. Мы приблизились к ней метров на четыреста, предлагая устроить междусобойчик. На виду у старших командиров и предполагая помощь пехоты, кельтиберы не спешили удирать, но и в бой не рвались. Так мы и проследовали несколько километров, пока не показался ближний каструм, после чего я приказал возвращаться.

Когда мы вернулись к месту, где оборонялись два наших легиона, там уже было пусто. Нагнали их неподалеку от верхнего моста, где опять образовалась пробка. Вода в реке немного спала, но все равно стояла высоковато, порой перехлестывала через мост, когда на нем собиралось слишком много легионеров. Все спешили добраться до каструма и заняться своими делами. В свой лагерь мы вернулись вместе с двумя отрядами, которые уходили на промысел. Они пригнали около сотни крестьян, которые сразу были проданы в рабство и переправлены по мосту в обратную сторону. Их отведут в Илерду. Там кто-то выкупится в долг, а остальные, самые бедные, станут рабами. Может быть, к лучшему для себя. У меня все сильнее крепнет мнение, что рабство — сладкий удел трусливых лодырей.

Глава 7

120

Все-таки в армии многое зависит от командира. Правильно говорят, что отара баранов под командованием льва сильнее стаи львов под командованием барана. Мне кажется, дело даже не в полководческих талантах или уме, а в энергетике. Многие знаменитые полководцы тупо вели свою армию напролом, сметая с поля боя численно превосходящего противника. Стратеги-гроссмейстеры среди них были исключением и выглядели середнячками. Приезд через два дня после атаки на два наших легиона Гая Юлия Цезаря, сильными сторонами которого, как полководца, были лишь быстрота и напор, сразу встряхнул нашу армию, вселил непрошибаемую уверенность в победе и, по рассказам пленных, одновременно посеял страх в сердцах наших противников, для которых был командующим, который никогда не проигрывал. Все хотят побеждать, в том числе и воины из помпеянских легионов. В нашей армии сразу началась движуха. Ночью было закончено восстановление нижнего моста, и на следующее утро все легионы, кроме шести когорт, оставленных охранять каструмы и обоз, и конница по двум мостам переправились на противоположный берег реки Сикор. Мы подошли к ближнему каструму и построились для боя в три линии. Мой отряд стоял за третьей на правом фланге, готовый подключиться, когда противник побежит. Никто не сомневался, что сражение будет коротким, легким. Наверное, легаты помпеянцев Луций Афраний и Марк Петрей тоже не сомневались, кто победит, поэтому вызов не приняли. Они вывели легионы из каструма и построили на середине холма, предлагая нам атаковать вверх по склону. Только вот Гай Юлий Цезарь помнил этот прием, использованный его дядей Гаем Марием, и не спешил давать сражение на невыгодных условиях, ждал противника в долине.

День выдался жаркий, даже для июня. Впрочем, в этих местах почти в любой день с середины апреля и до середины октября настоящее пекло. К жаре добавлялись насекомые, слетевшиеся, как мне показалось, со всего северо-востока Пиренейского полуострова. Для них такое скопление лошадей и людей — день живота и праздник желудка. Я сижу на коне весь мокрый от пота. Доспехи хоть и прикрыты накидкой типа сюрко, но все равно нагрелись. Шлем я снял, прикрепил к седлу, защитив голову от солнца соломенной шляпкой наподобие тех, что будут в моде у кокеток середины девятнадцатого века. Пока что такие носят местные крестьяне обоих полов, разве что у женщин тулья иногда обвязана цветной ленточкой.

Сидеть и ждать скучно, поэтому, в очередной раз вытерев пот с лица и шеи большим носовым платком, больше похожим на маленькое полотенце, я спрашиваю насмешливо у предводителя германцев Сигимара, который преет под бронзовым доспехом, надетым поверх безрукавки из волчьей шкуры:

— Здесь теплее, чем на твоей родине, ни так ли?

— Да, у нас такая жарища редко бывает, — растягивая гласные, медленно произносит он и делится опытом: — В мороз воевать легче.

Он не догадывается, что о морозах я знаю намного больше и что то, что для него очень холодная погода, для меня обычная. Впрочем, зимы сейчас в Западной Европе бывают под стать средним российским. Интересно, а какие сейчас в Восточной? Наверное, дубак жуткий. Поэтому и жизнь там меняется медленнее.

Прискакал вестовой от Гая Юлия Цезаря и передал приказ пропустить в тыл третью линию легионеров, а потом занять их место, растянувшись во всю ширину долины. Зачем это надо было, я понял, когда отступившие легионеры начали подеркурионно составлять в пирамиды свои щиты и пилумы и брать с подъехавших арб шанцевый инструмент. Думал, собираются строить каструм. Нет, копали ямы, но вал не насыпали. Предположил, что это будут ловушки, волчьи ямы — и опять ошибся, потому что их объединили в ров шириной метра четыре с половиной и глубиной около трех.

Под вечер, когда ров был готов, все три линии легионеров и конница перебрались на противоположную его стороны. Там мы и переночевали. Если конница отступила далеко в тыл и проспала ночь спокойно, то легионы дежурили по очереди, потому что Гай Юлий Цезарь был слишком хорошего мнения о полководческих талантах своих врагов.

С утра половина легионов стояла под оружием, а остальные занялись сооружением каструма. Помпеянцы сперва долго наблюдали за нашими действиями, потом решили что-то предпринять. Наверное, хотели помешать нам, но получилось, как всегда. Их легионы построились у подножия холма, как видно, предлагаю посражаться. Потом несколько когорт подошло ближе ко рву. Засыпать его было нечем, а перебираться и потом вступать в бой с построенными на противоположном краю врагами не решились. В итоге, так сказать, обменялись пилумами и разошлись.

На следующий день наш каструм был укреплен валом с палисадом, и в него прибыл из предыдущих двух обоз и когорты, охранявшие их. Переселение состоялось. Теперь мы были на виду у противника и сами могли постоянно отслеживать его действия. Возле ворот и у нас и у них стояли по две когорты вместо одной, а по ночам на валу и в башнях — усиленные караулы. Началась война нервов.

Кавалеристов это не касалось, потому что расположились за нашим каструмом и примерно в километре от него. Враги туда втихаря вряд ли доберутся. Поскольку Гай Юлий Цезарь приказал постоянно быть готовыми к бою, грабежом никто не занимался, все валяли дурака, точнее, спасались от жары, кто как умел. Я и те, кто умел плавать, купались в реке, паводок в которой закончился, уровень воды упал на метр или даже больше. Иногда я ловил рыбу спиннингом. Попадались окунь и щука. И те, и другие мелкие. То ли мне так не везло, то ли в этой реке крупные не вырастают по каким-то причинам.

На рыбалку вместе со мной всегда ходила генета. Она появилась в нашем новом лагере внезапно. Однажды утром Дюрис готовил завтрак, резал копченое мясо — и рядом нарисовалась генета, села в метре от юноши и уставилась на него с укором. Я приказал угостить ее. После чего вновь завоевал любовь и признание генеты. Стоило мне взять спиннинг и пойти к реке, сразу появлялась рядом, ложилась на берегу в метре-двух от меня и с вроде бы безразличным видом следила за моими манипуляциями. Стоило мне подсечь рыбу, сразу привставала, напрягалась, будто готовилась к прыжку. Если рыбешка была слишком мелкая, бросал ей. Генета ловила на лету, после чего хватала зубами за голову, относила подальше и там съедала, опасливо поглядывая на меня, словно боялась, что отниму и доем.

121

Мятежный дух Гая Юлия Цезаря не давал ему подолгу сидеть без дела. Противник не хочет сражаться?! Заставим. Между вражеским каструмом и Илердой была долина шириной метров двести пятьдесят, а примерно посередине ее — довольно высокий холм. Проконсул решил, что тот, кто контролирует этот холм, контролирует и движение между городом и каструмом. В атаку были посланы антесигнаны трех легионов, выведенных Гаем Юлием Цезарем из каструма. Дословно это название переводится, как стоящие (сражающиеся) перед знаменем. Раньше так называли гастатов. Теперь оно закрепилось за тремя сотнями отобранных из всего легиона, опытных воинов. На переходе они шли налегке перед авангардом и за арьергардом легиона, защищая их в случае надобности, а еще их использовали для выполнения сложных заданий. Поскольку идти до цели им надо было дольше, чем нашим врагам из каструма, те поняли, зачем послали атесигнанов, и опередили их, заняв холм когортой, караулившей у ворот, выходящих в сторону Илерды. Затем подтянулись еще две когорты. В итоге наши отступили к своим легионам, подошедшим к месту сражения.

Теперь уже помпеянцам некуда было деваться, только сражаться. Поразила их тактика. Строй не держали, нападали малыми группами или даже поодиночке, норовя зайти с флангов и тыла. Наверное, нахватались дурных манер у местных противников-лузитан. Как ни странно, именно эта тактика помогла им потеснить наш правофланговый четырнадцатый легион, основу которого составляли новобранцы. Гай Юлий Цезарь повел на помощь бывалый девятый легион и быстро остановил вражеское наступление. Струсившие легионеры, желая искупить вину, ломанулись в атаку и погнали врага под стены Илерды. Там и завязалось основное сражение.

Илерда лежит на высоком холме. От городских стен в нашу сторону шел покатый склон длиной метров триста. На этом склоне под прикрытием «артиллерии», установленной на городских стенах, и расположились помпеняцы. Места там было маловато, всего на ширину трех когорт, так что большого сражения не получилось. Наши несли большие потери, потому что каждые камень и стрела из баллист и катапульт находили свою цель, но продолжали напирать. Гай Юлий Цезарь постоянно менял уставшие когорты на свежие. Противник поступал так же.

Коннице сперва не нашлось места, чтобы посражаться. Я со своим отрядом стоял позади пехоты и наблюдал за боем, который продолжался часов пять. Только в последний час, когда у защитников города иссякли снаряды для баллист и катапульт и наши оттеснили помпеянцев ближе к крепостным стенам, появилась возможность ударить им во фланг. Что я и сделал без приказа, ударив в ближний, правый. Мало ли, что надумает Гай Юлий Цезарь, а нам нужны трофеи, которые добыть можно только в бою.

Разобщенность вражеской пехоты нам была на руку. Я сразу врубился в группу из четырех человек. Одного сбил с ног, другого сильно оттолкнул, а двоих поразил пикой: первому попал в правую щеку, не защищенную развязанным нащечником, из-за чего воин сразу наклонил голову, а потом присел, второму — слева в шею у обреза кожаного доспеха, усиленного круглыми железными бляшками, похожими на фалеры. Обычно эту награду носят, пристегнув спереди к доспеху или повесив на ремни. Если фалер много, цепляют не кучно, а равномерно распределив по всей поверхности. Вот некоторые и мимикрируют под героев, разместив так обычные бляшки. Оттолкнутый попытался дать сдачи коню, направил гладиус ему в ноздри, но я успел поразить его в руку выше локтя, а вторым ударом — в шею под острый, сильно выпирающий кадык. Сбитый куда-то делся. Может быть, остался лежать на земле, и я проскочил дальше, или откатился в сторону, а потом убежал.

Рядом со мной рубились германцы. Связка всадник-пехотинец, как я догадался, была местным легионерам в диковинку, не знали, как ей противостоять, поэтому гибли быстро. Буквально за несколько минут мы сильно потеснили врага, прижав к сухому рву, в который многие спрыгнули и побежали по нему, чтобы выбраться в безопасном месте и оттуда рвануть к своему каструму. Открывать для них ворота горожане не собирались.

Мы было погнались за ними, но впереди увидели свежие когорты помпеянцев, шагающие от каструма, а позади зазвучал сигнал отступления. Я придержал коня и обернулся. Наши когорты удалялись от стен города. Видимо, захват Илерды не входил в планы Гая Юлия Цезаря, по крайней мере, не сегодня.

— Забираем трофеи и отходим! — скомандовал я своим подчиненным.

Они и сами сообразили, что пора сматываться. Пехотинцы добили раненых врагов и не только и ловко вытряхнули трупы из доспехов, одежды и обуви, собрали оружие, пакуя добычу и привязывая к спинам лошадей своих напарников. В лагере все рассортируем и поделим по долям. Захватили не много, но все равно в ближайшие пару недель будет на что покупать вино и радоваться жизни.

122

В этом году аборигены очень попросили богов, и те прислали на засушливые, выжженные солнцем земли еще один ливень, запросто переплюнувший бы тропические. Это случилось через два дня после нашей попытки захватить холм. Поливать начало до рассвета. Я проснулся от частого перестука тяжелых капель, быстро превратившегося в громкий гул, словно огромная медная труба застряла на одной низкой ноте. Вспомнил, что мы далеко от реки и выше ее уровня метров на сто, так что можно спасть спокойно. Так и сделал. Когда меня разбудили соседи по палатке, встававшие с зарей, ливень продолжался.

Прячась от него и/или учуяв запах копченого мяса, которое нарезал на завтрак Дюрис, в палатку проскользнула генета, наполнив ее сильным мускусным запахом. Зверушка села у входа, внимательно наблюдая, как раб отрезает и раскладывает на бронзовом блюде тонкие ломтики окорока подсвинка, застреленного мною незадолго до перемещения лагеря на новое место. Гленн смешивал в бронзовом кувшине красное вино с водой. Я приучаю его и Бойда пить вино разбавленным. При мне они так и делают. И блюдо, и кувшин преподнесли мне германцы. Не думаю, что нашли их в каком-нибудь нищем деревенском доме, наверное, грабанули виллу, несмотря на строжайший запрет легата Квинта Фабия Максима. Бойд, дожидаясь завтрак, шлифовал шкуркой крота клинок спаты. Когда делать нечего, он чистит оружие.

Я умылся дождевой водой у выхода из палатки. Высовывал ладони, ждал, когда холодные струи наполнят их, после чего плескал в лицо, мигом выгоняя остатки сна. Потом кинул генете большой кусок копченого мяса, чтобы не заглядывала нам в рот и не терроризировала своим специфичным запахом. Схватив подачку, хищница остановилась у выхода из палатки, посмотрела на струи дождя, потом на нас, решила, что промокнуть — меньшая из бед, и выскользнула наружу. Наверное, ей непонятна даже сама мысль, что можно не отнять такую вкуснятину. Я сел за низенький трехногий столик, на котором уже стояли блюдо с нарезкой и ломтями вчерашней лепешки и три чаши с разбавленным вином. Рядом заняли места Гленн и Бойд. Дюрис ел отдельно и после нас, но так же много. Мясо было суховато, трудно пережевывалось и без вина плохо лезло в горло. Зато калорийное, насыщаешься быстро.

После завтрака мы с Гленном сели играть в нарды. Пытаюсь ввести эту игру в обиход римлян и германцев, но не получается, потому что мало кто умеет считать и еще меньше желающих научиться этому. Моим помощникам деваться было некуда, пришлось овладеть этим умением.

Бойд побежал в палатку к германцам. Там его угостят вином и байками о победах в боях. Судя по парочке, которые он мне пересказал как-то, барон Мюнхгаузен — скромный потомок одного из моих нынешних подчиненных.

Ливень с короткими перерывами продолжался еще почти двое суток. Когда я на третий день вышел к реке Сикор, уровень ее поднялся метров на десять или даже больше, из-за чего стала шире раза в три. Бурным грязным потоком неслась она к Средиземному морю, унося с собой вымытые с корнем деревья и кусты и прочий мусор. Оба наплавных моста как корова языком слизала. Никаких разговоров о том, чтобы возвести новые в ближайшие дни и речи не могло быть. Примерно такая же ситуация была и с другой стороны от нашего лагеря. Там километрах в сорока пяти от Сикора протекала до недавнего времени узкая и мелкая речушка с приятным названием Цинга. Теперь и она превратилась в широкую и глубокую горную реку со стремительным течением. Все междуречье было обобрано моими подчиненными задолго до прибытия Гая Юлия Цезаря, а получать продовольствие стало неоткуда. Цены на продукты питания стремительно поползли вверх. Через три дня модий (без малого девять литров) зерна стоил пятьдесят денариев.

Впрочем, в моем подразделении с едой проблем не было. Германцы умудрялись переправляться через Цингу не только налегке, но и с трофеями, и даже продавали часть награбленного легионерам. Последние пытались следовать их примеру, правда, недолго. После того, как несколько небольших отрядов были уничтожены лузитанами, живущими в горах и перешедшими к партизанской войне, легионеры стали отправляться на промысел большими подразделениями, не меньше манипулы, а для такого количества людей поблизости поживы не было, всё уже разграбили до них. Как ни странно, на германцев лузитаны не нападали. И наоборот. Аборигены признавали превосходство моих починенных, а те за такое уважение к себе и отсутствие в нищих горных селениях достойной добычи «не замечали» вражеские отряды.

По закону подлости именно в это время и прикатил обоз из Галлии, расположился на левом берегу реки Сикор в нескольких сотнях метров от нас. Вместе с ним прибыло подкрепление — кельтские всадники и отпрыски знатных римских родов, желающие приобрести военный опыт, а чаще — запись в послужном списке, чтобы иметь возможность продвигаться по карьерной лестнице, и послы к Цезарю. Последних, как и товары для самого проконсула, перевезли на правый берег на нескольких небольших лодочках, сколоченных легионными умельцами. Остальным — тысяч шесть человек — пришлось ждать, когда спадет вода в реке, появится возможность навести наплавной мост.

О приходе обоза узнали и наши враги. В их распоряжении был каменно-деревянный мост, довольно крепкий, построенный с учетом редких, но разрушительных разливов Сикора, поэтому я не удивился, когда рано утром на обоз напали кельтиберские всадники. В нашем каструме сразу зачем-то затрубили тревогу, хотя единственная помощь, которую мы могли оказать — это посочувствовать и приободрить криками. Впрочем, кельты и без нас вполне справлялись со своими дальними родственниками. Во-первых, у них было больше боевого опыта, приобретенного в сражениях с римлянами, германцами и в междоусобицах; во-вторых, на виду у командования кельты готовы были умереть, но не сплоховать. Пока кельтская конница сдерживала натиск вражеской, обоз быстро переместился в горы. Сделали это вовремя, потому что вскоре подошли три вражеских легиона, которые сразу потеснили кельтов. Лезть в горы помпеянцы не решились. Наверное, испугались, что Гай Юлий Цезарь воспользуется их уходом и нападет на каструмы, оставшиеся с малой защитой. В итоге их вылазка закончилась парой сотен убитых с обеих сторон и захватом нескольких арб и палаток, но радовались этой маленькой победе так, будто разбили пару легионов Цезаря. Все-таки римляне — шумный народ.

123

Воздух наполнен сыростью, что в этих засушливых краях кажется чудом. На доспехе образовались капли росы, что тоже в диковинку здесь. Когда лучи недавно взошедшего солнца попадают на них, капли вспыхивают, как бриллианты. Я скачу на коне по дороге, идущей вдоль левого берега реки Сикор. Следом движутся мои подчиненные. Гай Юлий Цезарь предлагал взять и недавно прибывших кельтов, но я отказался, потому что не знаю, что они отчебучат в бою: откажутся отступать по моему приказу или драпанут без приказа. Мы переправились через реку по наплавному мосту, сооруженному за ночь километрах в тридцати выше по течению от того места, где был наш лагерь. Для сочленения сколоченных на берегу плотов использовали челноки из воловьих шкур, натянутых на каркас из прутьев, изготовленные пришедшими с обозом кельтами. Первыми еще до восхода солнца переправились десять когорт и на ближайшем холме сразу начали строить каструм. Затем пришел черед коннице. Мы должны встретить врага, если узнает о новом мосте и попробует напасть, и задержать его как можно дольше, дать время переправиться обозу на правый берег. Пока что мы не встретили ни одного врага, даже сторожевые дозоры не попадались. Деревни были пусты. Германцы ограбили их еще до того, как прибыл Гай Юлий Цезарь.

Первых людей мы увидели, когда были километрах в пяти от Илерды. Ими оказались вражеские фуражиры. Легионеры косили пшеницу на полях возле деревни, собирали в снопы и грузили на арбы. Оружие и щиты были сложены возле крайних домов. Пшеница уже перестояла. Косить ее надо было неделю, а то и две назад. Видимо, раньше опасались переходить на левый берег. Теперь чувствовали себя здесь в безопасности, поэтому и приняли нас за своих.

Возле ближнего дома, сложенного из камней и с соломенной стрехой, стоял в тенечке центурион. На вид лет сорок, что по нынешним меркам уже старость, но держится бодрячком. Рубленое лицо с кривым, рваным шрамом на правой щеке показалось мне знакомым.

— Где раньше видел тебя? — спросил я, остановив коня в метре от бравого вояки.

— В Галлии в двенадцатом легионе, — ответил он. — Мы тогда вместе служили у Цезаря.

— Я и сейчас служу у него, — проинформировал я.

Центурион сперва решил, что я шучу, улыбнулся, показав зубы, сохранившиеся через один-два, а потом перевел взгляд на ехавших вслед за мной германцев, сообразил, что они мало похожи на кельтиберов, и напрягся. Ни погибать, ни попадать в плен ему явно не хотелось. Кожа на лбу собралась в складки, как у шарпея, что, видимо, обозначало запредельную активность складок головного мозга.

— Не геройствуй, — спокойно предложил я. — Это не наша с тобой война. За тебя заплатят выкуп из легионной кассы, и через несколько дней вернешься к своим.

— Могут не заплатить, — с сомнением произнес центурион. — В кассе пусто, потому что много наших побывало у вас в плену, а жалованье уже на полгода задерживают.

— Тогда перейдешь к Цезарю, — сказал я. — Ты не обязан служить тому, кто тебя не ценит.

— Тоже верно! — радостно произнес он, посмотрел на своих подчиненных, часть которых, прекратив работать, пялилась на нас, и спросил: — Приказать, чтоб выходили на дорогу?

— Нет, пусть закончат, — решил я. — Вас же кормить чем-то надо будет.

— Тоже верно, — повторил он уже без радости. — Говорят, у вас проблемы с едой.

— Были до сегодняшнего утра. Сейчас обоз из Галлии переправляется на правый берег, так что проблему можно считать решеной, — сообщил я.

— Как переправляется?! — удивился центурион.

— По мосту, построенному ночью выше по реке, — поделился я. — Или думаешь, мы вплавь перебрались сюда?!

— Эх! Цезарь — это Цезарь! — восхищенно воскликнул он. — Не то, что Афраний! Пока он будет решать, напасть еще раз на обоз или нет, Цезарь уже захватит наш каструм!

— Это точно, — согласился я. — Поэтому и служу ему, и тебе советую.

— Да, пожалуй, я бы перешел к нему, но у меня там вещи остались… — посмотрел центурион в ту сторону, где предположительно находился его каструм.

— С Цезарем захватишь больше, — подсказал я и перефразировал: — Да и лучше со смелым потерять, чем с трусом найти

— Тоже верно! — в третий раз и опять радостно произнес он и махнул рукой в сторону своего бывшего каструма: мол, проваливай к черту!

— Оружие пока у вас заберем, — предупредил я. — Как присягнете Цезарю, так сразу и получите назад.

— А как же иначе?! — согласился центурион.

Мнение подчиненных его не интересовало. Наверное, не сомневается, что они такие же разумные люди. Скорее всего, он прав, потому что кое-кто из легионеров уже догадался, что мы из вражеского лагеря, но раз центурион разговаривает с нами без страха, значит, и им бояться нечего.

Я перевел германцам смысл нашего разговора, чтобы ненароком не зашибли какого-нибудь из наших новых соратников. Мои подчиненные с издевкой обсудили смелость и верность римлян, но отнеслись к чужому предательству с одобрением. Чем больше нас и меньше врагов, тем лучше.

— Возьми человек пять и скачи дальше, посмотри, что там, есть ли чем поживиться? Ни на кого не нападай, веди себя так, будто ты сторонник Помпея. Если увидишь, что сюда идет большой отряд, пришли гонца, а сам следи скрытно, — приказал я Гленну.

Переправа такого большого обоза не могла долго оставаться незамеченной. Если ты не видишь соглядатаев, это не значит, что за тобой не следят. И у здешних аборигенов тоже есть свой «телеграф», благодаря которому новости быстро преодолевают десятки километров за несколько минут. По пути сюда я видел на горном склоне дым костра, слишком густой, заметный. На таком костре пищу не готовят.

Опасения мои подтвердились примерно через час. Легионеры уже заканчивали косить пшеницу, когда прискакал гонец от Гленна и сообщил, что в нашу сторону движется когорта. Идут налегке, с малыми щитами, быстро. Видимо, посланы на разведку, уточнить сведения, полученные от аборигенов по «телеграфу».

— Скачи к Гленну, пусть возвращаются, — приказал я.

Я решил заманить эту когорту в засаду и предложить перейти на сторону Гая Юлия Цезаря. Наверняка проконсул (или уже диктатор?!) щедро наградит нас, если приведем такое большое пополнение. За оружие и доспехи мы вряд ли получим столько же, потому что в последнее время купцы почти не интересуются этим товаром, платят за него гроши, предпочитая быстро и хорошо навариваться на рабах и выкупе заложников.

Прискакавший Гленн изменил мои планы.

— Через реку по мосту переправился легион, идет в нашу сторону, — доложил он.

Видимо, неудачные действия кельтиберской конницы во время последнего нападения на обоз подсказали Афранию, что надо сразу посылать пехоту. Одну когорту отправили на разведку, а за ней топает легион.

— Сильно отстают? — поинтересовался я.

Пожав плечами, Гленн ответил:

— На милю, может, больше.

Значит, на переговоры времени не будет. Да и вряд ли сдадутся, зная, что вот-вот подойдет легион. Что ж, на такой случай у меня есть вариант Б.

Когда когорта помпенианцев подошла к деревне, на ее полях, часть которых была расположена на горном склоне и видна издалека, все еще работали легионеры, заканчивали погрузку снопов на арбы. Сама деревня казалась пустой. Уверенные в том, что врагов поблизости нет, помпенианцы шли походным строем, закинув легкие круглые щиты за спину. Обычно он висел на пилуме, положенном на плечо. Шлемы висели на груди, зацепленные за специальный крючок, приделанный к доспеху. Заходить в деревню когорта и не собралась, двигалась по главной дороге, расположенной метрах в ста от крайних домов и возле склона холма, поросшего маквисом. После обильных дождей кусты обзавелись густой зеленой листвой, надежно укрывшей спрятавшихся там германцев-пехотинцев. Дальше по дороге за холмом стояла наготове конница. Она должна была начать атаку, когда когорта подойдет поближе, но что-то пошло не так. Наверное, кто-то из легионеров заметил в кустах германца, всполошился, после чего пехотинцы, засевшие там, первыми бросились в атаку. Их сразу поддержали соратники, выбежавшие из-за крайних домов деревни, а потом подключилась и конница.

Когда я вступил в дело, на дороге рубилово уже шло полным ходом и не в пользу наших врагов. Сработали внезапность и отсутствие больших щитов. Легионеры привыкли работать, прикрытые спереди почти полностью. Круглый щит метрового диаметра такой защиты не обеспечивал. Постоянно приходилось выбирать, что защищать — верхнюю часть туловища и голову или нижнюю и ноги? Германцы-пехотинцы имели такие же круглые или примерно такой же площади овальные щиты и прекрасно владели ими, а более длинные, чем пилумы, копья позволяли практически безнаказанно наносить быстрые уколы на разных уровнях.

Передняя часть когорты, десятка три легионеров во главе с центурионом, как бы выдавилась из схватки. Они построились спина к спине, чтобы отражать атаки в двух сторон. Вот на них я и повел конницу. Первым делом напал на центуриона, который стоял на правом фланге шеренги, которая отбивала атаки со стороны холма. Это был рослый тип в бронзовом шлеме с поперечным, редко встречающимся гребнем из черных конских волос и чешуйчатом доспехе, надетом поверх кожаного поддоспешника с птеригами на плечах — фестонами с бахромой на концах. Спереди на перекрещенных ремнях закреплены четыре серебряные фалеры. Ножны гладиуса на левом боку, а на правом кинжал. Сам гладиус был в руке у центуриона, который действовал им очень умело, не только атакуя, но и отбивая вражеское копье, причем настолько увлекся боем, что заметил меня слишком поздно. Я всадил ему наконечник пики в шею у плеча. Центурион еще успел ударить гладиусом по ее древку, скорее, инстинктивно, поскольку нанести серьезный урон при рубящем ударе этим оружием сложно. Я сразу выдернул наконечник и поразил его соседа, старого легионера с вдавленным, как у сифилитика, носом. Остальных перебили следовавшие за мной германцы.

Как только упал центурион, видимо, командовавший когортой, и его приметный шлем исчез из поля зрения подчиненных, желание погибнуть за римский народ сразу же пропало у многих.

— Сдаюсь! — послышалось сперва редко, потом все чаще.

— Не убивать! Берем в плен! — крикнул я на языке германцев.

Повторять пришлось несколько раз, потому что многие германцы слишком увлеклись избиением слабого противника. Мы захватили сто двадцать семь человек, считая легкораненых — примерно треть когорта. Их тут же обобрали и отогнали дальше по дороге к арбам, на которые погрузили и быстро собранные трофеи. С убитых сняли даже стоптанные калиги, хотя покупателя на них вряд ли найдут. Когда добычи мало, забирают всё.

Четверть своих подчиненных я отправил под командованием Гленна сопровождать обоз и пленных к нашему мосту. Мой воспитанник — парень спокойный, рассудительный, задание как раз по нему. Это был редкий случай, когда и германцы так подумали и не стали требовать, чтобы командиром был их соплеменник, потому что воинов в отряд сопровождения отобрали по жребию. Все хотели остаться и продолжить сражение с таким слабым противником, а неудачниками может командовать и кельт.

Я отвел оставшихся германцев за поля, туда, где дорога, петляя, проходила между двумя холмами, поросшими маквисом. Нет, я не собирался заманить легион в засаду. Слишком крупная для нас добыча. Я давал помпеянцам возможность полюбоваться трупами соратников и представить, что их ждем в следующем узком месте. Они ведь не знают, сколько нас здесь. Пусть предполагают, что на левый берег Сикора переправились значительные силы противника. Мы всего лишь поможем им увериться, что так оно и есть.

До деревни легион шагал расслабленно, без разведки. Точнее, они были уверены, что впереди топает налегке когорта, которая предупредит их, если что. Пока не наткнулись на трупы. Простояли там в полной боевой готовности не меньше часа. Наверное, отправляли гонца с печальной вестью к Луцию Афранию и ждали его распоряжений. Не знаю, что именно приказал их главнокомандующий — только разведать или напасть — но легион в боевом порядке двинулся дальше.

Метрах в двухстах впереди шагали без строя болеарские пращники, десятков восемь. Римляне не ценят их, используют в той же роли, что и первобытный человек любимую женщины, заталкивая ее первой в необследованную пещеру. Во-первых, инородцы. Во-вторых, сказывается, как думаю, извечная неприязнь легионеров (тяжелых пехотинцев) к стрелкам. Пращники и лучники в рукопашную с ними не вступают, безнаказанно обстреливают с дистанции, что, знаю по себе, сильно бесит. Зато сами стрелки точно так же недолюбливают конницу. Их сильная сторона — быстрые ноги — ничто в сравнение с лошадиными. В чем сегодня они и убедились лишний раз.

Дорога к ложбине между холмами подходила под углом, поэтому болеарцы заметили, что там конница, слишком поздно, когда мы уже выезжали им навстречу. Дальше был чистый дарвинизм: кто из пращников сообразил быстро и еще быстрее драпапнул под защиту легионеров, тот и даст потомство. Я успел догнать троих. Последнего заколол уже метрах в двадцати от передней шеренги легионеров, образовавших стену щитов, и сразу поскакал в обратную сторону.

Один из моих подчиненных, увлекшись преследованием, приблизился к строю слишком близко и тоже стал жертвой естественного отбора, поймав пилум в бочину. Остальные германцы оказались предусмотрительнее, занялись на безопасном расстоянии шмоном полусотни трупов. У некоторых пращников есть пули из свинца, часто с именем владельца или добрыми пожеланиями жертве, десяток которых стоит дороже, чем праща, грязная туника и стоптанные калиги вместе взятые. Впрочем, большая часть болеарцев была босой, с черными, закаменевшими пятками и подошвами.

Закончив сбор трофеев, мы повертелись перед носом у помпеянцев, а потом вернулись в ложбину между холмами. Возле въезда в нее остался дозор из десятка всадников. Поскольку враги не знали, сколько нас всего, они развернулись на всю ширину долины и с час простояли так. Может быть, опять посылали гонца к Луцию Афранию, а может, просто ждали, что мы нападем еще раз. Затем одна когорта была послана на разведку. Убедившись, что, кроме дозора, в ложбине никого нет и тщательно обследовав заросли на склонах холмов, легион двинулся дальше.

Мы его ждали в следующем узком месте примерно километрах в двух от предыдущего. На этот раз в авангарде шла когорта легионеров, так что повеселиться и поживиться у нас не получилось. Мы всего лишь выехали ей навстречу, подождали, когда подтянутся остальные когорты и приготовятся к бою, повертелись перед их носом, обменявшись традиционными жестами, после чего ускакали. Помпеянцы подождали, сколько вытерпели, и двинулись следом.

Так продолжалось почти до захода солнца. За это время мы одолели с половину пути до нашего моста. Потом эти игры надоели легату легиона, приказал возвращаться в каструм. Потопали они бодренько, наверное, чтобы успеть до темноты. Теперь уже мы ехали за легионом. Впрочем, не долго. Убедившись, что враги сегодня навоевались, мы развернулись и быстро поскакали в свой лагерь. Нам ведь еще надо получить награду у Гая Юлия Цезаря и поделить добычу.

124

Большей части населения любой страны абсолютно до задницы, кто ими правит, если смена власти не привела к резкому ухудшению жизни. Вот какое дело крестьянам на Иберийском полуострове, кто будет править в Риме?! Да никакого! Зато им есть дело до армий, которые находятся на их землях. Точнее, армиям есть дело до того, что крестьянин вырастил и собрал, и абсолютно плевать, что станет с его полями, если по ним пройдется пара легионов, не говоря уже о том, что сделают на них привал. Впрочем, в последнем случае знатно удобрят. Жители ближайших пяти округов долго верили обещаниям Луция Афрания, что скоро из Африки прибудут пять легионов от Гнея Помпея, после чего Гай Юлий Цезарь будет разбит и, если уцелеет, с позором изгнан не только из Иберии, но и из Римской республики. Время шло, помощь не приходила, а цезарианцы грабили аборигенов, как врагов. В последнее время наши отряды разъезжали по окрестностям, ближним и дальним, днем и ночью, а наши враги сидели в каструмах и носа не высовывали. Сперва они попытались выходить на фуражировку по ночам, но наткнулись на один из конных отрядов германцев, который тоже решил поохотиться в темноте, после чего возле вражеских каструмов были выставлены круглосуточные дозоры. Аборигены посмотрели на всё это дело, почесали затылки или лысины, кто имел, посовещались и направили к Гаю Юлию Цезарю послов, предлагая взять под свою руку, то есть прекратить грабежи, пообещав взамен снабжать зерном. Тот искренне заверил, что грабежей больше не будет, и даже приказал своим подчиненным больше не нападать на крестьян, ставших верными ему. Германцы и не нападали, потому что в этих пяти округах ничего ценного уже не осталось. Теперь мои подчиненные отравлялись в дальние, возвращаясь дней через пять-семь. Поскольку боевых действий не было, я не возражал.

Тем временем деятельная натура Гая Юлия Цезаря придумала новое развлечение для подчиненных. Легионеры теперь рыли каналы, чтобы отвести воду из реки Сикор, сделать основное русло настолько мелким, чтобы свободно переправлялись и конные, и пешие. Вскоре задача для конных была решена: мы без особых проблем переправлялись в месте неподалеку от лагеря. Больше не надо было делать многокилометровый крюк, чтобы оказаться на противоположном берегу в этом месте. Пешим там пока было по шею, а малорослым и с головой.

Поскольку кавалеристов рытье каналов не касалось, мои починенные, разбившись на отряды, поскакали на промысел, а я отправился рыбачить в компании с генетой, которая получила бандитскую кличку Мурка. Место выбрал выше начала канала, где было глубже. В последнее время уровень воды в реке сильно понизился, и стала она чище, прозрачней и не такая холодная, как во время дождей, когда обильно таяли льды на вершинах гор. Окунь брал жадно. Видать, изголодался за время паводка. В мутной воде только людям ловить сподручнее. Рыба была не крупная, но ловилась часто, так что за час я натаскал килограмма три. Честное рыбацкое! К тому же, и генета получила свою долю и наелась от пуза, но все равно азартно реагировала на каждую подсечку рыбы.

Увидев, что к нам приближается всадник, хищница отошла в кусты. К тем, кто ее не кормит, относится более насторожено.

Прискакал один из моих подчиненных и доложил:

— Римляне намного ниже города переправились через реку, стоят там каструм.

Германцы называют римлянами всех, кто служит легионером в обеих враждующих армиях.

— Много их переправилось? — задал я вопрос.

— Сигимар сказал, что больше легиона, — ответил гонец.

— Подожди меня, поедем туда вместе, — приказал я.

Не то, чтобы я не доверял Сигимару, но хотел сам посмотреть, что там и как. Информация была слишком важной, чтобы докладывать ее Гаю Юлию Цезарю без проверки.

