Тотис Андраш

Поднесенский Анатолий Владимирович

Циклы "Альбер Лелак"-"Инспектор Демура. Романы 1-6

Андраш Тотис

Убийство в четыре хода

Глава первая

— Только подложенных бомб и взрывов нам еще не хватало! — ворчал Альбер Лелак. — Теперь, что ни случись, вызывают нас!

С тех пор, как группа выехала к месту происшествия, он говорил без умолку. Черный, без опознавательных знаков, «пежо-504» подобрал его в Нейи. Альбер был в комбинезоне, стоптанных башмаках, руки перепачканы смазочным маслом. Коллег внешний вид Лелака не смущал. Машина промчалась по авеню де Голля, затем вдоль Гранд авеню, относительно легко проскочила через мост Карусель и безнадежно застряла. Впереди была пробка из длинной колонны автомашин.

— Я вижу в ряду три автобуса, — сообщил Буасси, шофер, и вопросительно взглянул на коллег.

— Нет, — ответил Шарль Бришо. Сегодня он красовался в новом шелковом шарфе и коричневом спортивном пиджаке, пуговицы которого были копией монет эпохи первой империи.

— Да! — тотчас возразил Альбер, и в глазах его вспыхнули опасные огоньки. — Мне некогда.

— К котлу своему торопишься? — невинным тоном поинтересовался Шарль. — Отчего бы тебе не вызвать слесаря?

Буасси невежливо захохотал. Прибавив газу и одновременно не снимая ноги с тормоза, он резко вывернул руль в сторону. Он манипулировал педалями подобно одержимому органисту, и машина — ревя, скрипя, стеная, но тем не менее послушно — выбралась из ряда и взлетела на тротуар. Буасси включил сирену, и перепуганные пешеходы кинулись врассыпную. Автомобиль проскользнул между каменным парапетом набережной и книжным киоском, где, по мнению прочих водителей, не хватило бы места даже для мотоцикла, затем свернул влево, по «зебре» пешеходной дорожки «перешел» на другую сторону улицы и снова рванул по тротуару вперед. Шарль, вытащив белоснежный носовой платок, вытер вспотевший лоб. Что до Альбера, то он, забыв про разобранный на части котел, с немым восхищением взирал, как Буасси тормозит, выжимает сцепление, дает газ, переключает скорости, выкручивает руль, сигналит, не переставая бранится.

— Хотел бы я так водить машину, — сказал он.

— Тебе это не грозит, — скромно заметил Буасси.

Разумеется, они прибыли на место происшествия последними. Там уже стояли три пожарные машины, карета «скорой помощи», темно-синий фургон с затянутым сеткой окошком — он доставил стражей порядка для оцепления территории, два полицейских автомобиля и несколько поодаль, за пределами оседающих хлопьев сажи и струй воды, людей, суетящихся с брандспойтами, дыхательными аппаратами и пожарными топориками, был пристроен в безопасности «СХ» комиссара. Сам комиссар — высокий, импозантный, одетый с изяществом, несколько англизированного типа — стоял возле небольшого фургона телевизионщиков «ТФ-I». Комиссара поставили таким образом, чтобы фоном ему служили дым и обгорелый проем окна. Оператор даже присел на корточки, чтобы захватить в кадр и взорванную квартиру на четвертом этаже. Сколько ни ищи, нельзя было отыскать более подходящей кандидатуры, чем комиссар Корентэн: в вечерних теленовостях перед зрителями возникнет рослая фигура с породистым профилем и наполовину заслонит собой ужасающее зрелище, внушая обывателям уверенность, что полиция сделает все возможное.

Оставалось загадкой, каким образом он ухитрился заметить появление своих подчиненных. Он не решился привычным движением поднести часы к глазам — вдруг да этот жест тоже попадет в телехронику, — однако бросил на Буасси долгий, многозначительный взгляд. Тот пожал плечами и указал на Лелака. Комиссар сделал им глазами знак: мол, немедленно за работу. Репортер — белокурый, курчавый молодой человек — был облачен в такой же коричневый спортивный пиджак с металлическими пуговицами, как у Шарля, и на шее у него тоже пестрел шелковый шарф.

Вновь прибывшие огляделись по сторонам. Альбер явно оказался прав: здесь в них не было никакой необходимости. Оцепленная территория была заполнена лихорадочно суетящимися людьми. Санитары выносили из дома раненых, полицейские записывали показания свидетелей, пожарные орудовали шлангами, репортеры щелкали вспышкой, — и лишь они одни не знали, чем заняться. Альбер вздохнул:

— Пойду погляжу, что там, в квартире, где произошел взрыв.

— Валяй. — Шарль щелчком сбил кусочек сажи с пиджака. — А я пока поразведаю здесь.

Это был солидный доходный дом эпохи бурного градостроительства начала века: подъезд, выложенный мраморными плитами, чугунные перила с коваными прутьями, изукрашенная вычурной решеткой дверца лифта. По всей вероятности, дом не видывал такой грязи, как сейчас, когда ее натащили пожарные на своих сапожищах. Альбер поплелся наверх пешком. Выселение жильцов уже закончилось, в подъезде он никого не встретил. Лишь с четвертого этажа доносились голоса. Альбер остановился передохнуть.

— Да поймите же наконец, что мы из полиции! — раздался чей-то отчаянный возглас.

— Как не понять! — с достоинством отвечал собеседник. — А только впустить вас я все равно не ногу.

— Не вынуждайте меня прибегать к насилию… — послышались звуки борьбы, и Альбер скользнул пролетом выше, чтобы видеть происходящее.

— Нельзя, мосье! До тех пор, пока в квартире не побывали специалисты по обезвреживанию бомб, я не имею права впустить сюда кого бы то ни было. Возможно, там заложена еще одна бомба.

Вход в квартиру загораживала парочка дюжих пожарных, противостоящих двум мужчинам средних лет в дешевых костюмах готового пошива: сыщикам из ближайшего участка необходимо было осмотреть место происшествия, чтобы составить донесение. Альбер поднялся на четвертый этаж.

— Добрый день!

Все четверо смерили его взглядом, с той только разницей, что пожарные смотрели с некоторым недоверием.

— А где же аппаратура?

— Нет необходимости. — Войдя в квартиру, Альбер услышал позади укоризненный голос одного из пожарных:

— Потерпите немного. Господин эксперт быстро закончит, и вы сможете войти.

Квартира, вероятно, была фешенебельной: три большие комнаты, высокие окна, на полу — обломки книжных стеллажей и искореженная стильная мебель. Альбер без труда обнаружил место взрыва. Прочие помещения выглядели всего лишь словно после землетрясения или потопа, но эта комната представляла собой сплошные развалины. Лелак встал в дверях и, не входя в комнату, попытался составить общее представление. Массивный письменный стол — взрывом его отбросило к стене — разломился надвое. От удара в стене зиял пролом, на обоях — еще недавно белых — темнели какие-то странноватые пятна. Альбер счел за лучшее не разглядывать их вблизи. Взрывом разметало книги, и белые бумажные листы покрывали пол наподобие талого снега — размокшего, в черных пятнах сажи. Альбер не был новичком в своем деле, и все же ему понадобилась добрая минута, чтобы осознать: среди обломков мебели валяются и человеческие останки. Он насилу заметил их в этом сокрушительном хаосе, а затем насилу отвел взгляд, понимая, что вряд ли сможет забыть чудовищное зрелище.

— Будь она трижды проклята, эта окаянная жизнь! — С трудом переставляя ноги, он выбрался в соседнюю комнату и попытался делать глубокие вдохи. — Чертовы санитары, могли бы хоть подобрать останки!

Альбер ждал, пока минует приступ тошноты, а мозг его напряженно работал. Случись взрыв в кухне или в ванной комнате, можно было бы со спокойной совестью убраться восвояси. Причину пусть расследуют пожарные! Но что могло взорваться в старомодном кабинете, сплошь заставленном книгами? Лелак заставил себя вернуться в кабинет. Погибший человек был мужчиной. Возраст его не поддавался определению. От лица мало что осталось. Он лежал, стиснутый между стеной и креслом, подлокотник вонзился ему в живот. Оторванная рука валялась в нескольких метрах — на сервировочном столике, среди осколков стекла.

— Значит, бедняга в момент взрыва сидел в кресле! — пробормотал Альбер.

На первый раз с него было достаточно. Ясно, что здесь произошло убийство. Если расследование будет поручено ему, он в любом случае узнает, кто был этот мужчина и не получал ли он недавно какую-нибудь посылку. А сейчас пора сматываться: с минуты на минуту заявится эксперт по обезвреживанию бомб, и тогда пожарные у входа зададут Лелаку жару.

Покинув кабинет, Альбер поспешил осмотреть остальные помещения квартиры. В ванной, кухне и спальне он не обнаружил ничего интересного. Через гостиную он уже проходил, но тогда не стал осматриваться внимательно. На сей раз он заметил сразу: еще один труп — на полу, позади опрокинутого стула. Погибший — молодой, крепкий парень в костюме добротного покроя. Альбер наклонился, чтобы разглядеть его поближе. На теле не видно было ни царапины, лицо тоже сохранилось нетронутым. Зато череп оказался размозжен сзади. В руках мужчина сжимал газетный лист, словно перед смертью предусмотрительно решил прикрыться газетой. Альбер, сам не зная почему, приподнял газету и увидел то, чего не мог заметить раньше. Под мышкой у мужчины была кобура. Оттуда выглядывала твердая деревянная рукоятка. Пистолет марки «кольт». Кто бы мог подумать!

* * *

— Ну вот, прошу ознакомиться! — Комиссар со вздохом протянул Шарлю листок бумаги.

Альбер, откинувшись в неудобном кресле, думал о разобранном котле. Его жена — англичанка по происхождению — заявила, что, если к вечеру не заработает колонка и не будет горячей воды, она съедет с квартиры. Неделю назад, приобретя книгу «Установим у себя дома котел центрального отопления», Лелак разобрал печь и размонтировал бойлер. «Система центрального отопления обладает множеством преимуществ: достаточно протопить в одном месте, чтобы во всей квартире стало тепло. Оборудовать котел центрального отопления под силу каждому, если имеются в наличии необходимые детали…» Семейные сцены начались после того, как Альбер заявился домой с первой партией водопроводных труб, заточенной железкой и плоскогубцами. Жена не выразила восторга. Понапрасну расписывал Альбер преимущества центрального отопления. Тщетно втолковывал ей, насколько дешевле собирать систему по частям и собственноручно, ведь слесари заламывают бог весть сколько и на них нельзя положиться. Вся эта эпопея началась неделю назад.

Шарль громко присвистнул, и это вывело Альбера из задумчивости.

— Вот это да! — воскликнул Шарль, который сумел оценить сложность ситуации. — Этот тип незадолго до гибели просил у полиции защиты.

— И получил, — тотчас вставил Альбер, вспомнив мертвого мужчину с кольтом под мышкой.

— И не получил, — хором отозвались комиссар и Шарль.

«Погибший — Даниэль Ростам, 1950 года рождения, по профессии математик — прочел Корентэн установочные данные. — В течение трех лет снимает квартиру по указанному адресу».

— Когда он обратился в полицию?

— Если уж соблюдать точность, то защиты просил не он, а его фирма «Франк-эль».

— Электронно-вычислительные машины?

— Да. Фирма аргументировала тем, что Ростам работает над неким важным изобретением и, мол, почти наверняка будет сделана попытка похитить секрет фирмы.

— Хорошо бы побыстрее спихнуть это дело, — посоветовал Альбер. — Военная промышленность, разведка… стоит ли нам в это встревать?

— Тебе не терпится домой, к своему котлу?

Лелак вздохнул. Сегодня он по меньшей мере трижды объяснял шефу, что если к вечеру дома не будет воды и не заработает отопление, ему придется искать адвоката по бракоразводным делам. Судя по всему, шеф так и не осознал всей серьезности положения.

— Поймите же наконец, жена бросит меня!

— Бедняжка сыта тобой по горло.

