Чернобровкин Александр Васильевич

Вечный воин

1

Иногда мне кажется, что бессмертие — это наказание, и хочется умереть. Такие мысли проходят быстро. Не знаю, что будет там, после смерти. Может быть, новая жизнь, но с самого начала, с обоссанных пеленок, а может, и нет. Оба варианта не нравятся мне. Лучше уж вот так — перемещаться взрослым человеком с огромным запасом жизненного опыта, всяческих знаний и умений и некоторым количеством материальных ценностей. Судя по перелому на ноге, мне уже есть девятнадцать лет, а судя по отсутствию татуировки — еще нет двадцати одного. Прекрасный возраст, чтобы начать новую жизнь на новом месте. И я гребу к этому месту на лодке, изрядно вымотавшись и с непривычки растерев ладони до мозолей.

Впереди песчаная коса, которая получит в будущем название Бугаз. Она отделяет от моря лиман, который станет Белгород-Днестровским. В южной части косы река промыла проход. Через черт знает сколько веков здесь построят разводной мост. Как-то я заходил в лиман на теплоходе, и лоцманом был выпускник моей мореходки, с которым мы за несколько лет до того работали на одной шаланде: он был старшим помощником капитана, а я — вторым. Еще эти места памятны мне тем, что немного юго-западнее чуть не посадил на мель научно-исследовательское судно «Пицунда». На нем я тоже был вторым помощником. Устроился на «Пицунду» во время отпуска и отгулов на постоянном месте работы. Судно занималось разведкой нефти и газа под дном Черного моря. Требовалось точно определять место, поэтому на «Пицунде» стояла в то время редкая, используемая только военными, фазовая система «РСВТ». Работали на ней шесть часов через шесть два геодезиста. Старший делал привязку системы к береговому навигационному знаку на моей вахте. Мы шли к берегу, и геодезист с помощью секстана измерял угол между основанием и верхушкой знака. Это был мой первый выход на «Пицунде», всех тонкостей очень теплых отношений между экипажем и «наукообразными» я еще не знал, поэтому четко выполнял инструкцию капитана действовать по указаниям геодезистов. Берег стремительно приближался, а глубины там малые. Я спрашиваю геодезиста, не пора ли повернуть? Он продолжает измерять угол и молчит. Я понимаю, что сейчас выскочим на берег, и даю команду рулевому «Лево на борт». Во время поворота судно просело глубже, и мы коснулись днищем морского дна. К счастью, оно там песчаное. На мостик прибежал капитан, сперва наорал на меня, потом выслушал, что я действовал по его инструкции, и опять наорал, посоветовав забивать на долбанных геодезистов, если их приказы угрожают безопасности мореплавания. При этом «наукообразному» ничего не сказал, будто того и не было на мостике. Видимо, уже знал, что бестолку объяснять что-либо слишком умным.

Сейчас через пролив ходил паром — большая и широкая лодка с настилом и подъемными деревянными аппарелями, вмещающая одну арбу, запряженную парой желтовато-серых волов. Четыре человека — два на носу, два на корме — упирались длинными шестами в дно и толкали паром от одного берега к другому. Когда я подплывал к косе, направлялись в грузу к западному, перевозя очередную арбу из довольно большого каравана.

За время моего плавания в лодку набралось изрядно воды, по щиколотку. Я сперва время от времени вычерпывал ее ладонями, заодно охлаждая их и отдыхая от гребли, а потом понял, что уровень практически не меняется, и прекратил. Снял сапоги и сидел босой. За несколько часов ступни побелели и начали задубевать, хотя вода была теплая. С каким удовольствием я стал ими на горячий тонкий песок, а потом и закопал в него ступни! Здешние пляжи будут очень ценить одесситы, приезжать на выходные и не только. Я бы тоже повалялся на нем сейчас, но надо было выяснить, куда я попал: в чьи владения и, хотя бы приблизительно, в какой век.

Паром тоже приткнулся к мелководью метрах в тридцати от меня. С носа (или кормы?) опустили деревянную аппарель, по которой возница — пожилой сутулый чернобородый мужик в помятой соломенной шляпе, светлых и довольно грязных, холстяных, коротких штанах и длинной рубахе с овальным вырезом и рукавами по локоть — свел в воду, придерживая за оглоблю, крупных волов. У левого был сломан под основание левый рог. Наверное, где-то с разгона не прошел по габаритам. Глубина там была по коленный сустав животным. Они тащили арбу, нагруженную с верхом, причем груз был плотно закрыт старой, серой и потресканной, воловьей шкурой. Арбу возница отвел к шести другим, переправившимся ранее, которые стояли метрах в ста от пролива на пустыре с лишенной растительности, плотно утрамбованной, светло-коричневой землей, на которой лежали свежие лепешки навоза. Старые, подсохшие, напоминавшие большие толстые блины, сложены стопкой на краю, возле первого глинобитного домика с камышовой крышей, одного из девяти, стоявших по обе стороны кривой дороги, уходящей в степь, выжженную солнцем. По коротенькой улице расхаживали красные куры, и в серой пыли валялся светлый поросенок с черными пятнами. Ни заборов или хотя бы плетней, ни собак. Их защищает профессия: даже разбойникам надо иногда переправляться на противоположный берег, поэтому паромщиков никто не убивает, а грабить по большому счету у них нечего. Если и имеют что-то ценное, то закопали где-нибудь в укромном месте на радость будущим кладоискателям.

Ко мне подошел, прихрамывая, седобородый старик из местных, судя по соломенной шляпе с более узкими полями, нахлобученной по самые густые и седые брови, и отсутствию штанов, только длинная, ниже коленей, рубаха, тоже холщовая, но почище. Глаза подслеповатые, с закисью у переносицы, довольно широкой. Бледная тонкая нижняя губа мелко тряслись. Опирался старик на палку, замацанную сверху до блеска.

Он поздоровался со мной на латыни и спросил:

— Кто будешь и зачем пожаловал?

— Служил охранником на корабле. Плыли в Херсонес и попали в шторм. Корабль перевернулся. Я успел в лодку перебраться. Что с другими стало, не знаю, — коротко рассказал ему.

— Да, шторм был знатный, давно такого не видел, — покивал старик.

— Отдохну немного и поплыву в Тиру, — добавил я.

Тирой древние греки называли Белгород-Днестровский. В этом городе в двадцать первом веке умрет мой двоюродный брат. Не знаю, за каким чертом занесет его туда с Донбасса, но прибьется к бабе, она и похоронит. Жизнь — это промежуток между двумя бабами, родившей и похоронившей.

— Что за Тира? Где она? — поинтересовался старик.

Я махнул рукой в северном направлении:

— Там дальше город на этом берегу залива.

— А-а, ты про Алба Юлию говоришь! — догадался он. — Так нету ее больше. Хунны разрушили еще до моего рождения. Мальчишкой был там с отцом, искали железо среди развалин. Я монетку нашел серебряную. Отец меня похвалил.

— А почему римляне не отстраивают город? — спросил я.

— Так это теперь земля хуннов. Мы их постоянно переправляем туда-сюда забесплатно, — пожаловался старик.

Я помнил, что гунны были после готов и до аваров, в четвертом или пятом веке. В Западной Европе поминать их будут лихом даже через тысячелетие.

— А римляне уже разделились на западных и восточных? — задал я еще один важный для меня вопрос.

— Давно уже, я еще мальчишкой был, — ответил он.

— И обе части еще существуют? — спросил я.

— Конечно! Что с ними сделается?! — воскликнул старик удивленно.

Я вот тоже не верил, что Советский Союз развалится, а он взял и порадовал меня.

— Всякое может случиться, — произнес я уклончиво.

Дату располовинивания империи я не помнил, но не забыл, что вскоре после этого западная часть исчезнет. Вскоре — по историческим меркам. Моей жизни в этой эпохе может не хватить, а могу и под раздачу попасть, если окажусь там. Значит, надо двигаться в Константинополь. На лодке до него я точно не доплыву, а раз нет Алба Юлии, значит, купеческие суда сюда если и заходят, то очень редко, придется двигаться по суше.

— Купишь у меня лодку? — спросил я старика. — Очень прочная, в шторм меня спасла. Будете рыбачить с нее.

— Это понятно, — произнес он с сомнением. — Только вот, сколько ты за нее хочешь? Мы люди бедные, не всё можем купить.

Я понятия не имел, какие сейчас цены на лодки, поэтому выбрал вариант, который должен устроить паромщиков:

— Что заработаете за перевозку этого каравана и три, — я показал на пальцах, — хлеба мне на дорогу.

Покидая судно, я успел закинуть в вещевой мешок по куску окорока и сыра и довольно большую краюху хлеба, но она размокла в морской воде, натекшей в лодку, стала горькой, поэтому скормил чайкам.

— Хорошо, я поговорю с нашими, — пообещал старик и похромал к проливу, через который плыл к нам паром, нагруженный очередной арбой.

Я пошел в другую сторону — к уже переправившимся. Судя по дорогой одежде — черной тряпичной шляпе с жесткими длинными полями, красной рубахе с вышивкой желтыми нитками по краям рукавов и подолу, черным штанам — и наличию обуви — кожаных шлепанцев с острыми, загнутыми кверху носаками — среди них был хозяин каравана. Он стоял спиной ко мне, и я видел длинные, вьющиеся, черные волосы, широкой волной ниспадавшие на рубаху, и был уверен, что это иудей с пейсами. Увы, пейсов не оказалось, хотя купец был очень похож на иудея, особенно длинным хрящеватым носом, толстой бульбой нависавшим над пышными черными усами, которые вливались в окладистую бороду. По-любому он из тех краев.

Я поздоровался с ним на латыни и поинтересовался:

— Куда путь держишь?

— На Маргскую ярмарку, — ответил купец медленно, подбирая слова, как обычно говорят на иностранном языке, которым владеют не очень хорошо.

Название мне ни о чем не говорило, поэтому спросил:

— Она на этом берегу Данубиуса (Дуная) или на противоположном?

— На другом, — ответил он, — на римской земле.

— А почему туда, а не прямо в Рим или Константинополь? — полюбопытствовал я. — Там выгоднее продашь.

— До них надо суметь добраться. На римской земле часто нападают разбойники, — рассказал купец.

— Разве с ними там не борются?! — удивился я.

— Римляне боятся хуннов, — уклончиво сообщил он.

Так понимаю, кочевники берут плату с купцов за проход по своей земле и обеспечивают защиту, а потом грабят их на территории сопредельных государств. Хорошо придумали!

Мне надо было выбраться из этой глухомани, а в одиночку идти стрёмно да и тяжко с тем грузом, что имел, поэтому спросил:

— Возьмешь меня охранником?

— А кто ты такой и как здесь оказался? — в свою очередь поинтересовался купец.

Я рассказал и ему байку про утонувший купеческий корабль и чудом спасшегося охранника и добавил:

— При первой возможности куплю коня. Здесь, как вижу, не у кого.

— Хорошо, я возьму тебя, но буду все время платить, как пешему, — сказал он.

Я понятия не имел, сколько сейчас получает конный охранник и сколько пеший, и велика ли разница. Мне эти деньги погоды не делали. Я бы и за одни харчи согласился, но кого дешево наняли, с тем и обращаются дешево.

К вечеру весь караван был переправлен на западный берег, и хромой старик принес мне в оплату за лодку три пресные лепешки, еще теплые и так приятно пахнущие, что я не удержался и сразу умял одну, и большую пригоршню маленьких медных монет, которые в прошлой моей эпохе назывались ассами, а сейчас просто монетами (нуммиями). Они были настолько затертыми от частого употребления, что нельзя прочитать имя императора, при котором отчеканены. Впрочем, я уже выведал у купца, что в восточной части Римской империи правит Феодосий Второй, а в западной — его зять Валентиниан Третий. Об обоих я не имел никакой дополнительной информации, в очередной раз пожалев о том, что плохо учил историю в школе.

2

Степь да степь кругом. Нагретый солнцем воздух колеблется, искривляя картинку вдалеке. От пожелтевшей травы исходит сладковатый, медовый аромат. То там, то там свистят суслики, предупреждая сородичей о нашем приближении. Время от времени над караваном зависает чибис и начинает допытываться, чьи мы.

Я еду на невзрачном мерине гнедой масти, который, отгоняя оводов и мух, постоянно мотает головой с длинной коричневато-черной гривой и хлещет себя длинным коричневато-черным хвостом по задним ляжкам. Купил коня у гуннов, как их позже будут называть. Они — три всадника с почти безволосыми лицами со шрамами, облаченные в шерстяные шапки, похожие на колпаки, кожаные доспехи поверх грязных льняных рубах когда-то красного цвета, а теперь серо-буро-малинового, шаровары из той же материи, заправленные в тупоносые сапоги с голенищами до колена, и вооруженные большими сложносоставными луками, палашами с прямым однолезвийным клинком длиной сантиметров семьдесят и простой рукояткой без крестовины, не говоря уже о гарде, и арканами, сплетенными из конского волоса — приехали к нам, когда караван располагался на ночь возле большой готской деревни, обнесенной валом с обычным плетнем поверху. Меня поразило, насколько гунны были похожи на монголов плоскими круглыми лицами с приплюснутыми носами и даже воняли так же — смесью запахов немытого тела, грязной, истлевающей одежды и лошадиного. Через несколько веков их потомки в этих краях станут похожи на европейцев, и я вместе с монголами буду бить их. Начинаешь думать, что дикий облик является залогом побед. У старшего гунна, довольно тучного, слева с седла свисало кожаное стремя. Наверное, тяжело уже запрыгивать на лошадь, как в молодости.

Я подошел к ним, когда получили от купца в оплату за проход по их земле небольшую бронзовую чашу и собрались уезжать, и спросил у старшего на древне-монгольском языке, показав на тот случай, если не поймет, золотую римскую монету, которая, как сказал мне купец, теперь называется солидом:

— Коня продашь?

Кочевник не сразу, но понял, что я сказал, и посмотрел на меня удивленно, словно увидел заговорившую лошадь, а потом кивнул и показал грязную ладонь с растопыренными пальцами.

Я понял, что он хочет пять солидов за коня, что, по моему мнению, было очень дешево, и сказал на древне-монгольском языке:

— Да.

— Садись к нему, — предложил старый гунн, показав на самого младшего и худого своего спутника.

Я легко запрыгнул на низкорослую лошаденку, которая сперва малость присела от дополнительного веса, и ухватился сзади за широкий кожаный ремень гунна, от которого разило потом, как от мерина, промчавшегося галопом пару километров, и мы поскакали неспешно по степи на юго-запад. С непривычки ездить без седла и даже без попоны я изрядно отбил и растер себе бедра и промежность. К счастью, ехать пришлось всего минут двадцать.

Стойбище располагалось в длинной балке, открытую часть которой преграждали выстроенные впритык кибитки, крытые войлоком. Дальше на обоих склонах стояли юрты, возле которых горели костры. Женщины варили мясо в больших бронзовых котлах, а рядом возились мелкие детишки. Подростки носились за пределами стойбища, причем как мальчишки, так и девчонки. Впрочем, я не сразу понял, что это девочки, потому что одеты все были одинаково. Сперва подумал, что не у всех мальчиков есть маленькие, детские луки, а потом догадался, что не имеющим они не положены по половому признаку. Неподалеку от стойбища паслось около сотни стреноженных меринов. Большую часть жеребцов кочевники кастрируют, чтобы не дрались из-за кобыл, и ездят на них. На этих меринов и показал мне старый гунн, предложив выбрать любого. Я, правда, не столько понял, что он сказал, сколько догадался. Язык, на котором он говорил, был всего лишь похож на монгольский моих бывших (или будущих?) соратников.

Лошади у гуннов, как и у монголов, низкорослые и довольно неказистые, с крупной головой, длинным телом на коротковатых ногах и густыми и длинными гривами и хвостами, которые обрезают редко, когда нужен волос на арканы или сети, но, уверен, такие же неприхотливые и выносливые. Я выбрал самого крупного гнедого мерина старше пяти лет и моложе десяти, как определил по зубам: все резцы уже постоянные, но еще нет коричневого знака на линии десен у центра верхнего углового резца. Разглядывать его зубы дальше и определять более точный возраст не стал, потому что при первой же возможности поменяю на более крупного. Один из подростков, которые все вместе увязались за мной, дал мне уздечку и распутал передние ноги коня. Седло с высокой деревянной передней лукой, которое позволяло стрелять на скаку, как вперед, так и назад, подарил старый гунн после того, как я вручил ему пять золотых монет. Стремена из кожаных ремней и деревянных планок изготовил к утру деревенский шорник за десять медных монет из тех, что я получил за лодку.

Теперь мне не надо было искать, к кому подсесть на арбу, кому закинуть свои вещи, потому что тащить их на себе было тяжко. Уже сам пеший переход в доспехах от одной стоянки до другой порядком изматывал. Я хороший ходок, но не в жару и не с дополнительным грузом. Пусть все это тащит мой гуннский конь. Вещмешок и спасательный жилет, с которым решил не расставаться, были прикреплены сзади к седлу.

Я уже наладил хорошие отношения с купцом, которого зовут Дэра. Как я понял, он перс, живущий в городе Горган неподалеку от южного берега Каспийского моря. Сейчас это территория государства Эраншахр, довольно большого, от полуострова Индостан до Малой Азии, где граничит с Восточной Римской империей. Как и положено соседям, персы постоянно воюют с римлянами. В том числе и сейчас. Может быть, это главная причина, почему Дэра не хочет везти свой товар в Константинополь. Поскольку я знал несколько слов на персидском, меня сочли чуть ли не земляком и вообще прекрасным человеком. Что не подвигло купца увеличить мне жалованье.

Да и зачем?! Я обратил внимание, что даже в местах, где удобно устроить засаду, охранники каравана ехали расслабленными. Не первый раз здесь, знают, что никто не нападет, потому что гунны не будут долго искать разбойников, а просто перебьют всех инородцев, живущих в этом районе. Как мне рассказали другие охранники, наш черед придет на противоположном берегу Дуная, на территории Восточной Римской империи. Там будем стеречь купеческое добро день и ночь.

Я тоже расслабился, перестал определять опасные места. При любой возможности старался подстрелить какую-нибудь дичь. Кормил нас Дэра скромно, если ни сказать скупо: утром и вечером выдавал каждому половину лепешки, кусок сыра или вяленого мяса и полчаши белого вина, старого, кислого. Так что подстреленная мной косуля становилась хорошей добавкой для всех, включая купца, не стеснявшегося угоститься за мой счет.

3

Местом для ярмарки служил очень большой луг неподалеку от города Марг, небольшого, обнесенного каменной стеной высотой метров пять с прямоугольными башнями метра на три выше. Траву недавно скосили, и в ближайшие недели луг основательно вытопчут и удобрят. Город Марг находился рядом с бродом через реку с таким же названием, правым притоком Дуная. Скорее всего, я здесь раньше не бывал, ни в прошлом, ни в будущем, а если и бывал, то не узнал, так что понятия не имею, как он будет называться. Несмотря на незначительный размер, город служил резиденцией епископа Андоха, который заодно был и правителем прилегающих земель. Христианство набирало обороты и с самого начала старалось быть поближе к большим деньгам. А доход от ярмарки, которая продолжалась три недели, был немалый. На нее съехались купцу практически со всей Ойкумены. Кого я только здесь не видел! Уж на что стал краеведом и полиглотом, но попадались люди из неизвестных мне народов и племен. Были здесь, как догадался, и мои далекие предки. Сперва я принял их за германцев, потому что язык похож, только лица были не такие костистые и волосы у большинства темно-русые. Разговорился с одним. Оказалось, что они с левого притока Днепра, который в половине лунного месяца пути от порогов. Поскольку я понятия не имел, какие у них лодки, и так и не выведал, вниз по течению или вверх пролегал путь, пришел к выводу, что это где-то выше будущего Киева, и вполне возможно, что на Десне или Сейме. Впрочем, с той же уверенностью можно было указать и любое другое место намного севернее или южнее. Это при условии, что мне говорили правду, потому что собеседник, как и его потомки, был скрытен с иноземцем, смотрел на меня настороженно.

Времени на болтовню и гуляние по ярмарке у меня было мало, потому что купец напрягал здесь охранников больше, чем во время перехода. Днем и ночью мы по очереди присматривали за его товарами и скотом. Даже во время торговли несколько человек стояла рядом и следили, чтобы кто-нибудь не посунул что-нибудь. Особенно вороватыми были римляне из обеих частей. Пойманного с поличным вора били толпой, и никто за него не вступался, включая городскую стражу, которая помогала собирать налоги и следила за порядком. Иногда полуживого вора отволакивали к реке и бросали в воду. Очухается и выплывет — его счастье, нет — значит, не ту профессию выбрал.

В тот день я должен был пасти волов на краю леса километрах в пяти от ярмарки, но купец послал туда другого, а мне приказал охранять товар на ярмарке, быть у него под рукой. В предыдущий день я сглупил, продемонстрировав знание языков и выступив в роли переводчика, поэтому теперь должен был еще и помогать во время торга, если знания латыни купцом и покупателем не совпадали чересчур. Я стоял в тени от арбы, нагруженной с верхом рулонами тканей самых разных расцветок, изготовленных из хлопка, и без особого усердия наблюдал за покупателями, которые неторопливо переходили от одного торгового места к другому, не столько покупая, сколько глазея и прицениваясь. День обещал быть жарким во всех отношениях: солнце припекало от души и покупателей понаехало много. Большую часть составляли гунны. Сотен пять их спешились неподалеку от ярмарки и растеклись между выстроенных рядами арб с товарами. Ничего не покупали и даже цену не спрашивали. Трое остановились возле наших трех арб и начали рассматривать и мять грязными пальцами рулоны с тканями. Наблюдая за ними, купец Дэра улыбался через силу. Ему еще возвращаться через земли кочевников.

Я пропустил сигнал, если он был, после которого гунны, включая и «наших» трех, вдруг достали из-под рубах длинные кинжалы и, скривив зверские рожи, что при их щеках в шрамах было не сложно, со злобными криками поперли на купцов и охранников. Заходить на ярмарку с оружием запрещалось. За этим следила городская стража. Пойманного штрафовали на серебряную силикву, но могли и избить палками при повторном залете. Совсем безоружными быть в эту эпоху тоже нельзя, поэтому у нас имелись палки длиной метра полтора — укороченные древки от копий с заостренным концом, по одной на каждого из трех охранников. Одна была прислонена к арбе рядом со мной. Как-то само собой, на инстинкте, я схватил ее и всадил заостренный конец в бочину ближнему кочевнику, который прямо-таки наслаждался испугом, с которым Дэра и два других охранника пятились от него. Никак не перестану удивляться слабости человеческого тела. Заостренная палка запросто пробила грязную коричневую рубаху и кожу и влезла в тело сантиметров на двадцать. У гунна сразу обмякли и подогнулись ноги, а морда в шрамах стала удивленной, словно никак не мог поверить, как такое могло произойти с ним, ужасным и бессмертным?! Я выдернул палку и всадил ее в спину второго кочевника, который тоже наслаждался испугом купца. Подозреваю, что Дэра был так напуган ни столько гуннами, сколько тем, что я наделал. Он открыл рот, наверное, чтобы остановить меня, но понял, что уже поздно. Третий кочевник по его лицу догадался, что что-то пошло не так, обернулся — и получил в район пупа. Палка втянула за собой в брюшную полость и часть грязной желтоватой рубахи. Выронив кинжал, кочевник ухватился двумя руками за палку, попытался высунуть ее. Я перехватил и сделал еще одни выпад, проткнув тело насквозь, после чего отпустил, дав упасть вместе со все еще живым гунном, который, лежа на боку, медленно, превозмогая, наверное, боль, продолжал вытаскивать палку. Подняв кинжал, я нанес удар милосердия — полоснул по грязной шее, толстой и короткой, перерезав сонную артерию.

— Чего стоите?! — прикрикнул я на других охранников. — Берите оружие, будем отбиваться!

— Нет-нет-нет-нет! — испуганно заорал купец Дэра и замахал руками, точно разгонял дым перед своим лицом. — Нет-нет-нет-нет!

На нет и суда нет. Значит, на этом и расстанемся. Я поднял второй кинжал и пошел в ту сторону, где за пределами ярмарки стояли другие наши арбы и где были мои вещи. Явно не ожидавшие отпора кочевники сперва попытались убить меня, нападая сразу по несколько человек.

Мне давно уже хотелось рассчитаться с ними. В предыдущие дни гунны появлялись на ярмарке небольшими группами, наверное, разведывали. Ничего не покупали, но постоянно пытались что-нибудь стянуть, не особо прячась. Поймаешь и прикрикнешь — вернут на место, промолчишь — унесут. Как и все кочевники, в пешем бою они слабоваты. Руками действовали еще так-сяк, а вот кривые короткие ноги переставляли слишком медленно. Про навыки фехтования и вовсе не слышали. Я завалил с десяток, после чего остальные, предупрежденные криками соплеменников, начали разбегаться с моего пути. Боялся, чтобы не подстрелили из лука, но, видимо, никто из гуннов не взял его с собой, потому что не спрячешь под одеждой. Ко мне присоединились несколько человек разной национальности, тоже не пожелавшие терпеть нападение кочевников, и мы плотной группой вырвались с ярмарки, после чего разошлись каждый к своему обозу.

Я торопливо натянул доспехи и шлем, подпоясался мечом, закинул за спину сагайдак, схватил остальные свои вещи. Конь мой находился на выпасе, а путь туда пролегал через ярмарку, где уже вовсю шел грабеж, или в обход ее, что тоже было стремно, поэтому побежал к Маргу вместе с толпой, состоявшей из горожан и стражников, которые явно не собирались положить жизни, отбивая имущество купцов, несколько дней исправно плативших им за защиту. Городские ворота все еще были открыты. Наверное, охранявшие их никак не могли поверить в вероломство гуннов или были уверены, что на город не нападут. Обычно внутрь не пускают с оружием, но в густой толпе, в середине которой я бежал, вычленить чужака было трудно. Да и не до нас было. Городская стража внимательно, мне даже показалось, с завистью, наблюдала за происходящим на ярмарке. Каждый из них с радостью помог бы кочевникам грабить купцов.

Сразу за воротами начиналась улица, мощеная во всю ширину. Жилые дома без заборов, вход прямо с улицы. Оконные проемы закрыты деревянными ставнями-жалюзи. В одном на втором этаже увидел пропитанную маслом белую материю, точнее, уже серую из-за осевшей на нее пыли. Стеклянных окон пока что нет. Одноэтажные дома, за редким исключением, были деревянными, а двух- и трехэтажные имели, как минимум, каменный первый этаж. В некоторых располагались ремесленные мастерские или торговые лавки. И те, и другие сейчас спешно закрывали, потому что кто-то орал, что гунны осадили город. Я привык, что при таком известии мужчины хватались за оружие и спешили на крепостные стены, а здесь все истерично искали, где бы спрятать ценные вещи и схорониться самим.

Я собирался последовать примеру отважных горожан — пересечь город, выйти из него с противоположной стороны и переправиться по броду через реку, помня, что не умеющие плавать кочевники не любят пересекать водные преграды, но от центра к воротам подошел с отрядом человек в тридцать высокий и крепкий офицер с лошадиным, типично германским лицом, облаченный в железный шлем, который позже будут называть римским, и кольчугу, приказал закрыть ворота, а пришедшим с ним — разделиться на две части и занять места в башнях, что по обе стороны от ворот, а потом прикрикнул на меня:

— А ты чего стоишь?! На стену!

Во время службы в армии обзаводишься многими дурными привычками, включая бездумное выполнение четких приказов. Уже поднявшись по узкой каменной лестнице без перил, идущей вдоль стены, на сторожевой ход, я подумал: «А на черта оно мне надо?!», но увидел подъехавший к ярмарке еще один гуннский отряд, сотни в три-четыре всадников, решил, что в крепости будет безопаснее.

Я расположился возле мерлона, укрываясь за которым, было удобно стрелять из лука в тех, кто нападет на ворота. Стрел у меня всего два колчана — шестьдесят штук, но и врагов не так уже и много. К тому же, не похоже было, что гунны собираются осаждать город. Они разогнали купцов, нахапали ценной добычи и начали отмечать успешную операцию, благо вина на ярмарку навезли со всей Южной Европы, на любой вкус.

К полудню, когда стало понятно, что гунны не нападут, я решил оставить боевой пост.

— Если нападут, позови, буду в ближнем трактире, — сказал я стражнику, обосновавшемуся неподалеку от меня, который постоянно что-то жевал, причем я не видел, чтобы откусывал что-либо, а жевательную резинку еще не изобрели.

— Угу, — промычал он и продолжил жевать.

Возле ворот стоял тот самый офицер, который загнал меня на стену, и о чем-то разговаривал со стражником, которого я частенько видел на ярмарке. Он по утрам с двумя коллегами сопровождал чиновника, собиравшего плату с купцов, а потом прохаживался между рядами, присматривая за порядком, а точнее, выискивая зацепку, чтобы содрать что-нибудь с кого-нибудь. Увидев меня, он что-то рассказал собеседнику.

— Эй, ты, подойди! — выслушав стражника, властно крикнул мне офицер.

Хотел было я послать его, потому что в подчиненных не числюсь, но потом решил не обострять ситуацию. Мне надо было переждать нападение кочевников, добраться до своей лошади или купить другую и распрощаться с Маргом, возможно, навсегда. Я еще не решил, куда поеду — в Рим или Константинополь. Судьба подскажет, дав устроиться охранником в какой-нибудь караван.

— Что надо? — подойдя, спросил я тоном человека, который и сам привык приказывать.

— Мне сказали, что ты перебил с десяток гуннов, — произнес офицер уже не надменно.

— Я их не считал, — небрежно ответил ему.

— Служил в армии? — спросил офицер.

— Может быть, — уклончиво молвил я.

— У нас или на западе? — задал он следующий вопрос.

— Там, — ответил я.

— И кем? — продолжил он допрос.

— Не профосом (паращником)! — улыбнувшись, ответил я.

— Это я понял! — тоже улыбнувшись, сказал офицер, окинул взглядом мои доспехи и оружие и то ли спросил, то ли сделал вывод: — Катафрактом.

Я промолчал. Пусть считает меня дезертиром из элитной части.

— Почему сбежал? — поинтересовался он.

— Не сошелся с командиром во мнении, как надо разделить захваченную мной добычу. Он захотел слишком много, — на ходу придумал я.

— А где твой конь? — задал он еще один вопрос.

— По ту сторону ярмарки, — ответил я и добавил: — А оружие и доспехи были по эту. Пришлось делать выбор.

— Я бы тоже выбрал оружие, — согласился он и предложил: — Нам нужны хорошие воины. Вступай в мой отряд. Будешь получать, как катафракт. Деньги на коня получишь.

Я подумал, почему бы и нет?! На границе всегда есть возможность поиметь что-нибудь сверх жалованья. Заодно осмотрюсь в этой эпохе, решу, чем дальше заниматься.

4

Офицер, который предложил мне поступить на службу, оказался командиром городского гарнизона, готом по имени Гунтерих. Его предки жили восточнее Днепра в стране Ойум, но были разбиты гуннами и бежали на правый берег Дуная, где разгромили под Адрианополем римскую армию. Кто-то пошел дальше, в Галлию и даже Испанию, кто-то осел в приграничных районах, благо свободной земли здесь много. Как мне рассказали, налоговое бремя на крестьян сейчас такое, что многие предпочитают бросить свой надел и податься в батраки к крупному землевладельцу, иначе сдохли бы с голоду. Некоторые идут в разбойники или в армию, причем второй вариант считается хуже. Гунтерих родился в готской деревне, которая неподалеку от Марга, и пошел в армию, в пограничные войска, где, благодаря уму и отваге, выслужился в офицеры. Сейчас он совмещает свои обязанности с «крышеванием» своей и соседних готских деревень, разбираясь по понятиям с налоговиками. Все, включая чиновников, счастливы.

Гунны ушли на следующее утро, подпалив то, что не смогли увезти и угнать. Первыми пришли на разгромленную ярмарку городские стражники и забрали все ценное, что не понадобилось кочевникам. Гунтерих предупредил, что треть придется отдать епископу и десятую долю ему. Я так и сделал: из трех рулонов материи два шелковых, синий и зеленый, оставил себе, а льняной белый отдал епископу вместе с большим бронзовым блюдом и такое же блюдо вместе с кинжалом получил командир гарнизона, а мне остался набор из шести чаш, кувшин и двусторонний топор, похожий на критский лабрис. Поскольку мой конь, скорее всего, стал добычей гуннов, я купил у городского барышника другого, тоже гнедого, но старше десяти лет и более крупного. Местный шорник изготовил седло под моим чутким руководством, а кузнец выковал стремена. За все это расплатился захваченными бронзовой посудой и топором, добавив за коня золотые монеты времен Юлия Цезаря, которые, оказывается, ценятся дороже, чем нынешние, поскольку золото в них чище. Как мне рассказали, в последние время в монетах все меньше драгоценных металлов и те с примесями, а еще их обрезают, иногда уменьшая вес наполовину. К тому же, развелось много фальшивомонетчиков. Обе части Римской империи усиленно загнивали.

Вскоре выяснилось, что нападение кочевников было не простым грабежом, а местью за разорение находившихся неподалеку от Марга могил их вождей. Якобы осквернили их, забрав драгоценности и оружие, по приказу епископа Андоха. Не знаю, правда это или нет, но не удивлюсь, если подтвердится. Я видел епископа издали и кое-что слышал о нем от городских стражников. Богато наряженный, округлый во всех отношениях и льстиво-улыбчивый Андох ассоциировался у меня с мокрым обмылком, который выскользнет даже из двух рук. Он поехал в Константинополь, чтобы заверить императора Феодосия Второго, что могилы не разорял. Я нисколько не сомневался, что ему поверят.

За годы моего отсутствия римская армия была переформирована. Теперь на границе стояли не легионы, а несли службу пограничные гарнизоны в городах или крепостях. Если границы проходила по реке, то отряды назывались рипенсами, если по суше, то лимитаниями. Последнее название напомнило мне Москву советских времен. Основные подразделения, носившие название комитатенсы, которыми командовали трибуны при помощи викариев, располагались в центре провинции, чтобы быстро прийти на помощь пограничникам в любом месте. Были еще элитные подразделения, палатины, составлявшие основу императорской армии. В случае войны все подразделения объединялись в одну или несколько армий, и тогда пограничники носили название псевдокомитатенсы. В отличие от легионов, в комитатенсах было всего тысячи полторы воинов, из которых примерно треть составляли вспомогательные части, которые теперь назывались ауксилии. При императоре Антонине Каракалле все свободные жители империи были признаны ее гражданами, так что и в боевых частях, и во вспомогательных служили только римляне. Если на службу поступал иностранец, он тут же превращался в римлянина. Почти вся армия была сформирована из новоиспеченных римлян, потому что аборигены служить не хотели. Поступивший на службу первый месяц числился новобранцем (тироном) и получал две трети жалованья и довольствия, а потом становился полноправным пешим воином (педом). Как мне сказали, лучше было бы начать в комитатенсе, подняться там до дуценария (командира отряда в двести воинов), а потом перевестись в командиры пограничного гарнизона, где продвижение по службе было намного медленнее. Впрочем, при наличии денег везде можно было быстро получить повышение. Взяточничество процветало. В среднем каждая следующая должность обходилась в годовое жалованье на предыдущей. При том количестве денег, что имел, я мог бы запросто сделать головокружительную карьеру за несколько месяцев. Решил пока посмотреть, стоит ли вообще служить в такой продажной армии?

Меня сочли опытным воином, зачислили сразу катафрактом и через неделю выдали подъемные в двадцать солидов, на которые должен был купить коня, оружие и доспехи. У меня все это уже было, поэтому деньги отложил в кубышку. При нынешних ценах на продукты на двадцать солидов в провинции можно было вполне сносно питаться лет семь-восемь. В мои обязанности входило в составе конного дозора из десяти человек следить за порядком на дороге, ведущей от города до переправы через Дунай. Мы выезжали утром и неспешно, с частыми остановками, добирались до реки. Там отдыхали, перекусывали, а я еще и купался, и отправлялись обратно. Иногда с гуннского берега перевозили рабов, которых мы отводили Гунтериху. Командир гарнизона еще и подрабатывал посредником между гуннами и римскими работорговцами. К вечеру возвращались в город. Разбойники знали наш график, поэтому неприятных встреч не было.

Первую ночь я провел в маленькой крепости Констанция, расположенной на противоположном берегу реки возле брода. Спал в казарме — длинной узкой комнате — вповалку с заступившим нарядом на деревянных нарах, устланных соломой, а утром меня распределили на постой к пожилому портному, длиннорукому и сутулому, который жил в довольно таки большом каменном доме неподалеку от центра. Каждый день мне выдавали два фунта мяса или рыбы в пост, три фунта хлеба, пол-литра вина и грамм пятьдесят оливкового масла. Большую часть продуктов я вручал жене портного, веселой толстушке, немного доплачивал и имел довольно обильные и вкусные завтрак и ужин и сухой паек на обед. Я отдал хозяину дома добытую шелковую ткань, и он сшил мне несколько рубах и то ли коротких штанов, то ли длинных трусов, взяв в оплату лишь по нуммии за каждую вещь и лоскуты материи. Детей у них не было, поэтому ко мне относились почти, как к сыну.

Епископ Андох вернулся через два месяца. Как я и предполагал, вины за ним не нашли и написали предводителю гуннов Атилле, чтобы прислал перечень украденных предметов и подал на епископа в суд. Как принято в цивилизованном мире, будет проведено следствие, честное, неподкупное, и, если вину епископа докажут, то его осудят по римским законам. Мне показалось, что что-то подобное я слышал в Западной Европе в двадцать первом веке и почти в каждом предыдущем.

Через два дня мы выехали из Марга и на полпути встретили конного вестового с пограничного поста у переправы, которые сообщил, что гунны переправляются через Дунай, причем не отряд в несколько сотен, как во время предыдущего налета, а целая армия, включая пеших — германцев из разных племен. Наш декурион не стал рисковать, проверяя информацию, приказал возвращаться в город.

5

Я столько раз осаждал города и сам сидел в осаде, что уже по тому, как приступает к ней армия, могу определить, насколько будет успешной и как долго продлится. Конечно, никто не застрахован от случайности, но, по моему глубокому убеждению, случайность — это непознанная закономерность. Гунны и пришедшая с ними пехота из германцев явно не тянули на своих далеких родичей монголов, взявших на вооружение опыт и осадные орудия китайцев. Если бы город защищали отважные жители вместе с не менее отважным гарнизоном, то я бы с уверенностью заявил, что осада закончится пшиком. Только вот горожане не собирались защищаться, и среди стражников я не заметил патриотов. Вторым плюсом для кочевников было то, что их количество в разы превосходило гарнизон Марга и всех его жителей, включая крестьян из ближних деревень, спрятавшихся за городскими стенами. Значит, на осаду уйдет ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы изготовить большое количество лестниц и прислонить их к городским стенам с внешней стороны. Судя по стуку топоров, процесс начался. О чем я и сказал Гунтериху, который стоял рядом со мной на привратной башне.

— Приходилось сидеть в осаде? — поинтересовался он.

— В Испании. Отбивался от твоих сородичей, — соврал я.

— Что предлагаешь делать? — спросил командир.

— Есть два варианта: погибнуть, защищая неблагодарных трусов, или собрать возле тех ворот, что выходят к броду, всех конных и, когда гунны попрут на штурм, открыть их и пробиться. Уверен, что преследовать нас не будут, кинутся грабить город, — предложил я на выбор.

Гунтерих промолчал. Видимо, ни помирать, ни становиться предателем и дезертиром ему не хотелось, поэтому решил подождать, не появится ли третий вариант.

И он таки появился. Епископ Андох со свитой священнослужителей, все в простых черных рясах, и один нес на плече большой деревянный Т-образный крест, уменьшенную копию тех, на которых распинают преступников, направился к тому месту, где летом была ярмарка, а теперь ставили шатры гуннских командиров. Как человек неглупый, он понял, что нет надежды ни на далекий Константинополь, ни на стражу и горожан, поэтому решил сдаться на милость врагу.

Вернулся через пару часов очень довольный собой и вместе с Атиллой, который ехал на вороном коне в сопровождении полусотни всадников. Под задницей предводителя гуннов было довольно таки солидное седло, не сравнить с теми, на которых разъезжали его соплеменники, а ступни вставлены в позолоченные стремена, которые, как и короткий меч в золотых ножнах, красиво смотрелись на фоне черной шерсти породистого коня, рослого и крепкого. Стремена были закрытыми спереди. Наверное, для того, чтобы ноги в сапогах без каблуков не проваливались вперед. Я часто видел такие в будущем, сперва в Китае, где их обожали неумелые знатные наездники, а потом в Европе, где их использовали для обучения новичков. Атилла был невысок, сантиметров на пятнадцать ниже меня, плотен, кривоног. Голова непропорционально длинная с худощавым скуластым треугольным лицом вершиной вниз, без шрамов и почти без волос, только на подбородке жиденькая и короткая, козлиная бородка, выкрашенная в рыжий цвет, из-за которой напомнил мне виденного когда-то в будущем деревенского дьячка. Как мне сказали, знатные гунны накладывают своим маленьким детям на головы тугие повязки с деревянными дощечками, чтобы череп деформировался, стал выше, и все сразу понимали, что имеют дело не с простолюдином. Ниже узких черных бровей, почти горизонтальных, глубокие глазные впадины, и в них прятались живые и, я бы даже сказал, смешливые, темно-карие глаза. Нос великоват для гунна и приплюснут на конце. Говорят, его мать была гречанкой. Несмотря на застывшее лицо, которое, как догадываюсь, должно было выражать суровость и неприступность, предводитель кочевников не выглядел тупым и беспощадным отморозком, каким войдет в историю.

Как тут же разболтали вернувшиеся священники, город Марг теперь переходит под руку гуннов, но правителем остается епископ Андох. Жители буквально визжали от восторга, словно кочевники сдались им на милость, а не наоборот. Меня их радостные всхлипы не взволновали. В мои планы не входило служить гуннам, которым я изрядно надавал и в этой эпохе, и в одной из предыдущих-будущих, поэтому отправился в свое жилье, чтобы по-быстрому собрать вещички и отправиться искать счастье в Константинополь.

Четыре стражника, посланные Гунтерихом, застали меня, когда вынес свои вещи во двор, собираясь оседлать коня и погрузить их на него.

— Епископ хочет видеть тебя, — сказал старший, тот самый, который постоянно жевал непонятно что.

— Зачем понадобился?! — удивился я, почуяв неладное.

— Мы не знаем, — ответил он и смачно сплюнул, как делают жующие кат.

Их было всего четверо. Если напасть неожиданно…

— Не дури! — угадав мои мысли, предупредил старший, и остальные трое перехватили поудобнее свои короткие, с метр восемьдесят, копья с листовидными наконечниками. — Нам приказано доставить тебя живым или мертвым. Не хотелось бы в такую жару тащить твой труп.

Вот собирался же уехать сразу после нападения на ярмарку! И вообще надо было грести на лодке вдоль берега до ближайшего порта, а там пересесть на купеческое судно. Нет, решил поискать счастья на суше. И вот нашел…

Атилла со своей свитой был на центральной площади, по одну сторону которой находился христианский храм, довольно примитивный, языческие в Риме покруче были, и слева от него — больший по размеру и выше, каменный, трехэтажный дом с черепичной крышей и узкими окнами, закрытыми красными деревянными ставнями, в котором обитал епископ Андох. Хозяин стоял на широком и низком, в две невысокие ступеньки, крыльце и внимательно следил за слугами и монахи, которые выносили серебряную посуду и складывали ее у передних копыт вороного коня, на котором сидел Атилла. Видимо, это подарки гуннам. Уверен, что епископ потом сдерет всё и даже больше с горожан. Судя по выражению лица, предводителю кочевников было скучно. На меня он тоже посмотрел без интереса, пока епископ жестом не показал стражникам, чтобы подвели к куче серебряной посуды, будто и я отлит из драгоценного металла.

— Он? — не оборачиваясь, задал вопрос Атилла на гуннском языке.

Из свиты выехал на невзрачной караковой лошаденке худой и сравнительно длинный всадник, сразу опознал меня и подтвердил:

— Да.

— Вяжите его, — приказал предводитель кочевников.

Длинный слез с лошади, подождал, когда подойдет еще один и накинет мне на шею и плотно затянет волосяной аркан, после чего связал сзади мои руки в локтях.

Вот и всё. Как через несколько веков напишет французский поэт, скоро моя шея узнает, сколько весит мой зад. Хотя могут и распять на кресте. Я видел несколько таких инсталляций на противоположном берегу Дуная, причем среди казненных были и гунны. Еще могут разорвать на четыре части четырьмя лошадьми. В общем, выбор у них богатый, но мне в любом случае не позавидуешь…

За этими невеселыми мыслями я не сразу обратил внимание на пожилого гунна с лицом, густо покрытым морщинами и шрамами, причем иногда трудно было понять, где что. Он на невзрачном буланом коньке располагался слева от предводителя и пристально смотрел на меня. Точнее, не смотрел, а, я бы сказал, сверил пустотой, исходящей из глубоких узких глазниц, напоминавших направленные на тебя и разнесенные слишком далеко стволы охотничьего ружья, потому что ни глаз, ни даже век в них не было. При этом он вел себя, как зрячий. Старший брат моего отца ослеп в Бухенвальде, поэтому я знал, как движутся незрячие, было, с кем сравнивать. Они уж точно не смотрят тебе в глаза, потому что не знают, где они. Слепой наклонился к Атилле и сказал что-то тихо и коротко, а потом добавил еще несколько слов, произнося их по одному, с паузами, как бестолковому ребенку.

Атилла посмотрел на меня, как на диковинного зверя, и приказал на гуннском:

— Подведите его, — а затем обратился ко мне на латыни, довольно правильной, на которой говорит высшее сословие, и с почти незаметным акцентом: — Я сохраню тебе жизнь, если станешь моим воином.

Я ответил ему насмешливо на древне-монгольском языке:

— Ты делаешь такие щедрые предложения, что от них невозможно отказаться!

Он улыбнулся, гмыкнув самодовольно, после чего приказал своим людям:

— Развяжите его.

Когда с меня сняли аркан и развязали руки, Атилла потребовал:

— Поклянись своими богами.

— Клянусь служить тебе до конца жизни, твоей или моей! — бодро и без смущения произнес я и перекрестился.

Я уже забыл, сколько подобных клятв давал, ссылаясь на самых разных богов. Во всех случаях цена им была одинакова.

После чего сказал на латыни:

— Мне надо забрать свое оружие и коня.

— Мои люди проводят тебя, — предложил он.

— Не бойся, не сбегу, — заверил я. — С этими подлыми предателями, — кивнул на епископа, — мне больше не по пути.

— От подлеца всегда можно ждать удар в спину, поэтому и проводят, — молвил Атилла банальность с тем важным видом, с каким это делают люди, которые где-то когда-то чему-то учились, но недолго, нахватав лишь вершков, поэтому из шкуры лезут, чтобы казаться умнее и образованнее.

Конвой, кстати, пригодился. К портному уже пришли те самые стражники, которые доставили меня к епископу, и начали делить мое имущество. Хозяин дома вертелся возле них, требовал свою долю, которую якобы я задолжал за питание. Увидев приехавших вслед за мной гуннов, все пятеро сразу стали удивительно милыми людьми, даже порывались отдать больше, чем забрали, но как-то не очень искренне.

— В оплату долга получишь мое жалованье, — при стражниках сказал я портному, который к моим предыдущим неприятностям отношения не имел, и жена его кормила меня хорошо. — Если не отдадут, сообщишь мне. Приеду с гуннами и вытряхну втройне.

— Хорошо, господин! — льстиво улыбаясь, молвил он.

Я оседал коня, прикрепил позади седла свое барахло, а потом с помощью портного облачился в броню и нацепил на себя оружие. Заметив, с каким интересом смотрят гунны на мой лук, достал его, дал посмотреть. Оба поцокали языками со смесью восхищения и удивления, что такой великолепной вещью владеет какой-то римлянин.

Чтобы сразить их наповал, сообщил на древне-монгольском, медленно произнося слова, чтобы быстрее угадали их смысл:

— На скаку попадаю из него в голову шагов со ста и даже больше.

Уверен, что к вечеру вся гуннская армия будет знать об этом, а слухам люди верят больше, чем увиденному.

После чего я спросил их, кто тот слепой, что был рядом с их предводителем.

— Это шаман-провидец. Атилла всегда делает то, что он скажет, — ответил один из гуннов.

Следовательно, обо мне опять знают больше, чем мне хотелось бы.

6

Гуннская армия осаждает Сирмий — столицу провинции Вторая Паннония. Есть еще Первая, Верхняя и Нижняя Паннонии. Как в будущем назовут этот город, расположенный на левом берегу реки Савы, правого притока Дуная, и останется ли он вообще — понятия не имею. В мою предыдущую эпоху я не слышал о таком. Как мне рассказали, в Сирмии были резиденции императоров Галерия и Валентиниана Первого, благодаря чему город обзавелся мощными укреплениями. Сейчас он обнесен толстыми каменными стенами пятиметровой высоты с мощными башнями метра на четыре выше. Но крепость сильна не стенами, а защитниками. Нынешний гарнизон защищаться не собирается. Они уже знают, что мы с налета захватили и разграбили Виминаций и Ратиару — два маленьких пограничных городка, и оставили нетронутым сдавшийся Сингидунум, поэтому решили не проявлять бессмысленную храбрость.

В сравнительно небольшом шатре Атиллы, сшитом из кожи, в данный момент идут переговоры. Я стою в оцеплении метрах в десяти от шатра, так что могу слушать льстивые речи командира гарнизона, который готов выпрыгнуть из алой туники, лишь бы угодить предводителю кочевников. Кстати, Атилла называет себя на римский манер императором гуннов, а подданные присвоили ему древний гуннский титул шаньюй, что значит величайший. Слева и справа от меня несут службу истинные гунны. Я единственный представитель другого народа, входящий в личную охрану Атиллы. Впрочем, многие из моих сослуживцев имеют матерей самых разных национальностей, поэтому похожи на истинных гуннов даже меньше, чем их предводитель. Самое интересное, что никто из кочевников не приревновал, не затаил зло на меня, потому что служба в данном подразделении считается не то, чтобы наказанием, но не самым, скажем так, интересным, то есть прибыльным местом, потому что в сражениях мы не участвуем и в захваченные города заходим последними, когда все ценное уже разграблено.

Атилла предложил гарнизону Сирмия почетную сдачу — покинуть город с оружием и личным имуществом, уйти в Первую Паннонию, которая сейчас принадлежит Западной Римской империи, или присоединится к его армии и продолжить поход на Константинополь. Оба варианта не нравятся командиру гарнизона. В обоих случаях он пожизненно лишится хлебной должности, потому что Рим, что западный, что восточный, предателям не платит. Командир гарнизона хочет остаться на своем месте, чтобы, если фортуна отвернется от Атиллы, сдаться еще раз, но уже восточно-римской армии, выторговав взамен прощение и эту же должность. Наверное, надеялся обхитрить невежественного, как он думал, кочевника. Атилла оказался умнее, хотя и любит прикидываться тупым отморозком. К тому же, в переговорах принимает участие Орест, который родился и вырос в богатой семье военачальника, выслужившегося германца, в Первой Паннонии, сделал неплохую карьеру в Западной Римской империи, а потом приехал с поручением к Атилле и остался служить ему, заняв пост, как бы сказали в будущем, начальника канцелярии. Паннонийцы сейчас считаются на третьем месте по хитрожопости после римлян и константинопольцев, но с земляком совладать у командира гарнизона не получилось. Он согласился уйти в Первую Паннонию, чтобы остался хоть какой-то шанс вновь получить хорошую должность, а подчиненным разрешит самим сделать выбор. Командиру гарнизона и тем, кто за ним последует, дали время до захода солнца.

Я был уверен, что уйдет почти весь гарнизон. Оказалось с точностью до наоборот. Вместе с небольшой группой военных с семьями убралась еще и часть чиновников, скорее всего, сборщики налогов, у которых при гуннах работы не будет, потому что те сами собирают. Все остальные объявили себя подданными Атиллы, а военные и добровольцы из гражданских вступили в его армию. Дело было в том, что гарнизон состоял по большей части из германцев, в основном готов, осевших по разрешению римлян в этих краях после того, как гунны вытеснили их предков из причерноморских степей и левобережья Дуная. Слияние римского и германского этносов не случилось. Первые стали изнеженными, подлыми, развратными и трусливыми, а для вторых каждый из этих недостатков даже по отдельности был смертным грехом. К тому же, первые исповедовали «канонический» вариант христианства, а вторые по большей части были арианами. Выбор другой религии — это маркер нежелания сливаться в один народ. Все понимали это, и римляне время от времени устраивали погромы германцев, в том числе и в своих столицах, а германцы при каждом удобном случае без жалости уничтожали римлян. Как следствие, жители римских деревень разбегались кто куда при приближении гуннской армии, а готских — присылали делегатов, предлагая союз и присоединение своих добровольцев к нам. Бывших врагов теперь объединяла ненависть к римлянам, как восточным, так и западным. Атилла принимал всех и, как мне сказали, по совету своего «премьер-министра» грека Онегеза обещал отменить все налоги, кроме небольшого на недвижимость, в первую очередь на землю. Он мог себе позволить такое, потому что не нуждался в огромных средствах на содержание раздутого бюрократического аппарата и армии, как обе части Римской империи; бюрократов у него было раз-два и обчелся, а армия содержала себя сама.

В Сирмий зашел только Атилла со своей свитой и охраной. Все остальные расположились на полях и лугах вокруг города, иначе бы оставшиеся горожане позавидовали ушедшим. В большом каменном двухэтажном доме бывшего градоначальника устроили пир, на который пригласили избранных. Я был очень удивлен, когда позвали и меня, причем место предложили всего через два человека от шаньюя, рядом с одним из старших его командиров Эдеконом, сидевшим слева от Атиллы, гунном-монголоидом, который, как мне показалось, был почти одинаков в длину и ширину и, если бы не короткие кривые ноги, казался ожившим каменным истуканом, которых ставили скифы на могилах своих вождей. Предводитель гуннов и расположившиеся справа и слева от него Онегез и Орест на римский манер возлежали на клиниях перед столом, а все остальные сидели на пятках, и пищу перед ними ставили на ковры, которыми выстелили мраморный пол. У меня пока плохо получается сидеть так, хотя учусь старательно. С волками жить — по-волчьи сидеть. Когда становится невмоготу, сажусь боком, вытянув ноги назад. Повернуть их подошвами к сотрапезникам считается смертельным оскорблением. Сказать, что все присутствующие, включая грека и римлянина, удивились, увидев меня на пиру да еще посаженным так высоко — ничего не сказать. Если гунны тихо перешептывались, пытаясь узнать, кто я такой, то Онегез спросил у Атиллы. Наверное, решил, что я новый фаворит. Я не слышал, что ответил предводитель гуннов, но грек сразу успокоился. Орест тоже не услышал, переспросил. Ответ и ему понравился, так что мне можно не опасаться дворцовых интриг.

Пили вино, красное и белое, и медовуху, которую, как мне сказали, делают оседлые подданные шаньюя. Напитки разносили в больших глиняных корчагах и разливали деревянными черпаками бывшие рабы градоначальника, а теперь Атиллы. Еду приносили на больших бронзовых подносах, которые ставили по одному на несколько пирующих. Ели мы конину, говядину, свинину, гусей, уток, кур и еще каких-то более мелких птиц, может быть, голубей. Никаких каш или супов, никакой зелени, никакого хлеба. Я сразу вспомнил монгольский обычай и обмакнул палец в первую чашу с вином и стряхнул капли на ковер в дар богам. Увидев это, соседи-гунны радостно загомонили и повторили за мной. После того, как я взял большой кусок говядины и начал есть, обрезая мясо ножом перед губами, Эдекон, делавший точно так же, довольно гмыкнул набитым ртом и по-дружески ткнул меня локтем в бок. Это, наверное, обозначало, что меня приняли в стаю. Хоть я и не похож на истинного гунна, но и среди них попадались разные, даже больше похожие на римлян, чем коренные жители империи. Веду себя по понятиям — значит, свой.

Пьянка продолжалась три дня, причем без перерывов. Кто-то обрубался и спал прямо в «банкетном» зале, кто-то успевал добраться до какой-нибудь другой комнаты большого дома и ложился там в лучшем случае на кровать, кто-то падал в коридоре или во дворе по пути в сортир, а потом просыпались и продолжали пить и есть. Подозреваю, что это самый верный способ сплочения коллектива. Когда видел коллег, опустившимися до скотского состояния, и они таким же — тебя, начинаете чувствовать себя одним стадом. Не помню уже, в какой из дней мы сидели с Эдеконом в обнимку, и он, похлопывая меня по плечу, предложил перейти в его отряд. Я согласился, потому что надоело быть охранником.

— Атилла! Я забираю этого парня в свой отряд! — крикнул пьянющий Эдекон своему не менее пьянющему шаньюю.

— Забирай! — небрежно махнул рукой предводитель гуннов, а затем искренне проорал остальным пировавшим: — Можете брать всё, что хотите! Мне для вас ничего не жалко!

Они поняли правильно и взяли еще по куску мяса.

7

То, что Эдекон назвал отрядом, оказалось целой армией. Под его командованием (как ни странно, Атилла, который ехал вместе с нами, в армейские дела почти не вмешивался) было около четырех тысяч конных, две трети из которых составляли гунны, и около десяти тысяч пеших воинов, по большей части германцев из разных племен. Точное количество никто не знал. Пересчитать было трудно уже потому, что состав постоянно менялся: кто-то присоединялся к нам, кто-то отправлялся домой или переходил к другому командиру. В этом плане жесткой дисциплиной в армии Атиллы не было, служи, где хочешь, хотя за невыполнение приказа убивали сразу. Как обычно в таких случаях, желающие поживиться сбегались со всех сторон, в том числе и из внутренних областей Восточной Римской империи. Обычно приходили целыми отрядами под командованием своего вождя, но были и небольшие группы и даже одиночки, которых сводили в сотни и отдавали под командование гунна. Именно одну из «сборных солянок» в сто двадцать шесть человек и доверил мне Эдекон. Примерно половину отряда составляли готы, гепиды и, как ни странно, римляне, как западные, так и восточные, у которых имелся верховой конь, какие-никакие доспехи, по большей части кольчужные, длинное копье или три-пять дротиков и длинный меч-спата. Эти люди считали себя выше бедного пехотинца, но не тянули и на богатого всадника, способного сколотить свой отряд или хотя бы быть приглашенными к таковому. Остальные были кочевниками из разных племен: аланы, акациры, аорсы, савиры. Большая часть аланов лет тридцать назад ушла на запад в поисках лучшей доли, но кое-кто остался. Вожди других кочевых племен, не желая, видимо, ссориться с Константинополем, к гуннском походу не присоединились, а за отдельных соплеменников, решивших поискать военное счастье, никто не в ответе. У кочевников, за редким исключением, доспехи были из кожи, или войлока, или куртки из хлопка, или комбинация из двух-трех этих материалов с добавлением металлических блях, костяных пластин и кусков кольчуги, порой довольно диковинная. У двух аланов были чешуйчатые доспехи из костяных пластин, нарезанных из конских копыт и нашитых на тонкую кожу. Такой доспех я видел еще у скифов во времена Александра Македонского. Основным оружием кочевников являлся композитный лук. У кого-то получше, у кого-то похуже, но даже самые лучшие образцы не дотягивали до моего. Как мне рассказали, большую часть первых привозят тайно, потому что продажа оружия дикарям запрещена, купцы из Эраншахра и продают по цене от двадцати верховых лошадей. Вторые, а некоторые утверждают, что и часть первых, изготавливают местные мастера и продают раза в два дешевле. Такие мастера наперечет и изготовление лука занимает несколько месяцев, поэтому к каждому очередь. У кого нет лука, тот вооружен пикой длиной метра два-три с железным наконечником сантиметров двадцать-тридцать. У нескольких видел с трехгранным наконечником на одном конце и плоским лезвием длиной сантиметров сорок на другом, используемым, наверное, как рубящее оружие.

Пока воевать было не с кем. Армия Эдекона одной из двух колонн (второй командовал Онегез и двигалась она западнее, вдоль адриатического побережья), не встречая сопротивления, прошла по прекрасной римской дороге до города Наис, столицы провинции Дардания, который находился на холме возле слияния одноименной реки с Маргом. В этом городе родился Константин Великий, основатель Константинополя, сделавший христианство официальной религией Римской империи. Наверное, это он защитил город каменными стенами высотой метров восемь, благодаря которым горожане поверили, что выдержат осаду. Гуннская армия, к которой присоединилось большое количество саперов-римлян, соорудила через реку наплавной мост южнее города, переправилась в полном составе и стала готовиться к штурму — сколачивать лестницы нужной длины и щиты, изготавливать тараны и осадные башни на колесах. Этим занимались пехотинцы, а конница грабила окрестности. Вся армия была на самообеспечении, так что приходилось шустрить. Пойманных крестьян тут же продавали в рабство. За нашей армией следовала вторая, поменьше, из купцов и работорговцев и их охранников, которая за бесценок скупала всё. Пока что пленников мало, поэтому цены на рабов сравнительно высоки — по силикве за голову. Когда станет много, упадет до нуммии и даже ниже. На вырученные деньги мы покупали у купцов продукты, в основном вино. Половину захваченного скота и зерна отдавали в общак, который распределялся между теми, кто занимался приготовлениями к штурму.

Мой отряд расположился южнее города, на склоне одного из двух холмов, поросших деревьями, которые частично укрывали нас от холодных дождей, зарядивших в последнее время. Как обычно, разбились на две группы: в одной оседлые, во второй кочевники. Впрочем, коней пасли вместе и под охраной смешанного наряда. Я занял место посередине. Пока что к молодому командиру, назначенному гуннами, и те, и другие относились с недоверием. Я понимал, почему, и не пытался убедить, что имею достаточно опыта для руководства не только маленьким отрядом, но и целой армией. Такое можно доказать только в бою. И я решил ускорить появление доказательств. Поскольку предполагалось, что в штурме будут участвовать пехотинцы, мои подчиненные сильно удивились, когда я приказал не продавать двух захваченных крестьян, а припахать их на изготовление лестниц длиной метров десять.

— Если мы ворвемся в город первыми, то захватим богатую добычу, если последними, то будем подбирать остатки, — объяснил я.

Предполагалось, что пехота сделает проломы в стенах или откроет ворота, и тогда, на готовое, в дело вступят гунны. Они, как заметил, не спешили кидаться в бой, предоставляя союзникам возможность проявить доблесть и погибнуть, кроме случаев, когда первым доставалось больше добычи. Кстати, гунны отдавали главнокомандующему десятую долю награбленного, а союзники — треть. Мой отряд, благодаря моей дружбе с Эдеконом, относился к первым.

К моей идее подчиненные отнеслись с недоверием. Спорить никто не стал, видимо, не сочли нужным. Если будет не слишком опасно, поддержат, если нет, станут уклоняться, а начну гнать на погибель, получу стрелу в спину или кинжал в бок. Никто потом не будет разбираться, как погиб в бою командир, спишут на врагов.

Штурм начался на двенадцатый день осады. Те крестьяне, что изготовили по башне на каждую куртину с этой стороны города и два тарана, теперь толкали первые к стенам, а вторые к двум воротам. Сухой ров шириной метров десять и глубиной метра три был засыпан в нужных местах в первые дни осады. Башни или, как их называли римляне, туры изготовлены в лучших традициях военно-инженерного дела нынешнего времени: высотой метров десять — немного выше городских стен, снаружи обвешены свежесодранными, бычьими шкурами, чтобы враги не смогли поджечь горящими стрелами и дротиками или повредить камнями, на четырех сплошных деревянных колесах диаметром метра полтора. Внутри были две лестницы, соединяющие три яруса, на первом из которых подвешен таран — довольно длинное и толстое, дубовое бревно с мощным бронзовым наконечником, на втором находился перекидной мостик, на третьем — защищенные места для лучников. Тараны, подведенные к воротам, напоминали длинные дома с высокой крутой крышей, тоже выстеленной сырыми шкурами, только имели еще и шесть деревянных колес. Ударное бревно в них было длиннее и тяжелее, чем в башнях, но вес орудий был меньше, и людей толкать их могло больше, поэтому раньше добрались до цели и приступили к работе. Один таран был тут же выведен из строя, удачно скинутым с надвратной башни валуном, который угодил прямо на конёк крыши и буквально сложил всё сооружение, задавив несколько крестьян, которые должны были под присмотром наших копейщиков раскачивать бревно с бронзовым наконечником, помогая своим врагам захватывать город. На второй таран тоже скинули валун, но неудачно, срикошетил, лишь немного надломив крышу. Затем облили кипящим оливковым маслом, которое, как я понял, никого не забрызгало, и подожгли. Огонь, сильно коптя, разгорался с полчаса. За это время таран, может, и повредил ворота, но не вышиб. Скорее всего, их изнутри завалили камнями и землей. Когда огонь добрался до подсохшего дерева, все сооружение полыхнуло. Копейщики, а вслед за ними и крестьяне, раскачивавшие таран, ломанулись от ворот наперегонки. Вслед им с надвратной башни и городских стен полетели стрелы, убившие несколько человек.

Зато у тур дела шли лучше. Все подкатили к стенам, правда, пара встала кривовато, и тараны начали колотить, а лучники — обстреливать защитников. На верхних ярусах тур были гунны с мощными луками, которые на короткой дистанции пробивали любой щит и доспех. Если первое время горожане хоть как-то пытались повредить туры, то вскоре смелые погибли, а остальные попрятались.

Я подошел к ближней от реки туре, благо никто из защитников города не мешал, и с интересом понаблюдал, как на городской стене, сложенной из плохо обтесанных камней, облицованных цементным раствором, появляются трещины и, утолщаясь, ползут вверх и в стороны, как сперва обсыпается облицовка, потом отваливаются маленькие камушки, потом побольше, а за ними вываливаются корявые куски забутовки из булыжников и известкового раствора. Впрочем, мой интерес имел и практическую цель. Я хотел одним из первых узнать, когда в стенах сделают пролом, и не пропустить начало штурма. В большой семье клювом не щелкают.

Ждать пришлось долго, до второй половины дня. Мы успели пообедать и покемарить. Первой пробила стену насквозь средняя башня. Пролом был пока маленьким, человек не протиснется. Обычно внутри города напротив того места, где работает таран, быстро строят дополнительную стену или насыпают холм из земли и камней. Каким бы длинным ни был таран, обычно его едва хватает на всю толщину стены, дальше приходится расширять кирками, ломами и лопатами, что занимает больше времени. Наисцы никаких мер не предприняли. Такое впечатление, что им без разницы, что город вот-вот захватят. Видимо, уже смирились со своей судьбой, решили, что, вступив в бой, погибнут сразу, а если спрятаться, то проживут дольше на несколько часов, а везунчики даже на несколько лет, пусть и рабами. Наши пехотинцы, истомившиеся без дела, начали подтягиваться к городским стенам, чтобы после сигнала о начале штурма первыми ворваться в город. Подошли и гунны, косолапо ковыляя на коротких кривых ногах. Всем нужна была добыча.

Я решил, что пора и нам приступать к делу. Утром каждому воину своего отряда объяснил, кто и что должен делать. Четыре человека остались пасти наших лошадей, а остальные были разделены на две группы: в первую вошли «оседлые», которые сейчас несли пять лестниц, а во вторую — «кочевники», которые должны были стрельбой из луков обеспечивать прикрытие. Мы зашли со стороны реки, где, как я надеялся, горожане меньше всего ожидали нападения и где нас мало кто видел из осаждавших. Я не хотел, чтобы сразу вслед за нами проникли в город другие. Чем больше у нас будет времени, тем больше ценной добычи захватим.

Ночью был дождь. Земля еще не высохла, поэтому ноги скользили на пологом склоне, который шел от стен к берегу. Лестницы тоже соскальзывали, пришлось выбивать для них ямки кинжалами и топорами. Одну лестницу поставили возле дыры у подножия стены, через которую стекала, сильно воняя, городская канализация. Судя по мощности напора, наисцы, скажем так, испугались очень сильно. На этой куртине несли службу десятка два горожан, успевшие метнуть несколько камней и ранить несколько моих подчиненных, пока наши лучники не разогнали их.

Я, держа на всякий случай левой рукой щит над головой, первым поднимался по средней лестнице, которая была сочлененной, сильно гнулась, раскачиваясь. На качающемся трапе чувствую себя спокойно, а вот на лестнице сердце каждый раз ёкает. Я не был уверен, что длины ее хватит, поэтому через плечо был перекинут трехметровый толстый канат с мусингами и крюком, чтобы зацепить за верх стены. Не понадобился. Я перекинул щит на спину, оперся двумя руками на стену между трапециевидными зубцами, подтянулся и с трудом, полубоком, протиснулся между ними. Если бы на сторожевом ходе был хотя бы пяток защитников, они бы запросто убили меня и остальных моих подчиненных, но их там было всего два, и оба мертвые. Одному стрела попала прямо в глаз и влезла по самое оперение, придав мертвому лицу комичное выражение. Рядом со вторым покойником лежал обычный плотницкий топор. Наверное, взял для боя привычный инструмент.

Я показал двум готам, поднявшимся первыми по другим лестницам, чтобы перекрыли сторожевой ход со стороны угловой башни, где кто-то метался в проходе, не решаясь напасть на нас, а сам вместе в двумя другими пошел к следующей, огибая кучи увесистых булыжников, заготовленных для обороны. В этой башне было сухо и воняло горелым оливковым маслом. Возле внутренней стены сложены пучки стрел. На пути к противоположному выходу лежал на боку большой, закопченный, бронзовый котел. Я поддел его ногой. Ударившись о стену, котел гулко охнул. Где-то внизу торопливо протопали три пары ног и хлопнула дверь. По ту сторону башни на сторожевом ходе никого не было. Я приказал двум пришедшим со мной стать на проходе на всякий случай, а сам вернулся к деревянной лестнице, ведущей вниз, чтобы дождаться там, когда на стену поднимется весь мой отряд.

Спустились в город мы все вместе как раз в тот момент, когда, громко завопив на разных языках, наша армия пошла на штурм. Криков горожан я не услышал. Может быть, они не пробились сквозь рев нападавших, а может, и кричать было некому. Внутри улицы были вымощены по краям каменными плитами, образуя что-то типа привычных мне тротуаров, а в середине — булыжниками. Я построил готов посередине в колонну, а по краям пустил кочевников с луками. Так и пошли сперва к центру города, а потом повернули на улицу, идущую параллельно реке, на которой я увидел большие двухэтажные дома с дворами, обнесенными стенами. Там явно живут не самые бедные горожане. В противоположном конце улицы увидели отряд вооруженных наисцев, наверное, спешивших на помощь тем, кто отражал штурм. И мы, и они сразу остановились. Мои лучники начали осыпать врагов стрелами. В кого-то попали, потому что вражеский строй вдруг распался, и сперва задние, а потом и все остальные, развернулись и дали деру под громкий, издевательский гогот моих подчиненных.

Я выбрал самый на вид богатый дом, сказал, чтобы туда сносили все награбленное, после чего мои подчиненные, разделенные на десятки еще до штурма, разошлись по соседним. Одного воина из моего десятка подсадили на каменную стену, ограждавшую двор, после чего он изнутри открыл нам дверь в правой части двустворчатых деревянных ворот, недавно выкрашенных в красный цвет. Я оставил двух готов и двух аланов охранять их, отгонять воинов из гуннской армии, которые, судя по приближающимся крикам, уже преодолели крепостные стены, а с остальными пошел осматривать, что нам досталось.

Дом был греческого типа, с трех сторон обступал двор, вымощенный каменными плитами. Узкие окна закрыты деревянными жалюзи. Вдоль второго этажа шла деревянная галерея на каменных опорах. Посередине двора находился неработающий фонтан с наядой из желтоватого мрамора, у которой изо рта должна была течь вода. Видимо, подачу воды остановили недавно, потому что круглая чаша из обычного светло-коричневого песчаника была полна. В правом крыле располагалась маленькая конюшня с прекрасным серым жеребцом и двумя гнедыми мулами, верховыми, судя по седлам для них, висевшим на закрепленном горизонтально бревнышке. Рядом с ней была сарай, заполненный сеном, а затем кладовая с шестью пифосами двухметровой высоты, наполовину закопанными в землю: три были заполнены пшеницей доверху, а четвертый наполовину, и по одному неполному с бобами и горохом. В левом крыле находилась кухня с двумя очагами, тремя столами и большим количеством бронзовых котлов, повешенных на железные крюки, свисающие с потолочной балки, и мисок, тарелок, кувшинов на деревянных полках, в два яруса приделанных к боковым стенам. В помещении пахло так вкусно, что у меня рот наполнился слюной. Сплюнув ее, пошел в главный корпус.

Там сразу за дверью находилась большая гостиная с мраморными колоннами в два ряда, по три в каждом. Полумрак не помешал мне рассмотреть на стене напротив входа овальную фреску с батальной сценой: всадник на черном коне протыкал копьем пехотинца, скорее всего, перса, а остальные враги в страхе убегали от него. Даже при плохом освещении цвета были яркими. Не знаю, как сейчас, а в предыдущую эпоху штукатурку, замешанную на молоке, наносили в семь слоев и в верхний добавляли мраморную крошку. Чтобы не тускнела и не трескалась, высохшую роспись сверху покрывали смесью оливкового масла с воском, которую потом нагревали и промокали. Я сперва подумал, что изображен Георгий Победоносец, но убиенный явно не тянул на дракона. Потом догадался, что это Александр Македонский, хотя больше был похож на разожравшегося римлянина. Представляю, что прославленный полководец сделал бы с художником, если бы увидел эту фреску.

Из помещения справа тихо вышел мужчина лет сорока пяти с седой и плешивой головой и выбритым лицом, полноватый, одетый в белую римскую тунику с красной каймой по подолу. Я не услышал шаги, а боковым зрением уловил движение и резко повернулся в его сторону.

— Приветствую тебя, отважный воин! — дребезжащим от страха голосом произнес мужчина льстиво на латыни. — Не убивай меня! За меня заплатят выкуп!

— Кто такой? — спросил я.

— Хозяин этого дома, — ответил он.

— Бывший хозяин, — уточнил я и поинтересовался: — И сколько за тебя заплатят?

— Сто солидов, — ответил мужчина.

— Двести, — потребовал я.

— Хорошо, пусть будет двести, — согласился он так быстро, что я пожалел, что не запросил больше.

— Где ценности, деньги? — спросил я.

— Там, — показал он на помещение, откуда вышел. — Всё там.

Допустим, не все, иначе не из чего будет возвращать выкуп. Наверное, много чего спрятано в тайниках, но займемся этим позже.

— Отведи эти двеста солидов в конюшню и проследи, чтобы никто ненароком не убил их, — приказал я одному из готов, зашедших со мной.

Помещение, откуда вышел хозяин дома, было без окон, освещалось масляным бронзовым светильником в виде утки, причем непропорционально длинный клюв служил рукояткой. Там стояли резные стол и стул с высокой спинкой, впервые такой видел в этой эпохе, и два сундука у стены, к которой был приколочен длинный Т-образный крест из черного дерева или покрашенного в черный цвет. В первом сундуке, меньшем, лежали свитки — договора и письма. Недавно их торопливо переворошили. Во втором — четыре мешочка с серебряными монетами и одни с медными. Маловато для владельца такого роскошного дома. Я показал сопровождавшему меня алану, чтобы забрал монеты, а сам пошел на второй этаж, куда вход был с галереи.

Хозяйская спальня была равна по площади половине гостиной. Кровать стояла посередине ее и была довольно скромных размеров. Балдахины то ли еще не вошли в моду, то ли не нравились хозяйке. В то, что именно она решает, что и как должно быть в доме, я понял сразу. Ей было лет двадцать пять, раза в два моложе мужа. Не красавица, но и уродкой не назовешь. Лицо холеное, властное, капризное. Нос тонкий, длинный и с горбинкой — «греческий», но кожа белая и волосы темно-русые. Голова покрыта белым льняным платком, расшитым желтыми нитками и придерживаемым золотым обручем с красновато-коричневой яшмой, известной мне под названием нильский кремень, которая в местах ее добычи считается лучшим противоядием и защитой от сглаза. В ушах длинные золотые сережки с лазуритами, тоже, наверное, египетскими. На белой шее золотое ожерелье с девятью круглыми оранжево-розовыми ониксами, нижний край которого был вровень с верхним краем овального выреза белой шелковой туники, украшенного вышивкой желтыми нитками в виде веток с листочками. Такая же вышивка была и по краям длинных рукавов, расклешающихся к запястьям, и расклешенному подолу, доходившему до середины голени. На пальцах пять золотых перстней: на левой руке на указательном и безымянном с оранжево-красными сердоликами и на среднем с красно-фиолетовым аметистом, а на правой — на указательном и среднем с розовыми топазами. На ногах черные туфельки с желтыми бантиками, удерживаемыми золотыми прутиками. Можно было подумать, что передо мной наряженная невеста, поджидающая жениха. Вот только светло-карие, медовые, глаза были наполнены не сладостью, а страхом, и подкрашенные алые губы, растянутые в льстивой улыбке, нервно подрагивали. Позади нее стояли с понуренными головами две рабыни, обе молодые и с синяками на щеках, видимо, следами от перстней.

— Снимите с хозяйки платок и сложите в него все ее драгоценности, — приказал я.

Она сама сняла обруч и платок, а потом сережки и перстни, одна из рабынь лишь помогла расстегнуть ожерелье.

Избавляясь от драгоценностей, женщина торопливо, дрожащим от страха голосом заладила, как «заевшая» пластинка:

— Мои родители заплатят за меня выкуп, они в Константинополе…

Я остановил ее вопросом после третьего раза:

— Сколько заплатят?

— Сто солидов, — не задумываясь, ответил хозяйка дома.

— Твой муж оценил свою свободу в двести, — сообщил я.

— И за меня заплатят двести, — сказала она.

— Триста, — потребовал я.

— Да, — после небольшой заминки молвила женщина.

Я передал ее драгоценности одному из готов, сопровождавших меня, и приказал:

— Забирайте рабынь и идите дальше, а я здесь задержусь.

Мои подчиненные осклабились понимающе, после чего вышли, причем один по пути шлепнул по заднице рабыню. Как догадываюсь, сейчас они сделают остановку в соседней комнате — последуют моему примеру.

— Раздевайся, — сказал я хозяйке дома и сам начал разоблачаться.

Женщина сразу перестала колотиться от страха, расслабилась. Пока ее хотят, не все потеряно. Раздевалась быстро, суетливо, словно боялась, что передумаю. Попробуй тут передумай после такого продолжительного, можно, наверное, сказать, многовекового воздержания!

У нее было белое, начавшее полнеть тело нерожавшей женщины. Сиськи маловаты, поэтому, наверное, прикрыла их рукой, когда сняла тунику и пошла к кровати, довольно таки сексуально шевеля пухлыми ягодицами. Легла навзничь и уставилась в потолок, будто решала, надо его белить или нет? На меня ноль внимания. Скорее всего, привыкла так исполнять супружеский долг — неприятную обязанность, за которую потом можно потребовать плату, как натуральную, так и влиянием.

У женщин, не въехавших в секс, появляется нездоровая уверенность, что любого мужчину можно взять за член и начать вертеть, как пропеллер. Вылечивается это первым же вагинальным оргазмом. После чего женщина сама начинает вертеться, как пропеллер, именно на том, за что раньше держала мужчин. К сожалению, любить может каждый, а вот отправить женщину в рай на земле не у всех получается. Впрочем, женщины разные, и что хорошо для одной, плохо для другой, и универсалов в этом деле нет. Так что надо искать своего или хотя бы достаточно опытного.

Не знаю, оказался ли я именно тем мужчиной, который был нужен хозяйке дома, или мне просто помог многовековой опыт, но я быстро нашел путь к ее сердцу, который у женщин пролегает через сами знаете что. Сперва завел ее так, что начала всхлипывать жалобно, а потом отымел с желанием, накопленным за несколько веков. Отдавалась она жадно, я бы даже сказал, требовательно, наверстывая, наверное, упущенное за предыдущие годы. Подозреваю, что муж даже в конюшне слышал ее протяжные, захлёбистые стоны.

Затем Ирина, как звали хозяйку дома, поревела от счастья и для приличия и начала допрос:

— Ты римлянин?

— Да. Из Иберии, — ответил я.

— А как оказался у скифов? — задала она следующий вопрос.

— Меня выдал им епископ Марга за то, что убил многих гуннов во время нападения на ярмарку. Мне предложили умереть или поступить к ним на служу, — рассказал я и спросил иронично: — Угадай, что я выбрал?

— Неужели умереть?! — весело произнесла Ирина, а потом сообщила: — Наш епископ тоже бросил нас, сбежал утром, перед самым вашим приходом. Пообещал, что скифы не смогут захватить город, что вернется с армией и снимет осаду. Из-за него мы и остались, хотя я говорила мужу, что надо уезжать в Константинополь.

— Тогда бы не узнала, что такое настоящий мужчина, — заявил я.

— Нет худа без добра, — согласилась она и подсказала: — Ты мог бы сбежать от них, устроиться на службу в Константинополе.