Германский вождь все-таки немного ошибся. По новому наплавному мосту на левый берег Сикора переправились целых два легиона плюс вспомогательные войска. Они уже заканчивали строительство большого каструма, рассчитанного, как минимум, на шесть легионов.

— Следите за ними и дальше. Если на этот берег начнут переправляться другие легионы, сразу сообщите мне, — приказал я германцам и погнал коня рысью к нашему каструму.

Меня впустили в шатер главнокомандующего только после того, как сказал, что привез очень важное сообщение. Несмотря на жару, Гай Юлий Цезарь лежал с закрытыми глазами в походной кровати, укрытый шерстяным одеялом. После приступа эпилепсии у проконсула обычно озноб. Бледное лицо немного припухло, будто вчера перебрал, а сейчас мучается похмельем. Рядом за трехногим столиком раб Секст размешивал в серебряной чаше золотой ложечкой какое-то питье.

— О какой неприятности хочешь сообщить мне, галл? — не открывая глаз, слабым голосом спросил Гай Юлий Цезарь.

— Помпеянцы уходят. Два легиона уже переправились на левый берег Сикора и построили там большой каструм, — выпалил я.

Ни в коем случае не считаю себя врачом, но имею твердое убеждение, что приступы эпилепсии случаются от бездействия мозга. Когда ему не хватает напряженного мыслительного процесса или хотя бы эмоций, происходит наказание, после чего если ни первого, то второго становится с избытком. Что и подтвердил больной, начав стремительно выздоравливать. Прямо на моих глазах его лицо порозовело, а открывшиеся глаза были наполнены энергией. Скинув с себя одеяло, под которым лежал в тунике и шерстяных носках длиной до колена, проконсул сперва сел на кровати, а потом прыжком, словно изображал игривого козленка, соскочил с нее.

— Говоришь, уходят?! — радостно произнес Гай Юлий Цезарь, отмахнулся от раба, который протягивал чашу с питьем, и заверил: — Никуда они теперь не уйдут!

— Отряд моих подчиненных неподалеку от этого каструма. Сразу сообщат, когда будут переправляться остальные враги, — проинформировал я.

— Не будем им мешать! — улыбаясь, как ребенок, получивший долгожданную игрушку, решил он. — Подождем, когда переправятся все, а потом пойдем за ними следом!

— Мои всадники могут постоянно тревожить их, — подсказал я.

— Да, это не помешает, — согласился проконсул и обратился к рабу: — Секст, дай этому образованному греку большой мешочек, чтобы он почаще приносил мне хорошие вести!

Когда я вышел из шатра главнокомандующего, весь каструм уже знал, что помпеянцы удирают, причем меня приветствовали так, будто это я заставил врагов отступить. Звукоизоляция у шатра никакая, а возле него всегда вертятся любопытные легионеры. Это не считая охраны, которая всегда рада поделиться подслушанным с сослуживцами.

125

В нашем каструме стихийный митинг. Легионеры требуют, чтобы Гай Юлий Цезарь приказал им преследовать отступающих помпеянцев. Их даже не пугает то, что придется переходить реку Сикор вброд, что для малорослых может закончиться печально. Если переправляться по мосту, то на переход к нему и возвращение к месту напротив каструма на противоположном берегу уйдет весь световой день, за время которого противник сильно оторвется от нас. Судя по спокойной реакции проконсула, он сам и замутил эти волнения. Если бы приказал легионерам перейти реку, тогда бы недомерки ворчали на него, а так он подчиняется их желанию и не несет ответственности за их гибель в воде. На всякий случай Гай Юлий Цезарь распорядился расставить ниже по течению поперек реки всадников-галлов из недавно прибывших, чтобы отлавливали тех, кого собьет с ног и понесет течение. Оно все еще быстрое и сильное.

Нас эти хитрые маневры проконсула не интересует. При переправе через реку мы разве что замочим ноги и заодно помоем их. Чтобы не скакать в мокрой одежде и сапогах, мои подчиненные перед переправой раздеваются наголо и разуваются. Вода все еще холодная. Лошади с неохотой лезут в реку, зато быстро преодолевают ее. За те несколько минут, пока пересекаешь Сикор, ноги сводит. На противоположном берегу мы неспешно одеваемся и обуваемся. Германцы обмениваются шутками по поводу того, кто чем греб и кто что покарябал о каменистое дно. После чего хлынцой скачем вдоль берега вниз по течению реки. Ехать после купания приятно. Подмокшее седло не скрепит и холодит задницу.

Хвост колонны помпеянцев мы догнали в паре километрах от их нового каструма, теперь уже заброшенного. Замыкающими шагают антесигнаны — опытные вояки. Стоило нам приблизиться, сразу образовали стену щитов. По колонне покатилась весть, что мы напали, и она остановилась. На помощь к антесигнанам подошли обычные легионеры. Германцы вертятся рядом, но не атакуют. Наша задача — не пасть во славу римского народа, устроившего гражданскую войну, а захватить трофеи и заодно, если получится, задержать противника, не дать ему уйти далеко.

Проходит с час, враг понимает, что мы нападать не будем, и возобновляет движение. Вот тут-то отправленные в обход германцы и налетают с двух боков на обоз. Я не вижу, как у них идут дела, но по крикам врагов догадываюсь, что сегодня будем с добычей. Колонна опять останавливает, теперь уже на пару часов. Несколько когорт покидают ее, поднимаются на склоны холмов, чтобы отражать нападения конницы. Затем колонна опять трогается в путь.

Так продолжалось до тех пор, пока нас не догнал девятый легион, шагавший первым. Завидев его, помпеянцы взобрались на высокий холм и построились к бою на верхней части склона, обращенного в нашу сторону. Им оставалось пройти всего-то километров десять до ущелья в горах, которое можно было бы перекрыть силами одной когорты. Им бы рискнуть, попробовать пройти этот путь с боями, но дали слабину.

Гай Юлий Цезарь не стал сходу атаковать их, построил легионы на равнине у холма, давая подчиненны отдохнуть после перехода. Конницу послал вперед, к горам, чтобы не позволила врагу отступить, а в случае сражения ударила в тыл. С первой задачей мы справились, а потребность во второй не случилась. Поняв, что проконсул не будет атаковать вверх по склону, помпеянцы принялись сооружать каструм. Увидев это, и наши начали строительство своего.

Я предположил, что враги попробуют прорваться в темноте к горам, налетят на нас, если останемся там, и сомнут, покрошат многих до подхода помощи, поэтому на ночь мы переместились поближе к своим, а в тылу врага оставил несколько дозоров. И оказался прав. Только заснул, как разбудил гонец, сообщивший, что помпеянцы выходят из каструма.

Гай Юлий Цезарь не спал. Я вообще ни разу не видел его спящим. Ходят слухи, что проконсул страдает бессонницей, хотя его раб Секст отрицает это. Когда я зашел в шатер, главнокомандующий диктовал письмо. Выглядел бодрым, здоровым.

— Они выходят из каструма? — опередил Гай Юлий Цезарь мой доклад.

— Да, мой император! — попробовал я заслужить мешочек с денариями.

— Караул, трубить «К упаковке!»! — крикнул проконсул, после чего приказал мне: — Выдвигайся к горам, задержи их.

Ночь была лунная, светлая. С гор спустилась прохлада. Воевать в такой обстановке — милое дело. К сожалению, не пришлось. Мы уже готовились напасть на когорту, шагавшую в авангарде, но она развернулась и пошла к своему каструму. Заслышав сигналы в нашем, помпеянцы, видимо, поняли, что мы знаем об их намерениях, и побоялись дать бой отягощенными поклажей, решили остаться вместе со своим барахлом на месте. До рассвета мы проторчали у подножия гор без толку. Война, в которой воевать не хотел никто, кроме германцев, начинала раздражать меня.

126

Я сижу на коне метрах в шестистах от каструма помпеянцев и вместе с ними наблюдаю, как из нашего выходят когорты и направляются по дороге в сторону Илерды. И наших врагов, и даже моих подчиненных увиденное вгоняет в непонятное. Они делают поспешный вывод, что Гай Юлий Цезарь отступает, и пытаются понять, что послужило причиной. Я знаю, что это не так, но не спешу разубеждать германцев. Пусть их реакции будут естественными. Это поможет ввести врагов в заблуждение.

— Будем прикрывать отступающих римлян? — спрашивает меня Сигимар.

Несмотря на жарищу, он в своей любимой безрукавке из волчьей шкуры. От обоих сильно разит зверем. У меня есть подозрение, что германский вождь и спит в безрукавке. Впрочем, от нее есть и польза — оводы и мухи, которых возле нас тысячи, если не миллионы, не в силах прокусить лохматую шкуру.

— Можно и так сказать, — уклончиво отвечаю я.

Сигимар достаточно умен и наблюдателен, улавливает по тону моего голоса, что знаю что-то, чего не знает он, поэтому переводит взгляд с меня на наши когорты и опять на меня, спокойного и уверенного, и делает вывод:

— Значит, Цезарь что-то задумал.

— У него всегда много идей, — улыбнувшись, произношу я.

— Он очень опасный противник, не чета другим римлянам, — делится германский вождь.

— Да, лучше воевать за него, чем против, — соглашаюсь я.

Несмотря на то, что я постоянно ссылаюсь на слова друида из-под Гадеса, сына которого якобы спас и за это получил нужную информацию, мои подчиненные уверены, что я и сам друид, правда, не великий, потому что их судьбы предсказывать не умею. Есть у них и объяснение, почему это скрываю: друид обязан быть друидом. Тебя могут выгнать из касты избранных, если лишишься способностей, или убить, если начнешь использовать их в корыстных целях, но самому уйти нельзя, тем более в гезаты. Друиды не воюют и даже не носят оружие. Они знают, кто и где может на них напасть, поэтому просто не идут туда, или где и как должны погибнуть, поэтому идут туда безоружными: от судьбы не отобьешься мечом.

Сигимар смотрит, как наши передние когорты поворачивают направо, и, разгадав замысел Гая Юлия Цезаря, произносит, ухмыльнувшись:

— Он собирается обойти этих римлян, — кивает на вражеский каструм, — и перекрыть им дорогу в горы! — После чего произносит риторический вопрос: — А успеет ли?! Этим ближе идти.

— А мы здесь зачем, как ты думаешь?! — выдаю я не менее риторический.

— Мы самые лучшие воины, поэтому нам поручают самые ответственные задания! — самодовольно восклицает германский вождь.

Вот за что я люблю германцев, так это за скромность.

Во вражеском каструме тоже поняли замысел Гая Юлия Цезаря. Они погалдели и затихли, будто впали в ступор. Наверное, никак не могли пережить такой большой облом. Уже решили, что враг бежит, что война выиграна, а вдруг оказалось, что все наоборот. Уныние продолжалось минут пятнадцать-двадцать, после чего завыли трубы, призывая к бою. Вскоре открылись ворота, ведущие в сторону гор, и начали выезжать всадники.

Я вытаскиваю вогнанное подтоком в землю рядом с Буцефалом, длинное и тяжелое копье, перекладываю его верхнюю часть влево от конской головы. Специально взял это копье для стычки с вражеской конницей. Германцам и римлянам такие длинные в диковинку, кажутся излишеством, я бы даже сказал придурью. Я им поведал, что это будет любимое оружие их потомков. Спорить не стали (все-таки друид) и посочувствовали потомкам.

Командует помпеянской конницей римский трибун в шлеме с пятью белыми страусовыми перьями, заметными издалека, высокими и пушистыми, похожими на букет больших цветов в вазе. Это чтобы подчиненные видели, где находится командир, и не удрали с поля боя раньше него. Стоит убить командира — и можно считать, что сражение выиграно. У меня шлем тоже лучше, чем у подчиненных, но издали вряд ли отличишь. Германцам во время боя не обязательно знать, где я. У них вождем себя считает каждый, поэтому сам решает, когда отступать, я ему не указ. Моя смерть, как и моя жизнь, никак не повлияют на ход сражения. У меня только одна привилегия — начать бой. Что я и делаю.

Скачу на вражеского командира. Разгонять Буцефала не спешу. Рядом с каждым германским всадником бежит пехотинец, держась на ногу напарника или конскую гриву. Надо, чтобы они не сильно запыхались, преодолев расстояние до врагов, сохранили силы для боя. Когда остается метров сто, пришпориваю коня и сильнее сжимаю правой рукой древко копья, уже опущенное и нацеленное в нижнюю часть туловища жертвы. Седел сейчас нет, поэтому нет и высокой передней луки, которая будет частично защищать рыцарей. Трибун прикрывается овальным красным щитом, на котором, как на штандарте, золотой краской написаны буквы «SPQR» (Senatus PopulusQue Romanus — Сенат и граждане Рима). Он не догадывается, что для моего копья, несущегося со скоростью километров двадцать в час и усиленного общей массой всадника и коня, этот щит — не преграда. Я направляю наконечник на щит напротив живота вражеского командира. Звук удара не слышу, чувствую только отдачу в правую руку, которая передается моему тело, и вижу, как жертва слетает со своего коня с такой легкостью и быстротой, будто пушинка, сдутая резким порывом ветра. Трибун на секунду застревает между двумя всадниками, стоявшими позади него. Их лошади шарахаются от удара — и тело, уверен, уже мертвое, потому что копье пробило щит, застряло в нем, но все же прижало к животу, в который вошло почти на всю длину наконечника, судя по крови на нем.

Древко не сломалось, поэтому перекидываю его нижнюю часть через голову Буцефала и роняю. После боя подберу. Все равно никто не утащит: слишком приметное. Следующим движением выхватываю из ножен саблю. Меня пытаются ударить спатой слева и справа. От первого удара закрываюсь щитом, второй отбиваю клинком сабли и сразу наношу ответный, отсекая незащищенную руку, густо покрытую короткими черными волосами. Раненого не добиваю, проталкиваю Буцефала вперед, чтобы дотянуться до следующего врага, который теперь чуть сзади меня пытается уколоть то ли коротким копьем, то ли длинным дротиком кого-то из германцев, орудовавших правее. Кривой клинок сабли врезается в недавно выбритый затылок ниже маленького кожаного шлема, напоминающего мисюрку. Алая кровь прыскает фонтаном из глубокой раны, мигом скрыв расколотую, светлую кость. Я подгоняю коня, чтобы дотянуться до кельтибера, который, развернув своего и расталкивая соратников, рвется в сторону ворот. Они тоже ворочают лошадей, желая смыться с этого опасного места, и не дают ему проехать. Вражеские всадники сдулись, как только приметный шлем их командира-римлянина исчез из поля зрения. Я догоняю этого труса и наношу рубящий удар по ближней левой ключице, первым делом рассекая кожаный ремень, на котором висел круглый щит из прутьев, обтянутых воловьей шкурой, а затем кожаную безрукавку, служившую доспехом. Видимо, парень из бедняков, собирался приподняться на службе у римлян, но так и погиб голодранцем.

Буцефал упирается грудью в крупы вражеских лошадей, мотает головой и, оскалив крупные желтоватые зубы, ржет тревожно и отказывается продвигаться вперед. Я не дотягиваюсь саблей до наездников, поэтому просто движусь в плотной массе, сжатый со всех сторон напирающими своими и удирающими чужими. Генеральный курс — ворота каструма. Из него выходили когорты, но всадники-кельтиберы вклинились в них, поломали строй. Напор наш был так силен, что враги перемешались и все вместе подались внутрь каструма. У меня появилось впечатление, что мы запихиваем в тюбик выдавленную зубную пасту. Не способные сдержать напор удирающих трусов, легионеры тоже развернулись и побежали в каструм. Следом за ними заскочили уцелевшие всадники и чуть не затолкали меня напирающие германцы.

Я развернул коня и, огибая плотную группу германцев, которые, еще не остыв от боя, размахивали спатами и копьями и вперемешку с руганью призывали врагов сразиться, как мужчины, поскакал к тому месту, где выбросил копье. Нашел его не сразу, потому что лежало под двумя трупами. Оба молодые юноши в кожаных куртках с короткими рукавами и кожаных шапках, похожих на ушанки. Тоже, видимо, крестьянские дети, решившие поискать удачу в римской армии. Лошадей им выдал Луций Афраний, реквизировав у богатых землевладельцев. Теперь землевладельцы останутся и без батраков, и без лошадей.

Пока германцы занимались сбором трофеев и креплением связок оружия и узлов с доспехами, одеждой и обувью на захваченных лошадей, помпеянцы получили, наверное, втык от отцов-командиров, оклемались немного и опять вышли из каструма, причем сразу из трех ворот. На этот раз первыми шли легионеры. Мы изобразили атаку на ближнюю когорты, заставили ее остановиться. К ней подтянулись другие, образовав фалангу. Мы вертелись перед их носом, обменивались оскорблениями и проклятиями, но не нападали. При всей своей воинственности погибать зазря германцы не желали. Да и незачем были эти жертвы. Голова колонны под командованием Гая Юлия Цезаря уже прошла траверз вражеского каструма. Даже если бы помпеянцы пошли к горам прямо сейчас, и им никто не мешал, большой вопрос, кто добрался бы к ущелью первым. Они не пошли, потому что сперва надо было разобраться с нами.

Мы промурыжили их еще часа полтора, пока наша колонна не достигла ущелья и не начала сходу строить там каструм. Всё, помпеянцам путь к отступлению перекрыт. Теперь им надо или прорываться с боем, или возвращаться к Илерде и сидеть там на голодном пайке, ждать помощь, которая приходить не торопилась. Мне кажется, Гнею Помпею было на руку, что Гай Юлий Цезарь застрял в Испании, и никакие легионы присылать сюда не собирается. Они пригодятся для вторжения на Апеннинский полуостров из Греции и Африки. Удивляюсь, почему старый полководец до сих пор это не сделал. Скорее всего, слухи о его полководческих талантах сильно преувеличены. Или сказывается возраст. Заваруху, в которую молодой встрянет сразу, старик предпочтет посмотреть со своего дивана, то есть с клинии. Оттуда лучше видно.

127

Одним из главных талантов Гая Юлия Цезаря я считаю то, что его подчиненные уверены, что он выполняет их пожелания, а не наоборот. Вот захотели легионеры побрататься со своими коллегами из вражеской армии — и главнокомандующий не стал возражать. А то, что он незадолго до начала этого процесса в своем шатре довольно громко произнес в присутствии старших командиров и меня в том числе, что было бы неплохо установить такие контакты и переманить вражеских воинов на свою сторону — это ведь не важно. Легионеры уверены, что все получилось стихийно, захотели — и наведались в гости к своим старым знакомым во вражеский каструм и привели гостей в свой, а потом уже Гай Юлий Цезарь не стал их ругать за самодеятельность. Поскольку у каждого старого солдата было по несколько знакомых среди помпеянцев и наоборот, дорога между двумя каструмами стала похожа на бульвар, по которому в обе стороны прогуливались группы легионеров. Мне заранее было приказано отвести германцев подальше от этой дороги, чтобы случайно не помешали инициативе масс.

Мы и не собирались мешать. Большая часть моих подчиненных отправилась в долину, расположенную по другую сторону горного хребта, чтобы посмотреть, насколько богаты живущие там аборигены. Меньшая на всякий случай осталась охранять лагерь. В последние дни у нас не было возможности продавать награбленное, поэтому накопилось много всякого барахла.

Братание продолжалось часов пять. Затем появился Марк Петрей с преторианцами и прекратил это безобразие. Попавшие ему под руку цезарианцы были убиты, а помпеянцы загнаны в каструм. Как позже рассказали нам перебежчики, Марк Петрей заставил всех поклясться, что не изменят присяге и не перейдут на сторону Гая Юлия Цезаря. Клятву скрепили кровью наших солдат, оказавшихся в то время во вражеском каструме, казнив их перед строем. Впрочем, не всех. Часть была спрятана друзьями и бывшими сослуживцами и ночью выведена за пределы каструма.

Узнав это, Гай Юлий Цезарь поступил наоборот. Всех помпеянцев, кто был в то время в нашем каструме, отпустили. Ушли не все. Остались не только солдаты, но и несколько центурионов, служившие под командованием проконсула в Галлии, и вожди местных племен, которых Луций Афраний держал при себе в роли заложников. Последним эта война аж никак не была интересна. Они тут же поклялись в верности Гаю Юлию Цезарю и отправились по домам, пообещав в случае надобности присоединиться к его армии, чтобы рассчитаться с Луцием Афранием, коварно заманившим их в гости и сделавшим заложниками.

Наши враги заперлись в каструме, который был расположен не возле реки. За водой ходили большими подразделениями, не меньше трех когорт, постоянно теряя людей, потому что мои германцы не зевали. С едой тоже была напряженка. Как рассказали перебежчики, с собой провианта взяли всего на семь дней, чтобы было легче идти. Поэтому теперь было трудно стоять на месте. В итоге из вражеской армии началось повальное дезертирство. Римляне и галлы переходили к Гаю Юлию Цезарю, который всех привечал, лузитаны и кельтиберы разбегались по домам.

Поняв, что скоро в осаде будет просто не с кем сидеть, Марк Петрей, принявший на себя командование армией помпеянцев, решил прорываться к Илерде, где были хоть какие-то запасы еды. В боевом порядке когорты вышли из каструма. В рассыпном строю их сопровождали германцы, конные и пешие, нападая всякий раз, когда была возможность. С небольшим отставанием за нами шла остальная армия под командованием Гая Юлия Цезаря.

Пройдя километров шесть-семь и потеряв пару сотен воинов, помпеянцы забрались на холм, что был возле дороги и вдали от реки, и начали сооружать каструм. Мы расположились ближе к реке. Всю ночь легионы простояли под оружием. Гай Юлий Цезарь был уверен, что противник попробует в темноте прорваться на более удобное место для каструма. Он переоценил полководческие таланты Марка Петрея. Утром, поняв это, проконсул приказал обносить вражеский каструм рвом и валом.

128

Мне показалось, что Рим не изменился с тех пор, как я был здесь в прошлую эпоху. Наверное, это не так, но я не заметил отличий. Для Гленна и Бойда, выросших в деревнях, этот город кажется чем-то мифическим, причем местом, где собраны все пороки и нет ни одной добродетели. Они уже бывали в Риме, когда, сопровождая Квинта Цицерона в его имение, заночевали в доме старшего брата, но тогда мы приехали под вечер и рано утром покинули город, поэтому не успели толком разглядеть. Высокие дома и толпы народа вгоняют моих помощников в тоску. Оба, оробев, жмутся ко мне, боясь, наверное, что это многолюдье засосет их и проглотит. И это при том, что сейчас мы в свите Гая Юлия Цезаря. Несмотря на то, что его официально назначили диктатором, проконсул, видимо, не уверен в своей безопасности, поэтому прихватил с собой верных и опытных воинов, как легионеров-эвокатов, так и конников, в том числе и меня с моими помощниками. Задержимся в столице Республики, как минимум, на несколько дней, так что Гленн и Бойд успеют обвыкнуться.

Осажденные в каструме помпеянцы сдались второго августа. Старшие командиры были тут же отпущены, а легионы расформированы, но не сразу. Точнее, тех, кто был родом с Иберийского полуострова — примерно треть — на второй день отпустили по домам, а остальные отпущены, когда пересекли реку Вара, отделявшую Ближнюю Испанию от Провинции. Значительная часть легионеров тут же поступила на службу в наши легионы. А что им оставалось?! На собственный участок земли и рабов они, скорее всего, не накопили, возвращаться к крестьянской жизни не хотели, устроиться телохранителем к какому-нибудь богачу не имели возможности, потому что богачей в тысячи раз меньше, чем отставных легионеров. Гай Юлий Цезарь объехал испанские провинции, расставил везде своих людей, после чего отправился к Массалии, которая сразу же сдалась. Город сделал это раньше, причем дважды. В первый раз, чтобы притупить бдительность осаждавших и потом сжечь осадные укрепления и орудия, во второй раз после того, как узнали, что Луций Афраний и Марк Петрей проиграли. Ждали только прибытия Гая Юлия Цезаря, чтобы сдаться лично ему. Догадывались, что за подлость будут жестоко наказаны осаждающей армией.

Эта кампания запомнилась мне многочисленными подпрыгиваниями и переобуванием в воздухе. Каждый хотел оказаться на стороне победителя, но не знал до последнего, кто это будет. Когда дела у Гая Юлия Цезаря шли хорошо — толпы прыгунов перебегали на его сторону, как только ухудшались — начиналось переобувание и бег в обратную сторону. Для гражданской войны это обычное дело, потому что победителя в ней не бывает. Таковым считают потерявшего меньше. Гай Юлий Цезарь старался избегать кровопролития, вот и выиграл.

Домус, точнее, вилла у него шикарная, что по отделке стен, что по количеству мраморных статуй, по большей части греческих, что по внутреннему убранству, что по размеру участка, который занимает. Не сильно преувеличу, если скажу, что на этой территории можно было бы построить каструм для легиона. Свои палатки мы поставили в саду. Там же вырыли и яму для естественных нужд. Уверен, что в следующем году сад даст хороший урожай, если, конечно, доживет до нашего убытия.

Караульную службу несли только легионеры, поэтому я со своими помощниками мог заниматься, чем хотел. Поскольку без меня выходить на многолюдные улицы Гленн и Бойд опасались, а очень хотели, они постоянно сопровождали меня. Да и мне с ними было спокойнее. В Риме народ хваткий, беспринципный и жестокий, все время надо быть начеку. Тем более, что решил разобраться с распиской, который остался у меня с прошлой эпохи. Возил его с собой на всякий случай. Если бы попал в плен, попробовал бы втюхать расписку малограмотным работорговцам. Теперь решил выяснить, может, она чего-то стоит не только для лохов?!

День был неприлично сухой и теплый для конца ноября, вот я и решил прогуляться по столице. Поскольку мы граждане Римской Республики и находимся на воинской службе, все трое вооружены, но не саблей и спатами, а гладиусами, которые меньше и удобнее при ходьбе. Само собой, у всех троих оружие висело слева, как положено офицерам. В Риме даже мальчишки знают, кто и как носит оружие, поэтому нам почтительно уступали дорогу, что на многолюдных улицах столицы было не так уж и просто. Мне, прошедшему школу московского метро в часы пик, было легко маневрировать, а вот моим помощникам эта способность пока не давалась. Гленн и Бойд постоянно налетали на прохожих. Те, отойдя на безопасное расстояние, материли вслед.

У меня были сомнения на счет того, были ли потомки у Магона Карфа, живы ли они и занимаются ли тоже ростовщичеством на Римском форуме, как их предок, поэтому спросил у старьевщика, торговавшего с циновки на обочине перед входом на форум — типа с таким жуликоватым лицом, что я бы поостерегся покупать у него что-либо:

— Мой дед когда-то давно имел дело с ростовщиком по имени Магон Карф. Сам он, наверное, уже умер, но, может, его сын или внук занимается этим делом?

— Кто ж не знает Карфов?! — воскликнул он, скривив небрежно выбритое, узкое и смуглое лице так, будто откусил пол-лимона. — То еще отродье, что отец, померший недавно — туда ему и дорогу! — что сын! Их деда я не знал, может, он получше был, хотя вряд ли, но с его внуком лучше не связываться! Обойди его контору стороной, иначе уйдешь от него не просто голым, а еще и шкуру сдерет! Ему половина Рима должна!

— Я из второй половины! — произнес я насмешливо. — Его дед задолжал моему деду.

— Ха-ха! У него получишь, жди! — прокаркал старьевщик.

— Где его найти? — спросил я, не желая отступать.

— Прямо и потом направо. Двухэтажная контора в самом центре форума. Возле двери охранник. Там больше ни у кого нет охраны, не ошибешься! — ответил он.

Контора ростовщика напоминала низкий прямоугольный донжон. Первый этаж был сложен из обтесанных камней, второй — из кирпича. Входная дверь из толстых дубовых досок, скрепленных железными полосами и с «кормушкой», открываемой внутрь, в верхней половине, расположена в правой части длинной стороны строения. Перед дверью каменное крыльцо в две ступеньки, над которым деревянный навес. Окна — три на первом этаже и четыре на втором — высокие и узкие, ребенок не протиснется, скорее, бойницы для лучников, закрыты деревянными жалюзи. На крыльце под навесом сидел на трехногой табуретке охранник — еще крепкий мужик лет сорока семи. Служба накладывает неизгладимый отпечаток, и мой наметанный взгляд сразу определил, что это бывший воин, скорее всего, легионер. Впрочем, воины бывшими не бывают, с этим призванием рождаются и умирают. Ему не надо было иметь наметанный глаз, а хватило одного взгляда на оружие, чтобы понять, что мы друзья по счастью.

— Где служил? — поинтересовался я.

— Последние два года в восьмом легионе в Галлии, — ответил он. — Ты тогда командовал турмой в одиннадцатом.

— Не помню тебя, — признался я.

— Я помню его, — вмешался Гленн. — Хотел отнять валежник, который я в лесу собрал.

Охранник внимательно вгляделся в моего помощника и выдал, осклабившись:

— А ты повзрослел с тех пор!

— Хозяин здесь? — остановил я намечавшуюся перепалку.

— А где же ему быть?! — насмешливо гмыкнув, ответил охранник. — Он здесь днюет и ночует.

— Надо поговорить с ним, — сказал я.

— Может зайти вместе со мной только один человек и без оружия, — сообщил бывший легионер. — Или оставляй гладиус своим клиентам, или жди здесь, позову хозяина.

— Зови, — выбрал я.

Охранник два раза стукнул кулаком в дверь и крикнул:

— Магон!

Ждать пришлось минуты три. Если бы не спокойствие охранника, я бы решил, что его не услышали. Затем за дверью послышались тихие шаги, лязгнул железный засов и открылась «кормушка», в прямоугольной рамке которой появилось лицо мужчины лет сорока, густо заросшее черными курчавыми волосами, с носом-бульбой, словно поклеванным воробьями. Я даже подумал, что это тот самый Магон Карф, которому пятьдесят девять лет назад дал деньги в рост, и что он, как и я, путешествует по эпохам.

— Что надо господам военным? — спросил он хрипловатым голосом, не таким, какой был у его предка.

— Получить свой вклад, — ответил я на финикийском языке, чтобы проверить свои подозрения.

— Что-что? — не понял ростовщик.

Или он очень хороший актер, или действительно не знает язык своих предков.

Я повторил на латыни и добавил, показав расписку:

— Мой дед дал твоему деду или прадеду деньги в рост. Хочу получить их с набежавшими процентами.

— Не морочь мне голову! — сердито бросил он. — Меня таким способом не проведешь!

— Я слишком важный человек — префект конницы на службу диктатора — чтобы заниматься мошенничеством, — важно произнес я. — Вот расписка твоего предка с его печатью.

Я развернул ее и поднес к «кормушке» настолько близко, чтобы Магон Карф смог прочитать. В отличие от большинства римлян, читать и считать он должен был уметь. Судя по тому, как округлились черные выпуклые глаза, ростовщик признал почерк и печать своего предка.

Это не помешало ему заявить:

— Подделка! Меня такой не проведешь!

— Врешь, морда карфагенская! — произнес я. — Расписка настоящая, по твоим глазам было видно!

— Не знаю, что ты там увидел, а я платить не буду по этой вот подделке, которая не мной выдана! — упрямился он.

— Она выдана твоим отцом или дедом, и ты за них в ответе, потому что получил свое дело в наследство, поэтому вернешь взятые в долг деньги, — настаивал я. — Иди тебе закон Цезаря не указ?

От вновь испечённого диктатора ждали, что он разрешит не возвращать долги кредиторам. За время гражданских войн появилась милая традиция отменять долги. Мол, брали в тяжелое военное время. А то, что кредиты в большинстве случаев расфинькивали на пиры и прочие удовольствия, так это тоже последствия войны. Поскольку Гай Юлий Цезарь в данный момент долгов не имел и до этого всегда расплачивался с кредиторами, эту традицию он нарушил. В последнее время сильно вырос процент по займам, потому что из-за невозврата долгов никто не хотел кредитовать, и деловая жизнь сильно просела, что сказалось на поступлении налогов, а диктатору нужны были деньги на войну с Гнеем Помпеем. И это при том, что существовал закон, по которому гражданам не разрешалось иметь налички больше, чем шестьдесят тысяч сестерциев. Богачи предпочитали оказаться под следствием за хранение излишнего количества денег, чем потерять их. Гай Юлий Цезарь назначил третейских судей, которые должны были изымать имущество должника, оценивать по довоенным ценам и расплачиваться с кредиторами. Это моментально взбодрило торговлю и производство.

— Сначала тебе придется доказать в суде, что кто-то из моих предков брал у твоего деда деньги в рост! Уверен, что у тебя найдутся свидетели! — насмешливо бросил он.

Мы оба знали, что суды в Римской республике — та еще деньговыжималка, ненасытная и медленная. Влетим оба, но я больше. Даже если через несколько месяцев отсужу свое, все деньги уйдут на взятки, без которых не выиграешь, и на адвоката, без которого их не возьмут. Я выбрал более простой вариант.

— Гленн, иди к легионерам, скажи, что тут нашелся ростовщик, который не хочет возвращать вклад. Пусть приходят с оружием и прихватят бревно, чтобы выбить дверь, — приказал я и добавил для стимула: — Говорят, у него тут полные сундуки золота и серебра. Я заберу свое, а они — что найдут.

— Преторианцы не позволят тебе ворваться в мой дом! — высоким, срывающимся голосом воскликнул Магон Карф и в свою очередь приказал охраннику: — Тит, позови их! Скажешь, я угощу потом!

— Ты думаешь, они будут сражаться с личной охраной диктатора за чашу вина, которую ты посулил?! — с издевкой поинтересовался я. — Уверен, что они присоединятся к нам и помогут выпотрошить тебя!

— Ты самозванец! Никто тебе не поможет! — привел он следующий аргумент.

Ростовщику возразил его же охранник:

— Хозяин, я его знаю. Он действительно префект конницы у Цезаря.

Услышав это, Магон Карф захлопнул «кормушки» и, судя по топоту ног, убежал вглубь дома.

— Теперь заплатит, подожди немного, — уверенно заявил Тит. — Ему надо время, чтобы привыкнуть к мысли, что придется расстаться с деньгами, — и добавил с издевкой: — Уж очень любит их!

Надо же, какой нежный ростовщик пошел! Ему бы в поэты!

— Гленн, возвращайся! — крикнул я своему подчиненному, который ушел недалеко, потому что долго протискивался сквозь толпу зевак, которые собрались послушать мои разборки с ростовщиком.

Судя по блеску в глазах зевак, они были не против поучаствовать в выбивании долга у Магона Карфа. Скорее всего, тоже думают, что контора заполнена сундуками с монетами. Или хотят забрать свои и чужие долговые расписки и последние потом уступить должнику со скидкой. Рим — столица не только Республики, но и должников, так что предположение старьевщика, что полгорода в кабале у Магона Карфа, может быть близко к истине.

Ждать пришлось минут двадцать. За это время мы вспомнили войну в Галлии, и я рассказал о войне в Испании. Оказывается, все мужское население столицы с интересом следило за перипетиями ее. Мне даже рассказали, как должен был поступать Гай Юлий Цезарь, чтобы выиграть войну быстрее. Чем дальше от поля боя, тем умнее полководцы…

За разговорами я не услышал шаги, обернулся к двери только тогда, когда заскрипела, открываясь, «кормушка». У Магон Карфа было такое выражение лица, будто узнал о смерти единственного сына.

— Давай расписку и получай свои деньги, — потребовал он. — Под одну тридцатую годовых тебе набежало на тысячу сестерциев вклада еще триста тридцать три.

— Ты неправильно подсчитал, — возразил я. — Вместе с процентами, набежавшими за пятьдесят девять лет, ты должен мне шесть тысяч девятьсот восемь сестерциев или тысяча семьсот двадцать семь денариев. Это если не считать до тысячных долей процента. Я готов скостить двадцать семь денариев, если отдашь деньги быстро.

Вычислять сложные проценты меня научили венецианские купцы в четырнадцатом веке. Как я догадался по удивленному взгляду ростовщика, он тоже умел это делать, но явно не ожидал таких способностей от тупого вояки.

— Кто тебе это сказал?! — с наигранным возмущением воскликнул он.

— Сам подсчитал. Могу повторить при тебе, — ответил я и добавил информацию, которая объясняла мои незаурядные таланты: — У меня мать гречанка. Она позаботилась о том, чтобы я получил хорошее образование.

Как говорили римляне еще в прошлую мою эпоху, когда в греческой семье рождается мальчик, в финикийской плачут. Эти два народа сейчас главные конкуренты в торговле, кредитовании и жульничестве, что есть квинтэссенция первых двух процессов, причем греки лидируют, благодаря склонности к авантюрам. Впрочем, сейчас словом квинтэссенция обозначают пятую, божественную материю после воздуха, огня, воды и земли.

— Мне надо пересчитать, проверить, — произнес печально Магон Карф и захлопнул «кормушку».

Мне пришлось подождать еще с полчаса, после чего в обмен на расписку получил из «кормушки» тысячу семьсот серебряных денариев. Обычно большие суммы отдают вместе с кожаным кошелем. С Магоном Карфом такой номер не прошел, пришлось ссыпать монеты в сумку, которую захватил Бойд, чтобы приобрести на форуме лакомств. Бравый вояка — жуткий сладкоежка.

После чего я угостил зевак вином, купив полную амфору у ближайшего торговца, и заказал еще одну с доставкой на виллу диктатора. К моему удивлению, вино у Гая Юлия Цезаря нам выдавали препаршивейшее, тухлую кислятину. Наверное, его кастелян сбагривал охранникам купленный за бесценок неликвид.