Альбер не присоединился к общему смеху. На сей раз дело приняло нешуточный оборот. Когда он купил брошюру «Как самому отремонтировать автомобиль», Марта очень обрадовалась. Она тоже считала, что на механиков полагаться нельзя. В ту пору они с Альбером недавно поженились, и Марта спокойно отнеслась к тому, что машина на несколько недель вышла из строя. Молодая женщина пользовалась автобусами и метро и с блаженной улыбкой хвасталась перед приятельницами, что ее муж — в сущности большой ребенок. Когда Альбер обзавелся пособием «Занимайся самообороной», обошлось без осложнений. «Не беспокойся, дорогой, мне ничуть не помешает, если ты подвесишь к потолку мешок с песком, поставишь в комнате доску для ударов и будешь отрабатывать на резиновом шнуре развороты. Единственная просьба — падения отрабатывай не дома: жильцы снизу уже жаловались». Да, тогда еще с Мартой можно было обо всем договориться. С тех пор Альбер научился по самоучителям управлять летательным аппаратом, изготавливать яд для стрел, строить модели судов и говорить по-китайски. С большинством из этих увлечений Марта мирилась, но сейчас, когда дошло до центрального отопления, ни с того ни с сего взбеленилась. Не иначе, как специфическая причуда женской психики.

— Я хотел сделать тебе сюрприз, — вздохнул комиссар. — Отправил к вам домой своего знакомого слесаря. К вечеру котел будет в исправности.

Загадка, каким образом подобные дела удавались Корентэну. В Париже, где обыватели дрожали от страха, как бы не свернулся водопроводный кран, поскольку слесаря днем с огнем не сыскать, у комиссара были знакомые мастеровые на все случаи жизни. Альбер не поблагодарил шефа. И не станет благодарить. Он никогда в жизни не признался бы, что эта очередная затея ему надоела, что он возненавидел этот треклятый котел и, если бы не Марта, давно забросил бы все к чертям собачьим. Лучше уж совсем не топить и ополаскиваться холодной водой. Он не поблагодарил шефа за предоставленную возможность распутывать новое, интересное дело вместо того, чтобы наощупь привинчивать гайки и безнадежно пытаться сопоставить со сложнейшими чертежами похожую на модернистскую скульптуру железную конструкцию, созданную им за неделю. Лелак знал самого себя, поэтому нетрудно было предвидеть, что теперь он станет поносить шефа направо-налево: этакий тиран, испортил ему все удовольствие. И будет ругать котел, который, конечно же, у слесаря получится не таким, как он, Альбер, его задумал. Но он так же хорошо знал, что преступника, подложившего бомбу, он шефу доставит. Доставит как миленького.

— Над чем бишь работал погибший, этот Ростан? — задал он первый вопрос.

* * *

Резиденция фирмы «Компьютой» размещалась в квартале Дефанс. Полчаса езды на метро и еще полчаса блужданий пешком среди особняков прошлого века. Поднимающиеся уступами дома-башни, ушедшие в землю внутренние дворики, кучка стариков, играющих в буль и зябко топчущихся вокруг метателя банка. Ну и несколько человек чудаковатых туристов, наблюдающих за игрой. Да, квартал Дефанс стоило посетить.

На крыше административного здания пестрела реклама «Франк-эль». Не заметить ее можно было лишь при очень большом желании. «Компьютой», где работал Ростан, был дочерним предприятием «Франк-эль» и занимал целых два этажа в башне из стекла и бетона «мамаши». Предъявленное Альбером удостоверение помогло ему преодолеть недоверчивость вежливой, но крепко сбитой охраны у проходной и вежливой, крепенькой секретарши директора «Компьютой». Еще будучи начинающим сыщиком, Альбер усвоил, что за информацией следует обращаться непосредственно к начальству. Иначе неизбежно застрянешь в швейцарской, объясняя, зачем пришел, а после этого ты обречен вслепую тыкаться во все углы заводского двора или в коридорные отсеки, наугад заходя в комнаты, где тебе нечего делать, и глотать небрежные отговорки чиновников, выпроваживающих тебя ни с чем. Нет уж, оставим этот путь простакам. Альбер с уверенным видом вваливается прямо в кабинет к директору, располагается в самом удобном кресле, пьет, что предложит гостеприимный хозяин, поддерживает беседу о погоде, выслушивает лекцию об успехах в данной области науки или техники, доверительно пересказывает сплетни из кулуаров полиции, а тем временем секретарша шефа по телефону созывает всех, кого надо.

На сей раз Альберу был предложен кофе. Секретарша подала его в картонных стаканчиках, явно воспользовавшись ближайшим автоматом в коридоре. Франсуа Ротру — субъект ростом в метр девяносто и весом в добрых сто килограммов, лысый и бородатый — не производил впечатления атлета, однако же и не вызывал сходства с добродушным увальнем-медведем. Альбер ломал голову, к какой категории его причислить: к людям веселым, довольным жизнью? У Альбера душа была не на месте, пока не удавалось навесить собеседнику надлежащий ярлык.

В кабинете, сплошь заставленном телевизорами, компьютерами, электронными игровыми автоматами, Ротру постарался освободить место гостю: сбросил со стула кипу журналов, а сам пристроился на какой-то большой коробке.

— На каком основании мы обращались в полицию с просьбой предоставить охрану для господина Ростана? — повторил он вопрос. В голосе его звучало удивление.

— Вы знали, что Ростана хотят убить?

— То есть как? Чего ради кому-то вздумалось бы убивать Даниэля?

Альбер шумно сглотнул воздух и про себя сосчитал до трех.

— Над «Ультиматом» он работал дома, а мы знали, что конкуренты проявляют к изобретению немалый интерес, — продолжил Ротру. — Мы попросту опасались, что похитят программу.

— Угу, — кивнул Лелак, делая вид, будто понял, о чем идет речь.

Каблуком ботинка Ротру нервно постукивал по стенке короба.

— Вы, очевидно, не представляете себе всей серьезности положения. Эти типы способны на любую подлость. С тех пор, как Даниэль унес программу домой, я не знал ни минуты покоя. Но мне пришлось согласиться: ведь турнир начинается послезавтра, и, если бы Ростан не смог работать дома, он бы не уложился в срок.

— Так-так…

— Мы обратились в полицию с просьбой взять под охрану «Ультимат». Ведь это вопрос национального престижа — нам выступить первыми и обскакать американцев, русских или гонконгские фирмы. Верно я говорю? — Он безнадежно махнул рукой. — Нас выставили ни с чем, спасибо хоть в глаза не смеялись.

Наклонясь вперед, директор доверительно оперся о колено Альбера. Лелак, который терпеть не мог в других эту привычку, стиснув зубы, молчал.

— Можете не приводить контрдоводов, я и без того все понимаю. Численность полицейских остается без изменений, а наркомания и молодежная преступность растут. В то же время промышленники заколачивают немалые деньги, так отчего бы им самим не заняться решением собственных проблем, не так ли? Но это лишь одна сторона вопроса. А не задумывались вы над тем, что наши игровые автоматы способны удержать молодежь от алкоголизма, наркомании и преступности в большей степени, чем все полицейские, вместе взятые?

Ротру умолк, ожидая ответа. Альбер по-прежнему не мог решить, с кем имеет дело: кривлякой-паяцем или взрослым человеком, в душе так и оставшимся ребенком?

— Нет, — ответил он наконец. — До сих пор я над этим как-то не задумывался… И что же вы предприняли после того, как в полицейской охране вам было отказано?

— Тут мы вспомнили, что «Франк-эль» держит свою, так сказать, домашнюю полицию. Вы ведь видели охранников у входа. Ну, так эта служба взяла на себя функцию охраны. — Он горделиво улыбнулся. — Вы бы видели, как они заволновались, когда услышали, что «Ультимату» грозит опасность. Уж они-то знают, что собой представляет «Ультимат».

— А я не знаю, — скромно заметил Лелак.

«Ультимат» оказался всего лишь шахматным компьютером. Ротру демонстрировал какие-то набитые техникой ящики, включал игровые автоматы и наконец уговорил Альбера сыграть партию с шахматным автоматом, который нанес полицейскому сокрушительное поражение. Словом, глава фирмы был в своей стихии. Котелок у него варит, пока речь идет о разных дурацких забавах, зато как только дело касается серьезных вопросов — он дурак дураком. Лелак наконец-то раскусил характер Ротру.

«Ультимат» был шахматным автоматом, а что это означало, популярно объяснил Альберу Гастон Дюваль, шеф службы безопасности фирмы «Франк-эль».

— Это же колоссальные деньги, господин инспектор! Не могу сказать в точности, какая прибыль тут ожидается, но можете мне поверить, что в данный момент на эту программу фирма делает главную ставку. А это уже кое о чем говорит!

Альбер скроил разочарованную мину. Трудно было связать воедино военизированную охрану, промышленный шпионаж, развороченную взрывом квартиру и убитого математика с бездушным игровым автоматом.

— Вы хоть представляете себе, какое огромное множество людей любит передвигать на доске фигуры? — продолжал Дюваль. — И каждый из них мечтает об автомате. Ну а кто откажется купить своему ребенку такую замечательную игрушку? Не заблуждайтесь, господин инспектор, в данном случае речь идет не о шахматах, а о деньгах. Колоссальнейших прибылях!

Дюваль — щуплый, с едва наметившимся брюшком мужчина лет этак ближе к пятидесяти, нежели к сорока — раньше служил в полиции: несколько лет заведовал диспетчерским центром полицейского управления Лиона. Это лишь в романах службу охраны при фирмах возглавляют бравые парни с пудовыми кулачищами. Фирмы переманивают на такую работу вовсе не лучших следователей по уголовным делам и не главарей отряда командос, предпочитая иметь дело со знающими, дотошными служащими вроде Дюваля.

— И много работы у этой вашей частной полиции? — неожиданно поинтересовался Альбер.

— Работы хватает. Чем только не приходится заниматься: электронно-вычислительные устройства, медицинская аппаратура, системы автопилота, прицельная автоматика ракет типа «Мираж», игровые автоматы — все что угодно. — Дюваль не выдавал военные тайны, все эти сведения можно было почерпнуть и из газет. — Сами понимаете, интерес к этим вопросам велик.

Альбер именно так и понял. Кабинет Дюваля выглядел, как декорации к фильму о новоявленных промышленных магнатах. Письменный стол со стеклянной столешницей и кресло на колесиках — шедевры современного дизайна, скрытые светильники, хитроумные ниши в стенах являли собою овеществленное представление художника по интерьерам о кабинете делового человека будущего столетия. Правда, таким он представлялся художнику лет десять назад. И тем не менее, увидев этот кабинет, а также ведущий к нему коридор и штат секретарш в приемной, Альбер с уверенностью мог сказать, что шеф службы безопасности занимает в иерархии «Франк-эль» более высокое положение, нежели глава дочернего предприятия «Компьютой».

— Сколько у вас людей?

— Состав меняется. В случае необходимости мы нанимаем в помощь детективов из разного рода частных агентств. Разумеется, это дорогое удовольствие, и, как только надобность отпадает, мы отказываемся от услуг посторонних людей.

— Ага… — Лелак не мог взять в толк, отчего его бывший коллега скрывает количественный состав своих подчиненных. Он сделал несколько глотков освежающего напитка, поданного секретаршей. — Сколько человек охраняли Ростана?

— Ростана мы вообще не охраняли, — сокрушенно признался Дюваль. — Нам и в голову не приходило, что ему угрожает опасность. Личной охраной мы обеспечиваем только руководителей предприятий, да и то лишь в последнее время, когда у террористов стало модой решетить пулями автомашины или похищать среди бела дня промышленных магнатов. Иногда приставляем телохранителей к специалистам, которые работают над военным заказом. Но охранять Ростана?! — Видно было, что Дюваль прикидывает про себя, в какую круглую сумму обошлось бы фирме, вздумай она охранять каждого из своих изобретателей. — Круглосуточная вахта по охране программы — это один человек плюс сигнализация. Сейф был предоставлен Ростану три года назад, когда он только еще приступил к работе.

— А от кого, собственно, вы должны были охранять программу?.. — Альбер поперхнулся, чувствуя, что неточно формулирует вопрос. — Были какие-то конкретные лица или организации, кого следовало опасаться?

— Да, — прозвучал однозначный ответ. — Раньше Ростан работал на предприятии своего тестя. Разведясь с женой, он ушел из фирмы. Тогда-то «Компьютой» и заключил с ним контракт. — Дюваль наклонился вперед, чтобы придать больший вес своим словам. — На заводе тестя Ростан также проектировал электронные игры и шахматные автоматы. Там же он начал заниматься и «Ультиматом». После нам даже пришлось доказывать на суде, что программа, как таковая, зародилась и получила свое воплощение именно у нас. Там она существовала лишь в виде общей идеи.