— Пока не с чем сбегать. Это первая хорошая добыча, которую мы захватили, — признался я. — Да и здесь командую отрядом, а в Константинополе придется начинать с рядового.

— Мой отец поможет тебе получить хорошую должность, — пообещала Ирина.

— С чего это он так озаботится судьбой человека, которому заплатит выкуп за свою дочь?! — насмешливо поинтересовался я.

— Я ему посоветую, — ответила она и дала понять, почему так сделает: — Если к тому времени стану вдовой.

— За твоего мужа мы получим двести солидов, — напомнил я.

— Двести за живого, — уточнила Ирина, — а за мертвого мой отец заплатит триста.

— Считай, что ты уже вдова! — как бы шутливо произнес я.

— И драгоценности мои выкупит, — продолжила она.

— Хорошо, придержу их, — пообещал я, потому что ее отец уж точно заплатит за драгоценности больше, чем купцы, следующие за армией.

Во дворе послышался шум — кто-то что-то не мог поделить.

— Мне пора, — сказал я, вставая.

— Пришли служанку, чтобы помогла мне одеться, — потребовала Ирина.

— Боюсь, что твои служанки сейчас очень заняты: помогают раздеться моим воинам! — ухмыльнувшись, произнес я и посоветовал: — Из этой комнаты не выходи, иначе составишь им компанию.

— Это я поняла! — игриво молвила она.

Весь двор уже был завален всяким барахлом, как завязанным в узлы или напиханным в мешки, так и просто сваленным в кучи, а на свободном пространстве стояли и сидели парни и заплаканные девушки и молодые женщины — самый ценный товар для рабовладельцев, и к коновязи возле конюшни были привязаны три верховые лошади, а к столбу у ворот — пара молодых волов. Во двор все еще заходили воины из моего отряда и скидывали награбленное.

Я приказал отвести пленниц наверх в комнаты. Пусть там развлекают моих подчиненных. Если местные мужчины не хотят служить в армии, защищать своих женщин, то найдутся другие, способные сделать это. От них и будут рожать женщины, которым, по большому счету, без разницы, кто отец ребенка, лишь бы дети были крепкими и сильными во всех отношениях.

Затем я подошел к тому воину, что охранял хозяина дома, и тихо сказал:

— Его жена заплатит нам на сто солидов больше, если станет вдовой.

— Сделаю! — оскалившись, пообещал он.

Часа через три, когда крики и плач в городе стихли, когда по улицам перестали шляться толпы воинов в поисках добычи, я с небольшой охраной повез десятину командующему армией. Ни его, ни Атиллу не увидел, потому что пировали в большом трехэтажном доме, с севера ограждавшего квадратную центральную площадь Наиса. Наверное, раньше дом принадлежал градоначальнику и правителю всей провинции. Вымощенная брусчаткой площадь сейчас была похожа на двор дома, захваченного моим отрядом — завалена узлами, мешками и просто сваленным в кучу, самым разным барахлом. Как догадываюсь, большинство отдавало самое ненужное или громоздкое из добычи, но возле входа в дом отдельными кучами свалены были золотые и серебряные предметы. Мы тоже вывалили свою долю, о чем я и доложил, перечислив, что именно привез, одному из помощников Эдекона, который, несмотря на то, что сидел боком на невзрачной буланой лошаденке, был больше похож на гота, чем многие германцы, разве что ноги были коротковаты и невообразимо кривы, как у большинства кочевников.

Он кивнул, после чего произнес:

— Говорят, ты первый ворвался в город.

— Так получилось, — скромно сказал я.

— Хорошо получилось, — согласился помощник Эдекона и прикрикнул на другую группу, которая собиралась кинуть бронзовый кувшин в кучу золотых предметов.

8

Гуннская армия осадила Филиппополь, названный так в честь себя любимого царем Филиппом Македонским. До захвата македонцами город назывался Одрис и был одной из столиц Одрисского царства. Я навещал его, в то время маленький и слабо защищенный, находясь в армии Александра Македонского. Попав под власть римлян, город получил название Тримонтий (Три холма), но после того, как стал частью Восточной Римской империи, к нему вернулось предыдущее название. Я побываю в нем, носящем имя Пловдив, в начале тринадцатого века, когда буду воевать на стороне болгарского царя Ивана Асеня, и в следующую эпоху по пути в Константинополь, после чего окажусь в Каталонской компании. В общем, знакомые места.

Сдаваться жители Филиппополя не собираются. В предыдущие годы они уже пересидели две осады гуннов. Тогда на них нападали намного меньшие армии, не имевшие осадных орудий и опыта осад. Кочевники в те разы просто окружили город и потребовали дань. Горожане отказывались. Гунны ждали несколько дней, разоряли окрестности и уходили дальше, не солоно хлебавши.

На этот раз все намного серьезнее. Филиппополь окружили со всех сторон. Рабы под руководством опытных командиров-римлян начали строить осадные башни и тараны, сколачивать щиты и лестницы. Город расположен на холмах. Всего в двух местах склоны пологие, есть возможность подкатить башни по дорогам, ведущим к воротам, поэтому их будет две. Зато таранов делают восемь. Работы еще на несколько дней, так что я решил отлучиться по личным делам, доставить Ирину к ее родителям.

Собирался потешиться с пленницей, пока не привезут выкуп, а потом забыть, но все пошло не так. В захваченном Наисе мы провели три дня: отдыхали после ненапряжного штурма, делили добычу, обмывали победу, благо вина нового урожая в погребах горожан было много. Все эти дни я много времени проводил с Ириной. Во-первых, соскучился по женской любви и ласке; во-вторых, она оказалась неглупой и образованной, хоть и по нынешним меркам (землю считала плоской), но на фоне моих предыдущих жен выглядела довольно продвинутой. В свою очередь и я оказался не только хорошим любовником, а еще и сыном богатого иберийского землевладельца, получившим блестящее, по нынешним меркам, образование, но из-за нашествия готов, захвативших имение, вынужденным податься на службу в армию, а потом оказаться у гуннов. В итоге Ирина подумала (или наоборот?!) и предложила мне руку и сердце. Поскольку предполагал, что это может быть уловкой, чтобы не платить выкуп, я согласился, не думая. Потеря трехсот солидов для меня не существенна. Поэтому, как только мы покинули Наис, в Константинополь поскакал гонец — один из священников, которых гунны не трогали — с письмом к отцу Ирины, чтобы прислал в Адрианополь, следующий крупный город на римской дороге между Филиппополем и столицей империи, три сотни солидов (доля отряда за убитого мужа) и охрану для сопровождения дочери. Гонец вернулся, когда мы подходили к Филиппополю, привез сообщение, что охрана с выкупом выехали вслед за ним, будут ждать нас в деревне под Адрианополем.

Взяв два десятка конников-готов, чтобы нас не принимали за отряд гуннской армии, я повез туда Ирину. Самое забавное, мои люди относились к ней с уважением, причем не только из-за того, что спит со мной. И у готов, и у аланов произошло расслоение на классы. Знатные и богатые были выше всех остальных, и к ним, даже попавшим в плен, относились с уважением. Ехали мы сравнительно быстро, делая километров по пятьдесят в день. Деревни возле Филлиппополя были пусты, километрах в тридцати от него крестьяне разбегались, завидев наш отряд, а в сотне — не обращали особого внимания, только обычное любопытство. Такое впечатление, будто не знают о нападении гуннов или уверены, что доблестная римская армия остановит кочевников. Этой армии мы так и не увидели, хотя ходили упорные слухи, что она вот-вот подойдет. Я еще думал, получится ли благополучно разойтись с ней, если встретим на своем пути? Зря беспокоился.

На четвертое утро миновали холмы, где лет шестьдесят назад готы разгромили армию восточных римлян, убив, в том числе, и императора Валента. Можно считать, что в этом месте был утвержден распад империи на две части и констатирована смертельная болезнь западной ее части. Больной еще жив, но я знаю, что протянет не долго.

После полудня поднялись на очередной холм и увидели у его подножия деревню, а вдалеке — Адрианополь. В деревне нас должны ждать. Пара мулов, запряженных в легкую кибитку, словно догадалась, что скоро будет привал, отдохнет, пошла не то, чтобы быстрее, а бодрее. Левое заднее колесо кибитки сильно и неприятно скрипело, хотя утром его смазывали по моей просьбе. Правит мулами рабыня Ирины, напялившая, чтобы не мерзнуть, мужской овчинный тулуп, великоватый, поэтому подкатила рукава. Хозяйка ее спряталась внутри. Наверное, лежит, закутавшись в бордовый плащ, подбитый лисьим мехом. Этот плащ я отобрал из добычи в счет своей десятины, как и Ирину с ее драгоценностями и одной из рабынь. Никто не возражал. Благодаря мне, добычу в Наисе отряд взял очень богатую, на зависть остальным, включая гуннов, так что больше никто не сомневается, что я имею право быть командиром.

Я подъехал сзади к кибитке, окликнул Ирину. Она подняла темно-серый войлочный полог в задней части, зябко поморщилась из-за сырого ветра и попробовала улыбнуться. Дорога давалась ей, изнеженной, избалованной, очень тяжело.

— Подъезжаем, — сообщил я

— Наконец-то! — радостно, с облегчением произнесла она. — Думала, умру по дороге!

— До Константинополя на несколько переходов больше, чем мы проехали, — напомнил я.

— Ничего, там переходы будут короче, и я отдохну несколько дней в Адрианополе, — сказала Ирина, после чего посмотрела не меня печально, будто знала, что видит в последний раз, и спросила без особой надежды, скорее, для проформы: — Ты приедешь ко мне?

— Если не погибну в бою! — беззаботно ответил я.

Мне бы самому знать, что буду хотеть через месяц, полгода, год или сколько там продлится поход гуннов? К тому же, привык, что жен у меня несколько, а Ирине такое не то, чтобы в диковинку, наложниц сейчас имеют многие богачи, но вряд ли понравится. И еще я могу переместиться в другую эпоху по своей воле или чужой. В то, что погибну, уже не верю, причем с детской, непрошибаемой убежденностью в собственное бессмертие.

— Я буду ждать тебя, — твердо, как клятву, произнесла Ирина.

С одной стороны, конечно, хорошо, когда есть место, где тебя ждут, а с другой, не люблю обязательств перед теми, кто пока не жена. Может быть, встречу другую, красивее, интереснее.

И врать таким женщинам не люблю, поэтому говорю:

— Если ничего не случится, приеду.

9

К нашему возвращению осада Филиппополя так и не началась. Точнее, за день до нашего прибытия была попытка подкатить башни к воротам. Одна завалилась сама по себе на полпути к цели, второй помогли защитники города, метнув в нужное место здоровую каменюку. Вторая башня так и лежит на боку неподалеку от городских ворот, перекрываю дорогу к ним. Горожане пытались поджечь ее, но не получилось, только слегка обгорела с одной стороны. Новую решили не строить, сосредоточившись на таранах. Подозреваю, что от них толка будет не больше. Верхний слой склонов холмов, на которых стоит город, из глины. Не знаю, были ли они такими с самого начала или глину навозили и утрамбовали. Если второй вариант, то старались не зря. В последнее время постоянно идут дожди, и склоны стали скользкими. Даже налегке подняться к крепостным стенам непросто, а уж закатить таран и вовсе потребует титанических усилий. Вот с лестницей взобраться есть хоть какие-то шансы, но жертв будет много. Это поняли даже самые тупые воины моего отряда, поэтому никто не намекает, что пора бы повторить то, что проделали в Наисе. Пусть штурмует пехота, а конные заняты грабежом деревень, теперь уже дальних, поэтому возвращаются из рейдов на второй или третий день, привозя все меньше добычи, в основном зерно и вино. Крестьяне прячутся в лесах, завидев отряд, но все зерно и вино с собой не унесешь и надежно спрятать их трудно. Половину захваченных продуктов забирают назначенные Эдеконом интенданты и распределяют между пехотинцами.

Я объехал Филиппополь, осмотрел стены и подходы к ним. Неприступных крепостей нет, есть только недогадливые осаждающие. Заинтересовал меня только один участок. В этом месте холм был срезан почти вертикально, наружу выступал ракушечник, из которого построены крепостные стены и, наверное, многие дома в городе. Это самый распространенный строительный материал не только в данной местности, потому что его легко добывать, обрабатывать, перевозить, а построенные из ракушечника дома долговечны и хорошо держат зимой тепло и летом прохладу. Видимо, раньше холм в этом месте был более покатым, но потом над ним поработали, сделав неприступным. На холме рядом со срезом, который был высотой метров пятнадцать и шириной не меньше ста, высилась стена без башен. Нападения с этой стороны не ждали. Я было подумал, не забраться ли здесь на стену ночью, но по сторожевому ходу даже днем бегали собаки, лохматые и довольно крупные, наверное, пастушьи. Некоторые запрыгивали на стену между зубцами и облаивали меня. Тогда у меня появилась другая мысль, с которой я и поехал к Атилле.

Шаньюй убыл куда-то после взятия Наиса и вернулся к армии за пару дней до моего приезда. Его довольно скромный войлочный шатер стоит рядом с большим и богато украшенным Онегеза, и те, кто этого не знает, сперва ломятся не в тот. Атиллу это забавляет. Не скажу, чтобы он чурался роскоши, но явно не понимает, как можно придавать огромное значение всякой мишуре. Наверное, это в нем говорит голос предков, которые обходились малым и в первую очередь почитали физическую силу и удаль в бою. Сейчас он, облаченный в заломленную на левый бок, замызганную, кожаную шапку, не намного более чистый, овчинный полутулуп и заеложенные до блеска, кожаные штаны, сидел на пятках на специально сделанном для него, выстеленном большим ковром и защищенном кожаным навесом, деревянном помосте такой высоты, чтобы стоявшим перед ним парламентерам из Филиппополя приходилось задирать голову, и изображал из себя тупого отморозка, грозного и беспощадного. При этом говорил Атилла на греческом языке, которым владел довольно прилично, даже лучше, чем латынью, потому что его мать была гречанкой. К тому же, как мне рассказали, он несколько лет провел гостем, так в мягкой форме называли заложников, при дворе императора в Равенне, которая сейчас является неформальной столицей Западной Римской империи, а греческий в обеих считается языком знати, образованных людей. Скорее всего, предводитель гуннов дурковал, вырядившись под грязного, дикого кочевника. Я заметил, что у него нездоровая тяга к розыгрышам. От скуки, наверное. Филиппопольцы предлагали за снятие осады выкуп в сто либр (фунтов) золота. Это без малого тридцать три килограмма. Атилла потребовал в пять раз больше. Мол, у него огромная армия, надо наградить всех. Сомневаюсь, что рядовым воинам достанется хотя бы по одной монете. Разве что вождям, командирам крупных отрядов подкинет на бедность. Видимо, это был обычный торг. Осажденные пока слишком верили в неприступность своего города, поэтому платить так много не захотели, распрощались и ушли.

Увидев, что я желаю с ним пообщаться, Атилла крикнул страже на гуннском языке, чтобы пропустили меня, и похлопал по помосту ладонью, предлагая место рядом с собой. Я ловко подтянулся и приземлил задницу на край помоста, свесив ноги.

— Что ты хочешь мне сообщить? — спросил он на латыни.

— Придумал, как захватить город, — ответил я на греческом языке, желая удивить предводителя гуннов.

Не тут-то было! Мое знание греческого, как и гуннского, аланского и германских диалектов, воспринимались Атиллой, как само собой разумеющееся.

— Рассказывай, — предложил он.

Я предложил вырубить в вертикальном склоне холма камеру, заполнить ее горючими материалами и поджечь, благодаря чему обрушить стену.

— Эй, позови командира саперов! — выслушав меня, приказал предводитель гуннов командиру стражи, а стоявшему сбоку от помоста унылому рабу, который, скорее всего, еще недавно был крестьянином: — Принеси вина.

— И фиников, — попросил я.

— И алтаку, — добавил Атилла.

Он был сладкоежкой, поэтому всегда возил с собой финики, миндаль в меде, рецепт которого римляне позаимстовали у этрусков, и алтаку (подобие зефира с орехами и медом), как греки называли это лакомство в честь растения, из которого брали сок для её изготовления. Первый раз я ел алтаку в Египте, когда служил в армии фараона. В то время она была лакомством богачей. Впрочем, и сейчас не каждому по карману.

— Ты бывал в Константинополе? — спросил меня Атилла.

— Приходилось, — ответил я.

— Как думаешь, сумеем захватить его? — задал он следующий вопрос.

— Нет, — уверенно ответил я.

Про гуннов я помнил не очень много, но точно знал, что ни Константинополь, ни Рим они не брали.

— Почему? — поинтересовался Атилла.

— Не знаю, — соврал я.

Не рассказывать же ему об учебниках истории и прочих трудах, в которых фантасты от науки додумывали то, о чем забыли насочинять их предшественники.

— Вот и главный шаман говорит, что не знает, — грустно сообщил предводитель гуннов.

Раб принес нам вино и сладости. Мы оба налегли на них. Алтака, которую теперь делают греки, оказалась хуже египетской, поэтому я полностью переключился на финики.

Насытившись и отрыгнув, Атилла похвастался:

— Когда я был в империи Тоба Вэй, которая далеко-далеко на востоке, на самом краю земли, меня там угощали удивительным лакомством — орехами в коконе из белых сладких нитей. Забыл, как называется.

— Борода дракона, — подсказал я.

Это китайское лакомство что-то среднее между халвой и сахарной ватой. Делается вручную. Сироп смешивают с рисовой мукой и растягивают в тоненькие нити, которыми оборачивают разные начинки: орехи, кунжут, кокос… В двадцать первом веке я ел с шоколадом.

— Ты бывал в тех краях? — нисколько не удивившись, поинтересовался предводитель гуннов.

— Приходилось, — молвил я.

— В той стране хорошие воины? — спросил он.

— Воины везде хорошие. Плохими бывают только полководцы, — сказал я.

— А я хороший полководец? — хитро улыбаясь, задал он вопрос.

— Тебя надолго запомнят! — улыбнувшись так же, ответил я.

К нам подошел командир саперов. Это был римлянин из Западной империи, коренастый, с выпирающим, как у беременной бабы, животом и таким массивным подбородком, что напомнил мне Щелкунчика с театральной афиши, виденной как-то в Москве. Немудрено с такими челюстями нажрать такое пузо.

Выслушав мое предложение, он отмахнулся:

— Видел я это место. Там слишком много надо выбирать камня, чтобы разжечь под стенами.

— А ты начни не снизу, а с середины, тогда выбирать надо будет меньше. Выруби сперва наклонную лестницу к верхней части склона, чтобы не обстреливали твоих рабочих, и там сделай камеру, — подсказал я.

— Не уверен, что получится, и времени слишком много потребуется, — продолжил возражать командир саперов, наверное, потому, что идея не его.

— Делай, как он говорит, — приказал Атилла. — Нам спешить некуда.

— Хорошо, — недовольно подвигав мощной нижней челюстью, ответил римлянин.

Дело свое он знал. За неполные три недели, работая сутки напролет, в склоне выдолбили достаточно большую камеру и сделали два дымохода, после чего заполнили ее соломой и сухими сосновыми дровами, которые щедро облили оливковым маслом. Подожгли в сухой ветреный день. Большая часть гуннской армии собралась там, чтобы посмотреть, что получится и получится ли вообще. Разгоралось долго. Сперва из дымоходов, пробитых почти под самой стеной, выходил еле заметный сизоватый дымок. Постепенно дыма становилось все больше, и он темнел. Копоть оседала на склон и городскую стену, образовав две вертикальные полосы, сужающиеся кверху, словно неумелый художник нарисовал два черных тополя. Горело долго. Количество дыма, если и уменьшилось, то не намного, и я не сразу уловил момент обрушения городской стены. Услышал гулкий перестук, какой бывают, когда игрок к кости трясет их в деревянном стаканчике, подумал, что это могло бы быть? — и только потом увидел, как, утаскивая дым за собой, опускается часть склона, а из нее как бы вываливаются крупные обломки стены, которые рухнули с грохотом и подняли столбы пыли. Пыль осела и прибила дым. Склон выше камеры стал похож на нижнюю челюсть, из которой выдернули сразу несколько зубов, заодно обломав соседние. «Десна» в том месте была светлее и скошена вниз и наружу, и как бы продолжением ее была насыпь из обломков стены, ведущая в город. Стали видны жилые дома, стоявшие теперь почти на краю склона, и горожане, смотревшие изумленно на образовавшийся просвет в городской стене.

Зрелище было впечатляющее, особенно для людей этой эпохи, не избалованных телевизором. Стоявшие рядом со мной дружно охнули от удивления. После паузы чуть ли не вся гуннская армия заорала восторженно и тут же, без приказа, побежала к пролому. Филиппополь всё.

10

Гуннская армия под командованием Эдекона расположилась рядом с городом Аркадиополисом, что на холме на северном берегу Мраморного моря и в полутора сотнях километрах от Константинополя. Мы должны были преградить путь восточно-римской армии, отступавшей к своей столице, но не успели. Император Феодосий Второй заключил с персами позорный мир и перебросил войска через пролив Дарданеллы в европейскую часть. Туда же прибыл флот, направленный в Сицилию, чтобы освободить остров от захвативших его вандалов, но опоздал, потому что захватчики смылись с добычей. Не знаю, какие планы были у Флавия Аспара, командовавшего византийской армией. Может быть, хотел разбить гуннов по частям, сперва Онегеза, а потом Эдекона, или наоборот, но получил приказ быстрым маршем следовать в Константинополь, а может быть, сразу собирался сосредоточиться на защите столицы. В любом случае он успел проскочить буквально у нас под носом. Наша разведка даже пощипала немного обоз его армии, следовавший, вопреки римскому уставу, в хвосте ее. Слишком долго мы отмечали захват Адрианополя, точнее, почетную сдачу с выплатой пятисот либр золота. Адрианопольцы сделали правильный вывод из захвата Филиппополя, не стали испытывать судьбу и надеются на свою армию. Столько золота в городе не нашлось, поэтому примерно половину выкупа составляло серебро. Мне досталось три силиквы — десятая часть того, что выдали моему отряду.

В Аркадиополисе я бывал в разные эпохи. В первый раз в двадцать первом веке, когда капитанил на небольшом греческом контейнеровозе и город назывался Текирдаг. Не знаю, почему нас направили именно в этот маленький порт, не оборудованный для приема контейнеров. Видимо, там было легче проплатить уклонение от налогов или чего-нибудь еще полукриминального. Колесный кран, своим ходом прибывший на причал, выгружал контейнера сразу на седельные тягачи, которые подъезжали задом, потому что места для разворота не было. Само собой, выгрузка продолжалась долго, и у меня была возможность погулять по этому городишке с узкими брусчатыми улицами и деревянными домами, словно заснувшему в конце девятнадцатого века. Смотреть там особо нечего, если не считать музей с мумией фракийского царя. В то время мне еще интересно было рассматривать жмуриков. Пляжей в городе тоже не было, приходилось ездить за его пределы, где на бесплатных не протолкнешься, а на платных дорого и пусто. Зато в городе было много ресторанчиков на любой вкус и кошелек, в которых можно было отведать блюда из свежевыловленной морской рыбы и два местных деликатеса — колбаски из говяжьего фарша с приправами, завернутые в лаваш, и сырную халву с мороженым. Колбаски — ничего так, а вот мороженое без халвы понравилось мне больше, чем с ней.

Зачем мы торчим здесь почти месяц — не знаю. Большинство наших уверено, что ждем армию под командованием Онегеза, чтобы совместными усилиями осадить Константинополь. При этом никого не смущает, что эта армия уже пару недель стоит неподалеку, возле Каллиополя, где задолго до ее прихода переправилась на европейский берег восточно-римская, и не спешит соединяться с нами. В отличие от остальных воинов гуннской армии я знаю, что осады не будет, поэтому первое время проводил в рейдах по окрестностям, пока грабить стало нечего, а теперь загораю в городом одиночестве под весенним солнцем на песчаных пляжах неподалеку от города, удивляя как кочевников, так и оседлых воинов гуннской армии и заодно аборигенов. Я уж не говорю о том, что кочевники вообще не моются, боятся воды.

На пляже меня и нашел один из константинопольских купцов, которые постоянно курсируют между нашим лагерем и столицей империи. Война абсолютно не мешает им вести дела. Наоборот, дает возможность поиметь много и быстро. Они скупают у нас награбленное, рабов и состоятельных пленников, которые, правда, в последнее время перевелись, и продают нам вино, еду и разные блестящие предметы, на которые так падки дикари. У каждого купца есть ярлык от Атиллы. Где и как получают эти ярлыки, понятия не имею, потому что предводитель гуннов такой ерундой уж точно не занимается. При этом кочевники относятся к купцам по-детски, как к дедам морозам, приносящим подарки. Впрочем, чужого, не приносящего, замочат и ограбят без раздумий. Этот оказался толстым и страдающим отдышкой. Двухколесная повозка, запряженная парой мулов, которая привезла его, застряла в песке, и купцу пришлось проделать метров сто на своих двоих, из-за чего до меня добрался с красным и мокрым от пота лицом и дыша надсадно, с таким звуком, будто вместо легких работали кузнечные меха.

Он вытер рукавом красной рубахи пот с лица, из-за чего оно побелело, словно ткань впитала краску из кожи, и сказал голосом елейным и высоким, как у кастрата:

— У меня к тебе послание от знатной госпожи из Константинополя! — и достал из кожаной сумки, висевшей на длинном ремне через плечо, папирус, свернутый в трубочку и перевязанный черной ниткой.

Письмо было от Ирины. Начиналось оно со всяких благих пожеланий и вопросов о моем здоровье. Меня это всегда настораживает. Если в начале обеда подают мед, то на десерт будет что-нибудь с хреном. Середину письма занимали охи и ахи из-за страха осады и возможного захвата Константинополя гуннами. Страсти подогревало еще и то, что император Феодосий Второй перебрался в одну из резиденций на азиатском берегу, бросив столицу на произвол судьбы, то есть на восточно-римскую армию, которой константинопольцы не доверяли. Поэтому Ирине срочно нужна моя помощь. Как-никак она беременна моим ребенком, и я просто обязан побеспокоиться о нем, а заодно и о его матери.

Не скажу, что известие обрадовало меня или огорчило. Волнительно становиться отцом первые раз сто, а потом привыкаешь. На том же папирусе, благо места свободного осталось достаточно, я тоже сперва написал много всякой сладкой ерунды и лишь в конце коротко сообщил, что осады не будет, пусть сидит в Константинополе и ждет, когда закончится война и я вернусь. Впрочем, не важно, что именно напишет мужчина. Женщина все равно прочтет то, что хочет прочитать. Как догадываюсь, мое послание будет расшифровано следующим образом: я еще помню о тебе, так что не бойся ничего; даже если гунны захватят Константинополь, не дам тебя в обиду. В конце я перечислил подарки, которые отправил с купцом. Народ нынче вороватый, последнее награбленное украдут.

Следующее письмо Ирины я получил уже на подходе к Адрианополю. Гуннская армия двигалась к Каспийскому морю, на северном берегу которого обитало племя акациров, решившее побунтовать против тирании гуннов. Думаю, подтолкнули кочевников к этому деньги из Константинополя. Правда, привезли их поздно. К тому времени император Феодосий Второй решил заключить с гуннами мир, пообещав дарить, как стыдливо римляне назвали дань, каждый год в два раза больше, чем раньше — по тысяче четыреста либр (без малого четыреста шестьдесят килограмм) золота. После чего армии Онегеза и Эдекона объединились и двинулась на север.

11

Как я понял, акациры — тюркоязычные кочевники, много лет назад договорившиеся жить в мире с гуннами на правах «младших братьев». Обитали они на обоих берегах Волги от ее устья на юге и до начала лесной зоны на севере, причем вперемешку с гуннами и аланами. Перекрестные браки и одинаковый образ жизни привел к тому, что некоторые акациры были больше похожи на гуннов, чем те, кто считал себя истинными гуннами, и наоборот. К тому же, утверждать, что восстали именно и только акациры, нельзя. Из племен, обитавших в этом регионе, часть не дождалась подарков из Константинополя и поэтому осталась верна гуннам, а остальные, самых разных национальностей, включая гуннов, соблазнились и решили испытать судьбу, потому что вместе с золотыми монетами им привезли ложное известие, что армия Атиллы разбита доблестной восточно-римской. Думаю, дело было даже не в дани, которую платили предводителю гуннов. Это всего пять жеребцов-трехлеток с каждого рода. Для примера, столько или больше, пусть и однолеток, каждое племя съедало на праздник весеннего равноденствия. И не в том, что стали меньше получать с купеческих караванов, которые проходили через их земли. Скорее всего, просто не привыкли никому подчиняться. Я уже знал, что кочевники никогда не смогут создать надолго большое и сильное государство. Слишком аморфным оно будет, даже такое маленькое, как Монголия. Некоторым повезет с залежами нефти на их землях, что поможет на какое-то время, довольно короткое по историческим меркам, создать подобие государства. Затем внутренние центробежные силы, которым помогут соседние страны, разорвут его.

Поскольку воевать предстояло с кочевниками, пехота после переправы через Дунай, за которым начинались гуннские владения, была распущена по домам. Дальше пошла одна конница без обоза. Припасы везли на сменных лошадях. За день делали около ста километров, если не было переправы через широкую и глубокую реку. Эта процедура занимала не меньше одного дня. Лошади переправлялись вплавь, а люди — по-разному. Если там не было паромной переправы, то тот, кто хоть немного умел плавать, переправлялся вместе со своей лошадью, держась за ее гриву или хвост, а остальные — на больших кожаным мешках, туго набитых сеном и привязанных к лошади, или плотах, связанных из двух-трех бревнышек. Почти каждый раз кто-нибудь тонул. Сразу становилось понятно, почему кочевники настолько боятся воду, что даже мыться отказываются. То, что я запросто перемахивал без помощи лошади и Дунай, и Днестр, и Днепр, и Дон, для кочевников было проявлением дара богов, неестественной способностью. Кстати, «дн (дон)» со скифского и аланского переводится, как река. Это после них остались названия.

По пути постоянно кто-нибудь отделялся от нашей армии, уезжал к своему стойбищу, и через несколько дней возвращался, приводя соплеменников, желающих поживиться на войне, или не возвращался, что ни у кого не вызывало возмущения. Война для кочевника — дело добровольное, если не напали на его племя. Обычно род из двух-трех сотен семей занимал постоянную территорию, перекочевывая на ней по кругу в течение года. Зимовали рядом с лесом — источником дров. Я с удивлением увидел поля проса. Раньше думал, что кочевники ничего не выращивают, выменивают зерно у оседлых. Оказалось, что и сами сажают, вспахивая землю мотыгами, пусть и небольшие участки. Просо выбрали, наверное, потому, что созревает быстрее других злаков. Занимаются этим женщины и рабы. Мужчины только пасут скот и охотятся. Держат гунны и их соседи коней, коров и овец, только пропорции разные: у кого-то больше первых, у кого-то вторых, у кого-то третьих. Козы были только у родов, которые кочевали вдоль берегов Днепра, где много кустарника. Однажды видел небольшое стадо двугорбых верблюдов. Как мне сказали, их выращивают для продажи купцам, караваны которых проходят через те места.

На левом берегу Дона нас ждала армия акациров. Это нам сообщили представители тех родов, которые не примкнули к бунтовщикам. Они прибыли к Атилле, когда наша армия переправлялась через реку, и засвидетельствовали ему свое почтение и верность, чтобы ненароком и им не досталось. Шаньюй щедро одарил их теми самыми монетами, которыми Феодосий Второй откупился от вторжения. Получилось, что император заплатил как врагам, там и сторонникам Атиллы. Эти представители и сообщили нам, что бунтовщики переправили свои семьи и скот на левый берег Волги, а сами остались в междуречье, чтобы дать нам бой и выиграть или умереть. Удрать с семьями и скотом все равно не получится. Атилла послал к ним послом Берика — довольно мрачного гунна с таким пошмоцанным лицом, словно стая волков начала, но не успела догрызть его, который одним своим видом должен был отбить охоту сопротивляться — с предложением выдать зачинщиков, имена которых он перечислил, и покаяться, после чего будут отпущены с миром. Ответ получил отрицательный, даже внешность Берика не сработала.

Вечером я собрал свой отряд, разделил на лучников и копейщиков. Первые, кочевники, присоединятся к легкой коннице, составлявшей большую часть нашей армии, которой будет командовать в бою Бледа, старший брат Атиллы и номинальный соправитель. Хоть на что-то пригодился, потому что в дела не вмешивается, только пьянствует и охотится. Остальные, оседлые, войдут в состав тяжелой конницы, заняв места позади всадников, облаченных в более надежные доспехи. Командовать ими будет Эдекон. За Атиллой — общее руководство и резерв — личная охрана из трех сотен.

Разъяснив свои подчиненным место и задачу на завтра, я занялся приготовлением ужина. Около полудня подстрелил горбоносого сайгака весом килограмм сорок и с лирообразными рогами длиной сантиметров тридцать. Лучшие куски мяса нарезал полосами толщиной с дюйм и положил под седло, чтобы отбились до вечера, а остальное раздал своим воинам. Сейчас мясо промыл в мелкой речушке без названия, на берегу которой мы расположились, обвалял в муке и положил жариться на большую чугунную сковороду с двумя «ушками» по бокам, прихваченную из дома Ирины в Наисе. Жарил на оливковом масле, бурдюк которого везу с собой на запасной лошади. Мои подчиненные раньше запекали мясо на углях, как шашлык, но попробовали приготовленное мной и последовали дурному примеру. Где разжились сковородами, довольно редкими у кочевников, не знаю. На нашем пути попадались деревни готов, но вряд ли отняли у них. Я заметил, что «дикари» предпочитают грабить богатых, в отличие от «цивилизованных», которые обирают бедных. Скорее всего, купили сковороды у купцов, которые следуют за нами, не отставая и ведя целые табуны вьючных лошадей, пока нагруженных только съестными припасами, в первую очередь вином.

Когда мясо было готово, сел на седло, положенное на землю, и приступил к трапезе, действуя ножом и трезубой бронзовой вилкой, изготовленной для меня в Аркадиополисе. Мои подчиненные сперва удивлялись, что я умею есть мясо, как кочевник, обрезая его перед губами, а потом — вилке, причем во втором случае я поразил их сильнее. Предварительно хорошо отбитое и немного недожаренное мясо, с кровью, как будут говорить в будущем, было бесподобно. Куда там шашлыкам! Я неторопливо пережевывал каждый кусочек, наслаждаясь его вкусом, а потом запивал из бронзовой чащи красным вином, разбавленным водой из речушки. Эх, так бы просидел за этим процессом всю оставшуюся жизнь!

Рядом мои подчиненные так же набивали животы перед сном. Обычно по вечерам в лагере стоит громкий гомон с частыми добавками смеха, раскатистого и порой напоминающего лошадиное ржание. Сегодня намного тише, потому что утром в бой. Как бы все мы ни храбрились друг перед другом, каждому страшно. Завтра ты можешь погибнуть, причем получив тяжелую рану, от которой будешь умирать долго и мучительно, или стать калекой и сразу опуститься по социальной лестнице в самый низ, на роль иждивенца, побирушки, что для некоторых хуже смерти.

12

День выдался прохладный, с сильным северо-восточным ветром, наполненным сладковатым запахом сухой травы. Он холодил лицо и верхние фаланги пальцев, выглядывавших из обрезанных кожаных перчаток. Жаль, что не может забраться под доспех, освежить вспотевшее тело. На мне все мои шелковые рубахи и штаны, а сверху кожаные и уже на них — панцирь, наручи, поножи. Чем больше слоев, тем меньше шансов, что пробьет копье, стрела или меч. Преет и голова, на которой шерстяная шапка-пидорка, как их будут называть в двадцатом веке, и шлем с войлочной подкладкой. Хотя, может быть, потею от страха.

Я не вижу врагов, несмотря на то, что сижу на коне, потому что в одиннадцатой шеренге, если можно так назвать довольно неупорядоченное построение тупым клином. Слышу только крики и свист стрел. У гуннов железные наконечники стрел с длинным бойком, что увеличивает проникающую способность, тремя широкими лопастями, придающими устойчивость в полете, и раздвоенных насадом, более легким в изготовлении. Такие стрелы хороши против воинов в слабых доспехах, составляющих большую часть любой нынешней армии. Против хороших доспехов используют тяжелые стрелы с гранеными наконечниками. В лопастях иногда делают дырочки, а если наконечник костяной, то насаживают на древко позади него полый костяной шарик с тремя дырочками, чтобы стрела в полете свистела громче. Когда таких стрел летит много, свист стоит довольно мощный и жутковатый, пугающий вражеских лошадей и даже воинов. Свистунки будут и у монголов, и мои подчиненные-путивльцы будут называть издаваемые ими звуки пением ведьм.

Иногда кто-нибудь из стоявших впереди сообщает, что происходит на поле боя, или предупреждает о летящей стреле, и тогда все дружно закрываются щитами, хотя пока ни одна не долетела до моей шеренги. Мне и так понятно, что сейчас идет перестрелка с дальней дистанции. Легкая конница обеих армий засыпает врага легкими стрелами, пущенными по навесной траектории, пытаясь спровоцировать его на атаку. Если получится, возможны три варианта или комбинация из них: первый и самый лучший — заманить на заранее вырытые ямы-ловушки; второй — отступить, рассыпавшись, а потом вернуться и продолжить обстрел, изматывая противника; третий — вывести на собственную тяжелую конницу. Поскольку обе армии постоянно используют эти варианты, никто на провокацию не поддается. Нам уж точно спешить некуда, потому что нас больше и нам не надо победить любой ценой. Подождем и заплатим минимальную. Количество стрел не бесконечно. Когда-нибудь врагам придется или пойти в атаку, или позорно удрать. В отличие от нас, у них нет права отступить всей армией, перенести сражение в другое место или на следующий день. Это их территория, это выбранное ими место для сражения, и уход с поля боя по любой причине будет считаться трусливым бегством.

Впереди раздаются радостные возгласы — враг пошел в атаку. Мы тоже начали движение. Сперва медленно, шагом, постепенно увеличивая скорость. Все начинают орать, каждый на своем языке, и крики сливаются в протяжный монотонный гул. Плотный строй постепенно растягивается в ширину. Пехотинцы обычно перед столкновением с врагом стараются сплотиться, а конники — увеличить дистанцию между собой и соседями, особенно теми, что справа. Каждый не хочет, чтобы его конь столкнулся с вражеским грудь в грудь, и оба всадника, скорее всего, шмякнулись на землю, где будут затоптаны. Пусть лучше враг вклинится справа, под ударную руку.

Я придерживаю своего коня, соблюдая дистанцию метра в два до всадника передо мной. Вижу его ссутулившуюся спину и, как кажется из-за короткой шеи, вжатую в плечи голову, железный шлем на которой склепан из четырех треугольников, а на макушке сделано держало для пучка конских волос, выкрашенных в красный цвет. Пучок мотыляется туда-сюда сзади по шлему, напоминая работу автомобильного «дворника». Ловлю себя на мысли, что еще помню, что такое автомобиль.

Сквозь гул прорывается всплеск криков, лошадиного ржания, звона оружия. Скакавший впереди резко останавливается. Я тоже успеваю задержать коня, но сзади напирают. Мой конь, ни разу не участвовавший в таких стычках, начинает испуганно вертеть головой и ржать. Его прижимают грудью к крупу переднего. Тот дергается и норовит лягнуть, но из-за давки не может. Так и стоим. Передние две-три шеренги сражаются, а остальные ждут свою очередь.

Чтобы не скучать, нахожу просвет между телом моего коня и соседнего справа, просовываю туда пику и втыкаю наконечником в землю, чтобы освободить правую руку. Левой закидываю на спину овальный щит, передняя сторона которого выкрашена в синий цвет, а в центре нарисована белая «роза ветров». Никто из моих подчиненных не имеет понятия, что она обозначает, поэтому христиане считают стилизацией креста, а язычники — родовой тамгой, которой метят скот. Я достаю из сагайдака лук с заранее надетой тетивой и из колчана тяжелую стрелу с граненым наконечником. Стремена для боя сделал короткими, чтобы легче было ногами управлять конем, поэтому, когда поднимаюсь из седла и выпрямляю ноги, оказываюсь примерно на голову выше соседей. Положение это неустойчивое, но в такой давке вряд ли конь мой дернется резко. Впереди метрах в двадцати пяти линия соприкосновения, где идет жаркое рубилово. И соратники, и враги похожи, поэтому стреляю в тех, кто лицом ко мне. Первая стрела входит в смуглую щеку правее приплюснутого носа. Кочевник резко откидывается, а потом медленно заваливается на соседа слева, мешая тому орудовать клевцом с длинной деревянной рукояткой. За это время я успеваю поразить его соседа справа и того, что позади, а потом и соседу слева всаживаю стрелу в подбородок с жиденькой бороденкой. Он роняет клевец и наклоняется к шее лошади, будто собрался прикорнуть в таком положении.

Выпускаю еще с десяток стрел, плюхаюсь в седло и выдергиваю из земли пику, потому что мои соседи начинают продвигаться вперед, увлекая моего коня. Наверное, передние протиснулись на зачищенное мной пространство. Останавливаемся — выпускаю несколько стрел — продвигаемся вперед. После шестого захода движемся без остановки, набирая ход. Всё, враг побежал, сражение можно считать выигранным.

Я прячу лук в сагайдак, перехватываю поудобней пику. Наш клин расползается в ширину, становится аморфным. Я вижу спины удирающих врагов. Это точно бегство, а не тактическое отступление. Несутся слишком быстро, по принципу «нас не догонишь». У удирающего больше адреналина в крови, поэтому догнать, действительно, будет трудно. Да и зачем мне смерть нескольких кочевников?! Пусть гоняются за ними те, кому это нравится. И я потихоньку придерживаю коня.

Когда основная масса моих соратников проносится мимо, разворачиваюсь и еду к тому месту, где кучами и порознь лежат убитые и раненые. Здесь уже орудуют несколько десятков таких же шустрых, как я, собирают трофеи. Присоединяюсь к ним. Нахожу первого убитого моей стрелой, выдергиваю ее и показываю шмонающим по соседству, чтобы знали, с каких убитых трофеи принадлежат мне. Если не можешь доказать, что убил ты, то труп становится добычей любого, кто найдет первым. Намолотил я немало, поэтому брал только самое ценное: украшения из золота и серебра или с драгоценными камнями, металлические панцири, кольчуги и шлемы и мечи и кинжалы, если клинок хороший или ножны ценные. У одного убитого снял с шеи золотую гривну весом с полкило (как он таскал такую тяжесть?!), в утолщенные концы которой были вставлены черные агаты. Этот камень считается сейчас защитником от черных сил. Видимо, я светлая сила. Складывал крупные вещи в одну кучу. Потом приведу вьючного коня и погружу на него, сколько смогу. Можно не бояться, что разворуют. За кражу гунны убивают, а все имущество вора, включая его семью, передается пострадавшему.

13

В междуречье Дона и Волги мы провели более месяца. Задержались бы и дольше, но надо было до холодов вернуться домой. За это время Атилла навел порядок на данной территории. Те из бунтовщиков, кто не погиб в бою, или, чтобы их род не пострадал, сдались сами и были казнены, или подались на чужбину искать судьбу. Семьи сбежавших передали в другие племена, где будут на правах младших родственников, то есть прислуги, а лошадей, коров и овец разделили между отрядами нашей армии. Главный вождь акациров Куридак, не принимавший участие в бунте, откочевал на всякий случай на Северный Кавказ, поближе к горам, и на приглашение Атиллы приехать в гости ответил отказом, сославшись на болезнь. Может быть, правильно сделал. Без его молчаливого согласия акациры вряд ли взбунтовались бы, так что запросто мог попасть под горячую руку. Говорили, что за время нашего похода было уничтожено, включая погибших в сражении, сорок тысяч человек. Думаю, что цифра преувеличена раза в три-четыре. Наверное, в счет шли и семьи убитых, поскольку племя теряло их. Те же злые языки утверждали, что Атилла лично отрубал головы главарям бунта. Подтвердить или опровергнуть не могу, потому что не видел. Я отвел свой отряд подальше от ставки, на берег Дона, где мы, поделив лошадей поровну (мне достались две), потихоньку поедали выделенных нам коров и овец и пойманных в реке рыб и раков.

За моими лошадями присматривал Радомир — мальчишка лет двенадцати, который был рабом в семье одного из репрессированных. Я решил, что белобрысый и голубоглазый должен прислуживать такому же, и забрал его. По словам Радомира, года два назад на его деревню напали кочевники, не успел спрятаться в лесу. Говорил на языке, который был похож и на древнегерманский, и на старославянский — какой-то промежуточный вариант. Поскольку я владел и тем, и другим, быстро научились понимать друг друга.

Обратный путь гуннской армии занял больше времени, потому что была отягощена обозом с награбленным, включая с десяток новых жен Атиллы — дочерей или сестер назначенных им вождей. Теперь эти вожди стали родственниками шаньюя, а против родни не бунтуют. По пути воины покидали нас, уезжали к своим стойбищам, чтобы спокойно провести зиму. До пушты, как назовут в будущем степи на территории Венгрии, добралась лишь четверть армии — гунны и живущее западнее. Они проводили Атиллу до его столицы, после чего тоже отправились по домам.

Руководил шаньюй своей империей из населенного пункта без названия, который трудно назвать городом. Это была деревня примерно из сотни деревянных домов разного размера и архитектуры, огражденная рвом шириной метров десять и глубиной три-три с половиной, валом высотой метров пять, по верху которого был частокол из заостренных дубовых бревен, а за пределами защитных сооружений и порой на значительном удалении от них находилось несколько сотен юрт и кибиток. В центре на невысоком холме стоял большой деревянный дом шаньюя — сруб, облицованный досками, тщательно подогнанными и украшенными резьбой. Потолок большого зала, который можно считать тронным, поддерживают деревянные колонны, так же украшенные резьбой, а пол выстелен коврами. В дальнем конце высокий постамент, на котором восседает на пятках Атилла, когда принимает послов. Рядом дом для пиршеств — типичный длинный германский, построенный, наверное, готами. Дальше были жилища трех старших жен: гуннки Керки, которая вместе с женой Онегеза в отсутствие мужей ведала дипломатическими делами, аланки Эски и Аклеберты, сестры короля гепидов Ардариха. За ними — дома, в которых жило по несколько младших жен, которых у Атиллы под сотню, сколько точно, не знает, наверное, и он сам, потому что женился на них для укрепления государственной власти. Но дети от всех жен растут вместе, и все мальчики имеют равные права, хотя, как говорят, лучше всего относится отец к старшему Эллаку, которого родила первая жена гуннка Энга, вскоре умершая, и Эрнаку, который, как предсказали шаманы, проживет дольше всех его сыновей. Слева от холма был большой и типично греческий, разве что построенный из дерева, дом Онегеза. Говорят, в нем есть баня и бассейн из мрамора и много статуй, а стены украшены фресками и полированными деревянными панно. Обычно в этом доме принимают римских послов, чтобы пустить пыль в глаза, поразить роскошью, потому что Атилла в быту скромен, ест из деревянной тарелки, даже когда гостям подают в золотых или серебряных.

Я провел в этом населенном пункте пять дней. Первые три дня пьянствовал в доме для пиршеств вместе с другими старшими командирами. На этот раз сидел в самом низу стола, хотя при желании, начиная со второго дня попойки, мог бы перебраться и выше, потому что к тому времени все ужрались так, что забыли про статусный выпендреж. На четвертый день все, кто мог передвигаться самостоятельно, расползлись по своим домам, юртам или кибиткам, а остальных отнесли рабы. На пятый день я перехватил Эдекона по пути к Атилле и попросил похлопотать, чтобы меня отпустили к жене, пообещав приехать сразу же, как только пойдут в поход на кого бы то ни было. Получив добро, на следующее утро присоединился к купеческому каравану, который повез скупленную у гуннов добычу в столицу Восточной Римской империи.

14

Константинополь сильно разросся с тех пор, как я уплыл из него, называвшегося в то время Византием. Раньше город был хорошо защищен с запада, от нападения по суше, а теперь со всех сторон, но пока еще не так надежно, как будет по время моих визитов сюда в шестом веке, не говоря уже про более поздние времена. Нет пока маяка, который в средние века переименуют в Христову башню, а потом турки — в Галату. Нет и Святой Софии. Рядом с дворцом императора пока что находится скромная базилика, названная в честь Феодосия Второго, восстановившего сгоревшую лет тридцать назад церквушку Святой Софии, а главным храмом считается стоявшая неподалеку базилика Святой Ирины. Обе базилики, многократно перестроенные, доживут до двадцать первого века, поменявшись ролями. В будущем Святая София, превращенная в музей, будет тягаться с Голубой мечетью, построенной на той же площади и большей по размеру, чтобы наглядно показать преимущество ислама над христианством. При этом вход в музей будет стоить семьдесят две лиры (примерно тринадцать долларов), а в мечеть — свободный. Снаружи, конечно, красивее мечеть, которую постоянно реставрируют в отличие от храма. Зато внутри все наоборот. К тому же, в мечеть надо заходить, разувшись, и вонь носков отшибает желание находиться в ней долго. Кстати, по преданию город опять станет христианским Константинополем, когда Святую Софию из музея превратят в мечеть, что обещал сделать президент Турции во время моего последнего визита в Стамбул в двадцать первом веке.

Тогда это будет город надоедливых зазывал, истеричных чаек, вытеснивших ворон, и разожравшихся котов. Насколько я знаю, кошки, в отличие от собак, всегда едят в меру, за исключением кастрированных. Может, они все прооперированы, не проверял. Что мне понравилось в Стамбуле — продажа свежевыжатых соков почти на каждом углу. Это может быть стационарный киоск с выложенными в несколько ярусов, надрезанными фруктами, чтобы было видно, что свежайшие, или передвижная точка с небогатым набором. Самые распространенные ингредиенты — гранаты, апельсины, яблоки и морковь. Можно заказать микс. Прессы старые, ручные. Конкуренцию продавцам соков составляют чайные, которых не меньше. Пьют чай из маленьких стеклянных стаканчиков и обязательно с кусковым сахаром, который стоит в вазочках на столах. Однажды во время прогулки по кривым узким улочкам старого города увидел несколько высоких венков, прислоненных к стене дома. На лентах было что-то написано на турецком языке, в котором я ни разу не грамотный. Решил, что похороны. Тогда я старался обходить стороной подобные мероприятия. Удивили веселые лица людей, стоявших рядом с венками. Оказалось, что это свадьба. В каждой избушке свои погремушки.

Пока что Константинополь — столица Восточной Ромейской (Римской) империи. Говорят, что по количеству населения уже превзошел Рим, став самым большим городом в мире. Это они про Китай знают слишком мало. Иностранцам зайти в город с оружием нельзя, поэтому я остановился в трактире у Адрианопольских ворот, названных так в честь дороги, ведущей в этот город, и отправил к Ирине гонца с вестью о своем прибытии. Мало ли, вдруг не желает видеть меня.

Она прибыла в закрытом паланкине бордового цвета, который несли два молодых крепких раба, а третий шел впереди и палкой разгонял прохожих, чтобы уступали дорогу знатной даме. Раздвинув занавески и увидев меня, заулыбалась искренне.

— Я знала, что ты вернешься! — сказала она, обхватив мою руку двумя своими, мягкими и теплыми. — Молила бога, чтобы он защитил тебя в бою, и он услышал меня!

Я уже устал читать лекции по атеизму, поэтому просто сказал, что в боях не участвовал, лишь прокатился по степи туда-сюда. После чего сел на коня и вместе с Радомиром на запасном коне, который вел на поводу двух вьючных, нагруженных добычей, въехал вслед за паланкином в Константинополь. Стража на воротах, скорее всего, готы, видела нашу встречу, поэтому вопросов не задавала и плату не требовала.

Жила Ирина почти в центре, неподалеку от базилики Святой Ирины, в честь которой и получила свое имя, и акведука Валента высотой метров двадцать пять, соединявшего два холма города, и видного издалека. В двадцать первом веке он будет пониже, наверное, просядет, и хорошо заметен только в том месте, где пересекает бульвар Ататюрка. Дом у нее был двухэтажный каменный с перистилем — колоннадой по трем сторонам квадратного двора, поддерживающей галерею — типично греческий. Ирина мне рассказывала, что языком общения плебса сейчас является латынь, а знать разговаривает на греческом и старается жить, как греки. Знать всегда находит незамысловатый способ выпендриться. Я помнил, что скоро все восточные римляне решат стать знатными и перейдут на греческий язык. Тщательно оштукатуренные и побеленные торцы двух крыльев дома, выходящих на улицу, были глухие. Их соединяла такая же ухоженная каменная стена трехметровой высоты со входом арочного типа в центре, закрытом толстыми дубовыми воротами, в правой створке которых была дверь для пешеходов. Когда мы подъезжали, дверь была открыта, и в ней стоял старый чернокожий раб-привратник, который, заметив паланкин, сразу распахнул ворота. Двор был метров двенадцать на четырнадцать. С трех сторон на уровне второго этажа шла деревянная галерея шириной метра три, опирающаяся на кариотиды из мрамора цвета слоновой кости. Я сперва подумал, что и стены первого этажа облицованы коричневато-красным мрамором, но потом разглядел, что они просто расписаны под него на римский манер создавать иллюзию более ценного, чем есть на самом деле. По центральной линии двора, но ближе к воротам, был квадратный фонтан с изогнувшимся в прыжке черным китом, из головы которого поднимался невысокий, я бы даже сказал, жиденький фонтанчик. Бортики из черного камня были высотой с полметра, но чаша, выложенная голубоватой плиткой, глубиной метра полтора. В правом крыле на первом этаже были коморка привратника. Затем шли конюшня, «паланкинная» и комнаты других рабов, которых, как рассказала Ирина по пути, у нее восемнадцать человек. Зачем столько в городском доме — вопрос на засыпку. В левом крыле были два туалета, но разделялись не по половому, а по социальному признаку. Затем парная с мраморными полками и то ли большой мраморной ванной, то ли маленьким бассейном. На стене была мозаика в виде бога морей, причем почему-то римского Нептуна, поскольку был без трезубца, обязательного у греческого Посейдона. В центральной части дома, через стену с ванной, располагалась кухня, где заодно и грели для нее воду, дальше — столовая, она же ойкос — центр домашней жизни — и самая большая комната на обоих этажах, мужская (андрон), в которой хозяин принимал гостей, устраивал банкеты. В ойкосе мозаичный пол изображал похищение Европы, а в андроне — войну амазонок. На стенах в обоих этих помещениях, а так же во всех на втором этаже написаны фрески с сюжетами из древнегреческих мифов и в неглубоких полукруглых нишах стоят небольшие мраморные статуи языческих богов, потерявшие свой сакральный смысл и ставших просто украшением. Во всех помещениях окна с деревянными решетками и сейчас открытыми ставнями были только в стенах, выходивших во двор. На второй этаж вела, начинаясь в паре метрах от фонтана, лестница из дерева, покрытая красным лаком, из-за чего в тех местах, где на нее падали солнечные лучи, казалось, что кровоточит. Наверху были три хозяйские спальни, маленькая для рабынь госпожи и четыре большие кладовые.

Дом достался Ирине от мужа Луция Лоллия, который отвечал за сбор налогов в провинции Дардания. Точнее, не ей, а ее сыну, названному в честь покойного мужа.

— Наш малыш родился семимесячным, поэтому все считают его сыном Луция. Я решила, что так будет лучше, иначе родственники мужа потребовали бы свою часть наследства, — объяснила Ирина. — Потом усыновишь его.

Мой сын спал в спальне хозяйки дома в деревянной люльке с двумя полукруглыми поперечными ножками, как у кресла-качалки. Люльку легонько покачивала рабыня лет десяти, худенькая и страшненькая, смотревшая на ребенка влюблено, как на собственного. Мальчик был светловолос, круглолиц и, как сообщила мама, голубоглаз — в папу, но нос с горбинкой — в нее. У женщин все дети похожи на папу, только не уточняют, на официального или реального.

После осмотра жилища я попарился в бане. Мне сделал массаж банщик-евнух, полноватый сириец с крепкими руками. У Ирины все рабы мужского пола кастрированы, а женского — уродливы. Это был компромиссный вариант между желаниями ее и бывшего мужа. Потом мы позанимались любовью. Женщина после родов — это совершенно другой сексуальный партнер, более требовательный и жадный к плотскому, а не к платонике, как нерожавшая.

— Я хочу на завтра пригласить родителей и других родственников на свадебный пир, иначе пойдут нехорошие разговоры о нас с тобой, — как бы советуясь со мной, сказала Ирина, прижимаясь ко мне расслабленным, удовлетворенным телом.

Как я узнал, обряда венчания в церкви пока нет. Браки совершаются «по обычаю». Как и во времена язычества, невеста обязательно должна быть в венке, и провожают ее в дом жениха с песнями и плясками, но никаких жертвоприношений и прочих старинных обрядов. Поскольку у Ирины брак уже не первый, и у жениха собственного дома нет, хотя могу купить, есть, на что, то решили ограничиться праздничным обедом в семейном кругу.

Ее отец Флавий Константин был правителем провинции Европа, административным центром которой являлся город Гераклея, находившийся километрах в ста от Константинополя по пути на Аркадиополис и во времена Александра Македонского называвшийся Перинф. Само собой, править провинцией было удобнее из Константинополя, поэтому отец Ирины редко бывал в Гераклее. Родословную Флавий Константин вел от гепидского вождя, выслужившегося в римской армии во времена императора Константина, в честь которого и был взят номен (родовое имя). Это был довольно рослый, чуть длиннее меня, мужчина сорока шести лет от роду со светло-русыми волосами, голубыми глазами, прямым длинным носом и костистым лицом, из-за чего мне постоянно хотелось назвать его истинным арийцем. Мать была типичной гречанкой — невысокого роста, кареглазой и черноволосой. В нее пошли и оба сына, Публий и Маний, а вот все четыре дочери, младшей из которых была Ирина, взяли что-то от обоих родителей, причем больше от отца. И оба сына, и все три старшие зятя были чиновниками разного уровня. Сыновья служили в канцелярии отца, а зятья — у своих родителей в других ведомствах огромного бюрократического аппарата Восточной Римской империи. То есть я вливался в довольно влиятельный клан.

Ко мне сперва отнеслись настороженно. Не знаю, что им рассказывала обо мне Ирина, но, как догадываюсь, предполагали увидеть туповатого вояку, способного служить только у скифов, как сейчас называли всех кочевников без разбора. Когда во время свадебного пира убедились, что я по образованию и воспитанию человек их круга, родню попустило малехо, а после того, как сообщил, сколько привез из похода, и вовсе пришли к мысли, что являюсь прекрасной партией для овдовевшей, младшей дочери. Типа могли бы найти и лучше, но ребенок от него и всё такое, ладно, пусть будет этот.

15

Жизнь городского патриция намного насыщеннее, чем у сельского. Последнему надо всего лишь проследить, как управляющий распределит утром рабов на работы, и объехать свои владения, а первому надо столько успеть за день: и рабам своим навставлять, и по городу пошляться, узнать на рынке последние новости и цены на товары, которые не собирается покупать, поболтать с соседями, знакомыми и случайными прохожими, в таверне опрокинуть пару кружек вина, наведаться в гавань, чтобы посмотреть, как разгружают суда, и расспросить, кто, откуда и с чем прибыл. Заодно заглянуть на судоверфи. На них рыбачий баркас водоизмещением в тонну строили за пять солидов. Чем больше судно, тем меньше стоила тонна водоизмещения, плавно снижаясь до трех солидов. То есть галера на пятьдесят тонн обошлась бы в двести солидов, а шхуну на сто тонн мне бы построили за триста или немного больше. Впрочем, «круглые», парусные суда с соотношением длины к ширине более, чем три к одному, еще не умеют делать.

Обратил внимание, что уровень кораблестроения явно просел в сравнение с предыдущей эпохой. Не желая тратить много времени и сил на изготовление изогнутых деталей, начали делать их сборными. В результате сокращалось время постройки за счет сильного ухудшения мореходных качеств галер. Не хотел бы я оказаться в шторм на такой. Впрочем, сейчас строго соблюдают рекомендации еще древних греков, которые четко определили сроки навигации в этом бассейне: лучшим считается период от восхода Плеяд (двадцать пятое мая) до восхода Арктура, самой яркой звезды созвездия Волопаса (шестнадцатое сентября), еще по два месяца до и после — на свой страх и риск, а с одиннадцатого ноября по десятое марта в море выходить нельзя, даже если погода будет идеальной. Из хорошего периода выпадают все новолуния, потому что в эти дни, по мнению нынешних крутых мореманов, случаются жестокие шторма. Даже если весь день погода будет идеальной, никакой уважающий себя римский моряк, что западный, что восточный, в новолуние в море не выйдет. До сих пор удивляюсь, какими невежественными две мои эпохи назад были римские военные моряки, бороздившие Средиземное море, не особо оглядываясь на даты. Делаешь вывод, что знания сокращают количество труда.

Меня не оставляла мысль построить корабль и поискать счастье на море. При этом я сам себе говорил: «Сиди ровно, придурок! Ты неплохо устроился. Радуйся жизни, пока есть возможность. Попрешься в море — и опять придется начинать с самого низа». Поэтому пройдусь по причалам и верфям под насмешливое визжание чаек и пошагаю домой.

Когда становится скучно шляться по городу, отправляюсь на охоту. Начиная километра за три от Константинополя еще есть леса, правда, вытоптанные основательно. Беднота собирает в них валежник, грибы и ягоды, которые продает в городе. Зверье там распугано, надо уезжать километров за десять. Или охотиться в императорском лесу, который под опекой лесников и егерей. Один из моих новых родственников, тесть второй свояченицы, как раз и отвечал за этот лес. Ирина через сестру намекнула ему, что я слишком далеко езжу охотиться, из-за чего подолгу не бываю дома, и меня познакомили со старшим над егерями, который сообщал, когда императора точно не будет в лесу, и можно приехать и поохотиться. Обычно это было по постным дням, на которые мне было плевать.

Нынешний правитель Феодосий Второй — заядлый охотник. Впрочем, это его второе по важности достоинство. Первое — каллиграфия, благодаря которому имеет погоняло Каллиграф. Говорят, что государственными делами занимается меньше, чем церковными, а церковными меньше, чем охотой, а охотой меньше, чем чистописанием. Что не помешало ему создать в столице что-то типа университета, где дети богачей получали какое-никакое образование, а дети середняков — необходимый минимум, чтобы стать чиновниками или священниками. Дети бедняков попадали в университет только, если родились в рубашке или даже сразу в двух.

За услугу пришлось отплатить тем же. От егерей до тестя свояченицы дошли сведения, что я великолепный стрелок из лука, причем имею не простой охотничий, а скифский боевой. В итоге меня попросили преподать несколько уроков двум внукам. Они хоть и собирались стать чиновниками, как отец, дед и прадед, но умение могло пригодиться в жизни. Допустим, составить компанию императору на охоте, блеснуть меткостью и получить повышение по службе, как случилось с одним чиновником. Я сразу вспомнил, как в России во время правление Ельцина все чиновники были теннисистами, а при Путине стали дзюдоистами. Я тогда еще мечтал, чтобы следующий президент занимался фигурным катанием: шмякающийся на лед чиновник — это ли не восхитительное зрелище?! К ним добавились подростки других родственников и их друзей, всего двадцать три человека. За каждого из не родственников мне платили по силикве за шесть уроков в неделю. Мелочь, но ее хватало на содержание моей семьи. В результате чего награбленное непосильным трудом тратилось только на излишества.

Занятия проходили на стрельбище, которое располагалось возле Четвертых военных ворот. Всего военных ворот в Константинополе пять. В мирное время они закрыты, и горожане пользуются пятью другими, «гражданскими». На стрельбище было десять мишеней из свернутых соломенных матов, прикрепленных к жердям, вкопанным в землю у крепостной стены, и выложенные морской галькой две линии на удалении сто шагов (семьдесят метров) и сто пятьдесят (сто пять метров) от цели. Иногда здесь тренировались бесплатно лучники гарнизона, а все остальное время — любой желающий за небольшую плату. Желающих было немало. Ежегодно в день рождения императора на ипподроме проводились соревнования лучников, победитель которых получал от «новорожденного» десять золотых солидов и, как в старые добрые древнегреческие времена, лавровый венок, а еще возможность стать городским стражником. Последнее ценилось больше, чем первые две награды. Стражник на городских воротах будет иметь и солиды, и лавровые венки пучками. Смотритель, тучный мужчина, получив деньги, обычно сидел под дощатым навесом на южной стороне стрельбища, густым басом отдавал команды молодому хромому рабу, который обслуживал лучников, и с неподдельной радостью комментировал неудачные выстрелы.

Моим подопечным было от одиннадцати до тринадцати лет. Обычно начинают обучение лет с семи. Сперва учат технику на маленьком луке, а потом — натягивать большой. Этих тоже уже чему-то научили. К моему сожалению, потому что переучивать труднее, чем начинать с нуля. Их учили стрелять средиземноморским способом, то есть натягивать тетиву указательным, средним и безымянным пальцами, а не большим при помощи указательного и среднего, как кочевники. Переучивать не стал. Это заняло бы слишком много времени. Больше занимался отработкой навыков натяжения тетивы и прицеливания. Наиболее правильным считается натяжение до полного сгиба правой руки на уровне чуть выше плеча. Тогда пальцы оказываются возле мочки уха или у конца правой челюсти. При этом локоть смотрит вверх, а не вниз, как привычнее. Одни считают, что прицеливаться надо с левой (внешней) стороны лука левым глазом, наведя наконечник стрелы на мишень, которую рукоять лука должна закрывать правому глазу. Другие считают, что правым с правой (внутренней) стороны. Третьи, к которым отношусь и я, что надо обоими глазами: левым с внешней стороны, правым с внутренней. Прицеливание производится, когда тетива натянута до половины, после чего резкое натяжение до упора, пока наконечник не коснется большого пальца, и выстрел. При стрельбе с дистанции до первой линии наконечник наводится на середину цели. С нее и до второй линии — через указательный палец левой руки, державшей рукоятку, на вершину цели, чтобы учесть снижение стрелы во время полета. Со второй линии и еще метров на двадцать — через средний палец. На двести шагов — через безымянный. Через мизинец стреляют только очень опытные лучники, каковыми мои ученики вряд ли станут. Вершиной цели считается ее верхний правый угол.

Заодно научил их выбирать хорошие стрелы. Сейчас их делают из сосны, ели, кипариса и, реже, потому что встречается здесь не часто, березы. Старые деревья лучше, потому что плотнее, крепче. Древко должно быть без шероховатостей и зазубрин, иначе поранит руку. Наконечник приделывали к той стороне, которая ближе к корню, а ушко делали с той, что ближе к вершине дерева. Для оперения лучшими считаются перья хищных птиц, включая чаек. Обычно делали в два пера, но встречал варианты в три, четыре и даже шесть. Не сказал бы, что последние были в три раза точнее. Гораздо важнее было правильное расположение на древке, одинаковая длина и ширина (у легких стрел — узкое и короткое, у тяжелых — длинное и широкое) и изогнутость в одну сторону, чтобы стрела вертелась в полете, для чего перья брали с одного крыла. Те, что с левого, отклонялись в полете немного влево, с правого — вправо. Особенно ценными считались стрелы с оперением, приклеенным слегка винтообразно. Мастера, клеившие так оперение, встречались редко (я нашел в Константинополе только одного) и брали за свой товар на треть больше. Такие стрелы нужны для соревнований и понтов, а для боя и охоты сойдут просто хорошие.

К лету пацаны кое-чему научились. Первоклассными лучниками, умеющими стрелять на скаку, они, конечно, не стали, срок коротковатый, но на охоту и защиту крепостных стен их уже можно брать. Они даже поучаствовали в соревнованиях среди подростков, которые проводились, так сказать, для разогрева перед началом настоящих. Победитель получал солид и лавровый венок. Если взрослые выходили по десять человек и стреляли сначала с первой линии, а потом один победитель отбирался на вторую, то подростки стреляли только с первой, а победители выходили в следующий тур. Все мои подопечные вышли во второй тур и шестеро даже в третий из четырех, что их родители сочли большим успехом и одарили меня в меру своих скромных возможностей. Так что, если мои дела пойдут совсем плохо, можно будет устроиться учителем стрельбы из лука.

16

Семейный клан, к которому я примкнул, был чисто бюрократическим. Может быть, какой-нибудь дальний родственник пошел по армейской линии, но я о таком не слышал, поэтому считал себя единственным воякой среди них. Ко мне время от времени обращались за советом, когда нужно было найти способ приструнить или наказать вояк, потому что лучше знал подноготную армейской жизни. К концу лета такие советы потребовались моему тестю слишком часто. Наш клан состоял в придворной партии нынешнего кувикулария (постельничего) Хрисафия Эттомы, довольно смазливого евнуха, который, как утверждали злые языки, обслуживал императора Феодосия денно и особенно нощно после того, как императрица Евдокия была обвинена в супружеской неверности и сослана в Иерусалим. Вторую влиятельную придворную партию возглавлял магистр (командующий) обеих армий (пехоты и конницы) Флавий Ардавур Аспар, гот-арианин. Это армию под его командованием гунны не успели перехватить на пути из Каллиополя в Константинополь. В общем, классический вариант разделения власти между пиджаками и мундирами, что порождало множество интриг и подлян с обеих сторон. Два года назад Хрисафий с помощью Арнегискла, гота-арианина, убил Иоанна Вандала, магистра обеих армий Фракии, надеясь, что вину свалят на Флавия Аспара. Наемный убийца прожил чуть дольше, чем надо было, и проболтался, кто ему заплатил, но недостаточно долго, чтобы подтвердить это перед императором, поэтому доказать вину ни Хрисафия, ни Аспара так и не смогли, но после этого борьба между партиями пошла ни на жизнь, а на смерть.

Однажды вечером тесть пригласил меня к себе на ужин. Жил он на соседней улице и ближе к дворцу императора в доме, занимавшем полквартала, и рабов у него было раза в три больше, чем у моей жены. Если я засиживался в гостях допоздна, человек десять с факелами и оружием отводили меня домой. Несмотря на то, что улицы в центре освещались по ночам масляными светильниками, вывешиваемыми владельцами богатых домов, и на усиленные патрули, курсирующие все темное время суток, в столице шалят. Можно остаться без рубахи, а то и без головы. Флавий Константин обожал жареную рыбу с красным вином, но мне, обремененному дурными привычками из двадцать первого века, подавали белое, хотя я не уверен, что такое сочетание лучше. Ели, лежа на клиниях. Тесть рассказывал дворцовые новости, в основном о том, кого император наградил, а кого наоборот. На десерт были темно-зеленые груши, неказистые, с коричневатыми пятнышками, но такие сладкие и сочные, что прямо таяли во рту. Тесть поедал их с громким чавканьем. Все-таки он был германцем, несмотря на то, что вырос в Константинополе.

Облизнув с пальцев и ладони грушевый сок, Флавий Константин спросил:

— Твои друзья-скифы смогут проникнуть на нашу территорию и выполнить деликатное поручение?

— Какие они мне друзья?! — шутливо возмутился я. — Их друзья в овраге лошадь доедают!

Тесть не сразу, но все-таки рассмеялся.

— За деньги они сделают все, что угодно, — ответил я на его вопрос и сам спросил: — Надо выкрасть кого-нибудь?

— Нет, убить, — сообщил он. — И это должно выглядеть, как их месть за что-нибудь, не знаю пока, за что. Может, они сами придумают?

— С моей помощью они придумают красивую история, — пообещал я.

— Через две недели отсюда отправится посольство к правителю гепидов Ардариху. Возглавлять его будет Марк Вандал, племянник покойного Иоанна Вандала. Вот он и должен погибнуть, а все остальные уцелеть. Императору очень важно договориться с гепидами, но сделать это должен наш человек, который будет вторым по важности в посольстве. Поэтому обычный разбойничий налет не подойдет, — объяснил тесть.

— Он может получить гуннскую стрелу в грудь в паре днях пути от Константинополя, — предложил я.

— Тогда посольство вернется, и старшим назначат другого человека, — возразил Флавий Константин. — Это должно случиться в нескольких переходах от земель гепидов.

— Если заплатят, то случится, — сказал я.

— Сколько возьмут за такую работы скифы? — поинтересовался он.

— Много. В одиночку и даже малой группой такое выборочное убийство не совершишь. Значит, придется заплатить отряду в сотню человек, а это, минимум, по пять солидов каждому, плюс сотен пять главному исполнителю, и мне не помешает что-нибудь, — подсчитал я.

— Скажу, что надо две тысячи. По пять сотен возьмем себе, — решил тесть.

Не знаю, ровно ли две тысячи или больше потребовал он у Хрисафия, но я тоже решил, что пятьсот — это маловато за организацию такого важного для империи мероприятия. Через два дня Флавий Константин показал мне возле ворот, ведущих во двор императорского дворца, Марка Вандала, получившего номен по, так сказать, национальному признаку. Это был довольно рослый и полноватый, сорокалетний мужчина со светло-русыми волосами, голубыми глазами и бородкой клинышком, хотя в моде сейчас бритые лица. Перемещался он в паланкине, оббитом алой шелковой тканью, который с трудом тащили четыре крупных раба, скорее всего, готы. Нет большего удовольствия для германца, чем унижать германца из другого племени. К тому же, все твои оскорбления понимают правильно.

На следующий день я показал Марка Вандала гунну Роилу, дальнему родственнику Атиллы, который в свободное от войн время ошивался в Константинополе якобы для передачи экстренных сообщений от императора Феодосия Второго. Гунн был кривоног, короткошей, плечист и длиннорук, из-за чего напоминал гориллу. Загорелое безволосое лицо было покрыто шрамами, нанесенными в детстве, а на приплюснутом носу был свежий, полученный в драке в каком-то константинопольском трактире. Для придворных интриг, подкупа чиновников или разведки Роила не годился из-за тупости и беспробудного пьянства. Подозреваю, что его просто отослали подальше, чтобы не мелькал перед глазами. Время от времени ему присылали деньги на прокорм, но их постоянно не хватало, поэтому родственник шаньюя был должен всем, кто имел глупость одолжить ему деньги. В том числе и мне. Правда, в последнее время меня для него никогда не было дома, а если ловил на улице, я отводил Роилу в ближайший трактир и оплачивал кувшин вина.

— Через полторы недели Марк Вандал поедет с посольством к королю гепидов Ардариху. Нам не надо, чтобы ромеи и гепиды договорились. Поэтому ты встретишь его с отрядом в сотню человек, когда будут проезжать неподалеку от наших (он считал меня почти гунном) земель, и обвинишь в том, что подсунул тебе в Константинополе якобы золотую статуэтку, а она оказалась из позолоченного свинца, о чем ты узнал уже на гуннских землях, и потребуешь вернуть заплаченные за нее сто солидов. Вандал будет отрицать. Ты возмутишься, что он обвиняет тебя во лжи, и убьешь его. Только его, больше никого не трогай. И помни, ты убил его за жульничество, никто тебя не подговаривал, никто тебе не платил. Даже если будет спрашивать Атилла в присутствии ромеев. Так надо, — проинструктировал я. — Двести пятьдесят солидов получишь перед отъездом. Вторую половину — после выполнения задания.

— Атилла даст? — спросил Роила.

— Еще раз повторяю: Атилла якобы ничего не знает и никакого отношения к этому убийству не имеет. Это твое личное дело, — ответил я. — Вернешься сюда, и я отдам вторую половину. Все понял?

— А чего тут не понять?! — самодовольно ухмыляясь, произнес он, решив, что разгадал хитрый план своего шаньюя, и предложил: — Так я прямо сегодня и поеду.

Я понял, что ему нужны деньги, чтобы напиться, поэтому сказал:

— Сегодня уже поздно. Поедешь со своими друзьями завтра утром. Встретимся у городских ворот, и я провожу вас немного.

Иначе он вернется в Константинополь и не уедет, пока не пропьет аванс, то есть дня через два-три. По пути тоже будет, где купить вино, но там уже заработает дорожный инстинкт самосохранения. Роил знает, что убить пьяного гунна и списать на разбойников — это святое для любого жителя имперской провинции.

Я предполагал, что из этой затеи может ничего не получиться, поэтому свою долю не тратил. Вдруг заставят вернуть?! Тесть, кстати, тоже обмолвился, что не сильно рассчитывает на успех этой операции. Мол, гунны корыстолюбивы и склонны к обману и предательству, положиться на них нельзя. Мы приписываем другим собственные недостатки.

Известие о смерти Марка Вандала пришло курьерской почтой месяца через два. В первом сообщении говорилось, что на посольство напал отряд гуннов. Во втором, которое добралось на два дня позже, уведомили, что нападение отбили, но погиб Марк Вандал, поэтому руководство принял на себя человек Хрисафия. И только еще через неделю пришел подробный отчет, из которого император узнал, что нападения не было, а случилась разборка между послом и обманутым им гунном, и бог оказался на стороне последнего.

Роила, уверенный в своей безнаказанности (кто посмеет тронуть родственника Атиллы?!), вернулся еще через восемь дней и первым делом произнес восхищенно:

— А ты был прав! Он обозвал меня вруном!

Да, предсказать такое было очень трудно.

— Я тут же воткнул ему кинжал в толстый живот и покрутил туда-сюда для надежности. Как мне сказали, он умер в тот же вечер, — сообщил гунн.

Отдав ему вторую половину платы за убийство, я больше не видел Роилу. Он устроит в одной из константинопольских забегаловок грандиозную, многодневную попойку, которая закончится тем, что кто-то воткнет и ему нож в живот и покрутит туда-сюда для надежности. Кто оплатил второе убийство — родственники Марка Вандала или опять Хрисафий — не знаю. Не исключаю и третий вариант — случайную драку, которая стала возвращением бумеранга судьбы.

17

Моему тестю очень понравилось получать практически ни за что большие суммы денег, поэтому вскоре после смерти Роилы зазвал меня к себе на ужин и предложил придумать, как расправиться еще с одним Вандалом — Флавием, сыном погибшего посла. Я заметил, что чуть ли не половина богачей в обеих империях носит это имя. Наверное, в моде сейчас. В годы моего детства модным было имя Александр, в моем классе каждый третий мальчик имел. После полета в космос Юрия Гагарина треть мальчишек стала носить его имя. Еще лет через двадцать что ни рожа, то Сережа. Затем вернулись к древнерусским именам, а дальше маятник качнулся в обратную сторону — к изобретению новых.

— Его тоже надо убить? — спросил я.

— Было бы хорошо, но он из города почти не выезжает, а здесь без охраны не ходит, — сообщил тесть, с трудом пережевывав крупные фиолетово-черные ягоды винограда, которые щедро натолкал себе в рот.

Этот толстокорый сорт хранят в сараях, подвешивая отдельно каждую кисть, которые весом от полкило, и едят почти до начала весны. Конечно, только те, у кого есть свободный сарай и кто может позволить себе купить много винограда.

— Поэтому надо как-нибудь опорочить его, чтобы не смог продвигаться по служебной лестнице, а то и вовсе был изгнан со службы, — продолжил Флавий Константин.

— Обвинить во взяточничестве? — предложил я.

— Взяточничество — это у нас не грех, а традиционный вид служебного рвения, особенно, если с начальством делишься! — ухмыляясь, поведал он.

Я знал, что содомия тоже не подходила, потому что император по слухам сам был не прочь побаловаться с мальчиками. Как и растление малолетних. Мой сосед, старый развратник, недавно женился на шестилетней девочке-сироте якобы бы из-за наследства, но, судя по целому гарему малолетних рабынь, деньги интересовали его во вторую очередь.

— А что император считает грехом? — поинтересовался я.

— Пожалуй, только быть иноверцем, — ответил он и поправил себя шутливо: — Вру! На первом месте плохой почерк!

— Наверное, Флавий Вандал — арианин, — подсказал я.

— Да, — подтвердил тесть, — но это тоже пока не преступление. Император недолюбливает ариан, но терпит, потому что большая часть армии состоит из них. Вот если бы обвинить его в язычестве, как Кира из Понаполя.

— А кто это такой? — спросил я.

— Был одновременно префектом Константинополя и претория. Подлизался к императрице Евдокии — и получил эти посты. Она обожала поэтов, а он умел слагать дифирамбы в ее честь, — рассказал Флавий Константин. — Его убедили, что император хочет посмотреть какой-нибудь языческий обряд, но как бы случайно. Этот дурак поверил и устроил в императорском саду игрища с голыми девками — бракосочетание Диониса, как древние греки встречали весну. Император так разозлился, что приказал его убить прямо там. Потом успокоился, и, наверное, императрица нашептала за своего любимца. В итоге ему дали сан епископа и отправили в город Котиэон во Фригии, жители которого, воинственные язычники, убили четырех его предшественников.

— Его тоже грохнули? — полюбопытствовал я.

— Как ни странно, все еще жив, хотя находится там уже года три! — хихикнув, сообщил тесть. — Все равно он оттуда уже не вернется, потому что его покровительница на другом краю империи, в Иерусалиме. Они переписываются, не догадываясь, что император с интересом читает их письма и укрепляется в правильности своих поступков по отношению к ним.

— Есть у Вандала какое-нибудь любимое занятие? — спросил я.