Задерживаться на форуме мы не стали. С такими большими деньгами здесь, в толпе, можно запросто исчезнуть бесследно даже среди бела дня, не поможет и оружие. По пути на виллу я прикинул, что было бы, если бы за вкладом пришел простой воин или даже судовладелец средней руки? Меня, скорее всего, просто послали бы, а если бы начал судиться, пришили. Как мне говорили римляне, в столице могут убить за десяток денариев, а если повезет, то и за один.

129

Гай Юлий Цезарь пробыл в Риме одиннадцать дней. За это время он избрал себя консулом в паре с Публием Сервилием Исавриком, после чего сложил полномочия диктатора, принял несколько важных законов и раздал бесплатно хлеб голодранцам, чтобы и дальше поддерживали его. Никто на жизнь свежеиспеченного консула не покушался, так что зря мы приперлись в столицу вместе с ним. Затем Гай Юлий Цезарь отправился вместе с армией в Бриндизиум, чтобы переправиться на Балканский полуостров, где сейчас находился Гней Помпей.

Я прикинул, что за один раз переправить такое большое количество людей, животных и грузов не получится, слишком большой флот потребуется, которого у консула нет, отпросился на несколько дней, чтобы навестить семью, оставить дома накопленное непосильным грабежом. Меня сопровождали Гленн с Бойдом. Им тоже не терпелось вернуться к женам и похвастаться трофеями.

Дома меня ждала другая война. Синни и Тили от скуки начали выяснять отношения. К моему приезду боевые действия проходили с переменным успехом. Рабы, разделившись на два лагеря, причем не по национальному признаку, принимали активное участие. Из-за этого работы были заброшены, урожай собран никудышный. Я надавал обеим. Это лучший способ примирить двух баб. Теперь у них был общий враг, а это сильно сближает.

Достигнутого ими перемирия как раз хватило на то, чтобы я вспомнил и претворил в жизнь опыт, приобретенный в предыдущую эпоху. В паре километрах от моего имения продавали другое, немного меньшее. Хозяин был отъявленным сторонником Гнея Помпея, поэтому хотел перебраться на жительство в Рим. На вопрос, почему не на Балканы, посоветовал мне быть логичнее. Обычно такое говорят те, кто с логикой не дружит. В наказание за совет я снизил цену на треть и уперся рогом: или за столько, или давай, до свиданья! И добился своего. Теперь буду знать, что это лучший способ вести дела с излишне логичными людьми. Во второе имение я переселил Тили с дочерью Селмой, сыном Квинтом и поддерживающими ее рабами. Пришлось докупить инвентаря, скота, птицы и рабов, чтобы всего хватало на оба имения. Если скот и инвентарь пришлось поискать, то с рабами проблем не было. В Египте случилась очередная заваруха, и оттуда толпами везли проигравших и попавших под горячую руку. Уверен, что после моего отъезда жены начнут ездить друг к другу в гости. Чтобы поругаться. Если муж воюет, то и жены не должны знать покоя.

В Бриндизиум мы отправились через шестнадцать дней. Я предполагал, что к тому времени на Балканы переправится вся или почти вся армия, и нам придется добираться на попутной галере. В моем сознании Адриатическое море — это всё еще тихая и спокойная лужа. Постоянно забываю, что для галер она может быть опасным местом, особенно зимой. К нашему приезду переправилась только одна партия, большая часть армии. За второй суда вернулись за день до нашего приезда, причем около тридцати были захвачены врагами. Теперь наш флот ждал погоды на этом берегу моря.

Я думал, что германских всадников Гай Юлий Цезарь переправит в последнюю очередь, потому что лошади занимают много места, но недооценил консула. Он, видимо, решил, что каждый день пребывания моих подчиненных на Аппенинском полуострове наносит столько ущерба Римской республике и его собственной репутации, что лучше переправить их на противоположный берег как можно быстрее. Что и было сделано. Наверное, сейчас германцы грабят окрестности города Орика, в котором по последним сведениям находился Гай Юлий Цезарь.

Мы прождали еще восемь дни, пока не установилась хорошая погода. Еще во второй половине предыдущего дня стих ветер и выглянуло солнце. Рано утром галеры самого разного размера, военные и торговые, палубные и беспалубные, были заполнены легионерами, «артиллеристами», обозниками, а также верховыми и вьючными лошадьми, волами, мулами и ослами. Осадные орудия и запасы продовольствия были погружены заранее. После чего флот под командованием легата Фуфия Калена отправился в путь.

Меня и моих помощников вместе с лошадьми разместили на тридцатишестивесельной беспалубной торговой галере. Шкипером был пожилой грек со смуглой кожей, приплюснутым носом и черными курчавыми волосами. Кто-то из его предков явно был негром. Время от времени он громко и продолжительно орал на своих матросов и гребцов. Дальше слов дело не шло, поэтому экипаж не обращал на эти крики внимание. Море было спокойным, светило солнце, и я был уверен, что во второй половине дня высажусь неподалеку от города Орик, где сейчас находится армия Гая Юлия Цезаря и он сам. Не тут-то было! Часа через три плавания мы встретили либурну, которая налегке летела к нам. На ней привезли письмо Фуфию Калену от Гая Юлия Цезаря с сообщением, что весь балканский берег моря патрулирует сильный вражеский флот, который поджидает нас, поэтому нам было приказано вернуться в Бриндизиум. Консул сообщит, когда ситуация улучшится, тогда и переправимся. После чего наш флот лег на обратный курс.

Я понял, что ждать придется долго, поэтому снял в Бриндизиуме комнату у пожилой вдовы, чтобы не мерзнуть в палатке в каструме. Это была небольшая коморка, в которой помещалась низкая деревянная кровать и вдоль правой стены был неширокий проход. Входную дверь заменяли две полосы старой воловьей шкуры. За небольшую доплату хозяйка холодными ночами ставила в моей комнате у входа жаровню с коптящими, древесными углями, из-за чего мне постоянно снились пожары. Дюрис спал вместе с рабами хозяйки, пожилой семейной парой, своими соплеменниками.

Почти месяц прошел спокойно, а потом возле Бриндизиума появился вражеская эскадра под командованием Луция Скрибония Либона, дочь которого была замужем за сыном Гнея Помпея. Видимо, не дождавшись нас у балканского берега моря, враги решили, что надежнее будет стеречь у апеннинского. Они расположились на острове напротив бухты, перед этим захватив несколько торговых судов, шедших в Бриндизиум. На их беду на острове были проблемы с пресной водой, благодаря чему моя жизнь стала интереснее, а то уже подумывал отпроситься домой на пару недель.

130

Ветер дует юго-восточный, со стороны Африки, но такой промозглый, будто с заснеженных вершин Альп. Я прячусь от него за широким, в пару обхватов, буком, тонкая гладенькая серая кора которого будто покрыта испариной. Кстати, люди сейчас, что деревенские, что горожане, когда говорят о дереве, обязательно указывают породу. Просто дерево для них не существует. Даже слово «деревья» употребляют для обозначения группы из разных пород. Бук считается очень полезным. Древесину, которая легко гнется, если распарить, используют для изготовления мебели, музыкальных инструментов. Из орешков давят масло, которое используют и в пищу, и на заправку светильников, или так едят их, перемолов и добавив в пшеничную муку, благодаря чему выпечка приобретает приятный привкус, или, предварительно обжарив, щелкают, как семечки подсолнуха, причем процессы настолько похожи, что я, увидев впервые, подумал, что Колумба опередили. Даже тонкая кора идет в дело: германцы используют ее вместо папируса. Я видел у некоторых своих подчиненных висевший на гайтане амулет из свернутой в трубочку коры бука с рунами, нацарапанными шаманом.

Метрах в ста пятидесяти от меня на берег вылезла носом вражеская либурна. Матросы скинули сходню, по которой спускаются другие члены экипажа с разного размера емкостями для набора воды, а за ними легионеры с малыми щитами. Довольно широкий ручей впадает в море метрах в десяти левее судна. Вода в нем очень вкусная. У нее всего один временный недостаток — холоднющая, аж зубы ноют. Видимо, такого же хорошего мнения о ней и помпеянцы. Они приплыли сюда в третий раз. Первые два мы им простили, потому что не были уверены, что выберут именно этот ручей.

Я достаю из-за пазухи сухую тетиву, неспешно надеваю на лук. Он тихо поскрипывает, неохотно сгибаясь. Давно не стрелял из него по людям. Поправляю зекерон. Вынимаю из колчана стрелу. Древко сухое и отшлифованное, без шероховатостей. Упругое оперение из гусиных перьев словно бы возмущенно фыркает, когда провожу по нему пальцем. Долго жду, когда повернется ко мне спиной центурион в шлеме с поперечным гребнем из конских волос, покрашенных в темно-красный цвет. Натягиваю тетиву. Лук опять скрипит, но теперь уже звонче, радостнее, что ли. Шлепок тетивы по кожаному наручу на левой руке — и стрела, тихо шурша, улетает к цели. Один из легионеров, стоявший лицом ко мне, замечает ее, кричит командиру об опасности. Его предупреждение лишь на доли секунды опережает стрелу, которая, пробив кожаный доспех, влезает в тело в районе левой лопатки. Центурион отшатывается вперед, делает полшага, чтобы удержать равновесие, после чего, прижав руки к груди, наверное, в том месте, где вылез наконечник стрелы, плавно оседает на землю.

Вслед за моей стрелой вылетает еще с сотню других. Это критские лучники на службе у Гая Юлия Цезаря. Им на помощь, выскочив из леса на открытое пространство, приходят с полсотни болеарских пращников. Последних наняли массалийцы для защиты своего города. Когда Массалия была сдана, болеарцы получили расчет у своих предыдущих нанимателей и перешли на службу в нашу армию. Сейчас они убивали своих бывших союзников. Может быть, с кем-то из приплывших на либурне вместе выпивали в осажденном городе, из которого смогла сбежать большая часть судов. Только бизнес, ничего личного.

Тех, что были на берегу, мы выкосили быстро. Точнее, кого-то убили или ранили, а остальные просто попадали ниц, сделав правильный выбор между смертью и пленом. Оставшиеся на либурне попрятались, перебрались в кормовую часть, создавая дифферент на корму. Гребцы зашевелили веслами, пытаясь оттолкнуться от дна, сдвинуть носовую часть судна в воду. Ничего не получалось, потому что сдуру или от нежелания мочить ноги в холодной воде слишком далеко высунулись на сушу. К тому же, часть лучников и пращников заскочила в море, а дно было пологое, и схватилась за весла, не давая ими работать, пытаясь отнять. Гребцы тянули на себя. В итоге началась почти детская возня.

Я подошел к сходне, которую не успели убрать, и крикнул:

— На либурне, сдавайтесь! Убивать не будем! Если не сдадитесь, поднимемся на борт и перебьем всех!

Мне пришлось повторить заманчивое предложение еще два раза, пока с судна кто-то, имевший сиплый голос, не прокричал в ответ:

— Поклянись богами, что не убьете!

— Клянусь сразу всеми римскими богами! — запросто выдал я.

Мы действительно не собирались убивать пленных, потому что Гай Юлий Цезарь запретил. В этом он сильно отличался от наших врагов, которые никого не щадили. Поэтому нам сдавались легко и быстро, а им — очень редко. Правда, если что-то пойдет не так и пленных все-таки придется ликвидировать, спроса с меня, безбожника, никакого.

— Гребцы и матросы остаются на либурне, а все воины без оружия и доспехов спускаются на берег по одному! — приказал я.

Ждать пришлось минут пять. Предполагаю, что снимали доспехи. Затем по сходне начали спускаться легионеры и стрелки. Последние, включая катапультистов, все были перегринами. Вспомнил себя в этой роли. Тоже, наверное, имел бы кислую рожу, если бы так влип. К тому же, когда стоишь без доспехов и оружия перед оснащенными врагами, чувствуешь себя даже нелепее и уничижительнее, чем голый перед одетыми. Их было тридцать девять человек. С учетом погибших явный недокомплект. Так что слухи о том, что все моряки верят в победу Гнея Помпея, явно распускаются им самим и его холуями. В армии потенциального победителя не бывает свободных мест на таких должностях, где риска мало, а к ним сейчас у помпеянцев относились все флотские, потому что у нас военных галер практически нет, о морских сражениях можем только мечтать.

Пленных вояк я отправил в Бриндизиум по суше под охраной пращников, которыми командовал Бойд, а сам с лучниками поплыл на либурне. Кормчий погиб, зачем-то спустившись на сушу сразу по прибытии, так что командовать судном пришлось мне. Матросов я загнал под палубу, чтобы кому-нибудь из них не пришли в голову дурные мысли при виде двух квадрирем, которые лежали в дрейфе между островом и входом в бухту. Видимо, командующий помпеянской эскадрой Луций Скрибоний Либон был уверен, что грозные, но не очень быстрые суда устрашат нас, отобьют охоту выходить в море.

Так мы и не собирались выходить, а очень даже наоборот. Я сперва направил либурну к острову. Идти надо было против ветра, парус не поставишь. Отдохнувшие гребцы размеренно работали веслами, опасливо поглядывая на наших лучников, большую часть которых я тоже загнал под палубу, чтобы не вызвали подозрение у экипажей квадрирем и заодно избавили пленных от искушения взбунтоваться. Я предупредил, что в случае чего гребцы и матросы погибнут первыми.

Мы без проблем прошли мимо ближней квадриремы, примерно в кабельтове от нее. Какой-то тип в кольчужном доспехе, но без шлема, скорее всего, центурион, помахал рукой и что-то крикнул, вроде бы поздоровался. Я помахал в ответ и показал жестами, что не слышу. Пришла мысль, что, если бы знал, что так хорошо получится, захватил бы с собой абордажную партию и напал на эту квадрирему. Пока вторая поняла бы, в чем дело, и пришла на помощь, мы бы уже заходили с призом в бухту. Миновав ближнюю и направившись якобы в сторону дальней, вышли на траверз входа в бухту и резко повернули в ту сторону. Мы уже были в паре кабельтовых от безопасного убежища, когда на обеих квадриремах опустили весла в воду. Гребли в нашу сторону не долго. Поняв, что все равно не догонят, выругались, наверное, и опять замерли с закрепленными параллельно воде веслами, напоминающими крылья стрекозы.

131

Легат Марк Антоний, который сейчас командует войсками в Бриндизиуме, напоминает мне Децима Юния Брута. Он такой же хороший исполнитель, почти полностью лишенный инициативности в делах, и не менее отъявленный сластолюбец, умеющий сделать свою жизнь максимально приятной в любой обстановке, в самых тяжелых условиях. Спартанец из него не получился бы даже под угрозой смертной казни. Он умеет поладить с любым, но при этом имеет кличку «Бык с соломой на рогах». Римляне привязывают к рогам бодливых быков солому или сено, чтобы все видели, что ждет неосторожных, поэтому такую кличку дают мстительным людям, жестко отвечающим на каждую нападку на себя. Двоякость написана и на лице Марка Антония: оно холеное, принадлежащее человеку, который никогда не знал ни в чем недостатка, и при этом кислое, словно, откусив сразу половину лимона, теперь медленно-медленно пережевывает с продолжительными паузами, наслаждаясь каждым оттенком кислоты. Речи его многословны, и потому часто заключительная часть бывает далека от вступительной и даже прямо противоположной. При этом легат отчаянно, как и большинство жителей Средиземноморья, жестикулирует, повернув ладони к слушателю тыльной стороной, будто хочет похвастаться ухоженными ногтями. Злые языки утверждают, что легат возит с собой раба, который только и занимается его ногтями.

Квартировал Марк Антоний в самом лучшем доме города у богатого судовладельца, дела которого из-за блокады замерли. Принял меня в саду, расхаживая по узкой тропинке, выложенной каменной плиткой, темно-серой и светло-серой, в произвольном порядке, между голыми кустами вроде бы роз и еще каких-то цветов, название которых у меня постоянно вылетает из головы, может быть, потому, что они без шипов. Мне приходилось шагать за легатом, выслушивая продолжительные монологи. Когда он доходил до каменного забора высотой метра четыре и разворачивался, я уступал дорогу, отшагивая в кусты и стараясь не попасть в розы. Марк Антоний останавливался, давая мне время сделать это, и замолкал даже на середине фразы, будто говорить мог только на ходу. Руки, повернутые ухоженными ногтями ко мне, тоже замирали.

После чего проходил мимо меня, возобновив речь:

— Так ты говоришь, сможем пополнить свой флот? Это хорошо. Это очень хорошо! Нам нужны галеры, особенно квадриремы. Они очень вместительны. При желании на каждой можно перевезти целую когорту и даже больше. Но ведь у тебя может и не получится. Тогда мы зря потеряем людей, а может быть, и свои галеры. У нас и так мало их. Потеря даже одной нежелательна. Я думаю, нам не стоит рисковать.

— Цезарь всегда прислушивался к моим советам в вопросах, которые касались морских дел, — привожу я последний аргумент.

— Да?! — произнёс удивлено-радостно Марк Антоний, после чего, достигнув домуса, развернулся, подождал, когда я сомну еще один куст, и, оставшись на месте, продолжил насмешливо: — Я был уверен, что он знает всё и ничьих советов не слушает! Хотя в том, что касается вкусной пищи, он всегда спрашивал мое мнение. — Счастливая улыбка на несколько мгновений сгоняет кислоту с его лица. — Ладно, делай, что задумал. Я прикажу, чтобы тебе выделили галеры, лодки и людей, — и опять зашагал по тропинке, теперь уже один.

Захваченная нами либурна была куплена Марком Антонием на нужды армии примерно за треть ее цены. Точнее, именно столько денег он выдал наградными тем, кто участвовал в операции. Плюс проданное купцам по дешевке оружие и доспехи. В итоге я, как командир, получил десятую часть от общей суммы — почти три тысячи денариев. У меня сразу появилось желание захватить квадрирему, а лучше две или три. После нашего дерзкого налета у входа в бухту теперь дежурило сразу пять вражеских судов, так что было, из чего выбирать. Оставалось собрать и оснастить плавсредства и навербовать и обучить людей. Чем я и занялся.

От добровольцев, желавших стать немного богаче, отбоя не было. Труднее дело обстояло с лодками. Я нашел и реквизировал на нужды армии всего десятка четыре. Это были в основном рыбацкие, рассчитанные всего на три-пять человек, и лишь шесть купеческих баркасов десятка на два-три каждый. Для всех по моим указаниям изготовили лестницы с упорами, чтобы могли взобраться на более высокий борт квадриремы, и, вспомнив опыт казаков, фашины из соломы, чтобы прикрывались от вражеских стрел и камней. Я потренировал добровольцев на имевшейся у нас триреме. Во время учений получалось легко и просто.

Операцию начали рано утром. Трофейная либурна, которая одним своим видом должна была разжечь желание отомстить, под моим командованием вышла из бухты и начала маневрировать неподалеку от входа. Якобы мы отрабатывали греблю. Выглядело все вполне правдоподобно, потому что гребцы по большей части были непрофессионалами, набранными из добровольцев, и постоянно сбивались с ритма, цеплялись своими веслами за соседние, из-за чего либурна выписывала на водной глади каракули.

С вражеских судов понаблюдали минут пятнадцать, поняли все так, как нам требовалось, после чего кинулись в атаку. Заметив это, либурна повернула в сторону бухты и начала торопливо и постоянно сбиваясь, грести к ней. Получалось у нас очень плохо. Настолько плохо, что в полукабельтове от входа в бухту первая квадрирема настигла нас. Грамотно пройдя вдоль нашего правого борта, она сломала несколько наших весла и погасила свой ход настолько, что двигалась всего лишь чуть быстрее либурны. Несколько матросов зацепились длинными баграми за наш планширь и принялись подтягиваться. Другие разворачивали в нашу сторону «ворона», рядом с которым стояли легионеры, готовые переправиться на либурну, а у левого борта — стрелки, готовые поразить любого, кто появился на ее палубе, к тому моменту опустевшей.

Я находился в кормовой части трюма либурны возле отверстия для весла, через которое пытался отслеживать обстановку. Обзор был, мягко выражаясь, скверный. Я хорошо видел часть борта квадриремы, вымазанный черной смесью на основе битума, который привозят с Ближнего Востока. В одном месте покрытие было содрано практически до досок, наверное, одним из наших весел, которое неумелые гребцы не успели втянуть внутрь. За что и поплатились. Весла перед тем, как сломаться, хорошенько наломали костей и нанесли ушибов тем, кто их держал, и соседним гребцам — отомстили за свою гибель. Нескольким раненым сейчас оказывали помощь в трюме. Зато слышал я всё прекрасно. Тем более, что звуки знакомые: команды матросам, скрип талей, грохот при ударе клюва «ворона» о палубу, топот ног легионеров, перебегающих на либурну…

Услышал и протяжный вой буцины, которая словно пародировала умирающего быка. Доносился он не с квадриремы, а с одной из наших лодок, стаей приближавшихся к вражескому судну. Уверен, что и помпеянцы услышали ее и заметили, что мелочь пузатая собирается атаковать их самих, пока атакуют либурну, и отнеслись к этому всерьез: судя по крикам, отзывают легионеров на квадрирему.

— Выходим наверх! — скомандовал я и, прикрывшись щитом, первым поднялся по трапу на главную палубу.

В носовой части либурны возле «ворона» стояли десятка два вражеских легионеров. Наверное, их оставили присматривать за, как они решили, захваченным судном. Мое появление, как и следовавших за мной воинов, скорее, удивило вражеских легионеров, чем испугало. Видимо, и стрелки перешли на противоположный борт квадриремы, а катапультисты направили в ту сторону свои орудия, чтобы встретить наши лодки, потому что никто не выстрелил в нас, что было бы для нас не очень хорошо и даже прескверно. С такого расстояния от стрелы из катапульты не спасет никакой доспех и щит вместе взятые. Вражеские легионеры быстро построились в три шеренги, последняя неполная, от борта до борта, образовав стену щитов. Мои подчиненные тоже построились вслед за мной, но, как я их научил, строем «клин». Римляне хорошо умеют сражаться стенка на стенку и против неорганизованной толпы. Посмотрим, как поведут себя против непривычного построения.

То ли маленькая площадка для боя, то ли, что скорее, сработала привычка действовать по шаблону, однако наши враги пошли на нас привычным строем, не попытались охватить с флангов, чего я опасался, потому что не был уверен, что стоявшие за мной не последуют их примеру, не перестроятся в линию. Напротив меня был старый вояка. Я видел его прищуренные от напряжения глаза, глядящие из-под низко, по брови, насунутого шлема из бронзы и поверх окованной железом, верхней кромки щита. Они следили за моей саблей, которую держал острием вперед, будто собираюсь орудовать ей, как гладиусом. Мы сходились, понимая, что для одного из нас этот бой будет, скорее всего, последним. Каждый надеялся, что не для него. У меня для этого оснований было больше на те несколько сантиметров, на которые сабля длиннее гладиуса, и на ее прочность.

Я сделал выпад, будто собираюсь уколоть в левый глаз. Легионер приподнял щит ровно настолько, чтобы острие попало в железную оковку. Этот навык вырабатывается годами. Ошибся хотя бы раз — погиб или стал калекой. При этом на короткий миг, пока не услышит звук удара, враг теряет меня из вида. Я тоже применяю навык, отработанный годами — останавливаю острие клинка в паре сантиметрах от щита, после чего поднимаю его и наношу рубящий удар по шлему, короткий и резкий. Булат с неприятным скрежетом разрубает железо над левым виском, где нет защитного наполнителя из овечьей шерсти. Удар получился не смертельный, хотя есть шанс, что проломил череп, зато заставил помпеянца опустить щит. Такова натура людей — увидеть, как им сделали больно. Вот тут-то я и наношу колющий удар в прищуренный левый глаз с черным зрачком, расползшимся на всю радужку. Острие влезает сантиметров на пять. В то же самое мгновение чувствую ответный удар в свой щит на уровне живота. Взял бы противник немного ниже — и, если бы не выдержала кольчуга, а она бы расползлась при сильном уколе гладиусом, я был бы ранен в верхнюю часть бедра. Выдергиваю саблю и, хотя мой противник еще продвигается вперед, поддавливаемый стоящим сзади соратником, наношу удар его соседу слева, который пытается воткнуть гладиус мне в бочину, а мой подчиненный, стоящий позади и справа от меня, не дает это сделать, подставляет щит. Сабля рассекает железный шлем с правого бока ближе к затылку, но влезает не глубоко, разве что шкуру порезала. Наношу в исступлении еще три быстрых и коротких, и в последний раз клинок попадает в первую рассечку и наносит глубокую рану.

Помпеянские легионеры вдруг ломают строй. Те, что справа от меня, быстро смещаются к «ворону», чтобы перебежать на квадрирему. Это на них сзади напали наши соратники, которые поднялись на главную палубу через носовой люк. Задержка была потому, видимо, что подождали, когда их наберется достаточное количество, чтобы появилась смелость подключиться к сражению. Я догоняю одного врага у «ворона» и срубаю косым ударом от левого плеча к правому подреберью. Правда, клинок застревает, даже не дойдя до позвоночника. С трудом выдернув саблю, толкаю пораженного щитом, чтобы освободил путь, и уже на сходне «ворона» догоняю еще одного и бью выше, по шее. Он падает вправо, в просвет между бортами, застревает почти у воды на пару секунд, пока суда не разойдутся, и, как мне показалось, с неприлично громким всплеском отправляется мерить глубину. Наверняка шум произвело что-то более громоздкое, но мне некогда выяснять, что именно.

Вслед за двумя уцелевшими, удирающими помпеянскими легионерами я выхожу на полубак квадриремы, где с десяток лучников и пращников обстреливают моих соратников, подплывающих на лодках. Эти без доспехов и даже без шлемов, только кожаные куртки и шапки по холодноватой для этих мест погоде. Я секу их быстро и не выцеливая особо. Успеваю завалить четверых, после чего остальные сыпанули с полубака в сторону кормы, подгоняемые уколами гладиусов воинов с либурны, которые перешли на квадрирему вслед за мной. Там, где-то в районе мидель-шпангоута, группируются возле своего центуриона уцелевшие легионеры и стрелки. Первые образовали косую стену щитов от борта до борта, чтобы защищаться и от нас, и от стрелков с либурны, а еще одна группа из шести бойцов пытается помешать подняться с лодки на квадрирему нашим соратникам.

Я жду, когда за мной выстроятся в клин мои подчиненные, и, чтобы не терять зря время, кричу врагам:

— Сдавайтесь! Мы не убиваем пленных! Зачем вам погибать за трусливого Помпея?!

Я повторил призыв еще раз, после чего во вражеских рядах началось брожение. Видимо, к моим словам добавилось то, что с лодок на борт поднималось все больше наших воинов, а другие квадриремы почему-то не спешили приходить на помощь. Впрочем, понятно, почему: никто не хотел умирать, не важно, за кого. Сейчас на флот в большинстве случаев идут служить те, кого тяготят пешие марши в полном снаряжении, строительства каструмов и, что важнее, возможность погибнуть в бою. На море сражений, больших и малых, в разы меньше, потому что по нему шляется не так много народа, как по суше, да и, подозреваю, чистый морской воздух расслабляет, повышает склонность к размышлениям, что в свою очередь сильно снижает воинственность.

— Мы сдаемся! — крикнул сперва кто-то из глубины вражеского построения, затем заклинание, спасающее жизнь, начали произносить другие воины.

— Оружие и доспехи — на палубу, а потом всем спуститься в трюм, к гребцам! — приказал я, уверенный, что морское сражение еще не закончилось.

После чего перешел в носовую часть квадриремы, дабы оценить ситуацию.

Оценивать, в общем-то, было нечего, разве что уровень трусости противника. Остальные вражеские суда, как квадриремы, так и трирема, приплывшая от острова на помощь, приближаться к нам не спешили, держались на дистанции около полумили. Не думаю, что помпеянцев испугал пяток наших лодок, поплывших было к ним, а потом благоразумно повернувших к захваченному судну. Может быть, предположили, что это тоже заманивание в ловушку, что в бухте стоят наготове наши галеры, чтобы атаковать приблизившихся врагов. Как бы там ни было, но никто не помешал либурне и захваченной квадриреме зайти в бухту и пристать к берегу у крепостной стены, далековато от ворот, потому что только там были свободные места.

Там нас уже поджидал Марк Антоний с внушительной свитой подхалимов, без которых из дома не выходил. Для римлянина он был слишком падок на лесть. Ему бы на Ближнем Востоке жить. В кои-то веки легат улыбался. Быстро взбежав на квадрирему по установленный пленными матросами сходне, Марк Антоний под восхищенные возгласы подхалимов, поздравлявших именно его с великой морской победой, обошел приз, заглянув даже в трюм. До сегодняшнего дня самым крупным судном под его командованием была трирема.

— На этой квадриреме я отправлюсь на помощь Цезарю! — важно огласил легат.

— Ты заслужил это! — лизнул юнец из его свиты.

— А мы заслужили поощрения, — подсказал я.

— Вы будете щедро награждены! — торжественно заверил Марк Антоний, сразу перестав улыбаться и скривившись, будто возобновил пережевывание лимона.

Его щедрость в моем случае всего на двести денариев превысила наградные за либурну, хотя квадрирема стоит раза в полтора дороже. Впрочем, мнение по поводу щедрости у дающего и берущего редко совпадают. Видимо, все-таки сознавая, что сильно недоплатил, легат не стал возражать, когда я сказал, что надо отвезти наградные домой, отпустил меня и моих помощников на две недели.

132

Попутный теплый южный ветер подгоняет торговую тридцатидвухвесельную галеру с поставленным парусом, идущую курсом норд-ост к восточному берегу Адриатического моря. Сейчас мы примерно на траверзе Диррахия, будущего Дурреса — базы армии и флота Гнея Помпея. Несмотря на то, что гребцы работают, не покладая весел, и помощь паруса, движется галера медленно, сильно отставая от нашего флота, потому что нагружена по самое не балуй: неполная манипула легионеров-ветеранов и я со своими помощниками, рабом и лошадьми. Вообще-то я должен был переправляться на трофейной либурне, но вернулся из отпуска к самому отплытию, когда решили, что я опоздаю, и отдали места другим. Мы успели втиснуться на купеческую, которая отходила одной из последних. Позади нас только другая такая же торговая галера, но нагруженная новобранцами.

Я развалился на баке. Широкий парус сшитый из горизонтальных полос метровой ширины, красных и желтовато-белых, создает ветровую тень, поэтому ничто не мешает мне наслаждаться солнечным весенним днем. Неподалеку от меня сидят только два матроса, которые соединяют два куска троса, делая разгонный (длинный) сплесень. Мои помощники и большая часть легионеров давятся в трюме, мешают гребцам. Там не видны волны, поэтому не так страшно.

Мне видны не только они, но и две триремы из вражеского флота, который вышел из Диррахия. Большая часть его погналась за основными нашими силами, а этим, видимо, приказали захватить нас. Наблюдаю за триремами без страха, со спортивным интересом. Ветер пока что почти не помогает им, поэтому дистанция между нами, как мне кажется, не сокращается. Может быть, я ошибаюсь, но часа через два зайдет солнце, и, если не случится ничего чрезвычайного, если нашим врагам не подоспеет помощь от ушедших вперед галер, за оставшуюся светлую часть суток догнать нас все равно не успеют.

Больше меня беспокоит то, что ветер начал усиливаться. Ему есть, где разогнаться и поднять волну. Если так пойдет и дальше, то нам придется приставать к берегу, который занят вражескими войсками. Галера не рассчитана на штормование в открытом море. Не покидает и мысль о том, что шторм может быть по мою душу, поэтому спасательный жилет у меня под рукой. Точнее, в данный момент он под головой, заменяет подушку.

Вскоре солнце присело на горизонт, а ветер вместо того, чтобы стихнуть, усиливался и начинал заходить по часовой стрелке. Наши преследователи повернули к берегу, то ли поняв, что все равно не догонят до темноты, то ли испугавшись поднявшейся волны. Наш кормчий приказал убрать парус и тоже подвернул к берегу. На баке стало холодновато, и я спустился в трюм. Там было тесно и тепло. Мне уступили краешек банки, на которой, кроме двух гребцов, сидел еще и легионер. Когда первые два, загребая, откидывался телом назад, легионер тоже наклонялся, чтобы не схлопотать концом весла, которое скрипело с хрипотцой, будто устало за день. Мой конь, стоявший неподалеку, коротко и тихо всхрапывал каждый раз, когда слышал этот скрип. Наверное, у лошадей свои неприятные звуки, не такие, как у людей.

Наверху раздается басовитый голос кормчего, приказывающего матросам приготовить носовые якоря. Каждое второе слово в приказе — ругательство. Видимо, нынешние кормчие в будущем станут боцманами.

Вскоре по изменившейся качке я понял, что галера вышла на якоря, и приготовился коротать ночь, сидя в компании легионеров и рядом с лошадьми. Не уверен, что получится заснуть. Не умею спать сидя. Часто по многу часов ездил на автобусах и летал на самолетах, но так и не научился. Иногда отключался на несколько минут — и всё. Зато в училище на занятиях меня вырубало запросто. Знания — сила. Одногруппники потом долго подкалывали меня, вспоминая, как наша классная руководительница, преподававшая английский, приказывала моему соседу по парте разбудить меня, потому что изучения языка вне его среды действовало, как лучшее снотворное. Впрочем, спал я на всех занятиях, даже на «Теории устройства корабля», которую преподавал начальник училища Теплов, и особенно хорошо — на военке. На офицеров запаса нас учили в подвальном помещении другого корпуса, старого здания, неофициально все еще носившего название царских времен Сабанские казармы, где был длиннющий коридор, по обе стороны которого аудитории. Так вот там пойманного спящим отправляли мыть палубу, как по-флотски называли пол, в этом коридоре. Он всегда был исключительно чист, в том числе и благодаря моим стараниям.

Особенно хорошо мне спалось на «Боевых средствах флота», которые преподавал капитан третьего ранга Феонин, мстительный зануда. Это была первая пара в понедельник. Все, включая препода, были с похмелья и не выспавшиеся. Феонин читал по своему талмуду — большой толстой общей тетради, передвигая деревянную линейку по странице, чтобы не перепутать строки, а мы должны были записывать эту якобы секретную информацию времен Второй мировой войны в секретные тетради и потом учить по ним. На перемене мы передвигали линейку назад, и Феонин читал по второму разу, а мы делали вид, что записываем. Бубнил он монотонно, убаюкивающе настолько, что и сам засыпал. Следом за ним вырубалась и почти вся группа. Как только препод начинал подавать признаки просыпания, те, кто бодрствовал, будили своих соседей. Рядом со мной сидели исключительно приличные люди, разбудить было некому — и снова здравствуй, швабра! В итоге Феонин взъелся на меня и еще трех курсантов из нашей роты, в результате чего «БСФ» я сдавал трижды, хотя ко второму разу уже знал этот предмет лучше препода. Так мало раз потому, что после второй неудачной попытки мой одногруппник Игорь Хижняк, выросший в городе Батайск Ростовской области, где, видимо, привыкли перекрикиваться через степь, выйдя в коридор, слишком громко и артистично сказал на казацком диалекте, что думает о Феонине и прочих боевых средствах флота. В итоге для троих следующая попытка оказалась удовлетворительной, а Игорю пришлось сдавать еще раз. Что для него оказалось не трудно. Он всего лишь пожаловался по телефону своей тете, которая была заведующей столовой в штабе Одесского военного округа, что из-за какого-то всего лишь капитана всего лишь третьего всего лишь ранга не может отправиться на плавательскую практику, после чего сдал на «отлично», даже ничего не сказав по предмету.

— Шо ж ты, поц, сразу не позвонил?! — задал прямо таки напрашивающийся вопрос один из нас троих, одессит по национальности.

— Тогда бы не так обидно было, — загадочно ответил Игорь Хижняк.

Почему-то никто из нас троих не стал выяснять, кому — преподавателю или курсанту — было бы обидно? Наверное, у остальных, как и у меня, возникла мысль, что присутствовали при сакральной встрече двух родственных душ.

133

Как только начинаю вспоминать свое советско-российское прошлое (или будущее?!), так обязательно случается что-нибудь неприятное. К реальности меня вернул басовитый голос кормчего, сообщивший, что к нам плывет много лодок с воинами. Поскольку мы у вражеского берега, непрошенные гости были не лучше скифа, как сейчас римляне вслед за греками называют всех кочевников.

По главной палубе гулял юго-западный ветер. После захода солнца он резко похолодал. Галера резво вертелась на двух якорях, напоминая козу на привязи, запутавшуюся в кустах. Корма под острым углом была направлена к берегу, к расположенному у подножия горы городку Лиссус, который, если не ошибаюсь, в будущем переименуют в Лежу. От него к нашей и еще одной галере, ставшей на якоря неподалеку, гребли десятка три разнокалиберных плавсредств, от двухвесельной лодки до двенадцативесельного баркаса, заполненных желающими поживиться. Волна была высоковата для морских прогулок. Брызги кропили всех в баркасах, а лодки еще и черпали воду бортами, приходилось постоянно и очень интенсивно ее вычерпывать. Чтобы отправиться на промысел в такую погоду, надо быть очень мотивированным. Подозреваю, что этим придуркам навешали лапши, что в галерах несметные сокровища, а экипаж не окажет сопротивления или оно будет слабым.