— А семья, очевидно, не желала мириться с такой постановкой вопроса…

— Совершенно верно. Ростан поделился со мной подозрениями, что его бывшая супруга намерена выкрасть программу.

— И что же?

— Я поинтересовался у президента фирмы, какова стоимость этой программы. Ведь если мне поручено что-то охранять, я должен знать границы своих полномочий. Если это необходимо, могу бросить на охрану хоть два десятка профи, могу установить электронную систему наблюдения, отрядить на помощь вертолет. Ну а если затея грошовая, то пусть ее похищают. Дешевле обойдется. Откровенно говоря, я не думал, что в этом случае получу свободу действий. За все годы такое было лишь дважды, и оба раза речь шла о военных заказах. Ну кто, черт подери, мог предположить, что программа шахматного автомата оценивается так высоко?

— И сколько же телохранителей вы к нему приставили? — спросил Альбер, которому история эта по-прежнему внушала смутные подозрения.

— Двоих. Они сменяли друг друга каждые двенадцать часов. Мне казалось этого достаточно, я и предположить не мог, что дойдет до крайних мер.

— Однако этого оказалось недостаточно, — Альбер не удержался, чтобы не поддеть столь самоуверенного служаку.

— Отчего же? — язвительно отозвался Дюваль. — Вполне достаточно. Ведь в мои задачи не входила охрана Ростана. А программа цела.

* * *

Альбер был сыт по горло. Не хотелось больше видеть полицейских, невмоготу было слышать о вычислительных машинах, шахматах, взрывах… Хотелось забыть о страшных, окровавленных кусках плоти — останках талантливого математика, забыть о любезности, оказанной ему Корентэном. Шеф, видите ли, прислал к нему своего слесаря! Низенький, розовощекий человечек приканчивал уже вторую бутылку вина, когда Альбер забежал домой переодеться перед визитом в «Компьютой». У слесаря хватило наглости вслух комментировать состояние котла, да еще в форме юмористических замечаний. У Альбера руки чесались проучить остряка… Надо надеяться, теперь он работу закончил.

Все, на сегодня с него хватит. Он не хотел больше видеть ни покойников, ни живых слесарей. Единственным его желанием было залечь в горячую ванну и поизучать купленную по дороге книгу Тони Пикколи: «Учись водить, как я!» Автор в свое время подвизался автогонщиком, а затем — каскадером, непревзойденным мастером головокружительных автомобильных трюков. Если верить аннотации на суперобложке, то многие фирмы по подготовке персональных телохранителей приглашали Пикколи в качестве инструктора, а в данной книге он в простой и доступной форме излагает свой богатый опыт, давая возможность даже самому заурядному автолюбителю стать водителем экстра-класса.

Именно это и требовалось Альберу. По дороге домой он попытался правой ногой одновременно касаться педали газа и тормоза, как было указано на рисунке пособия, однако в результате чуть не врезался в «рено», шедший впереди. Ничего удивительного. Если бы все обстояло так просто, что любой кретин способен был бы освоить тонкости с ходу, то не стоило бы говорить о школе мастерства. Альбер даже обрадовался своей неудаче. Усидчивости ему не занимать, постепенно, систематически продвигаться в отработке навыков — это как раз для него. Только бы не пришлось снова выслушивать шуточки слесаря, только бы заработал котел, а уж он, Альбер, со временем покажет высший класс вождения!

Слесарь уже ушел. В квартире было тепло и чисто. Марта успела ликвидировать последствия ремонта, и Альбер машинально отметил, что по этому поводу придется вынести еще одну стычку. Жена иногда была склонна преувеличивать подобные пустяки. На всякий случай Альбер спрятал в карман руководство по автовождению. Из другого кармана извлек несколько помятый букетик цветов и решительно распахнул дверь в комнату. Альберу потребовалось собрать всю свою силу воли, чтобы сохранить на лице улыбку. В доме были гости: Жак с семейством. Двое шустрых ребятишек уже успели перевернуть все вверх дном и усыпать крошками только что вымытый пол. Марта улыбалась, но во взгляде ее, обращенном к Альберу, сверкали молнии. Несчастная женщина: весь день выслушивай дурацкую болтовню слесаря, потом вывози грязь, а к вечеру, вместо того, чтобы отдохнуть, изволь развлекать гостей. И во всем виноват ее муж! Оправившись от шока, Альбер вновь обрел способность наблюдать. Жак был в тренировочном костюме и кроссовках, и к выпивке он явно не притрагивался. Господи, да этот полоумный решил сегодня заняться тренировкой! Альбер бросил на Марту умоляющий взгляд, однако никакого сочувствия с ее стороны не последовало.

Жак заставил Альбера проделать десятикилометровый кросс, после чего долго мучил его гимнастическими упражнениями, затем показал прием, каким блокируют руку противника, при этом действовал столь самозабвенно, словно перед ним был не лучший друг, а бандит с ножом. Ну а под конец натянул боксерские перчатки и предложил слегка поразмяться.

Когда Альбер пришел в себя, гости уже отбыли домой. В комнате царил полумрак, Марта со стаканом фруктового сока склонилась над ним. В глазах ее читались любовь и тревога.

— Получше тебе? — испуганно спросила она. — Попей, пожалуйста. Если у тебя сотрясение мозга, то надо как можно больше пить…

«Дай бог здоровья Жаку! — благодарно подумал Альбер. — Какое счастье, что он отправил меня в нокаут».

Глава вторая

Наутро радости у него поубавилось. Мучительно кружилась голова, черепная коробка от малейшего резкого движения раскалывалась, словно по ней били молотком, тошнота подкатывала к горлу. Правая рука почти бездействовала, при отработке приема с выворачиванием руки был поврежден локоть, — словом, чувствовал себя Альбер препаршиво. Его знобило, а этот кретин Буасси опустил стекло, чтобы выветрить из машины сигаретный дым. У Альбера зуб на зуб не попадал. В таком состоянии человек должен лежать в постели.

Машина остановилась на углу улиц Сен-Бенуа и Жакоб. Корентэн на рассвете телефонным звонком поднял на ноги всех своих подчиненных, и к пяти утра они уже заняли отведенные им посты. Две машины взяли под наблюдение парадный вход, две — черный, и на всякий случай по одному наблюдателю было выставлено у каждого из ближайших перекрестков. Сыщики получили размноженные фотографии и краткое описание.

«Мужчина двадцати пяти лет, волосы длинные, рот широкий, губы пухлые, как у женщины, черты лица грубые, выражение жесткое, безжалостное. Другой мужчина тридцати лет, лоб высокий, небольшие усики, манера одеваться молодежная; по виду — опустившийся интеллигент с помятым лицом. Девушка двадцати восьми лет, тоненькая, фигура предположительно сносная, лицо без особых характерных признаков, волосы коротко стриженные; по виду — „синий чулок“, убеждения — левые».

Комиссар получил фотографии и описания в отделе политической полиции, адреса выдала центральная картотека. Перечисленных лиц шесть лет назад включили в перечень активных ультралевых, и клеймо это останется на них до конца дней. В любой момент в их квартиру может вломиться полиция — всего лишь потому, что на той же улице, через несколько домов от них, произошло убийство. Они навечно останутся под подозрением — на роли мальчиков для битья, которых в случае нужды всегда можно поприжать. А ведь вполне возможно, что люди эти давно занялись учебой или ушли в работу и стараются не вспоминать о своем прошлом. Но так же возможно, что из пособников они превратились в активных террористов и тогда встретят полицейских с оружием в руках. Это значит, что через десять минут грохот перестрелки нарушит тишину улицы Жакоб. Полицейские стянут оцепление, помчатся кареты «скорой помощи», увозя раненых, и конечно же, будут и убитые, о которых никто не станет жалеть, кроме коллег.

Альбер не хотел попасть в число жертв.

Конечно, Корентэна можно понять. Эти трое, если они действительно составляют группу террористов, легко могли следить отсюда за домом, где жил Ростан. Сам Ростан, в их глазах, вполне мог служить символом технократического бонзы: один из ведущих исследователей фирмы «Франк-эль», которого днем и ночью стережет вооруженный телохранитель. А кого стерегут, тот заслуживает нападения. И если охранник всего один, тем легче совершить нападение. Ход мысли комиссара прослеживался вполне ясно. Взрыв бомбы — типичный прием террористов. Еще вчера Лелак согласился бы с этой версией на все сто процентов. Сегодня он уже был не столь уверен. Ему по-прежнему не верилось, чтобы люди шли на убийство ради какого-то шахматного автомата, однако и отмести эту мысль он не мог. Должна же эта штуковина представлять какую-то ценность, если руководители фирмы дали Дювалю полную свободу действий. Либо Ростан выполнял секретный военный заказ, который по-прежнему маскируют под шахматную программу, или с этой игрушкой дела обстоят серьезнее, чем он думал. Альбер не мог решить для себя эту дилемму, но теперь история его заинтересовала и он хотел докопаться до истины. Вот только унести бы отсюда ноги подобру-поздорову!

Восемь часов утра. Словно по расписанию, подкатил темно-синий автобус без окон, и оттуда один за другим высыпали полицейские в униформе и пуленепробиваемых жилетах, с автоматами наизготовку. Не дожидаясь команды, они скрылись в подъезде дома номер 18. Тем временем несколько человек, спрятавшись в укрытии, взяли под прицел окно на третьем этаже. Другой автобус перегородил начало улицы, и полицейские, образовав заслон, в меру своей вежливости направляли прохожих в обход. Операция была организована профессионально, и все шло как по маслу. Лелак почти успокоился. Перед их группой была поставлена задача скрытно наблюдать за домом, чтобы пташки не вылетели из гнезда, прежде чем будет нанесен решительный удар. Если кто-то из подозреваемых выйдет из дому, надлежит организовать слежку, а в случае необходимости прибегнуть к аресту. Теперь Альбер и его коллеги могли бы оставить свой пост и идти завтракать. Однако они предпочли остаться. Буасси рассчитывал, что операция не обойдется без сумасшедших автомобильных гонок за преследуемыми, Шарль надеялся получить награду, а Альбер уповал на то, что им вообще ничего не придется делать.

Внезапно прогремел пистолетный выстрел, в ответ прострекотала автоматная очередь. Какой-то предмет вылетел из окна. То, что последовало за этим, походило на страшный сон. Из темно-синего автобуса вырвалось пламя, затем раздался взрыв, кузов распался, и высоко в воздух взлетел блок мотора. Странным образом именно эта деталь — зрелище стремительно летящего мотора — притягивала к себе внимание.

Полицейских, ранее прятавшихся позади автобуса, не было видно, зато снайпер, державший под прицелом окно, охватив руками окровавленное лицо, надрывно кричал от боли. Улицу заволокло дымом. Из окна снова вылетел какой-то предмет, и прежде чем сыщики сообразили, что это свернутый канат, беглец успел поравняться с окнами второго этажа. Еще секунда — и он уже на уровне бельэтажа… Собственно говоря, человек не спускался, а буквально скользил по веревке вниз.

Первым отреагировал Буасси. Включив мотор, он дал полный газ так, что шины взвизгнули, и, проскочив несколько сот метров, развернул машину, перекрывая путь беглецу. Верхолаз тем временем уже спрыгнул на тротуар, пригнулся и, петляя, как заяц, бросился прочь. Никто в него не стрелял. Первым выскочил из машины Шарль, за ним, повинуясь чувству долга, Альбер. Пожалуй, если бы не Шарль, он не смог бы двинуться с места. Вся эта молниеносная смена событий казалась настолько невероятной, что его сковало чувство неправдоподобности происходящего. Разумеется, подобные ситуации возникают сплошь и рядом, Альбер достаточно насмотрелся по телевизионной хронике, но все это случалось с другими, не с ним. «Господи, да ведь я ввязался в перестрелку!» — изумленно ахнул он про себя. Беглец нырнул в подворотню, Бришо со всех ног мчался за ним.

— Не-ет!!! — отчаянно закричал Альбер.