— Да те же, что и у всей столичной молодежи — игра в кости и ристалища, — ответил Флавий Константин. — Он принадлежит к венетам, входим в диму, но не стасиот, потому что трусоват.

Ристалища — это скачки на ипподроме, построенном в начале третьего века и перестроенном по приказу Константина Великого и ставшим длиной метров четыреста пятьдесят и шириной сто двадцать и вмещавшим около ста тысяч зрителей, которые уже разделились на димы, как сейчас называют группировки болельщиков, по цветам колесниц, участвовавших в забегах. Цветов было четыре: белые (левки), красные (русии), зеленые (прасины) и голубые (венеты). Несмотря на то, что сперва было всего два цвета — белый и красный, на данный момент самыми многочисленными, влиятельными и скандальными димами были последние две. Прям, как в двадцать первом веке. Между прасинами и вентами постоянно случались стычки, как договорные, так и стихийные, поэтому каждая дима имела отряд бойцов (стасиотов). Левки и русии поддерживали то одних, то других, видимо, кто больше заплатит, но всегда оказывались по разные стороны баррикад. Мне сразу вспомнилось противостояние между «Спартаком» и «ЦСКА», метания между ними фанатов других московских футбольных клубов и драки ультрас. Ничто не ново под луной.

— Сколько заплатят за смерть или компрометацию Флавия Вандала? — задал я самый важный вопрос.

Не то, чтобы мне деньги были нужны позарез, хотя Ирина поговаривает, что не помешало бы купить имение на азиатском берегу, чтобы проводить там жаркие летние месяцы, но сумма четко укажет на важность задания и, как следствие, на отношение к тому, кому его поручают. Если тебе предлагают грохнуть кого-то за пару силикв, то и твой вес в обществе не выше.

— Пятьсот солидов, — ответил тесть.

За такие деньги можно купить дом в хорошем районе столицы или маленькое имение неподалеку от нее. Значит, меня уважают.

— Подумаю, что можно предпринять, — пообещал я.

О ристалищах объявляли за несколько дней — вывешивали флаг над главным входом. Ближайшие проводились в январские календы. Еще были в день основания города, точнее, переименования его в Константинополь, потому что точную дату появления Византия никто не знал, в день рождения и вступления на престол императора и прочих важных для государства событий, типа победы над врагами, рождения наследника, свадьбы кого-либо из императорской семьи… Заранее проводилась жеребьевка — кто на какой дорожке будет в первый заезд. Потом дорожки менялись по кругу. Считалось удачей первый заезд делать на первой дорожке. Весь город обсуждал, у кого какие шансы на победу. Родословную и подноготную (подкопытную) каждого возницы и коня знали наизусть.

Драки между стасиотами начинались за неделю, так сказать, для разогрева. За два дня до ристалищ я увидел, как в трактире неподалеку от моего дома подрались венеты с прасинами. Победили первые, потому что их было больше. Кварталы богачей возле центральной части улицы Меса считались их вотчиной. Прасины были в основном выходцами из среднего класса и жили в районах победнее, дальше от центра, а левки и русии и вовсе обитали на окраинах, как и положено голодранцам. Понаблюдав за побоищем, я и придумал, как можно выполнить поручение тестя.

18

Вход на ипподром был бесплатным или, лучше сказать, условно бесплатным. Никто на воротах не собирал деньги, но за хорошие места, если не займешь их заранее, надо было заплатить. С рассветом толпы бедняков и любителей халявы устремлялись на ипподром и занимали места, чтобы потом за деньги уступить кому-нибудь. Лучшими считались те, что ближе к Кафисме — зданию, из которого наблюдал за соревнованиями император, члены его семьи и свита. Оно соединялось крытой галереей с дворцом и имело несколько помещений, включая триклиний и спальню, чтобы не ходить туда-сюда, а прямо там перекусить и покемарить во время обеденного перерыва. По правую руку от Кафисмы сидели венеты, по левую — прасины, а на противоположной стороне ипподрома между ними располагались русии и левки, примыкая к тем, кого поддерживали на этот раз. В силу места жительства да и принадлежности к бюрократическому клану, моя семья относилась к диме венетов, которые в Константинополе считались как бы олицетворением Восточной Римской империи и ее бюрократии, в отличие от прасинов, которые были в фаворе в Риме, а здесь являлись выразителями чувств и амбиций армии. Часть родственников занимала места в нижней части Кафисмы, куда пускали только избранных, а остальные сидели справа и сразу рядом с ней под тканевым навесом, который натягивали в жаркое время года. Для этого из каждой семьи еще на рассвете отправлялись на ипподром крепкие рабы, вооруженные дубьем, которые занимали места сразу для всех членов клана. Места эти уже давно были распределены между богатыми, так что вооруженные рабы занимались в основном тем, что совместно отгоняли наглых и неопытных любителей заработать, не напрягаясь. Как в древнегреческом театра и римском Колизее, каменные, не огражденные ряды террасами спускались к арене. Место было шаг в ширину и два в глубину, считая проход перед ним. Внутри под рядами были самые разные помещения, начиная от торговых лавок и заканчивая туалетами с водяным сливом — прямоугольными помещениями, в которых вдоль трех стен располагались каменные посадочные места с отверстиями, а в середине находился бассейн с проточной водой, которая затем смывала нечистоты, и разложенными на бортиках палками с намотанными на конец тряпками, используемыми после полоскания вместо туалетной бумаги, до которой еще не додумались.

Овальная арена имела четыре дорожки, а в центре располагался каменный разделительный барьер высотой метра полтора и шириной метров десять, представлявший собой как бы выставку языческого искусства: на ней стояли египетский обелиск из бело-розового гранита, покрытый иероглифами, который привезли сюда из Луксора лет пятьдесят назад при императоре Феодосии Первом (я видел его и там, более высокий, не знаю, сколько веков назад, и в будущем Стамбуле, ставшим еще ниже); змеиная колонна — бронзовый фонтан в виде трех переплетенных змей, которые стояли хвостами на бронзовом постаменте с двадцатью девятью ажурными углублениями, а на их головы опиралась трехногая позолоченная чаша — привезенная сюда при Константине Великом из дельфийского храма Аполлона, где была изготовлена из оружия и щитов убитых персов после победы греков при Платеях (мне показалось, что на предыдущем месте, а я заглядывал в этот храм в двух эпохах, змеиная колонна была выше, а в Стамбуле будет и вовсе без чаши); мраморные и бронзовые статуи греческих и римских богов, свезенные сюда из многочисленных языческих храмов, которые я где-то когда-то видел, но уже не помнил, где и когда, может быть, потому, что не дожили до двадцать первого века и стамбульский экскурсовод не рассказал мне о них свою версию.

Ристалища — самое важное культурно-массовое мероприятие в столице, даже круче проезда императора по улице Меса. Наверное, потому, что проезд случается чаще. В дни проведения ристалищ улицы и дома пустеют. Весь город собирается на ипподроме. Закрывали четверо из пяти городских ворот, чтобы и стражники могли посмотреть. Если бы я хотел захватить Константинополь, то напал бы во время этого мероприятия. Длятся ристалища с утра и до вечера с перерывом на обед и сон.

Моя жена тоже приходит на каждые, чтобы потом было, что перетирать с товарками. Она знает имена возниц и клички лошадей не хуже заядлого димота, как называют фанатов. Приготовления начинаются дня за три. Наверное, именно поэтому постоянно забывает взять что-нибудь важное типа салфеток, и приходится после перекуса вытирать руки об одежду рабов. Мне эти состязания по барабану. Насмотрелся их в Риме. Посещаю только для приличия, сопровождая жену. По примеру Гая Юлия Цезаря, который тоже был равнодушен к этому мероприятию, беру с собой что-нибудь почитать. В моду опять входит Гомер, вот и учу из него фразы, чтобы при случае вставить в разговор, показать себя эрудитом.

На этот раз я объяснил жене, что ее отец поручил мне важное дело, ради которого надо посидеть среди прасинов. Если случайно встретимся и я буду не один, должна сделать вид, будто не знает меня. Ирину прямо распирает от любопытства, но я заверил ее, что до окончания задания говорить о нем запрещено, а потом обязательно расскажу всё. Она собрала мне корзинку с едой и питьем и благословила, как перед боем.

По моему глубокому убеждению, фанатиками чего бы то ни было становятся люди, у которых чувства преобладают над разумом, то есть не очень умные. Для них главное поорать, потолкаться, почувствовать себя частью стада, желательно огромного. Лишь бы не скучно было в эмоциональном плане. Такие редко бывают богатыми, разве что получили наследство и еще не успели расфинькать. Большие деньги не любят слишком эмоциональных, каки слишком умных. Поэтому я, одетый скромно и в зеленой шерстяной шапке, купленной женой накануне по моей просьбе, иду по третьему сверху ряду, где много пустых мест, и выискиваю нужного мне человека. Сперва заметил свободное место в ряду ниже, а потом понял, что соседнее занимает именно тот, кто мне нужен — довольно крепкий мужик лет тридцати трех с большими кулаками, одетый в зеленую шерстяную шапку с обвисшими полями, напоминающими растянутые в ширину уши спаниеля, и зеленый шерстяной плащ с зашитой прорехой над левой ключицей — явно один из прасинских стасиотов, как называли членов боевых дружин димов.

— Можно сесть рядом с тобой? — спрашиваю я.

— Садись! — весело разрешает он. — Место не куплено!

Я останавливаюсь между ним и пожилой супружеской парой, ставлю у ног корзинку, в которой большую часть места занимают плоская кожаная подушка, которую сразу кладу под задницу, потому что на холодном камне сидеть неприятно, и пузатый глиняный кувшин емкостью литров в пять, наполненный красным вином из, скажем так, среднего ценового диапазона, то есть не супер, но и не прошлогодняя кислятина.

— Что-то я раньше не видел тебя здесь, — говорит мой сосед.

— Служу охранником в купеческом караване, редко бываю в Константинополе, в основном зимой. Сегодня вот повезло! — сообщаю я, наливаю вина в глиняную кружку и предлагаю ему.

Минут через пять он уже похлопывает меня по плечу и называет, как перевели бы его сленг в Одессе, лепшим френдом. Зовут его Ролло Плеторий. Он чеканщик по меди, работает на себя. Жена у него паскудная стерва, соседи — сволочи и ворье через одного, коллеги — и вовсе подонки все подряд. В общем, весь мир против него, за исключением меня. Догадываюсь, что исключением буду до тех пор, пока не кончится вино.

Я тоже жалуюсь на жену. Мол, богач один пристает к ней, а в одиночку справиться не могу с ним, потому что с охраной ходит. А и сумел бы, так он знает меня в лицо, сгноит в тюрьме.

— Кто-то из наших? — спрашивает Ролло Плеторий, имея в виду свою диму.

— Нет, он из венетов, — отвечаю я. — По ту сторону Кафисмы сидит.

— О-о! — радостно восклицает мой сосед. — Тогда я тебе помогу. Мы тебе поможем. В обед я соберу своих друзей, ты покажешь нам его, и мы его с навозом смешаем!

Городские улицы убирают по утрам, поэтому к вечеру изрядно завалены конскими, воловьими, ослиными, собачьими и прочими испражнениями, так что выражение не образное.

— Лучше вечером, после окончания ристалищ, — предлагаю я, — а то вдруг придется убегать?!

— Тоже верно! — по-дружески, то есть изрядно, хлопнув меня по спине, соглашается он.

Над Кафисмой подняли красный флаг с черным орлом, который смотрит на восток — можно сказать, государственный Восточной Римской империи. Второй головой, как догадываюсь, орел обзаведется, когда Западная империя рухнет. Это обозначало, что император занял место в своей ложе, можно начинать ристалища.

Сначала вышли зеленые, победители прошлых, передали императору папирус с либераллием — поэмой в честь этого события — и исполнили хором апрелатик — песню в честь Феодосия Второго. Затем то же самое проделали представители остальных дим. Только после этого начались заезды. До обеда было двенадцать по семь кругов каждый. Паузы между заездами заполняли певцы, музыканты, мимы, акробаты и даже провели по арене слоненка, подаренного недавно императору. Во время каждого заезда рев стоял такой, особенно на седьмом круге, что я оглох малость. В зависимости от того, кто победил, по одну сторону Кафисмы орали радостно, а по другую — огорченно. Я тоже напрягал голосовые связки, чтобы казаться истинным прасином, из-за чего малость охрип. Четверки лошадей одной масти с попонами цвета димы тащили легкую колесницу, на которой восседал возница в толстой кожаной куртке поверх плотной, цвета димы туники с длинными рукавами. Куртка выполняла роль доспеха, потому что возницы лупили правилами — длинными тонкими палками — не только лошадей, но и друг друга, и старались таранить колесницу соперника, чтобы перевернуть ее, причем желательно напротив Кафисмы. Венетскому, под радостные крики своих димотов, удалось выкинуть из колесницы прасинского, и тот попал под колеса русийского, после чего в бессознательном состоянии был отнесен в конюшню и больше в ристалищах не участвовал. Позже мы узнали, что у него сломаны рука, нога и несколько ребер. Благодаря этому венеты, к тому времени отстававшие от прасинов, смогли выиграть два заезда подряд и с пятью победами занять промежуточное первое место и сильно разозлить прасинов.

На время сиесты большая часть зрителей разошлась по домам, чтобы спокойно пообедать и поспать. Унесли на паланкине под охраной трех телохранителей и Флавия Вандала, который внешне был очень похож на своего отца, только толще раза в полтора. Я успел показать его своим новым друзьям, когда он садился в паланкин. Друзей-прасинов у меня теперь десятка три. Именно столько по зову Ролло Плетория решили отправиться со мной в трактир и выпить за мой счет. Питейные заведения рядом с ипподромом были на любой кошелек, но тоже делались по цветам. Зайти не в свою масть было смертельно. Нам пришлось изрядно прогуляться, потому что ближние трактиры занимали «голубые».

Заведение было большое, в две комнаты. В первой, в которой отпускал вино хозяин заведения, стояли шесть длинных дубовых столов и лавки по обе их стороны, во второй, меньшей, где заправлял его сын — пять. Два пожилых раба разносили заказанное вино в щербатых и с отбитыми ручками кувшинах емкостью литра три и нехитрые закуски — хлеб, брынзу, сухофрукты — в щербатых тарелках. За каждую глиняную чашу, вмещавшую грамм триста, брали залог в нуммий, потому что воровство посуды в трактирах — первое по частоте развлечение в столице. Моя компания заняла два стола во второй комнате. Вскоре, потому что денег не жалел, моими друзьями стали и сидевшие в ней за остальными тремя столами. Щедрый — лучший друг любого халявщика. Кисловатый запах вина и гул большого количества голосов напомнил мне курсантские времена, когда мы сидели в пивной на улице Чичерина, ближней к нашему экипажу, и пили из пол-литровых толстостенных стеклянных бокалов «ёршик» — пиво с портвейном. Не хватало только ядреного табачного дыма, который плотными тучами висел почти над головами курсантов.

Под конец обеденного перерыва я напомнил Ролло Плеторию о Флавие Вандале.

— Не беспокойся, отделаем его так, что неделю будет лежать пластом! Эти чертовы венеты сегодня заслужили наказание! — пообещал прасинский стасиот.

— Было бы хорошо выбить ему оба глаза, чтобы не заглядывался на чужих баб, — подсказал я.

— Это как получится, — сказал Ролло Плеторий.

— Если получится, за каждый глаз заплачу по пять солидов, — предложил я.

— Ты это серьезно?! — не поверил он.

— Серьезней не бывает! Последнее отдам, чтобы отомстить ему! — тоном обиженного рогоносца произнес я. — Выбьешь один глаз — получишь три солида, а за оба — десять.

— Видать, сильно он тебя допек! — насмешливо воскликнул Ролло Плеторий, а потом хрипло крикнул сокувшинникам: — После ристалищ надерем задницы венетам?!

— Да! — хором откликнулись все, кто сидел в обеих комнатах трактира.

Во второй половине дня было еще двенадцать забегов. Все это время я продолжал угощать своих «друзей», которые заняли места рядом, вытеснив тех, кто сидел там раньше. Вино покупал у торговцев, которые постоянно ходили между рядами.

Оставшись без основного возницы, прасины проиграли. Болельщики из этой димы не стали смотреть, как император вручит венетскому вознице-победителю либру (фунт, из которого получалось семьдесят две монеты) солидов и лавровый венок, потянулись на выход. Мои «друзья» тоже потопали к выходу. Настроение у всех было боевое.

Возле главных ворот стояли по краям площади торговцы всякой всячиной, в основном едой, и готовились к представлению акробаты, шуты и мимы, но не те, что выступали на арене. Там, видимо, были избранные, а здесь всякая шваль. Прасины скучковались справа от входа. У многих в руках появились дубинки и камни. Я хотел встать рядом с Ролло Плеторием, но он посоветовал мне занять место в последнем ряду. Мол, меня не все знают, могут зашибить по ошибке. Подозреваю, что опасался, что меня вырубят и обшмонают до того, как вручу ему плату за выполненное дело.

Вскоре с ипподрома толпой повалили венеты. Они сидели ближе к главному выходу. Первыми шли богатые с нижних рядов. Обычно на них не нападают. Богатые, за редчайшим исключением, в стасиотах не состоят. На этот раз сделали исключение якобы из-за пострадавшего главного возницы прасинов. На самом деле просто дождались, когда из ворот выйдет с охраной Флавий Вандал. Охранников вырубили сразу. Его самого завалили чуть позже. Несмотря на избыточный вес, Флавий Вандал оказался неплохим бойцом. Наверное, кровь воинственных предков взыграла. Дальше началась свалка, в который каждый бил, кого хотел или, скорее, кто под кулак (дубинку) попадал. Рев стоял даже громче, чем во время финального заезда. Я выбрался из толпы, рвущейся бить голубых, пока не позеленеют, отошел к торговцам, чтобы вместе с ними с азартом комментировать происходящее. Выходившие с ипподрома женщины и дети по дуге огибали дерущихся, а мужчины кто подключался, кто предпочитал посмотреть со стороны. Если бьют не тебя, то групповая драка — мероприятие очень зрелищное.

Рубилово было такое многолюдное и жестокое, что десятка два городских стражников предпочли не вмешиваться, пока минут через пятнадцать не подошла подмога — сотни две воинов из охраны императора. Древками коротких копий они начали колотить дерущихся, разгоняя их. В основном доставалось венетам, потому что военные издавна поддерживали прасинов. Вскоре на площади возле главного входа на ипподром осталось лишь несколько десятков тел, валяющихся в самых разных позах. Кто-то быстро очухался и ушел сам, кого-то унесли. Среди последних был Флавий Вандал. Три охранника, оклемавшиеся раньше, отнесли его, изрядно избитого и испачканного кровью и грязью, до паланкина. По пути Флавий Вандал пришел в себя и начал орать, что ничего не видит. Слепых чиновников не бывает, так что можно ставить крест на его карьере.

Услышав это, я пошел в дальний конец площади, где договорился встретиться с Ролло Плеторием, если потеряемся во время драки. Место было стремное. Обычно здесь тусовались в дни ристалищ мутные типы, судя по рожам, способные грохнуть за пару нуммиев. И сейчас там стояло десятка полтора таких. Они внимательно вглядывались в пострадавших во время драки, определяя, наверное, из кого можно будет легко вытрусить несколько монет. Ролло Плеторий стоял наособицу.

— Оба глаза, как ты просил, — первым делом сообщил он шепотом.

— Знаю. Слышал, как он плакался, что ничего не видит, — подтвердил я и похвалил: — Ты молодчага! Я не думал, что так хорошо получится!

— Я еще и не такое могу! — хвастливо произнес прасинский стасиот и произнес многозначительно: — Так это… благодарность… за два.

— Вот она, — произнес я, доставая из-за пазухи кожаный мешочек с монетами. — Десять солидов, как договаривались.

И я начал доставать и отдавать ему по одной золотой монете, показывая каждую и громко считая. Когда закончил, все мутные типы уже смотрели на нас.

— В расчете? — спросил я.

— Да, всё в порядке! — радостно произнес Ролло Плеторий, который, видимо, до последнего не верил, что получит такое щедрое вознаграждение, и предложил:. — Пойдем обмоем это дело.

— У меня денег больше нет, все потратил, — признался я громко, чтобы услышали и те, кто за нами наблюдал.

— Я тебя угощу! — расщедрился прасинский стасиот.

— Нет, спасибо! — отказался я. — Поспешу домой, чтобы сообщить жене, что ее возлюбленный больше не позарится на нее!

— Как хочешь, — молвил Ролло Пелторий и, весело насвистывая, пошагал в сторону того трактира, где мы гужбанили в обеденный перерыв.

Я хотел посоветовать, чтобы не свистел: денег не будет. Подумал, что их все равно не будет, даже если прасинский стратиот свистеть разучится, и пошел в другую сторону. Пройдя метров двадцать, оглянулся и увидел, что за ним шагают три типа из тех, что видели, как я отдавал золотые монеты. Подозреваю, что потратит их не Ролло Плеторий, потому что мертвые не пьют.

19

Хочешь быстро разбогатеть — шагай по трупам. Главное, чтобы по твоему не шагнули. У меня пока получается. Два выполненных поручения тестя сделали меня немного богаче. Добавив из награбленного во время похода с гуннами, я прикупил именьице на азиатском берегу Мраморного моря, часах в четырех пути от переправы через Босфор. Можно и по морю добраться, но займет больше времени в зависимости от ветра и волнения. К тому же, Ирина путешествовать по морю не любит, потому что ее укачивает. Так что в апреле мы перебрались туда на лето по суше: она в возке, запряженном двумя мулами, я на коне, а рабы в арбе, запряженной парой волов, которую арендовал для путешествия. Дом в имении тоже в греческом стиле, но больше нашего городского, и рядом хозяйственный двор, в котором между птичником и хлевом стоит одноэтажное помещение для рабов, напоминающее планировкой римский публичный дом. Рабов стало у нас на одиннадцать человек больше. Это крестьяне из Фракии, захваченные зимой в плен гуннами и проданные константинопольскому работорговцу. Несмотря на мирное соглашение, отряды кочевников переправлялись по льду через Дунай и нападали на деревни и караваны. Зимы сейчас холоднее, чем в предыдущий мой период.

Рабы мне нужны для обработки большого виноградника, среднего огорода и маленького сада, в котором растут по две оливы и инжира и по три яблони, груши и сливы. Виноградник сравнительно молодой, тринадцать лет всего. Теперь буду со своим вином и даже продавать часть. Мне уже нанес визит константинопольский виноторговец и сделал предложение, от которого я не смог отказаться. Кстати, сбором налогов в этом округе заправляет муж второй сестры моей жены, так что платить если и буду, то по минимуму. Скорее всего, отделаюсь несколькими бочками вина.

Его теперь хранят исключительно в дубовых бочках, которые, как мне рассказали, римляне позаимствовали у галлов. Впрочем, бочки встречались у древних греков, но особым спросом не пользовались, если не считать эксцентричных типов, которые жили в них. Тогда обручи делали из дерева, кожи или веревочные, которые были не очень надежны. Галлы, великолепные кузнецы, придумали делать обручи из железа — и бочки сразу стали универсальной тарой. Бондари теперь чуть ли самая распространенная профессия, а дуб — самая ценная древесина. Оказывается, лучшими для бочек считаются деревья в возрасте от семидесяти пяти лет. Спиливают их зимой, разрезают на доски и сушат несколько месяцев, после чего изготавливают изогнутые клепки. Бочки делают самого разного объема. В моем винном погребе стоят четыре емкостью на пару тонн каждая и еще три чуть меньше.

В летнюю жару я люблю спуститься в винный погреб, где температура намного ниже, и выпить вина, разведенного водой. Единственный напряг там — специфичный запах: смесь прокисшего вина, древесной гнили и еще чего-то. Не скажу, что сильно раздражает, но требуется несколько минут, пока привыкнешь и перестанешь замечать. Я прихожу с глиняным кувшином, в который уже налита свежая вода из родника, бьющего неподалеку от дома и ручейком убегающего сперва в маленький бассейн, выложенный морской галькой, из которого набирают для людей, а потом в другой, побольше, который на хозяйственном дворе для скотины, и дальше, напоив мой сад и огород, к Мраморному морю. В кувшин добавляю красного вина из огромной бочки, ставлю на низенький прямоугольный столик, где уже есть глиняная тарелка с закусками, принесенная заранее рабом, сажусь рядом на низкую табуреточку и в тиши и прохладе начинаю медленно и со вкусом наслаждаться сладковато-терпким напитком, которому дубовая бочки придала интересные нотки. Сделав глоток, задерживаю вино во рту, чтобы прочувствовать его. Иногда мне кажется, что ощущаю даже сладковатый аромат ягод, и суховатый — солнечных лучей, когда-то игравших на них, и полынный — степных трав, росших неподалеку, и солоноватый — моря. Затем проглатываю вино, и оно скатывается в желудок, нежно взрываясь в нем, наполняя тело приятным теплом, а голову светлыми, радостными мыслями. Несмотря на то, что сижу там один, мне никогда не становится скучно. Наоборот, отдыхаю в погребе от житейской суеты. Даже начинаю понимать столпников, которые недавно вошли в моду. Только считаю, что они сделали стратегическую ошибку: для достижения гармонии с миром и собой надо быть ниже, а не выше остальных, иначе тебя не оставят в покое. Впрочем, не уверен, что они забираются на столбы в поисках гармонии, а не для примитивного привлечения внимания к своей ничтожной особе.

После захода солнца хожу купаться в море. Пляж здесь не ахти, галечный, долго не поваляешь, поэтому прихожу только для того, чтобы поплавать. К вечеру вода становится теплой, как парное молоко. Я заплываю далеко от берега, ложусь на спину и смотрю в постепенно, почти незаметно темнеющее небо. Течение медленно сносит меня в южном направлении, и я вспоминаю, как когда-то в будущем дрейфовал напротив этих мест на самых разных судах. В штормовую погоду пролив Босфор закрывали для транзитных судов, и те, что собирались зайти в него с Мраморного моря, ложились иногда на несколько суток в дрейф юго-восточнее входа. Я закрываю глаза, а потом открываю и оглядываюсь по сторонам, надеясь увидеть на горизонте огромный танкер или контейнеровоз, но в лучшем случае замечаю галеру, которая торопится до темноты добраться до Константинополя. Вздохнув огорченно, а порой радостно, как фишка ляжет, плыву к берегу.

Изредка к нам в гости приезжает Флавий Константин. У него имение километрах в десяти от моего. Оно больше в несколько раз, одних только рабов в нем трудится под сотню. Выращивают не только виноград, но еще пшеницу и лён, причем последняя культура, по словам тестя, приносит больше дохода, чем первые две. Льняная материя сейчас по стоимости на втором месте после шелковой. На третьем привозная и тоже не дешевая хлопковая. Беднота зимой и летом ходит в шерстяной одежде. Флавия Константина, как чиновника высокого ранга, сопровождает декурия (десять) катафрактов из преторианской гвардии. Все, включая декуриона, германцы из разных племен, поступившие на службу в восточно-римскую армию. Флавий Ардавур Аспар для них на втором месте после бога, так что можно считать, что мой тесть не столько под охраной, сколько под конвоем, и обо всех его встречах информируют кого надо.

Посещение зятя подозрений вызывать не должно, потому что пока не знают, благодаря кому Флавий Константин оказался на хорошем счету у Хрисафия. Это ведь мой тесть организовал устранение двух злейших врагов евнуха, а о моем вкладе, надеюсь, не догадываются. Так даже лучше. Как никто другой, я знаю, насколько опасно находиться рядом с вершителями судеб. Им лишь бы вершить, а исполнители — расходный материал. Лучше расположиться где-нибудь посередине, где достаточно высоко, чтобы тебе меньше гадили на голову верхние и чтобы самому было, на кого гадить, а желающих занять твое место было на порядки меньше.

На обед у меня меч-рыба, запеченная на углях. Приготовили ее по моему рецепту, который я позаимствовал в стамбульском ресторане. Рыбину длиной метра полтора утром привез рыбак из соседней деревни. Ее порезали на кусочки, залили маринадом из лимонного сока и оливкового масла и выдержали часа четыре в винном погребе, где температура ниже. Когда прибыл тесть, нанизали на шампуры и запекли на углях. Ему очень понравилось. Сказал, что пришлет своего повара, чтобы научили так готовить рыбу. Накормили ей и катафрактов, причем от пуза. После чего они отправились в гостевые комнаты, чтобы покемарить. Мы с Флавием Константином тоже сделали вид, что сейчас пойдем отдыхать, вот только выпьем еще по чаше вина.

— Мы задержали выплату подарков скифам, и они грозят напасть. Если Атилла вдруг умрет, то наверняка начнется внутренняя смута, дележ власти, и войны можно будет избежать или хотя бы отсрочить. Хрисафий готов заплатить двадцать пять либр (чуть более восьми килограмм или тысяча восемьсот солидов) золота тому, кто упокоит вождя кочевников, — сообщил тесть.

В будущем я где-то читал, что Атиллу убьет в их свадебную ночь девушка из какого-то германского племени, отомстит за своих братьев, племенных вождей, казненных по приказу шаньюя. У меня пока нет знакомых среди влиятельных германцев, чтобы найти такую девушку, так что мероприятие это не смогу организовать.

Тестю сказал другое:

— Наверное, среди гуннов есть те, кто с удовольствием за такую кучу золота грохнет Атиллу, но я их не знаю, а сам, как понимаешь, не возьмусь. Убить его не сложно. У нас хорошие отношения, часто бываю на пирах у Атиллы, но я буду первым, кого заподозрят в его смерти, и разговор будет долгий и мучительный. Моя семья не голодает, так что рисковать не буду.

— Я и не предлагаю сделать это тебе. Говорят, он убил своего старшего брата Бледу. Наверное, есть кто-нибудь, кто захочет отомстить за эту смерть, — сказал Флавий Константин.

— Бледа погиб на охоте. Он, как обычно, был пьяный. Когда гнался за оленем, свалился с коня и попал под копыта скакавших следом. Умер в тот же день. Так что никто из гуннов Атиллу не обвиняет и мстить не будет, — поведал я то, что узнал от приезжавших в Константинополь кочевников, и добавил от себя: — Да и зачем его было убивать?! Бледа в управление не вмешивался, даже когда Атилла заставлял. Вождь из него был никакой, и это знали все гунны.

— Может, за кого-нибудь другого решат отомстить. У каждого правителя есть враги. И у Атилла должны быть. Просто знай, что, если найдешь таких, то заработаешь изрядную сумму, — продолжил тесть, после чего сообщил причину своей настойчивости: — У нас в казне пусто, на свою армию не хватает, а не то, что на подарки скифам. Легче заплатить кому-нибудь двадцать пять либр или даже вдвое больше за убийство Атиллы, чем отдавать ему по тысяче четыреста каждый год.

Так понимаю, вторые двадцать пять либр Флавий Константин собирался прикарманить. Истинный бюрократ!

— Легче пополнить казну, поменяв налоговую систему, — предложил я, вспомнив, какие будут налоги в империи, когда приплыву в Константинополь в шестом веке.

— Как именно поменять? — спросил он.

— Введите как можно больше посредников между производителями сырья и товаров и с каждой сделки взимайте налог. Например, ты вырастил лен, вымочил, выбил, вычесал, сделал кудель и из нее пряжу, которую и продаешь изготовителям ткани, которые сами ее красят и даже шьют одежду и продают ее. Пусть пряжу у землевладельцев покупает купец и продает изготовителю ткани, а потом другой купец покупает готовую ткань и продает красильщику, а третий — у красильщица и продает портному, а четвертый — у портного и продает на рынке или ярмарке. В итоге казна будет получать в четыре раза больше налогов, — ответил я.

— Но тогда цены вырастут в несколько раз! — возразил он.

— Если и вырастут, то незначительно, иначе никто покупать не будет, — сказал я. — Просто прибыль, которую раньше получал один человек, будет делиться между несколькими.

Тесть хмыкнул удивленно то ли тому, что такая гениальная идея не пришла в голову ему самому, то ли тому, что она пришла в голову какому-то вояке, и произнес восхищенно:

— Тебе надо служить в налоговом ведомстве!

— Нет уж, привык убивать быстро! — отшутился я.

20

Я сперва не заморачивался, в каком году от рождества Христова оказался, но зимой от скуки занялся этим вопросом. Летоисчисление сейчас ведется от начала правления императора Диоклетиана. Это тот самый, который в старости предпочтет выращивать капусту, а не править империей. Интересно было бы узнать мнение капусты по этому поводу. По его летоисчислению сейчас сто шестьдесят второй год. Я нашел чиновника, который был историографом императора Феодосия Второго, подробно записывал все его великие дела, начиная с успехов в каллиграфии, и он предоставил мне список правителей от Гая Юлия Цезаря до Деклитиана. Я провел несложные расчеты и узнал, что от смерти великого эпилептика меня отделяют четыреста девяносто лет. Потом пообщался с монахом, ведущим в первую очередь учет святых в империи, которые в последнее время появлялись в непотребных количествах, и их дел. Мы с ним поразгадывали исторический ребус и пришли к выводу, что Христос родился четыреста сорок шесть лет назад. Могли ошибиться лет на пять в какую-то из сторон, но мне хватало и того, что живу сейчас в середине пятого века нашей эры, примерно за сто тридцать лет до моего попадания в Херсон Византийский. У меня даже сердце радостно екнуло: а что, если я должен был сделать круг по эпохам и перед датой первого перемещения вернуться в двадцать первый век?! Представил, что я там делал бы с тем багажом знаний и умений, которые приобрел в скитаниях по времени. Наверное, троллил бы ученых-историков, опровергая их байки, или завербовался бы в частную военную компанию, потому что ты можешь уйти с войны, но она из тебя не уйдет. Мирная жизнь в больших дозах мне теперь кажется слишком пресной, как раньше казалась жизнь на берегу.

Мне уже чертовски надоело сидеть дома, в том числе в загородном имении, и я обрадовался, когда мы вернулись осенью в городской дом и узнали, что к императору едет посольство от гуннов, которое возглавляет Берик. Этот гунн был правой рукой Ореста, точнее, его карающим мечом. В отличие от ромея, в дипломатии Берик был не сведущ и действовал немногословно, быстро и беспощадно. Его внешний вид — пошмоцанное, плоское, круглое лицо с приплюснутым носом и обвисшими, как у бульдога, щеками, тяжелый подбородок, лишенный растительности, и еще более тяжелый взгляд, не ведающий каких-либо чувств — был его главным дипломатическим приемом. Стоило Берику прибыть к какому-нибудь племенному вождю, решившему побузить, и молча посмотреть на него спрятанными глубоко, черными глазами, словно бы состоящими только из больших зрачков, без радужки и почти без белка, как у того пропадало всякое желание конфликтовать с Атиллой. К тому же, каждый слышал, что будет с тем, кто не сумеет договориться с помощником Ореста. Сейчас он ехал к императору Феодосию Второму, чтобы потребовать выплату задолженности по дани, которая достигла уже шести тысяч либр золота. В Константинополе если и знали, кто такой Берик, то, по словам моего тестя, не опасались его, считали всего лишь послом. Мол, и не таких лохов разводили, справимся и с этим. Мои попытки объяснить им, что это не простой посол, а последнее гуннское предупреждение, оказались безрезультатными, после чего я сделал вывод, что с гуннами не договорятся, что скоро в поход.

Берик въехал в Константинополь утром. Как обычно, ему устроили торжественную встречу, понадеявшись, что помпезностью смутят нестойкий разум забитого скифа, сломают его гордыню, превратив в жалкого попрошайку. По обе стороны улицы Меса толпились зеваки, желавшие посмотреть на грозных кочевников. Зрелище им устроили. Берик приехал с сотней соплеменников, которых, видимо, отобрал по принципу «чем грязней и вонючей, тем лучше». Я видел, как на них смотрели константинопольцы. Так, наверное, смотрят на инопланетян: со смесью страха и брезгливости. Особенно эмоциональны были женщины. Наверное, представляли, как будут лежать под гуннами.

Переговоры, как я и предполагал, кончились ничем. Наверное, могли бы найти хотя бы четверть требуемой суммы и отсрочить войну, но, видимо, понадеялись на свою армию и высокие крепостные стены, подумали, что в прошлую войну гунны не осмелились напасть на Константинополь — и в следующую струсят. Что будет в случае нападения гуннов с европейскими провинциями империи, не сильно волновало живущих в столице.

Я встретился с посольством, когда оно в сопровождении двух турм преторианской гвардии отправилось в обратный путь, получив вместо денег одни обещания. Якобы случайно оказался на их пути, возвращаясь с охоты. На крупе моего коня даже лежал подстреленный кабанчик. Я поздоровался с Бериком, который узнал меня, хотя, как говорили мне многие кочевники, ромеи все на одно лицо. Все-таки мы несколько раз сидели на пирах неподалеку друг от друга. Я подъехал к нему почти вплотную, постаравшись не сморщиться от исходившего от него смрада, от которого отвык в последнее время, и приличия ради спросил, как прошли переговоры.

— Никак, — коротко ответил Берик.

— Зря они так! — искренне воскликнул я, после чего спросил: — Значит, мне надо готовиться к походу?

— Атилла еще не решил, быть войне или нет, — сообщил посол.

— Думаю, решит к тому времени, когда на Дунае будет крепкий лед, — улыбнувшись, молвил я.

По льду быстрее и удобнее переправить через глубокую и широкую реку большую армию.

Берик чуть раздвинул в стороны уголки плотно сжатых, тонких губ, что у него обозначало улыбку.

Я незаметно передал ему клочок пергамента, на котором было написано на греческом языке «Хрисафий ищет человека в твоем окружении, готового за пятьдесят либр золота убить тебя», и прошептал:

— Отдашь лично Атилле. Только ему.

Берик еле заметно кивнул.

Как и большинство гуннов, он уверен, что я их шпион в Константинополе. Мои новые родственники, знакомые и соседи убеждены, что я их шпион у кочевников. Что думаю по этому поводу я, не ведаю не только сам, но даже моя жена, которая убеждена, что знает меня, как облупленного. Кстати, так думали все мои жены, даже не подозревая о моих скитаниях по времени.

21

В воскресенье двадцать седьмого января четыреста сорок седьмого года случилось землетрясение, которое затронуло и Константинополь. Я как раз вышел во двор после сиесты и остановился возле фонтана, почесывая голову над правым ухом и раздумывая, чем бы заняться. День был холодный и ветреный. У стенок чаши фонтана образовались тонкие, прозрачные наледи. Бродить по улицам не располагала погода, идти в гости к родне и тратить нервы, стараясь казаться воспитанным, сламывало, в трактир выпить вина, поиграть в кости и побыть самим собой было просто лень. В этот момент и тряхнуло, причем так сильно, что я еле устоял на ногах, а с крыши обсыпались, упав неподалеку от меня, несколько черепиц. Из детской комнаты на галерею выскочила легко одетая Ирина с сыном на руках. Луцию уже шел четвертый год, и он усиленно пытался вырваться на свободу, несмотря на то, что бос и в одной рубашке.

— Что случилось? — испуганно спросила жена.

— Видимо, землетрясение, — ответил я. — Схожу посмотрю, есть ли разрушения.

— Не оставляй нас! Нам страшно! — потребовала она.

— Ничего с вами не случится, — отмахнулся я.

Приказав рабам вернуть черепицу на крышу, заменив разбившуюся, я оделся потеплее и пошел к дворцу. Там самые высокие здания, которые должны были рухнуть в первую очередь. Оказалось, что ни дворцовый комплекс, ни ипподром не пострадали, если не считать несколько свалившихся статуй. Основные разрушения были в районе Золотых ворот. Рухнули дома, слепленные на скорую руку, и кое-где от крепостных стен и башен отвалились куски.

Ночью я проснулся от второго толчка. Этот был настолько силен, что наша кровать проехала до противоположной стены и врезалась с такой силой, что образовалась трещина. Мы с Ириной чудом не свалились на пол, и только потому, что жена вцепилась в меня двумя руками. Еще она истошно заорала, но падению это бы не помешало. Я кинулся тушить светильник, который упал с прикроватной полочки, где горел каждую ночь, наполняя комнату горьковатым запахом перегоревшего льняного масла, которое тесть дарил нам каждый год в таком количестве, что расходовать не успевали. Масло разлилось по мраморному полу, и по нему заскользил, расширяясь, синевато-алый огонь. Ирина побежала в комнату сына, и вскоре принесла его, спящего, в нашу. Я тоже проспал первое в жизни землетрясение, которое застало меня во время отдыха в Туапсе, а второе пропустил в мореходке потому, что слишком увлеченно читал книгу, не помню уже, какую. В то время я читал запоем все подряд.

Я оделся и вышел во двор. Наш дом не пострадал, если не считать опять обсыпавшуюся черепицу, в том числе и уложенную накануне. В соседних тоже вроде бы все было в порядке. Подумав, что бог любит троицу, а татары без пары не живут, я решил, что должны быть еще два толчка. Понадеялся на авось и пошел спать.

Ирина так испугалась, что спать отказывалась. Села, положив сына между мной и собой, высказалась в адрес, бесчувственной скотины, которая отказывалась поддержать ее в такой опасный момент, насупилась и сделала вид, что не хочет со мной разговаривать. Я обрадовался и быстро заснул. Не знаю, как долго она продержалась, но, когда проснулся утром, дрыхла в обнимку с сыном. Толчков больше не было или такие слабые, что их не заметили.

Я наскоро позавтракал и пошел смотреть разрушения. Предполагал, что после ночного толчка будут значительнее, но не ожидал, что настолько. Крепостных стен, защищавших город с запада, от нападения по суше, практически не стало. Были отдельные фрагменты, между которыми лежали руины. Обломки завалили, в том числе, и ров шириной метров двенадцать. В общем, нападай, кто хочет.

Возле Миландийских ворот, которые примерно посередине западных крепостных стен, я увидел Флавия Константина в окружении охраны и чиновников из его канцелярии. Не без моей помощи, с января месяца тесть пошел на повышение — стал правителем преторианской префектуры Востока — одной из двух в Восточной Римской империи (вторая и меньшая — Иллирии), в которую входили пять диоцезов, включая Фракию, в которой одной из пяти провинций была его бывшая Европа. То есть Флавий Константин, не считая должности заместителей, перепрыгнул через ступень. Стоял он возле небольшой ниши в каменной ограде, где была каменная чаша для сбора мочи, в которую мог отлить любой прохожий-мужчина. Женская моча по неизвестным мне причинам спросом не пользовалась. Это был квартал красильщиков тканей, собиравших таких образом необходимые компоненты для своего ремесла. Утро было холодное и ветреное, поэтому тесть кутался в бордовый плащ, подбитый куньим мехом, и, когда говорил, изо рта у него шел пар. Новоиспеченный префект Востока был явно растерян. Увидев меня, высунул руку из-под плаща, подозвал жестом. Судя по огорченному виду, не за советом, а чтобы поплакаться на такое вот неудачное начало службы на новом месте.

— Видишь, что случилось?! — показал он на груду развалин, в которую превратилась стена слева от ворот. — Я только вернулся домой после устранения последствий первого землетрясения, только заснул — и на тебе! Тут столько работы, что даже не знаю, с чего начать!

— Начни с того, что выставь караулы на всех дорогах и даже тропинках, ведущих из города, чтобы задерживали тех, кто попытается уйти, особенно конных, — подсказал я. — Если гунны узнают, что Константинополь не защищен, самое большее через месяц будут здесь.

— Они все равно узнают, — обреченно молвил тесть.

— Чем позже, тем больше времени у тебя будет на восстановление стен, — сказал я.

— Даже не знаю, кому поручить эту работу. Тут столько надо сделать! — обреченно воскликнул он.

— Как кому?! От ворот в ту сторону, — показал я на север, — пусть делают венеты, а в другую, — показал на юг, — прасины. Кто первый закончит, тот будет начинать следующие ристалища на ипподроме.

— Думаешь, они согласятся? — усомнился он. — Это же такие затраты!

— А куда они денутся?! — уверенно произнес я. — Вызови обоих димархов (руководителей димов) и скажи им, что ристалищ не будет до тех пор, пока не восстановят городские стены. Где они возьмут деньги и строителей — их проблемы. Заодно запрети всем ремесленникам работать и забери рабов-мужчин у богачей. Все должны внести свой вклад в строительные работы: кто своим трудом, кто трудом рабов, кто деньгами.

— Хорошо, попробую, — неуверенно молвил Флавий Константин.

Как любой порядочный чиновник, он не любил принимать решения, потому что еще больше не любил отвечать за них. Других вариантов у него не было, поэтому сперва приказал командиру преторианской гвардии, который сопровождал его, разослать караулы на все дороги, а потом послал гонцов за димархами.

Через пару часов работа закипела. Димархи, в отличие от Флавия Константина, чиновниками не были, а занимались предпринимательством, умели организовать трудовой процесс. В первую очередь собранные ими рабочие принялись очищать рвы от обломков и мусора, накопившегося до землетрясения. Горожане искренне считали, что рвы — это в первую очередь ямы для мусора, а уже во вторую — защитное сооружение. Пусть оно и не самое труднопреодолимое, но восстановить рвы легче, чем построить стены. Вторая группа рабочих начала сортировать обломки: камни и кирпичи, пригодные для кладки — в одну кучу, для забутовки — в другую, все остальное — в третью.

Понаблюдав за процессом, я вернулся домой и отправил всех своих рабов-мужчин на строительные работы. Не то, чтобы меня волновала защита Константинополя, а, как зять префекта, просто обязан был поддержать его начинание. Хотя, кто знает, куда меня закинет в следующие разы? Глядишь, окажусь среди защитников Константинополя от осады аваров, или арабов, или болгар, или славян, или крестоносцев… Возможен был и противоположный вариант, и я пожалею, что помогал укреплять город.

22

Через девять дней пришло сообщение, что большая армия гуннов переправилась через Дунай. Точнее, переправилась она раньше, еще до землетрясения, но, во-первых, докладывать об этом не спешили, пока не убедились, что это не привычный стремительный и короткий налет нескольких небольших отрядов, а полномасштабная война, а во-вторых, даже быстрым имперским гонцам потребовалось несколько дней, чтобы, сменяясь на почтовых станциях, расположенных километров через двадцать пять, довезти послание до Константинополя.

Я сказал Ирине, что мне надо ехать к гуннам.

— Ты хочешь бросить нас в такое тяжелое время?! — первым делом возмутилась она.

— Для тебя оно не тяжелое. В твоей жизни аж ничего не изменилось, если не считать временное отсутствие части рабов, — возразил я. — Стены восстанавливают быстро. Пока гунны доберутся сюда, город уже будет надежно защищен. Не уезжай из него, даже если осадят. Гунны не смогут захватить Константинополь.

— Зачем тебе ехать к скифам, если они не смогут захватить?! — зашла с другой стороны жена, которая упорно называла всех кочевников скифами. — Оставайся, будешь защищать его вместе с моим отцом и братьями.

— Я поклялся Атилле, что буду служить ему до смерти, его или моей, а у гуннов клятвопреступление — самая тяжкая провинность. Они любой ценой доберутся до меня и накажут, чтобы другим неповадно было. Крепостные стены не спасут. Меня уже выдал им епископ, выдаст и император, — объяснил я.

Нравы императорского двора она знала лучше меня, поэтому оспаривать последнее утверждение не стала.

— Скажись больным, — предложила Ирина.

— Война наверняка продлится несколько месяцев, и рано или поздно мне придется поехать к ним, — отмахнулся я.

— Вот и поедешь после родов, — сказала она.

Ирина опять беременна. У меня даже появилось подозрение, что война помогает ей залетать.

— Лучше попробую вернуться до родов, — предложил я.

У меня в запасе еще месяцев пять, так что есть шанс успеть.

— Думаешь, к тому времени война закончится? — усомнилась жена.

— Не уверен, но все может быть, — ответил я и объяснил: — Атилла непредсказуем в своих действиях. К тому же, он часто прислушивается к советам своего друга Аэция.

Флавий Аэций — магистр обеих армий, довольно удачливый полководец и реальный правитель Западной Римской империи. Как мне рассказали, он дружит с Атиллой еще с юношеских лет, когда был заложником у гуннов. Их дружба окрепла, когда будущий шаньюй был заложником у римлян. Иногда мне кажется, что они, выпендриваясь друг перед другом, развязывают войны, чтобы показать свою крутизну, а иногда — что более искусный, как почти все ромеи в сравнение с гуннами, манипулятор Аэций тонко вертит Атиллой. Не удивлюсь, если узнаю, что гунны напали на Восточную Римскую империю не из-за невыплаченной дани, а потому, что это по каким-то, пока неизвестным мне, причинам выгодно западно-римскому полководцу.

Отправился в путь я на следующее утро, пристав к каравану константинопольского работорговца, который под охраной трех десятков конных и пеших вез в пяти арбах, нагруженных с горкой, всяческие блестящие предметы и яркие материи для обмена. Самое забавное, что никто не обвинял его в предательстве за торговлю с врагами. Наоборот, считали чуть ли ни героем-спасителем, потому что выкупал пленников у язычников и продавал христианам. То, что при этом никто не отпускал единоверцев на свободу, тоже никого не удивляло. У христиан, в отличие от мусульман, у которых единоверец не мог быть радом, в этом плане большие подвижки совести и морали.

23

Утро было сырое и холодное. Ночью прошел дождь, не ахти какой, но напитал воздух влагой. Она конденсируется на моих доспехах и стекает крупными каплями на седло и дальше на попону. Как по мне, в такую погоду воевать приятнее, чем в жару, когда тоже весь мокрый, но от собственного пота.

Восточно-римская армия встретила нас в Дакии, в большой долине на берегу реки Утус, правого притока Дуная. Командует армией Арнегискл, военный магистр соседней провинции Мезия. Он ставленник Аспара, так что, помогая гуннам победить римлян, я заодно помогаю и своему тестю. Вражеские комитатенсы стоят почти у вершины длинного пологого склона, поэтому хорошо видны мне. Красиво стоят — хоть что-то осталось от былых времен, когда считались непобедимыми. На флангах ауксилии и конница, примерно по пятьсот катафрактов на каждом. Эти строй не держат. Впрочем, так же было и в предыдущие мои «римские» эпохи. Часть ауксилиев россыпью перед строем. Это сагиттарии (лучники), экскулькаторы (метатели дротиков) и фундиторы (пращники и балистарии). В данном случае балистарии — это не обслуга баллист, которая называется так же, а, к моему удивлению, арбалетчики. Почему-то был уверен, что арбалет появился на вооружении европейских армий только в Высоком Средневековье. Педы облачены в шлемы, по большей части, сегментные, в которых от четырех до восьми частей, и передние шеренги — в кольчуги. Стоящие в задних шеренгах, скорее всего, имеют кожаные доспехи. Единого оснащения оружием и доспехами уже нет. У кого на что хватило денег, тот в том и воюет. Единственное, что обычно одинаково у всего отряда — это щит, но не прямоугольный скутум, а овальный или изредка круглый, позаимствованный, наверное, у германцев. На внешней стороне вместо номера легиона нарисована эмблема подразделения. Вооружены все еще гладиусом, хотя многие германцы предпочитают топор, и ланцеей — легким копьем длиной метра полтора, которое можно использовать, как дротик. Есть и дротики (веруты), которые короче, около метра, и вооружаются ими педы задних шеренг, чтобы метать через головы соратников. Нововведение — маттиобарбулы или плюмбаты. Это короткие дротики весом грамм сто-двести, состоящие из железного наконечника длиной десять-двадцать сантиметров и деревянного древка такой же длины и с оперением. В месте сочленения или ближе к хвосту добавляли свинцовый утяжелитель, из-за чего и пошло второе название (плюмбум — свинец). Такой дротик метали дальше, чем обычный, и им можно было воспользоваться в толчее. У педов передних шеренг было по пять плюмбатов, подвешенных на внутренней стороне щита. Теперь уже нет построения покогортно, предпочитают фалангу глубиной в восемь-шестнадцать шеренг в зависимости от рельефа местности и количества воинов или клин, позаимствованный у германцев.

Гуннская армия, если ее можно назвать таковой, потому что титульная нация в меньшинстве, процентов пятнадцать от общего количества, построилась в нижней части долины. В центре занимают место германские отряды. Точнее, там смесь самых разных племен и народов, которые освоили азы римской тактики, испытав сперва ее на своей шкуре. На сложные маневры вряд ли способны, но атаковать по прямой, держа строй — это запросто. На флангах стоит тяжелая конница, примерно по тысяче, и чуть впереди — конные лучники, которых тысяч пять или больше. Они постоянно перемещаются, поэтому сложно пересчитать. Если в тяжелой кавалерии есть и кочевники, и оседлые, включая римлян, то среди лучников только дети степей. Большую их часть и составляют гунны. Центром командует Онегез, правым флангом, на которым и я — Эдекон, левым — Орест. За Атиллой общее руководство.

Армии стоят друг против друга уже с час. Гунны надеются, что погода наладится. Тогда тетивы не будут сыреть, благодаря чему луки будут стрелять мощнее, дальше. Чего ждут римляне, не знаю. Наверное, надеются, что гунны попрут вверх по склону, выдохнутся, и тут их и покрошат доблестные педы и катафракты. Только вот лошади на такой дистанции — с километр — вряд ли устанут сильно, а пехоту в бой Атилла пока бросать не собирается. В гуннской армии этому роду войск отводится вспомогательная роль.

Как обычно перед боем, мне хочется пить и ссать. Если с первым проблем нет, небольшая серебряная фляга с вином, разбавленным водой, в седельной сумке, то со вторым сложнее. Прямо с седла не получится, соседей огорчишь, потому что стоим не так, чтоб очень плотно, но места мало для здоровой струи здорового человека. Приходится слезать и отливать под ноги своему коню на раскисшую, истоптанную копытами землю. Мне сразу вспомнилось, что и в будущем шоферы будут отливать на колеса своих автомобилей. Соратники подшучивают надо мной, а потом я следовал их примеру, когда они следовали моему. Все это без злобы, чисто чтобы поднять настроение себе и другим. Мы ведь, хоть и из разных племен и народов, но сейчас соратники, и жизнь каждого зависит от тех, кто с тобой плечом к плечу, точнее, нога к ноге, потому что иногда цепляем друг друга ступнями. Отлив, я забираюсь на коня, поудобнее устраиваюсь в высоком седле и делаю глоток из фляги. Вино кажется пресным. Сплевываю тягучую слюну и протягиваю флягу соседу справа, молодому гунну с «чистым», без шрамов, лицом, который внимательно следит за мной. Сосед делает пару больших глотков, возвращает заметно полегчавший сосуд.

В тот момент, когда я прятал флягу в сумку, впереди началась движуха. Видимо, отцы-командиры решили, что погода лучше не станет, приказали наступать. Конные лучники неспешно поскакали в сторону римской армии, на ходу доставая из-за пазух сухие тетивы, чтобы заменить те, что были ранее, которые чуть длиннее. Процедура замены тетивы не проста, даже когда стоишь на земле, потому что луки очень тугие, а чтобы делать это, сидя на коне, который движется, надо иметь хороший навык. Я пока не умею. По мере приближения к врагу, конные лучники растягиваются в стороны и скачут быстрее. Вскоре они несутся одной лавой, громко гикая, свистя, выкрикивая самые разные слова. У каждого народа свой боевой клич, но все вместе они сливаются в один, который, как мне кажется, един для всех армий мира. Это звук ярости, помноженной на страх. Кажется, что гуннские лучники сейчас вклинятся в ровные ряды римских педов, спрятавшихся за большими щитами, сомнут их. Нет, метров за сто кочевники начинают «каруселить» — двигаться по кругу, быстро стреляя на скаку. Когда лицом к врагу и хорошо видят цель, то бьют, так сказать, прямой наводкой в воинов первых рядов, а когда удаляются от него и стреляют, обернувшись, то по навесной траектории в стоящих в середине и хвосте. Тысячи стрел летят с характерным свитом, точнее, подвыванием. Даже на дистанции в несколько сот метров и зная, что стреляют не в меня, все равно от этого звука пробегает по спине холодок. Римляне образовали «черепаху», закрывшись щитами в том числе и сверху, поэтому большая часть стрел будет истрачена понапрасну, застрянет в многослойных щитах, но меньшая найдет свою цель. Обычно при стрельбе по прямой используют тяжелые, бронебойные стрелы, которые на короткой дистанции запросто пробьют шлем и доспех, а легкие, отправленные по навесной траектории, залетят за щит. Пусть потери и небольшие, но они бесят. Обидно стоять и погибать зазря, не имея возможности отомстить. Разве что сагиттарии из задних рядов ведут ответный обстрел по навесной траектории.

Я не заметил, чтобы римские отряды начали движение, но гуннские конные лучники прыснули от них, как по команде «Все вдруг». Этому маневру, конечно, учат, но в индивидуальном порядке или небольшом отряде, поэтому удивляет согласованность действий многотысячного. Во время боя отряд профессиональных воинов превращается в единый организм, точнее, единое энергетическо-эмоциональное поле, в котором между всеми его членами устанавливается невербальная незримая связь. Ты действуешь на инстинкте, совершая именно то, что надо, что приблизит победу и поможет уцелеть. Камикадзе такая связь не нужна, он за пределами инстинкта. Конные лучники поскакали наутек, вытягивая врага. Отскакав метров на триста, заметили, что их не преследуют, вернулись и опять начали «каруселить».

Терпение у Арнегискла кончилось после четвертого их наезда. Наверное, ему доложили, какие потери понесла стоящая без движения римская армия, или просто сработал охотничий инстинкт. Первыми бросились в бой катафракты, несколько десятков которых за время ожидания выпали из сражения убитыми, ранеными или оставшимися без лошадей. Пока что защитные доспехи есть мало на какой, и чаще закрывают только грудь и голову. Каждый кочевник уверен, что пеший воин — половина воина, поэтому в первую очередь стреляет в коня, который и больше, и без брони, и не уклонится, и щитом не закроется. Им плевать на породистых и, по их мнению, слабых здоровьем и невыносливых римских, убивают без жалости.

Конные лучники сразу проскакали к своим. Сперва медленно, не уверенные, что за ними гонятся всерьез, а потом все быстрее и смещаясь на фланги. При этом на скаку посылали стрелы в гнавшихся за ними катафрактов. Тем бы, шуганув врагов, вернуться на исходную, но тут явно погнались за удирающей добычей. Только вот вместо легкой конницы, которая обогнула фланги гуннской армии и стала пока недосягаемой, им пришлось вступить в бой с тяжелой, можно считать, такими же катафрактами. В том числе и со мной. Поскольку я знал, что в первый ряд меня не пустят, да и сам туда не стремлюсь, вместо тяжелого длинного копья, тройку которых, изготовленных по моему заказу в Константинополе, захватил в поход, взял легкую двухметровую пику. Она была воткнута трехгранным наконечником в землю возле моего коня, пока ждали, а теперь держал в правой руке. Наконечник был испачкан грязью. Вытру о врага.

Мой конь, истомившийся стоять на месте в толчее, без понукания зашагал, когда передние ряды начали движение. На рысь перешли быстро и немного растянулись в сторону центра, чтобы, наверное, охватить катафрактов. Стало свободнее, и я как бы переместился из пятого ряда в третий, на правый край его. Если раньше не видел врагов, закрывали соратники, то теперь мог полюбоваться на скакавших навстречу. Неслись целеустремленно. Поняли, наверное, что не смогут догнать лучников и обрадовались, увидев новую цель. Впрочем, не все. Я заметил, как несколько римских всадников, скакавших крайними справа, начали разворачивать коней. Струсили или трезво оценили ситуацию — не знаю, но жизнь себе спасли.

Вражеский катафракт в чешуйчатом доспехе с разгона сбил копьем гунна из первого ряда и протиснулся во второй. Копье выдернуть не успел, уронил и полез за спатой. Оказавшиеся рядом с ним с двух сторон гунны ничего не могли с ним поделать: тот, что был справа, не мог ударить копьем на такой близкой дистанции и поменять на палаш не хотел, а тому, что слева, и вовсе несподручно было что копьем, что палашом. Я пришел им на помощь, ударив пикой в голову. Точнее, целил в незащищенную шею, но римлянин заметил мою пику и последний момент наклонил голову, намериваясь подставить шлем с длинными и почему-то развязанными нащечниками. Грязный наконечник вошел ему в рот почти на всю свою двадцатисантиметровую длину. Я выдернул пику и кольнул ей вражеского коня в незащищенную спину у седла с позолоченной, вроде бы, лукой. Жеребец заржал и попробовал встать на дыбы. Не получилось в такой давке, но сбросил наездника, наверное, уже мертвого, а потом начал метаться из стороны в сторону, пытаясь выбраться из толчеи. Своими действиями он не давал другим катафрактам приблизиться ко мне, поэтому я взял левее, где орудовал спатой римлянин в кольчуге. На плечах у него были пластины от ламинарного доспеха, который я видел в римском музее в двадцать первом веке под названием лорика сегментата. В мою предыдущую эпоху таких не было и в эту раньше не попадались. Видел их лишь на фреске в доме тестя. Как он сказал, в таких доспехах сражались при императоре Траяне, то есть во времена былинные. Римлянин, точнее, германец на службе у императора Феодосия Второго, рубился умело и отчаянно. Он завалил двух, пока я не вогнал ему пику в левое бедро, защитой которому служили только кожаные штаны. Дернувшись от боли, катафракт повернулся в мою сторону — и в это момент кочевник ударил его клевцом по правому плечу ниже полос, запросто пробив кольчугу, а потом по шлему в районе уха. Не видел, пробил ли шлем, или только оглушил германца, но тот свалился кулём, угадав во временно образовавшийся просвет между его конем и соседа слева. Больше я ни до кого дотянуться не сумел, потому что мешали лошади без всадников. Впрочем, сражаться уже было практически не с кем. Уцелевшие катафракты разворачивались и удирали. За ними погналась наша легкая кавалерия, обстреливая на скаку из луков, а тяжелая начала возвращаться на фланги, потому что пехота обеих армий пошла на сближение.

Гуннская изначально была построена в фалангу. Римская сперва шла строем поотрядно, а метров за двести до врага перестроилась в две линии и остановилась. По мере сближения пехотинцы обеих армий начали издавать германский боевой клич, который называется баррит: начинается с низкой ноты и идет вверх. Обычно еще и прикрывают рот щитом, чтобы звук усиливался из-за реверберации. Вдобавок бьют копьями, дротиками или гладиусами по щитам. Чем больше шума, тем лучше. Испугал противника — победил. Когда гуннская пехота приблизилась, из первых шеренг римской полетели плюмбаты. Не скажу, что это оружие очень эффективное, но если каждый пятый или хотя бы десятый дротик угадает правильно, то не зря их таскают. Следом полетели веруты, а затем началась рукопашная. Поскольку с обеих сторон сражались германцы, бой шел жестокий и упорный.

Наблюдать долго мне не дали. Тяжелая конница левого фланга гуннской армии начала движение, намериваясь обогнуть фланг вражеской армии, зайти в тыл. Поскольку конницы на флангах у римлян уже не было, на ее место, за неимением лучшего, Арнегискл поставил метателей дротиков, пращников и лучников. Мы смели их, почти не притормозив. Кто пошустрее, успел убежать, а остальные были поколоты, порублены или затоптаны копытами лошадей. Я успел проткнуть пару человек, которые даже не пытались сопротивляться.

Скакавшие впереди начали заворачивать влево, чтобы ударить римской фаланге с тыла, не обращая внимания на то, что за ней стоит вторая линия, готовая к бою. Я еще не забыл, как римляне берут в клещи прорвавшихся врагов, поэтому с трудом вырвался из лавы, продолжил скакать вперед. Не потому, что решил погеройствовать, а совсем даже наоборот. Находясь на фланге римской армии, я могу напасть или отступить, как будет целесообразнее. По стуку копыт понял, что не один я такой предусмотрительный, если ни сказать хитрожопый. Или это сработал стадный инстинкт и просто продолжили скачать за тем же всадником, что и раньше. Крайний отряд ауксилиев из второй линии начал смещаться влево, чтобы преградить нам путь, но не успел. Где-то больше сотни тяжелых кавалеристов гуннской армии оказались в тылу у вражеской, задние шеренги которой быстро разворачивались лицом к нам, чтобы дать отпор. Вот только бросать коня на стену щитов у меня не было желания. Вместо этого я погнался за римскими воинами, которые двигались в обоих направлениях по дороге, ведущей к каструму, построенному на краю долины у реки. В нашу сторону шли целые и невредимые, в обратную — по большей части раненые, кто сам, кто с помощью соратников, а кого и вовсе несли на носилках из двух жердей и натянутой между ними шкуры или толстой холстины. Впрочем, заметив нас, все дружно побежали к каструму, побросав носилки и другую поклажу.

Я успел заколоть пикой еще двух. Третьему, молодому и верткому, метил в спину между лопатками. Бежал он не оглядываясь, но в нужный момент сделал рывок и малость шуганулся вправо, из-за чего острие пики, пробив короткие, темно-коричневые и сильно потертые штаны, вонзилось ему в левую ягодицу. Раненый римлянин из, судя по кожаным шапке и куртке вместо железных доспехов, вспомогательного отряда резко крутанулся, схватил двумя руками пику чуть выше выскочившего из раны, окровавленного наконечника и дернул на себя. От неожиданности я не смог удержать ее. К счастью, он не воспользовался захваченным оружием, отшвырнул пику и шустро метнулся в придорожные кусты, потом перепрыгнул канаву, отделявшую от дороги поле с высокой пшеничной, вроде бы, стерней, и побежал по нему в сторону небольшого лесочка. Несмотря на рану в интересном месте, даже не прихрамывал. Страх глушит любую боль. Я не погнался за ним. Меня забавляют люди, которые не сдаются — позорятся до конца. Я подъехал к кусту и, наклонившись, вытащил пику, застрявшую в нем окровавленным наконечником кверху, перехватил ее поудобней и поскакал вслед за соратниками, которые уже приближались к каструму.

Обычно у ворот каструма, обращенных к врагу, дежурит не меньше пятисот педов и ауксиариев. Сейчас было от силы две декурии, причем, как догадываюсь, собранные из внезапно приболевших. Видимо, Арнегискл посчитал, что воинов у него маловато, поэтому увел на поле боя всех, кто был способен держать оружие. Больные вдруг резко исцелились и довольно шустро захлопнули ворота перед нашим носом. А я уже собирался скакать к форуму каструма, где стоит шатер полководца и где, вероятнее всего, самая богатая добыча. На вал у ворот поднялся толстый краснолицый буцинатор и затрубил сигнал «Враг напал на каструм». Это он погорячился. Нападать на хорошо укрепленный лагерь отрядом в сотню человек может только сумасшедший, к каковым ни я, ни те, кто прискакал со мной, не относились.

Мы развернулись и поскакали отлавливать воинов римской армии, которые по разным причинам оказались между каструмом и местом сражения. Занятие было интересное, поскольку даже группы в несколько человек сопротивление не оказывали, старались удрать или спрятаться. В основном это были воины из вспомогательных и интендантских подразделений. Ценных трофеев с них никаких, так что чисто удовлетворяли охотничий инстинкт.

Я так увлекся, что не сразу заметил, что в нашу сторону бегут толпой педы. Сперва подумал, что собираются атаковать нас, и направил коня к полю, чтобы попробовать обогнуть их по дуге и прорваться к своим, а если не получится, то поскакать к дороге и дальше по ней до ближайшего перекрестка, где поверну и, сделав изрядный крюк, присоединюсь к гуннской армии. Только потом обратил внимание, что бегут педы без громоздких, тяжелых щитов. Спартанское «Со щитом или на щите» — это явно не про них. Малая часть педов ломанулась в сторону каструма, а предусмотрительные — сразу на дорогу, ведущую в Маркианополь, столицу провинции Мёзия Вторая, откуда и прибыли. Остановившись на поле, я наблюдал, как мимо несутся когда-то непобедимые римские воины. Внешне они были очень похожи на легионеров, а вот внутренне… Догонять и истреблять их, как делали мои соратники, не собирался. Больше их уничтожим или меньше — какая разница?! Сражение выиграно. Так что пусть мой конь подзаправится высокой пшеничной стерней, которую он скубал с таким хрустом, будто ел валежник.

Возвращаясь к гуннскому лагерю, где меня ждал слуга с запасными лошадьми, сменной одеждой, потому что та, что на мне, промокла от пота, и горячим обедом, я встретил Атиллу, который скакал в сопровождении Эдекона, Ореста и прочих помощников и охранников, всего человек триста. В момент нашей первой встречи его сопровождали всего полсотни. Судя по увеличивающейся в шесть раз свите свите, он стал в шесть раз «императористее». После того, как предупредил Атиллу о готовящемся на него нападении, я стал обязательным участником его пиров, многолюдных и продолжительных. Как понимаю, это обозначало особое расположение ко мне. По крайней мере, даже незнакомые гунны теперь здоровались со мной.

— Мне сказали, что это ты напал на каструм, из-за чего римляне и побежали, — остановив коня, произнес гуннский шаньюй.

Скорее всего, римляне побежали из-за того, что не выдержали натиск нашей пехоты, но разубеждать такое искреннее заблуждение у меня язык не повернулся, поэтому молвил скромно:

— Я там был не один.

На лице Атиллы появилась детская улыбка из разряда «Не надо нас, маленьких, дурить!».

— Не зря шаман сказал, что я не пожалею, если возьму тебя на службу! — весело произнес он, пригласил меня на пир и поскакал дальше, к каструму, чтобы предложить засевшим там римлянам сдаться.

24

Город Маркианополь был построен по приказу римского императора Траяна лет триста пятьдесят назад на месте фракийского поселения. По преданию, служанка его сестры Маркии пошла за водой, случайно уронила золотой кувшин в реку, а он возьми да всплыви. Для не изучавших физику явление было божественным, что и решили отметить. Имя городу дали в честь сестры императора, а не служанки, что было бы справедливее. Его дважды захватывали готы. При императоре Валенте недолго побыл столицей Римской империи, а сейчас являлся столицей провинции Мёзия Вторая, одной из шести провинций диоцеза Фракия. Город имеет стратегическое значение, потому что находится на кратчайшем пути от Константинополя до Дуная. В этом месте речушка Девня течет с севера на юг и огибает по дуге, отклоняясь на восток и раздвоившись, высокий и длинный холм, на котором и построили Маркианополь. С запада прорыли еще одни рукав — ров шириной метров десять. Город защищен каменными стенами высотой четыре-шесть метров: со стороны реки ниже, с суши — выше и с башнями высотой метров семь, которые непривычной, трапециевидной формы, сужающиеся с внешней стороны. Зачем построили именно такие, не знаю, никаких преимуществ не заметил. Наоборот, из трапециевидных труднее обстреливать врагов, лезущих на стены. Защитников в Маркианополе много: кроме горожан и крестьян из ближних деревень, здесь засели сбежавшие с поля боя педы и прочие ауксиарии.

Осада продолжается уже третью неделю. Атилле, видимо, мало полторы тысячи пленников, захваченных после сражения, хочет добавить к ним и засевших в городе. Каждого простого воина римляне выкупают у гуннов за восемь солидов, командиры дороже, цена зависит от ранга. Поскольку атакуем с одной стороны, потому что с остальных трех прикрывает река, нам оказывают достойное сопротивление. Плотность защитников на стенах такова, что иногда стоят в два и даже три ряда. За это время у нас только одно успешное мероприятие — засыпали ров в нескольких местах. В минусе потеря шести башен, пары десятков таранов и большого количества пехотинцев, которых никто не считает. Гунны на штурм не ходят, а сотней германцем больше, сотней меньше — какая разница?! Даже сами германцы утверждают, что их стало слишком много, поэтому постоянно работают над этой проблемой, истребляя друг друга при каждой возможности с присущим их этносу педантизмом.

Я на штурм тоже не хожу и своих людей на убой не отправляю. Мы немного прибарахлились, собрав трофеи после сражения и ограбив окрестные деревни, так что проблем с едой и вином не имеем, а потому проводим время, кому как заблагорассудится. В одной из приречных деревень мы захватили двухвесельную лодку-плоскодонку, которую пригнали к своему лагерю, расположенному севернее города. С этой лодки я почти каждый день ловлю рыбу на спиннинг, изготовленный из подручных материалов. Мой слуга Радомир, подросший и окрепший, сидит на веслах, стараясь удерживать лодку на месте, но все равно потихоньку сплавляемся, а я закидываю самодельную блесну на леске из конского волоса. Весна уже набрала обороты, рыба оклемалась после зимней спячки и начала жадно отъедаться. Брали щука и окунь, иногда довольно приличные.

Как-то раз мы увлеклись и спустились по течению почти до города. Заметил это я слишком поздно, когда нас могли запросто достать из лука. Наорал на Радомира, приказав быстро грести к противоположному берегу, а сам взял в руку кожаный мешок с запасными снастями, легким перекусом и флягой с вином, чтобы использовать его, как щит. К моему удивлению, в нашу сторону ни разу не выстрелили. Не потому, что пожалели нас или стрелы, а потому, что с этой стороны на крепостных стенах никого не было, только собаки облаяли. Точнее, может, и были, но в угловой башни у бойниц, ждали нападения со стороны суши. Вот тогда мне и пришел в голову способ, как захватить Маркианополь.

Аттилу я застал под навесом на помосте, сколоченном рядом с его новым большим шатром, бордовым с желтыми полосами, который раньше принадлежал Арнегисклу, павшему в сражении. Шаньюй пил вино в компании Эдекона, Скота и Эслы. Несмотря на то, что до полудня еще часа два, все четверо нагрузились основательно. От скуки, наверное.

— Садись с нами, — предложил Атилла.

— Если сяду, то так никогда и не захватим город, — отказался я.

— Захватим, — уверенно произнес шаньюй. — Шаман сказал, что возьмем богатейшую добычу, потребовал золотого идола, который висит на стене в комнате главного римского шамана.

Видимо, имелось в виду распятие. Сейчас оно не такое, как в будущем. Римляне распинали на Т-образном кресте. Вертикальный столб вкапывали на месте казни заранее, и служил он многим. Приговоренный нес на Голгофу только горизонтальную перекладину, обычную толстую жердь. К ней прибивали его руки, потом поднимали и закладывали жердь в специальную ложбинку в вертикальном столбе, к которому прибивали ноги, а сверху устанавливали табличку с указанием вины.

— А он не сказал, как именно захватим? — на всякий случай поинтересовался я.

Вдруг шаман предсказал что-то другое, а я полезу и влипну?!

— Нет. Шаман такое не говорит, даже если знает, — ответил Атилла. — Сказал, что если буду спрашивать о всякой ерунде, не услышу ответ на важный вопрос.

— Когда надоест воевать, пойду в шаманы! — пошутил я.

— Если бы ты мог быть шаманом, тебе не надо было бы воевать! — лукаво ухмыляясь, произнес шаньюй.

Тоже верно: причесывать лохов безопаснее и в долгую выгоднее.

— Задумал я тут кое-что, — поделился я. — Нужны пехотинцы, сотен пять.

— Бери, кого хочешь и сколько хочешь, — отмахнулся Атилла. — Скажешь, что это мой приказ.

Германцы, конечно, выполняют его приказы, но без особого рвения. Если бы я пришел к ним и сказал, что нужны пятьсот человек непонятно для чего, то собирал бы их долго. Поэтому я пошел к вождю большого, около тысячи, отряда пехотинцев, расположившегося неподалеку от моего лагеря. Две трети его воинов были босы, без доспехов, если не считать шапки и куртки из волчьих или медвежьих шкур, а из оружия имели простенькое копье, топор и длинный нож.

— Мне нужны добровольцы. Если получится, первыми ворвемся в город и возьмем богатую добычу, — сделал я предложение, от которого невозможно отказаться.

— Мы согласны, — сразу и за всех ответил вождь.

25

Нет крепости, которую невозможно взять. У каждой имеется слабое место. Чаще всего это гарнизон. Людям быстро надоедает постоянно быть начеку, соблюдать правила, совершать однообразные и, казалось бы, ненужные действия. Человек не может долго находиться в стрессовом состоянии, поэтому мозг включает блокировку угроз, к которой быстро подтягивается лень. Защитники Маркианополя поверили, что смогут отбить штурмы гуннской армии, и расслабились. Предполагаю, что в первые дни осады на приречных крепостных стенах дежурило много воинов, а потом убедились, что гунны там нападать не собираются, и оставили только небольшие караулы. С той стороны и решил я напасть.

Днем выше по течению реки, где нас не было видно из города, германцы под моим руководством сколотили плоты, соединили их в два наплавных моста и переправились по ним на противоположный берег. Затем мосты разобрали на фрагменты и сплавили ближе к Маркианополю. Там германцы спрятались в лесу вместе со спешенными воинами моего отряда. Предполагал взять только «оседлых», которые не боятся упасть в реку, но и кочевники, узнав, что намечается, сразу забыли о своей водобоязни.

Ночь была холодной и сырой. Такое впечатление, что на противоположном берегу совершенно другая погода, чем в нашем лагере возле города. Я взял с собой только одеяло, закутавшись в которое, лег на наломанный лапник. Пока что в этих краях густые смешанные леса. Долго не мог заснуть, слушал храп более счастливых. Рядом расположились воины моего отряда, а германцы чуть дальше, в глубине леса. Несмотря на мой приказ вести себя потише, оттуда до поздней ночи доносились говор и смех. Приказы чужих командиров для германцев ничего не значат. Если каждый кельт сам себе вождь, подчиняется приказам, только когда хочет, и воюет ради личной славы, то у германцев культ личности командира, вслед за которым идут в бой и за которого готовы полечь, лишь бы не опозориться в его глазах. На мнение всех остальных им, по большому счету, плевать.

Проснулся сам перед рассветом и полежал еще какое-то время, не желая выбираться из-под одеяла. В голове вертелась: «На черта тебе это всё надо?! Ты обеспеченный человек, всё у тебя есть! Возвращайся домой и живи в своё удовольствие!». Потом вспомнил, что не надо верить мыслям спросонья, потому что их нашептывает лень. Если вернусь в Константинополь, то самое большее через месяц тоска заест. Только познавший холодные утренники в лесу возрадуется мягкой постели в теплом доме. Я встал, размялся. Рядом зашевелились мои подчиненные. Нынешние люди спят по-звериному чутко, даже мирные горожане.

Подошли германцы, столкнули в воду плоты и, удерживая их веревками, начали сплавлять вниз по реке. Перед самым городом река Девня разделяется на два рукава, образуя длинный узкий остров, довольно низкий, затапливаемый, наверное, во время половодья. К северной оконечности острова мы сплавили первый мост, собранный из плотов. Для этого оттолкнули от берега верхнюю часть, течение подхватило и снесло ее, развернув мост поперек реки. Он оказался немного длиннее, но это было не важно. Стараясь двигаться бесшумно, переправились на остров и перетянули второй мост, более короткий, в рукав, проходящий под городскими стенами, с которых на нас полаяла собачонка, но караульные не обратили на нее внимание. Наверное, услышали сквозь сон и предположили, что лает на зверя, пришедшего на водопой. Добравшись почти до середины острова, где он был шире всего, а рукав сужался, навели второй мост. К тому времени начало светать, но караульные, видать, забили на службу, потому что никто не поднял тревогу. По второму мосту первым переправился германский вождь, потом его свита из бывалых воинов в металлических шлемах и кольчугах. За ними пошли воины с лестницами — бревнами со вставленными в пазы поперечными перекладинами. Дальше — все остальные воины вперемешку. От большого количества людей мост притопило малость, и я замочил сапоги. На узкой полосе берега под крепостной стеной уже стояли очереди у каждой лестницы. Впрочем, германцы забирались быстро, с обезьяньей ловкостью, что при отсутствии доспехов не мудрено.

Перекладины были мокрые, скользкие. Пару раз я чуть не сорвался, потому что торопился. Наверху уже слышался звон оружия и крики караульных. Лестница была длиннее стены, поэтому не стал протискиваться между прямоугольными зубцами, а переступил на правый и спрыгнул с него на сторожевой ход, не удержал равновесие и грохнулся, громко зазвенев щитом, доспехами и оружием. Какой-то германец помог мне подняться.

В утренних сумерках Маркианополь казался серым и словно бы размытым, как плохенькая акварель. При взгляде сверху дома казались слишком низкими. Где-нигде из труб шел дым. Наверное, это дома пекарей, просыпавшихся раньше всех. Большая часть горожан еще спала, хотя по улице в нашу сторону бежало несколько вооруженных людей и орало истошно тревогу.

Я подождал, когда поднимутся четверо из моего отряда, одного оставил возле лестниц, чтобы направлял остальных, а с тремя пошел по сторожевому ходу к северной угловой башне. Германцы, как договорились перед штурмом, побежали в сторону ворот, выходящих на берег реки, и дальше, к южной башне. Через каждые метров пять под стеной были навалены кучи из довольно увесистых булыжников, а возле каменной лестницы, ведущей в город, лежал перевернутый, большой, бронзовый котел и рядом несколько вязанок дров и два бронзовых черпака на длинных деревянных ручках. Видимо, собирались поливать кипятком штурмующих, но всё пошло не так.