Ветер дул мне в спину, а им в лицо. На переднем баркасе на носовой банке сидел спиной ко мне громоздкий тип в бронзовом шлеме с поперечным гребнем из красных конских волос и кольчуге без рукавов. Судя по тому, как размахивал руками, подгоняя гребцов, является командиром флотилии. Наверное, он еще и покрикивает на них, но ветер сносил звуки. Зато мою стрелу не снес, попала туда, куда я целил — в верхнюю левую часть спины, в район сердца. Правая рука командира флотилии, поднятая вверх, безвольно опала, а затем и туловище завалилось вправо, чуть не выпав за борт. Подчиненные подхватили его и уложили в носовой части баркаса, который сразу начал разворачиваться. Я послал еще одну стрелу в спину другого, менее громоздкого типа в железном шлеме и кожаном доспехе, сидевшего на носовой банке баркаса, шедшего вторым. Попал чуть правее намеченной точки, возле позвоночника, и раненый сумел развернуться в мою сторону и что-то крикнуть перед тем, как обмяк и прилег правым боком на банку. Намек на этом баркасе тоже поняли и начали поворачивать в обратную сторону. Дальше я не стал тратить стрелы, потому что сидевшие в лодках благоразумно последовали примеру «старших» товарищей.

— Надо уходить отсюда, — сказал я кормчему, который смотрел на уплывающую флотилию то ли с жалостью, то ли с грустью, что не взяла его в плен.

— Куда?! — обречено пробасил он. — При такой волне нас затопит!

— Туда! — показал я на северо-северо-запад. — Пройдем Лиссус и высадимся на берег. На суше у нас есть шанс продержаться до утра. К тому времени, надеюсь, море успокоится.

— Хорошо, — как-то без энтузиазма молвил кормчий.

Наверное, уверен, что его, как гражданского, не убьют помпеянцы, что заберут галеру и отпустят. Чтобы кормчий не задурил, я приказал Бойду и Гленну присматривать за ним, а сам перешел на бак подогнать матросов, выбирающих якоря — каменюки с деревянными штоками. Уже начинало смеркаться, а нам еще надо было найти место для стоянки и укрепить его. Наверняка за нами следят с берега. Как только приткнемся где-нибудь, обязательно нападут. Вторая галера тоже начала сниматься с якорей. Напару легче будет отбиваться.

К берегу подошли, когда уже было темно. К тому времени все матросы и большая часть пассажиров занималась вычерпыванием воды из галеры. Заливало нас хорошенько. Место было не самое удачное для стоянки, рядом с крутым склоном, поросшим деревьями и кустами, зато и к нам с этой стороны было непросто подобраться. Я приказал легионерам срубить несколько деревьев и сделать завалы на берегу моря с обеих сторон от галеры, чтобы стало еще труднее напасть на нас. Вторая наша галера так и не появилась, хотя мы для нее с полчаса держали на корме зажженный факел. Судя по звукам, которые доносились с берега моря южнее нас, она пристала ближе к городу и сразу подверглась нападению. Их беда дала нам время укрепиться. При свете факелов легионеры быстро соорудили завалы и даже успели укрепить их неглубокими рвами и низкими валами. Старые вояки умели сооружать каструмы быстро, никому ничего не надо было объяснять. Если бы враг прибыл позже, мы бы имели добротное защитное укрепление. То, что успели соорудить, было слабовато против пехоты, но первыми прискакали всадники.

Их было сотен пять. Командир и небольшая свита — римляне, а остальные — какие-то варвары-наемники. Кто именно — разглядел не сразу, потому что, несмотря на то, что светила полная луна, остановились они метрах в двухстах пятидесяти, вне зоны поражения нынешних лучников. Опытный воин определяет эту дистанцию безошибочно, иначе бы не прожил так долго. Они не догадываются, что мой лук запросто пошлет стрелу на такую дистанцию, причем с такой силой, что хватит пробить их доспехи, не только кожаные, но и металлические, если это не литой панцирь из бронзы.

Командир отряда, на голове которого был шлем с белым страусовым пером, обрезанным сверху, очень коротким, видать, на целое денег не хватило, выехал вперед и крикнул:

— Кто у вас старший?

— Что тебе надо? — задал я встречный вопрос, сидя на коне за спинами легионеров, построившихся в две шеренги возле завала.

Попав на сушу, Буцефал сразу успокоился, перестал всхрапывать и перебирать ногами, что постоянно делал на качавшейся галере. То ли у меня вестибулярный аппарат все еще не вернулся в норму, то ли у коня, но мне казалось, что мы оба покачиваемся.

— Ты кто такой?! — сердито спросил вражеский командир.

— Ты забыл представиться, — спокойно произнес я.

— Я Отацилий Красс, комендант Лиссиуса! — гордо крикнул он.

— А я Александр Цезарь, префект всей конницы Цезаря, — сообщил я и предложил: — Можешь подъехать ближе и не орать.

Вражеский командир, наверное, опасался в одиночку приближаться к нам, но и полностью проигнорировать мое предложение не мог, чтобы не показаться трусом. В итоге дистанция между нами сократилась метров на пятьдесят.

— Судя по акценту, ты варвар, поэтому не можешь быть префектом, — стараясь казаться дерзким, заявил он.

— Я гражданин Республики и имею шанс стать не только префектом, но и, если повезет, даже сенатором! — насмешливо проинформировал я. — Цезарь обещал нам всем дать теплые места после того, как разобьем трусливого Помпея!

— Это мы вас разобьем, ничтожные бунтовщики! Все, кто не погибнет в бою, будут распяты на крестах! — пригрозил Отацилий Красс.

— Если ты прискакал сообщить нам это, то мы тебя услышали, можешь возвращаться под хитон жены! — продолжил я стебаться.

— Я предлагаю вам сдаться, как это сделали плывшие на другой галере. Вам всем сохранят жизнь, а старшим офицерам оставят их личные вещи. Я клянусь всеми богами! — предложил вражеский командир. — Иначе мы вас убьем!

— Можете забрать все мои вещи, но сначала доберись до них! — насмешливо предложил я, после чего произнес решительно, чтобы не было никаких сомнений: — Переговоры закончены. Или нападай, или скачи за помощью. Постарайся вернуться до рассвета, иначе мы уплывем.

Нападать он явно не собирался. Бросать конницу на стену щитов, прикрытую пусть и слабыми укреплениями, было неразумно. Наверное, послал гонца с приказом прислать подмогу. До города отсюда не меньше пары миль. Значит, у нас есть около часа, а с учетом сборов и перехода по ночной дороге — все два, чем я и решил воспользоваться. Часть гребцов была послана усиливать укрепления с другой стороны от галеры, часть занялась приготовлением пищи на кострах. Поскольку враг точно знает, где мы, можно было не маскироваться, а сытый солдат лучше воюет, по себе знаю.

Враги тоже занялись приготовлением пищи. Римляне отдельно, варвары отдельно. Видимо, их отправили воевать перед ужином. Человек двадцать варваров-всадников присматривали за нами, а остальные начали собирать валежник на склоне и разводить костры на узкой полосе галечного пляжа. Дозор держался на безопасном расстоянии, но иногда варвары перекрикивались с теми, кто готовил пищу. Их язык показался мне очень знакомым. На таком говорили когда-то мои подчиненные бессы, только у нынешних больше греческих слов.

— Эй, парни, вы на службе в римской армии или на время нанялись к Помпею? — крикнул я на смеси фракийского и греческого языков.

Они замолчали, словно заговорила сосна, росшая рядом с ними на склоне. Дождями подмыло корни, и дерево наклонилось в сторону моря. Если бы она предупредила, что сейчас упадет, удивились бы, наверное, меньше.

— Откуда ты знаешь наш язык? — спросил один из них, скорее всего командир, облаченный в бронзовый шлем с приделанными к нему коровьими рогами.

Я объехал по мелководью линию легионеров, стоявших наготове, и наши хилые укрепления, сократил дистанцию метров до ста, чтобы не надо было орать, и ответил:

— Мой дед был из племени бессов. Его звали Битюс. Он нанялся на службу к римлянам и так и остался у них.

Уверен, что у бессов много родов, в которых наверняка были и есть мужчины с таким именем, и вряд ли мои собеседники помнят всех, кто еще до их рождения ушел служить и не вернулся.

Командир в рогатом шлеме в сопровождении двух воинов проехал в мою сторону, сократив дистанцию метров до пятидесяти, остановился и спросил:

— Из какого рода был твой дед?

— Не знаю, — изображая честного, молвил я. — Наверное, он говорил, но я маленький был, запамятовал. Он рассказывал, что его деревня была на берегу озера, поэтому очень любил речную рыбу.

Бессы переглянулись, обменялись тихо репликами, после чего командир задал следующий вопрос:

— Ты служишь у римлян командиром?

— Командую всей конницей Цезаря, — подтвердил я. — За смелость в бою мне дали римское гражданство.

— Говорят, что Цезарь не платит своим воинам, — сказал он.

— Вранье, — спокойно опроверг я. — Иногда бывают задержки — как без этого в такой большой армии?! — зато потом обязательно наградит. Это Помпей распускает о нем слухи, чтобы никто не нанимался на службу. — И в свою очередь повторил первый вопрос: — Вы служите в римской армии или нанялись на время?

— На время, пока Цезаря победим, — сообщил командир бессов.

— Помпей проиграет, — уверенно произнес я. Убеждать не стал, но посоветовал — Когда поймете это, переходите на нашу сторону. Я замолвлю за вас словечко, как за дальних родственников. Чтобы вас не тронули, скажите, что вас позвал на службу Александр Цезарь. Я принял родовое имя своего полководца, так что не забудете.

— Меня зовут Москон, — представился он. — Если будет, как ты говоришь, мы найдем тебя.

— Договорились, — сказал я и вернулся к своим воинам.

То, что нам через час-два придется сражаться друг против друга, ничего не значило. Такова судьба наемника — воевать против вчерашних соратников. Главное — победа и добыча.

Впрочем, повоевать нам не пришлось. Отряд легионеров так и не прибыл. Видимо, Отацилий Красс получил пренеприятное известие, потому что приказал срочно двигаться к городу. Я подумал, что это ловушка, послал Бойда последить за вражеским отрядом. Мой помощник вернулся примерно через час и доложил, что помпеянцы действительно убрались в Лиссус. Позже я узнал, почему.

К утру ветер подутих и море подуспокоилось. Волны были еще высоковаты, и в нормальной ситуации мы бы подождали на берегу, пока станут ниже, но сейчас было не до выпендрежа. Мало ли, что на уме у нашего друга Отацилия Красса?! Быстро погрузившись и столкнув галеру в воду, пошли на север, стараясь держаться поближе к берегу. Если вода в галеру будет прибывать слишком быстро, опять выберемся на сушу. Был еще шанс встретиться с вражеским флотом, погнавшимся за нашим. Тогда тоже будет лучше отбиваться на земле.

Мы прошли пару морских миль и увидели наш флот в бухте, которая, по словам кормчего, имела название Нимфея. Суда были вытянуты на берег, где на холме уже заканчивали сооружать каструм. Шестнадцать вражеских боевых галер, гнавшихся за ними, погибли во время ночного шторма. Часть моряков спасли и взяли в плен наши. Наверное, известие об этом и привезли ночью Отацилию Крассу, из-за чего он благоразумно решил вернуться под защиту крепостных стен.

134

На следующий день мы сами оказались в Лиссусе. Его жители, имевшие римское гражданство, потребовали, чтобы Отацилий Красс убирался из города, как можно скорее и как можно дальше, и послали гонцов к Марку Антонию с извинениями за поведение коменданта и изъявлением покорности. Поводом послужило то, что данный персонаж вечером поклялся всеми богами, что сохранит сдавшимся в плен жизнь, а утром казнил их, причем не втихаря, а прилюдно, на лугу перед городскими стенами. В прошлую мою эпоху такого не могло быть в принципе. Слово римского военачальника было железно. Нарушить его — стать не то, чтобы нерукопожатым, но запятнать свою репутацию основательно и навсегда. Теперь это не кажется чем-то исключительным. Как мне сказали, в предыдущую гражданскую войну подобных случаев было предостаточно, есть с кого брать пример. И граждан Лиссуса возмутило не столько само клятвопреступничество, а коллективная ответственность, которая могла возникнуть, если не открестятся от Отацилия Красса. Воины должны погибать в бою, это издержки из профессии, но казнить сдавшихся в плен нельзя. За такое будут мстить жестоко: корпоративная солидарность обязывает, иначе кто угодно начнет казнить воинов. Если бы жители Лиссуса не выгнали клятвопреступника, то, еслигород был бы захвачен нами, все мужчины были бы истреблены, независимо от гражданства, а женщины и дети проданы в рабство. Более того, не дожидаясь требования, они дали нам десять арб зерна и сто быков.

Марк Антоний расположился в каструме неподалеку от Лиссуса. Несмотря на то, что шатер был поставлен всего часа два назад, создавалось впечатление, что здесь живут, как минимум, несколько недель. Если в любом жилье Гая Юлия Цезаря, даже в его домусе, всегда легкий бардак, словно только что поселился, то у Марка Антония чистенько, убрано, все разложено и развешено, причем не абы как, а создавая уют и красоту в его понимании последнего слова — эдакий набор милых предметов, словно купленных глуповатой бабой по дешевке у старьевщика и расставленных в ее понимании, что такое тонкий вкус и стиль. И вообще, в наведении порядка в жилье чувствовалась умелая женская рука, и меня не покидало чувство, что то ли кто-то из рабов легата переодетая баба, то ли он сам скрытый трансгендер. Говорят, до того, как в прошлом году Гней Помпей разбил его в Иллирии и захватил все барахлишко проигравшего, шатер Марка Антония был, как бы выразиться точнее, еще более обабленным, хотя мне трудно представить, что такое возможно в принципе. Сейчас под командованием этого, скажем так, женственного человека были три легиона ветеранов, одни легион новобранцев и восемьсот всадников, которыми, как это ни обидно признать, командовал не я.

Отказ свой Марк Антоний выразил в лестной форме:

— Ты командуешь конницей Цезаря, а моей пусть руководит менее опытный префект.

Я не настаивал. Все равно скоро соединимся с главными силами. Да и большую часть отряда составляли иллирийцы, в основном долматы, о боевых качествах которых я не знал ничего, ни хорошего, ни плохого. Они могли оказаться как отважными воинами, так и трусами, а такое лучше знать заранее, чтобы не оказаться среди погибших без толку или струсивших раньше времени.

— У меня для тебя задание особой важности, — предложил взамен Марк Антоний. — Цезарь знает тебя лично, поэтому доберись до него и передай, что мы ждем здесь. Или пусть укажет, куда нам следовать. Между нами находится армия Помпея. Наверняка его отряды патрулируют все дороги, так что можешь взять три турмы всадников.

— Большой отряд будет привлекать внимание. Лучше поеду с двумя своими помощниками и рабом. Якобы мы едем наниматься на службу к Помпею, — предложил я.

— Делай, как считаешь нужным, но доберись до Цезаря, — разрешил легат.

Выехали мы рано утром. Я решил не лезть на рожон, объехать район, где располагались враги. Мне сказали, что выше по течению реки Апсы, которая разделяла армии Гая Юлия Цезаря и Гнея Помпея, есть удобный брод. Туда я и отправился. Несмотря на то, что день базарный, дорога была пуста. Редкий путник, завидев нас, сразу нырял в кусты.

Я уж подумал, что доберемся без происшествий, когда увидел впереди разъезд из восьми всадников. Дорога в этом месте, обогнув холм, проходила между узкими полосами вспаханных полей. Межевые камни делили их на участки-трапеции разного вида. Уверен, что крестьяне, собственники этих полей, не умеют считать, не говоря уже о вычислении площади четырехугольника, но при этом участки примерно равны. Дальше дорога поднималась в ложбину между холмами, поросшими маквисом. На этом подъеме и расположился разъезд. Они уже заворачивали лошадей, собираясь поехать в обратную сторону, когда заметили нас. Подождав и убедившись, что нас всего четверо, поскакали в атаку.

Лук у меня был с натянутой тетивой, поэтому приготовления к боя заняли всего несколько секунд. Гленн тоже быстро перекинул щит со спину вперед и поднял копье, которое ранее лежало перед седлом, лишь придерживал его. Только Бойд оставался спокоен.

— Столько лошадей «коровьей» масти бывает только у германцев, — произнес он.

И действительно, три из восьми лошадей были гнедыми с белыми пятнами или белыми с коричневыми, кому как удобнее считать. Если другие народы недолюбливали «пятнистых» лошадей, позволяли иметь «звездочку» на груди или голове и белые «чулки», то у германцев все было наоборот. Наверное, потому, что коня «коровьей» масти легче заметить в лесу — в их родной среде обитания.

Когда дистанция между нами сократилась метров до пятисот, разъезд начал придерживать лошадей. Видимо, тоже опознали нас. Последние метров сто проехали и вовсе трусцой.

— Думали, наконец-то повезло, возьмем богатую добычу — и на тебе, свои едут! — весело произнес скакавший впереди германец, обладатель густой рыжей шевелюры заплетенной над ушами в тонкие косички: над левым в две, над правым в три.

Интересно, какое из ушей провинилось и чем?!

— Далеко Цезарь? — первым делом поинтересовался я.

— Далековато, через реку только переправляется, — ответил рыжий германец.

— А вы на промысле? — задал я следующий вопрос.

— Да. Обложили деревеньку, что за теми холмами, — махнул он в ту сторону, откуда прискакал, — сейчас будут штурмовать. — И добавил огорченно: — А нас в дозор отправили!

Деревенька оказалась большой, сотни на полторы домов. По меркам этой эпохи уже могла бы именоваться городом, если бы была укреплена лучше. Она обзавелась крепостной стеной высотой метра три, сложенной из необработанного песчаника и даже тремя надвратными башнями на северной, восточной и южной стенах. Только западные ворота не имели дополнительной защиты, потому что выходили к крутому спуску, который вел к речушке, разлившейся сейчас в ширину метров на двадцать, а летом, как догадываюсь, усыхавшей до размеров ручья. Посередине поселения высилась статуя богини-женщины, высеченная из того же песчаника, видна была верхняя часть ее туловища и голова с чем-то, похожим на потрепанный венок. То ли скульптор был посредственным, из местных самоучек, потому что заезжая знаменитость обошлась бы поселению слишком дорого, то ли время подпортило шедевр, но я так и не смог определить, кто это. Поскольку вокруг были поля, предположил, что это богиня плодородия Артемида или, как называют римляне, Диана. На дорогах напротив трех ворот германцы сколачивали тараны из срубленных на обочинах деревьев. Хотя мои подчиненные никогда не принимали участие в осадных работах и любых других строительных, изготавливали сноровисто. Насмотрелись, как это делают римляне, переняли опыт. Пройдет время — и используют его против своих учителей.

Руководил подготовкой к штурму Сигимар, облаченный в любимую безрукавку из волчьей шкуры. Он разъезжал на коне от одних ворот к другим и подгонял соплеменников отборной руганью. Те отвечали ему не менее заковыристо, и при этом никто ни на кого не обижался. Увидев меня, германец оставил подчиненных в покое, поприветствовал радостно.

— У нас тут шли разговоры, что ты не приезжаешь потому, что знаешь, что Цезарь должен проиграть, — рассказал он и закончил, оскалив крупные желтоватые зуба: — Теперь точно выиграем!

— Цезарь может проиграть отдельное сражение, но все равно победит всех, — уточнил я.

— Это самое главное! — воскликнул Сигимар.

— С наскока не удалось взять? — спросил я, кивнув на поселение.

— Там засел большой конный отряд помпеянцев, — сообщил германец. — Если бы не они, мы бы уже давно захватили.

— Отряд из римлян или наемники? — задал я уточняющий вопрос.

— Нет, не римляне, — уверенно ответил он, подумал немного и добавил: — И не галлы. Какое-то местное племя.

— Поехали посмотрим, кто это, — предложил я.

Мы направились к ближним северным воротам. Остановились метрах в ста пятидесяти от них. Здесь нас может достать хороший лучник, но будет достаточно времени, чтобы заметить стрелу и уклониться или прикрыться щитом. С верхней площадки надвратной башни за нами наблюдали с десяток воинов. Это были не римляне и не кельты. Судя по шлемам с коровьими рогами, бессы или другое фракийское племя.

— Москон с вами? — крикнул я им на том варианте фракийского языка, на котором говорили бессы.

— Да, — после паузы донеслось с башни.

— Позовите его, — предложил я.

Ждать пришлось минут пять. За это время Сигимар рассказал вкратце, чем они занимались зимой — всё тем же, несмотря на приказы и угрозы Гая Юлия Цезаря, только здесь грабили не кельтов, кельтиберов или лузитан, а греков и иллирийцев.

Москон был без шлема, поблескивал лысиной на полголовы.

Поприветствовав, он сказал:

— Я так и подумал, что это ты, когда мне передали, что какой-то римлянин хочет со мной поговорить.

— Ты как здесь оказался? На разведке или за добычей? — поинтересовался я, подъехав ближе.

— Нам запретили грабить местных жителей, — ответил Москон.

— Нам тоже, — поделился я и закончил с улыбкой: — но кого эти запреты остановили?!

— Да, тех продуктов и вина, что нам выдают, не хватает, приходится добывать, как умеем, — согласился командир бессов.

— Много здесь взяли? — спросил я.

— Только приехали, а тут твои люди появились, — ответил он.

— Думаю, нам незачем сражаться: скоро в одной армии будем служить. Предлагаю вам уехать, оставить добычу нам, — сказал я.

— Ты обещаешь, что нас не тронут? — спросил Москон.

— Могу поклясться хоть римскими богами, хоть вашим Себазием, — предложил я поднял вверх правую руку и настолько торжественно, насколько позволяло чувство юмора, произнес: — Клянусь всеми богами, что мои воины вас не тронут!

— Хорошо, мы уедем, — согласился командир бессов.

— Взамен окажите услугу — дайте моим воинам зайти через ворота, — попросил я.

— Пусть заходят, нам все равно, — произнес он и, развернувшись, что-то приказал тем, кто стоял у башни внутри поселения, наверное, распорядился привести лошадей.

Прошло минут десять — и ворота распахнулись. Бессы ехали плотно, готовые оказать сопротивление, если на них нападут. К тому времени я уже рассказал германцам, кто это такие и что вскорости могут стать нашими соратниками. Мои подчиненные, как догадываюсь, пожалели, что такую богатую добычу приходится отпустить, но были рады, что не надо штурмовать поселение. Первые германцы ворвались внутрь сразу после того, как за ворота выехал Москон, замыкавший отряд.

— Скажешь Помпею, что вы встретили здесь передовой отряд Цезаря, конницу и пехоту, что он со всей армией спешит на помощь Антонию, — попросил я командира бессов.

— Хорошо, — пообещал он, с опаской поглядывая на моих подчиненных, которые быстро проезжали и проходили мимо нас к воротам поселения.

— Не воевал раньше с германцами? — задал я вопрос.

— Не доводилось, — признался он.

— И не воюй, — посоветовал я. — Сейчас они уступают только римлянам, а со временем станут сильнее.

— Мы наемники. С кем скажут, с тем и будем воевать, — произнес Моксон и, попрощавшись, поскакал догонять свой отряд.

Я оставил германцев грабить поселение, поехал дальше. Начал накрапывать дождик, поэтому скакали быстро. Нам пришлось одолеть по обезлюдевшей местности еще километров десять, если ни больше, пока добрались до цели — брода на реке Апса. Пехота и конница уже переправились. Ждали обоз. Брод был глубоковат для арб, поэтому грузы, которые боялись воды, переносили воины, из-за чего и была задержка.

Гай Юлий Цезарь, спрятавшись от дождя под раскидистым дубом, расхаживал под кроной туда-сюда, напоминая собаку на привязи, и диктовал письмо, судя по эмоциональным фразам, кому-то из друзей. Лицо было бледным и осунувшимся. Наверное, недавно был приступ эпилепсии. Возле самого ствола дуба сидел на складном стульчике раб Секст и, положив на колени дощечку, а на нее — пергамент, записывал.

Продиктовав очередную фразу, Гай Юлий Цезарь ответил на мое приветствие и скорее угадал, чем спросил:

— Ты привез послание от Антония.

— Да, мой император, — подтвердил я. — Он стоит лагерем неподалеку от Лиссиуса.

— Ему надо было идти мне навстречу, — произнес Гай Юлий Цезарь. — Помпей быстрее доберется туда, чем мы.

— Это вряд ли, — сказал я. — Помпею сообщили, что ты уже на полпути к Лиссусу, поэтому, скорее всего, стоит каструм, чтобы не быть перехваченным на переходе.

— Откуда ты знаешь? Сам видел его армию? — спросил он.

— Не всю, только его разведчиков. Они мои старые знакомые, мечтающие перейти к тебе на службу, поэтому скажут Помпею то, что я попросил, — ответил я и процитировал Сунь Цзы: — «Если ты далеко, уверь противника, что рядом; если рядом, уверь, что далеко».

— Как я все эти месяцы обходился без тебя, хитрый грек?! — воскликнул восхищенно Гай Юлий Цезарь.

— Для меня это тоже большая загадка! — весело произнес я.

— Принимай командование конницей и сделай так, чтобы не грабила твоих соотечественников. Меня уже бесят их жалобы, — распорядился он.

— Я могу сделать так, что тебя перестанут бесить, — предложил я.

— Тоже хорошо, — согласился он, после чего продолжил диктовать письмо.

Для выполнения его приказа надо было всего лишь подсказать германцам несколько коротких фраз на греческом языке, услышав которые ограбленный десять раз подумает, стоит ли так рисковать жизнью — идти жаловаться Гаю Юлию Цезарю?!

135

Мне кажется, что жара на Балканском полуострове жестче, чем на Пиренейском. Конечно, и там, и там можно найти регионы, доказывающие обратное, но вот такое вот сложилось у меня мнение. Особенно тяжело она переносится, когда на тебе доспехи. Я сейчас в тени низкого земляничного дерева, название которого запомнил из-за сразу возникавшего вопроса «А где же земляника?!», но все равно панцирь и шлем так нагрелись, что голой рукой лучше не прикасаться. К жаре добавляется туча оводов и мух, которые кружатся надо мной и конем и норовят укусить в незащищенные места. Я шлепком расплющиваю на шее коня раздувшегося от крови овода, а потом вытираю пальцы, запачканные липкой жижей, о короткую, упругую шерсть. Конь всхрапывает, как мне показалось, с благодарностью.

Рядом со мной расположились конные и пешие германцы, готовые к бою. Мы спрятались за холмом, ждем вражеских лучников и пращников, которые повадились обстреливать наших легионеров, занятых строительством линии укреплений, которая должна запереть Гнея Помпея с его армией на берегу моря. Впрочем, на море господствует его флот, так что армия или хотя бы часть ее всегда смогут эвакуироваться. Сражаться с нами не решаются, несмотря на значительное численное превосходство. Надеются, что голод деморализует нашу армию, разбежится сама. По приказу Гнея Помпея вся местность, которую мы сейчас контролируем, была еще зимой ограблена подчистую. Сейчас ждет, когда очумеем от голода и умотает восвояси, за возведенной его солдатами, мощной линией укреплений. Поскольку подчиненных у него больше и внутренняя линия всегда короче, основные работы уже выполнили, теперь доводят до ума и заодно освободившиеся воины мешают нашим. Иногда нападают отряды конницы. Обычно такие налеты малоэффективны и со значительными потерями, потому что даже недостроенные укрытия помогают серьезно противостоять коннице. Чаще беспокоят стрелки. Лучники, или пращники, или сборная солянка располагаются на расстоянии убойного выстрела и обстреливают наших. Потери среди легионеров небольшие, но работы приходится прекращать, прятаться, пока не прискачет конница и не прогонит врагов. Нам надоело выступать в роли спасателей, поэтому я решил проучить помпеянских стрелков. Перед рассветом мы тихо подобрались к их укреплениям и спрятались неподалеку от ворот, через которые приходят к нам враги. Местность здесь пересеченная, поросшая маквисом, поэтому лучше передвигаться по дороге.

Минут десять назад дозорный помахал руками с вершины холма, сообщая, что враг движется к нам. Ждем следующий его сигнал, что вражеские стрелки приблизились к засаде и при этом достаточно далеко удалились от собственных укреплений, оттуда может прийти на помощь пехота и конница при поддержке катапульт.

— Машет! — радостно сообщает Сигимар.

Для него любое сражение в радость. Германцы пока что верят, что боги любят героев, павших в бою.

— Поехали, — говорю я на германском языке и легонько ударяю шпорами в круглые бока Буцефала.

Сказать, что наше появление было сюрпризом для помпеянских лучников и пращников — ничего не сказать. Сперва они остановились, пытаясь угадать, свои это всадники или чужие. Впрочем, самые сообразительные и шустрые не стали дожидаться ответа, сразу дали дёра. Остальные ломанулись уже после того, как расстояние между нами сократилось метров до семидесяти и стало понятно, что скачут враги. Те, кто поумнее, юркнули в заросли маквиса. Таких, как ни странно, было мало. Остальные, подобно испуганной отаре баранов, ломанулись в обратную сторону строго по дороге. Мне приходилось объезжать их по самой обочине. Тех, кто не уступал дорогу, колол пикой. Почти все были без доспехов, а многие даже без шапок. От палящего солнца их защищали густые курчавые черные шевелюры. В основном это были критяне, киприоты и болеарцы, малорослые и с почти до черноты загорелой кожей.

Когда до ворот оставалось метров двести, я повернул коня на середину дороги и остановил. Рядом со мной тут же расположились несколько германцев. Те вражеские стрелки, которые оказались у нас за спиной, могут считать, что родились в рубашке. У остальных появилась возможность умереть геройски или сдаться в плен. К нашему взаимному удовольствию, они оказались не патриотами Римской республики и, тем более, гражданина ее Гнея Помпея. В плен сдались примерно сотни три лучников и пращников. Мы могли бы запросто перебить их, но это было бы расточительством. У нас и так с добычей в последнее время туговато, поэтому относились к вражеским стрелкам бережно. Я всего лишь одного лучника проткнул пикой — то ли собравшегося выстрелить в моего подчиненного, то ли просто похвастаться стрельбой из лука. Пытавшихся проскользнуть мимо меня лупил древком пики, возвращая в толпу, зажатую со всех сторон всадниками.

— Идти по дороге! Шаг в сторону — попытка к бегству — смерть на месте! — на греческом языке и потом на латыни крикнул я сдавшимся гулаговскую речовку.

После чего вся масса людей двинулась по дороге в сторону наших укреплений, напоминая огромный невод с уловом, который медленно, с трудом вытаскивает лебедка. Несколько человек попытались юркнуть в маквис. Кому-то удалось удрать, но двоих зарубили германцы, после чего остальные пленники не рисковали. На помощь стрелкам так никто и не подоспел. Их не считают ценными воинами, ради которых стоит загубить несколько легионеров.

Сразу за нашей недостроенной линией была небольшая ложбина между холмами, в которой мы пасли лошадей, пока те не выщипали траву под корень. Сейчас где-нигде торчали колючки, а вся остальная поверхность была похожа на запущенное футбольное поле, на котором давно не поливали газон, из-за чего он пожелтел. В центре ее мы усадили пленных, а по периметру расположились всадники, кроме нескольких человек, которые поскакали к нашим пращникам и лучникам, а также к работорговцам — обязательной свите каждой армии. Если повести такую большую массу людей дальше, то наверняка попадемся на глаза Гаю Юлию Цезарю, который прикажет отпустить пленных. Работорговцам такое приказать он уже не сможет. Наши стрелки были нужны, чтобы поручиться за своих земляков, после чего пленные поступят на службу к Гаю Юлию Цезарю и сами расплатятся за себя, причем щедрее, чем работорговцы, правда, не сразу, а после получения жалованья, которое, как обычно, задерживают на пару месяцев, или с добычи, если таковая будет. Те, что уже на службе в нашей армии, будут гарантами их выплат. Вчера они воевали друг против друга, сегодня друг друга выручат. Такая вот взаимовыручка у наемников.

136

Армия Гаю Юлия Цезаря отступает. Движемся быстро, потому что идем без обоза, который под охраной одного легиона вышел еще в начале ночи, а мы — перед рассветом, и еще не догнали его. Конница следует в арьергарде, прикрывает отступление. На хвосте у нас сидит вражеская. Нападать опасается, но и не отстает.

Я еду во главе германцев, замыкающих колонну. Они относятся к маневрам римского полководца без истерики, как иллирийцы и кельты, начавшие бухтеть, что сражение проиграно, пора смываться. Они слишком узколобы в плане тактики и стратегии и склонны к резким перепадам настроения, поэтому и приуныли. Я им сказал, что вытягиваем Гнея Помпея на более удобное место для сражения, и приказал двигаться сразу за пехотой, которая прикроет, если что. Предпочитаю идти в бой с надежными воинами, даже если их меньше.

Осада большего войска меньшим чуть не закончилась разгромом последнего. Наши пошли в атаку, захватили было небольшой каструм, а потом к врагам подоспело подкрепление, сразу пять легионов и конница — и отважные цезарианцы драпанули, потеряв тысячи полторы воинов, причем многие были просто задавлены своими, когда пытались перебраться через ров. К моменту этого сражения моральный дух в нашей армии был уже ниже плинтуса. Сказывалось продолжительное недоедание, потому что продуктов не хватало. Подвоз по морю из Италии был для нас перекрыт, а на месте найти продовольствие получалось не у всех. Это мои германцы могли уехать за десятки километров и вернуться через пару дней с полными переметными сумами. Легионерам не позволяли уходить далеко и надолго от каструма, поэтому последние дни питались в основном корнями растения, которое называли хара, перетирая их и запекая, как лепешки. Я лишний раз убедился, что голодный солдат — не воин, если только не дерется за еду. Воспользуйся Гней Помпей моментом, продолжи преследование — и выиграл бы и это сражение, и сразу всю кампанию. После чего вернулся бы в Рим триумфатором и, как следствие, диктатором. Не знаю, по какой причине старик сдрейфил, скорее всего, сказалась возрастная нерешительность или получил прозвище Великий по недоразумению, что случается нередко. Судьба такие щедрые подарки не делает дважды. В следующий раз предлагает такой же противнику, который, в данном случае Гай Юлий Цезарь, воспользуется и победит, как я прочитал когда-то в будущем в учебнике истории.

Обогнув высокий холм, дорога выходит в узкую и длинную долину, разделенную межевыми камнями на участки, которые так и остались невспаханными и незасеянными, поросли сорняками. Еще зимой по приказу Гнея Помпея у крестьян были реквизированы все запасы зерна. Наверняка забрали не всё, что-то крестьяне все-таки припрятали, но возделывать поля не стали, понимая, что урожай достанется солдатне. Склоны холмов слева от дороги, северные, покрыты маквисом, а справа, южные — плодовыми деревьями, в основном оливами. Представляю, сколько труда потребовалось, чтобы выкорчевать густой и колючий кустарник и посадить и вырастить сады. Наверное, потому и оставили кусты на северных склонах, чтобы путники заценили труд местных жителей.

Я показываю на правый, ближний к нам склон и говорю Сигимару:

— Вон там можно будет спрятаться.

— Да, хорошее место, — соглашается он, после чего отдает приказ одному из вождей, и тот сотнями с пятью конных и пеших воинов направляется к деревьям.

Пора нам проучить преследователей и заодно прибарахлиться.

Мы проезжаем по дороге еще пару километров и останавливаемся. Впереди образовалась пробка. Как передали по цепочке, авангард вышел к реке, переправляется по броду. Лучше было бы проехать еще километр-два, чтобы больше врагов попало в западню, но раз так получилось, значит, нападем раньше.

— Поехали в обратную сторону, — приказываю я, беру у Дюриса длинное копье, после чего вместе с Сигурдом объезжаю по обочине своих подчиненных, чтобы опять возглавить их.

Это у римлян и прочих народов, развращенных цивилизацией, главнокомандующий может отдавать приказы, находясь в тылу, а у диких германцев должен идти в бой первым. На то он и командир (вождь). Движение помогает мне справиться с мандражом, который начинает поколачивать каждый раз перед боем, особенно на суше. Получив ранение на море, есть шанс оказаться в другой эпохе, а мы сейчас далеко от него. Мои заместители и раб Дюрис проинструктированы, что надо делать, если я буду тяжело ранен, без сознания, но черт их знает, выполнят ли правильно?! Да и каждый раз в душу закрадываются гнилые мысли, что перемещение может не состояться, а я уже привык жить вечно и, что самое главное, молодым и здоровым. Жить долго стариком — это печальная участь. Это не жизнь, а постоянная борьба с болезнями, с каждым годом все более жестокая. Долго живут только те, в ком страх смерти пересиливает страх боли.

Передовой вражеский отряд тысяч из двух всадников отставал от нас примерно на километр. Судя по лохматым черным шапкам из овчины, это иллирийцы-горцы. В горах жизнь трудна, постоянно требуется дополнительный источник дохода, вот и нанимаются пастухи в воины. На надежные доспехи еще не заработали, поэтому воюют в доспехах из шкур и войлока. Впрочем, против стрел нагрудник из трех слоев войлока надежнее, чем железный. Лошаденки у них неказистые, мелкие, зато выносливые, особенно при езде по горам. Враги, не ожидая нашу атаку, не сразу поняли, что сейчас будет бой. Заметив нас, выезжавших из-за холма, сперва продолжали движение. Наверное, приняли за дозор. Только когда поняли, что на них движется довольно большой отряд, остановились и начали перестраиваться, растягивая фланги, насколько позволяла местность. Командовал ими не римлянин, хотя шлем имел римский, точнее, кельтский — железный и с поперечной рамкой для крепления гребня из конских волос, вместо которых были вставлены пестрые фазаньи перья. У горцев непреодолимая тяга к красивостям и эмоциональным надрывам. Сейчас они как раз и пытались изобразить сокрушительную ярость, которой хватает от силы минут на пятнадцать. Если за это время не победили, то дальше следует сокрушительное бегство, еще более эмоциональное и продолжительное.