Крик заставил Шарля одуматься. Вместо того, чтобы с ходу влететь в темное, грозно зияющее жерло подворотни, он стал подбираться сбоку. Альбер, не желая подводить товарища, бросился к подворотне с другой стороны. Ни разу в жизни он не бежал так быстро и никогда еще не чувствовал себя столь медлительным. К тому моменту, как он достиг подворотни, в руке у него уже был пистолет, но Альбер не помнил, когда он успел его выхватить. Переглянувшись с Шарлем, они рванулись одновременно. Упав на землю, не целясь, пальнули в сумрачный проем. Шарль вскочил на ноги и отпрянул к стене, а Альбер снова выстрелил в подворотню. Затем огонь открыл Шарль, по-прежнему наугад, чтобы дать Альберу возможность проскочить вперед. Так, чередуясь и прикрывая друг друга огнем, они углублялись в подворотню. Ситуация для преследователей складывалась неблагоприятная. По обеим сторонам подворотни находились сводчатые лестничные проемы, впереди открывался двор, в дальнем конце которого было еще два лестничных входа, а через двор, прямо напротив подворотни, виднелся просвет: двор оказался проходным. Полицейские старались подобраться к лестничным проемам. Рукоятки пистолетов скользили в потных ладонях, скрип ботинок казался оглушительным, тяжелое дыхание словно заполняло собой глухую тишину двора, и даже слабый хруст коленного сустава как бы норовил предупредить затаившегося преступника о близкой опасности. Затем неожиданно где-то рядом взревел мотор. Полицейские, резко развернувшись, прижались спиной к стене и направили оружие в ту сторону. Мотоцикл «Хонда-500» рванул с места ракетой. Альбер выстрелил, Шарль тоже. Просвет в дальнем конце двора на миг закрыла черная тень: мотоцикл, даже не тормозя на вираже, вылетел на улицу.

* * *

Ростан работал над «Ультиматом» вместе с шахматистом Ришаром Мартинэ. Фирма «Франк-эль» предупредительно решила обеспечить его охраной. Лелак позвонил у входа, дверь отворил вооруженный телохранитель, а другой откуда-то из глубины подъезда материализовался за спиной посетителя.

Мартинэ — высокий, длинноволосый мужчина лет сорока, с лицом, словно бы вечно улыбающимся, с манерами, словно бы неизменно учтивыми. Держался он абсолютно естественно, присутствие вооруженной охраны его ничуть не смущало, он не казался нервным или напуганным. Лелаку была знакома эта порода людей: они привыкли, что всю жизнь их обслуживают другие, что никакой беды с ними случиться не может, а значит, и волноваться не стоит. Мартинэ и на сей раз повезло. Не отлучись он из города, он бы вчера тоже вместе с Ростаном работал над программой. Но Мартинэ уезжал и, судя по всему, удачу свою считал вполне естественной.

Альбер застал хозяина за сборами. Из красной кожаной дорожной сумки он выбрасывал надеванные вещи, откладывая в сторону чистое белье.

— Видите, вся жизнь моя проходит в гостиницах, — пожаловался он.

— Вы уезжаете? — подозрительно взглянул на него Альбер.

— Еще чего не хватало! На время чемпионата я переселяюсь в отель «Чемпион». Там предоставлены номера всем участникам.

— Что за чемпионат?

Если до этой минуты Мартинэ еще в какой-то степени считал его за человека, то теперь Альбер лишился этой милости.

— Шахматный. На мировое командное первенство. В этом году допущены к участию и шахматные компьютеры, так что мы выставляем свой «Ультимат». — Он бросил в чемодан несколько приличных костюмов, а также пару брюк и маек совершенно диких расцветок и непотребного вида, в каких разгуливают разве что «панки».

— Вы что, из «голубых»? — поинтересовался Альбер.

— Я? Да что вы! — Шахматист нисколько не обиделся вопросу. — Среди запасных игроков будут очень миленькие девочки. Так что по вечерам, когда гроссмейстеры отправятся на боковую, можно будет поразвлечься танцами.

«Господи! — подумал Альбер. — Одни пытаются сохранить молодость, занимаясь спортом, а этому достаточно напялить на себя ярко-красные штаны в зеленую полоску».

— Чем еще могу быть полезен? — Мартинэ начал тяготиться визитом полицейского.

Альбер извлек из кармана блокнот и ручку и расположился поудобнее.

— Расскажите мне об «Ультимате»!

— А что вообще вам известно о шахматных автоматах? — в свою очередь поинтересовался Мартинэ. — Полагаю, немногое. Ну, неважно, я снабжу вас самыми необходимыми сведениями. С тех пор, как существуют шахматы, люди пытаются изобрести и шахматные автоматы. Наиболее известный из них был сконструирован венгерским ученым Кемпеленом. Машина выглядела как человеческая фигура в одежде турка, а внутри скрывался карлик. Собственно говоря, это был не автомат, а остроумная подделка.

Альбер терпеливо слушал, не понимая, какое отношение это имеет к «Ультимату», но Мартинэ, хоть и был ему антипатичен, не производил впечатления пустослова.

— Как только появились первые вычислительные машины, для них стали готовить также и шахматные программы. Почти каждый математик, связанный с вычислительной техникой, прошел через это увлечение. Ведь в конечном счете шахматы — это и есть воплощенная математика и составление сложной шахматной программы — идеальная тренировка ума. Но до поры до времени все это не выходило за рамки забавы. Забава превратилась в бизнес, когда появились мини-компьютеры. Когда стало возможным изготовление автоматов размером с шахматную доску. Когда цены на микрокомпьютеры настолько понизились, что шахматные автоматы стали доступны практически каждому. И каждый, кто увлекается шахматами, приобретает такую игрушку. Во всяком случае, почти каждый. Ну а любители — почти без исключений.

— Почему? — Мартине был удивлен. Он никогда не задавался таким вопросом.

— Понятия не имею, — искренне ответил он. — Ей богу, не понимаю, что за удовольствие играть с машиной. Возможно, они испытывают чувство превосходства, одерживая победу над автоматом — этаким совершенным устройством, способным производить тысячи операций в минуту. К тому же аппарат можно выключить, если видишь, что дело пахнет проигрышем. Впрочем, постойте! Ведь люди покупают не просто шахматный автомат, а стараются выбрать какой посильнее. Не спрашивайте почему, представления не имею. Почему, к примеру, вам хочется иметь скоростной автомобиль, если повсюду стоят знаки ограничения скорости? Факт остается фактом, что даже любой дилетант предпочитает автомат, играющий хотя бы на уровне первой категории. Возможно, потому, что дилетанту практически никогда не скрестить шпаги с мастером. Понятно, что между заводами вспыхнула конкурентная борьба. Что ни год — выпускаются новые модели, на составление программ и рекламу отводятся колоссальные суммы, и тот, чей автомат успешно выступит на мировом чемпионате, туго набьет карман.

Лелак почувствовал, что разговор приближается к сути.

— В настоящее время лучшие автоматы в основном играют на уровне кандидата в мастера. Иногда им удается побить даже опытных мастеров, но в то же время они способны проиграть и совсем слабому игроку. Но против шахматиста по-настоящему сильного у них попросту нет шансов.

— Почему? — снова вставил вопрос Альбер.

— В этом вся заковыка, — удовлетворенно ухмыльнулся Мартинэ. — Закладывают в автомат сложнейшую программу с корректными ходами, а тут подходит какой-нибудь коварный стратег и делает совершенно бессмысленный ход. Несчастная машина оказывается сбитой с толку, поскольку ее не учили, как отвечать на глупость. Сильные автоматы можно обыграть с помощью таких ходов, какие не рекомендуется применять даже против начинающего шахматиста.

Мартине сел на любимого конька и объяснял с нескрываемым удовольствием, но, к счастью, на таком уровне, какой был доступен даже непосвященному.

— Образовались две основные школы… Если вам не интересны подробности, ради бога, скажите, и я их опущу. Словом, сторонники одного направления стремятся заложить в машину как можно больше информации. Ведь, в конце концов, каждый профессиональный шахматист работает не менее шести-восьми часов в день. Изучает дебюты, концовки, миттеншпили, этюдные положения, комбинации. Иными словами, запоминает варианты, ранее апробированные другими шахматистами. Не сказать, чтобы он при этом не думал самостоятельно, однако основные усилия направлены на то, как бы предвосхитить замысел противника. Вся ставка делается на то, чтобы вести борьбу в позициях, которые данному шахматисту известны более досконально, чем другим. Ну а это — хотите вы того или нет — чисто механическая работа. Скажем, человек годами исследует и запоминает двадцать пять вариантов одного дебюта, а в машину я могу заложить эту программу за несколько минут.

— Ясно, — сказал Альбер, которому было непонятно лишь одно: зачем нужна еще какая-то другая школа, если эта удовлетворяет всем требованиям.

— Но таким путем создаются те самые автоматы, которые ничего не стоит загнать в угол неожиданными, противоречащими теории ходами. — Мартинэ словно угадал его мысли. — Сторонники другой школы… как бы это выразиться попонятнее… стремятся в сущности научить машину мыслить: делать выводы из собственных ошибок, не повторять тысячи раз один и тот же дурацкий промах, как это делают традиционные автоматы. Понятно, что такие логически совершенные автоматы вполне могут сражаться на равных с профессионалом экстра-класса.

— И «Ультимат» относится именно к этому типу? — перебил его Альбер, которому наскучили объяснения.

— Минуту терпения! — язвительно одернул его Мартинэ. — Мы только подходим к сути. Цель заключается в том, чтобы найти своего рода формулу шахматной программы, ее алгоритм, чтобы вычислительной машине стала понятна сама идея шахматной игры. А, черт, до чего же трудно объяснять человеку, не сведущему в математике!…

— Ну а что произойдет, если удастся найти эту формулу?

— Что произойдет? — Мартинэ разразился мефистофельским смехом. — Будет сконструирован непобедимый шахматный автомат, реализована несбыточная, фантастическая мечта. Вы покупаете портативную машинку, которая играет сильнее, нежели чемпион мира. Можете себе представить?! — Он махнул рукой, не желая вдаваться, в более детальные объяснения. — Знаете, что значит для какой-нибудь фирмы первой сконструировать такой автомат?

На этот счет у Альбера были свои соображения.

— Это значит завоевать рынок.

— Совершенно верно. Другие могут закрывать лавочку. Такой автомат принесет миллионные доходы каждому, кто имел хоть какое-то отношение к его разработке.

Мартинэ сиял как медный грош, и тут только до Альбера дошло.

— Вы хотите сказать, что «Ультимат»…

— Вот именно! — последовал торжествующий ответ. — «Ультимат» практически непобедим. Даже у самого талантливого гроссмейстера нет шансов против него. Разве что у автомата такого же высокого уровня.

— А о каком это чемпионате вы прежде упоминали? — В усталом мозгу Лелака медленнее обычного складывались необходимые кусочки мозаики.

— О мировом чемпионате шахматных команд. Он проводится раз в два года. И в этом году в нем впервые примут участие шахматные компьютеры. — Выражение лица у Мартинэ было торжествующим, как у злодея в приключенческом фильме, когда положительного героя удается заманить в ловушку. Альберу не понадобилось задавать дальнейшие вопросы. — Мы сделали заявку на выступление «Ультимата» и одержим победу в каждой партии на каждой доске.

Уверенность шахматиста в себе, в своих силах, неудержимая радость рвались наружу, и Альбер не сомневался: этот тип даже в красно-зеленых полосатых подштанниках будет пользоваться у женского пола успехом.

* * *

Когда Альбер возвратился на набережную Орфевр, главное управление полиции напоминало потревоженный улей. Или сумасшедший дом, если придерживаться менее лестных сравнений. Еще ни разу ему не приходилось видеть такое количество полицейских, собранных под одной крышей. Явились на службу те, у кого был выходной, и те, кому следовало заступать после обеда и на ночное дежурство, даже тех, кто взял двухнедельный отпуск, чтобы отправиться в свадебное путешествие на Мартинику, привело сюда чувство солидарности — двое полицейских убито, пятеро тяжело ранено, а преступник, совершивший это злодеяние, скрывается где-то в Париже.

Альбер только сейчас осознал весь ужас случившегося. В тот момент, когда мотоциклист вылетел со двора и исчез, он медленно опустил руку, сунул пистолет в кобуру и испытал лишь облегчение от того, что уцелел.

— Ах, будь ты трижды проклят! — вырвалось у Шарля. — Только попадись нам этот молодчик еще раз!