В башне нас ждали. В арке входа в нее стояли шесть педов в два ряда, а на верхней площадке еще три сагиттария с луками. Мы остановились метрах в тридцати от башни и закрылись щитами от стрел, поджидая подмогу. Ждать пришлось недолго, но к тому времени в моем щите уже торчало с десяток стрел. Опытный лучник не стал бы переводить их так бестолково. Подошли кочевники из моего отряда и быстро стрельбой из луков разогнали сагиттариев, убив одного. За нами построились еще две шеренги, и таким отрядом мы пошли в бой. Противостояли нам опытные бойцы. Несмотря на то, что моя сабля и спаты моих соратников длиннее гладиусов, а может, именно поэтому, отбивались враги достойно, даже успели ранить в плечо того, что был слева от меня. Длинная спата предназначена для рубящего удара, а в ближнем бою не всегда сподручно наносить такой, в отличие от более короткого гладиуса, предназначенного для быстрых, коротких уколов. Зато моя сабля занимала как бы промежуточное положение, одинаково годилась, как для рубящих, так и для колющих ударов, и, к тому же, изготовлена из особой стали. Я со второго удара проломил шлем педа, стоявшего посередине, и, когда он начал заваливаться назад, нанес укол в шею стоявшему справа от него. Напиравшие сзади соратники вдавили меня в образовавшуюся брешь. Я чуть не упал, когда опорная нога соскользнула с тела убитого мной, и успел подумать, что день начинается не очень, когда получил по шлему чем-то тяжелым. В моей голове потух свет на несколько мгновений, но я не вырубился окончательно, устоял и даже на инстинкте закрылся щитом. Оклемался, как показалось, быстро, и увидел, что врагов передо мной нет, что мои соратники продвинулись вперед, прикрыли собой. Они втроем добивали двух педов, зажав их в углу башни возле пучков стрел, сложенных в несколько ярусов. Возле своих ног я увидел увесистую каменюку. Откуда она могла прилететь, так и не понял. Разве что кто-то снизу кинул и сразу спрятался. В ушах все еще стоял звон, поэтому потряс головой, после чего помог добить педа, оставшегося к тому времени в одиночестве. Как учат в римской армии, он отбивался, выставив вперед левую ногу и закрывшись щитом. Я зашел сбоку и уколол его саблей в незащищенное, левое бедро. Пед инстинктивно повернул в мою сторону щит — и тут один из моих подчиненных отрубил ему спатой голову. Убитый рухнул на пучки стрел, свалив несколько. Один пучок упал возле перерубленной шеи, откуда на оперения из белых гусиных перьев обильно потекла алая кровь.

— Ты в порядке, командир? — спросил меня воин, убивший педа.

— Вроде бы, — попытавшись улыбнуться, ответил я и приказал: — Поднимись на башню, дай сигнал нашим.

Я предупредил и Аттилу, и германских вождей, отряды которых располагались поблизости от северной и южной угловых башен, о том, что рано утром попробую захватить их, чтобы были готовы к штурму.

На верхнюю площадку башни отправил и всех кочевников-лучников, чтобы помогали отбиваться. От следующей башни к нам выдвигался вражеский отряд из сотни, если ни больше, воинов. Вел их долговязый германец, судя по рыжей бороде и двум длинным толстым рыжим косам, свисающим из-под шлема на кольчугу на груди. На концах кос были большие желтые банты.

До сих пор не могу смотреть без смеха на мужчин с косами. Такие сейчас встречаются часто. У многих народов в порядке вещей не стричь волосы и заплетать их. Римляне над такими насмехаются, но только, как над некультурными дикарями. У меня же ассоциации из будущего, где косы были привилегией девочек, а не мужчин. Отмороженный вояка с косами и бантами порождает в моем мозге, выражаясь научным языком, когнитивный диссонанс.

А вот оружие в руке рыжего германца смеха не вызывало. Это был бородовидный топор — лезвие перпендикулярно верхней грани и скруглено книзу, благодаря чему можно было не только рубить, но и резать, и снизу была выемка, благодаря которой можно было взять под обух и использовать в ближнем бою для ударов по прямой, без размаха, причем рука была частично защищена. Уверен, что у германца богатый опыт использования топора, приобретенный в боях против вооруженных гладиусом или спатой, иначе бы так долго не прожил. Напал он сходу. Целил топором в мой шлем. Закрываясь щитом, я сделал вид, что собираюсь саблей ударить в ответ тоже по шлему, заставив защищаться, а сам рубанул вдоль своего щита по его руке. Вздрогнув от сильного удара, чуть не расколовшего щит, тут же почувствовал, что клинок сабли нашел цель. Руки рыжему германцу рассек почти полностью, повисла на тонком слое мышц и шкуре, железный наруч не спас. Топор выпал из нее. Германец по инерции замахнулся еще раз, брызгая кровью и мотыляя почти отрубленной кистью — и на красном от ярости лице появилась кислая гримаса, скомбинированная из удивления, боли, обиды и еще чего-то. Видимо, считал себя неуязвимым. Неприятное открытие настолько поразило моего врага, что пропустил укол саблей в толстый красный нос. Стоявший за ним пед был вооружен обычным гладиусом и уверенностью, что спатой, каковой, наверное, считал мою саблю, колоть не будут, только рубить с размаха, за что и получил укол в правое плечо, а потом уже удар спатой по правой ключице от моего соратника, стоявшего слева от меня. Я в это время помогал соратнику справа — разрубал шлем стоявшего напротив него педа.

Дальше пошло месилово на автомате. Я орудовал саблей и как рубящим, и как колющим оружием, толкался щитом, один раз даже кулаком заехал в бородатое рыло, потому что оказалось слишком близко. В памяти остались только лязганье железа, гул из криков и стонов и как бы сфотографированные моим мозгом отдельные детали: расширенные от злобы и страха глаза, наточенное острие гладиуса, кровь, хлещущая фонтаном изо рта… Потом это всё будет сниться мне, и буду просыпаться от страха, настолько ужасного, как никогда не было в реальности, даже в самых жестоких сражениях. Как это обычно бывает, бой закончился вдруг. Еще несколько секунд назад передо мной было несколько врагов — и нет никого. Впереди спрыгивают на сторожевой ход поднявшиеся по лестницам германцы и бегут за удирающими врагами к следующей башне. Город можно считать захваченным.

Я оборачиваюсь и смотрю на своих соратников, забрызганных кровью с головы до ног и улыбающихся криво, словно жуют кислющий лимон и пытаются показать, что он сладкий. Наверное, и на моем лице такая же гримаса, потому что смотрят на меня как-то по-другому, будто увидели в первый раз.

— Мы победили! Пора идти за добычей! — радостно ору я.

Они восторженно орут в ответ, после чего быстро спускаются вслед за мной по каменной лестнице в город. Надо успеть ограбить богатые дома. Мы это заслужили.

26

Мне кажется, есть проклятые территории, на которые мир и покой заглядывают редко и ненадолго. По одной из них — Фракии — сейчас и движется гуннская армия. Всё, что имеет хоть какую-то ценность, захватывается и продается купцам, все, что можно съесть, съедается, всё, что горит, сжигается. После нас остаются только закопченные руины и кучки естественных удобрений. Вполне возможно, что таким образом мы даем земле отдохнуть от людей, восстановить силы. Сопротивления нам никто не оказывает. Впечатленные примером Маркианополя, который был разграблен и сожжен, остальные города откупаются, а если не сошлись в цене, то население разбегается кто куда. Конные отряды умудряются хоть кого-то перехватить и что-то поиметь, а вот пехоте достаются крохи, в основном зерно и вино прошлогоднего урожая. Германцы рады и этому. К тому же, их вожди получают что-то от Атиллы и, наверное, делятся с подчиненными. Мне тоже время от времени дарят что-нибудь, чаще серебро в слитках или монетах стоимостью в две-три сотни солидов, и я раздаю большую часть своим воинам. Себе оставляю только драгоценные камни, золото и дорогие ткани, потому что арба, которой сейчас правит Радомир, и три вьючные лошади, захваченные в Маркианополе, перегружены добычей. Даже спать в непогоду мне приходится под арбой, а не на ней. Впрочем, летом дожди здесь бывают редко. Больше неприятностей доставляют комары, от которых не спрячешься в арбе.

Мы опять вышли к Мраморному морю. После захвата Маркианополя собирались идти сразу на Константинополь, но купцы сообщили, что крепостные стены восстановлены в рекордный срок — всего за три месяца, что сейчас их наращивают и укрепляют, готовясь к нападению кочевников. Поэтому Атилла решил сперва ограбить европейскую часть Восточной Римской империи, а потом уже взяться за Константинополь. Хотя я не уверен, что осада столицы империи вообще была в планах шаньюя. Наши действия, если не считать обычный грабеж, походят, скорее, на демонстрацию силы, запугивание, и у меня есть подозрение, что поступают так гунны в интересах Западной Римской империи, точнее, ее фактического правителя Флавия Аэция. На пирах у Атиллы, которые посещаю постоянно, иногда вижу западных римлян. Это не простые гонцы, привезшие послание, а знатные люди, которым доверили тайные переговоры по важным вопросам. Шаньюй обращается с ними уважительно и не дурачась, что частенько вытворяет с восточными послами. О чем они договариваются, знает только узкий круг людей, в который я не вхожу, но не надо быть шибко умным, чтобы догадаться, что гунны таскают каштаны из огня для других. Точнее, все, так сказать, расходы ложатся на пехотинцев-германцев. Гунны почти не участвуют в боях, поэтому гибнут редко, в основном по собственной дурости.

Восточнее Каллиополя нас ждала римская армия под командованием самого Флавия Ардавура Аспара. Во времена древних греков этот город был Херсоном Фракийским, и у меня каждый раз дергается сердце, когда слышу старое название. Вдруг в одном Херсоне начал путешествие по эпохам, а в другом закончу? Теперь даже не знаю, обрадуюсь ли, вернувшись в двадцать первый век. С одной стороны хотелось бы, а с другой не очень. Привык уже к бессмертию, к нынешней простоте нравов и поступков, к тому, что на голову образованнее всех, что знаю будущее, пусть и фрагментарно, что являюсь элитным воином, к которым сейчас отношение не сравнимое с тем, что в двадцать первом веке. Все это дает мне неоспоримые преимущества, благодаря которым всегда займу достойное место в обществе и буду пользоваться любовью женщин. Стоит ли менять все это на работу капитаном контейнеровоза и возможность позвонить по мобильному телефону?!

Сражение началось теплым и безветренным утром, какие не часто бывают в этих краях в начале октября. Гуннская армия построилась, как обычно: в центре фаланга из пехоты, в основном германцы, а на флангах конница, тяжелая и легкая, в основном из кочевников. Римская армия на этот раз удивила меня. Вроде бы строилась в фалангу. Когда наши конные лучники выдвинулись вперед и разогнали ауксилиев, лучников и пращников, стоявших перед строем, стало видно, что римляне построились клином или, как говорят германцы, свиньей. Острие было в два воина, поэтому клин получился длинный. Они не стали ждать, когда посыплются стрелы, пошли, прикрывшись щитами, в атаку. Наши конные лучники сместились на фланги и принялись обстреливать римлян. Мне было плохо виден результат их работы, но по опыту знаю, что при таком построении потери от стрел будут существеннее, чем в фаланге. Наверное, расчет был на быстрый прорыв нашей, после чего обе ее части обратятся в бегство. Только вот в гуннской армии пехота была второстепенным родом войск, бегство которой не сильно подорвало бы боевой дух конницы. Впрочем, и прорыва не случилось. Клин врезался в фалангу, смял несколько шеренг и увяз, после чего начал сминаться, растекаясь вширь. Римская конница, прикрывавшая фланги, погналась за конными лучниками, которые поскакали, уводя ее за собой, не на исходные позиции, а в бок, на склоны холмов, засаженных виноградниками. В этот момент и вступила в дело гуннская тяжелая конница.

Я был на левом фланге в седьмой шеренге и ближе к фаланге в надежде, что в этом месте до меня дело дойдет не скоро, если вообще дойдет. Все оказалось с точностью до наоборот. Сперва Эдекон повел нас вперед, а потом повернул вправо для удара в правый фланг клину. Глупо бросать конницу на стену щитов, если нет длинных тяжелых копий. Обычно пехотинцы еще и бьют мечами и копьями по щитам, пугая лошадей, которые останавливаются метров за десять и, за редчайшим исключением, отказываются скакать на погибель. В данном случае сплошной стены не было. В классической древнегреческой фаланге на правом фланге стояли левши, которые держали щит в правой руке, а копье в левой и могли защищаться. Здесь же был, так сказать, германский вариант с правшами, которым, чтобы закрыться щитом, приходилось вываливаться из строя. Подобные действия не были отработаны, поэтому нам представилась возможность без особой сложности врезаться во вражеский клин. Я влетел между двумя педами, которые повернулись к нам лицом и оказались впереди строя, ударил правого пикой в голову. Не заметил, пробил шлем или нет, но удар ему явно сбил, чем помог своему соратнику, скакавшему справа. После чего я отбросил пику, потому что в ближнем бою не так удобна, как сабля, которую вытянул из ножен. Дальше сек тех, кто справа, проталкивая коня вперед. Те, кто слева, кололи меня по щиту, шлему, доспеху, особенно по поножам. Чем именно, не видел, щит мешал, но серьезную рану так никто и не нанес. Может быть, все-таки смогли бы, если бы римляне не дрогнули и не начали разбегаться. Пространство перед тобой как бы растягивается, отдаляя вражеских воинов друг от друга, а затем сперва дальние, а потом и ближние поворачиваются спиной к тебе и бегут, стремительно набирая скорость. Обычно я не гоняюсь за драпающими, но на этот раз, наверное, накопилось раздражение из-за частых ударов по доспехам, поэтому долго скакал и рубил всех подряд, пока не добрался до кладки из камней, ограждавшей поле с клубками сухой бобовой ботвы, которую не сожгли, наверное, из-за приближения нашей армии. На обратном пути попробовал найти свою пику. Как в воду канула. Взял вместо нее два копья с ланцетовидными наконечниками, чтобы переделать их в пики. Мне не нужны режущие свойства ланцетовидного наконечника, только колющие крепкого граненого, способного пробить доспех. Заодно снял с грязной шеи убитого педа толстую серебряную цепь, на которой висел обычный плоский прямоугольный камень с высеченной на нем руной — двумя прямыми углами, которые пересекались, образуя в центре ромб. Позже германец из моего отряда объяснит, что данная руна обозначает везение, удачу. Я отдал ему этот камень, чтобы меня не постигла та же удача, что и предыдущего владельца.

27

К Атилле прибыли на переговоры чиновник Анатолий и Теодул, командующий конницей Фракии. Шаньюй принимает их в новом огромном шатре из кожи, покрытой алой таканью, который раньше принадлежал Флавию Аспару. «Великий полководец» удирал так быстро, что даже не забрал из шатра личные вещи и армейскую казну — два больших сундука с серебряными монетами и один поменьше с золотыми. Нашедшие это богатство германцы передрались, убив несколько человек. Победивших потом казнили по приказу Атиллы. Даже обнажить палаш на соратника считается в гуннской армии преступлением, караемым смертью. То же самое и за сокрытие добычи. За дешевую, конечно, никто ничего не скажет, но за попытку заныкать сундук с золотом убьют сразу. Переговоры длятся уже часа два, и вся гуннская армия с нетерпением ждет их окончания. И гунны, и германцы уже навоевались, награбили достаточно, и скоро наступит холодная зима, поэтому хотелось бы возвратиться домой, к семьям, но если не договорятся и пойдем на Константинополь, то стоит задержаться, померзнуть немного, чтобы захватить еще больше добычи.

Я знаю, что осаждать столицу империи не будем, значит, как-нибудь договорятся. Меня больше интересуют личные дела. Я сходил к работорговцу, который выкупил по приказу императора почти две тысячи пленных римских воинов по цене двенадцать солидов за голову. По приказу Атиллы товар подорожал на пятьдесят процентов. Само собой, эти деньги будут удержаны из жалованья пленников, когда вернутся в строй. Не знаю, сколько будет иметь с этой сделки купец, но суетился он здорово, значит, предполагал хороший куш. При этом не гнушался за нуммий доставить письмо в Константинополь. Впрочем, отнесет раб и вернется со второй монетой, которую обязательно даст Ирина. Я напоминал жене, чтобы не покидала столицу, какие бы грозные слухи не появлялись, и обещал вернуться в ближайшее время. С возвращением пока не всё ясно, но пусть ждет. Так ей будет спокойнее.

Переговоры закончились на следующий день. По такому случаю Атилла устроил пир, на который пригласил и меня. На этот раз я сидел в нижней части стола, если можно так сказать, потому что пировали, сидя на пятках на коврах по кругу возле стенок шатра, а в центре было свободное место для певцов, танцоров, акробатов, шутов, фокусников, которые развлекали пировавших, когда те изрядно напились и наелись. Оба посла расположились по левую руку шаньюя, между ним и Оганесом. Хитрый грек всю попойку что-то втюхивал им, лукаво улыбаясь. Послы пытались казаться веселыми. Что ж, договор они подписали, но явно не на тех условиях, на каких мечтали. Восточной Римской империи придется выплатить гуннам задолженность по дани за предыдущие годы в размере шесть тысяч либр золота (две тонны без тридцати пяти килограмм) и в дальнейшем платить уже две тысячи сто либр (почти семьсот килограмм) каждый год; вернуть всех перебежчиков, среди которых мог бы оказаться и я, если бы послушал жену, и больше никого не принимать; за каждого сбежавшего из плена римского воина платить отныне не восемь, а двенадцать солидов, или возвращать его; и самое тяжкое — очистить от жителей и гарнизонов территорию на пять дней пути от Дуная, чтобы гунны могли в любой момент спокойно переправиться через реку и напасть. Кстати, переправа большой армии через широкую и быструю реку, каковой являлся и Дунай — мероприятие долгое, до нескольких дней, и опасное. Кроме шанса утонуть, переправившиеся первыми могут еще и под раздачу попасть на противоположном берегу. Немало армий было разгромлено или сильно потрепано во время переправы, когда одна часть была на левом берегу, а вторая — на правом, и не могли помочь друг другу. В том числе и монгольская, когда с богатой добычей переправлялась через Волгу после победы над русскими князьями на Калке.

После положенной в таком случае трехдневной попойки послы отправились в Константинополь, а гуннская армия подождала еще два дня, когда привезли договор, подписанный императором Феодосием Вторым, и отправилась восвояси. Мне и еще примерно сотне воинов из Константинополя, его окрестностей и азиатского берега разрешили вернуться домой. Что мы и сделали, присоединившись к каравану другого работорговца, который скупил у гуннов обычных рабов, в основном крестьян, не сумевших вовремя и хорошо спрятаться.

Что меня поразило в Константинополе, так это веселье по поводу победы римской армии над… гуннами. Да-да, уже тогда правители знали, что не важно, что произошло на самом деле, важно, как это будет освещено в масс-медиа. Сейчас, конечно, нет ни телевизора, ни даже газет, но есть глашатаи, которые на всех площадях зачитали приказ Феодосия Второго о его доблестной победе над подлыми скифами, посмевшими вторгнуться на территорию империи. Все искренне верили и еще более искренне веселились. А потом прослезились, потому что были отменены поблажки по налогам и введены новые подати. Как-то ведь надо было собрать деньги на выплату побежденным гуннам. Пришлось и мне внести лепту, пусть и, благодаря родственнику-налоговику, меньше, чем положено. Для меня это было не сложно, потому что привез из похода столько, что решил купить на азиатском берегу соседнее имение, немного большее по размеру, чтобы оставить его в наследство сыну, а старое дать в приданое родившейся в мое отсутствие дочери, которую нарекли греческим именем Елена.

28

Зиму я провел в праздной жизни богатого патриция: пиры, охота, рыбалка, ристалища. Кстати, ипподром был отремонтирован и немного перестроен после землетрясения. По приказу императора Феодосия Второго по всей территории империи собрали древние статуи и поставили их на постаменте в середине арены, взамен упавших и разбившихся, а на крышу Кафисмы водрузили квадригу — четырех лошадей из позолоченной бронзы, созданных самим Лисиппом, любимым скульптором Александра Македонского — привезенную с острова Хиос. Я видел ее позже в Венеции на лоджии собора Святого Марка, где она окажется после захвата Константинополя крестоносцами. Там лошади будут с ошейниками, чтобы скрыть места отреза голов: перед транспортировкой скульптуру распилили на части.

Мой тесть Флавий Константин к тому времени лишился престижной должности главы преторианской префектуры Восток, опустился на ступень ниже — стал управлять диоцезом Фракия. Не помогло даже то, что всего за три месяца восстановил крепостные стены столицы. На должности префекта Востока мало кто задерживался надолго. Его сменщик Антиох пробыл всего два месяца, после чего передал пост Флавию Протагену. Тесть винил в своих бедах Флавия Аспара, несмотря на то, что тот после поражения под Каллиополем был не то, чтобы в опале, но его влияние на дела империи явно просело. Как следствие, Хрисафий Эттома расслабился, и мне перестали поручать особые и хорошо оплачиваемые задания.

Первый звоночек для постельничего прозвучал следующей зимой, когда в Константинополь прибыло посольство от Атиллы, которое возглавляли Орест и Эдекон. Последнему и предложили убить шаньюя. Не знаю, кто посоветовал Хрисафию подкупить моего командира, но явно это был человек, который абсолютно не разбирался в гуннских делах. Эдекон был бы одним из последних, к кому бы я посоветовал соваться с предложением продать душу за пятьдесят либр золота. Наверняка оба посла были предупреждены Атиллой, что кому-нибудь из членов делегации предложат рискованное и прибыльное задание. Эдекон сделал вид, что заинтересовался, но сказал, что так много золота должен привезти кто-нибудь другой, иначе его сразу заподозрят. В обратный путь вместе с гуннским посольством поехало и римское, в которое включили Вигилу, одного из верных шестерок Хрисафия, доставившего золото на гуннскую землю. Там римлянину сказали, что надо еще пятьдесят либр, чтобы подкупить охрану шаньюя. Вигиле, привыкшему к продажности имперских чиновников, даже в голову не пришло, что его разводят, как лоха. Он смотался в Константинополь еще за одной партией золотых монет. Вот тогда его и взяли в обработку. Вигила сдуру включил в посольство своего сына Профима, чтобы тот набрался дипломатического опыта. Вот и набрался, наблюдая, как отец сдает Хрисафия после того, как пообещали казнить сына, если не скажет правду. Затем Орест вернулся в Константинополь, отдал Феодосию Второму все золото, привезенное Вигилой, и потребовал за последнего выкуп всего в либру золота, но с добавкой к ней еще и головы Хрисафия. Само собой, сдавать любимого постельничего Каллиграф не стал. Зато выполнил все остальные требования Атиллы, в том числе и выкупил Вигилу.

Этот выкуп и еще пятьдесят либр золота Орест завез ко мне домой.

— Атилла сказал, что это тебе за то, что ты был прав, — передал посол на словах и сразу спросил: — А в чем ты был прав?

— В том, что гунны ценят шаньюя дороже золота, — ответил я.

— Это точно, — согласился Орест, но по глазам его было видно, что ответ на свой вопрос не услышал.

Второй звоночек прозвучал летом, когда император вернул ко двору свою сестру Пульхерию, которая ненавидела постельничего, потому что из-за его интриг была отправлена в ссылку. Даже мой тесть не знал, зачем Феодосий Второй сделал так. Скорее всего, чтобы создать противовес Хрисафию Эттоме, который в последнее время стал слишком часто ошибаться.

Не знаю, кто был автором третьего и последнего звоночка, Флавий Аспар или Пульхерия, но проделано все было великолепно. Однажды холодным зимним днем Феодосий Второй решил вдруг прогуляться по дворцу и совершенно случайно увидел, как его любимый красавец-постельничий прелюбодействует с рослым и крепким готом из преторианской гвардии. Как и положено рогоносцу, Каллиграф был жутко ревнив. Хрисафия Эттому тут же сослали в его азиатское имение, а преторианца сделали одного роста с Феодосием Вторым, укоротив на голову.

Управление империей перешло к Пульхерии, которая первым делом начала зачищать сторонников свергнутого фаворита. К ним относился и мой тесть. Может быть, потому, что никто не знал о его участии в интригах Хрисафия Эттомы, или потому, что последние года два жил в Филиппополе, столице диоцеза Фракия, и не участвовал в придворных разборках, или в благодарность за быстрое восстановление стен Константинополя после землетрясения, Флавия Константина всего лишь понизили в должности на одну ступень, вернув к управлению провинцией Европа. Нет худа без добра: моя теща была несказанно рада возвращению в столицу.

29

Я всегда считал тельняшку с ее чередованием черных и белых полос символом человеческой жизни. Правда, в реальности полосы могут быть разной ширины и цветовой гаммы. Четыреста пятидесятый год оказался чернее сажи для нашего рода и для многих других людей, можно даже сказать, для всей Восточной Римской империи. С весны началась засуха и продолжалась почти до конца лета. Было несколько дождей, но таких слабых, что мне казалось, что капли если и долетают до земли, то тут же испаряются. Сильно обмелели реки и высохли многие колодцы и другие источники воды, включая родник в моем имении. На полях и огородах все выгорело. Зато виноград в этом году был особенно сладкий, и вино получилось отменное. Мой род, сильно пострадавший с приходом к власти сестры императора, только расслабился, решив, что больше потрясений не будет, как случилась еще одна беда, и без должности остался наш родственник, управляющий императорского леса и главный егерь. Двадцать четвертого июля Феодосий Второй поехал на охоту, упал с коня, сломав позвоночник, и умер через четыре, вроде бы, дня. Точно никто не знал, потому что Пульхерия долго скрывала, что император мертв, подготавливала почву для захвата трона. Она, давшая священный обет целомудрия в пятнадцать лет, чтобы стать регентом при тринадцатилетнем брате и порулить империей, вышла замуж за пятидесятивосьмилетнего Флавия Маркиана, сына простого солдата, чтобы поуправлять еще. Новый император на военной службе отличился тем, что участвовал только в одном сражении с вандалами и попал к ним в плен. Злые языки утверждали, что каждый предыдущийраз, когда армия отправлялась в поход, Флавий Маркиан вдруг заболевал, словно догадывался, что ничего хорошего в бою его не ждет. Говорят, что король Гейзерих узнал от своего шамана-ясновидца, что пленник станет правителем Восточной Римской империи, и отпустил без выкупа после клятвы никогда не воевать против вандалов. Флавий Маркиан пятнадцать лет служил начальником охраны Флавия Аспара, потом был недолго командиром преторианской гвардии, а после того, как Хрисафия застукали с одним из его подчиненных, вдруг стал сенатором. Так что, скорее всего, подляну устроили по заказу Флавия Аспара.

Новый император был иллирийцем, овдовевшим несколько лет назад, имел дочь от первого брака (злые языки утверждали, что это не его ребенок, потому что больше детей не было) и покушаться на прелести старой и страшненькой Пульхерии не собирался, обходясь молодыми и красивыми рабынями. Как и положено вояке, отличался профессиональной тупостью и четким выполнением приказов, которые ему отдавали два человека — Флавий Аспар и Пульхерия. Видимо, между ними было разделение сфер деятельности, потому что ни о каких конфликтах между приказывающими я не слышал, и большинство приказов улучшало состояние дел в Восточной Римской империи. Самым первым приказом, отданным, скорее всего, обоими теневыми правителями, была выдача ненавидимого ими Хрисафия Эттомы на расправу сыну Иоанна Вандала. Вторым, скорее всего, исходящим от императрицы, была отмена нескольких налогов, введенных ее покойным братом незадолго до смерти, которые способствовали разорению крестьян и стали одной из причин голода, и взятие под государственный контроль всей торговли зерном и хлебом, установление твердых цен на них. Само собой, взяточничество чиновников смягчало суровость законов, но кое-какой порядок навели, голодающих стало меньше.

Следующим важным поступком Флавия Маркиана, подсказанный, наверное, Флавием Аспаром, стал отказ платить дань гуннам. Император на словах передал Атилле, что золото у него для друзей, а для врагов — железо. Я начал готовиться к походу, уверенный, что такую дерзость шаньюй не оставит без наказания. Прошла довольно холодная зима, когда можно было запросто переправить армию через Дунай по льду, а гунны так и не появились на территории Восточной Римской империи, если не считать грабительские рейды небольших отрядов, которые случались и в предыдущие годы.

К тому времени до меня дошли слухи, что после смерти в ноябре Галлы Плацидии, матери императора Валентиниана Третьего, изнеженного лодыря и сластолюбца, которая вместе с Флавием Аэцием управляла Западной Римской империей, сыночек захотел избавиться и от второго «регента». Видимо, желание это было очень сильным, поэтому знаменитому полководцу потребовалась помощь другана-гунна. Нет бы позвать Атиллу в Рим, куда из Равенны перебрался с год назад император, свергнуть с помощью гуннов Валентиниана Третьего и самому занять трон, так они, как догадываюсь, решили провернуть хитрую, сложную и многозадачную комбинацию, которая должна была укрепить авторитет Флавия Аэция и заставить императора выдать свою дочь за сына полководца. Не трудно догадаться, что придумал аферу коварный римлянин, а Атилла просто согласился поучаствовать, тем более, что дело предполагалось очень выгодное. В первый день весны гуннский гонец привез депешу императору Флавию Маркиану, который все-таки согласился «одарить» шаньюя. Дань была замаскирована под выдачу «столовых» денег: Феодосий Второй когда-то давно присвоил Атилле звание римского полководца, которому теперь и посылали деньги на прокорм. Выданной суммы хватило бы кормить всех гуннов в течение пары лет. После выполнения главного задания посол заглянул ко мне домой и на словах передал, чтобы по первой траве я ехал на службу: готовится поход на западных римлян.

30

Гуннская армия вторглась на территорию Западной Римской империи четырьмя колоннами: двигавшейся южнее всех командовал Эдекон, севернее нас шел Орест, дальше — Атилла и почти по берегу Северного моря, которое римляне сейчас называют Германским океаном — Орест. Так пришлось сделать потому, что воинов в поход отправилось очень много, тысяч триста или больше, подсчитать было невозможно. На зов шаньюя еще с зимы начали приходить отряды из всей восточной части нынешней Ойкумены, ведомые вечным зовом пойти и навалять живущим в западной ее части, которых подобный зов постоянно бросает в атаку на живущих восточнее. Второй парой географических антагонистов являются северяне и южане. Поводы для войн могут быть самые разные, но глубинная причина во всех случаях одна.

Я опять был под рукой Эдекона, который предложил набрать отряд побольше, что я и сделал, увеличив свой до тысячи. Остановился на этой цифре исключительно потому, что таким количеством не слишком тяжело управлять и легко делить добычу, а мог бы набрать и две. Воевавшие под моим командованием в предыдущих походах отзывались обо мне хорошо и приводили своих соплеменников и друзей-приятелей. На этот раз пропорция была немного нарушена: оседлых стало чуть больше четырех сотен, а кочевников — почти шесть. Во время сражения моему отряду отводилось место на левом фланге. Кроме моего отряда, в колонне Эдекона было еще тысячи полторы тяжелых конников, которые должны будут расположиться на правом фланге, а также тысяч десять конных лучников и тысяч тридцать-сорок пехотинцев, основу которых составляли восточные готы под командованием Теодомира, младшего брата нынешнего их короля Валамира.

Имена, кстати, славянские, и язык немного отличается от того, на котором говорят гепиды, больше похож на тот, на котором общался со мной выходец со среднего течения Днепра. Среди них было много воинов, вооруженных только двумя-тремя дротиками такой же длины, как римские, но с более толстым древком, из-за чего раза в полтора тяжелее, и примерно с одним на десять человек большим деревянным щитом, обтянутым кожей, очень тяжелым. Как мне сказали, воины с такими щитами становились в первой шеренге и прикрывали соратников, которые из-за их спин метали дротики и стреляли из луков. Кстати, их луки служили гуннам поводом для издевок — были простыми и короткими, сантиметров шестьдесят-семьдесят, использовали короткие стрелы с маленьким, четыре-пять сантиметров, листовидным наконечником. В серьезное оружие они превращались, благодаря яду, в который обмакивали наконечник перед выстрелом. Даже легкая рана могла стать смертельной, если быстро не вырезать мясо вокруг нее или не прижечь. Скорее всего, готы, когда жили в степях и лесостепях будущей Новороссии, сильно перемешались с древними славянами, основным оружием которых и были тяжелые дротики и деревянные луки с ядовитыми стрелами.

Теодомиру было немного за двадцать. Довольно рослый, под метр восемьдесят, и с непропорционально длинными руками, из-за чего напоминал мне шимпанзе. Тем более, что волосы у него были темно-каштановые, доставшиеся от матери-римлянки. Командир готов оказался довольно болтливым. Мы иногда подолгу ехали рядом, и он рассказывал мне о своих соплеменниках и других германских племенах. Оказывается, у каждого племени есть свои сильные стороны: готов считают предателями, алеманов — пьянью, франков и саксов — садистами, татуированных герулов — хвастунами, бургундов — вонючими уродами, потому что смазывают волосы прогорклым оливковым маслом и режут лица, оплакивая покойников. Раньше я был уверен, что всеми вышеперечисленными достоинствами обладает каждый германец, разве что татуировки иногда отсутствовали. Кстати, меня из-за высокого по нынешним меркам роста и светлых волос часто принимают за германца, выросшего среди римлян.

Первым крупным населенным пунктом на нашем пути оказалась Виндонисса — одна из крепостей лимеса (пограничной линии). Данный участок лимеса, называемый Германским — довольно основательное сооружение, которое начинается от Боденского озера, сейчас именуемого римлянами Константиновым, и тянется на несколько сот километров до Дуная. Великая китайская стена в сравнение с ним — так, глинобитная подделка. Сооружение неоднородно, потому что строилось в разное время и на разном рельефе. Чаще состоит из рва шириной метров десять-пятнадцать и вала высотой метром пять-десять, по верху которого где дубовый частокол, где каменные стены. Через каждую римскую милю стоит каменная башня высотой метров семь-девять, на которой круглосуточно дежурит часовой, готовый сообщить о вторжении дымовым сигналом в крепости, которые были в среднем через каждые десять миль. Какие-то крепости были маленькие, охраняли мост через ров и заодно служили таможенным пунктом, какие-то большими, как Виндонисса, бывшая ранее каструмом трех римских легионов. Сейчас это средний по количеству населения город, в котором находились резиденция епископа и монетный двор. Несмотря на крепкие каменные стены и башни и довольно удобное положение на холмах между двумя реками, защищать его не стали. Узнав о нашем приближении, жители драпанули в горы, а кто мог — и дальше на юг. Нам достались запасы зерна и вина, а босоногие и бездоспешные пехотинцы еще и нагрузились всякой дешевой ерундой, которую, когда добычи стало больше, выкинули.

Следующими были две крепости поменьше — Аугуста Раурика и Аргентуария. Их гарнизоны тоже решили не погибать во славу императора Валентиниана Третьего, удрали еще дня за два до нашего прихода, причем вывезли все ценное, а что не смогли, сожгли. В Аргентуарии мы остановились, чтобы отдохнуть и разведать местность впереди. В планах Эдекона был захват Бизантиума, который я помнил, как Весонтио, столицу секванов, захваченную армией Юлия Цезаря, поэтому и поехал на разведку сам с отрядом в сотню человек. Точнее, главной нашей целью было награбить продовольствия у крестьян, а заодно посмотреть на город, как там себя чувствуют жители, готовятся ли к осаде. Они наверняка уже знают, что гуннская армия в Аргентуарии.

День был приятный во всех отношениях. Прохладный ветерок с Альп прибивал жару, которая томила нас в предыдущие дни. Мы неторопливо двигались по лесной дороге. На деревьях щебетали птицы, над полянами летали разноцветные бабочки. Не обошлось, конечно, без оводов и мух, но было их сравнительно мало. Я ехал во главе основной группы. Метрах в двухстах впереди скакал дозор из пяти человек и на таком же расстоянии позади — еще один. В общем, перемещались в лучших традициях Красной армии, с Полевым уставом тысяча девятьсот тридцать девятого года я как-то в молодости познакомился, найдя эту потрепанную книженцию на блошином рынке в Одессе. Продавал ее подслеповатый пожилой ашкенази с каплей под длинным мясистым носом, свисающим к верхней губе.

— Таки очень интересная — как на войне побываешь! — сказал он, когда я взял посмотреть книгу.

Билет на войну я купил за тридцать пять копеек (цена пачки болгарских сигарет с фильтром, в то время самых приличных), не предполагая, что в будущем проведу на ней чуть ли не большую часть своей жизни.

В первых двух деревнях на нашем пути было пусто. В хлевах еще стоял запах скотины, но из живности увидели только кошек, которым что хозяева, что гунны — один черт. Были пусты и амбары, и винные погреба. Зерно и вино нового урожая еще не подоспело, а старое все употребили или унесли остатки с собой. Наверное, ушли в Бизантиум или прячутся в лесу.

До третьей деревни не доехали, потому что дозор увидел встречную колонну и предупредил меня. Нас разделяла долина длиной километра три и шириной полтора-два, примерно посередине которой располагалась деревня дворов на сорок, а все остальное пространство занимали поля и виноградники. Возглавлял вражескую колонну отряд всадников человек в двести, и я сперва подумал, что это такие же любители поживиться, которых мы запросто перебьем, но за ними двигалась пехота. Шли без строя во всю ширину дороги. Когда конные добрались до первых домов, пешие все еще выходили в долину. Скорее всего, идут они, чтобы сразиться с нами.

Один из моих подчиненных, герул, уверенно произнес:

— Это бургунды.

Не знаю, как он на таком расстоянии учуял запах прогорклого оливкового масла или разглядел шрамы на лицах врагов, но я поверил на слово. Кстати, герулы сейчас делятся на восточных и западных. Первые — это те, что остались на прежнем месте обитания, в лесостепях в междуречье Днепра и Дона, попав под власть гуннов, и, как предполагаю, были древними славянами, смешавшимися с готами и кочевниками, а вторые — сбежавшие на запад и смешавшиеся с самыми разными германскими племенами. Мой подчиненный был из последних, поэтому в сортах германцев должен разбираться.

Кстати, лет пятнадцать назад гунны разгромили бургундов. Меньшая часть уцелевших стала поданными шаньюя, а большая сбежала к римлянам, которые на год раньше вломили им. Видимо, римляне убивали бургундов нежнее.

Я оставил дозор незаметно наблюдать за врагами, послал гонцов в свой отряд и к Эдекону, чтобы сообщили ему о приближении вражеской армии и о моем плане, а с остальными поскакал в обратную сторону. С час назад мы проезжали место, очень удобное для засады. Уничтожить вражескую армию, конечно, не сможем, зато потреплем маленько, задержим продвижение, чтобы наши смогли подготовиться.

Здесь тоже была долина, но короче и уже, и деревенька всего в восемь домов, сейчас пустующих. Хороша была тем, что со всех сторон долину ограждали холмы, поросшие лесом. Лишь возле деревни, которая была в дальнем от нас конце и самом узком месте, на самом входе в долину, склоны расчистили под виноградники. В ближнем конце долины я и расставил спешенных лучников, и тех, что были со мной, и тех, что прискакали вскоре. Я звал только своих, но по приказу Эдекона прибыло еще не меньше двух тысяч конных лучников и сотен пять тяжелой кавалерии. Первых я разместил на склонах холмов, а последних оставил в резерве, чтобы заодно охраняли лошадей соратников. Когда заканчивал приготовления, прискакали мои дозорные, сообщившие, что бургунды следуют за ними, отставая, как я понял, примерно на километр. После чего в последний раз проехал по дороге в месте засады, проверил, все ли хорошо замаскировались, и напомнил, чтобы стрелять начинали только по сигналу рога.

Бургунды двигались все так же спокойно и без опаски. Наверное, думали, что гунны сидят в Аргентуарии, не подозревая об их приближении. Вскоре я уже мог разглядеть всадников. Да, лица в шрамах. Почти все ехали без шлемов, и были видны длинные волосы, заплетенные в косы или завязанные конским хвостом. Обычно косы и хвост укладывают на темя, когда надевают шлем, чтобы служили дополнительной защитой, смягчали удары сверху по голове. Не сказал бы, что волосы смазаны оливковым маслом, и вони не чувствовал, но, может, я чего-то не знаю в парфюмерных традициях бургундов. Все всадники были в кольчугах, а у некоторых еще и дополнительные железные или бронзовые пластины, чаще круглые, на груди и животе, и шлемы, висевшие на передней луке седла или зацепленные за ремень, были металлические, причем самых разных видов. Представляю, как бы смутился историк из будущего, специализирующийся на доспехах, увидев это многообразие. Вооружены копьями, дротиками в кожаных сумках, притороченных к седлу спереди справа, спатами, одно- или двулезвийными топорами на длинных рукоятках, клевцами и кинжалами или длинными ножами. Щиты по большей части овальные, хотя и круглых много. У командира — пожилого шатена с красным то ли от прилившей крови, то ли обгоревшим лицом, скакавшего во главе отряда (у германцев командир всегда впереди) — на щите был нарисован белый слон на черном поле, причем выпирающий умбон был частью туловища, из-за чего казалось, что это горбатая и беременная самка. Наверное, щит попал сюда из Северной Африки, где все еще водятся слоны, более мелкие, чем в центральной части континента, а может, владелец видел это животное, побывав в тех краях или в столицах Римских империй, где их имеют в своих зверинцах экстравагантные богачи, одним из которых являлся при жизни император Феодосий Второй. Сейчас щит свисал слева от седла, прикрывая левую ногу всадника. Конь под ним был темно-гнедой и крупный, давно такого не видел.

Я кивнул стоявшему справа и позади меня обладателю охотничьего рога, украшенного серебряной оправой в виде стаи гончих, преследующих оленя, и выстрелил из лука в грудь командиру бургундов. Стрела вонзилась в район сердца в тот момент, когда рог издал первые звуки. Бургунд дернулся всем телом и как бы припал к шее коня, который продолжал неспешно переставлять копыта. Наверное, командир умер еще до того, как понял, что из-за его непредусмотрительности, если ни сказать глупости, влипла вся его армия. К звукам рога сразу прибавились погребальный вой и свист летящих, гуннских стрел, истеричные крики врагов, ржание лошадей…

Конный отряд смели мигом и переключились на пехотинцев. У тех навык построения «черепаха» не был отработан так, как в римской армии, да и щиты многие несли на спине, и требовалось время, чтобы переместить их и закрыться, поэтому потери у шагавших вслед за всадниками были значительные. Вскоре метров пятьсот дороги — на длину засады — оказались покрыты убитыми и ранеными, которые лежали в несколько слоев. По мере удаления от нас тела лежали не так плотно, свободного пространства между ними становилось все больше. Стрелы с протяжным воем и свистом продолжали лететь вдогонку удирающим врагам, находя новые цели.

Я предполагал, что бургунды выбегут из зоны обстрела, оправятся от шока, разделятся на две части и пойдут в атаку по склонам холмов, где между деревьями лучники не так опасны. Переоценил врагов сильно. Видимо, все командиры погибли, и некому было остановить панику, повести за собой. Поняв это, я побежал к своему жеребцу, который был привязан к дереву у дороги, крича тяжелой кавалерии, чтобы выдвигалась для преследования. Они и сами все поняли, начали движение еще до моего приказа. Пока я садился на коня, мимо пронеслось уже с сотню всадников, так что я оказался не в первых рядах. Мой конь сразу проникся инстинктом табуна, понесся вместе с остальными своими собратьями. Так было до первых трупов. Учуяв запах крови и увидев человеческие тела, начал замедляться, попробовал объехать по обочине, где убитых было меньше. Я подогнал его шпорами, заставил ступить копытами на трупы, после чего очередной мой Буцефал поскакал по ним, не разбираясь, давя всех подряд.

У бургундов еще была возможность остановиться в том месте, где дорога входила в лес, перекрыть ее стеной из щитов и выставленных копий, отбиться от преследования. Не захотели. Паника напрочь выдувает мозги. Побросав щиты и копья, враги плотной толпой ломились по сравнительно узкой, извилистой, лесной дороге. Мои кавалеристы догоняли их, кололи копьями, рубили палашами или спатами. Сопротивления никто не оказывал, разве что некоторые успевали закрыться щитом, чтобы погибнуть не от первого, а от второго удара. И сообразивших нырнуть в лес и побежать вглубь его, куда конница не полезет, тоже было мало.

Мы гнали их километра два, оставляя за собой полосу из трупов шириной во всю дорогу. На их счастье, мы не могли нападать сразу все, только человек восемь-десять, которые постоянно менялись. Затем вдруг образовалась пробка. Как выяснится позже, за бургундами, отставая на несколько километров, шла армия франков, их союзников. Вот они, благодаря нам, и объединились на лесной дороге. Улепетывающие бургунды с истошными криками «Гунны! Засада!» смяли союзников, увлекли их за собой. При этом значительная часть была выдавлена с дороги в лес и сообразила не возвращаться к месту побоища. Дальше мы гнали уже две армии.

Я проскакал еще с километр, убил несколько человек, после чего выехал на обочину, уступив место тем, кто еще не нарезвился. Скакавшие позади, увидев, что я возвращаюсь, тоже начала разворачиваться. Все равно у них было мало шансов на узкой лесной дороге добраться до врагов, а следующая долина начиналась только километров через пять. Кто-то принялся добивать раненых и собирать трофеи, кто-то поскакал вслед за мной.

В долине конные лучники уже заканчивали сбор трофеев. Рассортированные на несколько куч, они лежали на обочинах. На поле с хорошо подросшей и еще зеленой пшеницей паслись уцелевшие лошади. Темно-гнедой жеребец командира был привязан к кусту возле того места, где лежал мертвый голый хозяин, и, сильно натягивая повод, пытался дотянуться до травы, потому что уже общипал всю, что была ближе. Рядом были сложены в одну кучку доспехи, оружие, одежда и обувь убитого, а сверху — моя окровавленная стрела. Я привязал к седлу трофейного коня доспехи, оружие и щит командира.

— Остальное забирайте, — разрешил я. — Мне больше ничего не надо.

Уверен, что теперь стану для них самым лучшим командиром, причем моя щедрость будет цениться выше, чем умение организовать засаду и разгромить намного превосходящую по численности вражескую армию.

31

Атилла приказал всем четырем колоннам соединиться возле Диводурума. Если не ошибаюсь, в будущем этот город получит название Мец. Я как-то был в нем проездом, не помню уже, в какой эпохе. Тогда он был больше и лучше укреплен, поэтому меня не покидает чувство, что путаю с другим городом. Такое со мной теперь часто случается. Как подозреваю, шаньюй собрал здесь всех не для показательного захвата крупного населенного пункта, а потому, что потерял управление собственной армией, которая разбрелась по центру Европы, грабя и убивая. Видимо, получил информацию, что римляне идут навстречу, и не рискнул встретиться с ними, имея лишь четверть своей силы.

Город стоит на холмах в месте впадения речушки Сейль в реку Моселла (наверное, Мозель — левый приток Рейна), которая здесь образует несколько рукавов. Жители вырыли рвы, соединившие рукава с притоком, построили каменные стены высотой метров пять с половиной с восьмиметровыми башнями, и получилась довольно надежная крепость. Наверное, именно поэтому гарнизон сдаваться не пожелал, даже поимел дерзость ранить дротиком безоружного парламентария, который предложил им сдаться, а в следующего метнули баллистой мешок с мукой. Чем и подписали себе смертный приговор. У гуннов, как будет и у их родственников монголов, убийство посла считается смертным грехом. Атилла пообещал, что после захвата города все мужчины будут убиты, а женщины и дети проданы в рабство. Теперь уже город надо было брать любой ценой, иначе шаньюй прослывет балаболом.

Как бы хорошо ни относился Атилла к Онегезу и Оресту, самые важные военные мероприятия он поручал Эдекону. Моему непосредственному командиру пришлось заниматься организацией осады, начиная от подвоза имеющихся и создания новых осадных орудий. По всему нашему лагерю застучали топоры: делали лестницы, большие щиты, тараны, осадные башни. Командир саперного подразделения внимательно осмотрел городские стены и пришел к выводу, что подкоп надо делать под южную, которая шла по самому краю холма, крутого в этом месте. Эдекон на всякий случай спросил и мое мнение. У меня собственного не было, поэтому согласился с командиром саперов. Вскоре к холму подвели крепкую галерею, покрытую сырыми шкурами, которые, к тому же, каждый день поливали речной водой, и начали выдалбливать камеру. Работы продвигалась быстро, потому что рабочих было навалом — сотни тысяч пехотинцев, привыкших к тяжелому крестьянскому труду.

Аттиле было невтерпеж. Как только в нескольких местах засыпали рвы и появилась возможность подвести к стенам осадные башни и тараны, приказал штурмовать город. Все три попытки были отбиты с большими потерями с нашей стороны. Защищали Диводурум германцы и кельты, которые, не в пример римлянам, бились отважно и гибель в бою считали почетной.

Мои подчиненные в штурмах не участвовали, наблюдали из нашего лагеря, расположенного на берегу Моселлы ниже по течению. Каждый раз мимо нас проплывали стрелы, копья, легкие щиты, шапки и прочий мусор. Вздувшиеся и облепленные раками трупы в легких доспехах или вовсе без них всплывали через несколько дней.

Оставалась надежда на подкоп. Выдолбленную камеру забили сухими дровами и соломой, щедро полили оливковым и конопляным маслом. Подожгли на рассвете. Как обычно, почти вся армия собралась напротив южной городской стены, чтобы понаблюдать зрелище. Пламя разгорелось быстро и дыма было много. Он закоптил всю куртину и обе башни, словно неумело вымазав их черной краской. Вскоре дым иссяк, а стена как стояла, так и продолжала стоять. Смачно выругавшись, зеваки разошлись по своим лагерям.

Меня вызвал Эдекон. В этом походе он жил в скромной войлочной юрте, в какой, наверное, и вырос, сидел на пятках напротив входа. Показав мне место справа от себя, кивнул младшей жене-гуннке, которая была смазливой по меркам кочевников, моложе него вдвое и постоянно сопровождала в походах, чтобы подала нам кумыс. Его делают для гуннского полководца только в бурдюках из козьих шкур, а не в деревянных узких бочонках метровой высоты, как предпочитает большинство кочевников, и добавляют кусочек соленого конского жира, маленькие темно-серые сгустки которого плавали на поверхности напитка в данной мне, деревянной чаше. Эдекон пил кумыс только из деревянной посуды, в отличие от вина, которое потреблял из любой емкости. Некоторые делают кумыс такой крепкий, что вставляет, как буза из проса, тоже любимого напитка кочевников, однако мой командир из-за проблем с желудком предпочитает слабенький, который пьют женщины и дети, из-за чего часто становится объектом подколок со стороны соратников. Менее знаменитый и неуверенный в себе воин, наверное, комплексовал бы по этому поводу, а Эдекону пофиг. Или не совсем, потому что угощает кумысом только меня, ни разу не видел, чтобы предлагал гунну.

Мы молча и медленно, с расстановкой, осушили чаши. Эдекон положил свою у ног донышком кверху, давая понять, что больше пить не будет. Я поступил так же. Только тогда он перешел к делу.

— Шаман сказал Атилле, что захватит город, когда вернется, поэтому уходим, — как всегда немногословно, сообщил Эдекон. — Я буду сопровождать эти чертовы деревяшки.

Так гунн величает осадные орудия, важность которых сознает и отказать шаньюю не может, поэтому остается только всячески их обзывать.

— Ты со своим отрядом будешь прикрывать наш отход, — после паузы продолжил он и после еще одной закончил: — Я дам тебе в помощь отряд конных лучников.

Как и в случае с «деревяшками», порученными Эдекону, предлагаемая мне миссия была с одной стороны честью, а с другой наказанием, потому что горожане наверняка попробуют напасть. Ладно, как-нибудь отобьемся, а нет — ускачем, бросив осадные орудия без защиты.

Когда я вышел из юрты, отряды конных лучников бодренько скакали по дороге на северо-запад, а пехотинцы быстро собирали свое барахлишко. Мои тоже начали паковаться. После того, как я сказал, что будем прикрывать отход, приуныли, но вида не показали. У нынешних людей, что у оседлых, что у кочевников, существует теория «добрых дел»: если ты совершаешь что-то важное для всех, но тяжелое, требующее напряжения или потерь, то потом судьба вознаградит за это, и наоборот.

Я неспешно облачился для боя, сел на своего нового жеребца, принадлежавшего ранее командиру бургундов, объяснил слуге Радомиру, где он должен быть во время перехода вместе с нашими вьючными лошадьми, и занял место на вершине холма рядом с лагерем, откуда хорошо были видны осадные орудия, которые разбирали частично или полностью и грузили на арбы. Вскоре рядом со мной расположились сотни две конных лучников, собранных из разных племен. Гунном был только их командир. Больше ни одного отряда конников не осталось возле города, а отряды пехотинцев один за другим выходили на дорогу и пристраивались к колонне.

Прошло часа два или больше. Треть обоза осадных орудий уже двигалось по дороге вслед за пехотой, и вот-вот должен был наступить и наш черед отправляться в путь, когда послышался грохот, гулкий и продолжительный. Это обрушилась южная стена. Она долго крепилась, старалась, наверное, дождаться, когда мы уйдем, но не выдержала и завалилась. Упала не только та куртина, что была над выдолбленной и выжженной камерой, но и ближняя к нам, причем легла, почти не разрушившись, через ров, образовав что-то типа пандуса. Стоявшие на ней горожане, воины и зеваки, теперь барахтались в воде или валялись на полосе суши возле устоявшей, но покосившейся башни. В образовавшийся просвет длиной метров сто видны были дома и рядом с ними люди, замершие от удивления.

Не думая, не оценивая трезво шансы, а чисто на военном азарте, кураже, я крикнул:

— За мной! — и поскакал к «пандусу», а затем по нему в город, по пути заметив, что обслуга осадных орудий, еще не отправившихся в путь, бросает их и, схватив личное оружие, с радостными криками тоже несется к образовавшемуся пролому.

Еще с «шумерской» эпохи я заметил, что древние люди предельно религиозны и, как следствие, фаталистичны. Всё решают боги, надо только правильно понимать их сигналы. Если они решили наказать тебя, то обрушат стену и помогут врагам ворваться в Диводурум. Значит, сопротивляться бесполезно. И по большому счету никто и не сопротивлялся, лишь малая часть побежала к восточным воротам, чтобы, наверное, вытащить к Мосселе лодки и уплыть.

Я поразил копьем двух защитников города, которые спустились с покосившейся башни. Остальные вернулись в нее, чтобы подняться к сторожевому ходу и удрать по нему. Как будет говорить в двадцатом веке один видный российский чиновник, получилось не только лишь у всех. Прискакавшие за мной конные лучники начали на скаку сшибать защитников города со сторожевого хода. С внешней стороны диводурумцы были защищены зубцами, а с внутренней был лишь невысокий, с полметра, барьер, чтобы случайно не свалились со стены. Впрочем, пьяным воинам он не был помехой. В любом городе история о спикировавшем ночью стражнике не считалась интересной. Удивлялись, если при падении кто-то сильно разбивался. Бог хранит пьяных и просто сумасшедших.

Я проскакал по довольно прямой и широкой — метров пять — улице до центральной площади, где была главная церковь города и епископский дом, по ходу заколов пикой с десяток удирающих вояк, и остановился там, а мои подчиненные, разделившись на несколько отрядов, понеслись дальше. Как и в большинстве других городов в провинции, дом епископа в Диводуруме был самым большим и, наверное, самым богатым. Мошенники обожают комфорт. Хозяин, как мы знали, под каким-то благовидным предлогом удрал к римлянам, бросив паству на произвол судьбы. Я привязал коня к одному из трех железных колец, приделанных к стене дома рядом с входной дверью, двустворчатой, с красивой резьбой, покрытой лаком, и зарешеченным окошком для привратника. К двери вели три каменные широкие ступени. Когда я встал на последнюю, окошко в левой створке открылось и в нем появилось узкое мужское лицо с длинными острыми носом и подбородком и дергающейся от страха правой щекой, давно не бритой.

— Это дом епископа! Сюда нельзя! — высоким, испуганным голосом сообщил мужчина.

— Гуннам можно всё, — проинформировал я. — Открывай — и проживешь немного дольше.

Щелкнула железная щеколда, и левая створка медленно открылась наружу. Привратник, судя по внешности и дешевой одежде, раб-египтянин, склонив голову и сложив руки крестом на груди, отступил назад, давая мне зайти.

— Веди туда, где хранятся ценности, — приказал я.

— Епископ увез всё, — смирено сообщил раб.

— Не мог он все увезти, что-то да оставил, — уверенно произнес я. — Если покажешь тайники, не только сохраню тебе жизнь, но и отпущу на свободу.

Это сладкое слово «свобода»! Какие только преступления не совершались ради него!

— Хорошо, мой господин, — молвил египтянин и, прихрамывая на правую ногу, повел меня в глубь здания.

Тайник был один и находился в винном погребе под пустой бочкой. В довольно глубокой прямоугольной каменной яме были сложены мешки: в верхнем находилась серебряная посуда и подсвечники, а в среднем и нижнем — церковные сосуды из драгоценных металлов и довольно увесистый, килограмма на три, серебряный крест со вставленным в перекрестье турмалином «кошачий глаз» — зеленым «зрачком» и красной «радужкой». Любые красные драгоценные камни и древние египтяне, и древние греки, и древние римляне называли лаллами. Моя жена тоже постоянно просит купить ей лаллы. Выковыряю этот из креста и подарю Ирине.

Атилла въехал в Диводурум, когда уже смеркалось. К тому времени город был полностью разграблен, и на площади высились кучи всякого барахла — доля шаньюя. Я встретил его на крыльце епископского дома.

Тяжело вздохнув, Атилла посоветовал мне и, как догадываюсь, самому себе:

— Никогда не возражай шаману, — и повторил с разбивкой на слоги: — Ни-ког-да.

32

Я опять под стенами Дурокорторума, будущего Реймса. Он теперь столица не кельтского племени ремов, а римской провинции Южная Белгика. Город обзавелся мощными каменными стенами и башнями и растерял отважных воинов. Лет пятьдесят назад его захватили вандалы по пути в Африку и, видимо, уничтожили последних мужчин, остались лишь обладатели первичных и вторичных мужских признаков. Они выслали делегацию во главе с епископом, которая встретила гуннскую армию за два перехода до города, и выторговала условия сдачи. Не знаю, за сколько откупились, но ждали мы шесть дней, пока соберут нужное количество ценных металлов и продуктов питания. Все это время армия грабила деревни возле Дурокорторума. Вход в город большими группами и с оружием был запрещен, но по одному или парой-тройкой можно было прогуляться по мощеным улицам. Дурокорторум немного меньше Диводурума, а в остальном ничем не отличается от других римских городов — пристанище чиновников и ремесленников. И здесь дом епископа самый большой, даже больше церкви, довольно невзрачной. Судя по цвету камней, из которых сложена, недавно ее перестроили. Назвали в честь святого Никасия — епископа, погибшего от рук вандалов.

Любой власти, что светской, что духовной, нужны образцы для подражания, чтобы оболванивать лохов, заставлять их служить себе за прокорм и не щадя живота. Причем святыми объявляют кого ни попадя, лишь бы можно было объявить, что погиб во имя святого дела, а по правде — во имя власти. Когда вандалы ворвались в город, епископ Никасий вместе с частью паствы, сколько смогло поместиться, спрятался в церкви. Он вышел, чтобы вымолить пощаду в первую очередь себе, но дикари не знали, с какой важной птицей имеют дело, убили его. Что в поступке Никасия было святого и чем его смерть святее остальных погибших?! Мне сразу вспомнились «святые» СССР — Павлик Морозов и Зоя Космодемьянская. Первого убили за то, что предал свою семью, а вторая заблудилась, подставив всю группу, вышла к врагам и была повешена. Если они герои, то почему не объявить такими же и всех остальных предателей и тех, кто тоже погиб на войне, не уничтожив ни одного врага?! Видимо, по законам пропаганды не важно насколько свят святой, но их должно быть мало, иначе статус обесценится.

Атилла не тратил время попусту, налаживал отношения с багаудами (с кельтского «возмущенные»). Задавленные непомерными налогами, галльские подданные Валентиниана Третьего начали отделяться от империи целыми деревнями, а иногда и районами. Для защиты от чиновников, в первую очередь от налоговиков, создавали или нанимали вооруженные отряды, которые назывались багаудами и обходились намного дешевле. Западная Римская империя не могла, как прежде, постоянно держать в Галлии несколько легионов, а тех войск, что были там рассредоточены по городам и приграничным крепостям, не хватало для приведения возмущенных к порядку. Если все-таки набирали достаточное количество вояк, то крестьяне вместе со своими защитниками прятались в лесах, пережидая нашествие. Именно этих багаудов и попробовал перетянуть на свою сторону Атилла. Наверное, попросил друг Аэций. Если багауды перейдут на сторону гуннов, то станут врагами всех остальных галлов и германцев, наводнивших западную и юго-западную часть Европы. Наверняка многие погибнут в боях, а уцелевших будет легче зачистить после ухода кочевников. Это сделают сами галлы и германцы. Если перейдут на сторону римлян, тоже хорошо. Их сделают чиновниками и заставят грабить тех, кого раньше защищали. Бандит — это ведь куколка, из которой со временем вылупливается чиновник.

Багаудами можно было считать и аланов под командованием Сангибана. Удирая от гуннов, их предки осели на берегу Луары, не захотели идти в Африку. Работать они, само собой, не желали и не умели, поэтому обложили данью всех, кого смогли запугать. Римлянам трудно было справиться с ними, поэтому еще до нашего похода Флавий Аэций приняло мудрое решение легализовать то, что уже было — назначил Сангибана (по алански его имя звучало Сонгбан (Сильная рука)) смотрящим за Луарой, то есть сделал чиновником, который обязан был отдавать часть добычи римлянам и за это не бояться их нападения, пока не почувствуют себя достаточно сильными, чтобы справиться с аланами. Как я понял из коротких обмолвок Эдекона, Сангибан не питал любви ни к римлянам, ни к гуннам, а ждал, когда определится победитель, чтобы примкнуть к нему. Нейтралитет алана не устраивал Атиллу и, как подозреваю, Флавия Аэция. Скорее всего, последний хотел, чтобы Сангибан пал в бою за любую из сторон вместе со своим отрядом, как говорят, довольно многочисленным и сильным во всех отношениях. Кстати, мне пришло в голову, что наверняка эти аланы со временем станут основой класса рыцарей, как французских, так и английских, потому что немало кочевников оказалось на острове Британия, поступив на службу к римлянам.

Примеру Дурокорторума последовали жители Дурокаталаунума и Трикассы. Из последнего прибыл епископ Луп и даже согласился остаться заложником, пока город не выплатит всю оговоренную сумму. Заодно сообщил о том, что римская армия ускоренным маршем движется навстречу нам из Арелата (Арля). Знал бы он, что Констанций, один из помощников Флавия Аэция, навестил Атиллу в Дурокорторуме и наверняка более точно указал, где сейчас наши так называемые враги!

33

Ценабум, который я когда-то захватывал под командованием Юлия Гая Цезаря, теперь называется Аврелиан в честь императора, приказавшего восстановить город. Со временем название превратится в Орлеан. Сангибан обещал Атилле, что сдаст город без боя. То ли это была уловка, то ли что-то пошло не так, но Аврелиан встретил нас готовым к осаде, а хитрый союзник где-то затихарился вместе со своим войском. Найти его так и не смогли, хотя наши отряды несколько дней рыскали по окрестностям. Наверное, Сангибан со своими людьми переправился на противоположный берег Луары. Видимо, и горожане, и аланы узнали, что римская армия уже близко, и решили рискнуть.

Гуннская армия начала подготовку к штурму Аврелиана. Всё бы ничего, но обычно Атилла раза два-три за день объезжает вокруг осажденного города, подгоняет своих саперов, чтобы работали быстрее, а на этот раз почти не выходил из своего шатра, где пировал в узком кругу. Может быть, из-за того, что Аврелиан невозможно объехать: одной стороной город примыкает к реке, через которую сооружен мост, довольно широкий по нынешним временам. На правом берегу мост прикрывают две башни высотой метров десять, а на левом сооружена маленькая крепость типа донжона высотой метров восемь с тоннелем, закрываемым воротами, и вырыт широкий ров, по которому течет речная вода. По этому мосту горожане снуют туда-сюда, словно и нет осады. Да, наши пехотинцы завалили ров в шести местах, да, наши саперы построили пять таранов и начали колотить стены, да, заканчивали строительство трех башен, да, наши лучники постоянно шугали защитников на стенах, но как-то всё шло через пень колоду.

Заподозрив, что штурма, скорее всего, не будет, я разослал своих подчиненных по окрестностям, чтобы добывали пропитание, а сам стал рыбачить. Сперва ловил на спиннинг, но быстро надоело, потому что нет никакого азарта, щуки и окуня (не буду уточнять вес и длины, не поверите) берут быстро и жадно. В двадцать первом веке презервативов в Луаре будет больше, чем рыбы, а сейчас наоборот. И не потому, что презервативов нет. Они есть, правда, не из латекса, который еще не изобрели, а из кишок ягнят. Многодетность стала дурным тоном в римских семьях, поэтому и придумали способ предохранения. Тогда я смастерил пару удочек, нашел затончик, где течения почти не было, и теплым июльским утром располагался там. Ловил на навозного червя. Поплюешь на него, закинешь удочку и смотришь, как белый поплавок из гусиного пера, покачавшись, замирает стойким солдатиком. Робкая поклевка, еще одна понаглее — и поплавок всплывает и ложится на бок: караул устал! Я подсекаю и чувствую, как крупная рыба начинает метаться из стороны в сторону, пытаясь сорваться с крючка, выкованного германским кузнецом для долбанутого ромея. Удилище гнется дугой, когда я выуживаю рыбу из воды. Это судак весом… не маленький, в общем. Я с трудом выковыриваю крючок из костистого нёба, кладу добычу с корзинку с крышкой, которую погружаю наполовину в воду, чтобы рыба не сдохла. Насаживаю извивающегося, свежего, красного червяка, поплёвываю на него на удачи, закидываю удочку и сажусь на полусгнившее бревно, выброшенное на берег во время половодья. Черт возьми, именно этого мне так не хватало в Константинополе! Морская рыбалка — это все-таки больше промысел, чем хобби.

Отводил душу я не долго. На восьмой день к Атилле прибыл под охраной отряда из пары сотен гуннов посыльный от Флавия Аэция. Я видел его неоднократно на пирах у шаньюя. Говорят, что это один из доверенных секретарей римского полководца. Встреча продолжалась с полчаса, после чего посыльный с той же охраной ускакал в обратном направлении. Вечером Атилла объявил, что снимаем осаду и уходим к Трикассе. Как догадываюсь, именно там и намечал Флавий Аэций встретиться с армией гуннов, но по каким-то причинам замешкался. Видимо, в его планы не входило появление кочевников не только на левом, но даже на правом берегу Луары, поэтому нас и попросили отойти от нее. Я помнил по средним векам, что река как бы делила эту часть Европы на левобережную романизированную, говорящую на провансальских диалектах, и правобережную германизированную, говорящую на старофранцузских. Победят северяне, хотя и в двадцать первом веке на юге будут говорить немного не так, как в Париже. Видимо, это разделение уже началось, и римляне больше ценят тех, кто живет на левом берегу Луары.

34

Французы, истинные потомки кельтов, станут такими же эмоциональными, увлекающимися, порывистыми, переменчивыми и безудержно хвастливыми, поэтому будут помнить все, чем можно превознести самих себя, даже имея к событию очень косвенное отношение. В том числе они много веков, почти до революции, будут гордиться победой над гуннами на Каталаунских полях. Правда, мест таких будет несколько, по одному на два-три населенных пункта юго-восточнее Парижа. Куда ни приедешь, везде трактирщик сообщит с гордостью, что именно возле их города (деревни) и произошла та самая битва, в которой франки, как они себя будут называть к тому времени, одержали верх над кочевниками. О том, что франки в этой битве участвовали в сравнительно малом количестве и, что важнее, были на обеих сторонах, к тому времени забудут. А я тогда запомню, что где-то здесь будет разгромлена гуннская армия, и теперь предприму меры, чтобы не полечь на Каталаунских полях вместе со всяким сбродом и не потерять награбленное. Лагерь мой отряд разобьет восточнее всех, и вечером перед сражением отправим свой обоз под надежной охраной еще километров на пятнадцать дальше. По опыту знаю, что преследуют убегающую армию на треть этого расстояния, редко на две трети.

Эти приготовления удивили моих подчиненных. Еще за два дня до сражения собрались все шаманы, следующие с нашей армии, посовещались пару часов, выдув литра по три вина на брата, наверное, чтобы ясновиденье промыть, и объявили, что во время сражения падет злейший враг Атиллы. Все, включая моих подчиненных, почему-то подумали, что падет Флавий Аэций, а значит, мы победим, но спорить со мной не стали. Они знали, что шаманы редко дают прямой ответ, а обычно с подвохом, который понимаешь позже и удивляешься, как это сразу не догадался?! Я не поверил шаманам, потому умный и образованный, знаю больше каждого из них да и всех вместе взятых.

Кстати, у нынешних кочевников уже развита, как я называю, «байская» культура. Суть ее в том, что бай (командир, вождь, император) умнее всех своих подчиненных, потому что бай. Станет командиром другой — сразу превратится в самого умного. Более того, как я заметил еще в двадцать первом веке, общаясь с соседкой, выросшей в казахской деревне и перебравшейся после развала СССР в Россию, если ты бай, то все остальные дураки, а если кто-то умнее тебя, то ты не бай, а так, самозванец плюгавый. У русских это будет звучать, как «Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак», но всегда с иронией, издевкой, а у кочевников, как теперь знаю, во все времена это правило воспринимается на полном серьезе. Я даже замечал, как, вроде бы, умные люди, оказавшись в подчиненных, стремительно глупели, причем в натуре, без поддавков, стараясь соответствовать своему текущему статусу.

Льщу себя мыслью, что сражение могло бы пройти иначе и даже с другим результатом, если бы расположил лагерь своего отряда с противоположной стороны нашей армии. Наверняка мои подчиненные тогда бы первыми обнаружили передовую колонну римской армии, и я бы устроил засаду и перебил ее всю с минимальными потерями, чем сильно бы ослабил врага. А так их обнаружили гепиды под командованием своего короля Ардариха, человека хитроватого до глупости. Есть такие хитрецы, которые себя надувают чаще, чем других. Ардарих, зная о засаде, устроенной мной бургундам, и, наверное, завидуя, решил замастырить свою. Вот только лучников у него было мало. Нет бы, а дело было вечером, дождаться, когда враги остановятся на ночлег, расслабятся, а это были германцы — сборная солянка из франков, саксов, англов, герулов, бургундов — которые не строят каструмы, лишь выставляют жиденькие караулы, напасть на спящих и перебить их, так король гепидов решил просто напасть на колонну с двух сторон, при этом не учтя длину ее и не позвав на помощь лучников и конницу. В ложбину между двумя холмами зашла только голова колонны, может, тысяча человек или чуть больше. Их и перебили сравнительно легко. А затем началось обычное сражение двух пехотных подразделений. Поскольку с обеих сторон дрались германцы, в то время обладающие большим зарядом пассионарности, сечь была лютая, закончившаяся поздно ночью с ничейным результатом, потому что стало так темно, что трудно было не только отличить своего от чужого, а это и днем непросто, если по обе стороны германцы из разных племен, но и вообще разглядеть врага. Утром Ардарих хвастался Атилле, что положил тысяч пятнадцать «римлян», а сам потерял пять. Поскольку считать король гепидов не умел да и в светлое время суток на поле боя не возвращался, к первой цифре надо относиться с иронией. Думаю, и ко второй тоже.

Обычно сражение начинается рано утром. В этот раз Атилла не спешил. Мы подождали, когда в долину в форме кривой трапеции придет вся римская армия, и даже позволили занять невысокий холм примерно в центре ее. Только после полудня начали выстраиваться к бою. На правом фланге шаньюй поставил восточных готов. Как догадываюсь, потому, что в первой линии левого фланга римлян тоже были готы, удравшие в Галлию от гуннов, под командованием своего короля Теодориха, к которому и у Флавия Аэция и, как следствие, у Атиллы отношение было, мягко выражаясь, неоднозначное. Видимо, одни готы должны были перебить других, чем облегчить жизнь двум императорам, западно-римскому и гуннскому. На нашем левом фланге стояли гепиды и все остальные германцы, древние славяне и пешие представители других народностей, а на правом римлян — такая же сборная солянка, но с преобладанием франков и бургундов и сильной добавкой багаудов, которым пообещали за это списание прошлых грехов. Римские легионы стояли во второй линии, а гуннская конница — на флангах. Наверное, чтобы не мешать германцам истреблять друг друга.

И заодно аланам под командованием Сангибана, которые, как оказалось, перебежали на сторону римлян. В благодарность за это его отряду позволили начинать сражение, быть застрельщиками в прямом смысле слова и первыми жертвами. Аланы выехали навстречу нашим конным лучникам, чтобы, так сказать, обменяться стрелами. Результат был предсказуем, потому что гуннов было в несколько раз больше и стреляли они в первую очередь по вражеским лошадям, защищенным хуже, чем наездники. Да и, как мишень, четвероногое намного крупнее двуногого, трудно промазать. Если у гунна погибала в бою лошадь, он отправлялся в тыл, где было несколько табунов запасных, седлал любую другую. Осевшие здесь аланы переняли у кельтов и германцев бережное отношение к коню, начали заниматься селекцией, выводить более крупных. Их табуны резко сократились. Теперь не у всех была даже одна запасная лошадь, поэтому потеря четвероного друга становилась трагедией, переводила наездника в жалкий статус пехотинца.

Дальше гуннские конные лучники, как обычно, начали «каруселить» перед вражеской армией, засыпая ее тучами стрел, которые летели с протяжным воем, вызывающим тошноту в желудке и холодок в груди, пытаясь выманить врага на себя, заставить погнаться, сломать строй. Не тут-то было! Вражеские пехотинцы закрывались щитами и ждали. Более того, Флавий Аэций даже не попытался разогнать конных лучников своими катафрактами, догадываясь, что кончится это печально. Римская кавалерия стояла в резерве между первой и второй линией пехоты. Обстрел продолжался часа два, если ни больше. Опорожнив колчаны, гунны скакали в обоз, наполняли их по-новой и возвращались. Спровоцировать врага так и не сумели, хотя, как догадываюсь, потери нанесли значительные. С близкого расстояния, а гунны, поняв, что у вражеской пехоты приказ стоять на месте, порой были метрах в двадцати от первой шеренги, из композитного лука можно пробить любую нынешнюю броню и даже не очень крепкий щит. К тому же, воины в хороших доспехах стояли только в первых шеренгах, а чем глубже, тем защита была хуже, но стрелы по навесной траектории долетали и туда, иногда проскакивая в щели между поднятыми над головой щитами.

Поняв, что так сражение не выиграешь, Атилла, как и положено вождю, трёкнул речь с броневичка, то есть с коня, призвав отомстить римлянам за всё, что они натворили в предыдущие годы. Его, как и тех, к кому обратился, не смущало, что римлян в римской армии почти не было. Подданные отметили речь шаньюя протяжным рёвом, после чего понеслись в атаку, как застоявшиеся лошади. Долина в ту сторону сужалась, поэтому армии сошлись во всю ширину ее, от подлеска до подлеска, не оставив места для продвижения гуннской конницы, которая оказалась в тылу. Может быть, так и задумывал Атилла. Ему, сыну степей, плевать было на пехоту, ценил только конных. Вот мы и стояли, наблюдая, как на склоне холма сошлись две пешие армии германцев и начали рубиться люто, беспощадно, с дотошностью и мастеровитостью этого народа и энергией, присущей пассионариям. Лишь гуннские конные лучники, у кого еще оставались стрелы, посылали их по навесной траектории на вражеские головы, теперь уже не прикрытые щитами.

Как и положено командиру, я находился в середине первой шеренги своего отряда, стоявшего ближе к правому флангу. С моего места было хорошо видно поле боя. Я наблюдал, как «римские» германцы сперва потеснили «гуннских». Им было удобнее давить сверху вниз. Затем линия соприкосновения сместилась к подножию холма, и наступление застопорилось. Теперь уже «гуннские» германцы начали поддавливать, то тут, то там выгибая линию контакта в сторону врага. Рев и звон железа стоял такой, будто на концерте хэви-металл-группы «Шабаш ведьм (Black Sabbath)», который я слушал примерно с такого же расстояния, гуляя по Бирмингему где-то года за три до начала своих путешествий по эпохам. Еще одним показателем жестокости сражения был ручеек, текущий от холма через порядки нашей конницы. Русло его было шириной метра полтора, но сперва вода текла медленно, занимая сантиметров двадцать в самой середке, и глубиной была всего сантиметра два-три, мой жеребец так и не смог толком напиться, только губы испачкал песком, из-за чего потом долго фыркал и тряс головой. Затем вода начала прибывать и краснеть, медленно переходя от бледно-желтого цвета до желтовато-красного. Вскоре ручей растекся во всю ширину ложа и наполнил воздух острым, резким запахом крови, из-за чего наши лошади начали нервничать, ржать испуганно. Вино войны пахнет страшно.

Часа через три, когда солнце начало садиться и слепить нам в глаза, мне стало скучно. Я сказал своим, чтобы оставались на месте, и подъехал поближе к месту боя. Задние пехотинцы оглянулись, посмотрели на меня. Поняв, что я свой и ничего приказывать им не собираюсь, потеряли ко мне интерес.

Мне всегда было любопытно, что делают и, главное, чувствуют те, кто расположился в последних шеренгах. По виду, вроде бы, обычные воины, не выглядят хитрецами или трусами. Да, доспехов серьезных на них нет, а у некоторых и вовсе нет никаких, если не считать волчью шкуру, поэтому в первые шеренги не пустят, но в середину могли бы попасть. Может быть, недостаточно расторопны, поэтому и оказались позади. Наверное, они уже устали поддавливать, поэтому просто стояли и, тихо переговариваясь, словно боялись, что враг подслушает, ждали, когда придет их черед. Только вряд ли он придет. Если впереди выкосят две трети или даже половину, то остальные побегут, увлекая за собой задних. Могут дрогнуть и раньше. Впрочем, я чувствовал, что наши германцы все еще полны отваги, готовности победить.

Я достал из сагайдака лук с натянутой перед боем тетивой и легкую стрелу. На склоне холма в толпе пехотинцев застряли несколько всадников. Толчея не позволяла им развернуться и выехать. Судя по кольчугам и римским шлемам, это вожди или знатные воины. До ближнего метров триста или немного больше, и я сомневался, что пробью ему кольчугу стрелой с шиловидным наконечником, поэтому предпочел ранить его вороного коня легкой стрелой. У животного защищены были только голова спереди и грудь. Я дождался, когда жеребец вскинет голову, и всадил стрелу в шею. Вошла она на половину древка. Конь от боли дернулся вперед, а потом встал на дыбы, скинув всадника. Дальше он начал лягаться, пытаясь вырваться из толпы, и его сразу убили, всадив несколько копий и рубанув топором по голове сбоку. Со вторым всадником было примерно так же, а под третьим конь резко опустился на подогнувшиеся передние ноги, и всадник, выпав из седла, перелетел через голову животного. Я убил лошадей еще под шестью всадниками, располагавшимися позади пехоты, после чего остальные поднялись выше по холму, куда мои стрелы добирались уже на излете, не нанося существенного вреда. Я добил колчан с легкими стрелами, убив или ранив несколько пехотинцев в середине строя и справа от меня. Бил в голову ниже шлема, по большей части кожаного на металлическом каркасе. Вражеские пехотинцы смотрели вперед и замечали стрелу, когда была слишком близко. Если бы летела слева, может, слишком быстрые успели бы закрыться щитом, а так разве что отклоняли голову и подставляли соратника, стоявшего левее в следующей шеренге. На этом мой вклад в сражение и закончился.

Мы стояли на месте, пока не стало совсем темно, и звуки боя впереди начали стихать. Если не считать метров пятьсот от середины холма, где началось сражение, и до того места, где застала ночь, уступленных «гуннскими» германцами, можно считать, что первый раунд закончился вничью. В римской армии пехота была лучше гуннской, благодаря выучке и дисциплине, а наша тяжелая конница, которая была многочисленнее и сильнее вражеской, пока в дело не вступала. Эти несколько сот метров были устланы в несколько слоёв трупами погибших с обеих сторон. Когда звон оружия и крики сражавшихся начали сходить на нет, стали слышны стоны раненых. Поскольку в темноте их не было видно, казалось, что стонет земля.

35

Я не знал подробностей сражения на Каталаунских полях. Может быть, мне рассказывали их, но не запомнил. Поскольку гуннская армия пока не проиграла сражение, я был уверен, что на следующий день оно продолжится. В темноте мы кое-как добрались до своего лагеря. Я выставил усиленные караулы, опасаясь, как бы римляне не напали ночью, после чего, наскоро перекусив, лег спать. Вроде бы ничего тяжелого не делал, а устал чертовски. Наверное, из-за сильного нервного напряжения. Смотришь, как бьются другие, представляешь, что ждет тебя… Несколько раз просыпался из-за шума в главном гуннском лагере, который был западнее на холме, огражденный, как обычно, арбами и кибитками. Видимо, заблудившиеся враги выходили на него и огребали по-полной.