Мы с вражеским командиром скачем галопом друг на друга посередине дороги. И его, и мои подчиненные дают нам сразиться один на один. Вмешаются, если дела у одного из нас станут слишком уж плохи. У вражеского командира копье короче моего и держит его над плечом. Он собирается сблизиться со мной и угадать в слабо защищенное место. Не успевает, потому что мое копье попадает в его щит, прикрывавший туловище. Это бычья шкура, натянутая на круглый каркас, сплетенный из лозы. Острый тридцатисантиметровый железный наконечник со скорость километров двадцать в час и, так сказать, усиленный массой коня и всадника, запросто пробивает и щит, и войлочный нагрудник, и тело. Моего противника словно сдувает с коня. Я успеваю заметить потертые подошвы его кожаных сапог, которые на короткое время оказываются верхней точкой, после чего падают вместе с телом под ноги лошадей соратников погибшего, скакавших за ним. Я успеваю перевести копье правее и выше, чтобы не попасть в голову лошади — и еще один пронзенный им горец шмякается на землю. Наши лошади сталкиваются боками. Буцефал пытается развернуться влево, уклониться от столкновения с другими собратьями, но я бью его шпорой в левый бок, заставляя двигаться вперед и одновременно прикрываюсь щитом от вражеских копий и избавляюсь от своего, которым, таким длинным и тяжелым, в давке не повоюешь, а потом выхватываю саблю из ножен. После копья она кажется слишком легкой. Секу ей коротко и быстро, расчищая пространство справа от себя.

Какое-то время Буцефал еще движется вперед, давая мне дотянуться до врагов, а потом застревает, как автомобиль в пробке. В отличие от железяк на колесах, коня бесит толчея. Он приучен быть в табуне, но при этом должно быть личное пространство, вторжение в которое считается агрессией, поэтому кусает других лошадей, отгоняя от себя. Те тоже кусают его. Разница в том, что на Буцефале защитный доспех, который не по зубам лошадям, а на вражеских такого нет. И по причине бедности хозяев, и потому, что по горам и так тяжело ездить, так что не стоит перегружать лошадь. Плотная масса лошадей и людей как бы застывает на какое-то время. При этом людская ругань и лошадиное ржание очень громки и слиты в не расчленяемый гул.

Движение начинается в задних вражеских рядах. Горцы сдулись — разворачиваются и удирают. Время на подвиг истекло. Не получилось взять нас нахрапом, значит, прибережем отвагу до следующего раза.

Передо мной появляется свободное пространство, куда и направляю Буцефала, и успеваю достать саблей еще двух врагов. Обоим наношу удары по спине, рассекая от левой ключицы наискось вниз. Острое лезвие легко режет кожаные куртки, не усиленные со стороны спины войлоком, и кровь из ран течет так обильно, словно вспорол бурдюки с красным вином. Оба горца, припав к шее своей лошади, успевают вырваться из толчеи, после чего, как по команде, одновременно валятся на истоптанную, светло-коричневую землю.

Уцелевшие враги, распавшись на несколько групп, больших и маленьких, стремительно несутся по дороге в ту сторону, откуда приехали. Обычно мы не преследуем конных — чего зря скакать, бить копыта и задницу?! труса не догонишь! — но сейчас не отстаем, потому что впереди наших врагов уже поджидают германцы, прятавшиеся на склоне за деревьями. Передние группы горцев, с перепугу приняв врагов за своих, падают убитые. Остальные притормаживают, отыскивая путь к спасению. Я усеваю зарубить еще одного врага и легко ранить другого, порезав ему куртку на спине, после чего остальные бросаются на склон, покрытый маквисом. Обычно лошадь туда палкой не загонишь, но сейчас, возбужденные толкотней, быстрой скачкой и, как догадываюсь, атмосферой страха и паники, ломятся через колючие кусты, как танки. Тех, чьи лошади делают это недостаточно шустро, застревают, германцы догоняют и убивают. Впрочем, глубоко в заросли маквиса мои подчиненные не лезут. Враг бежит, победа за нами, так что можно не усложнять жизнь себе и своему коню.

Глава 8

137

Во время любой войны преобладающей части населения по большому счету наплевать, кто победит, лишь бы их не тронули. Особенно ярко это проявляется во время гражданских войн. Таких людей беспокоит лишь одно — угадать, кто победит, и вовремя перебежать на нужную сторону. Грекам, населявшим городок Гомфы, первый фессалийский на нашем пути, было до масляного светильника, кто станет правителем в Риме. Когда Гай Юлий Цезарь зажал Гнея Помпея на берегу моря, они сразу перешли на его сторону, а когда до них дошло известие, что первый отступает, стали союзниками второго. Узнав о приближении нашей армии, жители Гомф заперли ворота, понадеявшись, что мы не станем терять время на осаду, пойдем дальше, потому что у нас на хвосте армия Гнея Помпея, уже, можно сказать, победившего. Они не учли, что наши солдаты голодны и потому злы, что их надо накормить и приободрить. Лучшего способа сделать это, чем захватить слабо защищенный городок, заполненный, по слухам, продовольствием, не придумаешь. Поэтому Гай Юлий Цезарь сказал своим воинам коротко и ясно: там еда, и забрать ее надо до вечера; заодно можно прихватить и все остальное и оставить себе. Хватило бы и первого пункта, чтобы все дружно бросились на штурм, а второй сделал захват города неизбежным.

Пока изготавливали лестницы, тараны и большие щиты, я объяснил германцам особенности штурма крепостных стен и поведения в захваченном городе, чтобы добычи взять больше. Слушали внимательно. Такого опыта почти ни у кого из них не было. Во время нападений на кельтов и других соседей германцы обычно обходили хорошо защищенные населенные пункты, ограничиваясь грабежом деревень.

Для атаки я выбрал северную стену пятиметровой высоты, сложенный из плохо обработанного известняка. Она проходила по верхнему краю обрывистого склона холма, на котором располагались Гомфы, и потому не имела ворот и всего три башни: две угловые и одну между ними, причем не посередине, а ближе к восточной стене, где холм был ниже. Эта стена казалась наиболее сложной для штурма, поэтому легионеры сосредоточились напротив остальных трех. Горожане тоже считали, что с севера на них нападут в самую последнюю очередь, оставив там лишь слабый заслон. Мы сперва просто стояли напротив этой стены. Мол, приказали посматривать за ней: вдруг кто-нибудь сдуру решит убежать из крепости?!

Прошло с полчаса с начала штурма, гомфцы втянулись в бой, часть оставленных на северной стене поверила нам и ушла на другие помогать своим. Вот тут я и отдал приказ атаковать. Действовали тихо и быстро. Одиннадцать — по количеству имеющихся в нашем распоряжении лестниц — отрядов быстро вскарабкались по склону к стене, установили в заранее присмотренных местах лестницы и начали подниматься по ним, прикрываясь легкими круглыми щитами. Защитники северной стены, наблюдавшие не столько за нами, сколько за боем на соседних, не сразу отреагировали, заметив и подняв крик лишь тогда, когда первые германцы уже поднимались по лестницам. Судя по неумелым действиям, боевого опыта тоже никто из них не имел. Скорее всего, здесь оставили самых слабых, неподготовленных. Они тыкали копьями в щиты, пытаясь остановить, столкнуть врага, вместо того, чтобы поразить в незащищенное место, убить или ранить. При этом сами забывали о защите, высовываясь из-за зубцов. Я перебил из лука десятка два этих ротозеев. Мог бы и больше положить, но к тому времени первые германцы уже были на крепостном ходе. В бое при равных условиях один германец стоил десяти горожан, так что Гомфы можно считать захваченными. Когда я поднялся на стену по лестнице — бревну с вставленными в вырубки, шатающимися перекладинами, на сторожевом ходе валялось десятка три трупов горожан. Остальные, видимо, сбежали. Германцы были уже внизу: разбившись на группы три-пять человек, быстро шмонали дома, сгоняя пленных и скот и снося ценное барахло в ближние к стене дворы. Двое, гогоча, гоняли по улице голую девку. Сегодня она узнает, что такое настоящие мужчины.

Пройдя по улице и заглянув в дома, у меня появилось чувство, что вернулся в эпоху Александра Македонского: такие же постройки, та же малочисленная и бедная мебель в них, те же предметы обихода… Разве что голубоглазых блондинов стало заметно меньше. Их потеснили кареглазые брюнеты со смуглой кожей.

Среди пленниц я нашел редкое исключение — голубоглазую брюнетку со светлой кожей. Черные густые волосы заплетены в две косы, концы которых на спине соединены, отчего напоминали вожжи. Девушке было лет четырнадцать, но сиськи уже достаточно велики, чтобы привлекать внимание и возбуждать желание. Одета в почти новую, льняную тунику с красной вышивкой по овальному вороту и подолу. Босая, хотя ноги не избитые. Она сидела на земле у каменной ограды рядом с пожилой женщиной, явно не матерью, иначе бы прижалась плотнее, может быть, родственницей или соседкой. Испуганно глянув на меня, сразу потупилась. Я пальцами снизу надавил на подбородок, заставив поднять голову и показать мордашку, довольно таки симпатичную, несмотря на испуг, скрививший сочные алые губы. Рядом с носом были едва заметные веснушки, три слева и четыре справа.

— Пройдешь со мной или предпочитаешь стать рабыней? — задал я вопрос.

Девушка судорожно сглотнула и выдавила тихо:

— Да.

Ответ ее можно было понять по-разному, и я выбрал нужный мне вариант, взяв за тугую косу и бережно потянув вверх, чтобы встала. Ростом была мне по плечо. Я приобнял девушку за талию и, маневрируя между сидевшими по всему двору пленниками и раскиданными как попало узлами с разным барахлом, повел в дом.

— Как тебя зовут? — спросил я по пути.

— Иола, — тихо ответила она.

— Это тебя так за красивый цвет глаз назвали? — спросил я, потому что это имя переводилось с греческого, как фиалка.

— Да, — чуть громче произнесла она и попыталась улыбнуться скривленными от страха губами.

Не думаю, что боялась того, что сейчас произойдет. Наверное, у нее давно уже чешется, хочется попробовать. Скорее, шокирована происходящей вокруг бойней, трупами, плачем и стонами… Еще вчера ее жизнь была счастливой и предсказуемой, а сегодня придется покинуть отчий дом не по своей воле, стать наложницей или рабыней. И всё из-за того, что в далеком Риме кто-то не поделил власть, а руководители города приняли неправильное управленческое решение.

В доме пахло сушеными травами, хотя ни одного пучка не заметил. Ложе — доски на двух каменных опорах — имело перьевой матрац и большую подушка, длинную и узкую. Такое пока что встретишь не в каждом доме, особенно в провинции. Видимо, хозяева были не совсем бедными. Наверное, и посуду имели бронзовую, но ее уже выгребли германцы.

— Раздевайся и ложись, — сказал я Иоле.

Девушка начала торопливо стягивать через голову тунику. Ворот зацепился за косы, выдернула их рукой. При этом выпирающие, острые позвонки как бы подталкивали одежку вверх. Попка пока была узкая, с как бы придавленными с боков ягодицами. Ноги длинные и стройные, но худоватые.

Иола легла на спину, закрыв глаза, сжав ноги с грязными подошвами и прикрыв левой рукой сиськи с темными сосками. На лобке чернел овальный пучок густых волос. Почувствовав мой взгляд, девушка прикрыла лоно правой рукой, а затем решительно положила обе вдоль туловища. Уверен, что думает сейчас не о том, что предстоит испытать, а как выглядит — достаточно ли привлекательно? Такова бабья доля — стараться понравиться мужчине, угодить ему. В общем, тяжко жить паразитам.

Перина и подушка были пропитаны запахами недавних хозяев и дыма. От Иолы тоже исходил резкий, возбуждающий, перешибающий все остальные. Видимо, сильно потеет от страха. При первом моем прикосновении напряглась всем телом, а потом заставила себя расслабиться. Я не спешил, нежно поглаживал ее гладенькую, шелковистую кожу, легонько сжимал сиськи, упругие, как бы перекатывающиеся под моей ладонью. Вопреки ожиданию, волосы на лобке были мягкие, струились между моими пальцами. Когда они приблизились к клитору, девушка опять напряглась, начала сжимать бедра, опасаясь неумелых действий чужой руки, и опять заставила себя расслабиться. Предполагаю, что в голове у нее сейчас одна мысль: «Если не понравлюсь, стану рабыней, а там может быть еще хуже!».

Как сделать женщине приятно, я знаю лучше многих из нынешних и не только. Иола почувствовала это и засопела часто и горячо. Чем энергичнее работали мои пальцы, тем громче и чаще она сопела. Когда стало слишком хорошо, мягкой, кошачьей лапкой она обхватил мое запястье и вонзила в него острые коготки. К тому времени и у меня уже закончилось терпение. Задрав девушке ножки, я вошел в нее, сочную и горячую. Иола даже не пискнула, лишь попробовала податься тазом назад и сжать ноги, а потом расслабилась и затихла.

Иногда сразу после полового акта я испытываю к женщине отвращение, причем оно тем сильнее, чем приятней мне было только что. Вот и на этот раз меня прямо таки распирало от желания надавать Иоле по морде. Бить наотмашь, быстро и часто. Не знаю, в чем природа этого явления. Может быть, надо испугать женщину, чтобы в ней все сжалось, и сперма не вытекла. Хотя для зачатия хватит одного сперматозоида, а их влилось несколько десятков миллионов. Кстати, надо быть очень шустрым, чтобы выиграть при такой конкуренции — стать оплодотворителем.

Иола почувствовала мое настроение и спросила тревожно:

— Я тебе не понравилась?

— Понравилась, все порядке. Это я на другое злюсь, — произнес я то ли лживую правду, то ли правдивую ложь. После чего сказал: — Мне пора идти. Я предупрежу охрану, чтобы тебя не трогали. Выбери из вещей во дворе, что тебе надо из одежды, обуви, украшений. Нам еще много дней придется странствовать вместе с армией.

— Хорошо, мой господин! — улыбнувшись счастливо, молвила она.

138

Судьба Гомф подсказала остальным фессалийским городам, что с Гаем Юлием Цезарем надо жить дружно. Если в следующем на нашем пути Метрополе еще не знали о судьбе своего соседа, и пришлось показать им пленных гомфских старейшин, после чего было принято правильное управленческое решение, то из остальных к нам на следующий же день прибыли послы с изъявлением покорности и назойливым желанием снабдить нас провиантом и фуражом. Им позволили проявить благоразумие и щедрость.

После чего армия Гая Юлия Цезаря соорудила большой каструм посреди равнины на незасеянных полях неподалеку от города Фарсала на противоположном берегу реки Энипефс. Вскоре туда пришел и Гней Помпей со своим более многочисленным войском и расположился на холмах. Можно назвать это предусмотрительностью, но наши сочли признаком трусости. Дополнительным подтверждением этой версии служило и то, что Гай Юлий Цезарь несколько дней подряд строил своих подчиненных, предлагая сопернику сразиться, даже приближался каждый раз все ближе к холмам, но Гней Помпей предпочитал стоять под стенами своего каструма, под защитой «артиллерии». Хотя и это можно назвать попыткой заманить противника на невыгодную позицию. У трусости всегда десятки оправданий.

Только вражеская конница проявляла стремление пободаться. По рассказам перебежчиков, она насчитывала около семи тысяч всадников, то есть больше нашей почти в три раза. Самое забавное, что перебегали в обе стороны, менялась только интенсивность потоков. Когда мы осаждали Гнея Помпея, больше бежало к нам, а теперь — в обратную сторону. Не удивлюсь, если узнаю, что в обе стороны мотались одни и те же люди. Самым ярким примером был небольшой отряд всадников-аллоброгов, во время нашей осады перешедший к врагам вместе со своими проворовавшимися вождями, братьями Роукиллом и Эгом, которых Гай Юлий Цезарь собирался наказать за то, что обгрызали жалованье соплеменников. Возвращенцы и рассказали нам о вражеской коннице сведения, которые меня заинтересовали. Примерно треть ее составляли римляне, юноши из богатых семей. Как воины, они стоили немного, но при этом вели себя заносчиво, всячески унижали соратников, набранных, как они считали, из дикарей. Из-за этого и сбежали аллоброги, которые, как и остальные кельты, были с гонором, не прощали издевок. Остальные две трети вражеских всадников были набраны из разных народов, в том числе и враждующих между собой. Вряд ли они полягут за римлян и поспешат на помощь другим отрядам. Этим я и решил воспользоваться.

После того, как наша пехота постояла в долине напротив вражеского каструма, не дождалась сражения и вернулась в свой, я с отрядом германцев в количестве сотни три человек — достаточно большом, чтобы заинтересовать врага, и достаточно маленьким, чтобы мы не мешали друг другу маневрировать — подъехал к холмам поближе, к левому вражескому флангу, где находилась почти вся конница помпеянцев. С дистанции метров триста мои подчиненные начали кричать латинские оскорбления, которым я научил. В этом плане латынь довольно бедновата, а если сравнить с русским языком, так и вовсе кажется жалкой. Слова сопровождались жестами, которых тоже было маловато. Зато понятны всем и каждому без переводчика. Нам надо было вывести врага из себя. Разгневанного человека легче заманить в ловушку. Вражеские всадники пытались отвечать, но явно уступали германцам в искренности, что ли, из-за чего походили на маленьких детей, которые неумело подражают взрослым. Наверное, и сами это поняли вскоре, потому что перестали отвечать, делая вид, что не замечают и не слышат. Наверное, кто-то из их опытных командиров подсказал правильное поведение.

Оно не устраивало меня, поэтому достал лук и по навесной траектории отправил в гущу вражеских всадников почти весь колчан. Стрелы улетали с тихим шорохом, будто шептали ласково: «Летим к вам! Встречайте!». Враги в первых рядах замечали их и предупреждали криком соратников, но всегда найдется кто-то, кто не услышит, или неправильно поймет, или проигнорирует, уверенный, что в него уж точно не попадут. Судя по тому, как колыхнулся сразу большой массив всадников, одна из моих стрел нашла нужную жертву, которую нам не смогли простить. Первыми двинулись стоявшие в центре, потом их догнали фланговые. Скакали медленно, хлынцой. Мол, шуганем и вернемся.

— Отступаем! — спрятав лук в сагайдак, приказал я.

Мы поехали так же медленно. Иногда кто-нибудь из германцев останавливался, чтобы высказаться и показать жестами, как будет иметь врагов, а потом, громко хохоча, догонял своих.

Уверен, что командир вражеской конницы приказал всего лишь отогнать нас, чтобы мы своим вызывающим видом и поведением не портили ему настроение. Только вот с дисциплиной в его подразделении было слабовато. Хорошо вышколенных воинов и то трудно удержать от соблазна погнаться за удирающими, а уж сброд, набранный в самых неожиданных местах, и подавно. Скакавшие сзади напирали на передних, и те, хочешь не хочешь, начали подгонять своих лошадей. Потом и в них разожглось ретивое: вот она цель, совсем рядом, удирает испуганная, есть шанс показать удаль, прославиться и захватить трофеи — вперед! То, что мы удираем не в сторону своего каструма, а к холмам, ограничивающим долину с севера, наших врагов нисколько не насторожило, наверное, даже показалось дополнительным плюсом для преследования.

Эту впадину между двумя отрогами большого холма я присмотрел на второй день нашего обустройства здесь, когда отправился на охоту и заодно изучил окрестности. Въезд с долины в нее был узок, затем расширялась, заползая на склоны отрогов, которые ближе к вершине покрыты густыми зарослями маквиса и низкими деревьями, и вновь сужался в дальнем конце, напоминая по форме длинный листовидный наконечник копья. Судя по отсутствию кустов и короткой траве, здесь был сенокос, а со второй половины лета до весны пасли скот. Я еще подумал, что в эту сторону лучше не удирать, потому что окажешься в ловушке, придется бросать лошадь и прорываться через колючие кусты. Потом пришла мысль, что и преследователи попадут в западню, если перекрыть узкий выход. Именно сюда мы и поскакали, вытягивая за собой длинный и плотный хвост из вражеских всадников.

Я скакал замыкающим. В итоге, когда германцы достигли верхней границы впадины и развернулись, оказался во главе своего отряда. Мы построились в клин, направленный на врага самой длинной стороной, а не острием. Я занял место в центре, приготовил пику. Слева от меня расположились Бойд и Гленн, у которого в руке красное знамя на длинном древке, а справа, оттеснив соратников, Сигимар. Дает понять своим землякам, что он моя «правая рука» и, как следствие, самый крутой из них. Что ж, Сигимар смелый и опытный боец, не должен подвести. На небритом его лице, словно покрытом рыжеватой стерней, хищная ухмылка: сейчас повеселимся!

Скакавшие за нами враги, ворвавшись во впадину, сразу придержали лошадей, перешли на шаг. В атаку бросаться лучше толпой. Тем более, как говорят китайцы, которые сейчас, наверное, называют себя по-другому и о существовании которых жители Средиземноморья даже не подозревают, загнанная в угол крыса превращается в дракона. Помпеянцы растягиваются во всю ширину впадины, уплотняются, при этом медленно приближаясь к нам. К ним постоянно прибывает подкрепление.

Когда впадина заполняется почти полностью, вместив тысячи две или более наших врагов, я приказываю Гленну:

— Маши.

Мой заместитель поднимает красное знамя и начинает размахивать им из стороны в сторону. Типа посылает смс на мобильники нашим бойцам, которые прячутся в кустах и за деревьями на склонах впадины и у входа в нее. Там не только германцы, но и воины из вспомогательных войск: лучники, пращники и метатели дротиков.

Смс прочитали и наши враги. По крайней мере, те из них, кто соображает быстро. Они сразу остановились, заподозрив неладное. Худшие их предположения сразу оправдались, потому что из зарослей с обоих склонов и позади наших врагов начали возникать стрелки и копейщики-германцы. Первые принялись обстреливать с безопасного расстояния, а вторые набросились на ближних всадников. Конная атака против пехоты хороша с налета, когда массой животного и наездника, помноженной на квадрат скорости, сбиваешь с ног врагов из первых двух-трех линий и теснишь, уплотняешь задних, а вот когда всадник неподвижен, а нападают на него с фронта и тыла, то превращается в мишень. Тем более, что опыта у германцев не занимать, жалости к лошадям нет, колют и людей, и животных без разбора и раздумий, лишь бы был результат. Им здорово помогают лучники и пращники, заставляя закрываться от летящих стрел и пуль. Позабыв о нападении, помпеянцы перешли к обороне, а самые сообразительные ломанулись к выходу из впадины, который уже был перекрыт отрядом с наскоро изготовленными, длинными, метров пять-шесть, пиками без наконечников, но с остриями, обожженными для твердости на костре. Я научил бойцов этого отряда, как надо упирать пику подтоком в землю и придерживать ногой, направляя острие в грудь лошади. Надеюсь, приобретут новый положительный опыт.

Поняв, что врагам теперь не до нас, я произнес громко, чтобы услышали и в задних рядах:

— Пора вступать в дело, пока без нас всех не перебили! А то еще обвинят в трусости! — и под дружный хохот своих подчиненных ударил шпорами в упругие бока Буцефала.

Мой конь всхрапнул сердито, но подчинился, поскакал вниз по склону, быстро набирая ход. Обычно я не выбираю первую цель заранее. Кто окажется на пути, с того и начну. На этот раз скакал к определенному всаднику, для чего пришлось взять немного правее, подвинуть Сигимара, который, как догадываюсь, тоже хотел переведаться с этим типом. Начать я решил с Роукилла, вождя отряда аллоброгов, переметнувшихся к врагу. Благодаря отсутствию шлема, который испортил бы такую изумительную «наизвесткованную» прическу в виде «ирокеза», приделанного к нависшей надо лбом «волне», этого перебежчика можно было идентифицировать издалека. Такой красавец был один на весь вражеский отряд, оказавшийся в ловушке. Его братец то ли не погнался за нами, то ли оказался не таким экстравагантным и надел шлем.

Роукилл закрывался щитом от стрел и не сразу заметил мое приближение. Только когда дистанция между нами сократилась метров до десяти, он опустил щит, поднятый над головой, и начал разворачивать коня, чтобы встретить меня лицом к лицу. Не успел. За пару мгновений до того, как Буцефал налетел справа на круп его жеребца, я показал, что сейчас ударю пикой в лоб, под «волну». Вождь аллоброгов, повернувшись ко мне корпусом, поднял щит, чтобы защитить голову, закрыв себе обзор, и одновременно махнул спатой наугад, надеясь перерубить древко. Я ударил под нижний край бронзового доспеха, тусклого, не надраенного, из-за чего казался грязным, а может, таковым и был. Наконечник пики влез в живот над самым правым бедром, наверное, попал в мочевой пузырь и прямую кишку. В любом случае с такой раной сейчас живут не больше нескольких часов. Судя по тому, как резко опустил щит Роукилл и как скривилось его вытянутое, лошадиное лицо с длинными рыжеватыми усами, ранение было очень болезненным. Я сократил муки аллборога, кольнув пикой в правый висок прямо над зачесанными вверх волосами. Целился в глаз, но Роукилл инстинктивно отвернул голову. Глаза мы бережем больше, чем другие части тела, даже если это приведет к гибели. Впрочем, что в глаз попал бы я, что в висок, все равно убил бы.

Дальше орудовал пикой без разбора. Кто подворачивался под руку, того и бил. В основном это были римские юноши из знатных семей, холеные и неопытные, облаченные в дорогие и надежные, вроде бы, доспехи. Только вот у каждого доспеха есть слабые места, и бывалый воин помнит об этом, постоянно контролирует, чтобы в них не угодили. Юношам это ни к чему, они еще верят, что бессмертны. Доказывал им обратное со злобной радостью. Не знаю, почему, но уничтожение цвета римской нации доставляло мне особое удовольствие.

Кто воевал, тот знает, как важно везение в бою. Один шаг, жест, поворот туловища может спасти тебе жизнь. Два человека попадают в один и тот же переплет, но один погибает, а второй выкарабкивается вопреки всякой логике, только потому, что сделал или не сделал лишний шаг. Впрочем, в том, что произошло со мной, никакой логики не было. Или я не разглядел ее. Справа от меня на земле лежал юный римлянин в надраенном бронзовом панцире и без шлема. Видимо, кто-то из германцев рассек спатой и сбил шлем, потому что лоб юноши залит кровью. Бедолага был еще жив, жалобно кривился и пытался подняться, когда лошадиные копыта наступали ему на не защищенные ноги или руки. Может быть, стонал или кричал, но я не слышал, потому что мои уши заполнил монотонный гул боя, в который слились самые разные звуки. Я выхватил искривленное болью, юное лицо и наклонился вперед и вправо, чтобы ударом пики прекратить мучения. В этот момент в мой шлем и попала пуля из пращи, срикошетила и полетела дальше. Судя по глухому звуку, который пробился сквозь гул боя, снаряд был свинцовым. Если бы я не наклонился, он попал бы мне в лицо, и я оказался бы рядом с раненым юношей, в лучшем (или худшем?!) случае тоже раненым, и меня додавили бы лошадиные копыта. Среди вражеских всадников вряд ли есть пращники. Можно, конечно, и с коня постреливать, но стоя на земле это делать удобнее. Скорее всего, кто-то из своих угодил. Без дружественных попаданий война не война.

Избиение продолжалось не долго. Поняв, что убежать не получится, а победить и подавно, окруженные враги начали сдаваться в плен. Лишь небольшой части все-таки удалось убежать, проломившись через маквис. Гоняться за ними не стали. И так добычу взяли знатную. Каждому из участвовавших в засаде досталось по верховой лошади и комплекту доспехов, часть из которых стоила, как небольшой табун лошадей. Впрочем, самые ценные достались мне и германцам. Лучники и пращники тоже остались довольны. Даже не самые лучшие боевые лошади и доспехи стоят столько, что хватит на большой земельный участок где-нибудь неподалеку от маленького провинциального городка типа Фарсала и позволит остаток жизни провести в праздной суете, о чем теперь мечтают почти все римляне. Время пламенных порывов, бессмысленных и беспощадных, осталось в прошлом.

Приятным бонусом к нашей победе стало увеличение армии Гая Юлия Цезаря на полтысячи всадников. Нет, это не стрелки пересели на лошадей. Они как воевали пешими, так и продолжили, а лошадей держали в обозе на случай бегства. К нам присоединился отряд бессов. Вечером пришел караульный и доложил, что меня хочет видеть какой-то всадник из вражеской армии, скорее всего, перебежчик. Это приехал Москон, чтобы обговорить условия перехода.

— Мы были утром в том войске, что ты заманил в засаду. Я, как видел тебя, приказал своим не скакать со всеми, а ехать медленно, чтобы нас не заподозрили в измене, но и не попасть вместе с ними, — рассказал он и добавил: — Помпей боится Цезаря, не хочет давать сражение. Нам с таким полководцем не по пути. Мы хотим присоединиться к Цезарю и воевать под твоим командованием.

Мы обговорили детали перехода бессов на нашу сторону, после чего Москон поехал к тому месту между каструмами двух армий, где его поджидали земляки, и вернулся вместе с ними. На ночь они расположились рядом с германцами, но наособицу.

139

У нас опять начались перебои с питанием. Точнее, у пехотинцев. Кавалеристам просто приходилось каждый день ездить всё дальше. Представил себя на месте греческих крестьян, которых грабили обе армии. Вот уж не повезло бедолагам! Они сперва приходили жаловаться к Гаю Юлию Цезарю, но быстро поняли, что это бесполезно. Он бы и рад был помочь крестьянам, да только сытая армия важнее. Вечером он собрал старших командиров и оповестил, что утром уйдем отсюда в Македонию, где много продовольствия. Обычно такого не делал, просто утром выходил из шатра и отдавал приказ трубить поход. Скорее всего, знал, что кто-то из наших на всякий случай постукивает Гнею Помпею, поэтому таким замысловатым способом и оповестил врага заранее о своих планах, дал последний шанс сразиться здесь. Сперва мне показалось, что уловка не сработала. Утром первые наши когорты, нагруженные своим барахлом, уже потопали по дороге на север, когда враг наконец-то продемонстрировал желание сразиться — легионы Гнея Помпея начали спускаться с холмов в долину и выстраиваться в три линии. Над шатром Гая Юлия Цезаря подняли красный плащ — сигнал к битве.

Июньское утро выдалось ясным, к полудню будет жарко еще и в прямом смысле слова. Солнце светило почти нам в глаза, немного слева. Левый фланг нашей армии упирался в берег реки Энипефс, поэтому конницу главнокомандующий поставил на правом, рядом с десятым легионом, самым надежным. Позади этого легиона Гай Юлий Цезарь разместил шесть когорт на тот случай, если вражеская конница сомнет нашу и попробует ударить в тыл. В первой линии я поставил рядом с легионерами германцев, конных и пеших, и правее кельтов из разных племен. Во второй — бессов и иллирийцев.

В атаку наша армия пошла сразу после того, как построилась для боя. Было заметно желание воинов поскорее разбить врага, закончить затянувшуюся кампанию. И рванули легионеры бегом. Я уж было подумал, что так и промчатся все километра полтора, что отделяли нас от противника. Нет, одолев две трети пути, перешли на шаг, чтобы отдышаться. Может быть, надеялись, что и противник пробежит свою часть дистанции. Не случилось, что придало нашим уверенности в победе и, как догадываюсь, убавило врагам. Эта уверенность складывается из таких вот малозначительных, вроде бы, поступков, но, когда их много, опытные бойцы по обе стороны догадываются, как закончится сражение.

В это время и начала битву вражеская конницы и следовавшие за ней пращники и лучники. Мои подчиненные как раз остановились вровень с первой линией наших легионеров. Я подождал, когда враги проскачут большую часть пути, после чего дал команду двигаться навстречу. Во-первых, я вооружен длинным и тяжелым копьем, сила удара которого увеличивается на квадрат скорости. Во-вторых, что, как по мне, главнее, движение отвлекает от страха, который, как бы мы ни изображали из себя отморозков, накатывает тяжелой и липкой волной на каждого перед началом боя.

Помпеянцы скакали плотной массой, не вырываясь вперед. В первых рядах сплошь обладатели дорогих доспехов, наверное, мажорные сынки, кто командир — не поймешь, поэтому не выбирал первую жертву, а направил копье на того, кто на него сам летел. Привычный удар, отдавшийся в мою правую руку и слегонца в правый бок — и вражеский воин немного карикатурно слетает со своей лошади, падает на скакавшего сзади соратника, чем на короткое время отсрочивает гибель последнего. Я освобождаюсь от ненужного больше копья и, прикрывшись щитом, выхватываю саблю. За те несколько секунд, что мне потребовались для этого, дважды мне влупили в щит копьями и один раз спатой по правому железному набедреннику. Последний удар не пробил доспех, но оказался жутко болезненным. Нанес его римлянин лет двадцати, обладатель кельтского шлема, покрытого лаком вишневого цвета и позолотой по краям. Наверное, стоит этот шлем, как небольшое имение. Зато правая рука римлянина была защищена только наручем от запястья до локтя. Моя сабля врезалась выше локтя, запросто рассекла мясо, разрубила кость и оставила вмятину на пластинах нагрудника. Из культи прямо таки ручьем полила алая кровь. Я еще успел подумать, что, если срочно не наложить жгут, а это вряд ли получится, то самое большее через полчаса раненый загнется от потери крови. Впрочем, он для меня больше не существовал, поскольку не представлял опасности. Я сосредоточился на враге, следовавшем за раненым, и его вороном жеребце, который куснул кожаную броню на шее Буцефала, а теперь справа от меня скалил большие желтоватые зубы, словно собирался загрызть. К животным я отношусь немного лучше, чем к людям, поэтому убивать не стал, а лупанул плашмя саблей по черным, подрагивающим ноздрям жеребца. Удар по ним очень болезненный. Вороной умудрился в давке резко вскинуться на дыбы, заржав громко и, я бы сказал, истошно. Его хозяин оказался паршивым наездником, свалился на землю, под ноги лошадям. Если не сумеет встать, то будет затоптан.

Я быстро зачистил пространство справа и спереди, срезал сопливого римлянина, наседавшего на Бойда, после чего оказался не у дел. Между нами и врагами была прослойка из лошадей без всадников, которые тревожно ржали и пытались вырваться из толчеи, только усугубляя ее. Я смотрел на юные лица римлян из вражеской армии, напряженные, искривленные страхом и непониманием происходящего. Наверное, впервые участвуют в сражении. Скорее всего, представляли его совсем не так: выедут во чисто поле, поколют врагов копьями и посекут спатами — раз-раз-раз! — и вернутся домой героями. Реальность оказалась беспощадной и вроде бы глупой: зажатые со всех сторон, они смотрели на своих врагов, но дотянуться до них не могли и вырваться из этой ловушки тоже. За редчайшим исключением всё всегда идет не так. Именно этому и учит война. Тех, кто уцелеет в бою.

Слева от нас началась мощная движуха. Это резервные когорты взялись за дело после того, как первые две наши линии прошли вперед и вступили в бой, и шедшие за ними оказались на фланге у вражеской конницы. Легионеры не метали пилумы, как обычно, а кололи в морды лошадей и всадников. При сильном ударе шейка наконечника гнется, чтобы враг не смог использоваться оружие против метнувшего, а вот когда просто колешь, да еще в сравнительно мягкое, этого не происходит. Видимо, легионеры понаблюдали за действиями германских пехотинцев и переняли опыт. Чем римляне сильны — это умением присваивать чужие открытия, изобретения, приемы, причем не тупо копируя, а дорабатывая, улучшая или, как в данном случае, приспосабливая под свое оружие.

Давка начала рассасываться. Мы еще продолжали напирать, а вот вражеские всадники при первой же возможности разворачивали коня и уносились в сторону своего каструма. Следом побежали и помпеянские стрелки, шедшие за конницей. Если гнаться за всадниками, пока не ясен исход сражения, глупо, то лучников и пращников мы покрошили на славу. Я сам догнал и снес десятка два бестолковых голов, выбирая в первую очередь пращников. Определял их по черным вязаным шапочкам.

В итоге мы оказались в тылу у вражеских легионеров. Можно было, конечно, продолжить преследование стрелков, удирающих в сторону каструма, но там наверняка оставлены несколько когорт, которые окажут сопротивление, не позволят нам добраться до добычи, поэтому повернул влево, заходя по дуге в атаку на третью линию помпеянских легионеров, которые не обращали на нас внимание, принимая, наверное, за своих. Только когда между мной и ближними врагами оставалось метров десять, они зашевелились, попытались развернуться и отразить нападение.