Лелак украдкой смерил его взглядом. Славный старина Бришо! Светский щеголь. И стреляет не лучше Альбера, и в действиях не более проворен. Да и неглупый ведь парень. Отчего же ему не приходит мысль, что он мог бы сейчас бездыханным валяться на мостовой или с пулей в животе ждать, когда его подберет «Скорая помощь»! Альбер и думать не думал, что способен испытать к приятелю такую нежность, как в эту минуту. Самым жгучим желанием его было посидеть с Шарлем в каком-нибудь уютном местечке за кружкой пива и обсудить случившееся. Но, разумеется, об этом не могло быть и речи. В управление прибыл Корентэн и распорядился немедленно составить отчет, затем полицейская машина заработала на полную мощность, и Бришо с энтузиазмом носился из кабинета в кабинет, горя желанием принять участие в общей суматохе. Альбер потихоньку улизнул. Ему не терпелось выяснить, на чей счет отнести вчерашний взрыв: оказался ли Ростан одной из случайных жертв преследуемого террориста или же оба этих дела никак не связаны между собой. Теперь, после беседы с Мартинэ, он был убежден в последнем. Кто, каким образом и почему убил математика, он понятия не имел. Зато готов был поклясться, что убийство это связано с шахматной машиной «Ультимат».

К Альберу вновь вернулось дурное самочувствие. Пережитое волнение на время заставило забыть головную боль, а затем Альбер собрал всю свою волю, чтобы должным образом сосредоточиться на допросе Мартинэ. Сейчас он расслабился и сразу же почувствовал голод и приступ тошноты. Альбер сел за стол, зажмурился и сделал подряд несколько глубоких вдохов. Прокашлялся, очищая легкие от сигаретного дыма, достал лист бумаги и приступил к составлению отчета. Он понимал: если увидят, что он занят делом, его не станут гонять с поручениями. Несколько тысяч полицейских теперь ночи напролет будут дежурить в холодных машинах, следя за подозрительными домами, нагрянут с обысками в увеселительные заведения, административные конторы, редакции. Поколотят наглых юнцов, подвернувшихся под горячую руку, а когда выйдут на след преступника, — рискуя жизнью, постараются его обезвредить. Альберу не хотелось быть в их числе. Для выполнения этой конкретной задачи людей и без него предостаточно. Должен же хоть один человек поддерживать видимость нормальной жизни и попытаться расследовать порученное ему дело об убийстве. А на счету убийцы Даниэля Ростана — две человеческих жизни.

Время от времени появлялся Шарль, которому каким-то образом удалось втереться в руководящую группу: он раздавал указания, выслушивал донесения, передавал их выше по начальству, обжигаясь, прихлебывал из бумажного стаканчика горячий кофе… словом, производил впечатление невероятно деятельного оперативника.

— Девица в университетские годы шилась с одним испанцем. Он живет неподалеку, на улице Блондель. Надо бы его доставить!

Лелак молча поднял на него взгляд, но сегодня, судя по всему, они понимали друг друга без слов. Шарль отправил за испанцем двух других детективов, жаждущих выполнить любое поручение, и тоном, преисполненным сознания собственной ответственности, наказал им соблюдать осторожность, поскольку задание может оказаться опасным. Оба сыщика разом кивнули и непроизвольным жестом коснулись кобуры, проверяя готовность оружия. В глазах у них вспыхнул недобрый огонек. Упаси бог испанского парня попытаться оказать им сопротивление.

Или вообще на свою беду оказаться дома, — мысленно добавил Альбер.

Когда сыщики отправились на задание, Шарль, которому не терпелось поделиться новостями, приступил к рассказу. В квартире, оказывается, находилось не трое, а четверо. Та троица, к захвату которой готовилась полиция, не относилась к числу отпетых террористов. Они не стреляли, не устраивали взрывов, отчего представляли ничуть не меньшую опасность для общества. Именно такие сочувствующие юнцы обеспечивали надежный тыл, позволяющий боевикам-террористам ускользать от преследования. Именно они, начитавшись разных брошюрок, разводят всякого рода мутную философию, оправдывая террор. Именно они баламутят основную массу благонамеренных студентов. Именно они раздобывают средства, выпускают газеты и листовки и вовлекают в сеть всех, кто из политических соображений, от скуки, отдавая дань моде, или по каким-либо иным причинам поддерживает расплывчатые идеи экстремистов. Но это еще не преступники. Их можно выследить, подвергнуть допросу, надавать зуботычин, и тогда, как максимум, французская пресса разве что напечатает их жалобы. Все их участие сводится к тому, что они подыскивают убежища для террористов, помогают налаживать между ними связь, переправляют их через границу.

Когда полиция совершила налет, один из них вдруг вздумал палить по двери. Нет, Альбер ошибается: стрелял не тот тип, у кого жесткое лицо. Это был другой — интеллигент усталого вида. Сейчас он находится при смерти в больнице, а в его палате и в коридоре полицейских больше, чем врачей и сестер. Двух других схватили и подвергают непрерывному перекрестному допросу. Полицейские сменяются каждый час, и каждым из арестованных занимаются одновременно пятеро.

— И они еще строят из себя бог весть что! — возмущался Шарль.

Он был следователем по уголовным делам, привыкшим иметь дело с обычными преступниками. Профессионал всегда знает, какой границы следует держаться. Отрицает свою вину, покуда можно, затем сдается, когда понимает, что проиграл. Начинающий преступник ведет себя заносчиво в начале ареста, а затем испытывает истинное облегчение, выложив всю подноготную. Но обзывать фашистами, ссылаться на права человека в то время, когда двое полицейских убито, а жизнь пятерых висит на волоске, это уж чересчур. Шарль ни разу в жизни не поднимал руку на женщину, а тут закатил ей полновесную оплеуху. Этот эпизод он пересказал Альберу не без некоторого удовлетворения.

Альбер на минуту задумался, прикидывая, мог ли бы он так поступить. К грубой силе он не прибегал из принципа. С тех пор, как служит в полиции, он еще ни разу никого не ударил во время допроса; разумеется, если преступник при аресте оказывал сопротивление, тут уж Альбер не церемонился. Ну и схватывался с Жаком на тренировках. Но это совсем другое. На миг в его воображении возникла тоненькая женщина с короткой стрижкой; гордо выпрямившись, сидит она перед следователем, глаза горят, лицо полно решимости. Жанна д'Арк! Если ее когда-нибудь выпустят на свободу и она оправится после допроса, этот момент останется для нее прекраснейшим воспоминанием в жизни: она высказала всю правду в глаза тиранам и пострадала за идею. Затем перед мысленным взором Лелака возникла другая картина. Улица Бенуа. Охваченный пламенем автобус, полицейские, побросав оружие, закрывают руками окровавленные головы и кричат от боли.

— Я бы тоже ударил, — сказал он.

— Что? — удивился Бришо. — Ах да, конечно. — Иной вариант ему даже не приходил в голову.

Как бы то ни было, но применение грубых методов допроса сделало арестованных сговорчивее.

Фонтэн прожил у них неделю и не говорил, как долго намерен остаться, а они не спрашивали. Кто такой Фонтэн, объяснять не требовалось. Эту фамилию под неясной, расплывчатой фотографией можно было прочесть на листовке, расклеенной по всем полицейским участкам. Профессиональный убийца-фанатик, должно быть, забывший, что значит быть нормальным человеком. Однако законы выживания он знал отлично. Едва успев обосноваться, тотчас обеспечил себе пути бегства. Во дворе проходного дома приготовил мотоцикл. Дал уличным мальчишкам денег, чтобы те присматривали за ним, и посулил перерезать глотку, если с машиной что-нибудь случится. Сорванцы не сомневались, что обещание свое он выполнит.

В двух кварталах отсюда Фонтэн поставил в гараже «рено» с чемоданом одежды в багажнике. Возле окна в квартире привязал веревку с грузилом, чтобы она, мгновенно развернувшись, прочнее легла на землю, и прикрепил к веревке ременную петлю и блоки, чтобы можно было притормаживать при спуске. Полиция вызвала экспертов, желая выяснить, как действует подобная конструкция и как скоро можно по ней спуститься с третьего этажа. Оказалось, что тренированному человеку достаточно нескольких секунд. Лелак, которого весь день терзала недоуменная мысль, как это они не помешали молодчику спуститься вниз, слегка успокоился. У Фонтэна, помимо того, была подготовлена еще одна лазейка — через чердак, а третий путь отступления вел через квартиру первого этажа. Он рассчитывал воспользоваться этими путями в случае, если полицейские окружат дом, но еще не успеют добраться до двери в квартиру.

— Не знаешь случайно, этот тип увлекается шахматами? — поинтересовался Альбер.

— Не знаю. А в чем дело? Думаешь, это имеет значение? — вопросом на вопрос настороженно ответил Шарль. Он соскользнул с письменного стола Альбера и направился к двери. — Я могу выяснить.

Господи, и об этом позере отзываются как о человеке широких взглядов, о будущем светиле сыска! Старина Бришо заработает очко в глазах комиссара, если тот узнает… Никакой зацепкой, даже самой несущественной, пренебрегать нельзя, любой маловажный вопрос может навести на след.

— Выясни, — сказал ему вслед Альбер.

* * *

Вечер выдался кошмарный. Марта со всей серьезностью заявила, что разведется с ним, если он не уволится из полиции. Всему виною было телевидение. По всем каналам в качестве сенсации дня показывали взрыв на улице Бенуа. На экране демонстрировали обгорелый полицейский автобус, веревку, по которой спустился Фонтэн, и двор, где стоял наготове мотоцикл. Были взяты интервью у раненых — кто в состоянии был говорить, у вдов погибших полицейских, чтобы вызвать у зрителей определенное сочувствие, а затем опять прозвучали дифирамбы ловкому террористу. Пожалуй, ни в одной другой стране, кроме Франции, не считается столь славным деянием прикончить парочку полицейских и улизнуть от преследования. Затем, к превеликому изумлению Альбера, на экране возник он сам, собственной персоной: оживленно жестикулируя, он что-то объяснял комиссару. Затем его сменил Шарль. Кто бы подумал, что он решился дать интервью телевидению! Шарль вполне сносно изложил ход событий и заверил зрителей, что преступник в ближайшее время будет пойман.

Марта и прежде подозревала, что следовательская работа не совсем безопасна, а сообщение о том, что, находясь в центре кровавых событий, ее муж вынужден был стрелять, и вовсе доконало ее. Она заявила, что сама поговорит с Корентэном, и всерьез намеревалась это сделать. Альбер похолодел от страха. Он попытался вспомнить, что в таких случаях советует написанная некоей американкой книга «Как стать образцовым мужем». Американские женщины пользуются славой лучших укротительниц мужей, а значит, что подходит супруге американке, тем можно умаслить женщину и в любом другом краю земли.

Альбер ни в чем не стал перечить жене, обещал все сделать, как она пожелает. Затем они легли в постель, и он постарался доказать ей, что жив и дееспособен. Рецепт оправдал себя. Марта спокойно уснула, ровно дыша в темноте. Альбер еще долго ворочался без сна, а когда наконец заснул, его всю ночь мучили кошмары. Наутро он рад был, что можно встать и отправиться на службу. Лучше уж гоняться за самыми отъявленными бандитами, чем видеть такие кошмарные сны.

Глава третья

Одна из пуль угодила в Фонтэна. Полицейские нашли все выпущенные пули, за исключением одной, и были уверены, что, кроме как в теле Фонтэна, ей больше негде быть. Вряд ли ранение было тяжелым, если террорист смог вести мотоцикл. Следов крови не обнаружили, вероятно, кожаная куртка задержала кровотечение. Впрочем, ранение вряд ли послужит зацепкой: вполне очевидно, что Жак Фонтэн обратится за медицинской помощью не в муниципальную больницу.