Проснулся до восхода солнца и первым делом умылся в ручье, протекавшем рядом. Поймал себя на мысли, что чистая, прозрачная вода кажется необычной. Вытираясь полотенцем, поданным слугой Радомиром, услышал стук копыт, приближавшийся с юго-запада. Это скакала сотня гуннов, плотным кольцом окружавшая Костанция, помощника Флавия Аэция. Этот чахоточного вида мужчина с круглыми, совиными глазами так часто бывал в гостях у шаньюя, что его, наверное, воины гуннской армии считали уже своим. Отряд проскакал к главному лагерю и минут через пятнадцать проехал мимо нас уже в обратном направлении: Констанций передал Атилле информацию от его друга Флавия Аэция, а теперь вез ответ.

Поскольку гунны, как я знал, проиграли сражение, то подумал, что посланник привез просьбу уйти с поля боя. По нынешним понятиям, кто первый ушел, тот и проиграл. Я приказал своим подчиненным быстро позавтракать, а затем приготовиться к походу. Сам тоже сел на срубленное дерево и начал уплетать кусок копченого окорока с вчерашней, суховатой лепешкой. Где ее раздобыл Радомир, понятия не имею. Он парень ушлый, часто, так сказать, пользуется служебным положением. В это время в главном гуннском лагере послышались радостные крики и удары мечами по щитам. Так празднуют победу. Я сказал своим подчиненным, чтобы не расслаблялись, и поехал узнать, чему так радовались соратники.

В главном лагере настроение было радостное, несмотря на большое количество раненых, которым явно было не до веселья. Все говорили о нашей победе. При этом большая часть армия стояла на западном склоне холма, сразу за оградой из арб и кибиток, готовая к бою, и примерно четверть занималась сборов трофеев и добиванием раненых, в том числе и своих. Легкораненые вернулись в лагерь, а тяжелораненым мучиться ни к чему. Набравший трофеев воин возвращался в строй, а тот, чье место он занял, уходил за добычей.

В шатре Атилла уже пировали. Не стал туда заходить, чтобы и меня не подпрягли. Не люблю напиваться с утра. К тому же, для меня пока не ясен исход сражения. Может быть, хитрые римляне заявили, что проиграли, чтобы напасть внезапно, когда гунны расслабятся. Как-то ведь они должны победить. Иначе что будет поводом для хвастовства следующие несколько веков?!

Я заметил Эдекона, который расположился на правом фланге во главе конницы. Старый гунн сидел неподвижно на коне и молча смотрел в сторону вражеского лагеря, до которого было километра полтора. Мне даже показалось, что взгляд его был направлен в ту сторону, а на самом деле полководец был погружен в свои мысли настолько, что ничего не видел.

При этом он заметил мое приближение и спросил тихо и не поворачивая голову в мою сторону:

— Что скажешь?

— Что мне всё это не нравится, — ответил я. — Римляне точно признали поражение?

— У них язык раздвоенный, как у змеи, поэтому и речи их понимать нужно двояко, — произнес в ответ Эдекон, после чего рассказал: — Вчера погиб Теодорих, шаньюй готов. Под ним убили коня, а потом затоптали упавшего. Новым воины выбрали его старшего сына Торисмунда, который вчера был ранен в голову, когда по ошибке вышел к нашему лагерю. Говорят, готов погибло вчера больше половины, поэтому дальше сражаться отказываются.

Значит, шаманы были правы, накаркав, что погибнет главный враг Атиллы. В отличие от большинства воинов гуннской армии они знали, что Флавий Аэций — друг шаньюя. Может быть, я и был исполнителем этого предсказания.

— Наконец-то поняли, что их пригнали сюда на убой! — насмешливо бросил я.

— Они уже уходят, — уверенно сказал старый гунн.

Как у большинства кочевников, у него очень острое зрение.

— А мы остаемся, — продолжил Эдекон.

При ничейном результате кто первый ушел, тот и проиграл.

— Римляне тоже уходят? — задал я уточняющий вопрос.

— Нет, — ответил он. — Они подождут, когда мы соберем трофеи и уйдем, после чего позаботятся о погибших.

Теперь всё становилось ясно: римляне уйдут последними — и объявят победителями себя. Точно так же французы, трусливо сдавшиеся в самом начале Второй мировой войны, объявят себя победителями после ее окончания. В итоге по результату сражения на Каталаунских полях будет один проигравший — западные готы и два победителя — гунны и римляне, точнее, Атилла и Флавий Аэций. Поскольку у кочевников нет своих летописцев, а у римлян есть, последних потомки и будут считать победителями.

36

Не знаю, какие именно планы были у Флавия Аэция на поход гуннов в Галлию, но его сын так и не женился на Плацидии, дочери императора Валентиниана Третьего. Хотя цель могла быть и помельче — ослабить готов в Галлии. Это ему удалось. Мало того, что несколько тысяч отборных воинов полегло на Каталаунских полях, так еще у готов началась гражданская война: сыновья погибшего короля Теодориха передрались между собой из-за трона. Можно считать, что в ближайшие годы у римлян на одну занозу в заднице будет меньше.

Само собой, западные римляне объявили о своей грандиозной победе. Количество убитых гуннов, которых они называли скифами, по одним сведениям составляло сто шестьдесят пять тысяч, по другим и вовсе триста тысяч. Так понимаю, что «скифами» посчитали всех погибших, в том числе и тех, кто воевал на стороне римлян. Вторую цифру даже обсуждать не буду, но и по первой у меня есть большие сомнения. Ширина поля боя была около километра. Пусть полтора. Значит, одновременно с каждой стороны могло сражаться по полторы тысячи человек. Если каждый убивал врага в среднем за десять секунд, что маловероятно, и бой продолжался часов семь, то все равно погибло бы сто двадцать шесть тысяч, на четверть меньше. Только вот убивали не двое, а кто-то один из стоявших друг напротив друга, и на это уходило намного больше десяти секунд. В плотном строю, а точнее, в давке наносить смертельные удары очень сложно. Надо сделать несколько выпадов, чтобы завалить соперника, потому что, пока он будет стоять на ногах, до следующего не доберешься. Поэтому цифра тысяч в пятьдесят — в три раза меньше — ближе к истине, хотя и она кажется мне великоватой. При этом, что увеличивало славу великого полководца, а точнее интригана Флавия Аэция, римские легионы почти не имели потерь. Всего несколько сотен воинов погибло от гуннских стрел, что для такого сражение сущий пустяк. О том, что среди именно гуннов тоже почти не было потерь, стыдливо умолчали.

Подозреваю, что байка о фантастическом количестве погибших скифов и разрушила планы Флавия Аэция породниться с императором Валентинианом Третьим. Любой здравомыслящий человек, узнав, что врагов погибло так много, сделал бы вывод, что ближайшие лет пятнадцать-двадцать нападения кочевников можно не опасаться. Как бы их ни было много, как бы плодовиты ни были гуннские женщины, восстановить такое большое количество воинов быстрее не получится. Если император Валентиниан сам не додумался до этого, то ему наверняка подсказали. А раз нет опасности ни со стороны скифов, ни со стороны западных готов, то и надобности во Флавии Аэции тоже нет.

Эти выводы я сделал зимой в Константинополе, основываясь на сведениях, которые доходили из Рима и муссировались аборигенами. Тогда у меня и появилось предчувствие, что скоро опять придется идти на войну. По слухам, Флавий Аэций — настырный мужик, поэтому будет делать попытку за попыткой, пока не добьется своего, а главным его пугалом были гунны, которыми командовал друган Атилла. К началу весны я приготовился к походу, даже не поехал в имение, которое на русский манер называл дачей. Жена тоже осталась со мной в Константинополе. Она опять беременна. По этому поводу у меня иногда возникают вопросы: а не встречал ли я своих потомков в будущем? не убил ли кого-нибудь из них?

Весна уже заканчивалась, и, по настоянию Ирины, мы собирались все-таки перебраться на лето в имение, когда меня навестил константинопольский купец, торговавший с гуннами, и передал привет от Эдекона, который возжелал увидеть меня, чем быстрее, тем лучше. Я выругался смачно, используя сокровенные запасы русского языка, и крикнул Радомиру, чтобы готовился в дальнюю дорогу.

— Опять война? — испуганно спросила жена.

— Да, — подтвердил я.

— С нами? — задала она более важный вопрос.

— Скорее всего, с Римом, — ответил я, — но если с вами, сразу возвращайся в город.

Тяжело вздохнув, она вымолвила:

— Хорошо, — и всхлипнула.

За несколько лет совместной жизни мы настолько измотали нервы друг другу, что уже не обижаемся на оскорбления и обвинения. Причем Ирине в этом плане достается больше. Каждый ведь ругается на родном языке. Только вот латынь, на которой чаще всего выражаю свое крайнее недовольство, для меня чужая, я не чувствую острую глубину проклятий и когда произношу их, и когда сыплются в мой адрес. Ирина, слушая меня, корчится от внутренней боли, а мне и ее ругань, и моя по барабану. Изредка, правда, когда очень уж достанет, перехожу на русский, который она считает смесью гуннского и германского, не понимает и не чувствует, поэтому слушает даже с некоторым интересом. Пару раз пробовала повторить, но произносила неточно и с сильным акцентом, что вызывало у меня смех и бесило ее. При этом, как только жена узнает, что уеду надолго, сильно расстраивается, прям до слез. Дереву легче без лианы, а лиане без дерева печаль.

37

Город Аквилея находится километрах в двенадцати от побережья залива, который в будущем получит название Триестского, на большом невысоком холме между реками Натисса и Сонциус и рядом с лагуной. Местность вокруг него болотистая и с многочисленными каналами, что хорошо дополняют искусственные защитные сооружения — ров шириной метров двенадцать, каменные стены высотой метров восемь и башни на три-пять метров выше. Здесь сходятся четыре главные дороги Западной Римской империи: с юго-запада Эмилиева дорога из центра, с севера из Норика, с востока из Паннонии и с юго-востока из Далмации. Благодаря удачному расположению, это один из немногих западно-римских городов, который все еще растет. Говорят, сейчас его население насчитывает более ста тысяч человек. В такие места обычно сбегаются пассионарии, которые сдаваться не любят. К тому же, с момента образования этот город еще ни разу не захватывали. Поэтому я, так сказать, ни разу не удивился, когда гуннского парламентера, предложившего горожанам капитулировать на мягких условиях, послали чисто конкретно.

Гуннской армия прибыла к стенам Аквилеи по восточной дороге. Город обложили со всех сторон, насколько это возможно на болотистой местности. К штурму готовились неторопливо. Мне опять показалось, что Атилла понятия не имеет, надо захватить город или нет? Видимо, Флавий Аэций тоже пока не знает ответ на этот вопрос. Гунны должны всего лишь испугать императора Валентиниана Третьего, чтобы тот заценил великого полководца-прохиндея. Может быть, хватит одного появления кочевников возле Аппенинского полуострова. Если нет, тогда придется пожертвовать Аквилеей. Флавию Аэцию не впервой делать это — уже дважды приводил сюда гуннов.

Осадными работами занимаются рабы, которые до недавнего времени были крестьянами в этих местах, и наша пехота. Это отряды из самых разных племен, в первую очередь германских, пришедшие к Атилле сразу, как только услышали, что он собирается захватить Рим. Сам шаньюй ни разу не обмолвился, что идет завоевывать столицу Западной Римской империи, но подданные лучше знают, что у него на уме. Несмотря на огромные потери в сражении на Каталаунских полях, желающих принять участие в новом походе было, хоть отбавляй. Для простых парней из лесных деревень это возможность повидать мир и стать богаче и знаменитее. В это трудно поверить, но многие идут на войну только ради того, чтобы было, чем похвастаться. Вернутся в свои медвежьи углы и начнут рассказывать, какие они крутые перцы, как разили врагов направо и налево. Если еще и на коне приедут да с богатыми трофеями, то и вовсе станут первыми парнями на деревне. Ради этого стоит рискнуть.

Пока что пехотинцы насыпали подходы к крепостным стенам через болотины, каналы и ров. Работали споро. Все-таки деревенские, приученные к тяжелому физическому труду. Командовал работами западный римлянин, служивший когда-то командиром саперов в армии. То ли у него какие-то личные обиды на своих соотечественников, то ли просто решил подрубить деньжат — не знаю, однако делал все грамотно. Можно сказать, что через болота и каналы прокладывали римские дороги высокого качества, пусть и шириной только под осадную башню, восемь штук которых сколачивали под руководством другого командира, восточного римлянина.

Я увел свой отряд подальше от города, на небольшую возвышенность, покрытую виноградниками. Эта ягода любит сухую почву. Конница все равно не участвует в осадных работах. Если мы вдруг понадобимся для какого-нибудь другого дела, Эдекон знает, где нас искать. Мы, как обычно, занимаемся добычей пропитания для всей армии, грабя окрестные деревни. Вскоре поблизости выгребли всё, пришлось ездить далеко и надолго. Иногда я не видел некоторых своих подчиненных по два-три дня. Зато возвращались они, нагруженные едой и прочей добычей, десятую часть которой исправно отдавали мне. Впрочем, я брал только золото, серебро и драгоценные камни, которые в крестьянских домах водятся редко, а всё остальное возвращал.

Где-то недели через три Атилле, видимо, прибыла весточка от Флавия Аэция. Понятия не имею, кто ее привез. Одиночный гонец вряд ли бы добрался, а отряд я не видел. Может быть, передал кто-нибудь из купцов, которых грабить и убивать запрещено строго-настрого. Из-за одной только жалобы римского купца, которого долго мурыжили, не пропуская к главному лагерю, вымогали подарок, командир отряда, гунн, был распят на кресте на видном месте, чтобы урок усвоили все и сразу. Наверное, император Валентиниан Третий не испугался гуннов, поэтому его знаменитый полководец Флавий Аэций дал отмашку на захват Аквилеи, и Атилла объявил, что утром пойдем на штурм.

Я наблюдал за этим мероприятием с вершины холма, который был примерно в километре севернее города. Здесь был лагерь пехотинцев — шалаши из веток и травы, тенты из шкур, убогая, деревянная посуда, узлы с пожитками и зерном, закопченные котелки… За всем этим присматривали пара молодых, лет пятнадцать, германцев. Моему появлению, как догадываюсь, не обрадовались, но, поскольку с коня я не слезал и с жадностью не смотрел на их барахлишко, быстро успокоились. После чего моим коню, доспехам и оружию уделяли больше внимания. Наверное, прикидывали, как разживутся такими же и перейдут в конный отряд. Вот там они себя покажут!

С такого расстояния штурм города казался фильмом, снятым модным режиссером — затянутым и скучным до безобразия. К тому же, были проблемы со звуком, а на музыке и вовсе сэкономили. Тысячи пехотинцев устремились к стенам: кто с лестницами, кто толкая таран или башню. Двигались они как-то слишком медленно. Когда я штурмовал город, то, как мне казалось, летал, а не волочил ноги, как эти. Осажденные встретили их по полной программе. Еще на подходе завалили многих из катапульт, луков, пращей. Затем начали швырять камни и лить кипяток на головы тех, кто подошел к стенам и попробовал взобраться по лестницам. Одна осадная башню завалилась на бок на полпути к стенам, вторая застряла метрах в двадцати от них. Все три тарана успешно преодолели дистанцию, но колотили недолго: тот, что бил по воротам, разрушили валуном, скинутым с башни, второй подожгли, а обслуга третьего разбежалась по неведомым мне причинам. В итоге штурм, продолжавшийся, как мне показалось, пару часов, закончился ковром из трупов, толстым у стен и сходящим на нет по мере удаления от них. Толпы пехотинцев побрели к своим лагерям, давая понять, что сегодня больше не полезут. Я сплюнул в их сторону и поехал в свой лагерь.

38

Осада Аквилеи затягивалась. Гуннская армия уже несколько раз штурмовала город, но безрезультатно. Более того, из-за болотной воды появились больные дизентерией, если не ошибаюсь. Поза орла теперь была самой распространенной. Куда не пойди, везде сидят и тужатся бедолаги с зеленовато-белыми лицами, покрытыми потом, оставляя после себя лужи кровавого поноса. Я своим подчиненным приказал пить воду только кипяченую или сильно разбавленную вином. На счет кипячения они, конечно, забили, а вином и раньше разбавляли, теперь только соотношение изменили в его пользу. Поэтому заболевших среди них пока не было. Эта болезнь в основном косила пехотинцев, у которых основным напитком была вода из реки.

Когда утром прискакал гонец от Атиллы, я подумал, что меня приглашают на пир. Несмотря на неудачное начало кампании, шаньюй бражничал каждый день. Его шатер, когда-то принадлежавший восточно-римскому полководцу Арнегисклу, стоял на холме северо-западнее города. К моему удивлению, Атилла был одни, если не считать рабов, и трезв, если не считать довольно крепкий кумыс, которым он снимал похмельный синдром. В последние годы шаньюй сильно сдал. Ему сейчас где-то немного за пятьдесят, точно и сам не знает, а выглядит совсем старым. Впрочем, сейчас пятидесятилетние считаются зажившимися стариками.

Подождав, когда я осушу чашу кумыса, не самого любимого мною напитка, Атилла сообщил:

— Шаман сказал, что ты знаешь, как захватить город.

— Если бы я знал, то мы бы давно уже его захватили, — возразил я. — Или ты думаешь, мне нравится сидеть на этом болоте?!

— Никому не нравится, — признался он. — Мои воины начали роптать. Предлагают не тратить здесь время зря. Есть много городов, защищенных слабее.

Поскольку я догадывался, что взять Аквилею его попросил римский друг, произнес то, что от меня хотели услышать:

— Первый город нельзя оставлять не захваченным. Его примеру последуют другие, начнут сопротивляться. К тому же, в тылу у нас останутся враги, которые в любой момент смогут ударить в спину.

В то, что у гарнизона Аквилеи хватит смелости высунуть нос за крепостные стены и напасть на гуннов, я, конечно, не верил, но теоретически такая возможность была. Особенно, если подойдет помощь от восточного соседа. Ходят слухи, что император Маркиан то ли послал, то ли собирается послать сюда армию и совместными усилиями разгромить надоевших кочевников. Я этим слухам не верю по двум причинам. Во-первых, тогда бы Атилле сразу же сообщили об этом, и информация шла бы, так сказать, из первых уст. Во-вторых, между римскими империями идет скрытая война, потому что каждая хочет стать единственной. Если при Феодосии Втором императорские дворы были повязаны родственными узами, то для Маркиана жена Валентиана Третьего — всего лишь племянница его фиктивной жены.

— Я тоже так думаю, поэтому и позвал тебя, — согласился Атилла. — Шаман всегда говорит так, что не сразу поймешь. Может, ты сейчас не знаешь, как надо взять город, а позже догадаешься. Придумай что-нибудь. Я скажу всем командирам, чтобы выполняли твои приказы. Если захватишь Аквилею, награжу по-императорски.

Не знаю даже, что меня больше впечатлило — оказанное доверие или ожидаемая награда. Впрочем, я бы и так сделал всё, чтобы убраться из этого гнилого места. Чем быстрее возьмем Аквилею, тем быстрее закончится эта война, и я вернусь в Константинополь и начну скучать, ожидая новую.

Следующие две ночи и два дня я провел на левом берегу реки Натиссы, защищавшей город с востока. На противоположном берегу находился порт с двухуровневой, наверное, на случай весеннего паводка, каменной пристанью длинной метров четыреста, к середине которой выходили городские ворота. Днем она пустовала, а вот ночью там было довольно оживленно. Чтобы полностью перекрыть возможность покинуть город или попасть в него, надо окружить сплошными рвом и валом с частоколом и круглосуточно держать там часовых. Даже в этом случае стопроцентной гарантии не будет. Всегда найдется кто-нибудь, кто за солидное вознаграждение пропустит гонца или семью богатого горожанина. Если город стоит на берегу реки, то надо и ее перегораживать боннами и держать ночью часовых с факелами, что тоже не помешает хорошему пловцу проскочить незаметно. В гуннской армии такой ерундой не заморачивались. Иногда кто-нибудь ради удовлетворения охотничьего инстинкта дежурил на берегу реки ночью и постреливал из лука или пращи в тех, кто пытался на лодке попасть в город или покинуть его, но погоды это не делало. Как только становилось темно, по реке перевозили туда-сюда людей и грузы. За две ночи я составил примерный график движения лодок и за два дня разработал план и подготовился к его реализации.

Мои подчиненные вместе с воинами Теодомира, который опять со своими подданными присоединился к гуннской армии, собрали все лодки, которые только смогли найти, и доставили их по суше в указанное мною место ниже города по течению. Аквилейцы не должны были узнать, что нам зачем-то нужны плавсредства. Выше по течению были сколочены плоты и соединены в наплавной мост. Затем я отобрал почти две сотни самых крепких во всех отношениях воинов, разделив их на две партии, потому что за раз перевезти всех не могли лодки, имеющиеся у нас. Остальным моим подчиненным и восточным готам под командованием Теодомира было приказано в начале ночи незаметно сплавить мост ближе к пристани, сконцентрироваться на левом берегу напротив городских ворот и вести себя предельно тихо. Кстати, восточные готы, среди которых было много древних славян, переняли у последних особую любовь к засадам, умение прятаться, двигаться бесшумно. Жизнь в лесах небольшими родами приучала брать не числом, а умением.

Ночь выдалась темная. Молодая луна поторчала на небе примерно до полуночи, а потом спряталась. На реке сразу началась движуха. Сперва две лодки быстро умчались вниз по течению, увозя людей. Кто это были, военные или гражданские, не разглядел, но подумал, что есть же такие счастливцы, ускользающие от беды буквально перед самым ее появления. Иногда их судьбу решают доли секунды. Был у нас в мореходке один долбанутый командир роты. Как-то любящие курсанты скинули ему на голову с пятого этажа пудовую гирю, которая упала сразу за его спиной, выбив в асфальте приличную лунку. Поскольку везет только дуракам, я тогда сделал вывод, что от умных их отделяет порой всего один шаг.

Лодок снизу пришлось ждать около часа. Они двигались вдоль правого берега, более высокого, возле которого и глубже было. Весла, видимо, обмотали тряпками, потому что почти не слышал всплесков, и гребли, не пользуясь уключинами, чтобы веретеном не тереться о борт лодки и не шуметь. Так грести труднее, зато тише. Мне показалось, что лодок было тринадцать, но мог ошибиться. Как только последняя удалилась от нас метров на двадцать, я приказал спускать на воду наши. Возле левого берега река была мельче. Бредя по колено, можно было добраться почти до середины ее, где дно резко шло вниз. Там мы и погрузились в лодки и погребли к пристани. Гребцы были не такие опытные, как аборигены, шумели сильнее, но привлечь внимание гуннской армии мы не боялись.

Шедшая первой, моя лодка приткнулась к пристани метров на тридцать ниже последней вражеской, с которой уже выгружали мешки и корзины, наверное, с провиантом. Я первым ступил на каменный причал. Щит держал перед собой, готовым отразить нападение, а на копье опирался, как на посох, давая понять, что сам атаковать пока не собираюсь. Соратники выбирались на сушу быстро и молча, накапливались рядом со мной. Лодки сразу отправились в обратный путь, чтобы перевезти следующую партию. Нам надо было дождаться, когда они вернутся с подмогой, чтобы силы были хотя бы примерно равны с тем отрядом вражеским, который охранял пристань. Городских стражников, что я видел по обе стороны от ворот, было около сотни. Наверное, есть еще, которых я пока не разглядел в темноте.

Сперва на нас никто не обращал внимания. Все были заняты выгрузкой лодок, прибывших ранее. Грузчики, лишь изредка переговариваясь шепотом, брали поклажу и шагали к воротам, а потом возвращались налегке. Было заметно, что делают это привычно. Наверное, почти каждую ночь город получал помощь, доставляемую по реке. Руководил грузчиками одетый во все темное, толстый тип с сиплым голосом, а стражниками — офицер в кольчуге и шлеме и с мечом слева на поясе, но без щита. Судя по длине и рукоятке с гардой, вооружен он полуспатой — пехотным мечом, более коротким, до семидесяти сантиметров, а не девяносто-сто, как у всадников. Офицеру, наверное, было скучновато, поэтому и обнаружил нас. Он подошел к начальнику грузчиков и что-то шепотом спросил, как догадываюсь, кто мы?

Заметив это, я направился к ним, а за мной и мои подчиненные.

— Кто из вас Флавий? — за несколько шагов спросил я шепотом, обращаясь к офицеру.

Поскольку имя это сейчас очень распространенное, я предполагал, что кто-нибудь из заправлявших ночью на пристани будет иметь такое. Если все пойдет хорошо и нас примут за своих, то поведут в город. Тогда мы захватим открытые ворота и попробуем удержать их до подхода подкрепления.

— Какой Флавий? — удивленно переспросил он.

— Мне сказали, что нас здесь встретит Флавий, — ответил я.

— А вы кто такие? — задал встречный вопрос обладатель сиплого голоса.

— На помощь вам прислали. Сейчас еще одна партия приплывет, — сообщил я.

— А откуда вы, кто такие? — спросил недоверчиво офицер.

— Нас прислали из Атрии в помощь вам. Вчера приказали грузиться на галеры и плыть в Градо, — неторопливо и многословно начал я рассказывать. — У меня воины непривычные к морю, укачались многие. Хорошо, плыли недолго. Высадили нас и приказали ждать темноты. Не покормили, даже вина не дали. Как стало темно, посадили в лодки и отправили сюда. Сказали, что здесь встретит какой-то Флавий и отведет нас к командиру гарнизона.

— Может, Флавий Сентий? — подсказал толстяк с сиплым голосом.

— Может, и он, не помню, — ответил я. — Мне там много чего говорили, а я был голодный и злой, все мимо ушей пролетало. Никогда ничего не организуют толком, все через задницу!

— Это да! — согласился со мной офицер. — Что чиновникам ни поручи, обязательно испортят, если нет выгоды лично для них!

— Потише вы! — раздраженно прошептал руководитель грузчиков, который, видимо, был из чиновников, и сообщил: — Кто-то еще плывет.

— Это вторая половина моего отряда, — сказал я. — Всех за раз не смогли перевезти.

— Как это они так быстро обернулись?! — удивился толстяк и спросил меня: — Так ты говоришь, вы из Атрии? А кто там управляет рынками?

— Откуда мне знать?! — возмутился я. — По рынкам не шляюсь, некогда. Жена этим занимается

— Как не знаешь?! — теперь уже удивился офицер. — Клавдий Ауфидий раньше командовал городской стражей.

— Меня только недавно туда перевели, еще не всех знаю, — нашелся я.

— А где раньше служил? — поинтересовался офицер.

— В легионе иовиан, — соврал я.

Так назывался Пятый легион западно-римской армии, старый и прославленный. Сейчас, как я знал, он расквартирован в Медиолануме (будущем Милане).

— Ты не служил в моем легионе, — уверенно произнес офицер, схватился за рукоятку меча, намериваясь вытащить его из ножен, и начал пятиться.

Я, не перехватывая копье, кольнул им командира стражников. Метил в незащищенную шею, а попал в кольчугу на груди. Металл мерзко проскрежетал о металл.

— К бою! — заорал офицер и развернулся, намериваясь убежать к воротам, где стояли его подчиненные.

В спину колоть копьем без сильного размаха было бестолку, кольчугу не пробью, поэтому я ударил в бедро, но опять промазал, попав между ног. Так получилось даже лучше, потому что офицер перецепился за него и шмякнулся на каменный причал, громко звякнув своими железяками. Добил его, рубанув топором на длинной рукоятке, один из моих соратников, которые поняли, что первый вариант провалился, пора переходить ко второму, и кинулись мне на помощь.

— Вперед! К воротам! — скомандовал я.

И солдаты гарнизона, и грузчики не сразу врубились, что происходит. Первые повернулись лицом к реке, предполагая, что нападают оттуда, а вторые, как ни в чем не бывало, продолжили нести свой груз в город, только несколько из тех, что шли за новым, остановились, услышав крики и звон оружия.

Мои починенные сработали лучше — дружно кинулись к воротам. Их сперва приняли за своих и не преградили путь. Только когда мои люди начали колоть копьями и рубить спатами и топорами тех, кто оказался на их пути, городские стражники засуетились, начали выстраивать стену щитов перед воротами.

Ночной бой — это удовольствие для избранных. Если в дневном сражении порой трудно разобраться, где свой, где чужой, то в темноте и подавно. Еще на противоположном берегу я посоветовал своим подчиненным во всех сомнительных случаях кричать «Атилла!», но в горячке боя об этом сразу забыли, перешли на свои национальные восклицания, а поскольку с обеих сторон хватало и германцев, и римлян, понять по ним, кто свой, кто чужой, было сложно. Разве что по щитам ориентировались. Те, что сражались против нас, имели круглые щиты с нарисованным красным орлом, смотрящим на запад, в центре белого поля с красной каймой — эмблемой Пятого легиона западно-римской армии, носящего имя Иовиане, за воинов которого я и пытался выдать свой отряд. Кто ж знал, что одно из подразделений легиона разместили в Аквилеи для усиления гарнизона, и именно они будут караулить ночью на пристани. Светлое поле на щитах легионеров было хорошо заметно даже в темноте, в то время как у моих подчиненных рисунки были самые разные и замазанные сажей.

Копьем в пешем бою я владею хуже, чем саблей, поэтому метнул его в гущу врагов, целясь в голову. Не следил, попал или нет, потому что ринулся к левому, ближнему флангу врагов. Здесь пока не закончили строиться, толкались. То ли меня приняли за своего, то ли просто не вошли еще в бой, раскачивались, но я успел завалить двух уколами в лица. Дальше, закрываясь щитом, колол и рубил саблей, опасаясь, как бы мне самому не снесли голову ударом сзади. К счастью, почувствовал, что кто-то надавил щитом в мою спину, помогая двигаться вперед.

Мои соратники дружно навалились на врагов, затолкали их в тоннель надвратной башни. Там было еще темнее, поэтому по большей части я бил наугад. Обычно на голос или в ответ на удар по моему щиту. Лишь изредка впереди как бы проявлялось из темноты более светлое лицо или это был шлем, не знаю точно, потому что порой острие моего клинка скрежетало по железу. В конце тоннеля было светлее, и я наделся, что сейчас доберемся туда и станет легче. Вместо этого стало еще темнее, потому что аквилейцы захлопнули внутренние ворота, оставив часть городских стражников нам на расправу.

— Атилла! Выходим! — заорал я. — Выходим! Не надо их добивать, никуда не денутся!

Мой соратник тут же перестал толкать меня щитом, но бой — звон оружия и крики — продолжался еще несколько минут. Пробираясь вдоль стены и закрываясь щитом, я выбрался из тоннеля. Несмотря на то, что снаружи было так же темно, как и раньше, мне показалось, что посветлело. По крайней мере, я мог различить, что передо мной именно соратники, а не воины гарнизона. Они держали щиты на головой, потому что сверху летели камни. Метали их наугад и в большом количестве, но часто мазали, а если и попадали, то особого вреда не наносили, разве что задевали, отскочив от щита.

— Стойте здесь наготове. Вдруг откроют ворота и попробуют атаковать, — скомандовал я, а сам пошел к реке.

К пристани как раз подошли наши лодки со второй частью отряда. Я приказал воинам стать во второй линии напротив ворот, а лодочникам — двигаться через реку по прямой и перевозить всех, кто хочет.

— Теодомир, наводите мост и трубите атаку! — крикнул я через реку.

— Уже делаем! — послышалось в ответ.

Судя по большому количеству факелов, которые двигались к городским стенам, вся гуннская армия кинулась нам на помощь. С вечера командиры были предупреждены, что возможен ночной штурм, каждому отряду выделили участок для нападения. Видимо, звуки боя, хорошо слышные ночью, дали им понять, что пора подключаться.

В городе тоже началась движуха. Со всех сторон доносились крики, что напали гунны, и слышался топот ног и бряцанье оружия — аквилейцы занимали места на городских стенах для отражения штурма. Увеличилось их количество и на «нашей» надвратной башне. По крайней мере, все чаще я стал слышать рядом с собой звук падающих камней, а парочка даже угодила в щит. Наверное, метали их на мой голос, поэтому быстро переместился к верхнему концу пристани, где по моим расчетам должен был приткнуться дальний конец наплавного моста.

То ли мост оказался длиннее, то ли саперы в темноте ошиблись, но навели его метров за триста от того места, где я ждал. Идти туда под крепостными стенами с шансом получить сверху такую каменюку, которая проломит и щит, и шлем, я не решился, вернулся к воротам. Туда потихоньку перевозили на лодках подкрепление и лестницы.

Когда воинов набралось сотен пять, я приказал лезть на стены. Судя по крикам и звону оружия, в других местах наши соратники уже приставили лестницы. Аквилейцы зажгли несколько факелов и закрепили их так, чтобы освещали нападавших, а самим оставаться в тени. Впрочем, не у всех это получалось, кто-то умудрялся выйти на свет и получить стрелу с противоположного берега. Там стояли спешенные лучники из моего отряда, ждали лодки и помогали нам, как могли.

Если бы знал, что нас так быстро разоблачат, взял бы с собой лук и сейчас бы имел уважительную причину не лезть на стены. Как чувствовал, что ничем хорошим для меня это мероприятие не кончится. Лестница, по которой я решил подняться, была прислонена к неосвещенной факелами части крепостной стены. Впереди карабкалась пара готов. Когда я поднялся метра на три, двигавшийся впереди вдруг резко слетел задницей прямо мне на щит, который я держал левой рукой над головой. Вес был приличный, наверное, его самого тоже сбили, и они вдвоем обрушились на меня. Само собой и я не удержался, но завалился не вниз, на лезшего за мной, а правее, и с громким металлическим звоном хряснулся о землю. Впрочем, слой почвы здесь был тонюсенький, а под ней шел типичный для этих мест ракушечник. Приземлился на правый локоть и правый бок, причем ударился так больно, что из глаз сыпанули искры и к горлу подкатила противная тошнота. Щит отлетел, заскользив со скрипящим звуком по пологому склону. Тут же на мои ноги рухнул туловищем какой-то гот и выругался длинно и замысловато, половину слов я не понял.

Затолкав тошноту в пищевод и ниже, я спросил охрипшим вдруг голосом:

— Сам встанешь?

— Ага, — после паузы произнес гот и на четвереньках сполз с меня.

Я попробовал опереться на землю правой рукой — и вскрикнул от боли. Правый локоть болел так, что я подумал, что рука сломана. Встал, помогая себе левой рукой, и, прижимая правую к груди, потопал к краю пристани, навстречу очередной партии, перевезенной лодочниками.

— Ранен? — спросил кто-то из них.

— Руку сломал, — ответил я.

— Это ерунда, лишь бы член не сломал! — бросил насмешливо другой, и несколько человек заржали.

Смех был надрывный, не назовешь веселым. Наверное, им страшно, но стараются казаться крутыми.

Я добрался до края верхнего яруса пристани, сел там боком к городским воротам и свесив ноги. Большая часть факелов на городских стенах сгорела, а новые почему-то не зажигали, поэтому видно было плохо, но, судя по звукам, взобраться на сторожевой ход пока у нас не получалось. Одна группа зашла в тоннель надвратной башни, перебила оставшихся там врагов и начала колотить лестницей по воротам, надеясь выбить их. Звуки ударов были глухие. Наверное, с противоположной стороны уже навалили камней и бревен, подперли ворота. Судя по всему, к ним по тревоге прибежало много аквилейцев, смогли отразить нападение.

Выше по течению реки, там, где был наведен мост, бой, судя по крикам и звону оружия, шел жарче. Пусть они и сражаются. Боль в руке сделала меня пацифистом. В то же время переправляться на левый берег до рассвета не собирался. Командир, даже раненый, должен быть если не на поле боя, то рядом, но ни в коем случае в тылу.

39

Аквилея все-таки пала до рассвета. Первыми были преодолены ее северные стены, где атаковали гепиды, после чего оборона посыпалась. Видимо, аквилейцы решили, что основные силы гуннской армии брошены на ворота, ведущие к реке, и перекинули туда лучшие подразделения, ослабив другие участки обороны. Так что не зря старался мой отряд, и шаман, в общем-то, оказался прав. Самые шустрые горожане, пользуясь темнотой, смогли удрать через южную стену в том месте, где она шла по краю лагуны. Им пришлось отмахать километра три по вязкому, топкому дну, а глубина местами была по шею взрослому человеку. Остальные превратились в добычу гуннской армии, причем всех взрослых мужчин забрал Атилла.

Мой отряд попал в город не в числе первых, а я и вовсе ждал, когда откроют ворота, потому что опасался с одной здоровой рукой лезть по лестнице. В результате добыча нас досталась не ахти. Зато не пришлось отстегивать шаньюю. В придачу каждый воин из тех, кто переправился вместе со мной в первых двух партиях, получил от него по сто солидов, а мне отвалилось восемь тысяч.

Не знаю, почему именно столько. Было бы понятно, если бы Атилла дал мне десять или двенадцать тысяч, потому что гунны, те немногие, кто умеет, считают десятками или дюжинами, причем исключительно на пальцах. В первом случае используют десять пальцев рук, а если надо, то и ног, своих и собеседников, когда требуется больше двух десятков; во втором — по три фаланги каждого из четырех пальцев, от указательного до мизинца, а большим пальцем этой руки пересчитывают их. Римские купцы разработали более сложную систему пальцевого счета, благодаря чему на пальцах двух рук могут показать любое число до десяти тысяч, а использую другие части тела — до миллиарда. Они внедрили ее на всей территории империи и сопредельных государств, благодаря чему носители разных языков, могли без проблем договориться о цене и количестве товара. Первый мой работодатель в этой эпохе именно так и вел дела с покупателями, пока не узнал о моих лингвистических способностях. Такой счет продержится на этих и прилегающих территориях, включаю Русь, где-то до середины семнадцатого века. Потом, наверное, появление дешевой бумаги, на которой можно было написать цифры и показать, победило пальцевый счет.

В захваченной Аквилее мы отдыхали три дня, сожрав и выпив все, что горожане припасли на длительную осаду. Я все это время отлеживался. Атилла прислал мне своего костоправа-гунна, такого чахлого, что его самого надо было лечить, который осмотрел опухшую в районе локтя руку, помял, подергал легонько, что-то прошептал, поплевав на нее, после чего заявил, что скоро сама заживет. Я тогда подумал, что имею дело с шарлатаном. Как ни странно, к третьему дню боль почти ушла, и рука заработала нормально. Тогда я понял, что, видимо, был не перелом, а сильный ушиб, и костоправ это сразу определил, после чего совершил пару ритуальных действий, понадеявшись на мою внушаемость. Часто мы болеем потому, что внушили себе болезнь, и лекарю надо всего лишь разубедить нас в этом.

Дальше был парад капитуляций: нам сдались без боя города Конкордия, Алтинум, Верона, Бриксия, Пергамум, Тицинум, Медиоланум (будущий Милан)… Никто не хотел умирать во славу римского императора Валентиниана Третьего. Ходили слухи, что мы вот-вот пойдем на Равенну, а потом на Рим. Не подтвердились. Атилла явно тянул время, не спешил переправлять армию на правый берег реки По. Только несколько конных отрядов переплыли ее и ограбили прилегающие территории.

Все это время целые толпы гонцов сновали между ставкой Атиллы, расположившегося в императорском дворце в Медиолануме, и Равенной и Римом. Приезжали самые разные делегации, даже от Папы Римского Льва. Последний якобы хотел выкупить христиан, но, как я догадался, выторговывал особые условия для себя и Церкви. У шаньюя были какие-то поводы недолюбливать христианских священнослужителей, из-за чего их убивали чаще и изобретательнее, чем обычных христиан, а храмы и сравнительно недавно появившиеся мужские монастыри, один из которых был возле Медиоланума, разграблялись подчистую. К предложению Папы Римского предводитель гуннов отнесся с интересом — позволил выкупить несколько знатных пленников.

Видимо, император Валентиниан Третий наконец-то понял, насколько важная птица Флавий Аэций, и послал его отражать нападение гуннов. Римский полководец первым делом известил об этом своего другана Атиллу. Гонцом был тот самый Констанций, что ездил к шаньюю на Каталаунских полях. Я встретил его неподалеку от города. Римлянин возвращался к своему командиру в окружении гуннов и был доволен собой, о чем-то весело переговаривался со Скотом, скакавшим рядом.

— Возвращаемся домой? — спросил я командира гуннского отряда.

По тому, какой удивленно-испуганный взгляд кинул Констанций на Скота, я понял, что догадка моя верна.

— Он всегда знает больше, чем остальные, — беззаботно улыбаясь, сообщил командир гуннского отряда римлянину, — поэтому Атилла очень ценит его.

— Не бойся, не проболтаюсь, — заверил я Констанция.

Помощник Флавия Аэция изобразил улыбку, но моя проницательность явно не понравилась ему, а заверению не поверил.

На следующий день Атилла издал приказ о возвращении на левый берег Дуная. Шаньюй якобы вынужден был сделать так потому, что в армии слишком много больных. Пусть подлечатся, а на следующий год наведаемся сюда еще раз, тем более, что дорога знакомая.

На счет больных он был прав. Половина гуннской армии, если ни больше, дрыстала в семь струй под каждым кустом. В день умирало по несколько десятков человек, в основном германцы, вынужденные пить воду, не разбавленную вином. Гунны болели реже. У них и вино было, и кумыс, так что подхватить заразу имели меньше шансов. Так что приказу были рады. Награбили меньше, чем в прошлом походе, но и сражений кровавых не было, только штурм Аквилеи.

40

У моего константинопольского клана все еще продолжалась черная полоса. Со службы вылетел отец мужа второй сестры моей жены. Он заведовал сбором налогов в провинции Европа. Чем он не угодил, не знаю, но ему срочно потребовалось много денег. Получил от меня шесть тысяч солидов под залог своего имения, расположенного неподалеку от моих и намного большего по размеру. Мы договорились, что в течение трех лет он или возвращает долг, или имение становится моим, а все доходы за этот период будут считаться процентами на вклад. В придачу со службы вылетели и его сыновья, поэтому скидки по налогам мне больше не светили. К счастью, тесть мой усидел на своем месте и взял на службу детей свата.

Третье имение мне было нужно, потому что в мое отсутствие Ирина родила еще одного сына, получившего имя Флавий в честь деда. Если родня не выкупит свое имение, то оно достанется старшему сыну, второе по размеру — младшему, а третье — дочери в приданое. Дети, как обычно, росли очень быстро. Вроде бы Луций только недавно бороздил комнаты на четвереньках, а в этом году уже пошел в, так сказать, среднюю школу, то есть к грамматику. Начальное образование он получил дома от приходящих учителей, которые научили его читать, писать, считать и петь. Последнее, по мнению его матери, было самым важным. Теперь в частной школе Луция научат красиво говорить и дадут поверхностные знания по истории, географии, арифметике, геометрии, необходимые для поступления в высшую школу, которая в Константинополе называлась Аудитория. Там его научат красиво врать и жонглировать законами — и чиновник готов. Пацану хотелось стать военным, как отец, но мать была против. Я не возражал ей, потому что слишком хорошо знал тяготы военной жизни. Пусть сын стрижет баранов с помощью стилоса (костяного стрежня для письма), а не меча. К тому же, главное в жизни — добиться большего, чем сыновья маминых подруг, которые у Ирины были только из чиновничьей среды.

Зимой я нашел новое развлечение. В центре города часть улицы Меса занимали лавки рукописей. Я приходил туда, чтобы купить сыну труды греческих и римских писателей и ученых, начиная от «Илиады» Гомера. Рукописи теперь были не в виде свитков, а в виде тетрадей, причем листы папируса или пергамента чаще сшивались вверху, а не сбоку. Возле этих лавок сидели писцы, готовые за скромное вознаграждение накалякать письмецо или прошение, и тусовались безработные учителя, которых всех без разбора называли философами, что не мудрено, потому что и математика сейчас считалась частью псевдонауки, и ожидавшие клиентов адвокаты. Последние от скуки предлагали прохожим дать им тему для защиты и тут же, без подготовки, блистали красноречием. По большей части речи их были позаимствованы у моего знакомого Марка Туллия Цицерона, который сейчас в моде. Поджидая работодателей, эта ученая братия часто заводила интересные диспуты, обсасывая любой вопрос строго по правилам, привитым в высшей школе: довод-контрдовод, тщательное изучение аргументов, ссылки на труды известных ученых. Я любил вгонять их в непонятное каверзными вопросами. Допустим, если земля плоская, почему сперва видны верхушки мачт, а не весь корабль? Или, посложнее, если бог всемогущ, способен ли он создать такой камень, который не сможет поднять? Иногда диспут длился до наступления сумерек, иногда продолжался на следующий день, а то и два. Меня даже стали ждать с нетерпением, чтобы подкинул им пищу для ума.

В конце зимы в Константинополь прибыло посольство от Атиллы под руководством Эслы, то есть с незначительном статусом. Они приехали напомнить, что император Маркиан задержал своему полководцу Атилле выплату «кормовых», то есть дани. Казна, как обычно, была пуста, поэтому гуннов накормили обещаниями и отправили восвояси. Как мне сообщил тесть, на прощанье Эсла пригрозил, что Атилла может прибыть за данью вместе с армией, поэтому я не удивился, когда где-то через месяц константинопольский купец передал мне привет от Эдекона. Это был приказ прибыть на службу конно и оружно.

41

Это можно было назвать рейдом по вражеским тылам. В поход пошла только конница, тысяч пять-шесть, в основном лучники. Осадных орудий и обоза не было, припасы везли на сменных лошадях. Шли быстро, в день под сто километров. Города обходили. Отвлекались только на грабеж деревень, чтобы пополнить припасы. Куда и зачем так спешим, Атилла не говорил. Может, и поделился с ближним кругом, в который я не входил, но до меня не дошли даже сплетни.

Понятно стало, когда добрались до Луары в районе Аврелиана (Орлеана). Там в наш лагерь приехал Сангибан, предводитель осевших здесь аланов, который в прошлый наш приход сюда был на стороне врагов. Это был довольно рослый и толстый мужчина лет сорока трех, голубоглазый и русоволосый — абсолютно не похожий на тех аланов, которых я встречал раньше в разные эпохи. Скорее всего, мать его была кельткой. По слухам, аланы понесли большие потери на Каталаунских полях и в прошлом году, когда эти земли попробовали захватить готы, бывшие их союзники, под командованием своего нового короля Торисмунда. Теперь нам предстояло совместно с аланами отогнать готов от левого берега Луары. Видимо, Флавия Аэция рассердила агрессивная политика нового готского короля, поэтому попросил своего друга Атиллу урезонить Торисмунда. Аланы даже помогли нам переправиться через реку. Воинов перевезли на лодках, а лошадей перевели по мосту, для чего открыли городские ворота и прогнали табуны по улицам. При этом обе стороны, боясь подляны, обменялись заложниками.

Вроде бы ерундовая дистанция — ширина реки, а на левом берегу Луары жили совершенно другие люди, пусть и похожие внешне на правобережных. Они, скорее всего, происходили из одного племени и были одной религии, но из разных этносов, с разными этическими установками. Наверное, очень давно Луара разделяла два народа. Затем пришел третий народ, захватил оба берега. Они уничтожали мужчин и сделали женщин своими женами. Те нарожали детей и воспитали их в своей традиции, научили своему языку, который смешался с языком отцов и стал другим. В итоге захватчики разделились на два народа, говорящих на похожих языках. Пришли следующие — и всё повторилось. Потребуется несколько веков без вторжений, чтобы оба народа слились в один, причем ненадолго по историческим меркам. Предполагаю, что в двадцать первом веке Луара опять будет разделять два народа, даже если какое-то время они будут говорить на французском языке.

Дальше мы двигались двумя колоннами, аланы чуть западнее. Иногда мы сталкивались с ними, приехав грабить какую-нибудь деревню. При появлении гуннского отряда аланы сразу уезжали. Видимо, им позарез нужна была наша помощь.

Как-то я с небольшим отрядом, около сотни палашей, приехал в большую кельтскую деревню, домов на двести, обнесенную валом с деревьями и кустами по верху и внешнему склону. Там уже орудовали аланы, человек семьдесят, причем половина не спешивалась, была готова к бою. Дозор из трех всадников, дежуривший около ворот в валу, к которым мы приближались, увидев нас, сразу предупредил своих, и те начали собираться в дорогу. Я приказал подчиненным следовать шагом, а сам с двумя воинами-аланами поскакал к деревне.

— Мы уходим, — на плохой латыни сказал один из дозорных, больше похожий на гунна, чем некоторые соплеменники Атиллы, и начал разворачивать коня, чтобы поскакать к воротам на противоположном конце деревне.

— Куда вы спешите? Уверен, что добычи хватит на всех, можете остаться, — произнес я на аланском языке.

Все трое сразу остановились и посмотрели на меня так, будто я нагло заявил, что являюсь чистокровным аланом.

— Он знает много языков, и наш тоже! — скаля в улыбке кривые гниловатые зубы, сообщил на аланском один из прискакавших со мной.

— Хорошо, мы останемся, — согласился караульный и оправил одного из соплеменников предупредить остальных, что планы изменились.

Пока мой отряд добирался до деревни, прискакавшие со мной аланы завели разговор с местными. Сразу выяснилось, что они состоят в дальнем родстве. Подозреваю, что кочевники всего мира — родственники, разыскивающие друг друга.

Добычи в деревне, и правда, оказалось много. Только самым ценным было прошлогоднее вино, порядком подкисшее. Все остальное крестьяне унесли с собой, спрятавшись в лесу. Уверен, что сейчас наблюдают за нами с опушки. Мы и такой добыче были рады. Первым делом наполнили бурдюки, а потом, объединившись, напились сами от пуза, закусывая запеченным на костре мясом козы, отбившейся от стада и вернувшейся в деревню.

Командиром аланов был пожилой мужик с крючковатым носом и выкрашенной в рыжий цвет бородой, довольно густой. Звали его Ачамаз. Говорил медленно, будто с жалостью расставался со словами. Первым делом сообщил, что в сражении на Каталаунских полях активного участия не принимал, простоял в резерве, потому что был без лука. Среди аланов есть хорошие лучники, но предпочитают использовать копье, таранный удар. Это они нападением во фланг римской фаланги решили исход сражения под Адрианополем. Копья у них длиннее гуннских на полметра-метр, так что в стычке победили бы. Другое дело, что гуннские лучники не подпустили бы их на такую малую дистанции, спешили бы, убив коня. Я тоже признался, что простоял во второй линии. О стрельбе из лука промолчал, хотя, как догадываюсь, даже если бы признался, вряд ли бы мой вклад сочли важным. Выяснив, что крови между нами нет, заговорили о жизни кочевников в этих краях. Оказывается, дела у них тут шли прекрасно до прихода гуннов, которые нарушили сложившийся баланс сил. Готы решили, что аланы потеряли много доблестных воинов на Каталаунских полях, и захотели прибрать к своим рукам и правобережье Луары.

— Вместе мы дадим им отпор! — уверенно заявил Ачамаз.

— Вам надо опасаться не готов, а франков, — предупредил я. — Скоро они завоюют все эти земли.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Шаман-провидец сказал, — ответил я, придумав учебнику по истории понятное сейчас название.

— А когда они придут? — задал уточняющий вопрос аланский командир.

— Не помню, — признался я. — Может, при тебе, а может, при твоих внуках.

— При внуках пусть приходят, — отмахнулся он.

После совместной пирушки мы разъехались в разные стороны, довольные друг другом. При этом аланы из моего отряда скакали позади, отставая метров на пятьдесят, и что-то бурно обсуждали. Как догадываюсь, им сделали предложение присоединиться к местным аланам. Обсудить было что. Дома их ждет работа пастухами, присматривающими за скотом богатого родственника, а здесь сами станут богачами. Сангибан выделяет каждому конному воину одну-две деревни на прокорм — закладывает фундамент будущих феодальных отношений.

42

С разведкой пока плохо у всех, что у готов, что у гуннов. Наши армии чуть не разминулись. Хотя это мог быть только передовой отряд готов, потому что состоял всего тысяч из четырех воинов. Или Торисмунд получил неверные сведения о враге и решил, что напали одни аланы, и незачем посылать всю армии. Для аборигенов все кочевники на одно лицо и носят одно имя — скифы, так что вполне могли своими сведениями ввести в заблуждение короля готов. По дошедшим до нас сведениям армия нужна ему для захвата Арля, что, как подозреваю, послужило еще одной причиной, почему гунны оказались здесь. Как бы там ни было, один из гуннских отрядов, отъехавший утром за добычей слишком далеко на восток от остальной армии, наткнулся на готов, шагающих походной колонной. О чем и сообщили Атилле, который сразу же приказал поворачивать в ту сторону. В итоге мы нагнали готов на марше, когда они пересекали довольно длинную и широкую долину, разделенную межевыми камнями на поля, засеянные уже довольно высокой пшеницей, огороды с самыми разными овощами, еще не созревшими, и виноградниками. Нашему появлению в их тылу враги были очень удивлены. Видимо, предполагали, что основные силы аланов все еще тусуются возле Аврелиана.

Поняв, что влипли по полной программе, готы сразу же построились в каре. Это построение они переняли у римлян. Использовали именно в оборонительных целях, в первую очередь против конницы, но и против пехоты тоже. Атаковать из него не умели, из-за чего иногда доходило до анекдота. Пожилой гот из моего отряда рассказывал, как в молодости он со своим отрядом столкнулся с римлянами. Последних было больше, но напасть не решились. Готы тоже не стали рисковать. Оба отряда построились в каре, простояли так до темноты и разошлись в разные стороны.

Построение было, скорее, кривоватой трапецией, и с разным количеством шеренг: в переднем фасе, самом длинном, было шесть, в боковых — по пять, в заднем — четыре. Внутри находился небольшой обоз — вьючные лошади — и несколько верховых, хозяева которых спешились. Только двое, видимо, командиры, остались в седлах, чтобы лучше видеть поле боя. Они что-то горячо обсуждали, размахивая спатами так яростно, что казалось, сейчас один из них располовинит другого.

Когда в долину въехала большая часть гуннов, лучники кинулись в атаку с привычным свистом, визгом и прочими непотребными звуками. Сперва неслись прямо на врага, на скаку посылая воющие стрелы. Перед самым каре разделились на два рукава и окружили его, изрядно выкосив тех, кто на дальнем фасе не развернулся лицом к ним и не закрылся щитом. После чего начали наскакивать и отъезжать, пытаясь выманить врагов за собой. Готы не велись. Закрывшись щитами со всех сторон и выставив копья, упертые подтоком в землю, они терпеливо пережидали, несмотря на потери. Лишь стоявшие в середине во время первых наскоков стучали укороченными, пехотными спатами по щитам, пугая лошадей, а потом поняли, что таранной атаки не будет, и перестали, да оба командира спешились и закрылись щитами. Несмотря на утилитарное отношение к лошадям, гунны не спешили бросать своих на копья. Так понимаю, собирались сломить врагов обстрелами или взять измором.

Аланы, тысячи две всадников, двигавшиеся западнее гуннов, прискакали в долину где-то через час после начала сражения. Они выехали со стороны заднего фаса каре. Наверное, поскакали наперерез, а потом поехали по дороге в нашу сторону, на звуки боя. Остановились метров за пятьсот от заднего фаса каре. Подключаться к атаке явно не собирались, хотя среди них было немало лучников. Видимо, Сангибан решил, что хватит присутствия на поле боя, а воюют и рискуют пусть гунны.

К тому времени гуннские лучники уже порядком подрастратили стрелы и подуспокоились. Небольшие группы еще бросались как бы в атаку на каре, но, как догадываюсь, от скуки. Есть люди, которые не умеют спокойно ждать; им обязательно надо что-нибудь делать, пусть и бесполезное, а то и вредное. Впрочем, фальшивые атаки не давали готам расслабиться. Мало ли, вдруг именно эта окажется настоящей?!

Примерно на такой же дистанции от каре, что и аланы, только напротив правого фаса, находился мой отряд. Ждали, вдруг образуется брешь, в которую можно будет вломиться, или враги не выдержат и пойдут в атаку, или сломаются и побегут. Пока такие варианты не просматривались. Скорее всего, дотянут до темноты и попробуют прорваться к лесу, до которого километра полтора от левого фаса каре. Там им будет не страшна конница.

Мне стало скучно ждать, поэтому подозвал Радомира, который стоял позади отряда с вьючными лошадьми. Одна из них везла два длинных копья. Постоянно таскаю их на всякий случай, хотя до сих пор ни разу не пригодились. Я взял одно и в сопровождении аланов из своего отряда поехал к местным аланам.

Сангибан расположился посередине дороги и чуть впереди своего войска. Голубые глаза его были прищурены, словно смотрит на солнце или вот-вот заснет, скорее, второе. Копье, которое примерно на полметра длиннее гуннского и на столько же короче моего, лежало на спине саврасого мерина, защищенного бронзовыми нагрудником и налобником. На голове вождя аланов римский шлем с поперечным гребнем, в котором вместо крашеных конских волос были закреплены орлиные перья, наводившие на мысль, что передо мной уездный предводитель команчей. На довольно мелкой и потому более легкой и надежной кольчуге на груди были приделаны две круглые, надраенные, бронзовые пластины с вычеканенными львиными мордами, а на животе — большего размера овальная со спиралью, закрученной по часовой стрелке, из-за чего издали казалось, что это смайлик «удивление». Круглый железный щит закинут на спину.

Справа и чуть позади Сангибана находился мой знакомый Ачамаз, который что-то сказал своему командиру, как догадываюсь, сообщил, что приближается тот самый ромей, который знает аланский язык, потому что, когда я поздоровался с ними, никто не удивился.

— Что, так и простоите здесь, подождете, пока гунны победят и заберут себе всю славу и трофеи? — после их ответного и довольно дружного приветствия спросил я спокойно, без подколки.

Сангибан посмотрел на меня прищуренными глазами, как на пустое место, и ничего не ответил.

— Тоже правильно. Чем больше погибнет гуннов и готов, тем лучше для вас, — продолжил я: — Только вот бояться вас после этого никто не будет. Гуннов будут, готов будут, даже если они все погибнут, а вас нет. А что делают с теми, кого не боятся, сами знаете.

Сангибан, наверное, собирался проигнорировать и эти мои слова, только вот воины позади него начали раздраженно переговариваться. Я обвинил их всех в трусости, пусть и не прямо.

— Что ты хочешь? — перестав щуриться, спросил он.

— Ударить по готам, — ответил ему. — Во главе клина буду я. Среди твоих есть смелые, готовые присоединиться к нам?

— У меня все смелые! — резко ответил Сангибан, после чего произнес то, на что его и провоцировали: — Во главе клина буду я.

— Будем вдвоем, — предложил я компромиссный вариант и расположился слева от предводителя аланов.

Это место более выгодное, потому что копьем бьешь того, что левее коня. Сангибан расчистит путь перед моим, а вот перед его мерином это сделает чуть позже тот, кто поскачет во второй шеренге, в результате чего можно напороться на вражеское копье. Судя по тому, как насупился старый пройдоха, он знал это и хотел бы поменяться со мной местами, что будет уже явным проявлением трусости.

— В первой линии будет четыре человека, по два от нас и от вас, — нашелся Сангибан и позвал, указав на место справа от себя: — Ачамаз, становись.

Клин получился туповатый и со второй трети чуть шире дороги. Надеюсь, по мере приближения к врагам растекутся в стороны. Сангибан послал гонца, чтобы предупредил гуннов о нашей атаке, после чего поскакали.

Я попытался вспомнить, когда в последний раз действовал так. Не смог. Зато нервничал, как в первый, из-за чего копье опустили слишком рано, и рука сильно устала удерживать его в нужном положении. Мне показалось, что гот, на которого было направлено копье, до последнего не верил, что атака настоящая. Только когда расстояние стало слишком малым, когда, даже при желании, я не смог бы остановиться или отвернуть, вражеский пехотинец направил острие своего, упертого подтоком в землю и придерживаемого правой стопой, в мою сторону, чем облегчил задачу алану, скакавшему слева от меня, и выше поднял овальный щит, словно не хотел видеть, что будет дальше. На зеленом поле щита был нарисован темно-рыжий медведь, вставший на задние лапы. При этом передние были прямо над железным, в ржавых пятнах умбоном, и казалось, что хищник хочет сбить его вниз и назад. Наконечник моего копья попал в шею медведю, запросто проломил щит и, наверное, проткнул человеческую голову — или какая там часть тела подвернулась? — и щит стоявшего за ним, вмяв обоих в задние шеренги, после чего древко сломалось, как мне почудилось, слишком громко, звук этот ударил по барабанным перепонкам, как выстрел из пистолета, несмотря на то, что шлем приглушал звуки. Копье гота, оказавшегося на моем пути, проскрипело мерзко по металлическому пейтралю, защищавшему грудь коня, и ушло вправо, не причинив вреда. Зато более полутонны мяса, костей, доспехов и оружия, разогнанных километров до пятнадцати-двадцати в час, посшибали с ног всех четырех воинов, оказавшихся на их пути.

Я очутился внутри каре, перед испуганными, навьюченными и стреноженными лошадьми, которые, выкидывая вперед обе спутанные, передние ноги, шарахнулись от меня и выскочившего рядом Сангибана. Не сговариваясь, мы с ним повернули направо. Я выхватил из ножен саблю, он — спату длиной сантиметров девяносто. Этим оружием удобнее убивать тех, кто справа, если ты правша. Готы, стоявшие в последней шеренге и ранее прикрывавшие щитами своих товарищей с тыла, теперь повернулись лицом к ним, чтобы помочь отразить атаку аланов. Нападения сзади они не ожидали. Я срубил двух из четвертой шеренги, ногами толкнул коня вперед и дотянулся до гота в третьей, который как раз собирался двумя руками воткнуть копье снизу вверх под ребра алану в кожаном доспехе, вряд ли выдержавшему бы такой удар. Кочевник заметил угрозу, но не успевал отбить и не мог сильно отклониться в седле. На лице его появилось то неповторимое выражение, что все, отвоевался — не испуг, а типа детского удивления, что сказка кончилась. И, поняв, что пронесло на этот раз, искренняя, детская радость — сказка продолжается!

Вслед за нами внутрь каре стало прорываться все больше аланов и нападать на готов, стоявших в задних шеренгах. Те пока держались. Зато передние дрогнули. Ожидание удара в спину, когда и спереди нападают, ломает даже стойких бойцов. Часть готов из первых двух шеренг левого фаса каре, к которому лес был ближе всего, решили спастись. Их не смутило даже то, что придется прорваться через довольно плотную массу конных гуннов. Все-таки теперь враги были только спереди. Вскоре к ним присоединились и другие воины с левого фаса, а потом из переднего и даже из правого, хотя последним надо было сначала прорваться через аланов, наехавших внутрь каре. При этом никто не додумался распутать ноги ближнему коню, вскочить на него и попытаться доскакать до леса. Добраться до опушки смогло всего два или три человека. Остальных покололи-порубили-постреляли гунны и погнавшиеся аланы. Разгром был полным и, что немаловажно, с малыми потерями.

Я не стал гоняться за готами, вернулся за верхней частью сломанного копья, чтобы использовать наконечник для нового. Пока вытаскивал его из-под трупов, подъехал Атилла. В последнее время он сильно сдал, стал выглядеть намного старше своих лет. Говорят, у шаньюя часто идет кровь из носа и горла, поэтому при нем постоянно знахарь, довольно молодой, лет двадцати, и с плутоватым лицом, более подходящем греку, чем гунну. Сейчас плута не было рядом с Атиллой, потому что старается держаться подальше от сражений, оправдывая трусость тем, что это приказ шаньюя.

— Не ожидал, что аланы с их длинными копьями на что-то сгодятся, — произнес Атилла. — Мы их постоянно побеждали.

— Нет плохих воинов, есть плохие командиры, — поделился я жизненным опытом.

— Против пехоты они, может, и ничего, даже с таким командиром, как Сангибан! — презрительно произнес он и поинтересовался насмешливо: — Как ты уговорил его атаковать?!

— Пообещал, что ты щедро наградишь! — в тон ему ответил я.

Еще в начале нашего совместного с аланами похода Атилла приказал не делиться с ними трофеями. Не мог простить Сангибану предательство в позапрошлом году.

— Вместо него я награжу тебя, — пообещал шаньюй.

43

Месяца полтора мы вместе с аланами, грабя все на своем пути, неспешно продвигались на юг, в сторону Тулузы, бывшей кельтской Толосы, которая стала столицей королевства готов. Города не захватывали, поэтому добыча была никчемной. Затем прибыл гонец от Флавия Аэция, сообщивший, что Торисмунд передумал захватывать Арль. Якобы Тонантий Ферреол, префект претория Галлия, пригласил его на пир, во время которого подарил золотое блюдо, украшенное драгоценными камнями, и уговорил не нападать на город. Торисмунд согласился, купившись на такой щедрый подарок, а не потому, что испугался приближения армии под командованием Атиллы. Нынешние римляне, как это заведено у слабаков, все успехи приписывали себе, а поражения — врагам. Впрочем, приход нашей армии в Галлию был все-таки осуществлен по просьбе римлянина, так что нельзя сказать, что они вовсе ни при чем.

Обратный путь был короче, потому что все спешили домой, привалы днем делали редко. С едой и вином проблем не было, потому что Атилла разослал гонцов в города на нашем пути, чтобы поставляли продовольствие его армии, иначе будут осаждены и разграблены. Никто не решился проверить, сможет ли он сделать это без осадных орудий.

Я собирался, как обычно, с группой воинов из Восточной Римской империи отделиться от армии и поехать сразу в Константинополь, но Атилла сказал, что не забыл свое обещание щедро наградить меня, поэтому должен сопровождать его до «столицы» без названия. Пришлось подчиниться.

Когда проезжали через земли гепидов, один из местных вождей всучил шаньюю в жены свою дочь. Пусть теперь кто-нибудь посмеет напасть на родственника Атиллы! Девушка — красивая голубоглазая блондинка лет тринадцати-четырнадцати по имени Хильда — была на полголовы длиннее шаньюя. Она ехала в возке за воинами и перед обозом из вьючных лошадей. Будущий муж не обращал на нее внимания. Судя по любимым женам Атиллы, голубоглазые блондинки — не его типаж. Мне кажется, он не помнит и половины своих жен, а некоторые, наверное, всё еще целки.

Свадебный пир Атилла закатил сразу по приезду, объединив с празднованием победы над готами. Отмечали в доме для пиршеств, длинном, типично германском, который находился рядом с главным жильем шаньюя. Невеста появилась только в самом начале торжества, одетая в белую шелковую рубаху с короткими рукавами, перехваченную ниже сисек веревкой, свитой из красных, синих и зеленых прядей, выпила чашу сладкой медовухи, после чего была отведена в спальню дожидаться мужа. Атилла, Орест и Онегез возлежали на клиниях, установленных на помосте, а все остальные сидели на полу, устланном коврами. Заметно продвинувшись в гуннской табели о рангах с момента своей первой попойки в этом здании, я теперь постоянно был по левую руку от Эдекона, который, в свою очередь, был первым слева от помоста. Слева от меня сидел Скот, а напротив нас — Берик и Эсла. Кстати, Скот и Эсла были последними, перед кем поставили золотое блюдо. Остальным достались серебряные. Так что можно считать, что я на третьем (на втором Онегез и Орест) ярусе властной пирамиды Гуннской империи. Наверное, кто-то мечтает о таком, а мне зачем?!

Это пьянка ничем не отличалась от предыдущих с участием шаньюя. Много самого разного вина, порой не лучшего качества, медовухи и бражки из проса, еще больше самого разного мяса, том числе годовалых жеребят, которое пользуется у кочевников особым спросом. Через пару часов все упились так, что забыли, по какому поводу собрались, и многие поменялись местами, разбившись на группы по интересам. Я остался рядом с Эдеконом, который больше ел, чем пил, и больше молчал, чем говорил.

— Не знаешь, куда в следующем году пойдем? — спросил я.

Гунн повертел в руках кусок жеребятины, отложил, взял другой, внимательно осмотрел со всех сторон, решил, что подойдет, после чего ответил, медленно выдавливая из себя слова и еле заметно улыбнувшись и прищурив и так слишком узкие глаза:

— К тебе в гости. Маркиан слишком много задолжал.

— Если Аэций опять не позовет в гости к себе, — предположил я.

— И такое может быть, — согласился старый гунн.

Меня сломало топать ночью за пределы ограды, искать там Радомира и спать под открытым небом на попоне, положив под голову седло, поэтому приказал рабу, обсуживавшему застолье, принести подушку. На ней и закемарил прямо, так сказать, за столом, рядом с другими такими же лентяями.

44

Проснулся я от женского плача во дворе. Поскольку бабы ревут по любому поводу, не обратил бы внимания, но в доме для пиров было пусто, если не считать человек пять, все еще храпевших в разных местах его и в разных позах. Обычно во время попоек утром не так тихо, как сейчас: кто-то еще спит, кто-то только проснулся и начал нагружаться, кто-то уже набрался повторно и решил еще раз отрубиться. К тому же, в помещении был полумрак, не горел ни одни масляный светильник, огонь в которых рабы во время пирушек поддерживали сутки напролет. Поскольку мне еще и отлить надо было много и потому срочно, побрел, пошатываясь, к распахнутой двери, на дневной свет, стараясь не наступать на спящих и в блюда с кусками подсохшего мяса, по которым медленно ползали снулые, осенние мухи.

День был солнечный, теплый. Возле дома Атиллы стояли малыми группами воины, что-то тихо обсуждали. Я сперва зашел за угол, где добавил на бревенчатую стену еще один подтек.

— Что случилось? — спросил я, подойдя к ближней группе из трех гуннов.

— Атилла умер, — грустно сообщил ближний.

— Жена убила? — задал я уточняющий вопрос, вспомнив то, что читал когда-то в будущем.

— Нет, кровь пошла из горла, захлебнулся, — ответил гунн.

— Точно не жена? — спросил я.

— Нет, — уверенно произнес он. — Когда зашли утром, она сидела в углу, заплаканная и обоссавшаяся от испуга.

Очередная историческая байка не выдержала испытания реальностью. Уже привык к этому, не удивляюсь.

Я зашел в дом шаньюя. Атилла лежал в тронном зале на столе, устланном большим ковром, который свисал до пола и с боков был закатан в рулон. Видимо, труп уже обмыли и переодели, потому что следов крови не было видно. Обычно у покойников, так сказать, отсутствующее выражение лица, а у шаньюя было умиротворенное, словно рад избавлению от земных забот. По меркам этой эпохи и многих предыдущих и последующих Атилла был добрым правителем, но в историю войдет, как кровавый убийца, бич божий, а его коварного друга Флавия Аэция, из-за козней которого и были убиты тысячи людей, запомнят, как последнего римлянина. Впрочем, смотря что вкладывать в выражения «бич божий» и «последний римлянин». Если исходить из того, что типичный римлянин в нынешнее время является конченым подонком без стыда и совести, и последнего из них можно считать пределом порочности, а орудие божье плохим не бывает по определению, тогда посмертная слава верна, только вывернута наизнанку потомками.

Как бы там ни было, Атилла мертв. Слово свое я сдержал, отслужив ему верой и правдой, так что никто не посмеет упрекнуть меня в клятвопреступлении, если больше не появлюсь в гуннской армии. Эта мысль показалось настолько прекрасной, что даже не расстроился из-за невыплаченного мне вознаграждения.

Между тронным залом и входной дверью был коридор, по обе стороны которого располагались по три комнаты для рабов. Входы в комнаты, обычно завешенные кусками плотной материи, сейчас были открыты. В них было только по низкому деревянному топчану от стены до стены, застеленному тюфяками, набитыми сеном. Обслуживали шаньюя только мужчины, поэтому я удивился, увидев в первой справа комнате сидевшую на топчане девушку с распущенными, светлыми волосами. Голова была понурена и волосы закрывали лицо. Только по белой шелковой рубахе я догадался, что это несостоявшаяся жена Атиллы. Скорее всего, ее убьют. Не по обычаю, а чтобы таким способом выразить горе по поводу смерти любимого вождя. Остальных жен покойного тоже ждет незавидная судьба. Те, у кого есть взрослые сыновья, перейдут к ним присматривать за внуками, а матери девочек и бездетные станут у них прислугой. Это в лучшем случае, потому что могут и прикончить, чтобы не достались больше никому. Жена шаньюя может быть только женой его близкого родственника (сына или, на худой конец, дяди или племянника) или равного ему по положению, а где на всех найти родственников, не говоря уже об императорах? Не знаю, что меня подтолкнуло, а может, знаю и не хочу признаваться в этом даже самому себе, но мне стало жалко эту девчушку.

— Хильда, тебя убьют, — тихо сказал я на германском языке, остановившись в дверном проеме.

Девушка ничего не ответила и даже не пошевелилась.

Слева и справа от двери на деревянных колышках висела одежда рабов — вонючие, явно ни разу не стиранные, рваные, кожаные штаны и куртки и войлочные колпаки, изрядно помятые, словно их корова пожевала.

Я набрал комплект самого большого размера, кинул девушке:

— Если хочешь жить, надевай это и иди за мной.

Хильда продолжала сидеть неподвижно, будто не слышала меня.

— Тогда подыхай здесь, — произнес я и начал уже разворачиваться, чтобы уйти.

Она вдруг встрепенулась, закинула двумя руками назад волосы, открыв заплаканное, припухшее лицо, и прошептала торопливо:

— Сейчас оденусь.

Позади меня по коридору сновали туда-сюда люди. Кто-то шел прощаться с Атиллой, кто уходил, сделав это. На всякий случай я вошел в комнату и закрыл проем занавеской из грубой, колючей ткани. В полумраке видел, как девушка сперва надела темную кожаную куртку, спрятав под ней верхнюю часть белой рубахи, из-за чего стало казаться, что туловище выше талии исчезло, потом неумело напялила штаны, по-женски подтянув их слишком высоко, затолкала в них подол рубахи и стала еле видима вся, только белое лицо и светлые волосы выделялись.

— Волосы спрячь под колпак, — подсказал я.

Когда она сделал это, натянул колпак почти до бровей, насколько позволяли волосы в нем.

— Будешь идти за мной шагах в трех. Смотри в землю, по сторонам не оглядывайся, голову не поднимай, ни с кем не разговаривай, даже если спрашивать будут. Я отвечу за тебя, — проинструктировал ее.

— Да, — тихо молвила Хильда.

Я вышел в коридор, дождался, когда желающих зайти не оказалось, а на выход прошла группа из восьми гуннов, направился за ними. Шел, не оглядываясь, и слышал, как позади по деревянному полу и крыльцу шлепали босые ноги. Несостоявшаяся императрица оказалась не приученной к обуви. Порадовался за нее, потому что это работало на образ раба. По земле девушка шла без шлепков, бесшумно, и я подумал, что осталась на крыльце, оглянулся. Нет, шла за мной, наклонив голову и уперев взгляд в землю. Если бы не знал, кто это, подумал бы, что смазливый, жопастый из-за рубахи, натолканной в штаны, мальчик-раб сопровождает своего господина-римлянина. Именно таких мальчиков сейчас заводят многие богачи из обеих Римских империй. Обратил внимание, что кисти рук у Хильды великоваты, мужские. Видимо, «растоптала» их, выполняя тяжелую домашнюю работу, несмотря на то, что дочь вождя. Это тоже работало на образ раба.

Обычно у ворот дежурило около сотни воинов. Сейчас всего одиннадцать человек стояли кривым кругом и что-то спокойно обсуждали. На проходивших мимо не обращали внимания. Один из них, стоявший лицом к нам, посмотрел на Хильду, потом перевел взгляд на меня и кивнул, поприветствовав. Я кивнул в ответ, хотя, хоть убей, не помнил, кто это такой.

Выйдя за ворота, я ускорил шаг и прикрикнул на девушку:

— Не отставай!

Радомира, как обычно, не оказалось на месте. Наши седла, попоны и вещи, сгруженные с двух вьючных лошадей, лежали так же кучей, как и вчера, когда прибыли сюда, хотя я приказывал сложить аккуратно и накрыть попоной. В любой другой день я бы отнесся к этому спокойно, потому что воровать у гуннов некому, но только не сегодня. Сказав Хильде, чтобы села на седло лицом к нашим вьюкам и ни с кем не общалась, пошел искать своего слугу, которого моя жена считает рабом.

Нашел Радомира возле костра в компании молодых парней, слуг и рабов, которые, пользуясь уходом хозяев, распивали вино прямо из бурдюка, передавая его по кругу. Меня словно бы и не видели, по крайней мере, никто не предупредил моего слугу, сидевшего спиной ко мне.

Я отвесил Радомиру подзатыльник, кинул на колени уздечки и поводья и приказал строго:

— Бегом за лошадьми! Одна нога здесь, другая там!

Этого фразеологизма пока нет ни у гуннов, ни у римлян, ни у германцев, но всем он нравится. Кроме Радомира, конечно, потому что часто сопровождается подзатыльником.

Наши кони паслись километрах в трех от городища, поэтому вернулся слуга где-то через час. За это время я напоил Хильду неразбавленным вином из наших запасов и накормил копченым окороком с сухарями. Других продуктов у нас не было, собирался у Атиллы или Эдекона взять на дорогу. Вино девушка выпила жадно. Наверное, слишком много влаги излила из себя за ночь. Кусок окорока и сухари сперва жевала без охоты, но потом голод взял свое, слопала до последней крошки.

Радомир никак не мог понять, кто этот молчаливый раб, а спросить боялся, чтобы не получить по шее еще раз. Я помог Хильде сесть на вьючного понурого мерина, потому что запрыгивать не умела, что удивило моего слугу. Любой пацан сейчас делает это запросто. Седел у нас было всего два, поэтому девушка ехала охляпкой, как и положено рабу. Радомир повел этого мерина на поводу, и девушка, наклонившись вперед, судорожно вцепилась двумя руками в гриву, хотя я советовал откинутся на мешки с нашими пожитками, закрепленными на крупе. Впрочем, боязнь свалиться с лошади вскоре сменилась сексуальными радостями, что стало понятно по потерявшему напряжение, порозовевшему от удовольствия лицу Хильды.

При езде верхом, особенно без седла, у женщин происходит трение клитора, что доставляет удовольствие и даже доводит до оргазма. То же самое и при катании на велосипеде, но обязательно в седле. Начиная с Высокого Средневековья, когда церковь набрала силу, знатным женщинам разрешалось ездить верхом только в дамском седле, на котором сидят боком. В первое время и велосипед был под запретом для женщин. Потом нравы смягчились. В двадцатом веке я заметил, что многие профессиональные наездницы часто остаются незамужними, потому что никакой мужчина не сумеет удовлетворять ее так же хорошо и продолжительно, как скачущий галопом жеребец. Сейчас под влиянием христианства отношение к мастурбации начинает ужесточаться, а в мои предыдущие эпохи, начиная с шумеров, она была обычной частью жизни. Искусственные члены из дерева или камня для одиноких женщин были привычным товаром на греческих и римских рынках, и Диоген, дрочивший на главной площади города, когда мимо проходила смазливая бабенка, был не самым экстравагантным из греков, его современников. В Древнем Египте и вовсе фараон раз в год перед разливом Нила должен был на виду у своих подданных помастурбировать и кончить в реку — совершить половой акт с ней и принести такую вот жертву богам, чтобы не передумали с наводнением.

45

Мы были не единственными, кто в то утро решил уехать от гуннов. Почти все заезжие купцы быстро собрались и отравились по домам, чтобы сообщить новость международного масштаба, которая прямо или косвенно повлияет на жизнь очень многих людей. Поскольку я помнил, что после смерти Атиллы гунны исчезнут из истории, значит, слепленная им империя должна развалиться, а отдельные ее части будут не так страшны обеим Римским. Сперва мы пристроились к купеческому каравану, идущему по степи в ближний восточно-римский город Виминаций, откуда до Константинополя можно было добраться по хорошей дороге, построенной когда-то давно легионерами. Двигались купцы слишком медленно, однако я не решился обгонять их, чтобы не вызвать подозрения.

Во второй половине дня, когда встали на ночь в излучине мелкой речушки без названия, я переправился на противоположный берег, поросший ивами, якобы собираясь переночевать там. Радомир разжег костер и приготовил по-быстрому пшенную кашу с мелко порезанными кусочками копченого свиного окорока. В это время Хильда помылась в реке, охладив растертые во время езды бедра и прочие нежные части тела, и переоделась в мою одежду. Если предыдущая была мала, то моя оказалась великовата, пришлось подкатывать рукава и штанины. Это не должно было вызывать подозрения, потому что раб, донашивающий хозяйские обноски — обычное явление.

Мы поужинали, но спать не легли, двинулись дальше. Не думаю, что купцы утром вспомнят о нас, и смогут ответить, куда мы делись, если вдруг нагонят гунны и начнут спрашивать. Радомир уже догадался, какого пола новый мой раб, поэтому не удивился, когда я соорудил из одеял что-то типа дамского седла и посадил на него Хильду боком, потому что еще несколько часов езды по-мужски — и сотрет кожу на бедрах до мяса и клитор до основания.

До захода солнца ехали быстро, а когда стемнело, перешли на шаг. Ночь была лунная, светлая, дорога, петлявшая по степи между холмами — видна хорошо. Нападения я не боялся. Гунны на своей территории не грабят проезжих, если не считать вымогательство подарков у купцов, а других разбойников здесь нет.