Буцефал с разгона сбил с ног четырех легионеров, поломав вражеское построение, вклинившись в глубину его на три шеренги. Рядом так же вломились мои подчиненные, и мы дружно начали выкашивать тех, до кого могли дотянуться, постепенно продвигаясь вперед. Минут через десять я уже был в первой шеренге, точнее, в том месте, где она раньше располагалась, потому что легионеры, бросив тяжелые щиты, начали разбегаться. Большая их часть ломанулась вправо, к речке, а потом по берегу ее — в сторону каструма. К ним начали присоединяться и сообразительные легионеры из последних шеренг второй линии, сделавшие правильный вывод, что, если враг зашел с тыла, значит, сражение проиграно. Мы не погнались за ними, а напали на тех, кто соображал хуже. Сопротивления практически не было. Легионеры пытались закрыться щитами, большими и тяжелыми, мало приспособленными для отражения ударов сверху, из-за чего закрывали себе обзор, не могли прицельно использовать гладиусы. Вскоре строй начал редеть, потому что погибать никому не охота.

Это случается не в одни момент, а постепенно, по нарастающей, но мне всегда казалось, что перелом в битве происходит мгновенно. Вот еще враги сражаются, а вот уже бегут. Почему-то мое сознание не хочет замечать переходный период, может быть, только начало его, когда драпают самые трусливые. Так и сейчас. Я еще рубил окровавленной саблей легионеров, которые подворачивались под сильно уставшую руку — и вдруг увидел, что помпеянская армия превратилась в огромную отару испуганных баранов, которые, побросав щиты и оружие, ломятся в сторону своего каструмы, огибая меня и моих соратников, а за ними, продолжая держать строй, уверенно и грозно шагают наши когорты.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на удирающих врагов и принять решение — и в мой шлем прилетела пуля из пращи, судя по звуку, свинцовая. Удар был сильный, даже голова дернулась и зазвенела. Или это шлем звенел и заполнял мои уши. Повернулся бы чуть позже — и свинчатка попала бы в лицо. Я посмотрел в ту строну, откуда ее выпустили, и не увидел там ни одного пращника, ни вражеского, ни нашего. Если бы до сих пор ни звенело в ушах, то решил бы, что мне почудилось. Это насторожило еще больше. В меня и раньше попадали и свои, и чужие, но чтобы дважды за короткий срок и так прицельно, такого не бывало. Видимо, кто-то за мной охотится. Вряд ли я насолил какому-нибудь пращнику так, что решил убить меня. Я с ними практически не общаюсь. Скорее всего, кому-то пообещали заплатить, причем не мало. Гордыня нашептывала, что моя жизнь должна стоить дорого, учитывая опасность, которой подвергается наемный убийца. Значит, я перешел дорогу какому-то богатому трусу.

140

В деревне по соседству со мной жила семья: муж, жена и двое сыновей, старший из которых пошел в отца, а младший — в мать. Так вот у них была, как я понял, помотавшись по странам и эпохам, классическая схема виновных в их бедах, разве что, начиная с третьего, негодяи менялись местами в зависимости от того, кто реальный глава семьи и кто его верный холуй. Почетное первое место занимал президент Путин и правительство, как его тень, даже если хозяйка что-то не сделала вовремя по дому. Из-за этого ведь гада разволновалась и забыла! Как люди очень справедливые, они понимали, что на Путина всё не свалишь, поэтому на втором месте были соседи, и я в первую очередь. Остальные — тупые крестьяне, а я, как-никак, капитан и слишком умный, меня приятнее обвинить в своих неурядицах. Если нас с Путиным пристегнуть не получалось, тогда виноват был старший сын. Он учился в городе, редко бывал дома, поэтому следующим в очереди числился отец. Если происходило невероятное, а такое тоже бывало, и никак не получалось обвинить отца, тогда никто не был виноват.

Бывают еще и, как я называю, узкие специалисты, у которых невиновных не бывает вообще и во всех их бедах, в зависимости от национальной, религиозной, половой и прочей принадлежности, виновата определенная категория людей — жиды (верующие, бабы…) или антисемиты (атеисты, мужики…) — или вовсе один человек. К последним и относился Марк Юний Брут. На данный момент источником всех его бед был Гней Помпей, в армии которого служил до недавнего времени, наверное, чтобы какое-нибудь несчастье не заблудилось, быстро нашло жертву. Обвинения были не безосновательны, потому что отец Марка Юния Брута был убит по приказу Гнея Помпея за участие в, как будут говорить позже, попытке государственного переворота, организованного Марком Эмилием Лепидом. Затем они стали родственниками, потому что Марк Юний Брут и Гней Помпей Младший женились на дочерях Аппия Клавдия Пульхра. К тому же, свояки стали друзьями. Злые языки утверждают, что объединяла их ненависть к Гнею Помпею Старшему, которого оба считали виновником всех своих бед. Со вторым свояком я не встречался, поэтому не могу сказать, так это или нет. По второй сплетне Марк Юний Брут примкнул к источнику своих бед потому, что биологическим отцом его был Гай Юлий Цезарь. Эдакий изощренный вариант эдипова комплекса. Гай Юлий Цезарь отрицал это, хотя признавался, что был какое-то время любовником его матери. Я склонен верить диктатору, как после победу при Фарсале теперь уже все называли нашего главнокомандующего, и не только потому, что ему на момент рождения Марка было всего пятнадцать лет, а больше потому, что о родном сыне не заботятся так трепетно, как о детях любовницы. Перед сражением Гай Юлий Цезарь предупредил всех старших командиров, чтобы ни в коем случае не убивали Марка Юния Брута, даже если откажется сдаться, а после, не обнаружив среди пленных, потребовал найти его тело. Бедные легионеры до темноты искали труп, но так и не нашли, потому что сын любовницы, живой и здоровый, сбежал вместе с Гнеем Помпем в Лариссу, откуда прислал письмо с просьбой о помиловании. Само собой, он был прощен, как и многие другие проигравшие, и даже в порядке исключения введен в круг ближних друзей.

В благодарность за это Марк Юний Брут рассчитался с источником своих бед, заложив, что тот отплыл на торговой галере, нагруженной зерном, в Амфиполис, где собирается набрать новую армию. Именно поэтому мы — вся конница и десятый, любимый, легион — двинулись в Македонию. Не знаю, почему Марк Юний Брут решил, что мои уши достойны его речей. Может быть, потому, что я, в отличие от командиров-римлян, не догадывался, чего ждать от этого перебежчика, поэтому не сумел вовремя отбиться от него. В итоге весь путь до города, с которым у меня были связаны самые приятные воспоминания, я слушал гневные речи. Если коротко, все люди — подлецы и подонки, и на данный момент виноват в этом Гней Помпей. В общем, обычное оправдание неудачников. Удачливый человек в первую очередь винит себя, поэтому делает правильные выводы и принимает меры. Утешало, что при этом не заявляет, что сам белый и пушистый, хотя, может быть, в душе так и считает. Второй дурной привычкой Марка Юния Брута была езда справа от меня. Почему-то мне удобнее, когда собеседник едет слева, будто могу закрыться от его слов щитом, поэтому каждое утро я начинал маневрировать, заставляя занять место слева от меня. Даже если это и получалось, вскоре Марк Юний Брут опять оказывался справа. Причем делал это непреднамеренно, как-то само собой получалось. Он с увлечением выплевывал гневные слова, давая мне возможность кивать и мычать «угу», а затем отставал, чтобы высморкаться, зажимая ноздри по очереди пальцем, трубно и протяжно, или поправлял переметную суму, или замечал что-то интересное и придерживал коня, чтобы рассмотреть, а затем оказывался справа от меня. В придачи к этому мой Буцефал на дух не переносил его серого в «яблоках» жеребца, довольно спокойного, я бы даже сказал, унылого, и все время норовил укусить, не зависимо от того, слева тот находился или справа. Вскоре я научился пользоваться этим: как бы наказывая своего коня, придерживал его и занимал место справа от собеседника. Правда, всего через несколько минут Марк Юний Брут возобновлял экзекуцию. Поливал грязью он с такой энергией и напором, словно трудился обвинителем в суде. При этом от напряжения у него краснело лицо, из-за чего имел кличку Красномордый. Я терплю его, потому что знаю, что Гая Юлия Цезаря убьет какой-то из Брутов. Их, оказывается, в Римской республике, как собак не резанных. Брутов во все времена и во всех странах с избытком.

Говорят, что хороший собеседник делает дорогу в два раза короче. Я пришел к выводу, что плохой делает ее короче раза в три. Или мне так показалось из-за того, что передвигались ускоренным маршем. В Амфиполис мы прибыли через четыре дня после Гнея Помпея и через день после его отплытия в Мелависту. Застали только его эдикт, призывающий под знамена ради восстановления демократической власти в Республике. Я заметил, что во все времена проигравшие войну сразу становятся демократами, пойманные уголовные преступники — политическими жертвами режима, а брошенные жены — ангелами. Отважный полководец, гордо носивший прозвище Великий, назанимал денег у местных богачей — и был таков. Своими повадками он все больше напоминал мне Остапа Бендера.

В Амфиполисе все было почти так же, как во времена Александра Великого, которого здесь помнили, более того, исчисляли года от момента его смерти. В их истории было два периода: до кончины царя и после нее. Благодаря этому я узнал, что от той эпохи меня отделяют двести семьдесят пять лет. Сама по себе эта цифра не говорила мне ничего, разве что предполагал, что где-то близко к дате рождения Христа, от которой начнется якобы новая эра. Город почти не изменился. Я без особого труда нашел дом, в котором жил. Сейчас там обитал зажиточный столяр, изготавливавший резные сундуки для богачей, отец одиннадцати детей, как не без зависти сообщил мне его болтливый сосед. Дети пока что считаются даром богов, богатством, даже в бедных семьях. Впрочем, для некоторых бедняков дети были богатством в прямом смысле слова — их продавали в рабство. И семье поможет пережить черную полосу, и, если повезет, всегда будет сыт.

141

В любом деле, в том числе и военном, есть действительно талантливые, великие, а есть те, кого считают таковыми. Последним иногда удается умереть раньше, чем их разоблачат, как это случилось с адмиралом Нельсоном, а иногда нет. Гнею Помпею не повезло. Неоднократно битый, умело приписывающий себе чужие победы, он убедил всех, что является великим полководцем, пока не нарвался на такого. В итоге закончил жизнь в бегах, погибнув от удара в спину.

Уловками и обманом он сумел таки доплыть до Египта. Там Гнею Помпею предложили сойти на берег, пообещав радушный прием на земле египетской. На самом деле советники малолетнего египетского басилевса (именно так, на греческий манер, а не фараонами, сейчас именовали себя правители Египта, может быть, потому, что были потомками македонца, но буду называть его царем) Птолемея решили, что не стоит ссориться с Гаем Юлием Цезарем из-за жалкого беглеца, не имевшего больше армии, и приказали убить его в лодке, до того, как ступит на землю, на которой ждали обещанные приют и защита. Такие вот нынче тонкости дипломатические. Кстати, убийцами были римляне на службе у египетского царя, причем один из них, Луций Семптимий, когда-то служил центурионом у жертвы. Он и начал первым, всадив гладиус в спину Гнея Помпея. Это у римлян стало типа хобби — напасть толпой на одного и заколоть гладиусами или кинжалами. Скоро точно так же поразвлекаются и с Гаем Юлием Цезарем. Убийцы отрезали у трупа голову и вместе с золотым перстнем-печаткой в виде льва, державшего в лапе гладиус, отправили победителю.

Мы — два сильно поредевших легиона, которые не дотягивали и до одного, тысяча всадников и небольшой обоз — гнались за Гнеем Помпеем быстро и целеустремленно, как гончая по кровавому следу. Чуть не захватили его в Эфесе, где Гней Помпей собирался грабануть сокровищницу храма Дианы, потом тормознулись с переправой на Кипр и дали беглецу время обобрать там богатых лохов и на эти деньги нанять отряд тысячи в полторы человек, захватить галеры и уплыть в Египет. Нам потребовалось шесть дней, чтобы найти суда для своего войска. Раздобыли всего на две тысячи пехотинцев и восемьсот всадников. Остальным было приказано двигаться в Египет по суше.

Александрийский (сейчас он носит название Фаросский по острову, на котором расположен) маяк я заметил километров за двадцать или даже больше. Он почти не изменился с тех пор, как видел в шестом веке нашей эры. Точнее, не выглядел новее. На следующий день я прошел на остров по дамбе, договорился за сестерций с начальником караула, центурионом-римлянином по имени Тит Геганий, чтобы мне дали подняться на вершину этого почти стапятидесятиметрового сооружения, облицованного светлым мрамором. Маяк служит заодно и крепостью, огражден каменной стеной высотой метра четыре с угловыми и одной надвратной башнями. В нижней части его, усеченной четырехугольной призме с длиной сторон метров тридцать и высотой метров шестьдесят, находятся казарма центурии легионеров, комнаты для обслуживающего персонала, склады с припасами и конюшня для мулов, которые привозят дрова и пальмовое масло, необходимые для поддержания огня ночью. Иногда зажигают и днем, причем не столько для обеспечения безопасности мореплавания, сколько для подачи сигналов — типа телеграфная станция. На вершине призмы по углам стоят мраморные статуи Тритона — греческого бога морских глубин, отца тритонов и сына Посейдона, бога морей, и Амфитриты, нереиды типа наших русалок. У него было человеческие голова и туловище и дельфиний хвост. Именно на загнутых хвостах и стояли скульптуры. В центре высилась вторая башня шестидесятиметровой высоты, восьмигранная усеченная пирамида со спиральным пандусом внутри. На вершине ее восемь мраморных колонн поддерживали купол, который защищал от дождя место, где разводили огонь и бронзовые зеркала, направлявшие свет в сторону открытого моря. На куполе громоздился восьмиметровый бронзовый Посейдон. Поскольку у меня сложные отношения с высотой, на самый верх решил не пониматься. Как говорил, съездив во Францию, один мой друг, актер по профессии и по жизни, интеллигентнейший человек, если не плюнул с Эйфелевой башни, в Париже ты не был. Если считать Фаросский маяк аналогом Эйфелевой башни, то в Александрии я наконец-то побывал.

Собирался посетить маяк в первый же день, потому что приплыли мы сразу после полудня, но встретили нас не очень приветливо. Что бы там ни говорили про Гая Юлия Цезаря, чуйка у него прекрасная. Он дождался, когда выгрузятся все воины, и только после этого заехал в город, хотя льстивые хозяева зазывали отправиться сразу, с небольшой охраной. Мол, остальные догонят, тут не заблудишься, дворцовый комплекс виден издали, а мы так рады вам, так рады…

Александрия разрослась почти до тех размеров, что будет в шестом веке нашей эры, и обзавелась стенами и башнями, которые, как мне показалось, почти не изменятся. Хотя могу ошибаться, слишком давно это было, точнее, будет. Царский дворец, который любезно предложили для размещения Гаю Юлию Цезарю, находился в северо-восточной части города, на берегу пролива, отделявшего остров Фарос от материка. От Портовых ворот начиналась широкая, метров двенадцать, улица, ведущая вдоль крепостной стены к царскому комплексу. Впереди процессии шагали хозяева — десятка два толстых и важных египтян и греков, одетых одинаково, по греческой моде, и переговаривавшихся на греческом языке.

К моему удивлению Египет сильно эллинизировался с тех пор, как я был здесь с Александром Македонским. Мощная греческая культура победителей, которая казалась мне не только не пересекающейся с не менее мощной египетской, но и расположенной в совершенно другой плоскости, все таки сумела наложиться, причем так плотно и тяжело, что побежденная выглядывала лишь где-нигде по краям, в глубинке. А ведь как сопротивлялась вначале! Так же, как сейчас этот греко-египетский гибрид сопротивляется романизации.

Сразу вспомнил двадцать первый век, когда американизированный мир начинал потихоньку отступать под натиском китайской культуры. Мне повезло вовремя убраться оттуда, до наступления светлого всекитайского будущего. Все-таки английский язык учить мне было легче, чем китайский. Про иероглифы и вовсе молчу. Хотя черт его знает, куда я попаду при следующем перемещении, может быть, и в китаизированный мир, где знания языка и культуры пригодятся…

Следом за сановными аборигенами шли три когорты легионеров. За ними шагали ликторы с фасциями — пучками розг, привязанных красной лентой к топору — символом права пороть и казнить, за которыми и ехал на коне со свитой Гай Юлий Цезарь. Дальше следовали еще две когорты легионеров и скакали всадники-германцы под моим командованием. Кстати, в вопросах охраны главнокомандующий доверял нам больше, чем римлянам. По обе стороны улицы, на крепостной стене и плоских крышах домов стояли аборигены и пялились на нас, выкрикивая насмешливые замечания. Улица была грязной. Египтяне так никогда и не научатся наводить порядок за пределами своего жилья. Видимо, привыкли, что Нил при разливе уберет лучше всех.

Заварушка началась, когда Гай Юлий Цезарь проезжал небольшую рыночную площадь, расположенную примерно на полпути между Портовыми воротами и дворцовым комплексом. Кому-то не понравились фасции, которые имеют право нести только перед их царем, народ забурлил и полез бодаться. Вроде бы вспыхнуло само по себе, но я глубоко убежден, что самые стихийные события — это тщательно подготовленные. Впрочем, на счет тщательности я бы поспорил. Спланировал операцию человек, плохо представлявший себе бой в городских условиях. Если бы напали на Гая Юлия Цезаря, когда он проезжал Т-образный перекресток, и сопровождавшие его воины были стеснены шириной улицы и толпой зевак, могло бы получиться, а на сравнительно широкой площади легионеры, привыкшие на войне ко всяким неожиданностям, отреагировали мгновенно и со всех сторон прикрыли своего императора. К тому же, нападавшие явно не знали его в лицо, потому что набросились на Квинта Тинея, разбогатевшего плебея, примкнувшего к нашей армии в надежде сделать военную карьеру, но участвовал в боевых действиях только душой и мыслями. Этот спесивый придурок любил наряжаться богато и очень ярко и выглядеть напыщенно. Дурной вкус и манеры и погубили его. Два как бы обычных горожанина, пришедших почему-то с гладиусами под полой поглазеть на приплывших римлян, хотя с оружием в городе могут находиться только воины и стража, приняли Квинта Тинея за нашего предводителя и наделали в его животе дырок. Досталось и легионерам, поспешившим ему на помощь. Те в ответ закололи обоих нападавших и несколько десятков человек в придачу. Жаль, я с германцами выехал на площадь, когда на ней уже не осталось ни одного зеваки, если не считать раненых, которых, даже легкораненых, вопреки грозным и громким предупреждениям Гая Юлия Цезаря, легионеры добивали быстро и безжалостно. Когда воин не хочет выполнять приказ, то просто не слышит его. Вот не слышит — и всё, хоть в ухо ему ори.

Оставшееся расстояние до временного жилья преодолели без происшествий и зрителей. Улица мигом опустела. Где-нигде выглядывал мальчишка, но ни одного взрослого больше не увидели. Как и сановников, которые возглавляли нашу колонну. В начале заварушки они мигом растворились, что при их избыточном весе можно считать чудом.

Дворцовый комплекс был крепостью, точнее, городом на краю города, разве что без вала и рва. С внутренней стороны каменные стены были чуть ниже и с шестиметровыми пятиугольными башни с деревянными навесами, напоминавшими те, что я видел в Македонии во времена царя Александра. Внутри находился дворец — высокое двухэтажное здание, облицованное мрамором сливочного цвета — и множество других строений: домов для слуг и рабов, казарм, складов, конюшен… Архитекторами были греки. Скорее всего, строили этот комплекс для Александра Македонского, так и не побывавшего в городе, который еще тысячелетия будет носить его имя. Имелся даже большой сад с самыми разными фруктовыми деревьями. Именно там и расположился я со своими германцами. В саду и нам будет спокойнее, и лошадям привольнее. Заодно удобрим его основательно.

142

Второй день нашего пребывания в Александрии прошел спокойно. Я посетил маяк и прошвырнулся по рынку, накупил всякой всячины, общаясь с аборигенами на их родном языке. Вдали от Египта я забыл их язык, а тут как-то сразу вспомнил. Многие слова изменились, а некоторые и вовсе поменяли смысл, но, пусть и с трудом, меня понимали, благодаря чему относились радушнее, делали скидку. Римские монеты брали с удовольствием, особенно серебряные. В Египте добывают золото и медь. Золотые монеты используют для дорогих покупок, медные — для дешевых, а вот для среднего ценового диапазона не хватало серебряных монет. Кстати, серебро в Александрии обменивали на золото по курсу четыре с половиной к одному. Жаль, не знал, что окажусь в Египте, иначе взял бы с собой много серебра и обогатился, не напрягаясь.

Приключения начались на третий день. Видимо, александрийцы ждали инструкций от генератора стихийных происшествий. Они мило улыбались нам, выглядели радушными, даже липко-сладкими, какими будут казаться их потомки на египетских курортах, но стоило какому-нибудь нашему воину зазеваться, как он исчезал. Подозреваю, что убитых вывозили из города в арбах, нагруженных мусором. Сейчас все идет в дело, в том числе и трупы, которые пускают на мыло в прямом смысле слова, а то, что не годится для этого процесса, отдают курам и свиньям. Кстати, здешнее мыло похоже на жидкое из будущего. Его делают из жиров, растительных и животных, добавляя толченый минерал, из которой добывают свинец, и белый порошок, тоже, наверное, соль, но другого металла, добываемый из нильского ила выпариванием и очищением. Из-за избыточной вонючести мыловарен находятся они в пригородных слободах. Мусорщиков, способных незаметно вывезти туда трупы, здесь много, хотя на количество мусора на улицах это никак не влияет. Как следствие, в дворцовом комплексе караулы из местных были заменены легионерами и усилены, и выходить за пределы его стали большими группами и во всеоружии.

Самое забавное, что нападали только на римлян и других смуглых и темноволосых, германцев не трогали. Светловолосые и голубоглазые жердяи вызывали у мелких аборигенов чувство ужаса. Именно так, по их мнению, выглядят злые духи. Кстати, у германцев всякая нечисть и просто плохие люди обычно черноволосы, черноглазы и низкого роста, а иногда еще и со смуглой кожей. Мои подчиненные пользовались своей дурной славой, обирая торговцев, пока лавки, расположенные по соседству, не закрылись, а потом и крестьян из ближних деревень. Если я ехал с подчиненными, то мы окружали деревню, я вызывал старосту и на египетском языке перечислял, что нам надо. Крестьяне безропотно выдавали затребованные продукты. Что германцы делали, когда приезжали без командира-полиглота, не знаю, но вскоре, завидев меня, крестьяне начинали радостно улыбаться. В благодарность за это я, помня свой предыдущий опыт общения с египтянами, заставлял самых улыбчивых дегустировать вино, которое отдают нам. Пока что никто из них не перестал улыбаться, услышав и выполнив мой приказ, и мы ни разу не траванулись.

Гай Юлий Цезарь призывал нас вести себя с египтянами, как с друзьями. Он собирался выколотить из нынешнего царя Птолемею десять миллионов денариев — фантастическую сумму по нынешним временам. Именно столько отец нынешнего правителя, тоже Птолемей (в их династии все сыновья носят это имя), когда-то пообещал римлянам, если помогут ему вернуть трон, захваченный дочерью. Римляне помогли — и теперь пришло время расплатиться. Видимо, таких денег в казне нет, потому что предыдущие два года был очень плохой урожай из-за малого разлива Нила, а, может, и есть, просто жалко отдавать, поэтому египтяне тянули резину, не отказываясь, но и не возвращая долг. Между Александрией и Пелусием — городом на востоке страны, где сейчас находился со своей армией царь Птолемей — постоянно сновали посольства и курьеры. Расположился он там потому, что готовился отразить нападение своей старшей сестры, жены и соправительницы Клеопатры. Впрочем, решали все за этого тринадцатилетнего сопляка, тщедушного и болезненного, интернациональный триумвират: его воспитатель евнух Потин, национальность которого неизвестна, потому что попал в рабство ребенком, но походил на семита, учитель-грек Теодат и командующий армией египтянин Ахилла.

Однажды утром Гай Юлий Цезарь вызвал меня к себе. Вместе со старшими командирами и свитой жил он во дворце. Меня принял в большой комнате с высоким — метров шесть — потолком, стены которой были расписаны подвигами Александра Македонского. Видимо, художник не видел царя или сказалась художественная манера греков приукрашивать действительность, поэтому я не сразу догадался, кто изображен. Император сидел за низким столиком и читал послание на папирусе, написанное на греческом языке и украшенное по краям разноцветными завитушками. Римляне до такого еще не додумались, значит, послание от царя Птолемея. В правом углу за другим таким же столиком сидел раб Секстий и что-то писал на папирусе. Процесс, видимо, был предельно сложен, потому что раб высунул кончик языка, уперев его в верхнюю губу.

Продолжая читать, Гай Юлий Цезарь произнес:

— А ты был прав по поводу той статуэтки. Помнишь, в Галлии?

— Я бы не позволил себе обмануть императора, — молвил я, тщательно скрывая иронию.

— Тогда ты был бы исключением! — насмешливо бросил он и, швырнув на столик послание, развернул свою мысль: — Все пытаются обмануть меня! И это ничтожество тоже!

— Правителю надо говорить, что обязан, а это не всегда правда, — поделился я жизненным опытом.

— Правителю, но ни этому мерину Потину, который вертит Птолемеем, как хочет! — раздраженно возразил Гай Юлий Цезарь.

— Если не удается договориться с одной стороной, надо попробовать с другой, — подсказал я, зная, чем закончится наше путешествие в эту страну.

— Именно для этого я и позвал тебя, — сказал он. — Надо отвезти мое послание Клеопатре, сестре, жене и соправительнице Птолемея, которая сейчас воюет с ним за трон. Представляешь, у этих дикарей принято жениться на сестрах!

Я не стал информировать его о том, на сколько тысячелетий египетская цивилизация старше римской. Образованность чревата наказанием. Слишком умных не любят во все времена, особенно слишком властные.

— Не хотят тратиться на приданое, — шутливо предположил я.

— Пожалуй, это единственное разумное объяснение! — улыбнувшись, произнес он, после чего вернулся к делу: — На днях сюда приедет Птолемей, и было бы хорошо, если бы и Клеопатра оказалась здесь. Попробуй уговорить ее. Ты ведь самый умный и хитрый из всех моих командиров и помощников!

То есть, считает меня почти таким же умным и хитрым, как сам.

Поскольку я знал, что их встреча состоится, поэтому, уверенно произнес:

— Она будет здесь.

— Секст, дай ему письмо для Клеопатры, — приказал Гай Юлий Цезарь рабу, после чего проинструктировал меня: — Прямо сейчас бери посыльную либурну и отправляйся в ее лагерь, который в дневном переходе от Пелусия. Кормчий предупрежден, что обязан выполнять все твои приказы. Если Клеопатра все-таки откажется приехать, разузнай, кто в ее окружение имеет влияние на нее, какие у них достоинства и недостатки. Мне сказали, что ты хорошо разбираешься в людях и даже умеешь предсказывать судьбу.

— Хотел бы я иметь те достоинства и, уж тем более, недостатки, которые мне приписывают! — ухмыльнувшись, произнес я.

— Я тоже! — с улыбкой сказал он. — Отправляйся в путь и постарайся вернуться не один.

— Будет сделано! — бросил я, забрал у раба послание и пошел на выход.

Уже в дверях меня догнал второй его приказ:

— И прикажи своим варварам не грабить крестьян!

— Не могу, — остановившись и обернувшись, произнес я. — Командир не должен отдавать невыполнимые приказы. Это подрывает его авторитет.

— Тогда проваливай! — весело крикнул Гай Юлий Цезарь.

143

Почему-то считается, что известная личность должна быть красива внешне. Особенно это касается женщин. В свое время я много читал книг и смотрел фильмов о Клеопатре. Актрисы, которые играли ее роль, могли с некоторыми оговорками считаться красивыми. В романах она и вовсе выглядела распрекрасной. При чтении еще срабатывала разная расшифровка текста. У каждого из нас свой жизненный багаж, свой вкус и своя реакция на слова, то есть свой код, с помощью которого мы переводим текст в зрительные образы. Автор зашифровал одно, а мы расшифровали другое, похожее. Это как при переводе с одного языка на другой: вроде бы то же самое получилось, но есть отличия, иногда существенные. Вполне возможно, что кому-то Клеопатра казалась красавицей. Есть люди, которые видят правителей и правительниц с ослепительным нимбом, даже при ярком солнечном свете. Как по мне, она была серединка-наполовинку: не красавица, но и уродкой не назовешь. Маленького роста, даже по меркам этой эпохи. Черные волнистые волосы, придерживаемые золотым обручем с черными агатами, узкое лицо с выпирающим, немного тяжеловатым подбородком, тонкий длинный нос с горбинкой, тонкие губы, изогнутые капризно и властно одновременно, карие глаза, которые казались бы обычными, если бы не блестели из-за сексуальной озабоченности. Наверное, женщинам нравится, когда с таким блеском смотрят на них, а вот я почувствовал себя неуютно в роли потенциальной сексуальной жертвы. Вот такой вот я кондовый сексист. К этому надо добавить странное сочетание пластичной женственности с неуклюжей мужиковатостью, и слабости, слез с грубым напором, желанием сломать, и запредельной чистоплотности и брезгливости в быту с неразборчивостью в сексуальных связях, часто спонтанных.

Именно так и началось мое знакомство с Клеопатрой. Она приняла меня в доме богатого торговца скотом, где обитала по случаю военных действий. Само собой, хозяина с семьей выгнали. Пусть считает за счастье, что в его жилье временно обосновалась царица! Клеопатра сидела на низкой табуретке с красной подушечкой у окна — квадратного проема в стене, закрытого тонкой, белой, просвечивающей материей, пропитанной каким-то растительным маслом и растянутой на деревянной раме. Вроде бы одета, а вроде бы и нет. Розовая туника была так коротка, что я без труда разглядел тонкие бедра почти до промежности, а через глубокое декольте — маленькие сиськи с темными сосками. У меня сразу появилась мысль, что застукал царицу на полпути из одной постели в другую. Первая — широкая, почти на половину большой комнаты, с десятком подушек разного размера и формы и белым бельем, что по нынешним временам большая редкость даже у богатых, стояла за ее спиной. Одна рабыня держала перед Клеопатрой большой овальное бронзовое зеркало, а две другие, стоя на коленях на мраморном полу цвета слоновой кости, натирали ей руки какой-то белесой мазью. Может быть, отбеливали смугловатую кожу, гладенькую, чистую. Царица повернула голову (я стоял справа от нее в паре метрах), окинула надменным и в тоже время сексуальным взглядом, задержав его в районе паха, где, поскольку я был четвертый день в отрыве от женского внимания, уже началась естественная реакция на то, что я подглядел. Резкий жест ладонями — и рабыни выпулились из комнаты.

— Подойди, — сказала она на латыни мелодичным, чувственным голосом с перепадами.

Меня предупредили, что Клеопатра, в отличие от остальных своих родственников, начиная от первого Птолемея, владела не только греческим, но и — о, чудо! — языками своих подданных — египтян, берберов и геэзов, а так же латинским, арамейским, финикийским и персидским.

Я переместился на метр в ее сторону.

— Ближе, — потребовала царица.

Я подошел к ней почти вплотную, и мой пах оказался прямо перед ее лицом. Поскольку путешествовал не на коне и в жарком климате, одет был в льняную тунику с темно-синей каймой по вороту, проймам для рук и подолу, подпоясанной тонким кожаным ремнем с серебряной бляшкой в виде львиной головы, который я снял с убитого всадника в последнем сражении.

Клеопатра бесцеремонно подняла подол моей туники, увидела реакцию на свои прелести и произнесла восхищенно:

— Ого!

Я бы не сказал, что у меня «ого!», но, может быть, она сравнивала со своими малорослыми подданными, у которых все было скромнее.

Маленькой теплой рукой взяла мой необрезанный член, что, наверное, тоже в диковинку живущей в Египте, оголила головку, после чего без колебаний обхватила ее губами и заработала горячим язычком, сноровисто, явно не впервой.

Оральный секс пока что большая редкость. По крайней мере, сталкиваюсь с ним впервые с тех пор, как попал к шумерам. Может быть, он уже практикуется в Римской республике и Греции, особенно проститутками, но я, за редчайшим исключением, стараюсь не иметь с ними дело.

Набаловавшись, Клеопатра, не отпуская мой член, как-то по-змеиному переползла на кровать, где легла на спину, раздвинула ноги и свободной левой рукой задрала тунику до сисек. Черные курчавые густые волосы на лобке, напоминавшие каракуль, были подбриты, оставлен лишь небольшой узкий треугольник, упирающийся нижней вершиной в черные губки, слипшиеся сверху и уже начавшие мокреть и расползаться над входом во влагалище. Когда я лег на нее, поводила, сладостно урча, головкой члена по губкам, потом ввела ее внутрь — и резко подалась тазом вверх, до упора, застонав от сладкой боли. Влагалище было узковато для моего члена, но смазки было много, двигался легко. С полминуты Клеопатра лежала неподвижно, то ли привыкая к новым ощущениям, то ли просчитывая ритм партнера, а потом подключилась и сама, двигаясь быстро, энергично, разнообразно и постанывая, кусаясь и царапаясь, из-за чего у меня появилось подозрение, что подо мной не женщина, а несколько кошек, которые уверены, что такое счастье им выпало в последний раз. Кончала быстро, часто и очень бурно, дергаясь и извиваясь по-змеиному, словно хотела выползти из-под меня, и при этом впивалась зубками в мою грудь почти у живота и врезалась ногтями в мою спину и бока с такой силой, точно, если отпустит их, то рухнет в бездонную пропасть. Когда я кончил, задвигала тазом еще быстрее, догналась в последний раз, сплела ноги на моей спине и прижалась всем телом так плотно, будто собиралась слиться в одно целое. Затем отпустила меня, легла рядом на бок, уткнувшись носом в мою грудь и положив правую руку на член, еще не высохший. Я молчал, и она молчала. А что говорить?! Да и нужны ли в такой ситуации слова?!

Не успел я отдышаться, как ее рука опять заработала. Сперва вроде бы ненавязчиво, играясь, а потом все серьезней, целенаправленней. Когда добилась желаемого результата, легла на спину и потянула меня на себя. Я засопротивлялся. Не потому, что не хотел (еще как хотел!), а, видимо, из чувства гендерного превосходства. Привык быть лидером в сексе, в крови это. Заодно решил продемонстрировать, что умею заводить женщин не хуже, чем она мужчин. Я ввел ей два пальца правой руки во влагалище и показал то, благодаря чему даже фригидные женщины становятся нимфоманками, а у Клеопатры башню снесло напрочь. Придавленная моей левой рукой, она извивалась на кровати, повизгивая от нетерпения. Я поставил ее в коленно-локтевую позу или по-собачьи, сдвинув помятую тунику к голове, засунул член во влагалище, а потом большой палец правой руки — в анус и принялся на дело. Когда высовывал, надавливал пальцем на тонкую, почти незаметную перегородку, отделявшею его от члена, и царица выла от наслаждения протяжно и жалобно, как последняя уборщица, кончая, как мне показалось, через две фрикции на третью. Кстати, моя жена сперва была против этой позы, называя ее оскорбительной для женщины, но потом распробовала и начал заявлять, что ради меня готова на любые унижения. К тому моменту, когда я кончил, Клеопатра погрызла в клочья ближнюю подушку и порвала на полосы простыню.

Обессиленный, я упал на кровать, а царица села рядом, подогнув тонкие ноги с розовыми пятками, прижала мою левую руку к лобку с мокрыми, липкими волосами и уставилась на меня взглядом поглощающим и одновременно отрешенным, при этом жалобно икая. Обе щеки ее были мокры от слез, а губы расслабились, как бы расползлись от слез, потеряв надменность и капризность. Глаза были подернуты пеленой, лишившись обычного блеска. Как догадываюсь, я буду одним из немногих, если ни единственным, кто видел ее удовлетворенной, и только потому, что застал врасплох неведомыми ей способами удовлетворения. Уверен, что к следующему разу она подготовится и не сплохует.

— Ты не римлянин, — уверенно произнесла Клеопатра. — Не похож внешне, говоришь с акцентом и слишком искусен в любви.

— У меня отец кельт, а мать гречанка, — объяснил я.

— Я так и подумала, что в тебе, как и во мне, есть греческая кровь, — сказала он на греческом языке.

— И еще я много путешествовал в юности, — сообщил я на египетском.

— Ты не перестаешь меня удивлять, что случается очень редко! — польстила царица на египетском, а потом перешла на латынь: — Зачем Цезарь прислал тебя ко мне?

— Чтобы я сопроводил тебя к нему, — ответил я. — Хочет помирить тебя с братом.

— Мы с ним не враги, — сказала Клеопатра. — Это все козни Потина, который хочет управлять единолично.

— Цезарь убедится в этом и сделает тебя басилевсом, — сообщил я.

— Ты уверен? — спросила она, внимательно глядя мне в глаза своими, вновь наполнившиеся сексуальным блеском.

— Да, — ответил я. — Великий друид — так называют прорицателей у кельтов — говорил мне, что ты станешь басилевсом.

— Он предсказал нашу встречу с тобой, поэтому ты так и подготовился?! — шутливо произнесла она.

К сожалению, составители учебников по античной истории даже не подозревали о моем существовании, но царице сказал проще:

— Нет, но зачем-то рассказал о тебе.

— Он знал, что ты и так справишься! — игриво произнесла Клеопатра и, прижав левой рукой мою правую к своей промежности, горячей и еще или уже влажной, своей правой взялась за мой член, пока что вялый.