Альбер прочел заключение экспертов о характере взрыва в квартире Ростана, постепенно вылущивая суть из массы формул и специальных терминов. Оказывается, там было взорвано добрых сто граммов пластиковой массы, хотя хватило бы и гораздо меньшего количества. Значит, либо убийца был дилетантом, не знавшим, сколько взрывчатки требуется, либо хотел вызвать большие разрушения. Но почему? Альбер прервал чтение материалов. Возможно, ему надо было что-то уничтожить? Альберу понравился такой ход рассуждений, и он решил его продолжить. Ну а уничтожить, очевидно, предполагалось тот предмет, куда была заложена взрывчатка. Пожалуй, это характерно для убийцы. Альбер быстро пробежал глазами протокол вскрытия, однако, кроме одного-двух замысловатых медицинских терминов, не подчерпнул оттуда ничего нового. Ростам сидел в кресле, когда произошел взрыв. Ему оторвало правую руку, так что, надо полагать, он коснулся того предмета, куда был запрятан пластик. Прочие телесные повреждения детализировались на пяти страницах. Альбер бегло перелистал их, он имел возможность воочию видеть результат. А вот находившемуся в прихожей телохранителю попросту не повезло. Если бы он сидел, стоял или лежал, то остался бы цел. Но он раскачивался на стуле, и взрывом стул опрокинуло. Телохранитель стукнулся затылком о стену, и этого оказалось достаточно.

Ростан жил один. К нему ежедневно являлась прислуга, убирала квартиру, готовила еду, стирала, гладила. Шарль еще позавчера допросил ее, и Альбер не видел особого смысла снова наведываться к ней. Женщина приходила в семь утра, наводила порядок в ванной, прибирала в кабинете, затем готовила завтрак Ростану. Математик вставал в восемь. Вслед за тем служанка гладила ему рубашки, застилала постель и готовила обед. Со всеми этими делами она управлялась до полудня и уходила домой. Такого распорядка она придерживалась изо дня в день, и полицейские пока что не видели причин сомневаться в правдивости ее показаний. По всей вероятности, женщина не причастна к взрыву.

Альбер любил читать донесения Бришо. Шарль излагал свои мысли кратко, точно и по существу. Он задавал необходимые вопросы, безошибочно чувствовал, что именно следует уточнить. Иной раз недурно иметь коллегой карьериста, особенно если он к тому же умен. Прислуга, мадам Корню, была женщина простая. Когда она сказала, что утром в день взрыва не заметила в кабинете Ростана ничего особенного, Шарля это ничуть не смутило. Он вообще был невысокого мнения о наблюдательности так называемых свидетелей, поэтому положил перед женщиной лист бумаги и ручку и попросил перечислить ее, что находилось в кабинете. В донесении это не отразилось, но можно было себе представить, как нелегко удалось Шарлю добиться своего. Альбер тоже имел «счастье» заставлять свидетелей делать подобные описания. Наверняка бедная женщина долго сидела с ручкой, зажатой в руке, тупо уставясь на чистый лист бумаги. Возможно, упомянула два-три самых броских предмета, таких, как письменный стол, стул, а дальше дело застопорилось. Всегда так бывает. Если человек способен бегло перечислить всю обстановку, он и без того сразу скажет, не было ли в комнате чего-то лишнего или необычного.

Конечно же Бришо задал мадам Корню вопрос, вытирала ли она пыль. Да, обиженно ответила прислуга, если она занимается уборкой, то пыль вытирает непременно. Альбер расхохотался, представив себе, как разворчалась задетая за живое прислуга. «А какие у вас претензии, господин инспектор, разве где-нибудь в кабинете осталась пыль? Спору нет, беспорядок эта бомба учинила немалый, но пыли-то ведь не было!» В его воображении предстала тощая, высохшая «швабра» лет пятидесяти. «Уж можете мне поверить, господин инспектор, там, где я навожу порядок, после моей уборки на книжных полках оторванные руки не валяются…»

Лелак перелистал страницу и обнаружил лист бумаги, исписанный круглым, ученическим почерком. Наверняка Шарль попросил женщину закрыть глаза и мысленно вновь пройтись с тряпкой по кабинету, как бы выполняя ежедневный ритуал уборки. Все, как в то утро. А затем по порядку перечислить предметы, с которых вытиралась пыль.

Письменный стол, стул, книжный стеллаж, застекленный книжный шкаф, статуэтка — голова какого-то лысого мужчины, обитый кожей гарнитур — два кресла и диван; диван и кресло у курительного столика, еще одно кресло у шахматного столика. Пальма в кадке, проигрыватель, под ним шкафчик с баром.

Должно быть, уютный был кабинет. Альбер встал и потянулся. Шарля в комнате не было, но пальто его висело на вешалке. Альбер бросил быстрый взгляд на дверь кабинета Корентэна: дверь открыта, внутри — никого. Оставался буфет. Действительно, Бришо находился там. В своем рассказе он дошел до того места, как они с Лелаком проникли в подъезд, где, как оказалось, бандита не было. Альбер вежливо дал ему рассказать до конца, а затем задал вопрос.

— Послушай, какая она, эта Корню?

— Корню? — Шарлю понадобилось какое-то время, чтобы вернуться к будничным делам.

— Приходящая прислуга Ростана — подсказал Альбер.

— Ах вон ты о ком! — Шарль улыбнулся при воспоминании о ней. — Аппетитная бабенка…

Альбер знал, что у них с Шарлем вкусы расходятся. Его абсолютно равнодушным оставляет женщина, которую Бришо находит «интересной», и наоборот. Ему нравятся хорошенькие девушки, Шарлю — красивые зрелые женщины. Однако совершенно ясно: существо, которое его приятель характеризует как «аппетитную бабенку», никак не может быть «шваброй» или своего рода придатком к пылесосу. Такая женщина могла прийтись по вкусу и Ростану…

— Не знаешь, кто у нее муж?

— Военный, — с ходу ответил Шарль. — Офицер в какой-то казарме. А что?

— Да ничего особенного. Вдруг да он имел доступ к пластику, возможно, смыслит во взрывном деле и неровен час ревнив по натуре!

Шарль вздохнул. Они с Альбером были одного ранга, иногда в приятельских, иногда в сопернических отношениях, но всегда на равных. Не в их привычках было давать указания друг другу. Но и оставлять пробелы в расследовании тоже было не в их привычках.

— О'кей, — сказал Шарль. — К концу дня все выясню.

* * *

Отель «Чемпион», с точки зрения Альбера, был бездарным кубическим сооружением из матового стекла. У него приличная гостиница ассоциировалась с изысканностью прошлого века, и чем дальше объект сравнения отходил от эталона, тем противнее он казался Альберу. Отель «Чемпион» слишком отличался от его идеала. Перед зданием раскинулось огромное открытое пространство, словно замышляли строить не гостиницу, а ратушу, и вся эта свободная площадь была утыкана флагштоками с разноцветными флагами. В таких случаях принято говорить, что это, мол, яркое зрелище, которое привлекает посетителей. Над входом красовался транспарант с надписью: «Сердечно приветствуем участников мирового командного шахматного первенства!» На стеклянной двери висел плакат со стилизованным изображением коня, и повсюду глаз натыкался на эмблему чемпионата. Гостиница была целиком и полностью предоставлена в распоряжение шахматистов. Альберу знакомы были подобные гостиницы. Они в меру приличны, чтобы принять под свой кров спортсменов и представителей прессы; иной раз до проживания здесь снисходят избалованные толстосумы из числа спортивных заправил. Но они же достаточно заурядны, а потому цены здесь не слишком обременяли устроителей соревнований. В дни «мероприятий» отель совершенно преображается. Гости со стороны, ненароком поселившиеся тут, чувствуют себя одиноко и потеряно и при первой же возможности стараются съехать. Их и не удерживают. Доход гостиницы не уменьшится, чемпионат привлекает сотни любителей. В вестибюле — обычно тихом и элегантном — толпятся шумные группы людей, слоняются спортсмены в тренировочных костюмах и домашней обуви. Портье осаждают вопросами, в каком номере живет такой-то и такой-то, и задерганный администратор в конце концов находит выход из положения, вывесив огромный лист с планом, где кто размещен. Среди кресел и кадок с пальмами втиснуты щиты для объявлений; время от времени в холле появляется кто-либо из спортивных деятелей в форменном костюме — серые брюки и синий блейзер, — приветливо раскланиваясь направо-налево, а затем, подхватив под руку другого столь же важного деятеля, уединяется с ним в уголке обсудить какое-нибудь очень важное дело.

Так обычно выглядят гостиницы во время соревнований. А «Чемпион» выглядел еще более оживленным: ведь он распахнул свои двери не только перед участниками чемпионата, но и перед самим чемпионатом. Для его проведения был переоборудован так называемый конференц-зал. Альбера учтиво направили на второй этаж, где за столом сидели два старикана из числа служителей. На их высохших телах болтались форменные костюмы с эмблемой.

— Желаете билет или абонемент?

— Это вы мне, что ли?! — У Лелака и в мыслях не было платить деньги за подобные удовольствия. Он считал естественным свободный доступ куда бы то ни было в качестве полицейского. Однако на сей раз он задумался. Если он явится на соревнования в качестве полицейского, то ему следовало бы уяснить для себя, с какой целью он это делает и с кем намерен встретиться. Но об этом Альбер и понятия не имел. Его привело сюда простое любопытство. Шахматную доску он последний раз видел в школе, а на шахматных соревнованиях и подавно отродясь не бывал.

— Билет, — сказал он после секундного колебания.

— Сто франков, — не моргнув глазом выпалил старикашка и протянул Альберу билет.

— Сто франков?! — рука Альбера замерла в воздухе. Слишком дорогое удовольствие. Все же разумнее было предъявить удостоверение. Тем временем позади него выстроилась небольшая очередь, и ситуация стала щекотливой. — Тогда уж лучше…

— Конечно, приобретите лучше абонемент, — дружески посоветовал старикан. — Всего тысяча франков, а годен на две недели.

— Нет, нет! — испуганно воскликнул Альбер. — Абонемент мне не нужен.

Дело приняло неприятный оборот. Попробуй-ка после таких препирательств вытащить удостоверение и заявить, что у тебя к соревнованию чисто служебный интерес… Черт бы побрал этих дотошных старикашек! Альбер извлек из кармана сотню и положил на стол.

В зале, отделенные от зрителей канатом, тянулись длинные ряды столов, за которыми сидело человек двести, не меньше. Царила благоговейная тишина. Зрители с умным видом прохаживались вдоль рядов, время от времени останавливаясь за спиной у того или иного шахматиста, подолгу изучали расположение фигур на доске и ловко прикидывались, будто понимают, что к чему. Альбер последовал их примеру. Пройдя несколько шагов, останавливался, смотрел на доску, хмыкая и кивая головой. Через какое-то время ему это надоело. А в зале ровным счетом ничего не происходило. Шахматисты очень редко делали очередной ход, сразу же скрупулезно записывали его на каком-то листке, а затем, откинувшись на спинку стула, курили. Теперь наступала очередь противника: наклонившись вперед, он усиленно обдумывал свой ход. Такой скучищи Альбер не испытывал никогда в жизни.

Между тем большинство зрителей исчезло за дверью в дальнем конце зала. Воспрянув духом, Альбер устремился вслед за ними и очутился в буфете. У стойки не было ни души, что яснее ясного доказывало: сюда приходят не закусывать, а поговорить. Всюду толпились кучки возбужденных людей, взвешивая шансы игроков и расписывая прелести того или иного неожиданного хода, изменившего отношение сил. Сам Альбер взвешивал шансы бутерброда против куска торта с кремом, когда услышал позади чей-то голос:

— Ну что вы на это скажете?

— О чем вы?

Позади него стоял мужчина лет шестидесяти, неряшливо одетый: брюки на коленях пузырились, пиджак сидел кривовато. Он выглядел, как подпольный адвокат из итальянских фильмов шестидесятых годов. Для того, чтобы походить на доброго дядюшку, слишком хитер. Для того, чтобы быть опасным, слишком наивен.

— Марсо проиграл! — восторженно воскликнул он.

— Ну и что? — флегматично парировал Альбер с видом знатока, которого ничем не удивишь. — С кем не бывает.

— Неужели вам не ясно? — Адвокатишка еще пуще распалился. Вероятно, он был лицом известным. Альбер приметил его еще в зале, когда тот раскланивался направо-налево, шушукался с отдыхающими шахматистами, переходил от одной группы знакомых к другой, и физиономия его сияла: видимо, эта суета казалась ему важным делом. Сейчас, похоже, исчерпав запас знакомых, он решил пообщаться с Лелаком. — У Марсо рейтинг 2605, он занимает десятое место среди лучших шахматистов мира.

— Ну и что? — Альбер решил подлить масла в огонь.