Остановились на рассвете, потому что заметил, что Хильда вот-вот заснет и свалится с лошади. Мы как раз проезжали мимо гряды высоких холмов, поросших лиственными деревьями. По ложбине между двумя холмами переправились на противоположную сторону более высокого, где и расположились на небольшой поляне. Точнее, на поляне остался Радомир со стреноженными лошадьми, а мы с девушкой, перекусив по-быстрому, поднялись выше. Там в кустах я заставил ее переодеться в свадебную белую рубаху и уложил на расстеленную на земле попону. Хильда не сопротивлялась, не пыталась изобразить стеснительность. Мне показалось, что ей не терпелось стать женщиной, чтобы, если уж нас догонят и убьют, познать, для чего родилась. Несмотря на то, что последние часы ехала на лошади боком, дневные наслаждения еще не выветрились из ее тела, завелась быстро. Мне почему-то захотелось, чтобы она видела, как все будет происходить, поэтому встал на колени между ее согнутых, белых ног, покрасневших на внутренней стороне бедер, подняв их и задрав подол, оголивший белое тело с густой белесой растительностью на лобке, и ввел член между покрасневшими и припухшими, растертыми губками, в упругую, девственную мякоть, горячую и сочную. Хильда не вскрикнула и даже не дернулась. Мне показалось, что на лице ее было удивление. Наверное, ждала чего-то другого, более хорошего или плохого, не знаю. Только когда надавливал на клитор, чтобы сделать ей приятно, губы девушки дергались еле заметно. Когда я кончил и вышел из Хильды, улыбнулась счастливо, хотя точно знаю, что до оргазма ее не довел, в отличие от мерина вчера днем.

Поправив подол рубахи и закрыв нижнюю часть тела и бедра, она спросила:

— Зачем ты спас меня?

— Понравилась, — коротко ответил я, ложась рядом.

Ответ пришелся девушке по душе, прильнула ко мне всем телом.

На самом деле это не вся правда. Наверное, сыграло роль и жлобское желание получить все-таки обещанное вознаграждение, и хулиганское — украсть невесту у самого Атиллы. Если окажусь в Западной Европе, когда там будут называть предводителя гуннов Бичом божьим, у меня появится причина улыбнуться высокомерно и даже презрительно.

46

Переправившись через Дунай и оказавшись на хорошей римской дороге, мы поехали днем. Присоединились к большущему купеческому каравану, который следовал на ярмарку в Фессалоники, начинавшуюся в конце октября. Хильду, сменившую амплуа с раба на жену богатого воина и одетую под стать положению, благодаря визиту на рынок Виминация, я пристроил пассажиркой на арбу, нагруженную овечьей шерстью. Лежать и сидеть в любой позе на мягком все-таки удобнее, чем трястись в седле, пусть и дамском. Хозяин арбы был рад, что рядом с ним едет хорошо вооруженный и защищенный, конный воин, который уж точно не даст в обиду свою жену, а заодно и его товары, если нападут разбойники.

В Наисе мы расстались с этим караваном, отправившимся дальше на юг, присоединились к другому, поменьше, следовавшему на юго-восток, в Константинополь через Сердику, Филиппополь и Адрианополь. Я опять вез по этому маршруту женщину, которая нравилась мне больше, чем предыдущая, только не в возке, а в арбе с холщовым тентом, нагруженной мешками с мукой. Несмотря на то, что мешки были накрыты воловьей шкурой, на каждой остановке Хильда первым делом стряхивала со своей одежды муку, чтобы выглядеть красивой, нравиться любимому мужчине, спасшему ей жизнь. Не знаю, жалела ли она, что стала наложницей, скажем так, командира среднего звена, а не женой Атиллы. Мы с ней не разговаривали на эту тему. Думаю, что для нее, гепидки, важно было, что ее мужчина воин, причем не простой, а командир тысячи, что раза в три, если ни в пять, больше, чем было под командованием ее отца. Я проинформировал, что женат, что поселю Хильду в одном из своих имений, поэтому видеться будет не часто. Ей это не понравилось, но других вариантов не было. По-любому, предложенное мной лучше, чем умереть или стать прислугой одной из старших вдов шаньюя.

Я поселил Хильду в отдельной комнате для богатых на хорошем постоялом дворе возле Харисийских (Адрианопольских) ворот, посоветовав ей не покидать помещение и заплатив вперед за два дня. На третий собирался перевезти ее в имение. После чего поехал с Радомиром по второстепенной (главная вела к Золотым воротам) ветке улицы Меса к своему дому. В Римской империи всё было склонно к раздвоению.

Кстати, Харисийские ворота доживут до двадцать первого века, правда, выглядеть будут запущенными, в расщелинах вырастут трава, кусты и даже деревца. Рядом с воротами будет конечная остановка долмушей. Это что-то типа московских маршруток с водителем-таджиком: абсолютное незнание других языков, кроме родного, и правил дорожного движения. По городу еще так-сяк соблюдают главное — не едут на красный свет светофора, но в отместку за это сигналят почти без остановки, а на трассе вдавливают педаль газа в пол и — завидуй, Шумахер!

Жены дома не оказалось. Я сперва не придал этому значения: мало ли, по каким делам уехала? Приказал протопить парную, нагреть воду, чтобы помыться с дороги, и отдал распоряжение рабам, что из привезенной добычи куда положить. Когда зашел в ойкос, наткнулся там на рабыню, молодую девушку, купленную незадолго до моего отъезда, не слишком страшную, как остальные, которая из-за этого, наверное, пользовалась особой любовью хозяйки — постоянно ходила с синяками на щеках от ударов перстнями. Войдя со света в полумрак, я не сразу разглядел рабыню и чуть не сбил с ног. От так и не выветрившейся привычки из двадцать первого века извинился.

В ответ девушка еле слышно прошептала, глядя в пол:

— Она у любовника.

— Кто? — не понял я.

— Твоя жена, — ответила рабыня.

Надо же, а я как-то и не заметил, что обзавелся рогами!

— И давно? — спросил я, но не потому, что хотел знать, как долго хожу с украшениями на голове, а из-за сумятицы в ней.

Не скажу, что новость сильно ущемила мое самолюбие. Я давно уже воспринимал Ирину чисто, как привычного сексуального партнера, не более. Измена тоже не удивила. Трудно первый раз ступить в грязь, а если баба побывала под вторым мужиком, то третий не за горами. Просто не люблю неожиданные ситуации там, где все казалось рутиной.

— Сразу после твоего отъезда, — сообщила рабыня.

— И кто он? — поинтересовался я.

— Не знаю, как зовут. Какой-то друг детства, служит у ее отца, — рассказала она.

Порядочная женщина не изменяет друзьям, а только мужу.

— Спасибо! — поблагодарил я и пообещал: — Не забуду твою помощь.

В ответ девушка злорадно улыбнулась. Видимо, моя благодарность ее мало интересовала. Как догадываюсь, рабыня вынашивала план мести несколько месяцев, подзаряжаясь решимостью после каждого удара перстнями по щекам. Ей отмщение, и она настучала.

Все-таки я решил проверить. Мало ли, вдруг рабыня оклеветала?! Поэтому поставил раба-привратника следить за улицей, чтобы предупредил меня, когда появится Ирина, и никто не предупредил ее. Паланкин моей жены был виден издалека, поэтому я вышел к фонтану за несколько минут до того, как ее занесли во двор.

Обычно Ирина, увидев меня после долгой разлуки, улыбалась счастливо, а потому глуповато. На этот раз сперва удивилась, потом испугалась, но быстро справилась со страхом и улыбнулась, вымученно изображая радость. Заметив, что не рад ей, что смотрю изучающе, наклонила голову. После оргазма у нее несколько часов темные тени под глазами. При ярком солнечном свете, а день выдался ясный и теплый, они особенно заметны. От злости мой рот наполнился слюной. Я сплюнул резко и смачно под ноги жене и пошел в андрон, поставив Радомира на входе, чтобы никто не беспокоил меня. Ирина уже знает, что проскочить мимо моего слуги или прорваться с боем не получится, сколько бы ни била его перстнями по щекам. Мне надо побыть одному, обмозговать произошедшее и принять решение.

Ситуация, конечно, неприятная, но она развязывала мне руки. Надоел Константинополь, надоела Ирина, надоели ее многочисленные и шумные родственники-бюрократы, у которых все разговоры только о том, как к кому подкрасться незаметно — и лизнуть нежно. К гуннам я больше не ходок, поэтому надо было подыскивать новое занятие. Служить в гнилой римской армии было глупо, наняться к какому-нибудь мелкому царьку — еще глупее. Оставалось море с возможностью переместиться вопреки желанию в другую эпоху. Я все-таки решил построить корабль и весной отправиться в плавание, а пока поживу с Хильдой в имении на противоположном берегу Босфора.

47

Если к утру у меня оставались кое-какие сомнения в правильности принятого решения, то повар-раб Авраам развеял их. Несмотря на библейское имя, он, скорее всего, сириец по национальности, но точно и сам не знает, где появился на свет и кто его родители. Авраам то ли тончайший льстец, то ли действительно обожает меня за то, что научил его нескольким интересным блюдам. Судя по поступкам, склоняюсь ко второму варианту. Подавая завтрак, он сообщил, что хозяйка потребовала, чтобы попробовал все блюда, которые приготовил для нее, и спросил, надо ли проверять подаваемые мне? Я ответил, что сейчас не надо, а, начиная с обеда, придется. Если Ирина предположила, что я способен отравить ее, значит, как минимум, прикидывала подобный вариант по отношению ко мне. В Константинополе время от времени неудобные люди травились грибами, даже если не ели их никогда в жизни.

После завтрака я отправился на константинопольские верфи. Там было сравнительно пусто и тихо. На двух небольших стапелях достраивали рыбацкие баркасы и еще на одном — весельный паром для перевозки двух арб, запряженных волами. Суда этих типов работают почти каждый день, кроме штормовых. Ни одной галеры или «круглого» судна не было даже в начальной стадии. Строить их в конце осени не было смысла. Наверное, начнут в январе-феврале, чтобы закончить к концу марта. Как следствие, было много свободных рабочих всех специальностей и дешево стоили материалы и аренда стапеля. Впрочем, я собирался строить свое судно на противоположном берегу пролива, чтобы не переправляться через него каждый раз, когда захочу проконтролировать ход работ. Там тоже была верфь, причем, как мне сказали, аренда стапеля стоила немного дешевле. Проверять я не стал, потому что вопрос денег для меня был не на первом месте. Улажу другие дела в Константинополе и послезавтра, по пути в имение, всё выясню.

На обратном пути посетил постоялый двор, позанимался любовью с Хильдой. После чего порадовал ее, сообщив, что в имении жить будем вдвоем, а потом уплывем куда-нибудь. Богатому везде родина.

Вернулся домой к обеду. Там было непривычно тихо. Обычно рабыни галдят на кухне и во дворе, жена на кого-нибудь орёт, дети кричат. Сейчас все словно воды в рот набрали. Знают, что Ирина прокозлилась, и затихарились, ждут, чем это закончится, чтобы самим не попасть под раздачу. Жена слышала, что я вернулся, но из спальни не вышла. Ночевала она там одна, мне постелили в андроне. Обедали, как и завтракали, мы тоже порознь.

По моей просьбе повар-раб приготовил для меня пацос. Это блюдо я впервые попробовал в Афинах в двадцатом веке. Название переводится с турецкого, как внутренности, требуха. Не знаю, почему греки, которые, мягко выражаясь, недолюбливают своих бывших поработителей, позаимствовали это название, ведь их предки и сами готовили подобные блюда. Для него сгодятся все отходы, оставшиеся у мясника, но в первую очередь желудок и ноги барана, козы или, на худой конец, коровы. Их замачивают на час в уксусе, а потом варят на малом огне часа четыре. Затем кости удаляются, а мясо режется мелко. Получается что-то типа не застывшего холодца. Блюдо очень сытное и со специфичным запахом, не для всех.

Мой судовладелец-грек как-то субботней ночью заманил меня в ночной клуб-«бузуки». От обычного клуб отличался тем, что там играл живой оркестр, основными инструментами в котором были бузуки (струнный щипковый, разновидность лютни). Мы заплатили за вход по десять евро, что давало место у стойки и бокал вина, после чего судовладелец заказал еще бутылку за девяносто евро, и мы получили право занять столик. Пили, трепались под живую музыку. Греки до еды говорят о ней, во время нее — о политике, после — о сексе. Больше всего мелют языками в последнем случае, а меньше всего в первом, хотя готовить умеют хорошо. Выводы делайте сами. Потом народ вдруг ломанулся танцевать что-то греческое, то есть кто на что горазд. Мне сразу вспомнились танцы в шахтном клубе, куда я ходил в юности. Пьяные шахтеры отплясывали примерно так же. Те, кто остался сидеть за столиками, подпевали, хлопали в ладоши, швыряли в танцующих лепестки гвоздик, которые разносили в плетеных корзинах официантки, одетые якобы под древнегреческих крестьянок. Тогда я еще не видел древнегреческих крестьянок, но все равно почувствовал фальшь. Аборигенам эти пляски очень нравились, а я чуть не заснул, потому что сидеть пришлось до рассвета. Затем мы большой шумной компанией отправились на мясной рынок, находившийся неподалеку. Там было тихо, пусто, если ни считать разожранных крыс, которые лениво, вразвалку, убегали, завидев людей, и воняло тухлым мясом. Мы зашли в зачуханное заведение, именуемые в греческом народе пацосидико, в сравнение с которым советская столовка возле железнодорожного вокзала показалась бы первоклассным рестораном. Судовладелец заверил меня, что это место, где тусуется греческая культурная и политическая элита, включая премьер-министра. Я ему поверил, потому что к тому времени уже знал, что богемствующие и политиканствующие в свинарниках и любой грязи чувствуют себя, как дома. Там судовладелец и заказал нам пацос — лучшее средство для опохмелки, по его словам. Если бы я с детства не присутствовал при варке холодца, то, наверное, блеванул бы, учуяв запах этого супа, принесенного, кстати, в тарелках, похожих на те, которые были в советских рабочих столовых. Мы выдавили в каждую тарелку по лимону, добавили красного перца — я чуть, грек раз в пять больше — после чего приступили к еде. Суп густой, едят его не ложкой, а вымакивают хлебом. Я осилил примерно половину, а судовладелец съел все и даже отполировал корочкой дно тарелки, оставив без работы собаку хозяина заведения.

Аврааму пришлось испробовать принесенный мне пацос, хотя это не его любимое блюдо и даже наоборот. Я посмотрел, как он отчаянно давится, пробуя суп, после чего разрешил запить вином и отпустил с богом.

Меня уже не раздражает запах пацоса. После третьего раза ум начинает больше прислушивается к положительным отзывам желудка, чем отрицательным носа. Я опорожнил тарелку с охотой, вымакивая или зачерпывая густое, сытное варево корками хлеба. Специально для этого мне срезали хрустящие, светло-коричневые горбушки с трех пшеничных караваев, еще теплых. Купили их у булочника на нашей улице. Он печет для богачей из чистой пшеничной муки, намолотой на большой ручной бронзовой мельнице. Если жернова каменные, в муке обязательно будет песочек, иногда много. Почему-то у булочника хлеб получается вкуснее, чем у моего повара, который тоже использует чистейшую муку. Может быть, дело в том, что у него печь больше, или что-нибудь добавляет в тесто, или вынимает вовремя, или всего лишь имеет талант к своему делу. На десерт была свежая дыня, сладкая и сочная. Желтоватая мякоть прямо таки таяла во рту. Дыни по моему приказу выращивают в ближнем поместье и доставляют в Константинополь на лодке, чтобы меньше побились в дороге. Здесь их в оплетке из сухих стеблей подвешивают в сарае к подпотолочным балкам. В таком положении они могут храниться почти до весны.

Когда я заканчивал трапезу, Радомир доложил, что прибыл гонец от тестя. Это был тщедушный длинноногий юноша с очень смуглой кожей и круглой шапкой курчавых волос, давно не стриженных, из-за чего напоминал черный одуванчик. Согнувшись чуть ли не напополам, он передал приглашение на ужин. Видимо, Ирина после моего отъезда смоталась к папочке, пожаловалась, что я, узнав слишком много, замышляю что-то опасное для нее, и он решил помочь дочурке. Я сказал, что вечером буду занят. Пусть лучше Флавий Константин приходит ко мне на ужин. На самом деле опасался, как бы его рабы не расправились со мной, провожая ночью домой, и не списали на грабителей. Можно было взять своих рабов, но положиться мог только на Радомира. Остальные заранее сообразят, какую сторону выгоднее поддерживать.

48

Флавий Константин все еще выглядел молодцевато, несмотря на то, что было ему под шестьдесят. Всю жизнь не напрягался, разве что прогибался и подлизывался без меры. И нюх не потерял, несмотря на нахождение на сравнительно высокой должности или благодаря этому. Наверное, уже по тому, что я отказался придти к нему, понял, что я настроен решительно, и не стал заводить разговор о дочери ни до ужина, ни после.

Я угостил его греческими блюдами из двадцатого века, приготовленными поваром Авраамом по моим рецептам: почти греческим (свежие огурцы уже отошли, а помидоры еще не доплыли из Америки) салатом с маслинами и рассольным сыром, издревле изготовляемым здесь из смеси овечьего и козьего молока и хранимым в морской воде, который в будущем получит название фета, а нынешнее просфатос можно перевести, как недавний, свежеизготовленный. Вместе с салатом подали клефтико, что переводится, как ворованное. Это козье мясо, приготовленное многочасовым томлением в духовке или специальной печи. Название такое потому, что раньше его готовили из ворованных коз, которых, расчленив, вечером укладывали в яму, вырытую в укромном месте, и сверху разводили большой костер, а ели утром, когда хозяин пропавшего животного ставил на нем крест. Авраам по моему совету делал клефтико в обычной печи, обмазав мясо, защищенное виноградными или капустными листьями, толстым слоем глины. Получалось даже лучше, чем я пробовал когда-то в прошлом будущем в ресторане на Кипре во время стоянки судна в порту Лимассол. Затем был запеченный на углях осьминог, предварительно замоченный в лимонном соке. На десерт подали пахлаву — тонкие слои теста с медом, чередующиеся со слоями орехов, грецких и фисташковых — местный вариант которой сейчас называют ассирийской сладостью.

Насытившись, Флавий Константин начал важный разговор издалека. Первым делом рассказал придворную байку. Оказывается, императору Маркиану приснился сон, будто у его ног лежит сломанный гуннский лук, а через несколько дней пришло известие, что умер Атилла. Сон этот император вспомнил только после того, как узнал радостную новость. Мне вот тоже когда-то снился сломанный лук и тоже, как теперь могу заявить, к смерти шаньюя.

— Сам понимаешь, новость эта очень обрадовала нас, — продолжил тесть. — Как раз собирались отправить золото в подарок скифу, чтобы хотя бы частично погасить задолженность за последние годы, иначе следующей весной обещал припереться к нам. Этих денег хватило, чтобы погасить долги по зарплате армии. Наши вояки еще хуже скифов — так и норовят взбунтоваться!

Дальше он рассказал о том, что император Маркиан теперь не боится скифов, у которых, по донесениям лазутчиков, началась смута — Эллак и Денгизих, сыновья Атиллы, передрались за власть. Вполне возможно, что весной доблестная восточно-римская армия отправится в поход на гуннов, чтобы помочь более слабому претенденту на трон, а после общей победы добить его. Само собой, армией командовать будет не сам император, иначе это подорвет боевой дух воинов. За Маркианом прочно закрепилась дурная слава: все сражения, в которых он участвовал или только собирался участвовать, заканчивались поражением.

— У него есть дела поважнее. В государстве столько нерешенных проблем! — сообщил тесть таким тоном, будто ему и придется решать их все. — Одна из них — очистить империю от кочевников и их союзников. Маркиан решил извести всех, кто поддерживал скифов прямо или косвенно. В первую очередь тех, кто воевал на их стороне, — после чего Флавий Константин перешел к главному: — Боюсь, как бы это не затронуло и тебя. Кто-нибудь обязательно донесет, что ты воевал за Атиллу.

Если он не врет, то я предполагаю, что доносчиков будет много, и догадываюсь, кто выслужится первым!

Словно угадав мои мысли, тесть заявил:

— Я, конечно, похлопочу за тебя. Ты же муж моей любимой дочери, и для меня важно, чтобы у вас все было хорошо.

Наверное, я недостаточно искренне изобразил веру в его слова, поэтому Флавий Константин предложил:

— Но наш император иногда бывает непредсказуем, и всякое может случиться, поэтому советую тебе уехать на время куда-нибудь подальше, к тем же скифам, допустим. Надеюсь, что к лету страсти улягутся, у императора появятся другие проблемы, и ты вернешься. Я пришлю тебе весточку, когда можно будет без опаски приехать в Константинополь.

Мне кажется, он сам придумал эту страшилку, но, даже если это выдумка, Флавию Константину не составит труда обратить внимание на своего зятя, который воевал на стороне Атиллы, а теперь лишился сильного покровителя. Желающих расправиться со мной найдется много. Пинать толпой одного всегда в радость. Поэтому я сделал вид, что поверил. Все равно собрался уплыть весной. Сделаю это раньше и уеду по суше. О чем и сказал тестю.

— Куда поедешь? — поинтересовался он.

— К скифам, — ответил я. — Посмотрю, какая партия там сильнее, и примкну к ней. Думаю, до весны крупных сражений не будет, хватит времени определиться.

— Было бы неплохо, если бы иногда передавал мне через купцов сообщения о том, что происходит у скифов, — подкинул деловое предложение Флавий Константин. — Не бесплатно, само собой. Я буду отдавать деньги Ирине.

Я согласился. Пусть думает, что действительно подамся к скифам.

49

Город Фессалоники был назван так в честь сестры Александра Македонского. Когда я воевал под командованием ее брата, на этом месте была зачуханная деревушка. Сейчас город называется Фессалоникеон, а в мой первый визит сюда в двадцатом веке — Салоники. Тогда у меня сложилось о нем, скажем так, двойственное впечатление. С одной стороны много античной и более поздней истории, буквально разбросанной по всему городу. Идешь себе по современной улице, поворачиваешь за угол и — та-дам! — фрагмент древней крепостной стены, или башня, или средневековая еврейская баня. Мне такое больше нравится, чем хождение по музеям. Впрочем, и музеи будут интересные, за исключением Белой башни на берегу, которая одно время была турецкой тюрьмой и местом казней. Кроме зловещего ореола, ничего интересного в ней нет. С другой стороны грязные улицы и непотребное количество мигрантов, в первую очередь индусов и пакистанцев, перебирающихся в Англию. Здесь у них почему-то была транзитная база. Предполагаю, потому, что добирались через Турцию и пересекали нелегально сухопутную греческую границу, а в Салониках был ближайший международный аэропорт. Хотя причина могла быть другая. Что порадовало — чисто российское отношение пешеходов к светофорам и чисто курсантское пересечение перекрестков по диагонали, причем поступали так даже полицейские, не регулировщики. Проходя мимо секс-шопа, я загляделся на плакаты с полуобнаженными девицами в витрине и налетел на упитанного, гривасто-бородатого, православного попа (кстати, не встречал худых, хотя допускаю возможность существования таковых) и выбил из его рук пакет с пятью силиконовыми фаллоиммитаторами в прозрачной упаковке, которые рассыпались по тротуару. Нимало не обидевшись и не смутившись, он вместе со мной собрал взрослые игрушки, поблагодарил, искренне улыбаясь, за помощь и, насвистывая что-то веселое греческое, предполагающее передвижение вприпрыжку, потопал вниз по улице, а я еще часа два ломал голову, зачем ему сразу пять? Чтобы хватило на рабочую неделю? Ладно бы был монах, позаботившийся о братии, но православный поп должен быть женат. Видимо, я не знаю что-то очень важное о сексуальных возможностях человека, в первую очередь греческого.

Сейчас Фессалоники — быстро растущий город, потому что находится на дороге, ведущей в Западную Римскую империю и на полуостров Пелопоннес, в том числе в Афины, которые называют южной столицей Восточной Римской империи. Куда не пойди, везде что-то строят. В основном жилые дома, которые заодно лавки или мастерские. Местные строители считаются лучшими в империи, даже из Константинополя приезжают, чтобы нанять их.

Корабелы здесь тоже неплохие, хотя верфь в несколько раз меньше столичной, и строят на ней в основном малые и средние суда для нужд собственных купцов и рыбаков. Сейчас у них работы не было, поэтому мне с радостью сдали в аренду стапель. Я решил построить марсильяну. Так в Средние века на Средиземноморье называли парусно-гребное судно с прямой кормой, тремя-четырьмя мачтами с косыми парусами и малой осадкой, благодаря чему имело хороший ход и могло приближаться близко к берегу и заходить в неглубокие реки. Мое было двадцативесельным и трехмачтовым с гафельными парусами, неизвестными пока местным мореманам. Мне пришлось долго объяснять хозяину парусной мастерской, что именно надо изготовить. Он все время предполагал, что я по незнанию что-то напутал, а потом заставлю переделывать. Только после того, как я принял почти без замечаний первый парус, хозяин мастерской успокоился и остальные доделал быстро и хорошо. Вторая проблемы была втолковать работникам, что обшивка будет встык. Сейчас на «круглых» кораблях, а мой считался именно таковым, она была внахлест. Такие же непонятки были и по многим другим пунктам. Вскоре нанятые мной рабочие, перестав удивляться, молча выполняли мои распоряжения. Я начислял зарплату поденно и выплачивал в конце каждой недели, а не давал, как местные, несколько авансов и основную часть после окончания строительства. Если заставлю переделывать, им же выгоднее будет. По мере того, как судно стало расти, приобретая неизвестные фессалоникцам очертания, к стапелю начали каждый день приходить на экскурсию как связанные с кораблестроением, так и далекие от моря люди, чтобы поглядеть на диковинку. Когда корпус был готов и проконопачен, и начали смолить обшивку, я стал настолько популярен, что со мной здоровались не только соседи, но и торговцы на рынке.

Все это время я жил вместе с Хильдой, Радомиром и Бинди, той самой рабыней, что заложила мою жену, в арендованном доме за крепостными стенами неподалеку от верфи. Отправляясь в путешествие, я купил для своей любовницы крытый возок с запряжкой из двух мулов, который сейчас в моде у восточных римлянок. Кто-то должен был управлять мулами, вот я и взял с собой Бинди, передав жене через другую рабыню, что девушка будет обслуживать моего слугу. Мол, парню давно пора жениться. Собирался отпустить ее на волю по прибытию в Афины, но Бинди и Радомир поверили в мою версию, и на первой же ночевке наладили взаимовыгодные отношения. Кстати, первая ночевка была по пути в Адрианополь, ведь согласно легенде я отправился к гуннам. Утром мы примкнули в купеческому каравану, следующему в обратном направлении, а затем свернули на Гераклею. Я собирался добраться до Афин и там построить судно, но на подходе к Фессалоникам резко похолодало, пошел снег. Мы остановились на постоялом дворе, чтобы переждать непогоду. Я сходил на судоверфь, оценил ее потенциал, узнал цены, которые были намного ниже, чем даже на противоположном берегу Босфора, и решил, что, во-первых, в Фессалониках меня никто не знает; во-вторых, вряд ли будут искать здесь; в-третьих, путешествовать по морю намного удобнее, чем по суше, тем более, что до Афин пилить вместе с купеческими караваном еще три недели, но сперва надо дождаться хоть какой-нибудь, потому что все нормальные купцы отдыхают до весны. В итоге я снял довольно приличный дом и начал строительство судна. Для соседей я богатый землевладелец из Испании, вынужденный бежать оттуда из-за нашествия готов. Хильда — моя жена, а Бинди и Радомир — семейная пара слуг. Решив остаться в Фессалониках, я сказал им, что дарю свободу, что дам денег на первое время, но при условии, что поедут дальше на запад или север, куда угодно, кроме Константинополя, и начнут там новую жизнь. Они отказались, предпочтя быть слугами богатого.

Денег у меня много. Я выгреб всю наличку, в том числе неприкосновенный запас, закопанный в углу конюшни. Жена и дети с голоду не умрут, потому что им постоянно привозят продукты из имений. Учебу сына я оплатил до лета. На все остальное пусть Ирина займет у папочки и вернет, когда в имениях соберут и продадут урожай. В придачу я составил завещание, согласно которому, в случае моего отсутствия более семи лет, все мое имущество будет разделено между детьми. К тому времени старший сын Луций и дочь Елена будут достаточно взрослыми. Ирине не достанется ничего. Пусть о ней заботится следующий муж, если найдет любителя рогов.

50

Только выйдя на веслах из порта Фессалоники и подняв паруса, я понял, насколько соскучился по морю. Свежий попутный норд-ост подгонял мое судно, получившее название «Хильда» в честь молодой жены. С помощью самодельного лага я определил скорость в одиннадцать узлов, которая по нынешним временам является фантастической. Легкая многовесельная галера может на короткое время и на спокойной воде разогнаться узлов до восьми-девяти, а мы идем так быстро в грузу. Три трюма набиты льняными тканями. Везем их в Египет. Захотелось мне пошляться по миру в роли купца, посмотреть, что и как в других частях Восточной Римской империи? Может быть, понравится где-нибудь, осяду там, куплю имение и начну новую жизнь. Население сейчас мало мобильное, так что вряд ли встречу кого-нибудь из «константинопольской» жизни, кто сумеет опознать меня. Переехал за несколько сот километров — считай, пропал без вести.

Рядом со мной на полуюте Хильда, Радомир и Бинди. Они первый раз в жизни вышли в море. После того, как берег исчез из вида, они смотрят на голубую воду, окружающую нас со всех сторон, со смесью страха и восторга. И матросы тоже. Привыкли на галерах перебегать от одной ночной стоянки до другой, держась, так сказать, рукой за берег. Идем по компасу, который для них в диковинку. Как и штурвал — довольно большое колесо со спицами, которое крутят два человека, стоя на главной палубе возле полуюта, между дверьми в мою каюту, которая по правому борту, и Радомира, которая по левому. Он теперь не только слуга, но и типа старшего помощника, правда, лишенного права вмешиваться в судовождение, в котором мне помогает навклир, как сейчас называют и судовладельцев, и капитанов, Евсевий — пожилой мужик с длинной и наполовину седой бородой, неразговорчивый и скорый на руку. Уже два матроса ходят со свежими фингалами, потому что недостаточно быстро выполняли его приказы. Он много лет служил на «круглых» судах, поэтому удивляется меньше остальных.

Что не мешает Евсевию поинтересоваться:

— На ночь подойдем к берегу и станем на якорь?

Сейчас плавание на «круглых» судах в этом регионе мало отличается от плавания на галерах, разве что первые не вытаскивают на берег.

— Нет, ляжем в дрейф в открытом море, — отвечаю я.

Евсевий пожимает плечами: хозяин — барин. Представляю, каким самодуром считает меня. И это я еще не сказал ему, что знаю Эгейское море лучше.

Здесь много островов, поэтому передвигались только в светлое время суток, пока не миновали Родос. Оттуда рванули напрямую в Александрию. Шли по компасу сутки напролет. Первые два дня дул все тот же норд-ост силой баллов пять, неспешно подгоняя марсильяну к африканскому берегу. Утром третьего стих почти до штиля, чтобы к ночи смениться на западный и разогнаться до штормового. Точно не могу сказать, но баллов семь было. В Северной Атлантике я бы по такой погоде продолжил плавание, а в Средиземном решил не рисковать, приказал опустить паруса и отдать плавучий якорь, который до этого был непонятной вещью для греческих морских волков из моего экипажа. Сделав это, большая часть их сразу слегла пластом.

Пошвыряло нас полтора суток, а потом шторм стих так же быстро, как и начался, сменившись умеренным северо-западным ветром. Предполагая, что нас сильно снесло на восток, я приказал взять правее, строго на юг. Ночью меня разбудили, потому что увидели немного левее курса огонь Александрийского маяка. Стали держать на него. На рассвете увидели маяк во всей красе. Он все еще цел и издали так же грандиозен и красив.

Мы встали на якорь возле входа в бухту. Судов там было мало. Наверное, только местные. Из Фессалоник, не говоря уже о Константинополе, придут не скоро. Там навигация только началась. Наверное, сейчас гребут по Эгейскому морю от острова к острову.

Александрия показалась мне такой же, как много лет назад, когда был здесь с Гаем Юлием Цезарем. Сразу вспомнил, как в Константинополе один из адвокатов, коротая время в ожидании клиентов, рассказал мне, что великого полководца и государственного деятеля убили не кинжалами, которые нельзя было пронести на заседание сената, а костяными и железными стилосами, которых там было вдосталь, потому что писцы записывали речи выступавших. Я еще удивился, когда впервые услышал известие о смерти Гая Юлия Цезаря, как это он выдержал двадцать три удара кинжалами?! На самого крепкого мужика хватает два-три. Зато уколы тонких заостренных палочек можно терпеть долго. Другое дело, что не хотелось бы.

На судно в сопровождении двух солдат приплыл на лодке таможенный чиновник, непозволительно худой для своей должности. Всегда опасаюсь тех, кому корм не в коня. Я представился купцом из Гадеса, который когда-то был частью Западной Римской империи, а теперь находился под властью готов. Это объясняло необычность моего судна. Вряд ли из тех краев сюда приплывали купцы, поэтому александрийцы запросто поверят, что там творится черт знает что, в том числе строят марсильяны. Таможенник предупредил, что должен получить пятидесятую долю (два процента) с проданного мной товара, что от покупателей будет точно знать цену, что в случае обмана отберут судно и продадут на торгах, чтобы компенсировать недоплату. Зная повадки купцов многих стран и народов, я сделал вид, что поверил ему и испугался. К тому же, мне самому было интересно, найдется ли покупатель на такое странное по нынешним меркам судно?

Едва он убыл, как ко мне подошли шесть матросов — почти четверть экипажа — и попросили расчет. Причиной назвали морскую болезнь и страх плавать со мной под одним флагом в штормовом море. Впрочем, флага у меня не было. Я не стал их задерживать. Раз уж списываются вдали от родного порта, значит, действительно испугались сильно. Отправились они на берег на следующее утро в одной лодке со мной и Радомиром, который держал на коленях мешок с образцами тканей, чтобы показать их местным купцам. Там списавшиеся радостно попрощались с нами и рванули в сторону ближней таверны, которые обычно выполняют еще и роль крюинговых агентств, помогая нанимать экипажи. Я решил наведаться туда на днях, чтобы пополнить свой. К тому времени списавшиеся уже понарасскажут страсти о работе на марсильяне, так что ко мне попросятся только крепкие телом и духом.

Александрийский рынок точно не изменился не только со времени моего прошлого визита, но и будущего. Я даже поискал лавку, в которой куплю саблю. Не нашел. Зато быстро договорился с пятью купцами о продаже им тканей. Других продавцов этого товара пока не было, поэтому забрали всё и цену дали хорошую.

После чего мы с Радомиром пошли туда, где продавали рабов. Я подумал, что можно разбавить ими вольных. Будут служить гребцами. Чтобы не сбежали, посажу их на цепь. Для этого имеются рымы на палубе.

Выбор был не богат. Я прошелся раз, другой. Остановился возле четырех крупных и крепких германцев, раздумывая, не опасно ли будет иметь их на судне? Из одежды на рабах были только рваные холщовые рубахи. Все в ножных кандалах. У двух на лицах красные следы от бича. Так, бьют, портя товарный вид, только очень строптивых.

— Купи нас, — обратился ко мне один из отхлестанных, самый рослый из них, на древнегерманском языке, приняв, наверное, за соплеменника. — Если отвезешь в Карфаген, получишь три цены. Клянусь Вотаном!

Вотан — это германский бог войны, который позже станет Одином. Если бы подобное обещание услышал от римлянина, решил бы, что меня хотят обуть, но этот, судя по тому, куда просит отвезти, вендел или, как их будут называть потомки, вандал, которые подобными словами не разбрасываются.

— Карфаген мне не по пути, так что три цены — это мало, — сказал я, — Вот за цену и сотню золотых сверху за каждого согласился бы.

— Получишь, как хочешь, — пообещал раб.

К нам подошел работорговец — упитанный египтянин с аккуратной бородой, выкрашенной хной, и загомонил, почти не делая промежутков между словами. Он предлагал мне купить четырех германцев, как самых лучших рабов, каких только можно найти на всем побережье Средиземного моря. Поэтому они стоили почти в три раза дороже остальных.

— Откуда они у тебя? — перебил я.

— Приплыли сюда на галере и спрятались западнее Александрии, чтобы напасть на купеческий караван, который пойдет в ту сторону. Их выследили крестьяне и сообщили командиру гарнизона. Наши солдаты перебили почти всех, только этих взяли в плен. Разбойники не смогли удрать, потому что на море был шторм, — рассказал работорговец.

— Ты разве не знаешь, что рабов хуже, чем из морских разбойников, не бывает? — спросил я насмешливо.

Видимо, знал, но, нимало не смутившись, продолжил тараторить:

— Зато они сильные, крепкие, сделают тебя богатым!

— Если не сбегут вместе с кандалами и если буду постоянно хлестать их бичом, как ты?! — продолжал я сбивать цену.

Мы попререкались еще минут пять и сошлись на стандартной провинциальной цене за раба без хорошей профессии — десять солидов за голову. В Риме они будут стоить раза в полтора-два дороже. Если обманут, продам там богатому гепиду или герулу, чтобы поизмывался над ними вволю.

— Доплатишь за кандалы? — спросил работорговец после того, как получил деньги.

— Нет, забирай, у меня своих хватает, — отказался я.

Он подозвал раба-кузнеца, который ловко и быстро сбил кандалы.

— Если доплатишь, мои охранники проводят тебя, — предложил работорговец, видимо, желающий отщипнуть еще хоть чуть-чуть, и предупредил: — Это опасные люди, от них всего можно ждать.

— Я еще опасней! — как бы в шутку сказал ему, после чего приказал купленным рабам: — Не отставайте! — и, не оглядываясь, пошел впереди вместе с Радомиром на выход с рынка.

Бежать здесь германцам смысла нет. Их сразу убьют стражники, потому что на мордах бичом написано, что беглые рабы. Даже если бы сумели выбраться за пределы города и пошли пешком или поплыли на украденной лодке в Карфаген, их бы грохнули жители прибрежных деревень, у которых, уверен, свои счеты с морскими разбойниками.

Вандалы не меньше александрийцев и фессолоникцев удивились, увидев марсильяну. Впрочем, полноценной экскурсии по судну у них не было. Двух приковали за правую ногу к рыму в носовой части судна на первую пару весел на левом борту, двух — за левую на правом. Пусть отрабатывают проценты на деньги, потраченные на их покупку.

51

В двадцатом веке впечатление от порта Тунис, расположенного неподалеку от развалин древнего Карфагена, у меня было однозначное — скучно. Настолько скучно, что даже бес не поможет. Из развлечений там было только посещение многочисленных руин, каждой из которых придумана красивая история. Я взял напрокат старенький «фольксваген» и объехал несколько. По большому счету смотреть там нечего, если не сумеешь представить то, что для тебя нафантазирует гид, десятки которых тусуются возле каждой руины, как мухи возле кучи говна, и налетают тучей на каждого туриста, чтобы развести на несколько динаров, торгуясь за каждый так, будто решит их судьбу.

Про пляжи возле города без слез не расскажешь. Теплая вод — и скопления водорослей, тончайший белый песок — и горы мусора, валом свободного места — и ни одного лежака или зонта, которые есть только на территориях отелей для европейцев. Аборигены не купаются, приходят на пляж вечером отдохнуть, и для них расставлены на прекрасном песке пластиковые столы и стулья, а после них остаются пластиковые бутылки от безалкогольных напитков, стаканчики и обертки.

Наверное, благодаря тому, что на городских улицах очень много полицейских, причем в форме разного цвета — белого, оливкового и черного, преступность там нулевая, а вот в отелях для иностранцев, как мне пожаловалась русская семейная пара, с которой познакомился, осматривая руины Бисры — цитадели древнего Карфагена, воруют еще и как, причем делает это обслуга. Обращаться в полицию бесполезно, наверное, тоже в деле.

Одно утешение — наличие специализированных магазинов, где европейцам продают спиртное. Аборигенам ислам разрешает делать вино и зарабатывать на человеческой слабости, но не употреблять. Наверное, используют алкоголь, как тайное оружие против иноверцев. К моему удивлению, местное вино было хорошее. Особенно мне понравилось «Gris de Tunisie (Серое тунисское)». На самом деле оно бледно-розовое, и серый цвет можно найти, если очень уж захотеть. Как мне рассказал судовой агент, красный виноград для него выращивают на песчаной почве, благодаря чему появляется терпкость, а потом от ягод отделяют кожуру на центрифуге, давят и забраживают сок при температуре двадцать-двадцать два градуса, чтобы у вина появился тонкий аромат знойного солнца и послевкусие ежевики и фиалки. Пьют его молодым. Прекрасно утоляет жажду, особенно если развести газированной водой, как делал я. Еще там была хороша буха — инжирная водка, которая немного слабее русской, сладковатая и пахнет подгнившими финиками, из-за чего ее по ошибке называют финиковой. Слова «бухать» и «бухой» произошло не от нее, случайное или не совсем совпадение. С бухой я тоже поэкспериментировал. Привыкнув закусывать водку соленьями, использовал те, которые есть в местных магазинах — соленые лимоны, закатанные в банки. Ничего так пошло. Лимонная кислота перешибала фруктовую сладость — и буха становилась похожа на русскую водку.

В середине пятого века Карфаген является столицей королевства вандалов и третьим по количеству населения городом на Средиземноморье после Константинополя и Рима. Так утверждают его жители. Поскольку переписи сейчас не проводят, к любому подобному утверждению надо относиться в зависимости от ситуации. Однозначно могу сказать, что Карфаген раза в три меньше столицы Восточной Римской империи. У него великолепная гавань, защищенная от волн со всех сторон и состоящая из двух частей: первая от входа в виде кривого овала для торгового флота, вторая для военного в виде кольца, охватывавшего круглый остров с доками для галер и окруженная такими же доками. К моему удивлению, у вандалов довольно внушительный военный флот, не менее трех сотен боевых галер, большую часть которых составляют быстроходные либурны, удобные для пиратских рейдов.

Морской разбой — официальная политика Вандальского королевства, как рассказали мне четверо незадачливых пиратов. Поскольку после выхода из Александрии мы, воспользовавшись попутным южным ветром, ушли в открытое море, а потом нас подхватил северо-восточный и погнал прямым курсом к Карфагену, я приказал расковать вандалов, только на ночь закрывать в нижнюю глухую кладовую с запасными парусами, расположенную под каютой матросов, используемой в плохую погоду. В хорошую все предпочитали спать на главной палубе, где не душно и не так жарко. Может, у вандалов и были планы захватить судно или удрать на лодке, но они исчезли вместе с пропавшим из вида берегом. Я заметил, с каким страхом они на второе утро смотрели на море, во все стороны простиравшееся до горизонта. Один из них спросил у матроса, где берег, и услышал в ответ, что это знаю только я, но знаю точно, поэтому можно не бояться.

Сомнения в моих судоводительских способностях пропали, когда по правому борту появился остров Мальта, который сейчас называется Мелита. Старший из вандалов, предложивший мне выкупить их, которого звали Менно, что переводится, как сила, похвалил скорость, с какой двигалась марсильяна. Мы в то время шли узлов восемь. Я сказал, что при свежем попутном ветре пойдем раза в полтора быстрее. Менно сделал вид, что поверил мне. Впрочем, его устраивала даже показываемая скорость.

— Ты способен догнать любую галеру, потому что грести так быстро и долго не смогут, — похвалил Менно.

— По пути из Фессалоник в Александрию мы обогнали несколько галер, которые, сочтя нас морскими разбойниками, попытались удрать, — рассказал я.

— Почему ты не захватил их? — спросил он.

— Потому что добычу надо где-то продавать, и у меня очень приметное судно. Вскоре на всем побережье будут знать, что я нападаю на торговые галеры, и однажды при заходе в какой-нибудь порт Восточной или Западной Римской империи меня схватят и распнут на кресте или продадут в рабство, как вас, — ответил я.

— Добычу можешь продавать у нас. Гейзерих забирает всего десятину и не спрашивает, где и кого захватил, — поделился информацией Менно.

Гейзерих — нынешний правитель вандалов, создавший это королевство. Двадцать пять лет назад под натиском готов он переправился с армией, состоявшей из вандалов и аланов, с Пиренейского полуострова в Африку якобы для оказания помощи западно-римскому военачальнику Бонифацию в войне с берберами и собственной армией, взбунтовавшей из-за задержек жалованья. На самом деле они искали новое место для жительства. И нашли, захватив за два года территорию от Тингиса (Танжера) до Гиппон-Регия, расположенного в километрах в трехстах западнее Карфагена. Еще через четыре года римляне подписали с ними мирный договор, согласившись с потерей двух африканских провинций и дав вандалам с аланами статус федератов. На преодоление последних трехсот километров ушло четыре года. Гейзерих дождался, когда западные римляне ввяжутся в войну с готами, и быстро захватил Карфаген, объявив себя независимым правителем, а через три года еще и остров Сицилия. Мой тесть с чужих слов, поскольку сам никогда не видел правителя вандалов, отзывался о нем, как о скрытном, немногословном, вспыльчивом, мстительном, жадном, но при этом презиравшем роскошь, очень предусмотрительном и расчетливом.

— Гейзерих собирается захватить Мелиту, — кивнув на остров, сообщил Менно. — Мы хотели присоединиться, но, наверное, не успели.

— Думаю, не много потеряли. Там вряд ли будет богатая добыча. Почва на островах скудная, воды мало, — утешил я.

— Нет, говорят на Мелите много богатых людей. Они мёд производят особенный, нигде нет такого ароматного и вкусного. К ним отовсюду приплывают купцы, — рассказал вандал.

Я вспомнил, что Ирина нахваливала мёд с Мелиты, постоянно покупала его. Поскольку не являюсь большим любителем именно этой сладости, отличие мелитского от любого другого не заметил. Такая же история была и с башкирским мёдом, который производил один из моих друзей, для чего держал там пасеку, и постоянно угощал меня.

— Может, завернем туда, посмотрим? — предложил Менно. — Вдруг именно сейчас захватывают его?

— Нет, нельзя терять попутный ветер, — отказался я. — В этих местах восточные редко дуют.

— Тебе решать, — огорченно молвил вандал, после чего предложил: — Если надумаешь заняться морским разбоем, я наберу смелых парней, и вместе отправимся на промысел.

— Ты сначала выкупи себя, — сказал я.

— Не беспокойся, получишь, как договорились, — заверил он.

И действительно, едва мы встали на рейде на якорь, Менно договорился с одним из проплывавших мимо рыбаков, чтобы тот сообщил родственникам о том, что надо заплатить выкуп, и через пару часов приплыли сразу четыре лодки, по одной на каждого заложника, и привезли по сто десять солидов. По той легкости, с какой расставались с довольно приличной по нынешним временам суммой, я сделал предположение, что выкупленные вандалы явно не бедствуют. Впрочем, пираты во все времена живут хорошо хотя, за редким исключением, не долго.

52

Лень — фундамент моей судьбы. Я мог бы сняться с якорем в тот же вечер, отвезти в Рим зерно, которым затарился в Александрии, заработать немного, нагрузиться там еще чем-нибудь и отвезти куда-нибудь, оставаясь честным купцом, если это словосочетание не является оксюмороном. Я поленился. Все равно ночью пришлось бы ложиться в дрейф, чтобы в темноте не налететь на Сицилию. Решил поспать спокойно, а поутру двинуться в путь. Ночью ветер поменялся на северо-восточный и усилился баллов до семи. Идти против него галсами мне тоже было лень. В итоге проторчал на рейде Карфагена два дня.

Первый день потратил на экскурсию по городу. Он защищен довольно мощными стенами, которые кое-где высотой метров двенадцать, и башнями метров на пять выше. На башнях, даже прямоугольных, круглые деревянные крыши, напоминающие азиатские соломенные шляпы. Планировка города сейчас, как в римских каструмах: улицы идут строго с севера на юг (кардо) и с запада на восток (декуманус), образуя квадратные кварталы. Проходящая через центр, где главная площадь, имеет прилагательное Максимус. Улицы мощеные, с подземной канализацией, стекающей в море. Дома из песчаника высотой от двух до шести этажей. Плотность населения, судя по толчее на улицах, почти такая же, как в Константинополе. Много безносых. Как мне позже объяснил торговец на рынке, так вандалы метят рабов.

В северо-восточной части, дальней от моря, на срезанном холме высотой метров шестьдесят находится цитадель Бирса, которая даже величественнее, чем будут рассказывать о ней тунисские гиды. У нее свои крепостные стены, но та, что в сторону моря, общая с городской. Там сейчас обитает правитель вандалов Гейзерих. Как мне рассказал Менно, два года назад вандало-аланские олигархи взбунтовалась против усиления диктатуры. Восстание было подавлено жестоко: несколько тысяч человек были после пыток распяты на крестах. Аристократическая республика, если так можно выразиться, сменилась монархией. С тех пор Гейзерих редко покидает цитадель, охрану которой увеличил втрое. Понимая, что меня туда не впустят, даже если сумею объяснить смысл слов «турист» и «экскурсия», не стал карабкаться в жару вверх по склону, пошел на рынок.

В Тунисе мне когда-то понравились плоды кактуса опунция, который там рос на пустырях, как сорняк, или в виде живой изгороди. Проблема была сорвать и почистить плод, потому что покрыт колючками. Я посмотрел, как это делает местная детвора — трет его о камень, после чего и сам приноровился. Под кожурой довольно сладкая красноватая мякоть с твердыми косточками, которая на вкус что-то среднее между киви и спелым крыжовником с привкусом алоэ. Решил и сейчас купить, обошел весь рынок, но так и не обнаружил. Потом вспомнил, что кактусы еще не доплыли сюда из Америки. С горя накупил фиников разных сортов, чтобы не надоедало есть их.

Уже на выходе с рынка столкнулся с Менно, который, пошатываясь, вывалился в большой компании из таверны. Все изрядно поддали, поэтому я предположил, что сейчас будет сведение счетов, и пожалел, что приперся сюда. К счастью, всё пошло не так.

— Вот мой спаситель! — прокричал радостно Менно и полез целоваться в десны.

Его приятели по очереди похлопали меня по плечу и высказались, что я правильный мужик. После чего захотели вернуться в таверну и отметить встречу со спасителем, но я сказал, что надо срочно вернуться на судно, потому что ветер усиливается. Менно сразу поведал корешам, какое у меня быстроходное и вместительное судно.

— Слушай, а почему бы тебе не присоединиться к нам?! — пробило вдруг Менно. — Как только ветер стихнем и море успокоится, мы пойдем захватывать Мелиту. Тебе не надо будет участвовать в боях, только отвезешь нас туда и обратно и за это получишь половину награбленного, — предложил он и объяснил корешам: — Его судно может перевезти раза в три больше груза, чем большая галера.

Допустим, не в три, а в два, но поправлять я не стал, а попробовал отказаться в мягкой форме:

— У меня трюма забиты александрийской пшеницей. Вез ее в Рим. У вас своей хватает.

Из-за похолодания на севере Африки вполне себе комфортный климат. По крайней мере, по всему побережью никаких пустынь, везде зеленые поля и луга.

— Если цену запросишь низкую, заберут, а потом сами отвезут в Рим. Потеряешь здесь, найдешь на Мелите, — подсказал Менно. — Я сведу тебя с купцами.

Я отнесся к его словам, как к пьяной болтовне. Мы распрощались. Я пообещал, когда буду на рынке, заглянуть в эту таверну и, если застану их, разопьем вместе пару кувшинов вина, которому, конечно, далеко до «Серого тунисского», но пить можно. После чего вернулся на берег моря, где меня поджидала лодка с матросами, успевшими сбегать в ближнюю таверну и принять на грудь, благодаря чему гребли быстро и распевая песни.

Каково же было мое удивление, когда утром приплыла лодка с Менно и двумя карфагенскими купцами. Судя по пейсам, оба были иудеями, судя по тому, как торговались за каждый нуммий — стопроцентными. Они пытались забрать груз за половину того, что я заплатил в Александрии. Если отвезти пшеницу в Рим сейчас, пока не созрел урожай здесь и на Сицилии — основных житницах Западной Римской империи, то смогут продать ее раза в три дороже. О чем и сказал купцам. После чего выслушал продолжительный диалог, какая она плохая и сколько еще надо вложить денег и сил, чтобы отвезти ее римлянам, и прочую ерунда из набора матерого спекулянта. Поскольку я не возражал, а только твердил, сколько они наварят на этой прекрасной египетской пшенице, сошлись на двадцатипроцентной скидке. После чего мне предложили зайти в торговую гавань и стать посреди нее на якорь для перевалки зерна в две сорокавосьмивесельные галеры вместимость тонн сто двадцать каждая, которые ошвартуются к бортам марсильяны.

Грузовые работы шли быстро. Мои матросы нагребали деревянными лопатами и небольшими досками пшеницу в кожаный круглый конус с завязанным отверстием в центре, после чего грузовой стрелой поднимали его, выносили за борт и, когда зависал над нужным местом галеры, ее матросы развязывали веревки — и содержимое быстро высыпалось. Если не считать облаков пыли, процесс был не очень трудоемкий. До захода солнца трюма марсильяны были пусты.

53

Есть места, которые мне понравились, несмотря на кучу недостатков. Одно из таких — Мальта. В первую очередь потому, что люди там ленивые, а лентяи не бывают злыми. Это чувство требует большого расхода сил, физических и духовных. Мальтозы, как их называли русские туристы, даже жестикулируют раза в два медленнее, чем их соседи и дальние родственники сицилийцы, от которых их отделяет всего лишь Мальтийский пролив шириной девяносто три километра. У меня даже была мысль поселиться там, женившись на аборигенке. К сожалению, как это обычно бывает у древних народов, живущих изолировано, женщины на острове, за редчайшим исключением, страшненькие. Изредка можно было увидеть симпатичную, у которой один из родителей иностранец, чаще британский пенсионер, а вот красивые не попадались ни разу. Зато у мужчин все с точностью до наоборот. Правда, на Мальте они не задерживаются. Мне даже пришла в голову мысль, что красивые мужчины — главный экспортный товар страны.

В середине пятого века остров издалека смотрится приветливее, чем в двадцатом. Он сейчас зеленый с небольшими вкраплениями светло-коричневых поселений, а не светло-коричневый с небольшими вкраплениями зелени, как в будущем. Валетты еще нет. Столицей является Мелита, которая, судя по расположению на холме, в будущем станет небольшой деревенькой Мдина.

Марсильяна дрейфует как раз напротив столицы на удалении миль пять от острова. Мы прибыли на двое суток раньше, потому что пошли напрямую, а не сперва на северо-восток к Сицилии, потом на юго-восток вдоль нее до самого узкого места Мальтийского пролива и оттуда на юг. Караван из почти трех сотен галер разного размера сейчас приближается к нам с севера. Где-то еще телипаются десятка два «круглых» судов, которые пошли вместе с ними, но сильно отстали. Я предлагал им пойти вместе напрямую. Отказались. Чужестранцам веры нет. Свои жулики ближе к телу.

На борту марсильяны десант из сотни человек под командованием Менно. По договору мне достанется половина их добычи, если довезу ее вместе с ними до Карфагена. На вторую половину вандалы надеются купить либурну и отправиться на промысел. Битым неймется.

Радомир собирается высадиться вместе с ними. Он быстро сошелся с вандалами, рассказав, что вместе со мной воевал в гуннской армии. Я не стал уточнять, в какой роли юноша был там. Владеть оружием я научил его, так что совсем уж неумёхой выглядеть не будет. К моему удивлению, вандалы относятся к Атилле с большим уважением, считают великим полководцем. Если полководческий талант измерять количеством захваченной добычи, то можно согласиться с ними.

Я стою на полуюте, смотрю на приближающийся флот вандалов. Они уже видят остров, поэтому рассредоточились немного и пошли быстрее. Часа через полтора-два доберутся до цели. Судя по дымам на холмах, жители Мелиты заметили галеры и подняли тревогу. При появлении моего судна сигнальные костры на острове не зажигали.

На полуют поднимается Менно. Думал, сейчас скажет, что пора двигаться к берегу, а я посоветую подождать еще и высадиться вместе с первыми галерами.

Вместо этого вандал произносит:

— Мы слышали, что Атиллу убила жена в день свадьбы, а Радомир говорит, что он сам умер. Чья правда?

— Хильда! — позвал я вместо ответа.

Я посоветовал ей и Бинди не появляться лишний раз на палубу, не дразнить мужчин, соскучившихся по женской ласке. Хильда вышла из нашей каюты, повернулась ко мне, спрашивая взглядом, что надо?

— Ты зачем убила Атиллу? — задал я вопрос.

Надо было видеть ее лицо — смесь ужаса и боли. Такое не сыграешь. Это надо пережить. Мы с Хильдой никогда не говорили на эту тему. Вспомнить — пережить еще раз, а она явно не хотела этого.

Хильда смотрит на меня виновато, будто сделала мне больно, а не наоборот, и торопливо, сбивчиво рассказывает:

— Он еле дошел до ложа… Сел… Потом как наклонится резко вперед — и кровища ручьем изо рта… Потом завалился на бок… Долго хрипел и булькал… Затих… Я побоялась подойти к нему… Так и просидела до утра в углу.

— Верю тебе, — успокаиваю я, пожалев, что завел этот разговор. — Иди занимайся своими делами.

— Так она…?! — начинает, но не заканчивает вопрос Менно, догадавшись, кто такая Хильда, и произносит удивленно: — Надо же!

— Атилле теперь все равно, — молвил я. — Тем более, что после победы над готами он пообещал мне щедрый подарок, но не успел дать. Вот я и взял взамен.

Осмыслив услышанное, Менно задает еще один волнующий его вопрос:

— Это правда, что ты у Атиллы командовал большим отрядом конницы? — и добавляет на всякий случай: — Радомир так сказал.

— Да, — коротко произнес я, а потом дал более расширенный и понятный вандалам ответ: — Атилла приглашал меня на все попойки, которые устраивал для старших командиров. Я сидел через два человека от него по левую руку.

— А мы думали, ты купец, — сообщил Менно таким тоном, словно я, будучи купцом, долго и тонко обманывал их, выдавая себя за военачальника.

— Жизнь придавит, кем угодно станешь, — говорю я.

— Это точно, — соглашается он, сам недавно побывавший рабом, и трет нос, который не успели отрезать, что, как мне рассказали в Александрии, египтяне в отместку делают с вандалами, попавшими в плен.

Галеры вандалов одна задругой проходят мимо нас. Кое-кто из моих пассажиров, увидев на них знакомых, здоровается с ними, приветственно машет рукой.

Менно показывает на галеру, идущую третьей, и сообщает:

— Вон на корме возле того борта стоит Гунерих.

Как я понял, у вандалов, по крайней мере, не знатных, нет понятий левый и правый, а есть тот и этот. Человек, на которого он показывает, одет в пурпурную тунику. Тяга к пурпурной одежде — первое, что варвары перенимают у римлян. Гунерих — средний сын Гейзериха и теперь уже наследник, потому что старший умер несколько лет назад. У вандалов власть передается старшему в роду. Гейзерих, еще до похода в Африку, предусмотрительно убил жену и детей старшего брата, правившего до него, чтобы собственные сыновья не имели конкурентов. Гунерих недолго был женат на дочери короля готов Теодориха, погибшего на Каталаунских полях. Потом Валентиан Третий, чтобы рассорить своих врагов — готов и вандалов, посулил ему в жены свою дочь Евдокию — и от счастья породниться с императором и подкрепить свои притязания на единовластие Гейзерих повелся, как последний лох: приказал сыну обвинить жену в попытке отравить его, заставил отрезать ей нос, как рабыне, и уши, как изменщице, и отправить к отцу. С тех пор вандалы и готы смертельные враги, а Гунерих холостякует третий год, дожидаясь, когда обещанная невеста достигнет брачного возраста.

Я приказываю поднять паруса. Марсильяна быстро набирает ход, обгоняет галеры, на которых гребцы порядком устали. Я привел ее в бухту почти напротив Мелиты, где приказываю отдать якорь и спустить на воду рабочий баркас, чтобы высадить на берег десант. Эта толпа вечно ржущих и толкающих друг друга жлобов мне уже порядком надоела.

— Возвращайтесь с богатой добычей! — желаю им.

В чем сильно сомневаюсь. Уверен, что милетцы не шибко надеются на крепостные стены города, поэтому, увидев наш флот, наверняка спрятали все ценное в тайниках в лесу, чтобы потом было, за что выкупиться из рабства.

54

Я не высаживался на берег, не участвовал в захвате Милеты. Она продержалась два дня — столько потребовалось вандалам и аланам, чтобы изготовить лестницы и большие щиты. Тараны и осадные башни были ни к чему. Осаждавшие утром третьего дня дружно пошли на приступ со всех сторон и примерно через час очистили крепостные стены от защитников. Затем открылись ворота, и в город зашел Гунерих в сопровождении свиты. Нетипичное поведение для германского вождя, который в бою должен быть впереди своих воинов. Значит, осознал себя венценосцем, а лазить по лестницам — не королевское дело.

Дальше был двухдневный сбор добычи. Упорядоченный, типично германский: все складывали на лугу возле города отдельными кучами. Гунерих забрал все золото и примерно половину серебра, а их, как я и предполагал, оказалось не так уж много, после чего остальное разделили между галерами и «круглыми» судами, которые прибыли за день до штурма. Окончательный раздел будет произведен в Карфагене. Затем началась погрузка добычи.

Тогда я впервые и сошел на каменистый берег, чтобы распорядиться, что перевозить на марсильяну в первую очередь и в какой трюм складывать. Добычи было много по объему, но малоценная: металлы в виде оружия, орудий труда, посуды; ткани в рулонах и готовые изделия из них, в основном женская одежда; выделанные шкуры и обувь; мед, вино и оливковое масло в бочках; еда в мешках и корзинах; и, конечно же, рабы — молодые женщины и мужчины и немного подростков. Парней и детей сразу отправили в трюма, в которых места осталось так мало, что могли только сидеть впритык и сгорбившись, а девушек оставили на главной палубе. Во время перехода будут развлекать экипаж, по несколько человек каждая.

На острове был оставлен гарнизон, причем каждому воину выделили большой участок земли вместе с крестьянами, которым она раньше принадлежала. Как мне рассказал Менно, в этом плане Гейзерих щедр — дает большой земельный надел в том районе, где служишь ему. При этом прежние хозяева остаются свободными людьми, но обязаны возделывать свой участок и отдавать часть урожая новым. Те, кому «посчастливилось» быть хозяевами плохих земель, остаются их владельцами и платят большие налоги королю. Типичные феодальные отношения. Правда, распространяется щедрость Гейзериха только на германцев, в первую очередь вандалов, и аланов, но не на служащих во вспомогательных отрядах аборигенов-кочевников, которых римляне называют берберами (искаженное греческое варвары), а они себя — амазиг (свободный человек).

В обратный путь галеры пошли проверенным путем, а «круглые» суда попросились вместе со мной напрямую. Наверное, решили, если уж я к острову вышел точно, то и к материку не промахнусь. Ветер был северо-восточный, попутный, так что добрались быстро и без проблем почти на двое суток раньше, чем галеры.

Марсильяна стала на якорь неподалеку от города. Там весь груз был перевезен на пляж с белым тонким песком, пока чистым, еще раз пересчитан и поделен с моей помощью на паи. Затем тянули жребий, кто за кем берет. Поскольку мне полагалась половина, я брал один пай после каждого. Во время перехода я спросил на финикийском языке у пленников, кто из них сможет выкупиться, если отвезу его на Милету? Запросил тридцать солидов — в три раза выше, чем стоит молодой раб в Карфагене. Нашлось восемь желающих, шесть юношей и две девушки. Их я взял в первую очередь в счет своей доли и добавил к ним парня и девушку, которых собирался сделать своими слугами. Дальше брал оружие и другие металлические предметы, вино и оливковое масло, а так же по просьбе Хильды бочку меда. Беременную женщину надо баловать.

Когда прибыли галеры и поделили добычу, я спросил и у привезенных ими пленников на финикийском языке, кто может выкупиться за тридцать солидов? Поскольку ни вандалы, ни аланы языка этого не знали (они и латынь не осилили), никто из них не понимал, что спрашивал и что отвечали, поэтому с радостью продавали мне доставшихся им рабов сперва по пять солидов за голову, потом по четыре, по три… Поскольку рабов привезли много, работорговцы быстро сбивали цену, а я платил чуть больше. В итоге через два дня повез обратно на остров сорок семь человек, сохранивших свои носы.

Ветер был противный, поэтому добрались под вечер второго дня. На якорь встали в той же бухте неподалеку от города Мелита. Мои пленники подозвали к борту марсильяны рыбацкий баркас, возвращавшийся с лова, рассказали, кто они и как их выручить. Поутру к судну лодки плыли одна за другой. Кто-то прибыл, чтобы опознать родственника и уточнить цену, кто-то сразу выкупал. Впрочем, последних было мало. Я проторчал на рейде шесть дней, дожидаясь, когда соберут нужную сумму. Сперва хотел взять только золотом и серебром, потом понял, что проторчу здесь несколько месяцев и вряд ли получу выкуп за всех, и согласился на бартер: брал любой товар, который можно быстро продать в Карфагене или Риме. В основном это были всё те же мёд, вино и оливковое масло в бочках. К ним добавились несколько десятков баранов, которых я взял с условием, что с каждым дадут и большую охапку сена. Их загрузили в носовой трюм, чтобы не нервировали меня своим блеяньем и вонью. Одного подростка так и не выкупили. Никто даже не спрашивал о нем. Я понял, что паренек обманул меня, надеясь, видимо, что сможет удрать. Отпустил его без выкупа. Я не обеднею, а сообразительность надо поощрять.

У меня не было четкого плана, куда плыть дальше. С одной стороны в Риме заплатят дороже за полученные товары, чем в Карфагене; с другой — тарахтеть туда на несколько дней дольше. Решил положиться на судьбу. В день отплытия ветер опять дул сильный северо-восточный, с которым лучше было идти на запад, чем на северо-запад. Кстати, этот ветер нынешние мальтицы называют грекаль (греческий), потому что дует со стороны Греции, а карфагенцы — мелитским, потому что дует со стороны Мальты.

55

Кому суждено быть пиратом, тот не отсидится в купцах. В Карфагене я поставил судно на якорь на рейде возле входа в торговую гавань, быстро нашел покупателей на свой товар и начал разгрузку. В первую очередь отвезли на берег баранов. Несмотря на то, что я заставил помыть носовой трюм, вонял он баранами еще несколько дней. А ведь когда-то этот запах для меня был сродни запаху денег.

Мы уже заканчивали выгрузку, когда на рыбацкой лодке приплыл Менно. По заискивающей улыбке я сразу понял, что будет просить деньги. Впрочем, почти все прибывают ко мне, чтобы что-то попросить. На вандале была новая белая льняная рубаха и красные шерстяные штаны чуть ниже коленей, которые расклешались книзу и напоминали боксерские трусы. Грязными босыми ногами он прошлепал по теплым доскам главной палубы, поднялся ко мне на полуют и сразу полез брататься. От него воняло потом и свежим перегаром.

— Удачно сплавал? — первым делом спросил Менно.

— Нормально, — ответил я.

— У купцов жизнь не такая интересная, как у воинов, и доход намного меньше, — продолжил он. — Мы за один рейд имели больше, чем купец за год.

— Да, я помню, каким удачным был ваш последний, — иронично молвил я.

— Со всяким может случиться! — произнес в оправдание вандал. — Если бы не шторм, нас бы ни за что не захватили!

— Верю, — примирительно сказал я и спросил в лоб: — По какому делу приехал?

— Понимаешь, мы решили купить либурну. Тут один продает. Не новая, но в хорошем состоянии. Ход у нее легкий. Только у нас не хватает немного. Сейчас все занялись морским разбоем, цены на галеры подскочили, вот мы никак и не наскребем, — поведал он. — Предлагаем тебе стать совладельцем. Внесешь пятьдесят золотых и будешь иметь десятую часть либурны и двадцатую часть от добычи, которую на ней добудем. Если пойдешь с нами, получишь больше.

Пятьдесят солидов — это для меня не деньги, но и выбрасывать их на ветер желания не было. Вполне возможно, что они захватят богатую добычу, и вложенные деньги отобьются, только мне придется сидеть в Карфагене и ждать их возвращения. Если не заберу свою долю сразу, то потом вряд ли получу ее. Когда у человека что-то чужое находится долго, то начинает считать своим. Яркий пример тому был мой сосед-хохол в деревне. Попросит у меня ножовку или ключ гаечный. Если я сразу не потребовал вернуть, то на следующий день он думает: «Моё это или нет?», на второй день: «Наверное, моё, давно здесь лежит», на третий: «Точно моё, всегда здесь лежало!».

— Давай сделаем по-другому. Найди полсотни смелых парней, сходим на моем судне за добычей. Если повезет, у вас у самих хватит денег на либурну, — предложил я.

— Так даже лучше! — радостно воскликнул Менно и пообещал: — Я наберу не просто смелых, а отчаянных, и при этом хороших моряков!

Финикийцы, основавшие Карфаген, были лучшими мореплавателями из всех, кого я встречал, путешествуя по эпохам. Они в прямом смысле слова жила на море — на своих «круглых» судах. Перемещались на них по Средиземному морю, торгуя и пиратствуя в зависимости от ситуации. Свои навыки передали потомкам, обосновавшимся в этих краях и на территории будущей Португалии. Если с Иберийского полуострова отправятся на освоение новых земель, торгуя и пиратствуя по ситуации, и первыми из европейцев обогнут Африку, то отсюда удобно было нападать на многочисленные острова, Апеннинский и Балканский полуострова и другие места на южном берегу Европы, поэтому пираты здесь будут еще много веков. Навыки будут оттачиваться и передаваться из поколения в поколение.

— Я тебе предлагал, ты отказался, и я подумал, что ты не хочешь заниматься морским разбоем, — продолжил Менно.

— Да купец из меня не очень, не моё это, — признался я. — Только сперва помоги мне снять недорого хороший дом в тихом районе, чтобы оставить там жену. Ей уже тяжело таскаться со мной по морю.

— Да это запросто сделаю! — пообещал он.

Запросто не получилось, но через два дня я нашел приличный двухэтажный дом в римском стиле в том районе города, что рядом с Бирсой, где живут не самые богатые, но и не беднота. Аренда стоила мне по полсолида в месяц. Я перевез туда Хильду, Бинди, служанку, часть продуктов и своего барахла и деньги им на жизнь и на выкуп меня, если судьба решит сделать мою жизнь интереснее.

56

Остров Галит виден с материка, несмотря на то, что до него миль двадцать. В двадцать первом веке будет практически голым, лишь виноградники, кактусы и кустарник, а сейчас почти весь покрыт деревьями. Рядом с ним несколько скал и маленьких островков, на одном из которых будет маяк. В общем, приметный навигационный ориентир, что в моем будущем, что в моем настоящем. Галеры, чтобы добраться до порта Каралис, который находится на острове Сардиния, используют его, как промежуточную базу. В южной части Галита есть удобная бухточка, где делают остановку, пережидая до утра, чтобы за светлое время суток одолеть оставшиеся миль девяносто до цели. Что сейчас, что в будущем, на острове живет около сотни человек. Они расчистили небольшие участки земли под поля, виноградники и сады, а также ловят рыбу и продают еду купцам. Мы тоже внесли вклад в развитие острова, купив вина и свежей рыбы, когда пережидали в бухточке штормовой северо-западный ветер.

Когда-то у меня была мечта идиота — поселиться на этом острове. Тишина, спокойствие, слияние с природой, не сильно засранной человеком. Купайся в теплом море, загорай, ешь кокосы, ешь бананы — сплошная чунга-чанга! Поумнев, пришел к выводу, что мои суда — тот же остров, только мне еще и платят за пребывание на них, и кормят бесплатно, и в любом порту могу сделать ручкой. Позже пришла и вовсе крамольная мысль, что мечты — удел неудачников.

В отличие от купцов, направлялись мы не в Каралис. Я подумал, что неплохо было бы захватить добычу где-нибудь на подходе к Остии, где купцы не пуганные. Вандалы пока не забираются так далеко, орудуют рядом с Сицилией. Севернее их перехватывает римский военный флот и расправляется жестоко. Традиция класть пиратов под киль спускаемого на воду судна все еще существует, и судовладельцы щедро платят за поставку нужного товара. И пираты-вандалы, и римские военные моряки плавают на галерах и, как следствие, действуют в прибрежной зоне, поэтому я и решил обогнуть опасный район и напасть со стороны открытого моря.

Удача улыбнулась нам примерно на полпути до траверза Остии. Это была восьмидесятивосьмивесельная бирема, которую я сперва принял за военную, потому что имела в носовой части «ворона». Отсутствие боевой башня и баллист подсказало мне, что, видимо, пронырливый купец, дав взятку, выкупил по дешевке боевой корабль и стал использовать для перевозки товаров. Судя по курсу, бирема шла из Неаполя в Туррис — порт на северо-западной оконечности Сардинии — или до острова, а потом вдоль его берега в Каралис. На нас сперва не обратили внимания, потому что нынешним «круглым» судам не угнаться за гребными, поэтому пираты не используют их. Только после того, как стало понятно, что мы идем на сближение, бирема подвернула вправо, на северо-запад. И напрасно, потому что ветер был юго-восточный. Им бы повернуть навстречу ветру и рвануть, так сказать, на всех веслах, и мы бы отстали, а так догнали купчишку минут через сорок.

Я вел марсильяну правее биремы, чтобы не вздумала повернуть на ветер. К правому ее борту и подошли, причем притерлись носовой скулой аккуратно, не сломав акростоль в виде загнутого крокодильего хвоста. Завизжало жалобно дерево, трущееся о дерево, захрустели, ломаясь весла. Вандалы, не дожидаясь моей команды, хотя предупреждал их несколько раз, начали перепрыгивать на бирему. Один в кольчуге и шлеме и с круглым щитом в левой руке и топором в правой сиганул как раз в тот момент, когда нос марсильяны резко отшатнулся — и булькнулся в воду. Если даже умеет плавать, доспехи утянут на дно. На тех четверых, кто перепрыгнул удачно, набросились десятка полтора охранников галеры и покололи копьями.

Мы опять поджались к биреме, матросы зацепились за нее «кошками», и я приказал идти на абордаж. Разозленные смертью товарищей, вандалы толпой ломанулись в атаку и за пару минут очистили кормовую палубу, а потом погнали уцелевших по куршее в носовую часть, где и добили всех. Заодно зарубили купца — дохленького мужичка с длинным носом и чисто выбритым лицом, из которого кровищи вытекло, как из двух здоровяков. Он лежал возле низкого стула и овального столика под треугольным кожаным навесом, натянутым над центром кормовой палубы. На столике был простой бронзовый кувшин с белым вином, пустая бронзовая чашка и деревянная мисочка с солеными оливками. Мне сразу вспомнился однокурсник по мореходке, который пил пиво исключительно с соленой селедкой.

Везла бирема изделия из белого мрамора, обложенные соломой, а некоторые еще и завернутые в кожи: фигуру для фонтана в виде девушки с наклоненным кувшином в руках, из которого будет течь вода; плиты и изогнутые фрагменты для облицовки чаши; колонны разной длины и диаметра и капители для них с рельефом в виде цветов; столы и лавки… Видимо, какой-то богач строит виллу на Сардинии. Добыча не ахти. Разве что за бирему заплатят хорошо.

Гребцами были рабы, примерно половину которых составляли германцы и аланы. Менно хотел расковать их, но я настоял, что сделаем это по прибытию в Карфаген, где отпустим сразу всех. Еще до выхода в море я поставил вандалов в известность, что матросов и гребцов-рабов будем отпускать на волю. Мол, примета такая на удачу у моего народа.

Думал, что вандалы не захотят терять деньги за рабов, но Менно произнес радостно:

— Да с такой богатой добычей и без них обойдемся!

Представляю, какую добычу вандалы раньше захватывали, если нынешняя для них богатая.

— А что, в Карфагене спрос на мрамор? — на всякий случай поинтересовался я.

— Ещё и какой! — воскликнул Менно. — Особенно на белый римский. Наши богачи любят украшать им свои дома. А тут смотри, какие красивые штуки! За них нам много отвалят!

Раз он так считает, не буду разубеждать. Если обо мне пойдет молва, как об удачливом навклире, не будет проблем с набором экипажа. Не все матросы, нанятые в Фессалониках, согласились стать морскими разбойниками. Два ушли сразу после того, как я сообщил, чем собираюсь заняться и сколько получит каждый матрос, а третий на следующее утро, перед самым выходом в море. Видимо, в нем жадность всю ночь боролась со страхом и все-таки проиграла. Не стал их задерживать, хотя догадывался, что разболтают обо мне всюду, и при возвращении в Константинополь у меня могут быть проблемы, если захвачу хотя бы одно восточно-римское судно. Я еще тешил себя надеждой, что когда-нибудь вернусь в свое имение в Малой Азии и поживу там тихо и спокойно.

Обратный путь занял чуть больше времени, потому что пришлось идти против ветра. Дважды ночевали в открытом море, взяв бирему на бакштов. Для нынешних мореманов мероприятие это было жуткое. Кроме боязни шторма, ходили еще и байки о морских чудищах, которые по ночам поднимаются из пучины и пожирают тех, кто в галерах, а до тех, кто на «круглых» судах, добраться не могут, потому что надводный борт высокий. Из-за этого ночью на биреме оставался, кроме гребцов, только наряд из трех вандалов, в который отбирались по жребию. Бог должен был указать на неудачников.

57

На счет высокого спроса на белый мрамор Менно не соврал. Более того, весь груз оптом у нас купил сам Гейзерих. Как мне рассказали, он человек неприхотливый, к роскоши безразличен, если не считать алчную любовь к золоту, но сейчас, не скупясь, строит арианский храм в Бирсе, который должен стать самым большим и красивым в Карфагенеи во всем его королевстве. Таможенный чиновник, прибывший, чтобы оценить приз и удержать десятину в пользу правителя, как только увидел груз, сразу приказал не продавать его, пока не доложит Гейзериху и не вернется. Решил выслужиться — и свершилось. Вернулся таможенник через пару часов вместе с архитектором, строившим храм. Это был египтянин, причем настолько важный, что казался карикатурой на индюка. Тщательно осмотрев груз, архитектор заявил, что сгодится все. Видимо, девице с кувшином тоже найдется местечко в храме. Египтянин уехал докладывать королю, а таможенник остался присматривать за грузом, чтобы мы, не дай бог, не продали что-нибудь местному купцу, который дожидался в лодке у борта судна окончания переговоров, надеясь, что они не сложатся.

Вместо архитектора приехал алан, довольно рослый и прямоногий для кочевника. Одет он был в зеленую шапку с узкими полями, алую льняную тунику и коричневые широкие штаны чуть ниже коленей. На ногах золотистые полусапожки с разноцветной бахромой, свисающей от верха голенищ почти до земли. Туника была подпоясана голубым кушаком шириной в ладонь, за который слева был воткнут кинжал с рукояткой из слоновой кости и в ножнах из черного дерева, скрепленного золотыми скобами. На шее золотая гривна, концы которой выполнены в виде волчьих морд, причем такая массивная, что напоминала хомут. На левой руке браслет из прямоугольных пластин разноцветной глазури в серебряной оправе, на правой — из нефритовых пластин в золотой оправе. На трех средних пальцах каждой руки было по золотому перстню с камнями разного цвета. Радуга, увидев алана, удавилась бы от зависти.

— Я Кордар, казначей Гейзериха, — первым делом представился он. — Мне приказано купить у тебя весь мрамор. Я дам за него пятьдесят золотых монет.

Купец, поджидавший в шлюпке у борта марсильяны, предложил за груз в пять раз больше, и явно не в ущерб себе. При этом Менно и другие вандалы, стоявшие неподалеку и слышавшие наш разговор, всем своим видом показывали, что, конечно, цена смешная, но раз для Гейзериха…

Поскольку король был не мой, произнес насмешливо:

— Ты, наверное, хотел сказать пятьсот?!

— Нет, именно пятьдесят! — изобразив возмущение, воскликнул Кордар. — Большего твои каменюки не стоят!

— А купцы предлагают за него пятьсот, — спокойно возразил я. — Если вычесть десятину, положенную правителю, то остается четыреста пятьдесят.

Алан сморщил узкий лоб, изображая процесс вычитания. Как я догадался, считает он плохо, если вообще умеет. То есть такой же королевский казначей, как и я.

— Нет, это слишком много, — важно произнес он. — Так и быть, дам за твой груз сотню, — и пригрозил: — Всё равно больше никто не осмелится перебить цену Гейхериха.

— Здесь не купят, в Александрии продам, — возразил я. — Ради трехсот пятидесяти солидов стоит потратить три дня на дорогу.

— Сто пятьдесят — моё последнее слово! — заводясь от злости, бросил Кордар. — Это очень большие деньги!

— Что сытому много, то голодному мало, — произнес я на его языке аланскую пословицу.

Сколько уже раз меня выручало знание языков! С чужестранцем, который говорит на твоем языке, всегда ведут себя мягче, чем даже с соплеменником.