— Не спеши, я не последний мужчина в твоей жизни! — шутливо попросил я.

— Кто знает?! — кокетливо молвила она.

— Великий друид рассказал мне, что ты умрешь, когда захочешь сама, и не под мужчиной, — поделился я и добавил, стебаясь: — Тебя убьет твоя подружка.

— У меня нет подружек, и никогда не будет! — заявила царица.

— Есть, и много, — стараясь быть серьезным, произнес я. — Просто ты пока не догадываешься о них.

Интересно, вспомнит ли Клеопатра мои слова перед смертью и оценит ли юмор?!

144

До Александрии добрались без происшествий, если не считать то, что либурна двигалась к порту назначения в открытом море, по компасу, который я изготовил в промежутках между поваляшками с царицей, приближаясь к берегу только в вечерние сумерки и удаляясь в утренние. Египетский военно-морской флот был заблокирован в Александрии, но в распоряжении царя Птолемея осталось несколько трирем, патрулировавших побережье. Если бы мы шли возле берега, нас бы могли остановить и проверить. Еще царь имел много шпионов в лагере сестры, которые могли донести, что она отправилась в Александрию, после чего либурна «утонула» бы вместе со всеми, кто был на борту, даже если бы стояла на мелководье. Именно для этих соглядатаев и была распространена легенда, что Клеопатра решали прокатиться со своим новым любовником в Сирию, куда я якобы должен был отвезти почту Гая Юлия Цезаря. Мол, так я понравился, что позабыла про войну с братом, бросила свою армию, которая, по слухам, состояла только из тех, кого царица проверила лично. И этой байке поверили. Видимо, считали Клеопатру безмозглой шлюхой, способной променять трон на сексуальные утехи. Только вот она была не просто шлюхой, а супершлюхой, поэтому запросто сочетала приятное с полезным.

Кстати, и в море тоже. Первой ее жертвой стал шкипер-сицилиец Аполлодор — коренастый бородач с такой густой растительностью на груди, что казалась продолжением бороды. Видели бы вы его ухмылку, с какой смотрел на меня в первый день плавания. Он еще не знал, что вошедшую во вкус женщину в одиночку не удовлетворишь, а уж нимфоманку и подавно. На второй день улыбка исчезла. На третий шкипер умудрился спрятаться от Клеопатры на либурне, где потайных мест нет в принципе. Его подменили подчиненные, как матросы, так и гребцы, и всем экипажем ублажили несчастную женщину.

К Александрии мы подошли со стороны открытого моря, поэтому не подверглись досмотру галер из флота царя Птолемея. На входе в гавань я посигналил германцам, которые по моему приказу дежурили на ближней башне. Они сообщили о моем прибытии Сигимар, который с отрядом в две сотни всадников встретил нас в порту, приведя и моего коня.

По легенде Клеопатру доставили к Гаю Юлию Цезарю завернутой в ковер. На либурне ковра не нашлось, а перед отплытием я как-то забыл о нем, не прихватил, поэтому обошлись большим мешком, в который раб шкипера укладывал на день его постель. К счастью, царица мала ростом и не толста, поместилась в мешке свободно, только ступни торчали наружу. Аполлодор на руках быстро и со счастливой улыбкой перенес царевну с либурны на берег и усадил на Буцефала позади седла. Клеопатра обхватила меня за пояс, и мы поехали во дворец. Даже через грубую мешковину я чувствовал ее энергетику, из-за которой сразу загорелся желанием.

Через ворота мы проехали шагом, а на улице, ведущей к дворцовому комплексу, перешли на галоп. Не из-за царицы. Германцы всегда так носились по улицам Александрии, напоминая мне гонки мажорных сынков по Рублевке. Ничто так полно не выражает презрение к окружающим, как лихачество на улицах города. Германцы, по крайней мере, презирали чужой народ.

Возле входа во дворец я остановился и крикнул охране, чтобы сообщили Гаю Юлию Цезарю, что прибыла царица Клеопатра. Сигимар помог ей спуститься на землю и снять мешок. Судя по тому, как его небритая рожа сперва скривилась от удивления, а потом расползлась в ухмылке, его по ходу дела оценили и, видимо, тоже сказали: «Ого!». Мои ему соболезнования!

Гай Юлий Цезарь вышел встречать Клеопатру со свитой из полусотни человек, в которой был и ее младший брат, муж и соправитель Птолемей. Это был тщедушный юноша с впалыми щеками, абсолютно не похожий на сестру. Мне говорили, что у них разные матери. Похожими были только длинные носы. Время от времени он покашливал сухо и коротко. Если бы Египет не был страной с жарким сухим климатом, я бы решил, что Птолемей болеет туберкулезом. Вполне возможно, что даже климат не помешал ему подцепить эту заразу. В постели он, скорее всего, никакой, поэтому и возненавидел сестру-жену. Пока Гай Юлий Цезарь с чрезмерной витиеватостью приветствовал Клеопатру, Птолемей демонстративно смотрел в другую сторону, на двух молодых рабов, стройных и мускулистых, которые голяком рыли канаву. Египтяне, живущие в городах, теперь редко расхаживают так, а вот в деревнях еще предпочитают по старинке беречь одежду и рабам редко изготавливают ее. Рядом с Птолемеем стоял полный мужчина с обрюзгшим, безволосым, бабьим лицом, наверное, евнух Потин, который с таким же интересом любовался этими рабами. Я подумал, не привил ли евнух своему подопечному гомосексуальные наклонности, выступая в роли наложницы? Впрочем, развлечения с мальчиками, юными и не очень, сейчас считаются чем-то вроде учебного тренажера перед семейной жизнью.

Когда, закончив многословное приветствие, Гай Юлий Цезарь с Клеопатрой, Птолемеем и свитой зашел во дворец, я шутливо сказал Сигимару, проводившему царицу озабоченным взглядом:

— Она найдет тебя — и ты об этом пожалеешь!

— Почему? — удивился он.

— Скоро узнаешь, — пообещал я.

И не ошибся. Причем Клеопатра не остановилась на предводителе германцев, прочесала весь отряд, совместив приятное с полезным. Теперь все германцы готовы были за нее в огонь и воду. Вскоре к ним присоединились и многие римские легионеры во главе со своим главнокомандующим. Путь к трону иногда бывает тернист и замысловат.

145

Что дальше происходило во дворце, как именно пытался Гай Юлий Цезарь примирить Птолемея и Клеопатру, я узнавал из слухов, которые распространяли свиты трех сторон и прислуга дворца. Версии были не похожи, порой противоречили друг другу. Впрочем, я не обращал на них внимания, потому что знал, чем все закончится. Подозревал, что эти переговоры — всего лишь повод, чтобы держать египетских правителей в заложниках до тех пор, пока не будет выплачен долг.

Моим подчиненным и вовсе было по барабану, кто и о чем договаривается. Поутру они отправлялись несколькими отрядами в разные стороны и возвращались, нагруженные добычей. В последние дни стали приводить рабов и продавать их местным торговцам. Как догадываюсь, рабами становились обычные крестьяне или даже прохожие.

В один прекрасный день Сигимар вернулся со своим отрядом раньше обычного и почти без добычи и доложил мне:

— Сюда идет египетская армия.

— Большой отряд? — задал я вопрос, думая, что неправильно понял германца.

— Вся армия, много-много воинов и обоз с осадными орудиями, — уточнил он. — Вечером будут здесь.

Несмотря на то, что был уже почти полдень, Гай Юлий Цезарь находился не в своем кабинете, а все еще в спальне, вход в которую охраняли два легионера. Судя по ухмылкам на их рожах, услышали они много забавного. Зайти мне не позволили и позвать императора отказались.

— Приказал не беспокоить, — отрезал старший по возрасту из легионеров.

— У меня очень важное и срочное сообщение для Цезаря! — почти прокричал я и повторил: — Очень важное и срочное!

— Пропустите его! — послышался из спальни голос императора.

Когда я зашел, Гай Юлий Цезарь облачался в тунику. Руки и ноги у него были загорелые, а туловище не то, чтобы бледное, но заметно светлее, и покрыто седыми волосами, хотя в остатках растительности на голове седины было мало. Клеопатра лежала голая и правой рукой мяла свою правую маленькую грудь с набухшим соском. Глаза ее сверкали. Я еще подумал, что по ночам они должны светиться, как у кошки, хотя ни разу такое не видел.

— Что ты хочешь мне сообщить, хитрый грек? — перехватывая тунику в талии широким кожаным ремнем с ромбовидными бляшками с растительным узором, — иронично улыбаясь, спросил император.

Улыбка получилась кривоватой. Я впервые видел его растерянным, словно суетливо ищет путь к спасению и понимает, что не найдет. Клеопатра своей ненасытностью быстро сбивает спесь с мужчин.

— Что кто-то оказался хитрее и вызвал сюда египетскую армию. Вечером она будет у городских стен, — сообщил я.

— Ты сам ее видел? — сразу став уверенным и решительным, задал он второй вопрос.

— Нет, мои подчиненные видели. Им можно доверять, — ответил я.

— Чертов мерин! — выругался Гай Юлий Цезарь.

Мерином (кастрированным жеребцом) он называет евнуха Потина, выполнявшего роль премьер-министра при царе Птолемее.

— Я уже давно говорю тебе, что его надо казнить, — спокойно, будто обсуждает меню обеда, произнесла Клеопатра.

Она встала на четвереньки и, повиливая худой попкой, переместилась к краю кровати, чтобы взять с табуреточки свою тунику. Почувствовав мой, оглянулась и улыбнулась по-сучьи. То, что Гай Юлий Цезарь видит это, не смутило ее. Впрочем, он сделал вид, что не заметил.

Вместо этого император ехидно возразил:

— Если я буду убивать всех, кто не нравится тебе, кем ты будешь править?!

— Если умеешь править, всегда найдешь, кем, — уколола Клеопатра в ответ и принялась очень медленно и сексуально натягивать на себя тунику из тонкой розовой ткани.

Я ухмыльнулся этому театру одной актрисы.

Гай Юлий Цезарь увидел это и подмигнул мне, как сообщнику. Видимо, он тоже играет роль. Интересно, кто из них лучший актер, кто кого переиграет?! Судя по результату, который я знаю из учебника истории, оба получат то, что хотят, а заплатят за их спектакль, как обычно, зрители.

— Пойдем встречать непрошенных гостей, — предложил мне Гай Юлий Цезарь.

Клеопатра проводила нас таким взглядом, будто наконец-то поняла, что войну мужчины придумали только для того, чтобы был повод сбежать от нее.

В соседней комнате он тихо приказал старшему из легионеров:

— Беги к легату. Пусть срочно усилит караулы у ворот и расставит людей вдоль стен, чтобы отсюда без моего разрешения не выскользнул ни сам Птолемей, ни кто-либо из его людей, — а младшему: — Найди и приведи ко мне Диоскорида и Серапиона. Я буду в своем кабинете.

Диоскорил и Серапион были греками, которые служили советниками у отца нынешнего египетского царя.

— Вряд ли они дадут тебе хороший совет, — усомнился я.

— Мне не нужны советы этих проныр. Отправлю их к Ахилле, командующему египетской армией, чтобы узнали, что он задумал, точнее, что ему приказал Потин, — сообщил Гай Юлий Цезарь. После чего сказал мне: — Я вижу, тебя абсолютно не пугает то, что на нас идет вся египетская армия.

— А чего ее бояться?! — насмешливо молвил я. — Мы все равно победим.

— Клеопатра сказала, что ты умеешь предсказывать будущее, — поделился он.

— К счастью, боги избавили меня от такого наказания, — серьезно произнес я. — Просто в юности спас сына великого друида, и он рассказал мне кое-что, в том числе и о том, что ты победишь всех врагов.

— Ты знаешь, когда я умру? — спросил Гай Юлий Цезарь.

— Нет, — ответил я. — Может быть, друид говорил мне, но я не запомнил. Знаю только, что умрешь ты в Риме.

— А ты где и когда? — задал он следующий вопрос.

— Понятия не имею. Попросил друида не говорить мне это, — признался я и закончил шутливо: — Чем меньше знаешь, тем крепче спишь!

— Тоже верно, — мрачно согласился он, после чего, как обычно, махнул мне рукой: проваливай!

146

Ахилла даже разговаривать не стал с послами, приказал убить обоих. Что его подчиненные и сделали, но Диоскорид был всего лишь тяжело ранен. Свита привезли его и труп Серапиона в царский комплекс, чтобы у Гая Юлия Цезаря не было сомнений по поводу намерений командующего египетской армией. Убийство послов не считается у египтян совсем уж тяжким грехом. На то они и послы, чтобы живыми или мертвыми передавать послание. Сам факт убийства и является посланием — оскорблением отправившего послов. Это как плевок в лицо: вроде бы не больно, а простить нельзя. Ахилле теперь придется или убить Гая Юлия Цезаря, или найти убежище у его врагов, или погибнуть. Он это понимал, поэтому ночью, через услужливо открытые городские ворота, египетская армия вошла в Александрию и попробовал сходу захватить царский комплекс. Их ждали, встретив, как положено. Несмотря на многократное численное превосходство (по слухам противников около двадцати тысяч, в три с лишним раза больше, чем нас), попытка оказалась неудачной. На узких улицах все двадцать тысяч не развернешь и в бой не кинешь. Пришлось сражаться малыми отрядами, против которых римские легионеры, дисциплинированные и закаленные в боях, отбились без особых проблем. На следующие дни враги попытали счастье еще несколько раз и угомонились, перешли к блокаде.

Город оказался разделен на две неравные части: в меньшей, ядром которой служил царский комплекс, были римляне, в большей — египетская армия под командованием Ахиллы и примкнувшие к ним горожане. Впрочем, последние оказывали только моральную поддержку. Да и воины египетской армии особой доблести не проявляли. Костяк ее составляли легионеры Авла Габиния, в то время проконсула, наместника Сирии, который помог отцу нынешнего царя вернуться на трон и которому и были обещаны те самые десять миллионов денариев, которые сейчас пытался выбить Гай Юлий Цезарь. В основном это были кельты и германцы, но потом к ним добавились пираты, уцелевшие после рейда Гнея Помпея, и беглые рабы, которых служба в армии защищала от требований хозяев. Восемь лет они качали права, поддерживая того кандидата на престол, который заплатит больше, и грабили местное население, сильно деградировав в военном отношении.

Египтяне сперва относились к блокаде, скажем мягко, легкомысленно. Если мы нагородили баррикад на всех улицах, ведущих к царскому комплексу, то наши враги сочил это лишним трудом. Потом ведь разбирать придется, а оно им надо?! Египтяне были уверены, что мы скоро сдадимся. Они бы на нашем месте так и сделали: повыпендривались для приличия, выторговали сносные условия и умотали восвояси. За что и поплатились.

В одно прекрасное утро мой отряд в полном составе, конные и пешие, а также наш обоз, потому что многие обзавелись женами, наложницами и рабами, собрался на той самой рыночной площади, на которой неудачно покушались на Гая Юлия Цезаря. Мы ждали, когда легионеры разберут баррикаду, сооруженную ночью из подсобных материалов, набранных в соседних домах. Нам предстояло захватить Портовые ворота, сам порт и остров Фарос, чтобы враги не могли контролировать гавань и вход в нее, закрываемый боннами из бревен, соединенных цепями, и нападать на нас, высаживая десанты в самых неожиданных местах. В одном из сражений с вражеским флотом чуть не погиб Гай Юлий Цезарь, решивший, как догадываюсь, обзавестись еще и лаврами адмирала-победителя. Его квадрирема утонула, а император, как простой матрос, сумел доплыть до берега, благо дистанция была всего метров четыреста. После чего Гай Юлий Цезарь и отдал приказ очистить гавань от вражеского флота.

Первый центурион когорты, которая держит здесь оборону, отдает приказ своим подчиненным, и они отходят к дворцовому комплексу, освобождая нам путь. Им придется идти за нами и брать под охрану Портовые ворота, поэтому сразу выстраиваются в походную колонну по четыре.

— Вперед! — командую я и бью Буцефала шпорами в бока.

Жеребец, недовольно всхрапнув, бросается с места в карьер. Наш козырь — скорость. Улица пока что пуста, лишь у ворот толпятся человек тридцать-сорок, часть которых составляют зеваки. Они уверены, что загнали римлян в ловушку, что осталось только подождать, когда мы сдадимся на милость победителей. Сейчас мы им покажем, кто есть кто.

Я вижу, как из двора выходит женщина с кувшином — и тут же испуганно шарахается назад. Два мальчугана, возившиеся под стеной дома, встают, прижимаются к ней спинами, чтобы ненароком не оказаться под лошадиными копытами, и провожают нас восхищенными взглядами. Мы для них не враги, а воины, которыми, как и положено мальчишкам, мечтают стать. Потом повзрослеют и выкинут дурь из головы. Толпа у ворот начинает стремительно рассасываться, причем стражники удирают вместе с зеваками. Самые умные по крутой каменной лестнице без перил поднимаются на крепостную стену, где их уж точно не достанут всадники, остальные бегут по улицам. Я догоняю двоих, колю пикой в спину между лопаток. Первые падает сразу, а второй отпрыгивает вправо, в переулок, приседает от боли, наверное, а затем, пригнувшись, бежит дальше вдоль высокой каменной стены, ограждавшей большой двор. Желтовато-белая туника на спине быстро пропитывается кровью вокруг дырки, проделанной наконечником пики. Шагов через двадцать раненый все-таки падает и зачем-то закрывает голову руками.

Я разворачиваю коня, скачу к воротам, которые открывают пешие германцы. Внутренние створы уже распахнуты, возятся с внешними. В тоннеле полумрак и сильный запах мочи. Видимо, стражники, несшие службу на надвратной башне ночью, опорожнялись сюда через отверстия для лучников в верхнем своде тоннеля. Внешние створы со скрипом распахиваются, врывается свежий воздух, наполненный йодистым запахом сушеных водорослей.

Прямо перед воротами стояли под погрузкой или выгрузкой торговые галеры, которым война была не помеха, справа, у входа в гавань, разместились наши военные суда, а слева шли склады, а потом, в глубине ее, был египетский флот, причем значительная часть его находилась в эллингах. Следом за нами ехала арба, доверху нагруженная факелами, взятыми из дворцового склада. Германцы разобрали их, зажгли и начали закидывать в военные галеры. Таковыми считались все, которые находились западнее того места, где остановился я. Шкипер крайней торговой галеры, возле которой нервно перебирал копытами Буцефал, сперва решил, что прискакал я по его душу, и начал причитать с полубака, сообщая, что является киприотским купцом, никакого отношения к египтянам не имеет, готов заплатить отступное… Затем понял, что трогать его пока не собираемся, про отступное забыл, начал суетливо готовиться к отплытию.

Экипажи вражеских судов, завидев конных германцев, рванули в разные стороны дружно и стремительно. Никому из них даже в голову не пришло сразиться с врагом. Мы беспрепятственно подъезжали к галерам и швыряли в них горящие факела. Загорались быстро и полыхали ярко, с радостным постреливанием, потому что хорошо высохли, да и пропитаны смолой и битумом. Обычно с грустью смотрю на горящие суда, а вот галеры мне почему-то не жалко, даже испытывал чувство радости, которое возникает, когда смотрю на огонь с безопасного расстояния. Пламя с них перекинулось на склады, в которых было что-то сухое, горючее, потому что заполыхали намного ярче. Огонь поднялся выше крепостных стен и башен, а ядреный черный дым, напоминая огромного толстенного удава, тяжело пополз на город.

Поняв, что пожар уже никто не потушит, тем более, что желающих сделать это не наблюдалось, я приказал двигаться дальше. По дамбе, которая была такой ширины, чтобы свободно разъехались две арбы, мы перебрались на остров Фарос, к маяку. Там уже приготовились к бою: ворота были закрыты, а на стенах стояли вооруженные охранники и прислуга. Центурион Тит Геганий был на надвратной башне. Узнал меня не сразу, только после того, как я снял шлем.

— Тит, неужели ты хочешь погибнуть за египтян, напавших на римского императора?! — иронично крикнул я. — Ты думаешь, они отблагодарят тебя за это?! Сомневаюсь! Опыт мне подсказывает, что, справившись с Цезарем, они уничтожат и остальных римлян, чтобы избавиться от чужаков и заодно поживиться за их счет.

— Не знаю, посмотрим… — неуверенно произнес он.

— Смотреть некогда. Предлагаю на выбор: или переходите на нашу сторону, и тогда после победы это теплое местечко останется за вами, или складываете оружие и убираетесь на все четыре стороны, — сказал я. — Если откажетесь, мы начнем штурм, и пощады тогда не будет.

— Нам надо посоветоваться… — все так же неуверенно молвил он.

— Тит, не валяй дурака! Ты римлянин и должен быть на стороне римской армии, а не ее врагов. Так что открывай ворота и вливайся в наши ряды, — предложил я. — Заодно молодость вспомнишь, а то, как вижу, ты закис тут!

Центурион коротко переговорил с легионерами, старыми вояками, которые стояли рядом с ним, после чего объявил:

— Хорошо, мы с вами, но несколько человек хотят уйти.

— Пусть идут, мы их не тронем, клянусь богами! — пообещал я.

Через полчаса в карауле на Фаросском маяке и на дамбе, где дополнительно соорудили баррикаду, стояли германцы. Свободные от службы расположились кто в помещениях маяка, кто рядом с ним в шатрах и палатках, кто в домах местных жителей. Наши лошади со спутанными передними ногами перемещались по острову в поисках травы, которую до них съели козы. Пшеничную солому, которую им принесли с сеновала маяка, пока не хотят есть. Ничего, голод не тетка.

Именно из-за этой соломы и я предложил Гаю Юлию Цезарю послать нас на захват острова. Он хотел поручить это двум когортам. В дворцовом комплексе ни сена, ни соломы уже не было. Мы перебивались тем, что добывали во время рейдов по окрестностям Александрии. Если бы остались там, то лошадей пришлось бы порезать и потому, что кормить их нечем, и потому, что армию нечем будет кормить, если осада затянется надолго. Здесь же, как я заметил во время экскурсии, были нетронутые запасы соломы, приготовленной на зиму для вьючного скота, обслуживающего маяк. На этих волов и мулов мы, само собой, тратиться не будем, забьем и съедим их, а фураж отдадим своим лошадям.

147

Осада затянулась надолго. Александрию разделили на две части: юго-восточный угол, улица до Портовых ворот, сам порт и остров Фарос оказались под римлянами, а остальным владели египтяне. Там, где проходила линия фронта, теперь уже с обеих сторон соорудили высоченные, метров по двадцать-тридцать, баррикады. Нападать египтяне, точнее, германцы и кельты на службе в египетской армии не собирались, надеялись взять измором. Римлянам тоже не было особой нужды прорывать осаду. Время работало на нас, потому что из Сирии ускоренным маршем шли на помощь легионы под командованием Митридата Пергамского, как его называли, чтобы не путать с уже покойным Митридатом Шестым Понтийским, умершим лет пятнадцать назад. Старший долго и славно воевал с римлянами, а младший, называвший себя его сыном потому, что его мать сперва была наложницей царя, и потому, что при царском дворе получил воспитание и образование, стал лучшим другом Гая Юлия Цезаря еще в те времена, когда тот был в провинции Азия в свите наместника Марка Минуция Терма. Теперь вот шел спасать друга. И я знал, что у него получится.

Всё, на что хватило египтян — это испортить питьевую воду римлянам. Александрия находится на широкой полосе суши между Средиземным морем и большим озером, которое греки назвали Мареотидой. Раньше озеро было соленым, скорее всего, отделившимся от моря лиманом, но потом к нему рядом с городом прорыли канал из Нила. Речная вода сильно опреснила озерную, в ней даже стал водиться нильский окунь. Горожане нарыли подземных каналов, по которым вода подходила к каждому дому. Поскольку была мутна и слегка солоновата, давали отстояться, после чего и употребляли, хотя бедняки пили и не отстоявшуюся, а у богатых во дворах имелись глубокие колодцы с более хорошей водой. Впрочем, и колодезная была не лучшего качества, солоноватая, из-за чего у нас, не привыкших к ней с детства, на губах выскакивали болячки, похожие на тонюсенькую пластинку соли в форме неправильного овала. Александрийцы перекрыли доступ озерной воды в северо-восточную часть города и начали закачивать в каналы морскую. Римлянам приходилось подвозить пресную воду морем.

Придумал затею с водой евнух Ганимед, воспитатель принцессы Арсинои, единокровной сестры Птолемея и Клеопатры, глуповатой капризной девчонки лет пятнадцати. Они смогли удрать из дворцового комплекса. Наверное, кто-то из римских легионеров сильно разбогател, благодаря этой парочке. Арсиноя, точнее, Ганимед от ее имени, сразу возглавил армию, казнив Ахиллу. Это была непоправимая ошибка. Ахилла был назначен Птолемеем, то есть Потином, и солдаты верили его обещаниям щедрой награды после освобождения царя и казны, а у Арсинои карманы были пусты. Наполнятся они только в том случае, если захватит трон, а для этого надо одолеть старших брата и сестру. Затем Гай Юлий Цезарь казнил Потина за тайные сношения с врагом — и обещания последнего тоже потеряли силу. В итоге малоактивная, немотивированная, разложившаяся армия и вовсе перестала выполнять приказы. Повального дезертирства пока не наблюдалось, потому что надеялись на богатую добычу в случае захвата дворцового комплекса, но в бой никто не рвался. Пехота грабила и горожан, и крестьян из ближних деревень, а конница, состоявшая в основном из германцев и кельтов, еще и из дальних. Самое забавное, что во время этих рейдов она встречалась с отрядами моих подчиненных, занимавшихся тем же самым, но не нападала на них. Германцы из враждующих армией мудро разделили территорию на две зоны: одну грабит египетская, другую — римская.

Однажды ко мне, а я жил в шатре, поставленном рядом с маяком, зашел Сигимар и сообщил:

— Вождь германцев из египетской армии хочет поговорить с тобой.

— Собираются перейти на нашу сторону? — спросил я.

— Пока нет, но, может быть, позже, — ответил он.

Хороший признак. Значит, в египетской армии уже не уверены, что победят римлян.

— Почему бы не поговорить?! — согласился я.

Встретились мы на материке неподалеку от дамбы. Вождь «египетских» германцев, которого звали Герарт, был внешне похож на Сигимара и вонял так же агрессивно, только безрукавку носил из львиной шкуры. Если бы поменялись безрукавками, я бы наверняка перепутал их. Смотрел на меня с интересом. Я подумал, что Сигимар рассказал ему много невероятного обо мне, в том числе, что этот кельт храбр и отважен, как германец. Судя по первому вопросу, мои военные подвиги интересовали германского вождя в последнюю очередь.

— Ты умеешь предсказывать будущее? — начал разговор Герарт.

— Нет, это враги клевещут на меня! — ответил я шутливо. — Просто великий друид рассказал мне кое-что, вот все и приписывают его способности мне.

— И что он рассказал тебе о нас? — задал он следующий вопрос.

— О вас — ничего, — признался я, хотя так и подмывало придумать какую-нибудь смешную ерунду. — Он рассказал, что Цезарь победит всех своих явных врагов, и что басилевсом Египта станет Клеопатра.

Оба германца ухмыльнулись и обменялись понимающими взглядами.

Видимо, я сильно недооцениваю темпераметр этой женщины.

— Эта страна достойна такого правителя! — иронично произнес Герарт, после чего спросил: — Если мы перейдем на сторону Цезаря, воевать будем под твоим командованием?

— Да, — подтвердил я.

Германский вождь почесал грязные, не расчесанные волосы над правым ухом и пообещал лениво, как бы делая большущее одолжение:

— Ладно, мы подумаем и, может, перейдем к вам.

— Только не тяните. После победы вы уже будете не нужны, — предупредил я, после чего сообщил последние сведения, привезенные сегодня посыльной либурной: — Митридат Пергамский с армией уже в Египте. Он за один день захватил Пелусий. Теперь идет сюда.

148

Выход большого войска с места стоянки — событие шумное и продолжительное. При том бардаке, в каком пребывала египетская армия, мероприятие растянулось почти до вечера. Наверное, заняло бы больше времени, если бы армию не возглавлял сам царь Птолемей. Он поклялся Гаю Юлию Цезарю, что, получив свободу, сразу снимет осаду, заключит мир и отдаст долг, но, как и заведено у египтян, клятвопреступничество во имя выгоды — не преступление, а деловой подход. Уверен, что император не сомневался, что так и получится, и отпустил чахоточного именно для того, чтобы тот своим присутствием ослабил египетскую армию. Даже львиный прайд под командованием барана слабее отары под командованием льва, а в данном случае барана отправили командовать себе подобными. Первая часть египетской армии ушла еще позавчера утром, и вчера к вечеру и Птолемею, и Гаю Юлию Цезарю из разных, правда, источников, пришло известие, что Митридат Пергамский в каструме, сооруженном по всем правилам, принятым в римской армии, отбил штурм египтян, а потом контратаковал и разгромил их полностью. Теперь, как не трудно догадаться, в поход на него отправились все воины, находящиеся в подчинении царя Птолемея, а судя по тому, что к колонне пристроились и гражданские, причем не только мужчины, но и женщины с детьми, и просто все. Есть такие люди с повышенным стадным инстинктом: куда самые активные, туда и они. Даже если целесообразнее остаться, все равно пойдут. Наверное, решили, что римляне поступят с ними так же, как сами разбираются с проигравшими. Мы всегда приписываем врагам свои недостатки. То, что египтяне проиграли, уже было понятно даже самым упоротым патриотам этой бедной страны. Поход больше походил на жалкое бегство, чему способствовали и тучи красноватой пыли, которые подняла колонна, растянувшаяся на несколько километров.

Я специально приехал в царский комплекс, чтобы с крепостной стены понаблюдать за движением египетской армии и хотя бы примерно подсчитать ее численность и оценить моральный дух. Если с подсчетом были проблемы, часто сбивался, то подавленное состояние египетских вояк определил безошибочно. У воинов, идущих побеждать, походка другая. Разве что германо-кельтская конница выглядела задорно, но у нее были на это веские причины. Вчера вечером, после того, как пришло сообщение о поражении египтян от армии Митридата Пергамского, я встретился сперва с Герартом по его просьбе, потом с Гаем Юлием Цезарем и опять с германским вождем, в результате чего был заключен договор о переходе египетской конницы на нашу сторону в нужный момент. Пока пусть царь Птолемей думает, что служат ему.

Гай Юлий Цезарь стоял с Клеопатрой и многочисленной свитой на верхней площадке башни, которая была метрах в десяти от меня. Судя по улыбке, с которой он что-то говорил египетской царице, зрелище забавляло его. Клеопатра тоже улыбалась. Ее улыбка была лишена сексуальности. В то, что царица удовлетворена, не поверю, значит, действительно радуется победе.

Почувствовав, наверное, мой взгляд, Гай Юлий Цезарь повернулся в мою сторону, помахал, приветствуя, рукой и крикнул весело:

— Твое пророчество сбывается, хитрый галл!

Я не стал уточнять, что хитрый галл — это такое же недоразумение, как простодушный грек, пообещал в ответ:

— Ты победишь их!

— Теперь уже не сомневаюсь! — уверенно заявил император.

Клеопатра тоже помахала мне и, вроде бы, подмигнула. Мы с ней изредка встречаемся. Она из тех пчелок, которые опыляют сразу несколько пестиков — и все счастливы, никаких припадков ревности.

— Мы можем ударить по хвосту колонны и отсечь его, — предложил я.

— Не надо, — отмахнулся Гай Юлий Цезарь. — Теперь уже не надо…

Зря. Наверняка гражданские везут с собой все ценное, и мы бы взяли богатую добычу.

— Лучше приготовься к походу. Ночью пойдем вслед за ними, — приказал император.

Его дурная манера гонять подчиненных по ночам раздражала меня. Ладно бы в жаркое время года, но сейчас зима, как по мне, самое приятное время года в этой стране.

— Мы готовы выступить в любое время, только прикажи, — сказал я.

И поторопился. К моему возвращению на Фарос там не осталось почти никого из подчиненных, включая недавно перешедших на нашу сторону легионеров. Как мне рассказали рабы, узнав об исходе египетской армии, воины дружной толпой отправились грабить город. Самое интересное, что зашли через Западные ворота, которые раньше охранялись большим отрядом. Начальник караула этих ворот заключил с моими людьми договор: он открывает ворота — они не грабят дома стражников. Все остались довольны, но вернулись германцы на остров к полуночи, когда половина римской армии уже покинула Александрию.

149

Обычно у рек из-за вращения планеты западный берег высокий, а восточный низкий. Нам попалось исключение. По крайней мере, на этом участке оба берега у безымянного притока Нила были высокие, хотя, вроде бы, протекал не между скал. Доблестные легионеры сразу приступили к наведению плавучего моста, благо ширина речушки была от силы метров тридцать, а глубина посередине метра полтора или чуть больше. От обоих берегов начали делать насыпи, чтобы соединить их стволами срубленных неподалеку и наскоро обтесанных пальм. Я со своими германцами спустился ниже по течению и нашел место помельче, где мы переправились, лишь замочив лошадям брюхо.

К тому времени, когда вернулись к почти достроенному мосту, со стороны египетского лагеря, который был километрах в десяти от нас, выдвинулся большой отряд конницы и пехоты, в основном лучников и пращников. Видимо, послали их, чтобы помешали римлянам переправиться через речушку. Я приказал своим подчиненным неспешно вернуться к тому месту, где мы переправлялись. Якобы мы испугались такого большого вражеского отряда. Египетская конница заметила наш маневр и поскакала на нас, но тоже не очень быстро. Догнала как раз в то время, когда египетские лучники и пращники достаточно близко подошли к речушке и первые две римские когорты переправились через нее и построились для боя.

Дальше случилось то, чему удивились не только вражеские, но и наши пехотинцы. Вместо того, чтобы заняться уничтожением друг друга, конные отряды слились в один и вместе понеслись на пращников и лучников. Я скакал во главе, справа от меня и чуть сзади — Сигимар, слева — Герарт. В последнее время к пращникам у меня выработалось особое отношение, я бы даже сказал, интимное, поэтому сек их саблей с завидной быстротой. Именно саблей, потому что при ударе пикой чувство злорадного торжества как-то притупляется. Убивать стрелков было легко. В египетской армии они не носят никаких доспехов, даже кожаных. На голове соломенная шляпа с узкими полями или что-то вроде тюбетейки из треугольных лоскутов разного цвета, из одежды только набедренная повязка и через плечо висит сумка с камнями или колчан со стрелами. Кстати, луки у многих двухсоставные, как в старину. Все босые, причем ступни и голени намного темнее загорелой кожи на туловище, почти черного цвета. Когда у меня была возможность, рубил пращников наискось от левого плеча вправо вниз, вдоль ремня сумки. С лучниками обращался гуманнее — рассекал шляпу вместе с головой. Не знаю, сколько их было, может, пара тысяч, может, больше, но в лагерь не вернулся никто. Наверное, кто-нибудь умудрился ускользнуть, всегда находятся везунчики, но вряд ли захотят еще раз попасть под раздачу, удерут домой. Остальные лежали в разных позах на сухой и твердой земле, которая жадно впитывала кровь, текущую из ран, и словно бы именно поэтому приобретала красноватый оттенок.

Когда подъехал Гай Юлий Цезарь со свитой, мои подчиненные заканчивали сбор трофеев. Как по мне, ничего ценного с мертвого стрелка взять нельзя, разве что свинцовые пули у пращников, потому что на любой металл сейчас есть спрос, но всегда находятся желающие обшмонать трупы. Рядом с императором скакал на крупном вороном жеребце Митридат Пергамский — обладатель лукавых карих глаз под густыми черными бровями, широкого длинного носа и густых черных усов, скрывавших верхнюю губу. Двух- или трехдневная щетина делала его похожим на обычного грабителя с большой дороги. Вот только надраенные, бронзовые шлем в виде головы льва и «мускульный» панцирь, золотые персти с драгоценными и полудрагоценными камнями разного цвета на всех пальцах, кроме больших, и ремень из золотых прямоугольных пластин с барельефами в виде скачущих лошадей, говорили, что передо мной очень богатый человек.

— Это тот самый хитрейший из кельтов и воинственнейший из греков, о котором я тебе рассказывал, — представил меня Гай Юлий Цезарь на греческом языке Митридату Пергамскому. — Очередное его коварство погубило значительную часть египетской армии.

— Это он предсказывает судьбу? — задал тот уточняющий вопрос.

— Да, — подтвердил император.

Людям хочется верить, что кто-то из близких или хотя бы знакомых обладает феноменальными способностями, особенно, если этот человек предсказывает им что-то хорошее. Сколько бы раз я ни говорил, что не наказан ясновиденьем, мне упорно не верили. Наверное, потому, что сказанное мной о Гае Юлии Цезаре пока сбывается, несмотря на то, что оказывается в тех еще переплетах.

— А что ждет меня? — обратился ко мне Митридат Пергамский.

— Не знаю, — честно признался я. — Мне известно, что великим будут считать только одного Митридата, и он уже умер, — и, чтобы подсластить пилюлю, добавил: — Боги отдыхают на детях великих людей.

Как я и предполагал, Митридат Пергамский счел последнюю часть моей речи косвенным подтверждением того, что является сыном великого царя. Что ж, как докажет наука через пару тысяч лет, частично он будет прав. Если женщина жила с одним мужчиной, а потом забеременела от другого, то ребенок будет нести в себе и частичку первого. Так что в добрачной девственности есть определенный смысл: большинство мужчин не сильно озабочены воспитанием детей, даже своих, а уж про чужих и говорить нечего.