— Как это — ну и что? — Видно было, что старик в затруднении, послать ли ему Альбера куда подальше или растолковать честь по чести. Потребность выговориться оказалась сильнее. — Он вчистую проиграл «Ультимату». Понимаете? Вчистую! Автомат играет лучше. К тому же, в староиндийской партии при сохранившихся ферзях.

Это уже было интересно. Старик наскоро перечислил ходы и собрался было отправиться на поиски нового слушателя, но Лелак удержал его.

— Я вижу, вы в этом деле разбираетесь.

Комплимент не произвел впечатления. Похоже, адвокатишка не только пользовался здесь всеобщей известностью, но и был неотъемлемой принадлежностью чемпионата, как шахматная доска или часы. Ему трудно было предположить, что Альбер не из числа известных шахматистов, чья фамилия попросту вылетела у него из головы.

— Да, — холодно ответил старик.

— Тогда, наверное, вы могли бы мне помочь. Я впервые на чемпионате…

— Охотно, — буркнул старик. Видно было, что он простил Альберу его невежество. Много ли спросишь с дилетанта, который по-простоте душевной счел его всего лишь «разбирающимся» в этом деле.

— Вы знаете Ростана?

— Конечно. Вам известно, что он изобрел «Ультимат»? Это уже четвертый его шахматный автомат, и по-моему, лучший. Ростан погиб, бедняга… Впрочем, тип он был препротивный, как человека его не любили… Но знаете, что самое забавное во всей ситуации? Его супруга заявилась в траурном наряде.

— А как же иначе, если она его супруга!

— Да полно вам, — отмахнулся адвокатишка и, понизив голос, доверительно сообщил: — Я ничуть не удивлюсь, если окажется, что она убила его.

Ясно было, что не иначе как сам святой покровитель сыщиков свел Альбера с таким нужным человеком.

— Инспектор Лелак из отдела расследования убийств. Я выясняю обстоятельства гибели Ростана.

Адвокатишка дрожащей рукой выудил из кармана визитную карточку. Жюль Реньяр, международный гроссмейстер, тренер, журналист, редактор. Домашний адрес, адрес редакции, эмблема одного из шахматных клубов и газеты «Ля ви д эшек», семь телефонных номеров. Альбер в жизни не встречал визитной карточки, столь переполненной информацией.

— Двадцать пять лет я вел в «Ля ви д эшек» рубрику «Зарубежные курьезы», а с прошлого года на пенсии. Надоело до смерти. — Он врал, как по-писаному. — К тому же совершенно не было времени заняться собственной книгой. Текучка захлестывала, бесконечное копание в мелочах: такой-то шахматист женился, такой-то поссорился со своим тренером, двое подрались в гостиничном баре, вундеркинд выступает против мастера… А-а! — Он досадливо махнул рукой. — Хватит с меня, сыт по горло. Теперь наконец-то у меня появилась возможность написать давно задуманную книгу: «Маленькие секреты великих шахматистов».

Альбер пожалел его. Хватило же духу у редакции отправить такого человека на пенсию!

— Скажите, мосье Реньяр, а что произойдет, если кому-либо удастся создать непобедимый шахматный автомат?

— Изобретатель станет миллионером. Однако шахматистов ему лучше обходить стороной.

— Почему?

— Вы играете в шахматы? Ах нет? Ну не беда, постараюсь вам растолковать. Существует два типа шахматистов: профессионалы и дилетанты. Настоящие шахматисты — это профессионалы, остальные — в той или иной степени лишь профаны. Спрашивается, за счет чего живет профессионал? Да, разумеется, его кормят шахматы. Но почему? Да потому, что его окружает великое множество профанов и все они смотрят на него снизу вверх. Профессионал разъезжает себе из страны в страну и зашибает немалые деньги, если удачно выступает на турнирах. Турнир финансирует, к примеру, какая-нибудь гостиница, чтобы привлечь постояльцев в мертвый сезон, или же расходы берет на себя какое-нибудь крупное предприятие, либо, скажем, газета. И затраты окупаются, поскольку от любителей, интересующихся шахматами, нет отбоя. Здесь ситуация такая же, как в теннисе или любом другом популярном виде спорта. Любителю никогда не достичь уровня профи, хотя бы потому, что ему некогда заниматься ежедневно по шесть-восемь часов. Но ему доставляет радость сознавать, что существуют настоящие мастера. Достаточно прочитать подробное описание партий турнира на мировое первенство, сходить на сеанс одновременной игры, который дает какой-либо заезжий гроссмейстер, и неважно, что сам ты скверно играешь, а все равно чувствуешь себя как бы приобщенным к большому спорту. Тогда и те убогие партии, что ты разыгрываешь со своими приятелями, вроде бы кажутся более значительными.

— А при чем здесь шахматные автоматы?

— Скажите, какое дело любителю до того, кто является чемпионом мира, если можно купить автомат, который играет гораздо лучше?

— Ну а зачем люди ходят на соревнования по бегу, когда автомобили ездят быстрее? — Реньяр сейчас еще больше походил на подпольного адвоката.

— Да, точно так же рассуждают и создатели компьютеров. Возможно, они правы. Однако многие уверены, что создание непобедимых шахматных автоматов уничтожит чемпионаты международного уровня.

— И тогда плакали слава и денежки, — задумчиво произнес Альбер.

— Плакали! — оживленно подтвердил Реньяр. — Марсо сейчас в пору хоть застрелиться. В прошлом году он торжественно объявил, что если его побьет автомат, ему останется лишь наложить на себя руки. Не хотите пойти со мной, взглянуть на него? Подумать только: у человека рухнули все надежды…

И адвокатишка умчался прочь.

* * *

— Даниэль был моим мужем, и я продолжаю считаться с этим фактом даже после того, как он так подло обошелся со мной… Вы только взгляните на этого типа! Называл себя другом Даниэля, а сам радуется без всякого стеснения.

Это была элегантная дама лет сорока с вытянутым, лошадиным лицом, хорошо сохранившейся фигурой и длинными ногами. Косметики для себя она не жалела. Ее шуба и туфли свидетельствовали о пристрастии к более консервативному направлению в современной моде. Женщина такого типа чувствует себя как дома в первоклассном ресторане, в самом шикарном баре, в парадной ложе Оперного театра, а ты рядом с ней мгновенно вспоминаешь, что ботинки у тебя не чищены, что на щеках, выбритых утром, пробилась щетина, и что у тебя не хватит наличных, чтобы расплатиться за те блюда и напитки, какие эта женщина пожелает. Подобные мелочи Альбера не смущали, однако он ощущал неловкость от того, что приличная с виду дама визжала как базарная торговка.

— Вы только взгляните на этих мерзавцев из «Компьютой»! Когда они переманивали к себе моего мужа, сулили ему золотые горы, а теперь им наплевать, что он сдох. Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что они сами же и убрали его, чтобы не пришлось платить ему деньги. Потрясите их как следует, господин инспектор!

— Любопытно… А руководители фирмы подозревают в содеянном вас.

— Я смотрю, господин инспектор, вы тоже большой любитель ковыряться в дерьме.

Альбер никак не ожидал от мадам Ростан такого владения сочным народным стилем.

— Это правда, что вы судились из-за «Ультимата?»

— Конечно, правда. А как же было не судиться? Конструкцию «Ультимата» этот дурень разработал, еще когда служил у нас. А потом его опутали эти негодяи. Они понимали, что, пока он мой муж, он не уйдет с нашего предприятия. Тогда они подсунули ему смазливых девиц. Мне было очень неприятно, но теперь я понимаю Даниэля. Где уж ему, бедняге, было устоять перед такими красотками! Здесь мерзавцы из «Компьютой» на расходы не скупились. Ну а потом они сообщили обо всем моему отцу. Отец — человек старой закваски, по его мнению, изменщику-супругу не место в семье. Он отправился по указанному адресу и застал там моего мужа с какой-то бабенкой. — Она говорила ровным, бесстрастным тоном, словно произнося заученный текст, но это действовало убедительнее всяких слез. — Отец тотчас же выгнал Даниэля и поручил нашему адвокату заняться бракоразводным процессом. Не успела я опомниться, как Даниэль уже не был моим мужем и перешел работать в «Компьютой». Идею «Ультимата» он, конечно же, прихватил с собой, ведь ради этого вся афера и была задумана. А теперь его убили, чтобы не платить ему.

— Сколько должны были бы ему заплатить?

— Десять процентов от всех доходов, что принесет «Ультимат» — вы хоть представляете, что это значит? — Она нервно закурила.

Альбер прошел к стойке и вернулся с двумя чашечками кофе. Из конференц-зала подоспели очередные группы разгоряченных спором болельщиков, за соседним столиком слышалась английская речь: кто-то разбирал вслух сложную партию.

— А сколько бы он получил у вас? — Альбер добавил в кофе немного молока и следил, как напиток постепенно светлеет.

— Не понимаю вопроса, — парировала дама. — С какой стати ему было получать проценты? Ведь он был членом семьи.

— Да, действительно, — Лелак по укоренившейся привычке согласно кивнул. С какой стати члену семьи выплачивать какие-то проценты?

Мадам Ростан допила свой кофе и с достоинством удалилась, а Лелак не спеша прихлебывал из чашечки, не торопясь покинуть буфет. Как водится, дельная мысль пришла задним числом. «Что это за член семьи, которого всякий кретин со взглядами старой закваски может по своей прихоти выставить за порог!» — вот как следовало бы этой дамочке ответить.

* * *

— Ты тоже выложил свои кровные? — Шарля, похоже, это утешило. — Не беда, востребуем с шефа. — На нем была ослепительно голубая сорочка с темно-синим галстуком, спортивный черный пиджак из кожи отличной выделки и темные брюки.

— Какого дьявола ты сюда заявился?

— Дела, старина, дела! Скажи, кто эта дамочка, с которой ты беседовал?

— Бывшая жена Ростана. Если ты ради нее пришел, я тебя познакомлю.

— Не возражаю… Знаешь, а ведь ты оказался прав. — Зависть к чужим успехам не относилась к числу слабостей Шарля. Слава богу, у него хватало других недостатков, из-за которых его могли недолюбливать коллеги. — Фонтэн действительно играет в шахматы. Как ты до этого допер? Шахматы — его единственное увлечение. Если нет партнера, он разбирает партии из журналов.

— Гм… И ты пришел, чтобы сообщить мне об этом?

— Мог бы угостить коньяком, а то у меня ни сантима…

Альбер замялся. У него самого с деньгами было туго.

— После перестрелки ты собирался меня пригласить.

— Тогда тебе было некогда, — Альбер нехотя поднялся. — Может, удовлетворишься кофе?

На сей раз ему пришлось стоять в очереди. Двое мужчин впереди обсуждали свою общую знакомую, которая, судя по всему, находила радости отнюдь не в шахматах. Альбер присмотрелся к ним повнимательнее. Что-то уж чересчур уверенно они держались. Лелак наклонился вперед, словно желая разглядеть выставленные в витрине пирожные, и вроде бы ненароком налег на стоявшего перед ним мужчину. Тот обернулся и смерил Альбера холодным, спокойным взглядом, а затем продолжил беседу с приятелем.

— Прошу прощения, — пробормотал Альбер.

Мужчина не обратил внимания на его слова. Он не счел Альбера опасным, и тот попросту перестал для него существовать. Альбер, задетый за живое, мысленно надавил ему пальцем на глаза и рывком опрокинул на пол. На лбу у него, что ли, написано: нечего, мол, меня бояться? А. может, врезать по почкам этому наглецу, который в упор его не замечает… Когда подошла очередь, Альбер заказал две рюмки коньяка.

Шарль этой сценки не видел. Он углубленно изучал гостиничный проспект, где особо подчеркивалось, какие возможности отель предлагает постояльцам для занятий спортом: теннисный корт, сауна, солярий, гимнастический зал и плавательный бассейн. Прелести сауны рекламировал снимок двух обнаженных женщин, сидящих в вычурной позе — с поднятыми коленями, — чтобы как можно ловчее скрыть интимные места и в то же время продемонстрировать наготу. На других страницах проспекта изображались те же самые женщины в теннисных юбочках, купальниках и гимнастических трико. Видимо, остальные гости отеля предпочитали посещать бар.

— Послушай-ка! — торопливо выпалил Альбер. — Вон те два типа вооружены пистолетами.