— Откуда ты знаешь язык моего народа? — справившись с удивлением, спросил алан.

— Вырос в Тавриде, где живут аланы, не ушедшие с готами на запад, — соврал я.

— Отец рассказывал, что не весь мой народ отказался подчиниться гуннам, кто-то остался под ними, — вспомнил он. — Наверное, погибли уже все.

— Нет, живут нормально, даже воюют вместе с гуннами против ромеев и готов. Только в моем отряде было десятка три, — сообщил я.

О том, что аланы лишь на Северном Кавказе сохранятся, как этнос, говорить не стал. Всё равно не поверит.

— А ты не тот командир, что жену у Атиллы умыкнул? — спросил вдруг Кордар.

— Не жену, а невесту, — поправил я.

— Да какая разница! — весело воскликнул алан и похвалил искренне: — Ты молодец! Не каждый на такое осмелился бы!

— Так получилось, — скромно молвил я.

— Теперь понятно, почему ты торгуешься со мной! — радостно сделал он вывод. — Другие сразу уступали, боясь гнева Гейзериха. Но четыреста пятьдесят золотых — это ты загнул!

— И ты загнул про пятьдесят, — сказал я. — Так что давай сойдемся на середине — на двухстах пятидесяти солидах с учетом десятины Гейзериха.

Найти среднее арифметическое для него было неразрешимой проблемой, поэтому сделал вид, что подсчитывает, после чего бесшабашно заявил:

— Договорились! Уступлю тебе, раз знаешь мой язык!

Деньги он привез утром, когда бирема встала к причалу под выгрузку. Монеты были в трех кожаных мешочках, ровно двести пятьдесят, все западно-римские, отчеканенные при Валентиане Третьем: на аверсе его бюст с диадемой на голове, в доспехе и плаще, а на реверсе — в полный рост, с крестом с длинным, до земли, древком в правой руке и крылатой Викторией на сфере, готовой увенчать его, в левой и правой ногой наступает на змея с человеческой головой — символа врагов христианской веры.

После того, как я быстро пересчитал их, и отдал мешочки Радомиру, чтобы отвез в мою каюту на марсильяне, Кордар сообщил:

— Гейзерих желает видеть тебя.

— Передай ему, приду, когда закончат выгрузку, — сказал я.

— Гейзерих не привык ждать, — важно заявил алан. — Выгрузят без тебя. Ты поедешь со мной.

Тут я и понял, зачем его конвой из десяти всадников вел на поводу оседланного, серого в яблоках мерина. Я сказал, что мне надо отдать распоряжения, отвел Радомира в сторону и шепотом проинструктировал, что надо сделать, если не вернусь.

58

Иногда впервые увидишь человека, а такое впечатление, что знаешь его давно. Именно таким мне и показался Гейзерих. Во время нашего общения я натужно пытался вспомнить, где и когда встречался с ним? Несколько раз появлялось предчувствие, что еще чуть-чуть, самую малость, и все станет ясно, но память опять запутывалась в чехарде человеческих лиц, всплывающих из довольно продолжительного прошлого. Разок у меня появилась мысль, что видел его в фильме, название которого забыл. Может быть, так происходило из-за того, что принимал меня Гейзерих в своем кабинете — как догадываюсь, самой маленькой, невзрачной и слабо освещенной комнате огромного дворца, построенного римскими наместниками, знающими толк в показной роскоши. Не удивлюсь, если раньше в этой комнате была спальня рабов. Королю вандалов за пятьдесят, волосы на голове, подстриженные «под горшок», уже седые. У него округлое лицо с длинноватым носом, не типично германское, наверное, досталось от матери, которая, как мне рассказал Менно, была наложницей, скорее всего, захваченной во время набега, может быть, римлянкой или гречанкой. У Гейзериха длинное и плотно сбитое туловище, и, когда сидит, кажется рослым, но, опять же со слов моего бывшего заложника, король среднего роста по германским меркам и, к тому же, хромой, потому что в молодости сломал ногу, упав с лошади, из-за чего ходит, припадая на нее, и кажется еще ниже. Туника на нем белая льняная с единственным украшением — вышивкой красными нитками по округлому вороту и краям коротких рукавов. Ни привычной для знатных германцев золотой или серебряной гривны на шее, ни браслетов на руках, ни перстней на пальцах. Единственным предметом роскоши в комнате, если не считать висевшую на стене спату в ножнах из покрытого черным лаком дерева с золотыми оконечником и крепежными кольцами, был серебряный кубок с овальными барельефами в виде львиных морд и поднятой в вертикальное положение крышкой, по центру которой сидел лев с более светлой, захватанной, чем тело, головой. Рядом с ним на столе находились гладкостенный бронзовый кувшин литра на три и большое деревянное блюдо с финиками разных сортов, в которых я пока слабо разбираюсь, с одинаковым аппетитом ем все подряд.

— Ты не похож на римлянина, — после обмена приветствиями сделал вывод Гейзерих.

— Моя мать герулка, — соврал я, потому что слишком долго объяснять, кто такие русские.

Он показал на деревянный табурет, стоявший с моей стороны стола, предлагая сесть, а потом жестом приказал что-то рабу — худому низкорослому амазигу с довольно смуглой кожей и прилизанными, наверное, смазанными маслом или еще чем-то, волнистыми волосами, напоминающими черный каракуль — замершему у двери, за моей спиной. Будучи уверенным, что в этой комнате меня уж точно не казнят, иначе испачкают ее, я спокойно сел напротив короля вандалов. Тут же передо мной был поставлен рабом такой же серебряный кубок с уже поднятой крышкой, а затем и наполнен белым вином из кувшина. Гейзерих взял свой, сделал жест типа «За твое здоровье!» и изрядно приложился. Я повторил его жест и тоже неслабо отхлебнул, потому что в горле пересохло от жары и — чего греха таить! — страха. Черт его знает, что у этого вандала на уме, а пьяному легче и горе, и радость. К тому же, вино было отменное. На счет выпить Гейзерих не такой уж и аскет.

— Ты был у Атиллы командиром отряда? — задал вопрос король вандалов

— Да, — ответил я. — Командовал тысячей всадников в армии Эдекона. Половину составляли лучники, половину — вооруженные копьями и спатами. Во время больших сражений Эдекон забирал лучников, давал взамен копейщиков и ставил мой отряд на правом фланге.

Правый фланг считается атакующим, там располагают отборные подразделения, а левый — защищающимся, для стойких в обороне, хотя всякое может быть.

— Эдекон хороший командир? — поинтересовался Гейзерих.

— Лучший в гуннской армии, — ответил я. — Всеми важными победами Атилла обязан ему.

— И другие говорили мне, что не Атилла командовал гуннами во время сражений, — поделился он.

— Императору не обязательно заниматься этим самому. У него есть дела поважнее — управление всей империей, в том числе подбирать лучших исполнителей для каждой задачи. Атилла великолепно справлялся с этим, — рассказал я.

— Да, он заставил римлян бояться гуннов, — согласился король вандалов, после чего произнес: — Как понимаю, возвратиться к гуннам ты не можешь.

— И не хочу. У них началась междоусобица, в которой победителя не бывает. Только ослабят себя на радость врагам, — сказал я.

— Мне нужны опытные и надежные командиры, особенно старшие. Надо пополнить убыль. Если поступишь ко мне на службу, дам под командование тысячу всадников. Докажешь, что способен на большее, получишь больше. Заодно дам землю с крестьянами. У меня ее много. Будешь служить мне преданно, станешь очень богатым, — сделал он предложение настолько многословное, что, наверное, сам удивился и надолго замолк.

Я подождал, думаю, что скажет еще что-нибудь, оформит предложение поконкретней, потом догадался, что и так произнесено было слишком много, и посоветовал, вспомнив феодальный опыт:

— У некоторых народов правитель дает землю воинам под клятву при свидетелях служить лично ему и его наследникам, прибывать по первому зову самому или, если вдруг не сможет, выставлять равноценного и сражаться против тех, на кого укажут. Клятвопреступников убивают и отбирают землю.

Гейзерих гмыкнул удовлетворенно и решил:

— Пожалуй, и я так буду делать. И начну с тебя.

— Мне бы хотелось на море поразбойничать, — начал я выторговывать возможность удрать, если что-то пойдет не так.

— Землю тебе дам неподалеку от Карфагена, так что пока можешь разбойничать. — понял меня по-своему король вандалов. — Я сейчас ни с кем не воюю. Как потребуешься, дам знать.

— Хорошо, — согласился я и задал еще один важный для меня вопрос: — Я могу купить дом в Карфагене?

— Получишь в подарок вместе с поместьем, — ответил Гейзерих. — Только не соверши ту же ошибку, что их предыдущий владелец.

— Я не предаю того, кому служу, — заверил его.

— А как на счет жены Атиллы? — ухмыльнувшись, спросил он.

— В прошлом году я разбил большой отряд готов Торисмунда, и Атилла пообещал щедро наградить меня по возвращению, но не успел. Я решил, что его обещание должно быть выполнено, и взял то, что уже не было нужно ни ему, ни его сыновьям, — поведал я в оправдание.

Гейзерих долго молчал, обдумывая, как я решил, мои слова, а потом произнес злорадно:

— Торисмунда братья убили. Их римляне подкупили, как и моих командиров-предателей, — после чего приказал рабу: — Позови всех.

Все — это семь человек, из которых я знал лишь Кордара. Видимо, это был его совет или, выражаясь языком будущего, кабинет министров. Четверо были ровесниками короля, а остальные немного моложе.

Гейзерих, не вставая, объявил им, что берет меня на службу, после чего потребовал:

— Поклянись.

Я положил левую руку на сердце, правую, согнутую в локте, поднял вверх, открытой ладонью к королю, и, стараясь говорить торжественно, произнес короткий оммаж:

— Клянусь служить Гейзериху и его наследникам верой и правдой, не щадя своей жизни!

После чего перекрестился.

— Пока ты и твои потомки будете служить моему роду, будете владеть землями, крестьянами и домами, принадлежавшими ранее Сигериху, — продолжая сидеть, объявил король вандалов.

59

Доставшийся мне дом в Карфагене находился на склоне холма у дороги, ведущей от порта к главным воротам Бирсы, и являлся смесью архитектурных стилей: планировка комнат на первом этаже римская, второй этаж с крытой галереей греческий, а плоская крыша и каменная лестница на нее с галереи — египетская. Главное, что этажей два — обязательное условие для жилища богача. Беднота здесь живет в многоэтажных домах, а нищета — в одноэтажных лачугах и даже шалашах из пальмовых листьев. После ареста и казни Сигериха его жилище было разграблено. Вынесли все ценное и даже отковыряли несколько мозаик, оставив на стенах и полу углубления, похожие на рваные раны. С фонтана, что был во внутреннем дворике, пробовали унести мраморную статую вставшего на хвост дельфина, но только завалили ее на бок, и вода вытекала из постамента. То ли ноша оказалась слишком тяжела, то ли грабителей кто-то спугнул. Скорее, второе, потому что дом охранялся кочевниками, служившими Гейзериху. Их войлочный шатер стоял во дворе прямо напротив ворот и на таком удалении, что створки при открытии чуть ли не задевали его. Узнав, что дом теперь принадлежит мне, кочевники молча и неторопливо разобрали свое жилище и перенесли его и прочее свое барахло в соседний, который был ниже по улице и тоже пустовал. Деньги у меня имелись, поэтому нанял бригаду строителей, чтобы сделали капитальный ремонт, и бригаду мозаичников, чтобы залатали «раны» на стенах и в полу.

Эти хлопоты не помешали мне продать трофейную бирему. На второй день выгрузки пришли два типа, у которых явно не было денег на такое судно, и принялись убеждать, что в Карфагене покупателя на него не найдешь.

— Вы пришли сказать мне, что бирема вам и даром не нужна? — задал я вопрос.

Не смутившись, оба принялись перечислять ее недостатки. Чем дольше они говорили, тем выше поднимал я цену в уме. До нее дело не дошло, оба типа свалили по-тихому, когда я орал на матросов, которые чуть не разбили белую мраморную плиту, опустив на каменный причал слишком быстро.

На третий день прибыл в паланкине черного цвета, который несли четыре рослых и крепких раба-негра в белых набедренных повязках, унылый тип с черными волнистыми волосами, спрятанными под темно-синей полотняной шапочкой, вышитой разноцветным бисером, длинным носом и ушами и миндалевидными черными глазами, одетый в просторную темно-синюю тунику, подпоясанную кожаным витым ремешком, на обоих свисающих концах которого висело по золотому шарику с ушком, и обутый в добротные новые сандалии — явный потомок финикийцев. Его дважды пронесли вдоль биремы по самому краю причала, чтобы мог дотронуться до борта, что и делал несколько раз, постукивая по дереву и ковыряя его, после чего поставили паланкин возле трапа, спущенного с носа судна. Унылый тип неспешно выбрался на причал и замер, вперив взгляд во что-то в море, невидимое мне, и сцепив руки за спиной, из-за чего напоминал узника у окна камеры. Мне почему-то подумалось, что от него и вонять должно тюрьмой — затхлостью и плесенью.

— Кто продает бирему? — громко крикнул один из рабов.

— Я продаю, — ответил ему так же громко и добавил насмешливо: — Передай своему хозяину, что он может подняться на борт и постукать и поковырять все, что захочет.

Унылый тип повернулся в мою сторону, посмотрел на меня коротко и цепко, после чего произнес спокойно:

— Я уже все посмотрел. Спускайся, поговорим.

От него пахло ладаном, который сейчас называют ливан. В христианских храмах пока не используется во время обрядов, разве что священник решит шикануть, потому что благовония стоят очень дорого. Не знаю, как обстоят дела у иудеев, которых в Карфагене хватает и которые не бедствуют.

Посмотрев на меня вблизи так же коротко и цепко, унылый тип произнес без предисловий:

— Двести солидов.

Именно за столько я и собирался продать бирему, начав торг с трех сотен, сколько она стоила на самом деле, если подождать пару недель или дольше, когда начнут свозить в порт зерно нового урожая, грузить на суда и отправлять в Рим и другие города Западной Римской империи. Оценив проницательность покупателя, не стал упираться.

— Давай деньги, — так же коротко сказал я.

Унылый тип протянул правую руку назад, в сторону паланкина, и тот раб, что кричал мне, быстро достал оттуда два кожаных мешочка и отдал хозяину, а тот — мне.

— Пересчитай, — предложил покупатель.

— Зачем?! Уверен, что ты сделал это трижды, — с улыбкой молвил я. — И обманывать меня нет смыла, потому что, как догадываюсь, это не последняя наша сделка.

— Ты прав, — согласился он, растянув губы в подобие улыбки.

— К вечеру закончим выгрузку, и можешь забирать бирему, — сообщил я.

— Я пришлю людей, — произнес он и, не попрощавшись, забрался в паланкин, который сразу понесли в город.

— Кто это? — спросил я Менно.

— Ахирам, самый богатый зерноторговец и судовладелец Карфагена, — ответил вандал.

Закончив выгрузку, мы поделили добычу, после чего передали бирему одному из тех двух типов, что ругали ее вчера, который теперь будет ее навклиром. Он прибыл вместе с двумя рулевыми и полусотней рабов-гребцов. Покупку перегнали в военную гавань, где, как обмолвился новый навклир, ее вытащат на стапель и быстро просмолят заново, чтобы одной из первых нагрузить зерном.

На следующий день я поехал смотреть свое имение. Начиналось оно километрах в десяти от города. Это были двенадцать деревень, расположенных на расстоянии два-три километра друг от друга и на разном удалении от господского жилого комплекса, состоявшего из большого двухэтажного дома смешанного архитектурного стиля, отдельно расположенных, одноэтажных кухни, бани, двух домов для слуг и отгороженного, хозяйственного двора с погребами винным и для других припасов, конюшней, хлевом, птичником, амбаром и несколькими кладовыми. Все это было в приличном состоянии, даже нехитрая мебель осталась. Может, и украли что-то сразу после конфискации у Сигериха, но потом вернули или заменили, потому что за имением присматривал королевский чиновник, льстиво-пронырливый тип с узким лицом и большими ушами, который сильно огорчился, узнав, что теперь это моя собственность. Как подозреваю, новое место ему подберут быстро, и больше его расстроило то, что узнал о перемене в своей жизни слишком поздно, не успев наворовать напоследок. Старосты деревень, пришедшие на следующее утро на поклон к новому барину, пожаловались на мздоимство и жадность чиновника. Кстати, они были рады, что ушли из-под королевской руки. Раньше крестьяне отдавали половину урожая, а теперь будут всего треть, плюс каждую неделю одна из деревень привозит строго установленный набор продуктов питания: свинью или двух баранов, десяток кур и десять дюжин яиц, пять кругов сыра, кувшин оливкового масла, бочонок вина и фрукты и овощи по сезону.

Поскольку дом не нуждался в срочном ремонте и имел всё, что надо для жизни, включая семь рабов, трех мужчин и четырех женщин, я оставил Радомира присматривать за хозяйством, а сам съездил в Карфаген за Хильдой и Бинди и заодно прикупил всякого барахла, нужного в хозяйстве. Моей молодой жене, выросшей в лесной деревне, шумная городская жизнь была не по нраву. Хильда очень обрадовалась, увидев свое новое жилище, несколько раз обошла его, заглянув в каждый закуток. Ее немного расстроило, что в хлеву и птичнике было мало живности, а конюшня и вовсе пустовала (у ее отца всего этого было больше!), и, самое важное, отсутствовала корова, потому что, как и большинство нынешних германцев, выросла на молоке и продуктах его переработки. Двух молодых раздоенных коров я получил сразу же от своих крестьян в счет еженедельных взносов, а все остальное пообещал достать по возвращению из пиратского рейда. Довольно удачный предыдущий разбудил во мне былой азарт, жажду морских приключений.

60

Мне пришло в голову, что война на море — это война со всеми удобствами. Не то, что в сухопутной армии. Ты в тепле, спишь на мягкой кровати, накормлен вовремя. Только шторма создают немного дискомфорта. Лучше, разве что, быть военным летчиком, но их пока нет. Сейчас летают только с крепостных башен вниз головой и не по своей воле.

Несмотря на то, что ветер был юго-восточный, не совсем попутный, я направил марсильяну к Мальтийскому проливу и дальше, в Ионическое море. Появилась у меня мысль обзавестись боевыми лошадьми. Своих я продал в Фессалониках перед выходом в море. Тогда не знал, где осяду, а возить без дела в трюме или на палубе бедных животных считаю издевательством. Сейчас лучших лошадей выращивают в Персии. Судя по терминам из хеттского языка, именно от моих бывших подданных пришла к персам наука племенного разведения и выездки. В Восточной Римской империи на этом специализируются Вифиния (область в Малой Азии, которая тянется от южного берега Мраморного моря вдоль западного берега Босфора, где находятся пока еще мои имения, до примерно середины южного берега Черного моря, захватывая и часть территории бывшего Хеттского царства) и Македония. На Апеннинском полуострове, как ни странно, коневодство не стало ведущей отраслью. Не помогли даже перевезенные туда мною хетты, ставшие позже этрусками. Может быть, потому, что горная местность не предназначена для конных атак. Римляне предпочитали воевать в пешем строю, а лошадей использовать, как средство передвижения, поэтому сейчас, когда роль кавалерии стала расти, им доставляют отборных жеребцов с Балканского полуострова. Вот я и повел марсильяну к проливу Отранто, через который перевозят грузы между двумя полуостровами. Он шириной всего миль сорок, поэтому даже самые медленные галеры успевают пересечь за световой день, а быстрые либурны — смотаться туда и обратно.

Добрались до пролива Отранто вечером. До темноты пересекли его в северном направлении, вошли в Адриатическое море, которое римляне называют Верхним, в отличие от Тирренского, омывающего Апеннинский полуостров с запада и именуемого Нижним. Там легли в дрейф до рассвета, а затем вернулись в пролив с попутным северо-западным ветерком, стараясь держаться милях в десяти-пятнадцати от восточного берега. Не знаю, как сейчас, а раньше военные галеры сопровождали торговые лишь часть пути, миль пять-семь, чтобы оставаться в видимости берега и иметь возможность в случае шторма быстро вернуться в гавань или защищенную бухту. Там они дрейфовали, дожидаясь купеческий караван с противоположного берега, и возвращались с ним. Ведь пираты сейчас тоже плавают на галерах и не удаляются далеко от берега. Не думаю, что за время моего отсутствия в этих краях что-то сильно изменилось. Во все времена в фундаменте человеческих поступков лежит поединок между страхом и ленью. Последняя побеждает чаще.

Караван был из семнадцати галер, которые шли строем кильватер, держа дистанцию с кабельтов. Возглавляли строй самые маленькие. Именно на таких и перевозят лошадей, которые занимают много места и весят мало, но оплачиваются дороже, чем большая часть других грузов. На «круглое» судно, идущее под парусами пересекающимся курсом, не обращали внимание, точнее, смотрели с любопытством и без страха. До тех пор, пока мы не поперли прямо на флагмана — тридцатидвухвесельную либурну. Там не сразу поняли наш маневр, попробовали уклониться навстречу ветру. Марсильяна врезалась в правый их борт и пошла вдоль него, круша весла. Треск был такой, будто ураган ломает деревья. Зато быстро погасили инерцию. Мои матросы зацепились «кошками» за борт галеры, подтянули ее, после чего абордажная партия высадилась на приз. На нем было человек десять охранников, которые предпочли не погибать за чужое добро, сразу сдались. К сожалению, везла галера не лошадей. Я даже не стал смотреть, какой на ней груз.

— Приведи навклира! — крикнул я Менно, который возглавлял абордажный отряд.

Этот вандал уже передумал покупать в складчину галеру. Предпочитает отправляться на разбой на марсильяне. Он думает, что на моем судне безопаснее во всех отношениях. К тому же, получает, как командир отряда, три пая.

Навклиром оказался седой худой старикашка, трясущийся от страха, как осиновый лист. У меня даже появилось подозрение, что врежет дуба до того, как ответит на мои вопросы.

— На какой галере везут лошадей? — спросил я.

— Что, мой господин? — не понял он.

Я повторил вопрос, медленно и четко произнося каждое слово.

Навклир торопливо повторил свой.

Я не выдержал и заорал:

— Отвечай, на какой галере везут лошадей, или сейчас полетишь за борт!

— Феофан везет, — быстро ответил он, будто я тоже знаю, кто такой Феофан.

— Покажи, на какой именно галере! — раздраженно потребовал я.

— Через одну от моей, — ответил старик и показал на точно такую же тридцатидвухвесельную либурну, которая быстро разворачивалась на обратный курс.

— Если соврал, умирать будешь долго! — предупредил я.

— На ней, не вру! — испуганно пролепетал навклир.

Оставив на захваченной либурне десять человек, мы погнались за второй. Погоня продолжалась с полчаса. Либурна слошадьми рванула к восточному берегу пролива, надеясь быстро добраться до военных кораблей, которые обязательно защитят, спасут. Только вот скорость у нас была выше, потому что шли курсом бакштаг, то есть с попутным ветром.

Подошли к этой галере аккуратно, с кормы, на которой был натянут шатер навклира, и зацепились сразу четырьмя «кошками», благо никто не мешал, все перебежали по куршее в носовую часть. После чего мы мигом опустили паруса. Гребцы-рабы на либурне решили, что есть повод отдохнуть после напряженнейшей работы, и оставили весла в воде, из-за чего галера быстрее остановилась. Мы подтянулись к ней вплотную, не надо было даже «ворон» опускать.

На этом раз я первым ступил на борт приза и сразу заглянул в трюм. Вдруг опять ошиблись, и придется гнаться за следующей? И облегченно вздохнул: она таки везла дюжину боевых коней. Я спустился в трюм, быстро осмотрел их. Девять жеребцов и три мерина, все моложе пяти лет. После чего приказал привести навклира.

Ему было лет тридцать пять, низенький и пухленький — эдакий колобок на коротких ножках. Плутоватые карие глаза постоянно бегали, словно, если остановятся, то ослепнут или скажут правду, после чего уж точно ослепнут.

— Это твои лошади? — спросил я, собираясь узнать, где приобрел.

— Нет, я бедный человек, — ответил он и, показав оттопыренным большим пальцем правой руки себе за спину, на носовую часть либурны, добавил: — Там купец, их хозяин.

При этом зрачки обоих глаз сместились в правые углы и «залипли» там на несколько секунд. Я даже подумал, что навклир сейчас загнется из-за этого. Нет, выкарабкался, глаза опять забегали из стороны в сторону, напоминая стрелки в испорченном манометре.

У купца — пожилого здоровяка, который неплохо бы смотрелся в армии — глаза не бегали, а прямо таки излучали счастья видеть меня. На такой взгляд ведутся самовлюбленные лохи и бабы, если это не одно и то же.

— Откуда лошади? — спросил я.

— Из Лариссы, — ответил купец.

Это македонская столица коневодства. Не лучший вариант, но приемлемый.

— Они дорого стоили, — сказал я. — Значит, и за тебя получим немало.

— За меня заплатят двести солидов, — предложил он.

— А триста? — насмешливо поинтересовался я.

— Я не настолько богат… — начал было купец, потом вздохнул тяжело и изрек смирено: — Ладно, триста.

Я забрал его на марсильяну, поскольку думал, что купец второй по ценности из захваченной добычи. На либурне остался Менно с десятком воинов, чтобы присматривать за призом. После чего мы пошли на веслах против ветра к первой захваченной либурне.

Оказалось, что я зря отнесся пренебрежительно к ее грузу. Везла либурна рулоны шелковой ткани разных цветов, включая пурпурный. Последние, скорее всего, изготовили где-то в Средиземноморье, покрасив белую ткань. Хотя допускаю возможность, что какой-то отчаянный купец отвез пурпурную краску в Китай (не знаю, как он сейчас называется) и на вырученные деньги купил выкрашенные ей ткани и привез в Восточно-Римскую империю или, что скорее всего, в этом процессе участвовали несколько купцов, и каждый наварился на своем этапе.

— Где хозяин груза? — спросил я старого трусливого навклира.

— Там же, — ответил он.

— Где там же?! — злясь на его тупость, гаркнул я.

— На либурне Феофана, — проблеял старик дрожащим голосом.

Этот купец чуть и меня не развел, как лоха. О чем я и сказал ему, вернувшись на марсильяну.

— Ты стоишь не триста, а три тысячи солидов! — объявил ему.

— Столько у меня нет! — очень правдоподобно взмолился он. — Всё вложил в груз!

Верить во второй раз я отказался. В итоге сошлись на двух с половиной тысячах, и только потому, что некогда было торговаться, пора было сматываться отсюда. Скоро здесь будут военные корабли. Наверняка убежавшие от нас галеру уже добрались до них и рассказали о случившемся.

Я повел марсильяну и две захваченные либурны с попутным ветром на юго-юго-восток, в открытое море. Там военные галеры побоятся искать нас. Если ничего не случится, доберемся до Сицилии, потом пойдем вдоль ее берега на запад до Тунисского пролива, который сейчас называют Сицилийским, откуда рукой подать до Карфагена.

61

Еще во время перехода я решил, что заберу трех жеребцов и трех меринов. Первых сделаю племенными, займусь разведением боевых коней, а на вторых буду воевать на суше, если придется. Также возьму по несколько рулонов шелковой ткани. Пора обновить свой гардероб. Да и жене пригодятся. Как судовладельцу, мне полагалась половина добычи, а как навклиру — пять долей в оставшейся половине, поэтому никто не возражал. Остальных лошадей разыграли по жребию, потому что желающих получить их в счет своей доли было много. Как ни странно, любителей шелка не нашлось. Скорее всего, вандалы из моего экипажа просто не знали всех достоинств этой ткани, считали ее придурью богачей. Все рулоны оптом купил Ахирам, когда приехал удостовериться, что к нам в плен попал именно Илиан, как звали бывшего владельца тканей и лошадей. Как я понял, они старые деловые партнеры, и теперь один помогал другому выкарабкаться из беды.

Карфагенский купец соизволил приплыть на лодке и даже подняться на борт марсильяны в первый же день, как только встала на якорь на рейде и гонец сообщил ему о том, что заложник хочет потолковать о выкупе, и слухи о нашей богатой добыче разнеслись по городу. Судя по тому, что первым делом Ахирам внимательно осмотрел мое судно, приплыл не только и не столько ради пленного купца.

— Сколько зерна ты можешь перевезти за раз? — поинтересовался он.

— Почти двести куллей, — ответил я.

Куллей — это римская мера объема, равная двадцати амфорам или чуть более половины кубического метра.

— И как быстро доставишь в Рим? — спросил карфагенский купец.

— Это будет зависеть от ветра. Если попутный, то дня за два, — сообщил я.

— За сколько продашь свое судно? — задал он следующий вопрос.

— Оно не продается, — отрезал я.

Ахирам кивнул молча. Видимо, я подтвердил его догадку.

После чего купец перешел к другому делу:

— Сколько ты хочешь за Илиана?

— Две с половиной тысячи солидов, — ответил я.

Ахирам еле заметно пошевелил пухлыми, синевато-черными губами, что, наверное, обозначало снисходительную улыбку: продешевили.

— Остальное ты с него сдерешь, — тоже улыбнувшись, произнес я.

Затем мы вместе отправились к трофейным либурнам, которые были вытащены носами на берег рядом с торговым портом. Мои подчиненные, выгрузив лошадей, расковывали гребцов, чтобы отпустить их на волю. Этому рады были и бывшие рабы, и бедные животные, которые тяжело перенесли продолжительный переход. На галере не было специальных приспособлений с ремнями, чтобы поддерживать лошадей во время качки. Хорошо, что, добравшись до Сицилии, мы останавливались на ночь, либурны вытаскивались носами на берег и животным давали время попастись.

Ахирам даже не стал осматривать рулоны шелковой ткани. Как догадываюсь, Илиан пообещал выкупить и их. О цене договорились быстро. У карфагенского купца была поразительная способность быстро находить среднее арифметическое между своей и чужой жадностью. От либурн он отказался, зато согласился купить зерно, которое я получу в виде оброка от своих крестьян. При этом Ахирам точно знал, сколько амфор пшеницы обязаны отдать мне крестьяне и сколько оставлю для себя. Видимо, вел дела с предыдущим владельцем имения.

Не успел я распрощаться с купцами, как к либурнам прибыл Кодар. Точнее, остановился он возле лошадей, скубущих редкую траву, недоеденную козами горожан. Особенно ему понравился крупный вороной мерин, рядом с которым его собственный (аланы тоже холостят боевых коней) казался недомерком.

— Воевать на таком — одно удовольствие, не правда ли?! — произнес я, подойдя к Кодару.

— Сколько за него хочешь? — сразу спросил алан.

— Ты за либурнами приехал? — ответил я вопросом на вопрос.

— Да. Гейзериху доложили, что ты захватил две галеры, которые легко переделать в военные. Приказал купить обе, — ответил алан.

— Ты получишь коня в подарок, если договоримся о справедливой цене на либурны, — сделав ударение на слове «справедливой», сказал я.

Кодар намек понял. Особенно его порадовало, что десятина, положенная правителю вандалов, перекрывала затребованную мной цену галер, так что доплачивать не надо было. Гейзерих очень не любит отдавать золотые монеты, зато спокойно относится ко всяким, скажем так, виртуальным обменам. Сказывалось, что он потомок крестьян, которые готовы отдать товарами, отработать, даже если это будет дороже, но не расставаться с деньгами. В итоге мы получили где-то на сотню солидов больше, алан уехал на вороном мерине, а правитель вандалов пополнил свой военно-морской флот.

Перед уходом алан рассказал интересную новость. Гунны под командованием Эллака, старшего сына Атиллы, были разбиты германскими племенами и герулами под командованием гепидского вождя Ардариха, которого я считал глуповатым. Впрочем, в военном деле ум не самое главное, и даже наоборот: чем больше в армии дубов, тем крепче оборона. Эллак погиб во время сражения, уцелевшие гунны отступили в области в нижнем течении Дуная, а их земли в среднем течении реки заняли гепиды.

Я разделил вырученные деньги между членами экипажа марсильяны, которые сочли наш рейд очень удачным. Как сказал мне Менно, еще никто из карфагенских пиратов не захватывал такую ценную добычу. Слухи о ней уже разлетелись по всему королевству, и в ближайшие дни несколько десятков галер отправятся на промысел.

— Пусть и им повезет, — искренне пожелал я, — а мы отдохнем пару недель, пока улажу дела.

— С такими деньжищами мы найдем, чем заниматься все это время! — радостно заявил Менно.

Первым делом я доставил свою часть добычи в загородное имение. Не знаю, что больше понравилось Хильде, лошади или ткани. В первый день она несколько раз посещала конюшню, шлепала по холке жеребцов и меринов, а потом возвращалась в комнату, где были сложены рулоны шелка разного цвета, и прикидывала, что из какого сошьет. Мне показалось, что для дочери мелкого германского вождя боевые кони были более ценным приобретением. У кого есть оружие, у того будут и ткани.

62

В проливе Отранто нас ждала целая флотилия военных галер. Узнав, где именно мы захватили добычу в предыдущий раз, вандальские пираты поплыли туда и нарвались. Как минимум, галер пять стали трофеями римлян, восточных и западных, в кои-то веки объединившихся. Видимо, купцы проспонсировали и тех, и других. На наше счастье, шли мы галсами против ветра, вовремя поняли, что это не купеческий караван, легли на обратный курс и оторвались от преследователей, благо время было к вечеру и долго за нами не гнались. Можно было поискать добычу в другом месте, но меня малехо перемкнуло, решил утереть нос римским военным морякам. Когда стемнело, мы опять легли на обратный курс, пошли к проливу. Мои рулевые уже научились вести судно ночью по компасу, а матросы — быстро и слажено работать с парусами. Шли против ветра короткими галсами, чтобы не вылететь на берег. К рассвету оказались милях в двадцати севернее пролива, примерно на траверзе Бриндизиума, и пошли дальше на север. Если пролив Отранто днем охраняется, поищем добычу в северной части Адриатического моря, где купцы пока непуганые и нет охраны.

Днем мы прошли траверз Дурреса, ныне называемого Диррахием. В двадцатом веке я посещал этот порт на греческом контейнеровозе. Когда отправился погулять по городу, появилось впечатление, что вернулся в детство. Это из-за пятиэтажек, построенных по проекту советских архитекторов. Тогда у меня осталось об Албании раздвоенное впечатление: с одной стороны типичный «совок», с другой — вроде бы и капитализма в достатке; географически это Европа, а такое впечатление, что в Азии, особенно, когда увидишь клубки проводов, протянутых от столба к столбу и от них к домам; толпы цыган, но ведут себя не шумно, не пристают, предлагая купить что-либо или погадать; постоянно попадались мужчины в пиджаках разных оттенков красного цвета — униформе российских «братков», которые сидели на террасах забегаловок, неспешно потягивая кофеек; вроде бы все тихо и спокойно, а везде бетонные доты… Местная кухня не впечатлила. Мне сказали, что в итальянских ресторанах кормят хорошо, но итальянские я буду посещать в Италии, а в Албании пошел в албанский в центре Дурреса. Оказалось, что это та же турецкая кухня с сильной добавкой кукурузы в разных видах, из-за чего кажется, что движется в направлении мексиканской. Вино так себе, ракия такая же, как у соседей, пиво без вкуса и почти без запаха, только цвет правильный. Зато я с удовольствием трескал местные увесистые пирожки с рубленым мясом, или рассольным сыром, или овощами, которые продаются буквально на каждом углу и называются буреки. Обратил внимание, что аборигены раскупают их в прямом смысле слова, как горячие пирожки. К тому же, название почти совпадало с чебуреками, которые готов поедать в непотребных количествах. Обычно я не покупаю еду у уличных торговцев, а тут рискнул, подумав, что выброшу, если не понравится, тем более, что стоили буреки очень дешево. В Албании на все местное цены были низкие, даже в сравнение с Турцией, не говоря уже об Италии и Греции. Наевшись буреков, я пришел к выводу, что в Албании не так уж и плохо отдыхать. Тем более, что и море такое же, как в Италии.

На левом галсе мы приближались к берегу мили на три. Купеческие галеры не попадались, только рыбацкие лодки, которые нас не интересовали. Были видны деревеньки и виллы богачей. Я смотрел на них и вспоминал свою предыдущую эпоху, когда был хозяином такой же по ту сторону моря и на приличном удалении от него.

Мои подчиненные поняли меня неправильно.

— Нападем на них ночью? — спросил Менно. — Там богачи живут, добыча будет хорошей.

— Почему нет?! — решил я. — На следующем левом галсе вернемся к этому же месту в темноте, встанем на якорь у берега и высадим твой отряд. Приготовьтесь.

— Да мы всегда готовы! — бодро ответил вандал.

Первую треть ночи почти полная луна давала столько света, что холмистый берег был виден хорошо, благодаря чему встали на якорь всего кабельтовых в трех от линии прибоя. Я остался на марсильяне с семью матросами, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств быстро сняться и уйти, а все остальные были переправлены на берег двумя ходками на баркасе, рабочей шлюпке и тузике.

Сперва было тихо. Создавалось впечатление, что десант просто растворился в ночи. Потом залаяла одна собака, другая, третья… Затем раздались крики. Несмотря на то, что слышимость была хорошая, будто происходит всё где-то совсем рядом, разобрать слова я не смог. Может, это и к лучшему, а то бы стало жалко тех, кто кричал.

Здесь давно не было ни войн, ни пиратов. Люди расслабились, привыкли чувствовать себя в безопасности. Наверное, у них были какие-то планы на завтра, на следующий месяц и год, но вдруг в их дом среди ночи вламываются грабители, и заканчивается всё хорошее, а порой и сама жизнь. Такая вот непредсказуемость в нынешнюю эпоху. Впрочем, и в двадцать первом веке случалось, что грабители врывались в дом среди ночи, правда, не так часто.

Погрузка началась с наступлением утренних сумерек. К тому времени на берегу у кромки прибоя уже лежали груды всякого барахла, упакованного, как попало, и стояли и сидели пленники. Вещи перевозили на баркасе и перегружали в третий трюм, самый вместительный, а людей — на шлюпке и тузике и отправляли в первый трюм. Я был уверен, что товаров наберем много, а рабов мало. Отдельно привезли сундук, наполненный серебром, в основном посудой, и кожаный мешочек с золотом: перстни, кольца, сережки, браслеты и солиды. Если бы я грабил ночью прохожих на дороге, то добычу можно было бы считать богатой, а для пирата — мелочь пузатая.

Впрочем, не все было так уж и печально. Среди пленников находилась девушка лет тринадцати в порванной спереди тунике из тонкой белой ткани. Даже гримаса страха на узком холеном личике не скрыла красоту. Девушка неловко поднялась по штормтрапу. Порванная туника распахнулась, открыв небольшие, упругие сиськи с темными сосками. Девушка спустилась по трапу на палубу, собрала левой рукой в комок тунику, спрятав свои прелести, и пошлепала маленькими белыми ступнями к первому трюму, вслед за остальными пленниками. По тому, как боязливо переставляла ноги, было понятно, что ходить босиком не приучена.

— Эту в мою каюту, — показав на девушку, приказал я.

Она не сразу поняла, что хочет матрос, выполнявший мой приказ, попробовала увернуться, проскользнуть к первому трюму, но ее грубо толкнули к двери, ведущей в капитанскую каюту. Иногда на дорогу к счастью направляют тумаками и пинками.

Я спустился с полуюта на главную палубу, открыл дверь в свою каюту и сказал девушке на греческом языке:

— Заходи.

В каюте было темновато, лишь масляный светильник, подвешенный к подволоку над столом, медленно покачивался и источал жиденький желтоватый свет и горьковатый запах сгоревшего оливкового масла. Я показал девушке, чтобы села за стол, а сам достал из рундука шерстяное одеяло, которым не пользовался с весны, накинул его на узкие плечи, которые тряслись то ли от холода, то ли от страха. Ключицы у нее были тоненькие и теплые. Меня пробило острое чувство жалости и, наверное, инстинктивное желание защитить, уберечь от бед, как будто не я был их причиной. Я налил из серебряного кувшина в серебряный кубок неразбавленное красное вино, поставил перед девушкой. Затем придвинул к ней блюдо с финиками.

— Выпей, поешь и пореви, — предложил я. — Захочешь спать, ложись на кровать. Я вернусь не скоро.

Она сидела за столом скукоженная, напоминая воробышка под дождем, и не шевелилась. Взгляд был направлен на кубок с вином, но, уверен, не видела его. Ладно, пусть сама страдает, для этого и рождена. Все равно ведь, рано или поздно, ей пришлось бы покинуть родительский дом и оказаться в постели малознакомого или вовсе незнакомого мужчины, которого ее родители сочли бы достойной парой. Любовь вне брака пока еще не придумали. Предки трубадуров только начали перебираться из леса в города.

63

День мы дрейфовали примерно посередине Адриатического моря, где нас никто не побеспокоил. Десант отоспался, приготовился к следующей вылазке. На этот раз мы посетили владения Западной Римской империи. Как ни странно, добычи там было меньше. Мой тесть Флавий Константин рассказывал как-то во время совместной трапезы, что богачи начали перебираться в Восточную Римскую империю, потому что там ситуация стабильнее, несмотря на нападения гуннов. Мне кажется, главная ценность денег — это возможность перемешаться в зоны наибольшего комфорта. На планете всегда где-нибудь приятная погода во всех смыслах слова.

Барахла набрали мало, зато пленных было столько, что заполнили первый, второй, часть третьего трюма, и на главной палубе места свободного не найдешь. Я решил не жадничать, повел марсильяну в Карфаген. Пролив Отранто проскочили ночью, когда там было пусто. На рассвете, убедившись, что находимся вдали от берегов и северо-западный ветер подгоняет нас в нужном направлении, я пошел отдыхать.

Лаодика, моя новая наложница, уже не спала. Не знаю, есть ли птицы, которые просыпаются раньше жаворонков, так вот она одна из них. При этом засыпает вместе со мной, то есть поздно. Правда, спит днем пару часов. Я бы в таком режиме давно загнулся, а она всегда полна энергии и радостного отношения к жизни, хотя и пореветь не прочь. Вчерашние печали позабыты, по крайней мере, при мне. Для женщины ведь главное — не остаться одной, чтобы в ее жизни был мужчина, чтобы было, на ком повиснуть, кому мозг выедать. Дальше включается женский основной инстинкт — инстинкт продолжения рода, и всё остальное отодвигается на задний план, на моменты, когда жизнь будет так хороша, что не из-за чего пореветь. Вот тогда и припомнится прошлое.

Я неспешно разделся, спиной чувствуя взгляд Лаодики. Давно не был, как под микроскопом. Для нее это вопрос выживания, поэтому надо быстро определить мои сильные и слабые места и зацепиться за них. Видимо, я не самый плохой вариант. Если не получится со мной, следующего может не быть вовсе или достанется какому-нибудь моральному уроду. Задача не из легких даже для опытной женщины. Я не говорю Лаодике, что уже зацепилась, заняла свободную нишу, образовавшуюся в связи с беременностью Хильды. Пусть потренируется. Жизнь долгая, всё может пригодиться.

В тусклом свете от больше коптящего, чем горящего, фитиля масляной лампы лицо Лаодики прямо таки излучает радость видеть меня. Вполне возможно, что это чувство искренне. Всё-таки она кончает со мной, а это для женщины много значит. Лаодика взвизгивает со смешком, когда прикасаюсь холодными руками к ее теплому телу.

— Давай погрею их, — предлагает она, берет обе мои ладони своими маленькими, начинает дуть на них.

Вспоминаю, что у коровы выдыхаемый воздух пахнет молоком, и пытаюсь понять, чем у Лаодики. Скорее всего, сексом. Она прижимает мои ладони к своим губам, целует. Я понимаю это, как сигнал, что пора начинать. Моя правая ладонь скользит по густым пушистым волосам на лобке, протискивается между теплых бедер. Лаодика раздвигает их шире, давая мне завести ее. Стонем жалобно, словно делаю больно. Подо мной вертится немного, располагаясь поудобнее, после чего отдается процессу самозабвенно и начинает стонать более низко и легонько царапать мою спину коготками.

Закончив, я ложусь возле переборки, а Лаодика льнет ко мне, радостно хихикая и что-то бормоча. Я не разбираю слова, только тон — сплошной позитив, мёд медовый. Мне тоже хорошо с ней. Лучше, чем в последнее время с Хильдой, которая исправно выполняла супружеские обязанности, но как-то без огонька. Да и меня беременные женщины не шибко возбуждают. Всё время такое чувство, что это секс «Два плюс подглядывающий».

Работал со мной старший механик-француз. Мы с ним любили вечером сесть на шлюпочной палубе и распить бутылочку сухого вина под разговор о всякой всячине. Однажды он рассказал, как в отпуске познакомился с парижанкой, которая любила заниматься сексом в Булонском лесу. По ночам там рабочее место проституток обоего пола, включая промежуточные транс-варианты, но заглядывают и парочки, у которых нет денег на гостиницу или желающие острых ощущений. Еще там много онанистов, которые по несколько человек окружают такие парочки, и каждый занимается своим. Подружка механика в хорошо освещенном месте становилась в коленно-локтевую позу и во время процесса любовалась теми, кто дрочил, любуясь тем, как ее дерут.

Разбудил меня стук в дверь каюты:

— Корабль! Большой!

Я не сразу понял, зачем меня разбудили. Откуда в открытом море корабль?! Был искренне уверен, что, кроме моей марсильяны, там никто не шляется.

Оказалось, что сильно ошибался. Это был не просто большой корабль. Если пропорции перенести в двадцать первый век, то это был бы супертанкер класса ULCC (Ultra Large Crude Carrier) дедвейтом более триста двадцати тысяч тонн. Римский был длиной пятьдесят пять метров, шириной пятнадцать, осадкой семь и надводным бортом восемь. Дедвейт, как позже я подсчитал, составлял тысячу триста тонн. Главная мачта несла прямой парус, над которым были два треугольных топселя. В носовой части находилась короткая, наклоненная, дополнительная мачта, которая несла артемон. Благодаря парусам, корабль в полветра перемещался со скоростью узла два. Управлялся с помощью двух длинных рулевых весел с широкими лопастями, опущенные с кринолинов по одному с каждого борта. Работало на них по два человека. В кормовой части было что-то типа надстройки. Зерновозы сейчас называют корбитами.

Я знал, что еще с тех времен, когда я был перегрином Римской империи, «круглые» корабли шли из Александрии строго на север, до острова Кипр, визуально «уцепившись» за который, поворачивали на запад, на острова Родос и Крит, после чего к Мессинскому проливу, отделяющий Апеннины от Сицилии и дальше на порты западного побережья полуострова, в основном в Остию, через которую снабжается Рим, или вдоль Балканского полуострова на порты восточного побережья. За летнюю навигацию делали в среднем пару рейсов. Мессина сейчас под контролем вандалов, и я был уверен, что «круглые» суда ходят только на порты Адриатики. Может быть, судовладелец договорился с моими нынешними согражданами.

Само собой, мы взяли его на абордаж. Хозяин корбита настолько был уверен, что пираты не нападут или, даже если нападут, с нынешних галер на такой высокий надводный борт не заберутся, что сэкономил на охране. Их было всего пять человек, которые, как догадываюсь, выполняли свои обязанности только в порту, отгоняя мелких воришек. Еще было одиннадцать матросов, навклир и его помощник. После того, как один из охранников решил перерубить трос «кошки», зацепившейся за планширь, и получил от меня стрелу в грудь, остальные члены экипажа решили не подставляться, попрятались, кто где смог. Мои люди потом долго их выковыривали.

Кроме груза и хозяйских шестнадцати солидов у навклира, ничего ценного на судне не было. Я объявил экипажу приза, что по прибытии в Карфаген будут отпущены на свободу, чтобы без принуждения выполняли свои обязанности. После чего на корабль были переправлены несколько десятков пленников, благодаря чему стало возможно без проблем перемещаться по главной палубе марсильяны. Мы легли на курс зюйд-зюйд-вест, ветер норд-ост стал попутным, и захваченный корабль понесся к новому порту назначения самым полным ходом — узлов пять. На марсильяне пришлось опустить паруса на грот-мачте и бизани и взять рифы на фоке, чтобы не обгонять его.

64

Я не сомневался, кто именно купит у нас корбит вместе с грузом, поэтому сразу по прибытию на рейд Карфагена послал гонца к Ахираму. Пока ждали его, к призу приплыла целая флотилия лодок с желающими вблизи посмотреть на такого монстра. Я даже разрешил некоторым подняться на борт и пройтись по главной палубе. Самый богатый карфагенский купец тоже был удивлен, из-за чего даже не стал обстукивать борта, что обычно делал перед покупкой судна. Как он мне сказал, делает так потому, что на слух умеет определять, насколько крепка древесина обшивки. Может, потому не стал обстукивать, что у корбита обшивка была из очень толстых досок, и навыки, годные для галер, тут бы не сработали. И я впервые видел Ахирама задумавшимся, когда начали разговор о цене корабля. О зерне договорились быстро, потому что я сразу согласился на крупнооптовую карфагенскую цену в этом году, равную полутора солидам за куллей, зато за корбит торговались долго. В итоге сошлись на полутора солидах за каждые два куллея грузоподъемности, которые были чуть более тонны. Купец был уверен, что уложится в полторы тысячи солидов за корабль и три за груз, и выдал две тысячи авансом, а я прикинул кубатуру трюма и подсчитал, что получу намного больше. Через две недели, когда груз под охраной моих людей был доставлен в Остию, выяснилось, что заплатить нам за корбит надо тысячу восемьсот семьдесят пять солидов, за пшеницу три семьсот пятьдесят. Десять процентов ушло Гейхериху, а из остального половина, как навклиру-судовладельцу, плюс пять долей, как навклиру-капитану, достались мне. Из добычи я взял золото, серебро и двенадцать рабов, одну половину которых отправил в имение, а вторую оставил обслугой в городском доме.

Пока корабль ходил в Остию и обратно, я оставался в Карфагене, занимался городским домом. К тому времени основные ремонтные работы были уже выполнены, оставалась косметическая отделка. Поскольку денег у меня стало слишком много, украсил дом в духе местных нуворишей. Лаодике очень понравилось. Как оказалось, я богаче ее родителей, поэтому согласна жить со мной, даже в роли младшей жены, как она величала свой статус наложницы. Само собой, Хильде донесли об этом. Жена отнеслась спокойно. У ее отца тоже были наложницы. Вождю, богатому человеку да и просто хорошему воину положено иметь несколько женщин. Это нищеброду и трусу незачем плодиться.

После возвращения корабля и окончательного расчета, я занялся вкладыванием денег, чтобы работали, приносили доход. С удовольствием прикупил бы еще одно имение, но, как рассказал мне Ахирам, делать это можно было только с разрешения Гейзериха, получить которое было трудно. Предводитель вандалов предпочитал раздавать землю воинам, а не продавать торгашам. Зато можно было свободно вкладываться в городскую недвижимость, что я и сделал, купив два четырехэтажных многоквартирных дома. Заниматься ими назначил одного из своих рабов, который умел считать и писать.

Корабль привез и важную новость. Западно-римский император Валентиан Третий избавился от коварного Флавия Аэция, приказав евнуху убить его во время доклада о сборе налогов. Видимо, достал своими требованиями выдать за его сына младшую дочь императора Плацидию, которой к тому времени исполнилось двенадцать лет. После смерти Атиллы и поражения гуннов от германцев бояться римского полководца перестали. Без кочевников Флавий Аэций был ноль, что и доказал евнух.

Это известие изменило мои планы. Я собирался отправиться в очередной рейд, когда ко мне домой наведался Кодар с приглашением к Гейзериху. Именно так в устах алана прозвучал приказ правителя вандалов. Принимали меня в том же кабинете, что и прошлый раз, только при разговоре, кроме раба, присутствовал наследник престола Гунерих, который стоял сбоку от стола даже после того, как я сел напротив Гейзериха по жесту последнего. Раб поставил передо мной такой же серебряный кубок с крышкой, как у отца и сына, налил в него белого вина. Правитель вандалов салютнул своим и выпил. Я сделал то же самое. Гунерих не стал пить. Наследник делал вид, что не смотрит на меня, но я чувствовал, что меня тщательно изучают, хотя и не так глубоко и, я бы сказал, структурно, как Лаодика в первые дни, но в данном случае я от них зависел, а не наоборот. Не понравлюсь, пошлют к черту, забрав всё, что дали раньше.

— О добыче, захваченной тобой на море, ходят легенды, — поставив кубок на стол осторожно, словно тот наполнен до краев, сказал Гейзерих.

— Хотел бы я быть настолько богатым, как обо мне говорят! — произнес я шутливо.

— Я тоже, — серьезно молвил предводитель вандалов, выдержал продолжительную паузу и заговорил о деле: — Мне сказали, что у тебя быстроходный и надежный корабль. Надо быстро и незаметно доставить моего сына на Сардинию и Корсику. Он должен там встретиться тайно кое с кем. Сможешь обеспечить его безопасность?

— Да, если он будет прислушиваться к моим советам, — ответил я так, словно того, о ком говорим, не было в комнате.

Гейзерих посмотрел на Гунериха. Сын ничего не сказал и не пошевелился, даже не моргнул, но отец понял его.

— Договорились, — объявил предводитель вандалов. — Отплываете утром.

Я собирался на следующий день съездить в имение. Пришлось отправить раба с сообщением, что отправляюсь в рейс по приказу Гейзериха. У Хильды, истинной дочери германского народа, в крови беспрекословное подчинение командиру, вождю.

65

Гунерих оказался истинным сыном своего отца — таким же замкнутым, неразговорчивым и недоверчивым. Прибыв на марсильяну, он первым делом отказался поселиться в моей каюте, за что, признаюсь честно, я был благодарен. Моя берлога была слишком мала для двух… страдающих манией величия. Каюту Радомира даже не стал предлагать, потому что в два раза меньше моей. Вместе с тремя десятками головорезов, сопровождавших его, наследник престола разместился в носовой части судна — на главной палубе за фок-мачтой и на полубаке после того, как были выбраны и закреплены по-походному якоря. К мачте привязали накрепко пять сундучков, которые, судя по тому, с каким трудом их поднимали и несли по два человека, были наполнены золотыми монетами. Возле этого богатства постоянно дежурили несколько человек из свиты и сперва никому не позволяли к ним приблизиться. Потом я объяснил Гунериху, что это мешает матросам работать с парусами и что украсть несколько монет и удрать с судна, конечно, можно, однако мои люди не настолько безрассудны, потому что в пиратских рейдах добывают прилично, не бедствуют.

Сперва мы подошли к Сардинии западнее Каралиса, легли там в дрейф. Два человека из свиты Гунериха, черноволосые и смуглокожие, не вандалы или аланы, скорее всего, выходцы с этого острова, были высажены на берег налегке. Из оружия имели только кинжалы. Вернулись на следующий день к вечеру, о чем-то пошептались с наследником престола и вместе с ним, большей частью свиты и двумя сундучками опять отправились на берег. Видимо, их ждали в прибережном лесу, потому что отсутствовали не больше часа. Назад вернулись без сундучков. Не трудно было догадаться, что вандалы проплатили захват острова. Точнее, жители Сардинии согласились сдаться без боя, а золото — это так, чтобы не казаться совсем уж трусами.

На островах и других изолированных территориях, где опасностей нет совсем или очень мало, у всех стадных животных, включая человека, устанавливается матриархат. У животных явный — вожаком становится самка, у людей может быть скрытый, как в будущем в той же Британии, где, вроде бы, будет править премьер-министр, частенько похожий на клоуна, потому что на самом деле он марионетка, а за нити паутины дергает засевшая в тени королева. Если в мужской коллектив вход свободен, но надо постоянно доказывать, что достоин в нем оставаться, иначе сразу вылетишь, то в женский жестко регламентирован, особенно в верхнюю часть его, но выгонят тебя, только если совсем уж выродком окажешься, что, опять же, легко проследить на примере отмороженных и свихнувшихся английских лордов и членов королевской семьи. Бабы любят интриговать и скандалить, но не любят терять своих детей, поэтому предпочитают воевать чужими руками. Если не находят «янки», готовых погибать за них, а противник сильнее, ложатся под него, поломавшись для приличия. Уверен, что именно это и произошло сейчас на Сардинии. Местные паучихи обсосали ситуацию и пришли к выводу, что Западная Римская империя одряхлела, а вандалы молоды и сильны, так что пора менять покровителя. Мужчинам своим, чтобы не комплексовали, вобьют в головы, что это не позорная сдача, а выгодная сделка.

По возвращению с берега Гунерих был настолько доволен, что соизволил лично распорядиться:

— Плывем дальше, навклир.

Следующей нашей целью был пустынный берег юго-западнее города Туррис, расположенного на северной оконечности острова. Где-то здесь через пятнадцать с половиной веков будет заповедник для миллионеров. Пока что богачи предпочитают жить в других местах, поближе к столице империи. На Сардинии обитает в основном беднота. Маленькие деревни в десять-пятнадцать дворов даже не огорожены.

Мы опять высадили на берег двух человек и остались дрейфовать милях в трех от него. Для октября дни были очень теплые, солнечные, вода в море чистейшая, поэтому я постоянно купался, удивляя вандалов умением красиво нырять с планширя, входя в воду головой вниз, а не ногами, как члены моего экипажа, и плавать разными стилями быстро и долго.

Посланцы не вернулись ни на следующий день, ни на третий. На четвертый день к марсильяне приплыл на маленькой лодочке абориген — худой старик с загорелым до черноты, морщинистым лицом. Судя по тому, как хорошо греб и ловко разворачивал свою посудину, явно был рыбаком.

Остановившись на удалении метров тридцать, он крикнул:

— Мне пообещали солид, если передам сообщение! Будете платить?

— Да, подплывай! — крикнул в ответ один из людей Гунериха.

Рыбак приблизился к борту и замер, глядя вверх, пока в его лодочку, тихо булькнув в воде на дне ее, не упала золотая монета. Старик достал солид, потер о старый, дырявый в нескольких местах хитон на бедре, после чего полюбовался тем, как золото блестит на солнце. Не удивлюсь, если узнаю, что рыбак держал в руке золотую монету первый раз в жизни и что годовой доход его намного меньше.

— Мой младший сын женился на девице из деревни возле Турриса, живет теперь там, — начал он издалека. — Тоже рыбачит, но вместе с тестем. У того своих три сына было. Два утонули во время шторма, а третий не захотел быть рыбаком, пошел в стражники. Он парень высокий и сильный, взяли его. Позавчера он охранял схваченного лазутчика вандальского. Два их было. Один погиб, а второго живым взяли, собираются отправить в Рим. Он и предложил солид, если сообщим вам об этом, и еще вот столько, — рыбак показал растопыренные пальцы двух рук, — если поможем сбежать. Тот рассказал моему сыну, который пришел вчера вечером ко мне. Если надо, он сведет вас с шурином, но не бесплатно, тоже за солид.

— Подожди, отведешь нас к сыну, — сказал на этот раз сам Гунерих, после чего подошел ко мне и потребовал: — Надо отвезти меня и моих людей на берег.

Я предположил, что в Туррисе произошел сбой: местные паучихи неправильно оценили ситуацию и приняли неверное решение расправиться с посланцами вандалов, а затем поняли ошибку и решили отыграть назад. При этом они точно знали, что приплыли посланцы на марсильяне и где она находится. Но мог быть и второй вариант, хотя и менее вероятный: решили отыграть те, кто взял первые два сундучка, и собрались выманить на берег и захватить Гунериха, за которого им спишут все грехи.

— Тебе нельзя на берег. Вполне возможно, что это западня, что тебя там ждет большой отряд, — возразил я.

Наследник престола молча перевел взгляд на рыбака, потом опять на меня.

— Старик слишком глуп; скорее всего, используется втемную, — продолжил я.

— Я должен выручить своего человека, — твердо произнес Гунерих.

— Для этого тебе не обязательно оправляться на берег самому. Подождешь на судне, пока я это сделаю, — так же твердо сказал я.

— Ты?! — удивился он.

— Без тебя мне лучше не возвращаться в Карфагене, а у меня там всё только наладилось, не хотелось бы потерять. К тому же, имею кое-какой опыт в таких делах, — объяснил я и добавил: — Если не вернусь, тогда поступай, как сочтешь нужным.

После продолжительной паузы Гунерих предложил:

— Можешь взять всех моих людей, кроме двух человек.

— Не надо, с такой толпой обязательно попадусь! — усмехнувшись, отказался я.

Если аборигены действуют по первому варианту, то больших проблем с освобождением пленника не будет. Если второй, то всего вандальского отряда не хватит, а маленькой группой будет легче ускользнуть.

— Возьму Менно и трех твоих людей, — решил я. — Выбери самых рассудительных, спокойных. Пусть оденутся во все темное. Пойдем налегке, без доспехов и щитов. Из оружия только короткая спата и нож. Дай каждому из них по полсотни солидов. Вдруг потребуется кого-нибудь подкупить?

Гунерих молча кивнул и пошел в носовую часть марсильяны, к своим людям.

Я приказал Менно собираться в дорогу, Радомиру — приготовить две «кошки» с крепкими линями длиной метров двадцать и запас еды на пять человек на три дня, а навклиру Евсению выдал инструкцию на тот случай, если не вернусь. Кстати, все члены экипажа, набранные в Фессалониках, после удачных пиратских рейдов перестали ныть, что пора вернуться домой, начали прикидывать, как бы переправить семьи в Карфаген.

После чего я отправился в свою каюту, где переоделся в черную шелковую рубаху с длинными рукавами, которую обычно надеваю под доспех, и кожаные штаны, переобулся в полусапожки с толстой кожаной подошвой, в которых хожу практически бесшумно, и взял с собой шерстяную вязаную шапку, которую поддеваю под шлем. На поясной ремень повесил острый нож в кожаных ножнах. С помощью ремней портупеи закрепил саблю на спине так, чтобы рукоятка была над правым плечом, а сагайдак с луком и тремя десятками стрел выглядывали над левым плечом. Когда я в таком виде вышел из каюты, Гунериха, у которого наверняка были большие сомнения на счет моих способностей, малехо попустило.

66

Ночи на Сардинии теплые и тихие. Изредка было слышно, как в деревне, которая от нас километрах в трех, лает собака, причем одна и та же. Есть такие тревожные типы и среди животных, и среди людей.

Мы прячемся в лесу неподалеку от Турриса. Сын рыбака привел нас сюда, после чего сходил за своим шурином, который, действительно, оказался рослым по местным меркам, где-то под метр семьдесят. Получив аванс в пять солидов, парень рассказал нам, что вандальского лазутчика держат в главной башне, самой большой и крепкой, которая защищает город со стороны гор, где трудно вырубить ров в очень твердом камне. Завтра наш пособник заступает в ночь. Будет дежурить на верхней площадке башни. Сам туда попросится, потому что никто не любит торчать на открытом воздухе, особенно в ветреную или дождливую погоду. Он спустит нам веревку со стены левее башни. Мы проберемся в город, освободим пленника, после чего произведем окончательный расчет. Как он будет оправдываться и куда денет веревку и деньги, промолчал. Это еще больше убедило меня, что парень выполняет приказы старших товарищей.

Девятиметровая прямоугольная башня вдвое выше стен, примыкающих к ней. Остальные башни круглые и ниже метра на три. Сложены все из вулканического туфа, которого здесь валом, мы проходили мимо одного из карьеров, сейчас пустовавшего. От того места, где мы спрятались, до нужной нам башни километров пять. Плюс по лесу попетлять, пока выберешься на дорогу, ведущую к ней. Сын рыбака завел нас на поляну, заросшую маквисом. По его словам здесь нас точно никто не найдет. Я даже не засмеялся, услышав его слова.

Менно, который сидит на теплом валуне рядом со мной, напрягается каждый раз, услышав собачий лай.

— Не нравятся мне эти сардинцы. Давай уйдем дальше в лес, — предлагает он.

— Зачем? — спрашиваю я. — Местные знают его лучше нас, найдут быстро.

— Если будут искать, — возражает вандал. — Как бы на нас случайно кто-нибудь не наткнулся.

— Случайно не застукают, — говорю я. — Крестьяне из ближних деревень оповещены, что мы прячемся в лесу, поэтому никто сюда не придет.

— Откуда ты знаешь?! — удивленно спрашивает Менно.

— Это сельская местность. Если ты никого не видел, это не значит, что за тобой не следили. Здесь пернуть нельзя без свидетелей, а уж проскользнуть незаметно, особенно днем, невозможно, — объяснил я. — Крестьяне видели, что мы, хоть и чужаки, идем с местным. Куда и зачем — не их дело. Меньше будут знать, дольше проживут.

— Он правильно говорит, — поддержал меня один из вандалов из свиты Гунериха. — Я вырос в деревне. У нас всё так же.

— Тем более, что скоро зайдет луна, и мы пойдем к башне, — продолжил я.

— Зачем? — спрашивает Менно.

— А зачем мы сюда пришли?! — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Так договорились на завтрашнюю ночь, — напоминает он.

— Именно поэтому пойдем сегодня, — сказал я.

— Понятно, — после паузы произносит он, но по тону не трудно догадаться, что ничего ему не понятно.

Туф, из которого сложены крепостные стены, накопив за день тепло, теперь, казалось, с неохотой отдавал его. Плохо отесанные камни в бороздах и дырках, как хороший сыр. Зато ноги реже соскальзывают. Кожаные подошвы моих бесшумных полусапожек не предназначены для лазания по стенам.

Просвет между зубцами достаточно широкий, чтобы протиснуться боком. Я замираю между ними, напрягаю слух до предела. Тихо, если не считать стук моего сердца, которое колотится от страха. Стражник на башне мог услышать звон «кошки», зацепившейся за стену между зубцами, подкрасться незаметно и одним ударом меча сделать меня на голову короче или добавить совершенно не нужную дырку в моем теле. Тихо спускаюсь на сторожевой ход, после чего трижды дергаю веревку: следующий. Вторым поднимается Менно, за ним — два вандала из свиты наследника. Третий на всякий случай останется внизу. Я всё еще не исключаю вариант засады. Лучше переоценить врагов, чем недооценить.

Один вандал остается возле веревки, а второй и Менно идут со мной в башню. По пути нам попадается куча булыжников, довольно увесистых и обточенных морской водой. Я беру один и показываю своим соратникам, чтобы сделали так же. Сперва попробуем без кровопролития, хотя туррисцы заслужили наказание.

На верхнюю площадку башни вела деревянная лестница, прикрепленная к стене. Она тихо поскрипывала под тяжестью моего тела. На этот раз я не боялся, что меня услышат. Часовой, надеюсь, подумает, что лезет кто-то из его наряда, а когда поймет, что ошибся, будет поздно. К счастью, он не услышал и не понял, потому что спал на посту. Для этого под внешней стенкой была навалена солома.

Если бить лежащего человека сверху вниз, можно убить или сделать идиотом. Впрочем, удар в висок тоже опасен. Я достал из-за пазухи заготовленный булыжник и постарался не переборщить. Часовой глухо мыкнул, дернулся и затих. Я связал его ментовской «ласточкой» — ноги к рукам за спиной — и засунул ему в рот часть его туники. Пусть проникнется всей глубиной своего аморального поступка. Уверен, что с сегодняшнего дня, если выживет, будет на посту бдить, как положено.

На ярус, который ниже сторожевого хода, вела наклонная деревянная лестница. Там хранились пучки стрел и пустые бочки, наверное, для воды, которую будут в котлах доводить до кипения и лить на головы врагам во время штурма, если таковой случится. Насколько я знаю, сардинцы или, как они себя называют, сардосы, не воевали уже несколько веков, с тех пор, как попали под власть римлян.

На следующем ярусе, первом от земли, лестница была каменная, шириной с полметра и располагалась вдоль стены. Люк не был закрыт, поэтому я первым делом заглянул туда. При тусклом свете масляной лампы, стоявшей на столе за глиняным кувшином, я разглядел, двух охранников, спавших на нарах, поставленных возле стены, а третий — сидя за столом, положив голову на сложенные руки. Я жестами показал вандалам, кто какого берет, после чего мы тихо спустились по лестнице.

Мне достался тот, что за столом. Я тюкнул его булыжником в висок. Стражник громко вскрикнул и сразу затих. Тут же начал связывать его «ласточкой». Мои помощники не умеют так, следят за мной с интересом.

— Чего с ними возиться?! Давай убьем их, — предложил Менно.

— Не надо, чтобы между нами и местными была кровь, иначе будет труднее договориться с ними, — отказал я. — Лучше проверь, куда ведут двери.

На этом ярусе имелись две двери. Одна, скорее всего, ведет на улицу, а вторая — в тюрьму. Если это не так, у нас будут проблемы. Не вытащим пленника сегодня, живым его не получим.

Менно открыл ближнюю дверь и сразу закрыл ее, воскликнув с отвращением:

— Фу, вонища!

— Вторую не открывай, она на улицу ведет, — сказал я, перейдя к следующему вырубленному стражнику.

Когда закончил с третьим, подошел к двери, за которой была вонища. Вниз шла вдоль стены узкая каменная лестница длиной метра три и без перил.

Я приказал вандалу из свиты:

— Бери светильник, спускайся по лестнице и ищи своего человека. На всякий случай приготовь оружие и остановись с краю, вглубь не заходи.

Он начал спускаться, подсвечивая себе масляным светильником, а мы с Менно остались возле двери. Если нужного человека не найдем здесь или где-нибудь поблизости, выпустим всех. Пусть аборигены подумают, что освободил заключенных кто-то из своих.

— Барлам! — послышался внизу голос вандала. — Барлам!

Я не сразу догадался, что это имя пленника, скорее всего, сардинское, почему-то был уверен, что он имеет германское, хотя выглядел, как истинный римлянин.

— Я здесь! — послышался радостный голос из глубины камеры.

У меня сразу отлегло от сердца. Если бы, запоров уговор с шурином, не нашли пленника, мой статус резко бы пошел вниз. Меня бы, конечно, не казнили, но перестали бы считать человеком, которому можно доверить ответственное задание.

Свет масляной лампы стал ярче, потому что вандал повернулся к нам лицом и пошел вверх по лестнице. Пленник самостоятельно шел за ним. У меня было предположение, что его во время пыток сильно искалечили, поэтому и взял на операцию трех вандалов, чтобы вместе с Менно тащили его. Иначе бы мы вдвоем справились.

Поднявшись по лестнице, бывший пленник увидел кувшин на столе и первым делом схватил его и выдул всё содержимое — литра полтора дрянного вина, разбавленного водой. Выглядел он нормально, если не считать разбитую губу и свежий синяк под глазом.

— Поешь по пути, у нас собой много еды, — сказал я.

— Больше пить хотел. Там мне остатки отдавали, когда все напьются. Они друг друга знают, а я чужак, — рассказал он.

К морю напротив того места, где дрейфовала марсильяна, мы вышли в утренние сумерки. Менно, заложив два пальца в рот, громко и продолжительно свистнул три раза. Я так и не научился свистеть с помощью пальцев, о чем иногда жалею. Ему трижды ответили. Примерно через полчаса к берегу подошла рабочая шлюпка и забрала нас.

67

Я был уверен, что Гейзерих наградит меня за блестяще проведенную операцию. То ли я переоценил его щедрость, точнее, недооценил его жадность, то ли провалили задание, с которым был послан наследник, но мне даже спасибо не сказали. Я решил, что был второй вариант, и посоветовал самому себе больше не лезть в такие дела, пусть сами расхлебывают. Еще предполагал, что через несколько дней на Сардинию оправится большой десант, который без особых проблем за пару недель захватит весь остров. Ошибся и с этим.

Я подождал месяц, увидел, что все военные галеры уже разоружены и поставлены в ангары, после чего и сам пошел к коменданту военной гавани. Это был, как я его назвал, алан полусонный. Он сидел на низенькой табуреточке под навесом на крыльце, ведущем в, так сказать, его рабочий кабинет, но вид был такой, словно проснулся несколько секунд назад и, если я не успею, опять заснет быстро и надолго. Зуб даю, что, как и почти все кочевники, он не умеет плавать и боится воды. Я уже не говорю о знаниях в вопросах кораблестроения и мореплавания. Видимо, получил должность от обратного, в наказание за что-то, скорее всего, за сон на посту.

— У тебя пустуют несколько ангаров. Я бы хотел арендовать два для своего корабля, — обратился я к нему. — Кто решает этот вопрос — ты или к Гейзериху идти?

— Занимай, какие хочешь, — дружелюбно разрешил алан.

— Сколько это будет стоить до лета? — спросил я.

Сейчас всего два времени года. Здесь лето длиннее зимы, севернее — наоборот.

— С тебя нисколько, ты свой, — отмахнулся он.

— Пришлю тебе бочонок хорошего вина, — сказал я на прощанье.

— Это можно, — молвил алан, стремительно погружаясь в сон.

Через неделю марсильяна с помощью четырех пар волов и полусотни человек была вытащена на стапель и закреплена кильблоками, изготовленными к тому времени по моему заказу. Паруса, канаты, якоря и прочее шкиперское имущество сложили на складах, которые были частью каждого стапеля. Днище марсильяны изрядно обросло бородой из водорослей и бородавками из ракушек. Через три дня, когда подсохли, их счистили железными скребками, опять-таки изготовленными по моему заказу. Гнилых и поломанных досок не обнаружил. Конопатить и смолить будем перед спуском на воду, а пока пусть сохнут.

Зиму провел в переездах из Карфагена в имение и обратно, причем в городе проводил больше времени. Хильде было не до меня. В то время, когда я помогал обработать Сардинию, она родила сына, получившего имя Сигберт (Яркая победа), как у ее отца. Роды были тяжелыми, чуть не умерла. Потом долго выздоравливала, но при этом кормила ребенка грудью, хотя я предлагал завести кормилицу. Германцы не понимают, как можно отдать ребенка чужому человеку. Разве что в случае смерти матери доверить его родственнице. Мне показалось, что Хильда была даже рада появлению Лаодики. Кто-то ведь должен заботиться обо мне, пока она болеет. К тому же, она первая родила мальчика. Значит, ее сын будет после меня старшим в роде. Остальные мои дети, ее и Лаодики, будут подчиняться ему. Это главное. А многоженство у ее соплеменников, даже после крещения, в порядке вещей. Практичная германская женщина не требует от мужа невозможного — чтобы был кобель, но не сукин сын.

Со второй половины марта я начал готовить марсильяну к очередной навигации. К работе приступил почти весь старый экипаж. Некоторые за зиму успели смотаться в Фессалоники и вернуться с семьями, поэтому с большим рвением с утра до вечера конопатили днище, готовя его к смолению. На обустройство на новом месте надо много денег и желательно побыстрее.

В конце месяца пришло известие, что шестнадцатого марта в Риме по приказу Флавия Петрония Максима двумя скифами (видимо, наемниками из кочевников, но не понятно, кем именно — гуннами, аланами, аркацирами или какой-то другой народности), служившими раньше под командованием Флавия Аэция, Оптилой и Траустилой был убит император Валентиан Третий. По одной версии это была месть за изнасилование жены Флавия Максима, которая годилась в матери тридцатипятилетнему императору, по другой, как мне кажется, более вероятной, за отказ назначить на должность, которую раньше занимал Флавий Аэций. Как бы там ни было, в Западной Римской империи началась борьба за трон. Кандидатов было трое: подстрекатель убийц Валентиана Третьего, за которым стоял римский сенат; Флавий Юлий Валерий Майориан, командовавший армией после смерти Флавия Аэция и поддерживаемый овдовевшей императрицей; и Флавий Максимиан, сын разбогатевшего египетского купца, бывший начальником стражи у Флавия Аэция, за которым стояла часть армии и немалые деньги отца.

Когда эти новости добрались до нас, наверное, у Западной Римской империи был уже новый правитель, но мы этого не знали. Поэтому Гейзерих приказал на всякий случай готовить флот к походу. В военной гавани, раньше практически пустовавшей, если не считать охрану и мой экипаж, подновлявший марсильяну, вдруг закипела работа на всех стапелях. Вандалы, припухшие от зимней спячки, безделья, с энтузиазмом вводили в строй свои галеры.

Мои люди, закончив конопатить судно, принялись его смолить. Точнее, смолили их соседи свои галеры, а подводную часть марсильяны покрывали составами, позаимствованным мной из британского флота начала девятнадцатого века. Сперва корпус покрыли горячим раствором смолы, скипидара и льняного масла. Он защищает от гниения и червей-древоточцев. Затем был более густой и вонючий, зеленоватый раствор из растопленного, китового жира, серы, медного купороса, дегтя и смолы. Остальные необходимые компоненты я не нашел в Карфагене. Этот, ругаясь и кривясь от вони, намазывали густо, как щедрая хозяйка сливочное масло на бутерброд. Второй слой уничтожал любую живность и растительность, пожелавшую поселиться на нем. Правда, со временем ядовитость вымывалась, и он становился безвредным. Обычно хватает на полгода, но в теплых морях, в которым относится и Средиземное, срок может быть короче. Так что, как и в прошлом году, на пару осенних месяцев подводная часть марсильяны станет новым местом обитания для водорослей и ракушек.

Раствор высох, затвердел. Марсильяну стащили на воду к радости наших соседей, которые жаловались, что из-за ядреной вони не могут кушать в военной гавани. Говорили, что даже крысы сбежали из той части ее. На борт погрузили якоря, паруса, канаты и прочее имущество. Затем привезли бочки с запасами еды и пустые для воды. Оставалось наполнить их — и корабль к бою и походу готов.

68

Марсильяна заканчивала предыдущую навигацию у берегов Сардинии и начинает там же. Мы стоим на рейде порта Каралис. В баркас грузится очередная партия десанта. Нет, не для того, чтобы осаждать город. Сардосы сдались без боя. Как только наш флот приблизился к острову, на берегу напротив городских ворот уже стояла делегация из «лучших» людей. Хлебом и солью не одарили, но всем своим жизнерадостным видом показывали, что готовы зацеловать до синяков задницу Гунериха, командовавшего армией вторжения. Вместе с ними и в сопровождении охраны человек из двухсот наследник вандальского престола зашел в Каралис. Как догадываюсь, здесь будет штаб обороны острова от римлян, если вдруг надумают изгнать вандалов. Бывшие хозяева в один миг стали ненавидимы и презираемы. Если все-таки одолеют вандалов, точно так же в один миг опять станут любимыми и почитаемыми. Переобувание на лету — самый любимый вид спорта малых народов во все времена.

Не только у меня, но и почти у всех командиров, с кем я разговаривал в последние дни, есть четкая уверенность, что римляне проглотят потерю Сардинии молча, как и в случае с Сицилией. Если и скажут что-то, то типа «Она нам и не нужна была!». К тому же, на момент захвата Сицилии в Западной Римской империи был законный император Валентиан Третий и раскрученный полководец Флавий Аэций. Теперь ни того, ни другого, а на троне самозванец Флавий Петроний Максим, взявший тронное имя Максим Второй. Его право на трон не подкрепила даже женитьба на Лицинии, вдове предшественника. Поданные считают, что ими временно правит Маркиан, император Восточной Римской империи.

Гейзерих отправил в Рим посольство, чтобы напомнить, что мирный договор с вандалами держится на обещании выдать Евдокию, старшую дочь Валентиана Третьего, за Гунериха. Девочке уже шестнадцать, созрела. Пора ей отправляться на брачное ложе. Посольство до сих пор не вернулось. Не трудно догадаться, что Максим Второй тянул время, не желая, чтобы этот брак состоялся, но и ссориться с вандалами не хотел. Видимо, захват Сардинии должен был поторопить его.

Поскольку операция прошла без инцидентов, через три дня я счел себя свободным от дальнейших обязательств и повел марсильяну к западной берегу Аппенинского полуострова. Ветер дул восточный, поэтому сделали длинный галс на северо-северо-восток, а потом повернули на юго-юго-восток. Гористый берег был виден издали, а вот тридцативосьмивесельную торговую галеру, которая пробиралась вдоль него, заметили не сразу. Она шла на юг, скорее всего, в Остию — морские ворота Рима. Времена, когда в Рим вели все дороги, подошли концу, потому что больше половины их теперь ведет в Константинополь, но всё же в столицу Западной Римской империи свозится много всяких товаров со всех концов нынешней Ойкумены. Поджавшись к берегу, мы взяли еще южнее, добавив скорости где-то на узелок, и начали постепенно нагонять эту галеру. На ней заметили нас, но, наверное, приняли за купцов. За что и поплатились. Мы сперва отрезали галеру от берега, а потом поджались к ее левому борту. Аккуратно поджались, сломав всего пару весел. Навклир приза — пожилой мужчина с трубным голосом, сперва решил, что имеет дело с плохо обученным коллегой, и начал орать мне, чтобы сменил курс марсильяны, затем отошел на правый борт, стал спиной к нам и закрыл лицо ладонями. Не знаю, плакал ли он, молился ли, или просто не хотел видеть, как захватывают его детище. Когда его привели ко мне, глаза были красные, но сухие, а в них вековая печаль крестьянина всех времен и народов. Видимо, вырос в деревне, сбежал в город, выбился там в люди — и вот опять кандалы и, скорее всего, работа на полях у какого-нибудь рабовладельца.

— Расслабься, — сказал ему в утешение, — я отпускаю экипажи, забираю только судно и товар.

— Спасибо, господин, — сказал он вяло, не веря в мою доброту и щедрость.

— Что везешь? — спросил я.