150

Египетский лагерь располагался на большом высоком холме на берегу Нила. С одной стороны его прикрывала река, с другой — болото, с третьей был крутой склон и только с четвертой, с которой мы и начали атаку, подход был удобен, но именно здесь укрепления были самые крепкие. Надо отдать должное Гаю Юлию Цезарю, который не рискнул воспользоваться уничтожением вражеских стрелков, не кинул своих воинов в атаку прямо с марша, а дал им отдохнуть до следующего утра, соорудив каструм напротив вражеского. Сражение начали легионеры. Без особого труда они захватали укрепленную деревню на подходе к холму, после чего разделились на две колонны: одна ринулась в атаку по пологому склону, а вторая прошла по берегу Нила и напала со стороны реки. Если первым пришлось штурмовать хорошо оборудованные укрепления, то вторым ров и вал достались поплоше, но с тыла, со стоявших на якорях многочисленных судов, обстреливали лучники и пращники. Конница пока бездельничала.

Я был уверен, что справятся без нас, но время шло, а легионеры все никак не могли преодолеть ров и вал, несмотря на то, что их постоянно меняли, бросая в атаку свежие силы. Впрочем, и у противника было достаточно воинов, чтобы подменять уставших и раненых. Тогда я послал Сигимара с небольшим отрядом посмотреть, нельзя ли подняться на холм по крутому склону или со стороны болота? По такому случаю мы бы даже спешимся.

Германец вернулся примерно через полчаса и доложил радостно:

— Со стороны болота можно даже на лошадях заехать, и нет никаких укреплений!

Видимо, египтяне решили, что сами со стороны болота атаковать не стали бы, значит, и римляне не глупее.

Гай Юлий Цезарь не сразу поверил моему сообщению:

— Они хорошо проверили? Может, там ловушка?

— Если ловушка, то они там и погибнут, — ответил я и задал встречный вопрос: — Неужели ты думаешь, что они самоубийцы?!

— Кто их знает, этих германцев! — уже шутливо произнес он и принял решение: — Хорошо, бери в помощь три когорты и атакуй со стороны болота.

Черт его знает, почему египтяне не приняли никаких мер, даже увидев, что мы идем вдоль крутого склона к болоту. То ли были уверены, что с той стороны напасть невозможно, то ли, что там есть укрепления и охрана, то ли дела на других участках были уже так плохи, что некого было кинуть против нас, то ли высланный отряд не успел подойти вовремя, но, когда мы заехали на холм, а там была его наивысшая точка, никто не оказал нам сопротивления. Мы двигались между шатрами, поставленными, как попало, и женщиныи дети, которых там было немало, не прятались от нас, принимая, наверное, за своих. Только когда германцы начали сгонять их к краю холма, как ценную добычу, подняли крик.

Я пришпорил Буцефала, поскакал к пурпурному шатру, который стоял не в центре лагеря, а ближе к нам. Оттуда сразу побежали к Нилу безоружные люди. Судя по богатой одежде, это была царская свита. Я не стал гоняться за ними. С пленными всегда много возни. Меня больше интересовало золото и драгоценные камни, которое при одинаковой стоимости занимают меньше места и жрать не просят. И я нашел и то, другое в шатре. Внутри он был разделен на две части. В первой, большей, стояли два низких длинных стола, заваленные папирусами, с десяток больших сундуков из красного дерева и множество табуреток и мягких лежанок типа кушеток. Я заглянул в ближний сундук. Он был наполнен одеждой из дорогих тканей. Решив, что в остальных что-нибудь подобное, я перешел во вторую часть.

Там в центре стояло квадратное ложе с пурпурным балдахином с кистями и множеством подушек разного цвета и размера. Наверное, каждая подушка имела свое предназначение, так и оставшееся для меня тайной. Слева и справа от ложа располагались узкие кровати для рабов, наверное. Венценосцам нельзя спать в одиночестве, всегда рядом должен быть кто-нибудь, чтобы мигом удовлетворить любую прихоть. При этом у царей да и просто богатых людей с детства вырабатывается удивительная способность не замечать слуг, рабов, как я не обращаю внимание на кота, собаку или мух, когда занимаюсь самыми разными процессами, которые не принято делать на публике. Перед ложем стоял столик с золотым кувшином емкостью на пару литров с красным вином, четырьмя кубками на довольно высоких ножках и блюдо с сушеным инжиром. Вино было сладковатое, местное. Инжир тоже, наверное, местный, хотя я в нем не сильно разбираюсь. Загрызнув одним плодом вино, выпитое прямо из кувшина, я сдернул наволочку с большой подушки и сложил в нее золотую посуду.

После чего обошел ложе. Позади него стоял сравнительно небольшой сундук из красного дерева с золотыми углами, рукоятками и петлями. В нем лежали игрушки. В основном из нефрита и других полудрагоценных камней и слоновой кости. Мое внимание привлек золотой жук-скарабей, который, встав на передние лапы, толкал задними золотой шар. Я положил жука в наволочку к посуде, добавил самые драгоценные игрушки. Даже если больше ничего не захвачу, этой добычи хватит… много на что хватит!

Когда я вышел из шатра, мимо него проходили легионеры из тех трех когорт, которые вышли вместе с нами, но отстали. Они все еще рвались в бой, хотя враги уже разбегались. Нет, не в разные стороны. Ломились все к Нилу, надеясь, как догадываюсь, на суда, которые снимались с якорей и почему-то не спешили взять на борт беглецов. Лишь с десяток галер подошли к берегу. На них сразу набилось столько желающих спастись, что две перевернулись, едва сдвинулись с отмели. Видимо, у крокодилов есть чутье на подобные события или наследственная память подсказала, но странным образом сразу десятки этих чудищ оказалось на месте катастроф. Их пиршество было не таким стремительным и кровавым, как акулье, но тоже впечатляющим. Многие римские легионеры даже перестали преследовать врагов, замерли, пораженные увиденным. Вскоре перевернулось еще одна переполненная галера, затем следующая… Подозреваю, что сегодня в наибольшем выигрыше будут не римляне и даже не Клеопатра, а крокодилы.

151

Александрийцы встречали победителей, как лучших друзей. Те самые люди, которые неделю назад, в лучшем случае, проклинали римлян, теперь улыбались нам и поздравляли с восхитительной победой. Более того, каждый горожанин считал своим долгом пригласить на постой римского воина и сделать его жизнь сказочной. В пределах разумного, конечно. Я расположился в доме богатого грека-скототорговца, заняв левое «римское» крыло его огромного дома, странным образом совмещавшего разные архитектурные стили. Такое впечатление, что строили одновременно три разных архитектора — египтянин, грек и римлянин — и каждый по традиции своего народа. В итоге получился уродливый гибрид. Кстати, таких домов много в районе, где живут богачи, из чего я сделал вывод, что это, так сказать, оригинальный александрийский стиль для нуворишей.

Царя Птолемея среди убитых не нашли. Кто-то говорил, что он уплыл на галере вверх по Нилу, кто-то — что был сожран крокодилом. Поскольку и в следующие дни так и не объявился, святое место занял его младший единокровный брат с таким же именем, но порядковым номером четырнадцать. Это был двенадцатилетний юноша, болезненный и затюканный, который боялся большого скопления людей, предпочитал сидеть в своей комнате под опекой многочисленных рабов и много есть, оставаясь при этом худым. Он стал мужем и соправителем Клеопатры. Не знаю, совратила ли она своего нового мужа (скорее да, чем нет, хотя бы из любопытства), но бабником он не стал, как и гомосексуалистом. Предполагаю, что все здоровье тратил на жратву.

Кстати, Клеопатра к моменту нового брака была уже беременна. Утверждала, что от Гая Юлия Цезаря, заставляя ухмыляться всех тех, кто мог оказаться настоящим отцом, и не только их. Прославленный римлянин не отказывался от отцовства. Может быть, потому, что не имел детей, рожденных в браке, ведь единственная дочь Юлия умерла несколько лет назад, не успев родить ему внуков, а может быть, не хотел напрягать отношения с царицей, пока не выполнила условия тайного договора о выплате долга отца.

Именно с этой целью они и отправились в путешествие по Нилу. Подданным представляли новую реальную правительницу и заодно выбивали из них деньги. Путешествовать пришлось аж до южной границы, но всю сумму так и не собрали. Клеопатра пообещала, что недостачу пришлет в Рим. Чтобы имела такую возможность, Гай Юлий Цезарь оставил ей три легиона, а с остальным войском пошел Малую Азию, потому что боспорский царь Фарнак Второй, сын Митридата Шестого, решил расширить свои владения до границ Понтийского царства, принадлежавшего ранее его отцу и обкорнанного римлянами.

Боспорского царство Фарнак Второй получил от римлян за то, что предал своего отца. Тот не смог пережить такую подлость, покончил жизнь самоубийством. Сын отослал труп любимого папаши Гнею Помпею — и был щедро награжден. Теперь пришло время предать римлян. Видимо, дошли слухи, что Гай Юлий Цезарь плотно увяз в Египте, не выкарабкается, вот боспорский царь и решил воспользоваться моментом. Ему даже удалось разбить римскую армию, которая находилась там, и захватить несколько городов, включая Понт, бывшую столицу Понтийского царства. При этом он отобрал имущество у всех римских граждан, проживавших там, кого-то убил, а кого-то кастрировал, что для римлян страшнее смерти. Кастраты на Апеннинском полуострове войдут в моду в Средневековье, когда знать возжелает наслаждаться пением, особенно в исполнении обладателей высокого голоса, каковыми в зрелые годы оставались кастрированные мальчики.

Само собой, вместе с Гаем Юлией Цезарем отправилась и вся конница, включая вовремя переметнувшихся германцев и кельтов. Переход был легким, несмотря на летнюю жару. Аборигены щедро снабжали армию победительницу. Это не помешало моим подчиненным грабить всех, кто попался под руку. Часть добычи отдавали мне. К тому моменту, как мы добрались из Александрии до Тарса, у меня стало на несколько тысяч денариев больше.

152

Не люблю воевать в горах и даже в предгорье, не моя это стихия. Может быть, потому, что на море любое значительное искривление поверхности сулит неприятности. Хотя виды здесь отличные, не сравнить с морскими, которые однообразны и скучны. Любуюсь ими, чтобы отогнать сон.

Наш каструм находился милях в пяти от вражеского, а царь Фарнак разбил свой на том самом месте, где был его отца, разгромившего тогда армию легата Лукулла Триария. Видимо, надеялся, что по наследству ему достанется и удача. Договориться с Гаем Юлием Цезарем он не сумел, хотя, в отличие от многих соседних царьков, помощь Гнею Помпею не оказывал. Не помог даже золотой венок, присланный в подарок римскому императору. Поняв, что царь Фарнак тянет время, потому что знает о бунте легионеров на Апеннинском полуострове, давно не получавших жалованье, Гай Юлий Цезарь ускорил развязку. В конце ночи легионы вышли из каструма и на рассвете начали возводить новый рядом с вражеским, на соседнем холме, где и в прошлый раз был римский. Видимо, наш император захотел не просто победить, а доказать, что он не какой-то там Лукулл Триарий, с ним такой номер не проскочит.

Теперь нас отделяла от врага всего одна долина длиной около мили. По донесениям перебежчиков, у царя Фарнака армия в два раза больше. Под командованием Гая Юлия Цезаря четыре легиона: шестой, в котором от силы тысяча человек, прибывший вместе с ним из Египта, два здешних, битых нашими врагами, и один предоставил Дейотар, царь Малой Армении и части Галатии, получивший эти владения от Гнея Помпея в благодарность за помощь в войне с Митридатом Шестым и потому сперва воевавший против нас. Сейчас Дейотар, прощенный Гаем Юлием Цезарем, пытается загладить вину. Впрочем, его правлению сразу бы пришел конец в случае победы царя Фарнака, потому что эти владения раньше были частью Боспорского царства. Царь Малой Армении привел и большой конный отряд. Местные богачи теперь служат только в коннице. На лошади больше шансов удрать в случае поражения. Дейотар во главе своего конного отряда стоит позади правого фланга римлян, выстроившихся перед рвом и валом, чтобы прикрыть сооружающихукрепеления. Позади левого фланга, на котором шестой легион, расположилась конница под моим командованием. В центре два «битых» легиона, пополненных новобранцами. Они все никак не построятся хотя враг уже близко.

Как догадываюсь, Гай Юлий Цезарь не собирался давать сражение, по крайней мере, сегодня. Перенос каструма был, скорее, способом морального давления. Когда две армии разделяет всего одна миля, более слабый становится более сговорчивым. Никто не сомневался, что римская армия сильнее, несмотря на то, что меньше в два раза, потому что командует ей прославленный полководец, не проигравший ни одного сражения. Такое вот сейчас доверие к личности командира. Правда, и в дальнейшем будет подобным. Вера в победителя рождает новые победы, которые в свою очередь укрепляют веру. Сначала всего два легиона, шестой и дейотарский, стояли под оружием, а остальные вместе с рабами и крестьянами, согнанными из ближних деревень, строили новый каструм. Когда заметили, что вражеская армия выходит из своего лагеря, решили, что это понты. Какой здравомыслящий полководец покинет укрепленную позицию, пересечет быстрым шагом долину и полезет на соседний холм, на котором с той стороны были уже ров и вал?! Видимо, царь Фарнак к таковым не относился. Подозреваю, что славная победа отца помутила его разум.

Хотя царь оказался не так уж и прост. Внезапно из-за пехоты выскочили колесницы и понеслись на «битые» легионы. То ли разведка у него поставлена хорошо, то ли, что скорее, там ровнее поверхность холма, меньше кустов. Один из главных недостатков колесниц — не везде могут проехать. Давно я не видел такой род войск. Нынешние отличались тем, что в упряжке были четыре лошади, а в более длинной повозке находились возницу и два лучника. Везде, где только можно было, присобачили косы. Не думаю, что от них много толка. Разве что во время погони за рассыпавшимися пехотинцами. Зато выглядели достаточно грозно, чтобы привести в смятение новобранцев, которые начали стремительно разбегаться. К счастью, в нашей армии много лучников и пращников, быстро остановивших атаку колесниц. Лошади пугливы и очень не любят, когда им делают больно. Стоит одной, раненой стрелой или пулей из пращи, заржать надрывно, как остальные перестают слушаться поводьев и кнута, стремглав несутся подальше от плохого места. При этом колесницы больше вреда нанесли своим, когда, набирая скорость, покатились напролом вниз по склону. Вот тут косы как раз и сделали свое черное дело. После колесниц во вражеском строю какое-то время оставались плешины, заваленные убитыми и ранеными, в основном с отсеченными ногами. Пока враги приходили в себя от такой «дружественной» атаки, наши перешли через ров и заняли позиции на валу.

Метров за пятьдесят до рва вражеская пехота заорала и побежала, насколько позволяли тяжелые доспехи, щиты, оружие и крутизна склона холма. Впрочем, орали, свистели и бряцали мечами по щитам они и раньше, но сейчас чуть громче. Ров был не глубок, с метр всего, соответственно и вал не высок, поэтому препятствия преодолели быстро. Дальше началась рукопашная. Со стороны — ничего интересного: толкаются, орут, звенят оружием…

Меня больше занимали солнце, начавшее припекать с раннего утра, как и положено в этих краях в начале августа, и мухи и оводы, которые тучами кружили возле меня и Буцефала, время от времени атакую нас обоих. Я еле успевал отгонять их от своего лица и давить на незакрытой доспехами шее жеребца, быстро покрывшейся подтеками крови, текущей из многочисленных ранок, и липкой жижи от раздавленных насекомых.

Не могу сказать, как я понял, что в битве наступил перелом. Наверное, опыт подсказал. Он у меня богатейший, даже затрудняюсь сказать, в скольких сражениях поучаствовал. Боспорцы еще давили на римлян, но мне вдруг стало понятно, что они выдохлись, разуверились в победе. Я не стал ждать приказ Гая Юлия Цезаря. Пока гонец найдет его, пока передаст мои слова, пока вернется, можем упустить важный момент. Военное счастье еще более капризное, чем мирное. Сейчас повернулось к тебе лицом, а через несколько минут можешь увидеть его задницу. Я поднял пику, которую держал в правой руке, высоко над головой, чтобы ее увидели как можно больше моих подчиненных, а потом наклонил ее вперед — в атаку! — и ударил шпорами Буцефала.

Мы обогнули наш левый фланг, где шестой легион, несмотря на значительную недоукомплектованность, согнал врага с вала и пересек заваленный трупами ров, продолжая давить плотной стеной щитов, из которой молниями вылетали гладиусы и наносили раны, часто смертельные. Я спустились ниже по склону, почти до самых задних врагов, чтобы как можно больше моих воинов смогло принять участие в битве, после чего развернулся и пошел в атаку. Обычно в хвосте отсиживаются самые трусливые или сообразительные, называйте, как хотите. Эти люди идут на войну по самым разным причинам, но только не для того, чтобы погибнуть. Увидев нас, большая их часть бросила щиты и копья и понеслась вниз по склону. Сопротивление попробовали оказать лишь самые нерасторопные или случайно оказавшиеся среди этой «военной элиты».

Буцефал грудью сбил несколько человек, после чего застрял в плотном строю, лишив меня возможности работать пикой. Слишком неудобна она для ближнего боя. Поэтому вышвырнул пику и вытянул из ножен саблю. Дело сразу пошло веселее. Поскольку почти у всех врагов, находившихся рядом со мой, доспехи были дешевенькие, плохенькие, кожа да войлок, почти каждый удар саблей убивал врага. Те, кто был еще жив, активного сопротивления не оказывали, лишь закрывались круглыми деревянными щитами, покрашенными в разные цвета, и старались удалиться от меня, как можно быстрее и дальше. Впрочем, не только от меня. Слева и справа на них наседали германцы и кельты, секли длинными спатами.

Дальше у меня появилось впечатление, что включили ускоренную перемотку, потому что наши враги как-то все вдруг дружно побежали вниз по склону. Кто-то помчался по прямой к своему лагерю, но большая часть ломанулась вправо от него, к городку Зела, расположенному на соседнем холме. Всё, сражение выиграно, теперь надо подумать и о добыче. Наверное, в Зеле ее можно захватить больше, но с лету взять не получится, потому что ворота закрыты, горожане стоят на стенах с оружием, чтобы отразить первую атаку, а потом договориться о сдаче. Зато в лагере удирающей армии, хотя там наверняка была оставлена охрана, вряд ли кто-то окажет сопротивление, и всегда найдется, чем поживиться. Туда я и поскакал, догоняя и срубая походу головы у драпающих врагов, а за мной и мои подчиненные.

Обычно так и бывает — решишь, что все получилось, что победа у тебя в кармане, расслабишься — и тут вылезает откуда-нибудь неожиданная подляна. Я в очередной раз наклонился, чтобы дотянуться до удирающего врага, длинного и худого, странно откидывающего ноги вбок, когда о мой шлем срикошетила пуля из пращи. Судя по глухому звуку, свинцовая. Позабыв о кривоногом трусе, я завертел головой, отыскивая пращника. Передо мной, в той стороне, откуда прилетела пуля, не было ни одного. Или были, но попробуй угадай пращника в толпе удирающих. Вряд ли кто-то из них останавливался, чтобы прицелиться и выстрелить в меня. К тому же, если это охотились именно за мной, как наемный убийца мог оказаться во вражеской армии? Тогда кто запустил кусок свинца в меня, причем так прицельно? Не наклонись я резко, получил бы в лицо и вряд ли бы выжил.

Из-за этих мыслей я напрочь забыл о том, что надо бы убить побольше врагов, чтобы не пришлось возвращаться в эти края еще раз. Скакал по инерции в сторону лагеря и держал голову склоненной, чтобы трудней было попасть в незащищенное лицо. Только когда миновал ворота вражеского лагеря, распахнутые настежь, возле которых не было охраны, очнулся и начал соображать, куда ехать. Он был оборудован по всем правилам, принятым в римской армии. Проигравшие быстро перенимают опыт победителя. Алый шатер царя Фарнака стоял там же, где в римском каструме располагался легат, разве что места занимал намного больше. Я заметил, что чем ничтожнее правитель, тем величественнее у него жилище.

Когда я подъехал, из шатра выскочила целая толпа рабов и сыпанула по главной улице лагеря к дальним воротам. Некоторые тащили узлы с барахлом. Наверное, грабанули хозяина напоследок. Будет с чем начать новую, свободную жизнь. Гоняться за ними не стал, привязал Буцефала к шесту непонятного мне назначения, который был вкопан напротив входа, вошел в шатер. Прямо от входа земля была выстелена коврами, причем достаточно новыми, не затоптанными. Центральное место занимал длиннющий стол, составленный, наверное, из нескольких, накрытый плотной алой тканью, такой же, из которой сшит шатер. Рабы, видимо, накрывали его к пиру, который должен был случиться после победы их хозяина над римлянами. Почти вся посуда была золотая. Я проверил, позолоченная бронза весила бы меньше. Да и работа тонкая, азиатская, римляне так еще не умеют. Это удорожало каждую посудину, как минимум, наполовину. У меня глаза разбежались от такого счастья, никак не мог решить, с чего начать.

И тут я заметил, что скатерть в одном месте колышется. Первым делом в голову пришла мысль, что там прячется пращник. Потом более трезвая: как он мог оказаться в царском шатре?! Кончиком сабли я приподнял скатерть в том месте и увидел юношу лет пятнадцати с зажмуренными от страха глазами. От напряжения остриженная наголо голова его тряслась, а зубы тихо цокали.

— Вылезай, не трону, — приказал я на греческом языке, который в этой части света все еще язык международного общения.

Юноша на четвереньках выполз из-под стола, замер в покорной позе, с опущенной головой, напоминая маленькую комнатную собачку, нарвавшуюся на свору дворовых псов.

— Есть там еще кто-нибудь? — спросил я.

— У-у-у… — промычал он, отрицательно мотая головой.

— Принеси какой-нибудь мешок, — потребовал я, — и поживее!

Занятый делом человек забывает об испуге. Юноша метнулся в угол шатра, достал из сундука что-то типа баула из плотной желтовато-белой ткани, которая обычно идет на паруса. Вернувшись с ним, остановился метрах в двух от меня со склоненной головой, всё еще подергивающейся.

— Держи его, я буду посуду туда кидать, — сказал я.

Кидал все подряд, не перебирая. В лагере отсортирую. Надо было спешить. В большой семье клювом не щелкают. Возле шатра уже слышались голоса германцев.

Ввалились сразу четверо. Это были воины Сигимара. Заметив меня, остановились у входа.

— Заходите, не стесняйтесь! — шутливо пригласил я. — Добычи хватит на всех!

С веселым ржанием и криками они бросились к столу и начали загребать золотые тарелки и кубки. Набрав полную охапку, замерли, соображая, после чего последовали моему примеру — нашли, во что складывать. К тому времени в шатер забежали еще несколько германцев и так же радостно принялись обогащаться.

Я заметил, что юноша с трудом перетаскивает баул, и решил, что с меня хватит. Мы завязали его и вдвоем дотащили до Буцефала. Закинуть на коня получилось только со второй попытки. Уж слишком тяжел был баул. Даже конь, привыкший к моему немалому весу, недовольно всхрапнул. Привязав мешок веревкой — отрезанной растяжкой шатра, я вскочил в седло, собираясь вернуться к месту стоянки.

— А мне что делать, господин? — спросил юноша, дрожащим голосом, слишком высоким, для его возраста.

— Кастрированный? — поинтересовался я.

— Да, — смирено подтвердил он.

Предполагаю, что кастрировать любят те, у кого проблемы с потенцией. Сам не гам, и другим не дам. Впрочем, в данном случае мне сделали услугу. Заметил, что мой раб Дюрис слишком радостно выполняет поручения Иолы, без ленцы, как других моих жен, даже несмотря на то, что она беременна. Пора его женить.

— Иди за мной, — приказал я юноше.

Этот уж точно не будет мечтать о моей жене.

153

Победу праздновали всего один день. На второе утро Гай Юлий Цезарь в сопровождении только конницы отправился ускоренным маршем на Апеннинский полуостров. В Диррахии он расстался и с конвоем, поплыв только со своей свитой в Бриндизиум на обычной торговой галере, потому что военных в порту не было. Германцы и кельты поскакали в родные края, дав обещание прибыть по первому зову императора, а я и еще несколько римлян поплыли домой на следующей галере, двадцатичетырехвесельной, зафрахтовав ее всю. Хозяин-иллириец был несказанно рад. Во-первых, не надо было терять продолжительное время на погрузку и выгрузку и нанимать грузчиков, потому что мы вместе со своими лошадьми и рабами управились всего за полчаса и без посторонней помощи. Во-вторых, галера шла практически в балласте, быстро и легко. В-третьих, за время перехода мы напоили его отменным греческим вином до такого состояния, что попытался отказаться от оплаты. Тут мы проявили принципиальность и дали даже на пять денариев больше, чем договаривались.

На Апеннинском полуострове была тишь да благодать. Такое впечатление, что гражданской войны и нет вовсе. Впрочем, все боевые действия происходили где-то далеко, о них узнавали только от путешественников и из писем, присылаемых из обеих враждующих армий.

Дома у меня тоже все было в порядке. Дети подросли, жены потолстели. Во время похода они как-то держали форму. Наверное, сказывались частые нервотрепки, чувство опасности. Спокойная и сытая жизнь в имениях отложилась килограммами жира на их животах, задницах, бедрах… У меня даже появилось впечатление, что жен подменили. Правда, они быстро убедили меня в обратном. Появление третьей жены, к тому же собиравшейся родить вот-вот, обе старые встретили в штыки, точнее, в копья. Приходилось мне, несмотря на ее положение, возить Иолу с собой, когда переезжал от одной жены к другой. Причем не столько потому, что опасался, как бы чего с ней не сделали, сколько боялся, как бы она не отправила обеих на тот свет. Несмотря на юность, Иола была дочерью своего народа — умной, хитрой и беспринципной. Если бы почувствовала, что ей угрожает опасность, наверняка отравила бы обеих соперниц.

Через два месяца после нашего возвращения Иола родила мальчиков-близнецов, получивших имена Александр и Алексей (по ее версии Алексий). Последнее в честь ее отца, который пропал бесследно. По пути в Диррахий мы заехали в Гомфы. В родительском доме жила со своей семьей старшая сестра, уцелевшая потому, что вместе с мужем была в отъезде в момент захвата города. Узнав, что мы не собираемся претендовать на часть наследства, и так богаты, обращалась с нами очень любезно.

Я хотел купить третье имени и поселить там Иолу с детьми, но как-то поехал в гости к Квинту Туллию Цицерону и разговорился с ним об истории Римской республики. Старый графоман поведал мне, что после каждой смены власти происходят чистки предшественников. Поскольку я знал, что Гай Юлий Цезарь править будет не долго, решил не вкладываться в земельную собственность. Ее с собой не увезешь, в отличие от золота. Точнее, я прикупил несколько виноградников в приданое дочерям, но большую часть золота, разделив на две равные части, хранил в своих имениях.

До самой смерти Гая Юлия Цезаря я вел спокойную жизнь богатого патриция. Несмотря на его приглашение, участвовать в следующих походах отказался, сославшись на плохое здоровье. На самом деле чувствовал себя я прекрасно. Только вот не хотелось получить пулю из пращи. Может, это были случайные совпадения, а может, и нет. Проверять не было желания.

За это время Гай Юлий Цезарь разбил помпеянцев в Африке, после чего отпраздновал сразу четыре триумфа: галльский, египетский, «азиатский» и «африканский». В последнем он якобы победил нумидийского царя Юбу, а не граждан своей республики. Потом отправился в Иберийский полуостров и добил оставшихся врагов, в том числе и своего бывшего любимого легата Тита Лабиена, погибшего во время сражения. На это раз милосердие не проявлял, казнив всех командиров, попавших в плен. После чего отпраздновал пятый триумф по случаю победы римлян над римлянами. Как мне сказал Квинт Туллий Цицерон, такой триумф был впервые в римской истории. Я знал, что не последний, но говорить ему не стал.

Затем Гай Юлий Цезарь стал бессрочным диктатором, добавил к своему имени приставку «Император» и занялся реформаторством. Как по мне, самой важной из его реформ стало введение солнечного календаря, который назовут юлианским. Правильнее было бы созигенским в честь александрийского ученого Созигена, придумавшего календарь и предложившего императору в то время, когда мы были в Египте.

Убили Гая Юлия Цезаря в мартовские иды (пятнадцатого марта). Я наконец-то узнал ответ на вопрос, какому из известных мне Брутов были адресованы слова «И ты, Брут!». Оказалось, что в убийстве принимали участие и Марк Юний Брут, и Децим Юний Брут. Обратился же Гай Юлий Цезарь к первому, сказав на греческом: «И ты, сын мой?!», что сочли доказательством того, что Марк Юний Брут сын покойного. Впрочем, это не помогло ему получить даже малую часть огромного наследства, три четверти которого оказались завещаны усыновленному, внучатому племяннику Гаю Октавию, который в это время находился в иллирийском городе Аполлония.

В мае девятнадцатилетний наследник прибыл в Рим и принял имя Гай Юлий Цезарь. Затем у него начались терки с Марком Антонием, который пытался протолкнуть в императоры Цезариона, сына Клеопатры и якобы Гая Юлия Цезаря. Поскольку к тому времени египетская царица находилась в Риме уже несколько месяцев и несколько сот или даже тысяч мужчин, жители столицы упорно не хотели признавать ее сына наследником своего императора. К тому же, новый молодой Гай Юлий Цезарь щедро раздавал деньги и еще щедрее обещания наградить всех, кто ему поможет, и устраивал празднества в честь усопшего «отца». В июле, как раз во время игр в честь побед покойного, на небе появилась очень яркая комета. Сейчас их считают вестниками беды. Поскольку войны в эту эпоху происходят с завидной регулярностью, предвестия всегда сбываются.

Я точно знал, что будет продолжение гражданской войны, что Клеопатра убьет себя, чтобы умереть басилевсом, а не жить, как ее сестра Арсиноя, которая прошла среди пленников в первом триумфе Гая Юлия Цезаря, а сейчас влачила жалкое существование в храме Артемиды в Эфесе, где с разрешения победителя ей дали убежище. Сейчас любой преступник может укрыться в храме и остаться живым, пока не покинет его. Другое дело, что кормить и поить там никто никого не обязан. Будет людская милость — будешь сыт, не будет — пеняй на себя.

Поэтому я решил воспользоваться небесным знамением, как сигналом богов лично для меня. Мои жены, как и в свое время мои подчиненные, верят, что я провидец. На этот раз не разубеждал их, наоборот, заявил, что мне пора уехать из Римской республики, иначе погибну. На самом же деле трусливо сбегал от старых жен. Не получился из меня султан. Три жены — это немного чересчур. Я написал завещание, согласно которому после моей смерти или пятилетнего отсутствия сыновья от старших жен становились хозяевами имений, в которых жили, а дочери, когда повзрослеют и матери найдут им приличных женихов, получат в приданое виноградники. Младшую жену с близняшками и раба-кастрата, которому я дал имя Фарнак в честь его благодетеля, увез с собой, как и золотой запас, оставив женам немного на всякий случай.

154

Византий почти не изменился за те лет шестьдесят, что я здесь не был. Местные жители все так же собирали пошлины с проходивших мимо судов и перевозили желающих с одного берега пролива на другой. Разница была только в том, что теперь Византий — собственность Римской республики, а не под протекторатом ее, как раньше. Поскольку я полноправный гражданин в отличие от большинства местных, даже богатых, городские власти встретили меня радушно. Впрочем, богатому человеку рады везде.

Я купил большой двухэтажный дом с садом в центре города и несколько виноградников в его окрестностях. Виноделие сейчас самый выгодный бизнес, если таковым не считать войну. Образ жизни вел замкнутый. Не потому, что боялся, что меня будут специально разыскивать. Просто устал от многолетних скитаний, решил полежать в семейном кругу на софе, изготовленной по моим эскизам. Соседям говорил, что пишу мемуары о походах под командованием Гая Юлия Цезаря, благодаря чему ко мне относились с особым почтением: мало того, что старший командир, так еще — какая редкость! — человек творческий. Это они не знали о Квинте Туллие Цицероне.

Кстати, мой бывший командир, сосед и собеседник был убит своими рабами через полтора года после моего отъезда. В Риме образовался новый триумвират в составе Гая Юлия Цезаря Октавиана, Марка Антония и Марка Эмилия Лепида, которые включили обоих братьев Цицеронов в проскрипционные списки, то есть объявили вне закона. Любой мог убить их и получить за это вознаграждение. Не знаю, что отстегнули рабам-убийцам и отстегнули ли хоть что-то, но уж точно они отомстили хозяину за его доброту. Марка Туллия Цицерона порешили центурионы, специально прибывшие для этого на его виллу под Формией, и доставили Марку Антонию отрубленную голову и руки, за что им отвалили тысячу денариев. Злые языки утверждали, что Фульвия, жена Марка Антония, втыкала иголки в язык отрубленной головы, наказывая так за излишнюю болтливость при жизни.

Меня в этих списках не было. Не поверите, но я пожалел. К тому времени тихая, размеренная, скучная жизнь в Византии чертовски надоела мне. Поскольку виноградник давали много вина, решил продать его выгоднее. Для этого надо было отвезти в районы, где виноград пока что не выращивают, то есть на север. Заодно мне хотелось посмотреть, что сейчас происходит на исконно русских землях. Римляне вслед за греками называли скифами всех, кто живет в Северном Причерноморье, но я-то знал, что скифов там почти не осталось. Где-то в лесостепной зоне и севернее должны жить предки тех, кого позже будут называть славянами. Несмотря на то, что наука в начале двадцать первого века утверждала, что славяне появились из неоткуда (не было их — и вдруг бац!), я уверен, что люди пока что производятся только одним способом, а значит, у славян должны быть папы-мамы, дедушки-бабушки…

Деньги у меня были, поэтому снял стапель и за зиму построил парусно-гребное судно, небольшое, быстроходное и маневренное, предназначенное для плавания и по морю, и по рекам. Оно получилось водоизмещением тонн семьдесят, с двумя трюмами и мачтами, несущими косые паруса, и шестнадцатью веслами. Помня, когда половодье на Днепре, я весной нанял экипаж, нагрузил судно вином и отправился в рейс.

Начало было прекрасным. В день отплытия ярко светило солнце, на небе ни облачка, дул попутный юго-западный ветер силой баллов пять, так что мы легко преодолели встречное течение в Босфоре. Черное море тоже встретило ласково. На хорошей скорости, узлов двенадцать, мы понеслись под парусами на северо-восток. Ночью шли по компасу. Ветер убился баллов до двух, скорость упала узлов до трех-четырех. До рассвета на такой скорости не доберемся до берега, поэтому я со спокойной душой лег спать.

Если на берегу мне постоянно снилось, что я плыву по морю, то теперь — что сражаюсь на суше. Во время боя увидел пращника, который охотился за мной, и погнался за ним. Как это обычно бывает во сне, ноги были вялыми, поэтому никак не мог догнать, хотя пращник тоже бежал медленно. Он постоянно оглядывался и злорадно улыбался. Лицо показалось мне знакомым, но как бы собранным из двух — Квинта Туллия Цицерона и Марка Юния Брута. Я уже почти догнал его, занес саблю для удара — и свалился с кровати, несмотря на то, что имела высокий бортик.

Я лежал на палубе и пытался сообразить сначала, где я, а потом, что произошло? Масляный светильник, который вечером свисал с подволока вертикально вниз и слегка покачивался, теперь почти лежал на нем и не двигался. Где-то рядом бурно и шумно затекала вода. С главной палубы доносились испуганные призывы спасаться. Матросы, не привыкшие к таким судам, с большим недоверием относились к моему творению, были уверены, что обязательно утонет. Посейдон или Нептун услышал их молитвы — мое судно лежало на левом борту. Может быть, налетел шквал, сильно накренил, из-за чего сдвинулся груз… Впрочем, теперь было не до выяснения причины. Оверкиль пока не случился — и слава богу! Я быстро оделся, напялил сверху спасательный жилет, нацепил оружие, запихал в сумку деньги, немного еды и серебряную флягу с водой.

К тому моменту, когда я выбрался из каюты, расположенной на правом борту в кормовой части судна, в нее уже начала затекать вода. Небо заволокли тучи, поэтому было темно, хоть глаза выколи. По шуму волн и свисту ветра догадался, что море штормило, но не так, чтобы очень, все-таки не Северная Атлантика. Значит, по мою душу…

Двенадцативесельного баркаса, который стоял во время перехода на лючинах второго трюма, на месте не оказалось. Видимо, пока я собирался, матросы открепили его, погрузились и уплыли. Зато тузик все еще был на лючинах первого трюма. Волны уже заливали его. Я разрезал кинжалом веревки, крепившие лодку, столкнул ее в море, запрыгнув на ходу. Волны как-то сразу оттащили нас от тонущего судна, уже через пару минут я не видел его. Хотя, судя по тому, как ветер вдруг стих, могло произойти перемещение. Прощай, Римская республика! В следующей моей эпохе, если таковая случится, ты, скорее всего, будешь уже Римской империей.

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги📚:

https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Content

Александр Чернобровкин
Гезат

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8