— Прошутто, — ответил он.

Это слово можно перевести с латыни, как высушенное. Так римляне, а после будут итальянцы, называют сухую ветчину. Задние окорока борова натирают морской солью и вялят не меньше девяти месяцев. Получается довольно вкусный и долго хранящийся продукт. Как ни странно, впервые я попробовал прошутто, причем лучший сорт — пармский, в начале двадцать первого века, когда был в Риме на Миллениуме, устроенном Ватиканом — праздновании второго тысячелетия от рождения Иисуса Христа. У моей подруги была подруга-итальянка. Они познакомились еще в советские времена, когда последняя была на стажировке в Ленинградском университете. Так вот эта итальянка пригласила нас к себе домой на ужин. Готовила она не очень, поэтому я напрочь забыл, что было главным блюдом, скорее всего, паста — макароны с чем-нибудь, а вот на десерт подала дыню коричневато-желтого цвета, нарезанную маленькими кусочками, на каждом из которых лежало по тоненькому, розовато-коричневому с белыми прожилками ломтику прошутто. Дыня с ветчиной — это было для меня в диковинку. Не скажу, что очень вкусно, но есть можно в непотребных количествах.

До Карфагена добрались без проблем и напряга, потому что сперва поджались к Сардинии, и галеру на ночь вытягивали на берег, а потом быстренько махнули к африканскому берегу. Первым делом я сообщил Кордару, надеясь, что купит у нас галеру для своего правителя. Не тут-то было. Алан, нарядившийся в этот день очень скромно — всего четыре цвета в одежде, сказал, что маленькие галеры Гейзериху больше не нужны, своих хватает. Вот если бы я привел бирему или трирему… Зато очень заинтересовался грузом.

— Это прошутто? — спросил он, увидев, как мои матросы перегружают часть добычи в лодку мелкого купца, решившего купить у нас два десятка вяленых окороков.

— Да, — ответил я. — К сожалению, ничего более ценного не захватили.

— Больше никому не продавай, — приказал Кордар. — Я сейчас доложу Гейзериху. Наверное, заберем у тебя весь.

— Хорошо, подожду, — согласился я.

Пока он ездил в Бирсу, чтобы согласовать вопрос с нашим правителем, нашелся покупатель на галеру. Точнее, группа единомышленников, решивших подрубить бабла морским разбоем. Они сперва вышли на Менно, а уже он привел их ко мне. Была небольшая проблема: у них не хватало денег на покупку галеры. Сошлись на том, что недостающее заплатят из добычи, но в вдвойне. Экипаж марсильяны одобрил это решение. После чего новые хозяева остались ждать, когда решится вопрос с прошутто.

Кордар вернулся на одной из военных либурн, ставшей к нам лагом, на которую и начали перегружать добычу после того, как договорились о цене. Алан за скромное вознаграждение не стал слишком рьяно отстаивать интересы своего правителя.

— Пойдем грабить южные районы империи? — задал я вопрос, догадавшись, что столько провианта надо только для очень большой армии, собирающейся в очень продолжительный поход.

— Нет, сразу на Рим, — ответил алан, не задумываясь, а потом спросил удивленно: — Кто тебе проболтался?!

— Прошутто, — ответил я, — точнее, его количество.

— Хитрый ты! — уважительно произнес он.

— Значит, с Максимом не договорились на счет Евдокии, — сделал я второй вывод.

— Он сказал, что раз мы захватили Сардинию, то договор потерял силу и выдал ее за своего сына! — гневно выпалил Кордар, после чего добавил: — У него даже хватило наглости пригласить наших послов на свадебный пир. Когда они узнали, из-за чего пируют, то захотели уйти, но стража не выпустила их, продержала там до утра, — и закончил, оскалившись в злобной ухмылке: — Он за это дорого заплатит!

Возле каждого правителя, руководителя воинского подразделения или мирного предприятия всегда есть человек-флюгер и часто не один, который четко выкладывает или визуализирует его мысли и планы. Причем делает это очень искренне, считая чужие проблемы своими. И ко всем остальным людям относится так же, как его правитель, благодаря чему не трудно догадаться, что думают о тебе. Свое мнение для таких людей непозволительная роскошь. Кордар был именно из таких, причем настолько ярким представителем, насколько ярка была его одежда.

Так что можно быть уверенным, что Максима Второго мы достанем из-под земли, и месть будет ужасна. Я помнил, что перед самым падением Западной Римской империи ее столицу несколько раз захватывали разные племена германцев. Были среди захватчиков и вандалы, благодаря чему и остались в истории и языках многих европейских народов. Видимо, этим и закончится поход, для которого Гейзериху потребовался прошутто.

69

Думаю, Гейзерих оккупировал Сардинию с дальним прицелом на захват Рима. Не надо быть большого ума, чтобы догадаться, что с приходом нового императора прежние договора, особенно невыгодные, потеряют силу, и придется «обновлять» их. Получится пройти от Сицилии вдоль западного берега Аппенинского полуострова до Остии — хорошо, не получится — рванем от северо-восточного побережья Сардинии, которое находится примерно на одной широте с нужным нам портом, а еще лучше — ударим с двух сторон, ошеломим римлян. Гейзерих выбрал третий вариант. Сейчас он с основными силами движется от Сицилии, а вспомогательная армия под командованием Гунериха вышла из Сардинии.

Сардосы были рады, что вандалы покидают их остров. Содержать такое большое количество дармоедов накладно для сравнительно маленького населения. Заодно быстро узнают, правильно ли сделали, предав предыдущего хозяина? Если ошиблись, то легче будет замолить грехи, потому что времени прошло мало.

Марсильяна идет первой. Гунерих опять на ней и опять в носовой части. Сундуков с деньгами не везет, поэтому никто и ничто не мешает моим матросам работать. Впрочем, особых дел у них нет. Дует ровный западный ветер, который греки называют Зефиром и считают штормовым, разрушительным, а римляне — Фавонием и мягким, ласкающим. Сейчас этот ветер с приличной скоростью несет нас прямо к цели. Даже на галерах подняли паруса и не гребут.

Я тусуюсь на полуюте. Примерно в центре его стоят кресло-качалка и столик, сплетенные из лозы. На столике серебряный кувшин, низкий и с широким дном, две серебряные чаши и серебряное блюдо с мелко наструганным прошутто. Впрочем, сижу я мало. В море жизнь ленивая, поэтому стараюсь двигаться как можно больше — расхаживаю от одного борта до другого. Иногда по пути останавливаюсь возле столика, отпиваю из чаши белого вина, закусываю ветчиной и иду дальше.

С удивлением и совершенно случайно обнаружил, что на Сардинии производят прекрасное белое вино с уникальным цитрусово-медовым послевкусием. Когда стояли на рейде Турриса (сходить на берег я постеснялся, а то припомнят недоплату пяти солидов), приплыл на лодке виноторговец. Я собирался послать его, предполагая, что собирается втюхать прошлогоднюю кислятину, но заметил, что бочка не дубовая, а каштановая, и решил попробовать. Может быть, интересное послевкусие появляется, благодаря каштану. Это дерево хороший медонос. В Карфагене терпковатый каштановый мед ценится дороже других сортов, уступая только мальтийскому. Кстати, моя вторая жена Лаодика моет голову настоем их листьев и шелухи каштана, и волосы у нее очень красивые.

На полуют поднимается Гунерих. Движения осторожны, словно боится, что сломается ступенька, и он самым непостижимым образом улетит сразу за борт. Плавать не умеет и боится воды, но вида не показывает, как и положено доблестному вандальскому воину. На полуюте находит точку, равноудаленную от бортов, и там замирает. На нем кольчуга из маленьких тонких колец. Она раза в два легче обычной и при этом почти так же хорошо защищает, поэтому стоит кучу денег. Я заказал себе такую, обещали изготовить к зиме. Находясь на марсильяне, Гунерих не снимает кольчугу ни днем, ни ночью, несмотря на то, что, свалившись за борт, утонет в ней быстрее. Его подозрительность, мнительность обещают хорошие времена его подданным, если, конечно, переживет отца.

— Не успеем доплыть до захода солнца? — спрашивает наследник, хотя ответ я дал еще утром, перед снятием с якорей.

— Если бы шли полным ходом, то успели бы, но галеры пришлось бы бросить, — отвечаю я. — Так что будем ночевать в море.

— Бросать их нельзя, — то ли мне, то ли самому себе произносит Гунерих, после чего задает вопрос, который, видимо, мучает его давно: — Ты никеец (так ариане называют христиан, которые приняли решение Никейского вселенского собора и считают их еретиками), а жена твоя арианка?

— И что? — отвечаю я вопросом на вопрос, а потом добавляю шутливо: — Это совершенно не мешает нам ругаться!

— Муж и жена должны верить в одного бога, — упрямо провозглашает Гунерих.

Я не стал объяснять ему основы атеизма, выдал более понятный вариант:

— Бог один. Разными бывают только обряды. И, в отличие от людей, богу все равно, по какому обряду ты молишься. Для него важно, соблюдаешь или нет общечеловеческие заповеди, которые сейчас принято называть библейскими. Так что и в раю, и в аду будем вперемешку!

— Ты хочешь сказать, что у нас один бог с мази, у которых богов много?! — удивленно спрашивает наследник престола.

Мази вандалы называют кочевников-амазигов. Это те самые ливийцы, против которых я воевал вместе с египтянами, а потом вместе с которыми — против египтян. Я сталкивался с ними в Карфагене и даже общался. Их много на службе у Гейзериха, особенно в приграничных гарнизонах. Язык амазигов не сильно изменился, если не считать вкрапления египетских, греческих и латинских слов, немного исковерканных.

— Это они пока что думают, что богов много. Так раньше считали и римляне, и греки, и твои предки. Достигнут определенного уровня культуры и тоже поверят в одного бога, — объяснил я.

— Надеюсь, это случится не скоро! — презрительно бросил он.

— Зря ты так считаешь, — возразил я. — Тебе, как будущему правителю, лучше, чтобы большая часть твоих подданных была одной веры. Тогда меньше вероятность религиозных войн.

— Среди моих подданных будут только ариане! — твердо заявил он.

— Это еще хуже. Чем больше в государстве людей разных вер и национальностей, тем прочнее, устойчивее оно, — поделился я.

— Ты только что говорил обратное, — подметил он.

— Не совсем, — не согласился я. — Вероисповеданий должно быть много, но исповедующих каждое, кроме арианства — мало. Тогда в твоем государстве не будет крупных религиозных стычек.

Наш разговор прервали крики с галер, следовавших за марсильяной. У какой-то сломалась мачта, попросили сбавить скорость, пока приготовят весла и догонят нас. Я приказал спустить грот.

Гунерих воспользовался моментом и ушел в носовую часть судна. Спорить со мной, как догадываюсь, не хочет, потому что давлю интеллектом и объемом знаний. Он был в заложниках у римлян. Как и всех знатных заложников-детей, его учили по нынешней школьной программе. В сравнение с советским высшим образованием, это ничто. Наверное, и попытались перековать в никейца, но перестарались. Есть люди, которым нельзя насильно прививать, что бы то ни было, даже очень хорошее. Меня вот заставляли ходить в музыкальную школу. С тех пор не перевариваю классическую музыку. Но это мое личное дело, всем остальным от него ни тепло, ни холодно, а Гунерих — будущий правитель. Предполагаю, что, вступив на престол, сильно усложнит жизнь иноверцам, в первую очередь никейцам.

70

В Остию мы прибыли первыми. Там уже знали, что на Рим идет огромный флот вандалов, но жизнь в городе и работы в порту велись в обычном режиме, будто никакой опасности нет. Меня поражает тупая уверенность многих людей, что с ними ничего не случится. Уже занесли топор над головой, а они все еще просо клюют. Увидев наш флот, дрыстнули только самые сообразительные.

По моей классификации вандалы не «корабельные», а «береговые» пираты. Догнать и захватить галеру у них получается редко, зато грабить деревни и слабо укрепленные городки умеют здорово. Вот и сейчас они сходу, не сговариваясь, без приказа своего командира Гундериха, опустили паруса и, опережая марсильяну, поперли на веслах к берегу, как только увидели его. Да так азартно, будто победителю гонки достанется весь город. Едва галеры высовывались носами на берег, вандалы спрыгивали в воду и неслись к открытым воротам Остии. Я бы не удивился, если бы и щиты побросали, чтобы быстрее бежать. То ли стража была слишком нерасторопна, то ли просто удрала, но ворота закрыть не успели. В итоге толпы вандалов прямо с галер отправились грабить Остию. И я высадил вслед за Гунерихом и его людьми всех членов экипажа, без кого можно было обойтись на марсильяне. Пусть порезвятся и заодно добудут что-нибудь. Уже еды-то и вина точно привезут, причем много.

В Остии есть, что грабить. Это продовольственные ворота Рима. Сюда свозятся товары со всего Средиземноморья, перегружаются на речные посудины и переправляются по Тибру в столицу. Теперь склады на обоих берегах реки, а на правом имеется еще и искусственная гавань, к которой ведет канал. Построили ее в мое отсутствие при императорах Клавдии и Траяне. Запасы зерна, вина, оливкового масла, соли, самого разного скота здесь огромные. Их так и не удосужились перевезти, чтобы было, что есть во время осады, или хотя бы сжечь, прекрасно зная, что враг близко. Теперь вандальская армия сможет несколько месяцев осаждать Рим, не думаю о пропитании. Нежелание активно сопротивляться, помноженное на фатализм — главный признак угасания этноса. Западная Римская империя еще шевелится, но уже мертва.

Гейзерих с основными силами прибыл через два дня. Его уже предупредили, что Остия захвачена, поэтому флагманская галера сразу зашла в Тибр и ошвартовалась к пристани под городской стеной у ворот. К тому времени город был разграблен полностью. Всех захваченных жителей держали на пустыре севернее Остии. По прибытию Гейзериха их продали по дешевке работорговцам, флот которых перевозил войска. Еще два дня ушло на выгрузку и подготовку к походу. На третье утро длиннющая колонна потянулась по недавно отремонтированной, римской дороге к столице государства. Кроме вандалов и аланов, так сказать, титульных наций королевства, было много амазигов, все верхом на лошадях, и всякого сброда, который обычно прилепливается к любому военному походу. Последнее подразделение покинуло Остию около полудня.

Я завел марсильяну в искусственную гавань, предназначенную для погрузки-выгрузки «круглых» судов с большой осадкой, ошвартовал к причалу с довольно массивными дубовыми кнехтами. Оставил на ней пять человек во главе с Евсением, а с остальными поплыл на баркасе и рабочей шлюпке вверх по Тибру, стараясь не опережать армию вандалов, чтобы не попасть в засаду. Впрочем, даже намека на сопротивление не было. Завидев нас, римляне разбегались в разные стороны, прятались. Пару раз, чтобы не сильно вырываться вперед, мы останавливались возле богатых вилл, расположенных на берегу реки, грабили их. Ничего интересного там не было. У хозяев хватило ума удрать, прихватив самое ценное. Не уверен, правда, что достаточно сообразительны, чтобы не спрятаться в Риме, понадеявшись на мощные городские стены. В первую очередь мы забирали еду: домашнюю птицу, яйца, сыры, вино, оливковое масло… Черт его знает, сколько продлится осада, а мотаться за припасами в Остию напряжно. Часть съедалась тут же, после чего гребли дальше.

71

Зря мы запасались продуктами. Осады Рима не было. Не потому, что у вандалов не хватило сил или времени, а потому, что у римлян не было желания защищаться. У многих даже не хватило энергии, чтобы оторвать задницу от клинии и убежать подальше от надвигающейся беды. Всю имеющуюся они потратили на то, чтобы убить своего императора Максима Второго, который с небольшой свитой попытался удрать в Равенну. Говорят, его тело разорвали на куски, побросав их в Тибр. Мол, не достоин даже погребения, пусть сожрут рыбы и раки. Свои жизни они доверили Римскому Папе Льву Первому. Нашли кому! Этот пройдоха выговорил сохранение жизни и свободы себе и всем остальным священнослужителям и, по возможности, обычным римлянам. Гейзерих пообещал, но оговорился, что всякое может случиться. Поскольку каждая договаривающаяся сторона считала другую еретиками, уверен, что случаться всякое будет часто. Еще Римский Папа хотел добиться неприкосновенности церковного имущества. На что ему заявили, что богу материальные ценности не нужны, значит, и священникам тоже. После чего возле каждых городских ворот были выставлены конные караулы, чтобы добыча не разбежалась, Рим разделили на сектора и назначили, какое подразделение будет грабить какой.

Поскольку мой экипаж не относился ни к какому сухопутному отряду, мы вытащили баркас и шлюпку на берег возле самого нижнего моста, Элвийского, возле ворот, ведущих на Марсово поле, и занялись грабежом домов возле них. Я объяснил своим людям, что брать в первую очередь, и выбрал дом с большим двором, куда сносить добычу, а сам отправился смотреть столицу теперь уже Западной Римской империи.

Сказать, что город сильно изменился — ничего не сказать. Он стал другой. Более напыщенный, что ли, и при этом заметно увядание. Мне вспомнилась старуха, обвешанная золотыми украшениями, из-за которых ей трудно не только шевелиться, но даже говорить. Появилось много новых строений. Первым мне бросился в глаза Пантеон — храм всех богов, поскольку был самым высоким зданием на Марсовых полях. Я бывал в нем на рубеже двадцать первого века, поэтому знал, что купол здания будет самым большим в мире за всю историю человечества. Впрочем, не знаю точно, что итальянский экскурсовод понимал под человечеством, поэтому под его словами не подпишусь. И тогда здание было немалым, а сейчас оно и вовсе поражает размерами.

Я не удержался и зашел посмотреть, чтобы сравнить с тем, что достанется потомкам. Пока что купол крыт позолоченными пластинами, которые потомки не увидят. Может быть, вандалы сдерут, а может, кто-нибудь более цивилизованный. Вход был с непривычной стороны — с севера. Храм расположен на цоколе, и к нему вела каменная лестница в семь ступеней. Начинался с портика из серых и красных гранитных колонн, которые выше, чем у афинского Парфенона. Внутри было пусто и прохладно, июньская жара совсем не чувствовалась. Купол находился на высоте метров шестьдесят. Даже меня, повидавшего небоскребы, поразил размер. В центре купола было отверстие, через которое попадал свет, правда, освещал только небольшую верхнюю часть храма. Было хорошо видно, что купол покрашен изнутри в цвет неба, на котором желтели непропорционально большие, золотые звезды. Глядя на них, у меня появилось стремненькое чувство: а вдруг эта громадина возьмет и как… упадет?! Поэтому перешел к делу — заглянул во все помещения, чтобы определить экономический потенциал данного заведения. В нем было много статуй самых разных богов, как римских, так и греческих, египетских, сирийских и черт знает чьих. Такое впечатление, что попал в музей истории религий.

Я присмотрел несколько небольших мраморных статуй на предмет экспроприации экспроприаторов, чтобы украсить свои дома, но решил заняться ими позже, если в трюмах марсильяны останется место. Уже собирался уходить, когда в высоко расположенной нише заметил большой светильник. Свет из дыры в куполе не попадал на него, поэтому я не сразу врубился, что это не обычная вещь. Сперва удивился размеру — метра полтора в высоту. Подошел ближе и увидел, что предмет позолочен. Затем посчитал количество стаканчиков для масла и фитиля, расположенных на одной линии на стволе и отходящих от него шести ветвях, по три с каждой стороны, которых оказалось семь штук, и врубился, что передо мной менора — светильник из иудейского храма, скорее всего, Иерусалимского. В то время, когда я отсутствовал, римляне захватили и разграбили, в том числе, и Иудею. Я насмотрелся на меноры в Израиле. Они там везде, начиная от государственного герба и монет в десять агор и заканчивая синагогами. Решил посмотреть эту поближе, потянул на себя — и чуть не свалился вместе с ней, потому что светильник, несмотря на изящный вид, оказался слишком тяжел, килограмм тридцать пять, не меньше, не удержал бы одной рукой. Такой удельный вес из доступных сейчас металлов только у золота. Я осторожно и с большим трудом стянул менору двумя руками, дважды чуть на уронив и не погнув, после чего взвалил на плечо и с частыми остановками на отдых, понес сразу на берег Тибра, к рабочей шлюпке, чтобы отправить на марсильяну первым же рейсом. Даже если переплавить ее и перечеканить золото в монеты получится семь-восемь тысяч солидов. Этого богатства мне хватит на всю оставшуюся жизнь. А у меня был и более интересный вариант.

72

Разграбление Рима продолжалось ровно две недели, со второго по шестнадцатое июня. Проходило методично и почти без эксцессов. Выгребли и отправили на корабли в Остию всё ценное. Посдирали даже позолоченные крыши с храмов, до которых смогли добраться. К счастью, Пантеон оказался им не по зубам, высоковат, и никто не помешал мне вывезти из него семь статуй греческих мастеров. Они были обложены соломой, обернуты в ковры, перевязаны и отправлены на марсильяну. У всех остальных статуй вандалы поотбивали носы, как у своих рабов. Не было ни привычных при грабеже пожаров, ни гор трупов на улицах. Убили всего несколько десятков особо жадных и ревнивых, в которых с запозданием вспыхнуло желание сопротивляться. Заодно изнасиловали всех, кто был достоин такой чести. С этим ничего не поделаешь, потому что женщины должнырожать от победителей, а не от слабаков, не способных защитить их. В общем, не сравнить с тем, что вытворяли сами римляне в захваченных городах. Как мне сказал старый римлянин, в доме которого я устроил базу своего отряда, сорок пять лет назад переживший предыдущий захват столицы империи готами, на этот раз всё было довольно прилично. По иронии судьбы в языки многих народов, благодаря необразованному французскому аббатишке, который в восемнадцатом веке сравнил отмороженных революционеров с благородными вандалами, войдет термин вандализм, а не, допустим, готизм, римлянизм или тот же якобинизм.

В середине грабежа прошла свадьба Гунериха (дождался страдалец!) на Евдокии, дочери покойного императора Валентиана Третьего и жены Палладия, сына Максима Второго, внезапно овдовевшей, потому что муж был убит вместе со своим отцом. Не успела надеть траур, как опять оказалась замужем. Свадебный пир проходил во дворце Флавиев на Палантине. Меня не пригласили, поэтому подробностей не знаю, лишь сплетни из третьих-пятых уст, которые пересказывать нет желания. Затем Гунерих был помазан правителем Западной Римской империи в базилике, построенной над могилой святого Петра. У него хватило ума отказаться от управления империей, бросить ее, как продажную девку, на произвол судьбы — поднимайте, кто хочет.

Дальше был исход вандальской армии вместе с обозом, который был в несколько раз длиннее бредущих без строя воинов. И все предыдущие дни по приказу Гейзериха в Остию отправлялась добыча, где грузилась на корабли. В том числе и на марсильяне пришлось отвести один трюм под королевскую долю, в основном серебро в виде посуды и слитков. В последний день везли самое дешевое и вели пленников — знатных горожан, способных заплатить выкуп, и молодых девушек и юношей — всего тысяч десять или даже больше. Я понаблюдал начало этого мероприятия, после чего отплыл на рабочей шлюпке и оказался в Остии намного раньше армии.

Я не стал ждать прибытие обоза. Представляю, сколько бардака будет при погрузке на суда добычи и пленников. Уверен, что многое не поместится, и пешочком отправится часть пленников, нагруженных всяким барахлом, и воинов, которые будут стеречь их. Жадность — она такая — делает всех работящими.

Я вывел марсильяну на веслах из гавани, после чего пошли в полветра в сторону Сардинии. Северо-западный ветер был слабенький, балла три, поэтому двигались медленно. Если и дальше будем идти с такой скоростью, то на острове придется прикупить еды. На судне, кроме экипажа и воинов, было около сотни пленниц. Девушки — самый ходовой товар, потому что менее склонны к побегам, более послушны, работают без понукания, хотя производительность ниже, чем у мужчин, рожают новых рабов, но имеют дурную привычку умирать во время родов.

К ночи ветер и вовсе стих. Я приказал опустить паруса и отправился в каюту, где меня ждали две рабыни, которых решил взять себе. Будут трудиться в моем городском доме. Они с заплаканными лицами сидели за столом. Финики так и остались нетронутыми, хотя девушки в этот день ели всего один раз, когда прибыли на марсильяну, но вина выдули почти полкувшина. Было из-за чего реветь. Жили себе свободными людьми, не тужили, собирались замуж — и вдруг оказались рабынями, увозимыми на чужбину. Они наверняка знают, что вандалы отрезают рабам носы, после чего мало кто позарится на изуродованную девицу. Я не стал им говорить, что над рабами не издеваюсь, что меня раздражают безносые лица. Пусть у них будет маленький повод для радости.

Такая вот у людей интересная жизнь в нынешнюю эпоху. Теперь понимаю, как мне повезло в первый день первого перемещения, когда чуть не стал рабом. Так бы сгнил гребцом на галере или на полях какого-нибудь богатого землевладельца или погиб при попытке к бегству. Не помогло бы даже высшее образование. Умение драться оказалось важнее.

Я приказал рабыне, что посмазливее, ложиться в мою кровать, а второй — укладываться на ночь на полу. Обе сразу перестали печалиться. Верх взяло любопытство. Все-таки женщиной становишься раз в жизни. Впрочем, вторая только послушает, как это происходит. Займусь ей завтра. Особо не церемонился, потому что устал за день, отстрелялся по-быстрому и заснул.

Утром опять задул норд-вест, причем постепенно начал усиливаться и заходить против часовой стрелки. Я почуял неладное и на всякий случай приготовил спасательный жилет, доспехи, оружие и сухой паек дня на три. Было бы очень обидно именно сейчас покинуть эту эпоху, когда все на мази, живи и радуйся. Мы вслед за ветром подворачивали влево, а потом, когда стал юго-западным, сменили галс и пошли на северо-северо-запад. К тому времени ветер раздулся баллов до шести, что для Средиземного моря не слабо. Гористый остров казался таким близким, но мы почти до вечерних сумерек ковырялись, пока поджались к нему, попали в почти мертвую зону. Здесь волны были низкие, поэтому пошли на веслах. В небольшой бухточке, открытой только для восточных ветров встали на три якоря неподалеку от берега. Если ветер и дальше будет заходить против часовой стрелки и усиливаться, то в худшем случае нас сорвет с якорей и выбросит на берег. Вроде бы в таком случае я не должен переместиться, а если ошибаюсь, то не придется бултыхаться в воде или грести в лодке.

73

Никак не могу вычислить алгоритм моих перемещений, когда и почему они происходят. Пока знаю, что это случается, когда тяжело ранен или смертельно болен. Может быть, когда пытаюсь опередить эпоху, поэтому стараюсь реже использовать те изобретения, до которых еще не доросли. Хотя в кораблестроении и мореплавании делал это часто и оставался без наказания. Может быть, потому, что они не приживались. Предполагаю, что миссия моя — помогать развитию морского флота. Или какая-то другая, о которой пока не догадываюсь, может быть, к счастью.

Штормило два дня. Ветер усилился баллов до девяти и остановился на южном направлении, изредка заходя немного восточнее, и тогда марсильяну разворачивало кормой к берегу, но якоря держали надежно. При этом у подветренного левого борта стояли наготове баркас, рабочая шлюпка и тузик. Наверное, я должен был спуститься в одно из этих плавсредств и отправиться в следующую эпоху. Решил остаться, пожить в свое удовольствие, и сделал вывод, что лучше держаться от моря подальше. Буду любить его с берега.

Когда ветер поменялся на северо-восточный и ослаб до умеренного, мы снялись с якорей и пошли к порту Каралис, чтобы запастись едой. Купить у крестьян из деревни, напротив которой мы стояли, не получилось, потому что сразу разбежались, как только увидели, что к берегу плывут лодки с воинами. Я приказал не трогать их запасы. Теперь эти крестьяне — поданные Гейзериха, который не любит, когда грабит кто-то, кроме него. Зато в Каралисе нам с удовольствием продали все, что мы пожелали: баранов, хлеб, вино, оливковое масло. Задерживаться там не стали, в ночь рванули к африканскому берегу, благо ветер не убился. Во второй половине дня вышли к рейду Карфагена. Никогда еще с такой радостью я не возвращался из рейса.

Вандальский флот в это время двигался вдоль северного сицилийского берега. В шторм затонуло несколько галер и, как минимум, одно «круглое» судно, на котором везли статуи. Гейзерих собирался украсить ими свой дворец. Ему никто не рассказал, что мрамор — один из самых опасных грузов, даже в виде статуй, потому что склонен к смещениям, приводящим к оверкилю. Хотя штормовой ветер мог выбросить это судно на скалистый берег, разбив о камни. Видимо, не судьба была правителю-арианину иметь языческих идолов. Я еще подумал, что, может быть, и меня попытались наказать за это же. Решил посмотреть, как пойдут дальше дела. Если начнется черная полоса, то сразу продам статуи. Желающие на них найдутся. Карфагеняне склонны подражать римлянам.

Я поставил марсильяну к причалу в торговом порту и первым делом выгрузил долю Гейзериха. Серебро на арбах и под охраной полусотни воинов отвезли в Бирсу. Затем поделил собранную нами добычу. Прикинув, как подскочат цены на всё дня через два-три, когда прибудет флот вандалов, я быстро, почти не торгуясь, купил пять четырехэтажных инсул, как карфагеняне, подражая римлянам, называли многоквартирные дома. Будет постоянный источник дохода для содержания моего городского дома и его обитателей, которых теперь стало больше.

Разобравшись с этими делами, я пригласил в гости Ахирама. Принимал его в андроне. Выпили вина. Я рассказал о том, как грабили Рим, вызвав у зерноторговца лютую зависть. После чего перешел к делу.

— Я теперь достаточно богат, поэтому решил на время закончить с морским разбоем. Собираюсь продать свое судно. Экипаж на нем обученный, справятся без меня, — сообщил я. — Ты когда-то собирался купить его. Будешь возить на нем зерно в Константинополь.

— Я и сейчас не против, — произнес Ахирам и назвал, почти угадав мою цену, за сколько купит.

Я согласился, после чего перешел ко второму делу:

— В Риме мне попался трофей, который, как предполагаю, заинтересует тебя и твоих единоверцев.

Ахирам, как и большинство карфагенских иудеев, выдавал себя за арианина, но я знал испанских маранов, которые с такой же легкостью, как я, принимали, если это было выгодно, любую веру, оставаясь преданными своей.

— Что именно? — спросил он.

Я подошел к окну, выходящему во двор, под которым, на освещенном месте, стояла менора, накрытая черным покрывалом. Ловким движением фокусника открыл ее.

Надо было видеть лицо иудея. Если у меня и были сомнения на счет его истинного вероисповедания, то сразу испарились.

— Стояла в Пантеоне. Захвачена в Иерусалимском храме, — занудным тоном экскурсовода поведал я и добавил задорным тоном аукциониста: — Продается!

Ахирам сглотнул слюну, и острый кадык пробежал вверх-вниз под смуглой тонкой кожей. Так ничего и не сказав, зерноторговец продолжал сверлить взглядом золотой светильник. Впервые я увидел, что он не знает среднее арифметическое между своей жадностью и покупателя. Напряженность лица выдавала бурный процесс подсчета, причем каждая попытка заканчивалась неудачей.

— Три веса золотом, — помог я. — Торга не будет.

Еще раз прогнав кадык под смуглой тонкой кожей, Ахирам ответил коротко и хрипло:

— Да.

74

В жизни богатого землевладельца тоже есть прекрасные моменты. Как по мне, главный из них — спать, сколько пожелаешь. Еще можно отправиться на охоту или рыбалку.

Когда я был в имении, то изредка ездил охотиться с Радомиром, который постоянно живет там. В этих краях водятся олени, несколько видов газелей и, как их называют аборигены, аддаксы и песчаные козы. Я предпочитал охотиться на последние два вида. Аддаксы — это антилопы с длинными, у самцов более метра, и закрученными рогами. Весят около ста килограмм, поэтому тяжелы в беге, быстро устают. Обычно они пасутся стадом в десять-двадцать особей во главе с самцом. Завидев нас с Радомиром, бросались наутек. Мы скакали за ними, пока не устанут и не сбавят скорость, после чего я поражал из лука, а иногда копьем, самца-предводителя. Мяса с одного хватало на всех обитателей имения, включая собак, а кожу выделывали и тачали из нее сапоги. Считается лучшей для этого вида обуви. Песчаная коза, как по мне, больше похожа на горного барана. Название такое получила, наверное, потому, что скрещивается с домашними козами. Самцы высотой около метра, длиной полтора и весят до полутора сотен килограмм. Длинные, почти до метра, рога образуют полукруг над спиной. Под шеей грива, которая у самцов длиной до земли, из-за чего аборигены называют этих животных еще и гривастыми козами. Тоже живут небольшими стадами и, завидев опасность, замирают на месте, остолбенивают, что сильно снижает удовольствие от охоты. Кроме довольно вкусного мяса, у песчаных коз еще и очень хорошие сухожилия, которые используются, в том числе, и для изготовления луков.

Когда перебираюсь в городской дом, часто плавая с гребцом-рабом на рыбалку. В море возле Карфагена хорошо берет тунец, сельдь, скумбрия. Само собой, я предпочитал тунца. Конечно, ловить с обычной лодки — это не то, что с быстроходного катера, чем я баловал себя изредка в США, но и не надо платить от трехсот до пятисот баксов с человека и толкаться на корме еще с двумя-тремя рыбаками. По моему заказу изготовили двухметровое двуручное удилище и катушку метров на триста довольно крепкого просмоленного шнура. Наживкой служили осьминоги, которых я покупал у вернувшихся с ночного лова рыбаков. Мы шли под парусом в отрытое море, пока не замечали стаю дельфинов. Где эти животные, там и мелкая рыба, и тунцы, которые тоже охотятся на нее. Опускали парус, ложились в дрейф, и я начинал троллить. Обычно тунец брал быстро. Ловил я с небольшой глубины, поэтому рыба попадалась некрупная, максимум килограмм пятнадцать, но вываживание иногда занимало пару часов, в течение которых тунец таскал за собой лодку. Иногда я так уставал, что раб подменял меня. Он же всаживал гарпун в рыбину, когда я подводил ее к борту.

За этими забавами и переездами от одной жены к другой и протекала моя жизнь. В это время в Западной Римской империи правителем стал Марк Мецилий Флавий Эпархий Авит, галл по национальности. Он находился с посольством у Теодориха Второго, правителя готов, когда пришло сообщение, что Рим захвачен и Максим Второй убит. Готы тут же объявили его новым императором, а потом это сделали представители семи галльских провинций. Когда Марк Авит направился с расположенными в Галлии легионами и примкнувшими к ним готами в Рим, его тут же признал императором и римский сенат. У кого армия, тот и правитель. Гай Юлий Цезарь, наверное, перевернулся в гробу. И не только он. Впрочем, порулил Марк Авит меньше двух лет. Сверг его тот, кому он доверил армию — Флавий Рицимер, германец-свев. Поскольку последний из-за пятой графы, то есть национальности, не мог быть императором, поэтому стал «теневым» правителем, а на трон сел его друг Флавий Юлий Валерий Майориан. Получил титул, так сказать, из рук Льва Первого, нового правителя Восточной Римской империи, который и сам сел на трон, только благодаря Флавию Аспару, поскольку был по национальности бессом и в молодости торговал мясом. Чтобы как-то повысить право Льва Первого на престол, венец на его голову, то есть венчал на императорство, впервые в истории возложил константинопольский патриарх Анатолий. Видимо, отсюда и пойдет по всей Европе эта процедура.

Вместе с, так сказать, международными новостями из Константинополя пришла и другая, семейная — в предыдущий год префектом Востока был мой тесть Флавий Константин. Значит, у моих детей от первого брака, его внуков, тоже все в порядке. Судьбой первой жены не интересовался, чтобы не прослышала о расспросах и не догадалась, что я все еще жив. У меня теперь были две другие, которые в меру сил увеличивали наш род: Хильда родила дочь, получившую греческое имя Афина, которое сразу же было одобрено матерью, когда я сказал, что так зовут богиню войны, а Лаодика — сына, названного Никандром, что можно перевести с греческого, как победитель.

Вандалы все это время расширяли свое королевство, отжав Корсику и Балеарские острова. Сперва грабили их, а потом предложили островитянам перейти под руку Гейзериха. Предложение оказалось из тех, от которых невозможно отказаться. Вандалы переключились на грабеж прибережных районов Аппенинского полуострова. Однажды большой их отряд прихватила неподалеку от Неаполя армия, посланная императором Флавием Майорианом, и нехило потрепала. Погиб один из зятьев Гейзериха, чему, как утверждали злые языки, последний был очень рад. Во второй раз несколько галер были перехвачены возле Корсики, откуда направлялись на промысел на Апеннинский полуостров. Взятые в плен пираты были проданы кораблестроителям и послужили смазкой при спуске на воду новых судов. Западно-римская армия переправилась на Сицилию и заняла северную часть ее, после чего с вандалами был заключен очередной мирный договор, что не помешало последним и дальше совершать пиратские рейды, в том числе и с Сицилии.

75

Моя спокойная жизнь была прервана Гейзерихом в начале апреля четыреста шестьдесят первого года, если я не ошибся с летоисчислением. Я был в своем имении, потому что Лаодика только родила еще одного сына, названного Николаем в честь моего деда. Пацан оказался крикливым — далеко пойдет. Слушать его у меня не было желания, поэтому сбежал к старшей жене. Мы с Радомиром возвращались с охоты, подстрелив аддакса, когда увидели, как нам навстречу из моего двора выезжает всадник. Это был алан из свиты Кодара.

— Гейзерих хочет видеть тебя, — сообщил он.

— Передай, что приеду завтра, — сказал я.

— Нет, ты нужен срочно, поедешь со мной, — потребовал гонец.

Пришлось подчиниться. Мы перекусили наскоро у меня, после чего втроем поскакали в Карфаген. По пути я пытался выведать, зачем потребовался правителю. Грешил на кочевников-амазигов. Некоторые племена, отказавшиеся сотрудничать с вандалами, изредка налетали на наши поселения. Затем следовала ответная экспедиция, в которую входили, в том числе, и соплеменники налетчиков. Думал, что мне поручат командование такой экспедицией, поскольку знаю быт и нравы кочевников. Гонец ничего не ведал ни о причине, по которой меня хотели видеть, ни о нападениях мази.

Гейзерих принял меня в своем полутемном кабинете. На этот раз мы были одни, если не считать раба, обслуживавшего нас. Правитель вандалов выглядел моложе своих лет. Обычно люди этой эпохи в возрасте за семьдесят превращаются в дряхлых, немощных стариков, а у Гейзериха даже зубы сохранились почти все, и не стерты до десен, как у многих здешних стариков. Несмотря на тонны золота и серебра, вывезенные из Рима, он все так же неприхотлив и одевается, как лавочник средней руки.

Гейзерих подождал, пока я отхлебну местного белого вина, налитого рабом, и закушу финиками, и приступил к делу:

— Майориан с армией прибыл в Испанию. Строит там флот, чтобы переправиться сюда. Надо ему помешать.

— В каком именно месте он строит флот? — спросил я.

— Где-то севернее Нового Карфагена, в каком-то заливе возле деревни Гавань Эльче. Знаешь такую?

— Новый Карфаген (будущая Картахена) знаю, а Гавань Эльче нет, — признался я.

— Говорят, там очень хороший лес, пригодный для строительства галер, — продолжил он. — Пока их строят, туда должны прибыть легионы из Галлии и потом вместе с пришедшими с Майораном отправиться к Гадисскому проливу, чтобы переправиться в Тингис.

Гадисским проливом римляне, а вслед за ними и вандалы, называют Гибралтарский. Тингис — это будущий Танжер.

— Сам понимаешь, надо, чтобы они так и остались на том берегу, — продолжил он. — Ты в морских вопросах разбираешься лучше меня. Придумай, как помешать им переправиться. Я отдам под твое командование весь свой флот.

— Для начала мне нужен на время бывший мой корабль, который продал Ахираму. Разведаю на нем, где стоит флот ромеев, сколько их, после чего и будем думать, как его уничтожить, — попросил я.

— Считай, что корабль уже у тебя, — пообещал предводитель вандалов.

Не знаю, сколько он предложил за аренду марсильяны или чем пригрозил, но Ахирам отдавал мне судно с такой радостью, точно, как будут говорить бизнесмены в двадцать первом веке, избавлялся от ядовитого актива. Экипаж почти не поменялся. Навклиром все так же был Евсений. Как ни странно, он был рад передать мне управление судном. В последние годы марсильяна перевозила зерно в порты Западной и Восточной империй — дело не очень прибыльное для экипажа, а со мной есть шанс захватить приз и стать чуточку богаче. В абордажную команду я взял Менно и набранных им вандалов. Почти половина была новенькими. Их предшественники погибли во время пиратских рейдов.

Галерный флот вандалов под командованием Гентона, пятого, самого младшего, сына Гейзериха, отправился вдоль берега в Цезарею, будущий алжирский порт Шершель, которая сейчас была столицей бывшей римской провинции Мавритания Цезарейская, а марсильяна пошла напрямую к Иберийскому полуострову. Я собирался выйти к нему севернее Нового Карфагена, к Дианиуму (не знаю, как это город будет называться в будущем и будет ли вообще), а потом спускаться на юг, пока не обнаружу римской флот.

Погода стояла прекрасная, дул свежий юго-восточный ветер, гнавший нас к цели со скоростью узлов восемь-девять. Паруса иногда лопотали, будто хотели поблагодарить меня, что находятся в открытом море, а не крадутся вдоль опасных берегов. Я, как застоявшийся боевой конь, с утра до вечера расхаживал по полуюту, глубоко вдыхая солоноватый морской воздух. Все-таки на паруснике чувствуешь себя большим, что ли, моряком.

К утру третьего дня мы вышли к Форментере — самому юго-западному из крупных островов Балеарского архипелага. Теперь они все принадлежат вандалам. Видимо, отсюда и поступила Гейзериху информация о действиях римлян. Мы не стали высаживаться на Форментеру, потому что запасов воды было много, подвернули на запад, к материку, до которого добрались к следующему полудню, потому что ночью ветер убился, а с утра задул с запада, пришлось идти галсами. Зато вдоль Иберийского полуострова пошли веселее, в полветра.

Если бы не сотен пять галер, вытащенных на берег, я бы проскочил Гавань Эльче. Обычная прибережная деревня на холме, обнесенная валом с частоколом поверху. Видимо, пираты наведывались сюда часто во все времена. На берегу были сооружены десятка два стапелей, на которых строили галеры, как предполагаю, не самого лучшего качества. Да и зачем особо стараться, ведь их основная задача — перевезти армию через пролив Гибралтар. Может быть, потом будут сопровождать ее, чтобы после блистательной победы переправить через Тунисский пролив в Сицилию или сразу в Остию. Старые, прибывшие с императором, находились севернее стапелей, новые, более светлые — южнее. Последних было больше, растянулись примерно километра на три.

От этого места мы пошли на юго-юго-восток, что пройти на приличном расстоянии мимо полуострова, который восточнее Картахены, и узнать, откуда с африканского берега надо стартовать, чтобы в кратчайший срок добраться сюда. Марсильяна способна болтаться в открытом море несколько дней, а вот для галер такой переход может стать последним, если прихватит даже небольшой шторм.

76

Гентон, младший сын Гейзериха, оказался довольно шустрым малым, уверенным в своем превосходстве. В отличие от старших братьев, большую часть двадцатисемилетней жизни он был сыном правителя богатого и сильного королевства, а не вождя племени, скитавшегося по чужбине. Да и ему постоянно приходится протискиваться между старшими братьями, что способствует приобретению навыков, которые люди, никак не связанные с властью, считают недостатками. Он участвовал в нескольких пиратских рейдах и, говорят, неплохо проявил себя, как командир. Гентон принял, как должное, предложение поселиться в моей каюте и без сомнений занял мою кровать. И моими запасами вина и сладостей тоже распоряжался по-хозяйски, без малейшего смущения. Стоит отметить, что внимательно следил за работой экипажа с парусами, расспрашивал меня о принципе действия компаса. Не знаю, насколько правильно понял услышанное, но вид делал умный, как и пристало сыну правителя и, возможно, наследнику. Старшие братья могли запросто погибнуть и освободить ему место.

Мы вышли из Картенны. Это небольшой городок западнее Цезареи. Вандалы по пути к Карфагену разграбили Картенну, но вскоре она опять была заселена, потому что рядом находится медный рудник. Медь все еще стратегический металл, в том числе и потому, что из нее чеканят монеты. Именно к этому городку мы вышли, двигаясь на юго-юго-восток от Гавани Эльче. Там и подождали, когда прибудет флот вандалов из Цезареи, а потом еще шесть дней, когда задует сирокко — жаркий южный ветер, который местные кочевники называют гибли. Сейчас климат холоднее, пустыни находятся намного южнее, поэтому нынешний сирокко несет меньше пыли и песка. Подгоняемый им, наш флот двинулся под парусами на северо-северо-запад. По примерным подсчетам надо было пройти миль сто пятьдесят. К вечеру ветер стих, матросы налегли на весла, пока не стало совсем темно. За день мы одолели миль семьдесят, может, немного больше. Марсильяна легла в дрейф, а многочисленные галеры окружили ее, ошвартовавшись по несколько штук друг к другу. В толпе не так страшно. В итоге получилось несколько плавучих островов.

На следующее утро опять задул сирокко и погнал нас дальше. До темноты мы одолели примерно такое же расстояние, как в предыдущий день. Часа за два до навигационных сумерек марсильяна оставила флот, подошла к берегу, чтобы определить, где мы находимся. Оказалось, что проскочили Гавань Эльче, оказались севернее и мористее. И то, и другое было не страшно. До темноты мы вернулись к галерам, приказали поворачивать на запад. Успели приблизиться к берегу настолько, что был виден из «вороньего гнезда» марсильяны. Значит, и с берега шибко глазастые увидят парусник, но вряд ли разглядят галеры. Там и заночевали.

Вторая ночевка проходила веселее. Вандалы обвыклись в открытом море, стали меньше бояться его. С многих «островов» до поздней ночи доносились голоса, смех и даже пение.

В самом начале утренних сумерек двинулись к берегу. Ветра не было. Море выглядело ровным, хотя маленькие волны все-таки наблюдались, из-за чего казалось, что оно спит и дышит. Галеры вандалов довольно резво, узлов шесть-семь, рванули к цели. Флот был разделен на три эскадры. Одна должна была пристать к берегу севернее вражеских галер и захватить старые, вторая — южнее и сжечь все новые, третья, которой командовал Гентон, перебравшийся на бирему — напротив стапелей, уничтожить их и запасы досок и отразить атаку римлян, если она последует, задержать врага, пока соратники не сделают свое дело. Марсильяна на веслах шла медленнее, от силы узла четыре, поэтому быстро отстала. Да и в этой операции у нас другая задача — привести сюда и обратно, всё остальное должны сделать другие.

Сперва мы увидели клубы темного дыма, которых становилось всё больше и больше. Это горели просмоленные корпуса галер. В Картенне за время ожидания попутного ветра были изготовлены сотни факелов. Сейчас они пошли в дело. К тому времени рассвело, и огонь был не так заметен, пока не разгорелся сильно. Казалось, что вспыхнула береговая черта от стапелей и на километры южнее.

Зато севернее пожара не было. Оттуда отходили галеры, вандалов и трофейные, и направлялись к марсильяне, которая в паре милях от берега повернула на юго-юго-восток и медленно пошла на веслах, ожидая, когда догонит весь наш флот. Это должно было случиться скоро, потому что никто не мешал захватывать и уничтожать римские галеры. Небольшие отряды и немногочисленные члены экипажей, оставленные присматривать за судами, а так же кораблестроители сразу разбежались. Надежной охраной никто не заморачивался, потому что римляне были уверены, что вандалы не смогут напасть внезапно. Предполагали, наверное, что, если мы рискнем, то плыть будем вдоль берега, поэтому узнают о нашем приближении заранее и предпримут необходимые меры. Каструм римских легионов находился на холме километрах в трех от деревни. Там, наверное, уже объявили тревогу, но, пока соберутся и дойдут до берега, застанут только коптящие головешки.

77

Обратный путь был немного продолжительнее и тяжелее. Задул западный ветер, который позволял нам идти под парусами, правда, со скоростью всего узла три-четыре, поэтому не шибко уставшие на берегу вандалы предпочли грести. При этом целый день распевали песни и перекрикивались с соседними галерами. Заночевали в открытом море. На этот раз островков было больше. Значит, стали меньше бояться. На следующее утро ветер усилился, поднялась волна, грести стало сложнее. Я приказал взять левее, чтобы идти под парусами курсом крутой бакштаг. Волны теперь били галерам сбоку в корму, меньше воды захлестывало внутрь, и на этом курсе парусные суда развивают наивысшую скорость. Галеры, несмотря на высоковатые для них волны, разогнались узлов до шести-семи. На веслах такую скорость вряд ли бы удерживали больше пары часов. Впрочем, скучать экипажам не приходилось — дружно вычерпывали воду. На марсильяне пришлось взять рифы на парусах, чтобы не оторваться от галер.

Гентон сразу перебрался с биремы на марсильяну, не пожелав мокнуть вместе с соратниками. Обсохнув в моей каюте и вдоволь напившись вина, он принялся расхаживать по марсильяне и давать всем советы. Не скажу, чтобы они были глупыми, но ненужными — точно. Мои матросы и сами знали, что надо делать. Затем пришел на полуют, чтобы, как я скромно подумал, что-нибудь посоветовать и мне.

— Вторая ночевка в открытом море будет тяжелой, — вместо совета произнес он. — Если утром ветер усилится…

То в Карфаген вернется только марсильяна и, может быть, несколько бирем, у которых надводный борт выше, чем у либурн.

— Мы можем не останавливаться, идти всю ночь под парусами. Вывешу на корме светильник, будет ориентиром для галер, — предложил я.

Прозрачного стекла пока нет. Есть цветное, в основном зеленое, и всё мутное. Через такое огонь горящего фитиля разглядишь с трудом. Для меня сделали сужающийся кверху фонарь, передняя половина которого из кусочков слюды. Они тоже не очень прозрачные, но лучше, чем нынешнее стекло. Внутренняя сторона задней половины — это посеребренный экран, усиливающий яркость. Если повесить фонарь на специальный шток на корме, то свет будет виден мили за три.

Гентон прокричал на ближние галеры, что будем идти всю ночь, а те передали на дальние. Когда стало темно, на галерах убедились, что свет фонаря виден хорошо всем, даже отставшим от основной группы, после чего продолжили следовать прежним курсом.

Я проторчал на корме до середины ночи. Думал, что может случиться шторм, который будет явно по мою душу. Если так, то надо быть готовым к перемещению. Ветер не стихал, но и не усиливался. Галеры не отставали. По крайней мере, я видел в темноте светлые пятна парусов. Поняв, что есть шанс побыть в этой эпохе подольше, сдал вахту Евсению и пошел отдыхать в свою каюту, где возле двери лежали наготове спасательный жилет, доспехи, оружие и кожаный вещмешок с едой и серебряной флягой, наполненной красным вином, разбавленным водой. Спал на лавке в кабинете, поскольку на моей кровати преспокойно храпел Гентон. Он знает, что марсильяне шторма не так страшны, как галерам, что благополучно доберется до Карфагена и доложит отцу о выполнении важного задания. А то, что подчиненные могут погибнуть, его не волновало: подданных у отца много.

Евсений, как я приказал, разбудил меня на рассвете. Заодно проснулся и Гентон. Он с удивлением понаблюдал, как долго я бреюсь, умываюсь. Сын правителя вандалов тоже бреет лицо, подражая римлянам, но делает это не каждый день, а, как мне показалось, раз в неделю, и не сам, а доверяет свое лицо и шею опытному брадобрею. Я бы подумал, что Гентон хочет выглядеть брутальнее, но с его рожей это ни к чему. Мы перекусили копченым окороком с красным вином, после чего отправились на полуют.

Ветер чуть усилился и быстрее погнал нас к африканскому берегу. К счастью, не поменял направление. К несчастью, волны стали выше. Гентон устроил перекличку и узнал, что две галеры пропали. Наверное, сильно отстали, но возможен и более печальный вариант.

Примерно через час впередсмотрящий прокричал из «вороньего гнезда»:

— Вижу берег!

Радостная новость тут же полетела от галеры к галере.

Прошло еще с час, и земля стала видна с галер. В носовой части их собирались члены экипажа и молча смотрели на приближающийся африканский берег. Конец их бедам был совсем рядом, еще чуть-чуть — и дома. Мы вышли между Картенной и Цезареей, ближе к последней. Возможно, кто-то из участников военной операции живет в этих краях.

Налюбовавшись берегом с полубака, Гентон вернулся на полуют и спросил меня:

— Что мой отец пообещал тебе в награду за это нападение?

— Ничего, — ответил я. — Он мой правитель, я поклялся служить ему.

— Тоже верно, — согласился Гентон и спросил: — А что бы ты хотел получить?

Я не сомневался, что этот разговор он передаст отцу. Золото мне было не нужно. Того, что есть, хватит на всю оставшуюся жизнь. Да и, несмотря на то, что является обладателем, наверное, самого большого золотого запаса в нынешнем мире, Гейзерих все еще с жалостью расставался с этим металлом. Поэтому я захотел то, что он раздает с легкостью.

— У меня три сына, а имение всего одно, — сообщил я Гентону.

— Да, младшим сыновьям всего достается меньше, — со знанием дела произнес он.

78

Гейзерих подарил мне сразу три имения. Предполагаю, что он неправильно понял слова своего младшего сына, решил, что три моих сына безземельные. Имения были меньше первого, но доходов с каждого хватит на содержание тяжелого конника и его семьи. Я решил, что старшему сыну отдам два маленьких, среднему — большое, а младшему достанется меньше всех. В придачу каждый получит по две инсулы в Карфагене. Каждая пара приносила доход, немного уступающий тому, что дает маленькое имение. Так что сыновья, распоряжаясь наследством с умом, бедствовать не будут. Дочь в приданое получит дом в городе и одну инсулу. Плюс мужа из состоятельной семьи, потому что такой богатой невестке многие будут рады.

Следующие семь лет были, наверное, самыми спокойными во всех моих жизнях. Не помню, чтобы когда-либо я сидел на берегу так долго. Нет, на рыбалку я все-таки мотался — куда же без нее?! — но в открытом море не появлялся, несмотря на заманчивые предложения от Менно. Подарок Гейхзериха оказался пророческим — Хильда родила еще одного сына, получившего имя Магнус (воинственный). Лаодика решила не отставать и родила дочь, названную в честь моей матери Лидией. Я в очередной раз пересмотрел завещание, оставив сыновьям по имению и одной инсуле, старшей дочери — дом в Карфагене и инсулу, а младшей — две инсулы.

За эти семь лет в обеих Римских империях случилось много всякого. В конце первого лета император Майориан был убит взбунтовавшейся солдатней, которая собиралась прибарахлиться в королевстве вандалов, но так и не смогла переправиться через Гадесский пролив. Злые языки утверждали, что бунт был делом рук Флавия Рицимера. Последний назначил новым императором римского сенатора Флавия Либия Севера, которого отказался признать восточно-римский император Лев Первый. В итоге взбунтовалась другие легионы. Те, что стояли в Сицилии, вместе со своим командиром Флавием Марцеллианом уплыли в Далмацию, которую объявили независимым государством под опекой Восточной Римской империи. В итоге вандалы без боя вернули все потерянные территории на острове.

Легионы в центральной и северной части Галлии тоже отказались признавать нового императора, объявили об отделении от империи и выбрали правителем своего военачальника Эгидия Афрания Сиагрия, который был другом Майориана. Флавий Рицимер отдал готам Нарбонну в обмен на помощь в борьбе с взбунтовавшимся военачальником Галлии, но римско-готская армия была разбита под Аврелианом римско-аланско-бриттско-франкской, и в сражении погиб Фридерих — младший брат короля готов Теодориха Второго. Аланы были те самые, под командованием Сангибана, вместе с которыми мы воевали против готов, бритты перебрались к Эгидию Афранию Сиагрию с острова Британия, теснимые германскими племенами англов и саксов, а франки были соседями и даже одно время признавали его своим правителем. На следующее после победы лето от него прибыло посольство к Гейзериху с предложением о совместных военных действиях против готов и римлян. Само собой, правитель вандалов согласился. К сожалению, зимой Эгидий Афраний Сиагрий умер от мора, скорее всего, чумы. Наследником стал его малолетний сын Флавий Афраний Сиагрий, регентом при котором был комит (в данном случае командующий армией провинции, но ниже, чем магистр конницы или пехоты) Павел, вроде бы бургунд — человек предельно осторожный, считающий оборону лучшим нападением.

Император Восточной Римской империи Лев Первый решил избавиться от опеки Флавия Ардавура Аспара и приблизил военачальника Тарасикодисса Русумвладеота, исавра по национальности, которому дал более короткое и легче произносимое имя Зенон и свою дочь Ариадну в жены. Исавры — это племя, обитающее в горных районах центральной Малой Азии, так и не покоренное римлянами. Они считались прекрасными воинами, верными и стойкими. Флавий Ардавур Аспар, видимо, не знал это и попробовал подкупить Зенона. В итоге по приказу своего ставленника, оказавшегося истинным мясником, был казнен вместе с сыновьями.

Порулив империей, точнее, Апеннинским полуостровом всего четыре года, Флавий Либий Север приказал долго жить. Ходили слухи, что был отравлен по приказу Флавия Рицимера. Полтора года Западная Римская империя была без официального правителя. Гейзерих предложил своего родственника Аниция Олибрия, который был женат на младшей дочери императора Валентиана Третьего. Само собой, Флавию Рицимеру не нужен был император, состоявший в родстве с вандалами, поэтому заключил союз с Львом Первым и по требованию последнего посадил на престол Флавия Прокопия Артемия, уроженца Константинополя. Чувак был воинственный: в Иллирии разбил готов под командованием Валамира, старшего брата моего приятеля Теодомира, и гуннов под командованием какого-то Хормидака, видимо, одного из племенных вождей.

Кстати, до этого было известие, что у гуннов случился жуткий мор, а потом их потеснили другие «скифы», пришедшие с востока. Кто были эти другие кочевники, не знаю. Возможно, авары.

79

Гейзериху не простили ни захват Рима, ни попытку посадить на престол своего родственника. Правители обеих частей Римской империи решили покончить с ним раз и навсегда. Ударили с трех сторон: восточно-римский флот под командованием Флавия Василиска, брата жены императора Льва Первого, пошел сразу на Карфаген; сухопутная армия под командованием Гераклия и Марса выдвинулась в нашу сторону из Египта; западно-римский флот под командованием Флавия Марцеллиана напал на Сицилию и Сардинию.

Сперва им сопутствовала удача. Базировавшийся в Сицилии и Сардинии флот вандалов был разбит римлянами. Сухопутная армия захватила Триполис и несколько населенных пунктов поменьше. Если точнее, они сдались без боя, как в свое время вандалам. Затем флот под командованием Флавия Василиска встал у Прекрасного мыса, ожидая подхода сухопутной армии под командованием Гераклия и Марса. Этот мыс находился километрах в шестидесяти от Карфагена. Раньше на нем был большой храм богу Меркурию, поэтому часто называют мысом Меркурия. Теперь от храма остались руины, которые крестьяне из ближних деревень потихоньку растаскивают на собственные нужды.

Я не особо напрягался по этому поводу, потому что помнил, что королевство вандалов будет захвачено при императоре Юстиниане Первом, который умер лет за десять до того, как окажусь в Херсоне шестого века. Об этом великом правители восточные римляне вспоминали с придыханием и долго перечисляли одержанные им победы, которых, действительно, было немало. Правда, я не помнил, захватывался ли Карфаген до падения королевства. Исходил из того, что падение столицы привел бы к гибели сравнительно маленького и несцементированного государства. Поэтому перевез в Карфаген Хильду с детьми, лошадей, коров и баранов, золотой запас и провиант из расчета на год осады. Мои жены наконец-то увидели друг друга. Первое время жили мирно, «принюхивались», а потом эмоционально наполнили свое бытие.

Я был у мастера по изготовлению стрел, лучшего в городе, с которым договаривался о новой партии из двух сотен. Кто его знает, как долго продлится осада, а в бою лишних стрел не бывает, их может только не хватать. Мы как раз обговаривали, каким должно быть оперение, когда приперлись пеший Радомир и конный алан. Первый показал второму, где меня найти.

— Гейзерих зовет тебя, — сказал алан.

Правитель вандалов на этот раз принимал в большой комнате, на стенах которой были фрески с танцующими голыми нимфами, сидел во главе длинного стола, накрытого бардовой скатертью. Кстати, я до сих пор ни разу не видел Гейзериха не сидящим за столом или на лошади, хотя были слухи, что иногда он ходит пешком, и не знаю, на какую ногу хромает. По обе стороны стола сидели четыре его сына и приближенные — те самые, кто присутствовал при моем оммаже. Все были разряжены по последней римской моде, наверное, в награбленное в Риме, кроме Гейзериха, который казался бедным их родственником. На столе стояли только по бокалу для вина перед каждым и три блюда с финиками на всех. Обслуживал тот же безмолвный раб-амазиг, наливая вино из простого бронзового кувшина емкостью литров на пять. Когда я зашел, они что-то горячо обсуждали, но сразу смолкли. Мне показали на место слева в самом конце. Можно считать, что я принят в узкий круг на птичьих правах.

— Ты хорошо разбираешься в морских делах. Скажи, смог бы ты с нашим флотом победить флот римлян и, если да, то как? — задал вопрос Гейзерих.

Ответ на этот вопрос у меня уже был, потому что ездил с Радомиром к мысу Меркурия, оценивал потенциал противника. В бухте стояли на якорях сотни две «круглых» судов и на берег были вытащены около тысячи галер, которые растянулись на несколько километров. Десант и, видимо, большая часть экипажей находилась в двух каструмах: первый, поменьше, был на мысу рядом с развалинами храма, а второй прикрывал вытащенные на берег галеры с юга, со стороны Карфагена. Я тогда чисто теоретически прикинул, как бы напал на римлян, если бы был на месте Гейзериха. Тогда у меня появилась мысль, что сражение надо разделить на две части: сперва уничтожить большую часть флота, в первую очередь «круглые» суда, на которых наверняка съестные припасы и осадные орудия, потому что без того и другого глупо осаждать такой хорошо укрепленный город, как Карфаген; затем, не вступая в генеральное сражение, лишь налетами конных отрядов, «запереть» римлян в каструмах, откуда, посидев пару недель без еды, они сами сбегут. Предлагать тогда свой план Гейзериху не собирался. Уже понял, что, имея дело с правителями, надо действовать по принципу «Спросили — ответил, нет — промолчал». Ничто не ценится так дешево, как инициатива подчиненных.

— Флот у нас сейчас раза в три-четыре меньше, чем у римлян. Даже если мы победим, потери будут огромные, потом некому будет воевать с сухопутной армией. На стенах города эти воины нанесли бы больше урона врагу, — начал я.

Гейзерих посмотрел на Гентона. Видимо, младший сын предложил напасть на флот римлян и услышал примерно то же, что сказал я.

— Римский флот можно уничтожить, не атакуя его нашим, — продолжил я.

Все сразу встрепенулись, даже Кодар, которого разговоры о морских делах явно вгоняли в сон.

— Так же, как в Испании? — предположил Гентон.

— Нет, — ответил я. — С использованием брандеров.

И я объяснил им, что такое брандер.

— Проблема только в том, что их надо много. Придется пустить под брандеры часть галер. Если будут идти на веслах, то потребуется слишком много лодок, чтобы снять экипажи при приближении к цели, или все погибнут. Поэтому надо дождаться юго-западный, южный или хотя бы западный ветер и отправить их под парусами. С такой галерой управятся человек пять, которые направят брандер на цель, подожгут и уплывут на лодке, — добавил я.

— Значит, нам надо тянуть время, пока не задует нужный ветер, — сделал вывод Гейзерих.

— Сделай вид, что испугался римлян, начни с ними переговоры. Мол, готов стать их федератом, — посоветовал я. — Римляне любят торговаться. Тем более, что им тоже надо выиграть время, дождаться армию из Египта, иначе бы давно приступили к осаде. Римляне выдвинут заведомо неприемлемые условия. Попроси несколько дней на обдумывание. Потом предложи более выгодные для себя условия. Они отвергнут твои и предложат свои, полегче. Опять начни обдумывать. Главное, чтобы решили, что уже победили, и расслабились, потеряли бдительность.

— Так и поступим, — решил Гейзерих, после чего приказал мне: — Займись изготовлением брандеров. Бери любые суда и нужные товары, чьи бы они ни были. Если победим, рассчитаемся, — и Гентону: — Помоги ему, обеспечь людьми. Заодно посмотришь, как делаются брандеры. Чует мое сердце, что эти знания еще не раз пригодятся нам.

80

Дул сильный сухой горячий юго-западный ветер. Аборигены называют его либикус (ливийский). Он всегда приносит замысловатые облака, которые кажутся клочьями одного огромного, порванного неведомым исполином. Иногда этот ветер бывает штормовым, но сейчас разогнался всего баллов на шесть по шкале Бофорта (десять-четырнадцать метров в секунду), что для галер немного чересчур, но пока терпимо, воды берут мало. Надувая полосатые паруса, либикус довольно быстро гонит флот брандеров к западному берегу мыса Меркурия, где стоит римский флот.

Я командую старой либурной, трюм которой с верхом наполнен вперемешку сухими дровами, сеном и соломой, щедро политыми оливковым маслом. Груз был конфискован у торговцев и богатых людей. Впрочем, многие, как я, отдавали сами, понимая, что осада обойдется дороже, не говоря уже о захвате города римлянами. Я прячусь от ветра за деревянной кабиной, сооруженной на корме, нависающей над водой. На поясе у меня сабля и кинжал, а на палубе у ног лежат лук, колчан со стрелами и спасательный жилет, с которым теперь не расстаюсь. Ветер может усилиться до штормового — и я вдруг отправлюсь в следующую эпоху. Ниже меня, на главной палубе, работают на рулевых веслах по два матроса с каждого борта. Еще один стоит возле фальшборта с наветренной стороны у жаровни с тлеющими углями, а рядом с ним лежат пять факелов. За либурной на бакштове тянется шестивесельная лодка. Курс держим на самое большое «круглое» судно, скорее всего, корбит, который сейчас, судя по тому, что сидит глубоко, нагружен не зерном, а чем-то потяжелее, может, осадными орудиями.

Слева, справа и позади нас следуют такие же брандеры разного размера, от старых бирем до больших рыбачьих баркасов. Впереди идут семь либурн под общим командованием Гентона, задача которых выскочить на берег между стоящими там вражескими галерами и поджечь их. При таком сильном ветре у них должно получиться.

Корбит стоит на четырех якорях: с каждого борта подано по два, причем вторые — с главной палубы. До якорных цепей еще не дожились, слишком дорогое удовольствие, поэтому канаты сплетены из ремней, нарезанных из китовых шкур. Этих животных пока много в Средиземном море. Иногда подходят близко к берегу. Местные рыбаки охотятся на них с обычными копьями. Забитого вытаскивают на берег подальше от населенных пунктов, потому что сильно воняет выпотрошенный, и разделывают. Используют всё: шкуры выделывают и режут на ремни или широкие полосы, которые идут на чехлы, покрывала для арб, тенты для кибиток; мясо и сало едят бедняки и скармливают домашним животным; китовый ус используют для всяких поделок, в том числе изготавливают из него леску, довольно крепкую; кости режут и пускают на наконечники для стрел, рукоятки мечей и ножей, гребни, детские игрушки…

Я направил либурну к наветренному борту, чтобы прижималась к корбиту, и приказал опустить парус. По инерции галера врезалась в правую скулу «круглого» корабля между двумя якорными канатами. Матрос с распущенными, длинными, черными волосами, вышедший на полубак, чтобы, наверное, узнать, кто мы и какого черта премся на них, чуть не упал, после чего побежал в кормовую часть судна. Либурна, яростно скрипя скулой о борт корбита, сдирая с него смолу, прошла вперед, оборвав якорный канат, и, благодаря, в том числе, двум «кошкам», которыми мои рулевые правого борта успели зацепиться за его планширь, остановилась форштевнем, напоминающим верхней частью гусиную голову с короткой шеей и длинным клювом, почти напротив деревянной кабины, стоявшей на главной палубе в кормовой части. Сразу пять матросов на нем кинулись перерубать веревки, прикрепленные к «кошкам». Я выстрелил в ближнего из лука. Стрела попала ему в висок, пронзила череп насквозь и застряла. Большая часть стрелы с оперением торчала выше левого уха, меньшая с окровавленным наконечником — выше правого, напоминая антенны. Матрос повернул голову, посмотрел на меня обиженно, словно я отвесил ему подзатыльник. Затем, видать, понял, что случилось, побежал к противоположному борту. Я давно подозревал, что у некоторых мозг — лишний орган, никак не связанный с живучестью. За продырявленным рванули и остальные. В это время матрос, стоявший возле жаровни, которая завалилась во время удара либурны о корбит, и коптящие угли рассыпались по палубе, а часть свалилась в трюм, уже поджег все факелы и побежал к носовой части, чтобы начать оттуда, а два рулевых с левого борта подтягивали лодку, которую мы буксировали на бакштове. Я спустился в нее последним, когда либурна в носовой части уже полыхала.

Рулевые и поджигатель заняли места на веслах, а я сел на кормовую банку, чтобы рулить, хотя было свободное весло. Не барское это дело — веслами махать. Мы быстро отгребли от корбита, который уже занялся от полыхающей либурны, после чего я повернул против ветра, на марсильяну, которая дрейфовала кабельтовых в пяти от нас. В лодке волны казались намного выше. Они бились о форштевень, и холодные соленые брызги сыпались на спины гребцов, а некоторые долетали до меня. Воды на дне лодки становилось все больше, и вскоре покрыла мои ступни, обутые в сандалии. Я уже подумывал, не пора ли начать вычерпывать ее? К счастью, грести пришлось не долго.

Когда я поднялся на полуют марсильяны, то показалось, что полыхает вся бухта у мыса Меркурия. Большую часть «круглых» судов сорвало с якорей, и они начали дрейфовать к берегу, наваливаясь и поджигая другие, если это не сделали наши брандеры, а потом вместе двигались дальше, пока их не прижимало к берегу. Пламя с них перекидывалось на галеры. Впрочем, к тому времени часть галер уже полыхала, подожженная отрядом Гентона. Его самого быстро везли к марсильяне на восьмивесельной лодке, которая резво подпрыгивала на волнах, поднимая фонтаны брызг. Вместе с ней к нам плыли и другие лодки с экипажами брандеров.

Поднявшись по штормтрапу на марсильяну, младший сын правителя вандалов первым делом заявил с юношеским восторгом, будто начистил рыло пацану года на три старше:

— Они на всю жизнь запомнят, как нападать на нас!

Я не стал говорить ему, что восточные римляне не забудут и лет через пятьдесят-шестьдесят вернутся и рассчитаются сполна, потому что принесшего весть о надвигающейся беде ненавидят больше, чем саму беду.

81

Наша брандерная атака оказалась на удивление удачной. Были уничтожены почти все «круглые» суда римлян и около семисот галер. Поскольку народ сейчас верит во всякие приметы, эту неудачу сочли божьим указанием: вандалов не замать! Римляне два дня посидели в каструмах, ожидая, не будет ли сухопутной атаки, а потом в четыре дня на оставшихся судах переправились на Сицилию, а с нее отправились по домам. Гейзерих приказал не мешать им, хотя последнюю партию вандалы уж точно могли бы разбить. Освободили римляне и захваченную Сардинию. Их сухопутная армия, шедшая к Карфагену из Египта, развернулась и быстрым маршем вернулась восвояси. В итоге всё, завоеванное римлянами в начале военной кампании, вернулось к вандалам без боя. Василиск, командовавший объединенной армией двух империй, по возвращению в Константинополь несколько дней прятался в храме, чтобы не быть растерзанным разгневанной толпой, после чего оказался в ссылке. Император Лев Первый заявил, что больше не хочет видеть Василиска живым, но и убивать зятя тоже не желает. Ему было из-за чего сердиться. До нас дошли слухи, что на эту операцию восточно-римский император потратил сорок тонн золота. Некуда ему было деньги девать!

Гейзерих, изменив своей жадности, щедро наградил всех, кто участвовал в морской операции: офицерам дали по полусотне солидов, рядовым — по десять. Семьи погибших получили по большому участку земли, правда, далеко от Карфагена. Мне тоже достались три имения почти под Цезарией. Съездил, посмотрел на них, представился своим новым батракам. По площади имения были больше моих старых, но из-за удаленности от столицы государства приносили примерно такой же доход. По возвращению мне пришлось в очередной раз переписывать завещание.

Где-то через неделю, когда я был в своем первом имении, прискакал гонец от Гейзериха. Как обычно, я был нужен срочно. Поскольку, как я знал, больше никто не собирался нападать на нас, по пути ломал голову, зачем понадобился? Оказалось, меня подвел мой длинный язык.

Гейзерих принял меня в своем кабинете, если можно так назвать полутемную комнату, своей убогостью напоминающей жилье наемного работяги, если убрать со стены спату в дорогих ножных и со стола серебряные кубки.

— Мне сказали, что ты плавал на остров Британия, — начал он разговор.

Узнаю, кто проболтался, убью!

— Мне надо переправить в те края посольство. К Павлу, который сейчас правит там римскими землями. По суши оно не пройдет: или римляне убьют, или готы, или бургунды, — продолжил правитель вандалов.

Не знал, что Гейзерих и бургундам когда-то насыпал соли на неприличное место!

Поскольку отказ будет воспринят, как неповиновение со всеми вытекающими последствиями с учетом крутого нрава правителя вандалов, я не стал отнекиваться, перешел к делу:

— Куда именно надо доставить?

— Их послы, которые приезжали к нам, сказали, что Павел, в зависимости от того, откуда исходит большая угроза, или в Аврелиане, или в Августе Суиссионуме, — ответил он.

Аврелиан — это будущий Орлеан, а Суессионум — это, скорее всего, будущий Суасон, который километрах в ста на север от Парижа.

Я прикинул, что первый город ближе, и предложил:

— Доставлю их в Аврелиан. Если там нужного человека не будет, возьмут лошадей и поедут в Суессионум. Он в пяти-шести днях пути.

— Ты бывал там? — поинтересовался Гейзерих.

— С армией Атиллы, — соврал я.

— Хорошо, действуй, как считаешь нужным, — разрешил он и впервые пообещал: — Если справишься, награжу.

Видимо, союз с засевшими там римлянами нужен ему позарез.

— Мне потребуется мое судно, которое продал Ахираму, — выдвинул я условие.

— Ты получишь его, — пообещал правитель вандалов.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

82

Чуяло мое сердце, что этот путешествие приятным не будет. Сперва мы восемь дней проторчали возле восточного входа в Гибралтар, ожидая попутный ветер, потому что на веслах не выгребали против течения. Затем шли галсами против португальского норда. В Бискайском заливе попали в штормец, и я уж подумал, что давай-до-свиданья! Северо-западный ветер был такой силы, что сорвал штормовой парус, сшитый из шкур в два слоя, пришлось дрейфовать, смайнав в воду плавучий якорь. До берега осталось миль пять, когда ветер убился, а потом сменился на юго-западный. В устье Лигера (Луары) сели на мель, и пришлось ждать прилива, который снял нас и погнал против речного течения. Дальше шли под парусами и на веслах в дневное время, а на ночь становились на якорь. Несколько раз пытались купить свежие продукты у аборигенов, но те, завидев нас, стремительно разбегались. Я подумал, что здесь идет очередная война, и не сильно удивился, увидев разобранной середину моста, который соединял Аврелиан с противоположным берегом реки. Городские ворота оказались закрытыми, несмотря на то, что было около полудня.

Мы встали на якорь немного ниже моста. Посольство из двух пожилых вандалов и двадцати сопровождавших их воинов сразу заспешило на берег. Мои матросы отвезли их на рабочей шлюпке, высадив напротив городских ворот. Я не слышал, о чем они переговаривались с городской стражей, но внутрь их не пустили, что показалось мне странным. Даже если не поверили, что это союзники, то все равно впустили бы. С какой стати бояться отряд в два десятка человек?! Подумал, что здесь власть поменялась, и нынешний глава города решил не связываться с вандалами.

Всё оказалось сложнее или проще, кому как.

— В этих краях мор, — сообщил старший из послов, вернувшись на марсильяну. — Они никого не впускают в город. Да нам и не надо сюда. Павел в Суессионуме. Мы договорились, что утром нам дадут лошадей под залог и продадут припасы на дорогу: мы положили у ворот деньги, а горожане утром оставят на берегу нужное нам.

Утром мы опять высадили посольство немного выше города, где их ждали лошади и припасы. Небольшой караван отправился в Паризий, как сейчас называют будущий Париж. Римское название Лютеция (грязь с латыни) забылось, хотя, как по мне, больше соответствует этому городу, причем во все времена. Меняются только виды грязи.

Две с половиной недели мы ждали их возвращения. От скуки я рыбачил. Один раз отправился на лодке на охоту, подстрелил в зарослях камыша здорового кабана. Мясо у него было жестким и вонючим, а кок на марсильяне был не ахти. Избалованный домашней свининой, я съел всего пару кусочков. Остальное умяли члены экипажа. Они привычны к плохо приготовленной дичине. Аборигены немного успокоились и начали смелее продавать нам продукты. Мы договаривались о товаре и цене, оставляли деньги. Горожанина с корзинами спускали на веревке с крепостной стены. Пересчитав деньги, оставлял заказ, который мы забирали после его ухода.

Судя по хмурым лицам, посольство было неудачным. Видимо, Павел не желал объединяться с вандалами. К тому же, старший из послов и несколько воинов, простудившись по пути, постоянно покашливали, а на следующий день и вовсе не поднялись из носового трюма, где для всего посольства были оборудованы нары, и отказался от еды. Я не обратил на это внимание, потому что был занят управлением судном, которое следовало вниз по течению Лигера. Евсений не имел опыта плавания по рекам, не мог подменить.

К вечеру кашляло уже все посольство. Я было подумал, что подхватили грипп, но кашель был сухой и без насморка. У меня во время гриппа сопли в два ручья текут, и носовым платочком становится полотенце. Посол и вовсе лежал без сознания и дышал с трудом, сильно хрипя. И тут до меня дошло, что это и есть тот самый мор. Я почему-то думал, что мором аборигены называют чуму, и следил, чтобы на марсильяну не пробралась крыса. Беду принесли члены посольства. Не знаю, где во время скитаний они подцепили эту заразу и какую именно. На малярию или холеру тоже не было похоже. На этом заканчивались мои познания в медицине по разделу инфекционные заболевания. Надо было бы выдержать посольство пару недель на берегу на карантине, но умная мысля приходит опосля. Теперь уже поздно было принимать меры: вирус зашел в экипаж и принялся собирать урожай.

Утром посла нашли мертвым. Приставать к берегу и хоронить не сочли нужным, выкинули труп в реку. К вечеру вышли в море и выкинули в него второй труп. Там дул вест-зюйд-вест, и я повел марсильяну курсом крутой бейдевинд почти вдоль берега на юг. Казалось, что если отойдем от проклятого места подальше, болезнь оставит нас.

На следующий день за борт полетел еще один покойник, но второй посол и один из воинов выбрались из трюма на палубу, хотя оба еще покашливали и нетвердо стояли на ногах. Выпив вина с водой, немного взбодрились и даже изволили тихо, сквозь кашель, посмеяться. Значит, жить будут.

А потом ветер сменился на норд-вест и начал усиливаться. Я попробовал в полборта отойти подальше от берега, но начался шторм, и пришлось становиться на плавучий якорь. Тут у меня и заныло сердце от нехорошего предчувствия. Поэтому, когда утром почувствовал сильную головную боль, которая у меня бывает очень редко и недолго, и такую усталость, будто всю ночь уголь разгружал лопатой, понял, что тоже болен, что шторм этот по мою душу.

Может, у меня есть иммунитет на эту болезнь и не заверну ласты, а может, и нет. Проверять не стал. Проинструктировал Евсения, куда плыть после шторма, и Радомира, что передать моим женам. Впрочем, они уже несколько раз выслушали от меня, что надо делать, если не вернусь.

Я собрал вещички, приказал спустить на воду тузик и снарядить штормтрап. Попрощавшись со всеми, начал перемещаться в лодку. Каждая балясина давалась с трудом, будто я немощный старик. На каждой заходился в кашле, причем таком сильном, что казалось, сейчас вылетят легкие. Пару раз чуть не загремел вниз.

Спустившись, сразу лег на дно тузика, несмотря на то, что там плескалась вода. С марсильяны опустили на веревке связку из оружия, доспехов и кожаного мешка с едой и нужными для жизни мелочами. Ногой с трудом протолкнул все это в кормовую часть лодки, под банку. Собравшиеся у фальшборта члены экипажа молча наблюдали за мной. Интересно, что они думают? Что решил умереть в лодке, чтобы труп не выбросили в море? Они ведь не догадываются, что со мной будет дальше. Я еле поднял руку, помахал слегка, прощаясь, после чего приказал жестом: отдать швартовы!

Content

Чернобровкин Александр Васильевич Вечный воин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82