Шарль внимательно оглядел их: возраст — лет под пятьдесят, костюмы — давно вышедшие из моды, ручищи здоровенные, кость широкая.

— Полицейские, — вынес он свое суждение. — Сейчас в гостинице полно сыщиков. — Шарль пригубил коньяк, явно считая тему исчерпанной. — Вернемся к нашему приятелю Фонтэну. Выяснив, что он помешан на шахматах, я решил покопаться, вдруг да еще что всплывет. Запросил все материалы о нем и просмотрел досье. — Он умолк, давая Альберу возможность вставить вопрос.

Сжалившись, Альбер отбил мяч.

— Нашел что-нибудь стоящее?

— У Фонтэна есть младшая сестра.

— Ну и что? Или она тоже террористка?

— Нет, — торжествующе отрезал Бришо. — Она шахматистка.

— Любопытно, — буркнул Лелак.

— Любопытно, — эхом отозвался Шарль. — Но это еще не все. Она входит во французскую сборную и в данный момент играет в соседнем зале.

Шарль усмехнулся с таким довольным видом, словно все это было его заслугой.

Альбер окаменел. Его сковал страх, как всякий раз при воспоминании о пальбе на улице Бенуа. Затем страх отпустил, сменившись стыдом, и Альбер рассердился на себя, на Шарля, на всех и вся.

— Ну и что?! Ведь это не сам бандит, а всего лишь его сестра. Или ты считаешь, Фонтэн сунется сюда понаблюдать за игрой?

— Нет, — Бришо казался слегка обиженным. — Просто я подумал, что стоит взглянуть на эту пташку.

— И как она тебе показалась?

— Не товар. Так себе, недоразвитый садовый гномик. Не за что подержаться. Разве что ухватить ее за тощую шею и не отпускать, покуда не скажет, где скрывается ее братец.

— Думаешь, она знает?

— Черта с два! — Шарль допил коньяк до последней капли и выжидательно уставился на Альбера. — А ты что здесь делаешь?

— Я хочу повидать одного шахматиста, его зовут Марсо.

* * *

В зале Марсо не было. Адвокатишка тоже куда-то пропал. Альбер обратился к первому попавшемуся мужчине в форменном облачении и с эмблемой турнира. Тот вытащил из кармана блокнот, черкнул что-то, затем вырвал листок и сунул Альберу. Когда мужчина отошел, Альбер взглянул на бумажку. Похоже было, что в руках у него автограф какой-то знаменитости. Лелак огляделся по сторонам. В нескольких метрах поодаль стояли его давешние знакомцы по буфету, уставясь на него неподвижным взглядом рептилий. Молодой человек с повязкой на рукаве поспешил ему на выручку.

— Вы кого-то ищете, мосье?

— Одного шахматиста. Его зовут Марсо.

— Он уже закончил партию и, по-видимому, отдыхает.

— Я из полиции, инспектор Лелак. — Он не стал показывать удостоверение, пусть понервничают его приятели по буфету. Молодой человек и без того поверил ему. Достав из кармана записную книжку, полистал ее.

— Он занимает номер 504, мосье.

Альбер прошел к лифту. Нажал кнопку, и стал ждать. Раздался тихий, мелодичный звон, и дверца открылась, но Альбер и не подумал входить. По бокам от него на стену упали две тени. Он оглянулся: оба типа вплотную, со скучающим видом, сунув руки в карманы, стояли позади. Если это действительно полицейские, они ничего с ним не сделают. Он повернул к лестнице и стал подниматься ровным, широким шагом, переступая через ступеньку, а после первого же лестничного пролета припустился во всю прыть. Он не ошибся в своих расчетах: снизу доносилось тяжелое дыхание и поскрипывание двух пар кожаных ботинок. У третьего этажа преследователи отстали. Альбер остановился, делая вид, будто устал, и с шумом втягивал в себя воздух. Дождавшись, пока сыщики отдышались, он лениво потрусил, заманивая их, а затем перешел на бег. Возможно, парни они крутые, но кондиция у обоих похуже, чем у него, — это факт. До десятого этажа ему пришлось еще дважды останавливаться, поджидая преследователей, зато потом к лифту он рванул, как к финишной ленточке, чтобы сохранить необходимое преимущество. Теперь он сам был на пределе и судорожно хватал воздух ртом. На глазах у изумленной уборщицы он проделал несколько дыхательных упражнений, отмечая, как выравнивается пульс.

Лифт поднялся пустой. Альбер вошел, но придержал дверцу, не давая ей закрыться, пока не показались оба преследователя. Теперь они выглядели усталыми, старыми людьми, и Альбер едва не пожалел их. Он спустился в холл, снова прошел к лестнице и занял выжидательную позицию. Перехватив любопытствующий взгляд Шарля, он знаком показал ему, что все в порядке. Шарль махнул в ответ и направился было к нему, но Альбер показал ему растопыренную пятерню и ткнул в сторону лифта. Бришо кивнул головой.

Затем из лифта вышла неразлучная пара. Немного отдышаться бегуны успели, но вид у них был по-прежнему жалкий. Они поплелись было к креслам в холле, и тут увидели ухмыляющегося Альбера. На сей раз одурачить их не удалось. Один зашагал прямо к Лелаку, другой вошел в лифт. Поднимется до десятого и пойдет вниз пешком, а его напарник тем временем будет гнаться за Альбером по лестнице. Сообразительные ребята!

Лелак одним махом взлетел на пятый этаж. Шарль уже ждал его. Стрелки-указатели возле лифта помогали сориентироваться в расположении номеров. 504-й находился в поперечном отсеке коридора. Было очень тихо. Уборка на этаже уже была закончена, не слышалось гудения пылесоса, из номеров не доносились голоса. Здесь живут только шахматисты, а они сейчас внизу.

На стук в дверь никто не ответил. Альбер готов был повернуть обратно и думал лишь о том, как бы избежать встречи со своими новоявленными приятелями. Шарль оказался настойчивее. Он нажал на ручку, и дверь отворилась.

Комната выглядела в точности так, как в рекламном проспекте, только на фотографии казалась чуть больше. Двуспальная кровать, стол, две изогнутые деревянные конструкции для сидения — гибрид между креслом и стулом, тумбочка, телевизор в углу. В маленькой прихожей справа — встроенный шкаф, слева — дверь в ванную комнату. Вероятно, похоже выглядят и все остальные номера отеля… Разве что за одним исключением: в остальных, вероятно, нет трупов.

Сидящий на стуле мужчина был мертв. Оба инспектора достаточно долго служили в полиции, чтобы определить это с первого взгляда. Шарль плечом захлопнул за собой дверь, и коллеги, не двигаясь с места, огляделись но сторонам. В комнате царил порядок. Постель заправлена безукоризненно, как это умеют делать лишь горничные в отелях, аккуратно свернутая пижама лежит подле подушки. На столе шахматная доска с несколькими фигурами — жалкими остатками бывшего горделивого строя; остальные фигуры попадали, когда мертвый мужчина ткнулся головой в стол. Руки его безвольно свисали к полу, и видимо, эта особенность позы убедительнее всего свидетельствовала, что человек мертв, а не дремлет, уронив голову на стол. От всей фигуры его веяло не просто смертью, но какой-то безнадежностью, подавленностью. Покойник, уткнувшийся в игральную доску, и сам напоминал шахматную фигуру — побитую противником и брошенную за ненадобностью.

— Его ты искал?

Альбер пожал плечами.

— Если это Марсо, то — да.

— Жди меня здесь. Я пойду звонить.

В номере тоже был телефон, но они не хотели проходить в глубь комнаты. Как знать, не осталось ли следов на полу, волос, невидимых невооруженным глазом комочков земли или пыли, которую не мог занести сюда Марсо (если, конечно, мертвый человек и есть Марсо), нитки, выдернутые из свитера, словом, любой улики, подтверждающей, что в номере побывал кто-то посторонний. Если такие улики отыщутся, значит, Марсо убит. А если нет… Чертовщина какая-то! Да разве можно поверить, будто шахматист способен наложить на себя руки из-за одного проигрыша?

Альбер еще раз внимательно обшарил взглядом комнату. На тумбочке у постели стопка книг: детективный роман, теория шахматных дебютов, под ними еще две книги, названия которых не разглядеть от двери. Фотография. Снимок молодой девушки. Альбер не удержался, решив подойти поближе. Осторожно снял ботинки, сделал по возможности широкий шаг и наклонился к тумбочке. Девушка была не просто красивой. Эпитет «красивая» в применении к ней звучал примерно так, как если бы сказать о «роллс-ройсе», что это хорошая штука. В ее красоте было нечто щемящее, повергающее в грусть, невольно наводящее на мысль: как жаль, что с годами она пройдет! Девичье лицо было загадочным и трепетно-прелестным, Альбер взял фотографию в руки и перевернул ее тыльной стороной. На обороте не было ни надписи, ни даты. Девушка могла бы доводиться Марсо, скажем, сестрой. Однако Альбер был уверен, что она ему не сестра. А человек, который близок с такой девушкой, попросту не может покончить с собой. Во всяком случае, не из-за проигранной шахматной партии.

Альбер вздрогнул, когда позади неожиданно распахнулась дверь.

— Мог бы и мне показать! — насмешливо сказал Бришо.

Альбер протянул ему фотографию — не без гордости, словно эта девушка принадлежала ему, но и не без страха перед скептическими замечаниями Шарля. Тот присвистнул от удивления.

— Вот это да!

— Правда, красавица?

— Что? Какая, к чертям, красавица! Знаешь, кто это?

Лелак отрицательно качнул головой, хотя по стиснувшему сердце дурному предчувствию уже догадался.

— Сестрица Фонтэна. Очаровательная крошка Марианна.

* * *

В номере ничего не было обнаружено. Во всяком случае ничего, свидетельствующего об убийстве. Эксперты изучали все видимые и невидимые глазом шерстинки-волосинки, однако следствию это не помогло. Марсо прожил в номере двое суток, и за это время у него перебывало как минимум десятка два шахматистов. Любой из них мог оставить следы, которые нельзя уничтожить даже самой тщательной уборкой. Стаканы, за исключением одного, оказались чистыми, и вымыты они были гораздо раньше. В одном-единственном использованном стакане были коньяк и цианистый калий. Коньячная бутылка стояла под столом, следов яда в ней не нашли.

Бришо, который немного разбирался в шахматах, записал позицию на шахматной доске Марсо и показал одному из полицейских — шахматисту с разрядом. Тот выдал целую лекцию, объясняя, какой дебют мог привести к подобной позиции, упомянул об активном центре, проходной пешке и жертве слона, то есть выложил все, что знал, отстаивая свой авторитет шахматиста. Лелак и Бришо из всех этих рассуждений уразумели только, что кто-то кому-то поставил мат. Проку пока что от этой информации было мало, но Альбер на всякий случай спрятал свои заметки в карман.

Настал вечер. Рабочее время давно окончилось, но Альбер все никак не решался уйти домой. Второе убийство за двое суток, а у него ни единой зацепки, ни малейшей надежды на успех. Бесполезно ждать, что вдруг объявится какой-либо свидетель или нечаянно проговорится объятая скорбью вдова. Убийства тщательно и точно подготовлены и столь же точно совершены. Лишь во втором случае допущен мелкий просчет: преступник должен был оставить ампулу из-под цианистого калия, если он хотел создать видимость самоубийства. Но как знать, просчет ли это или часть плана?…

Ситуация представлялась безнадежной. Допросили обслуживающий персонал. Допросили всех шахматистов, кто во время смерти Марсо был свободен от игры. Опросили зрителей, судей, распорядителей турнира, дежурных. Никто ничего не видел, ничего не слышал. Конечно, Альбер знал, что полиция на этом не успокоится. Уж ему-то хорошо известно, как строятся цепочки подобных допросов. Каждому сыщику выдается блокнот и ручка; в блокнот скрупулезно заносятся все данные: кто где находился во время убийства. Если повезет, выявятся противоречия. К примеру, некто утверждает, будто был в буфете, а другой свидетель в этот же момент встретил его в лифте. Кто-то сказал, что абсолютно не причастен к этой истории, и ему поверили, а из других показаний выясняется, что его видели с бутылкой коньяка в руках. Но стоит ли рассчитывать на слепое везение? Альбер вполне мог представить себе иной вариант. Не выявится противоречий в показаниях, не будет ни случайных встреч в лифте, ни подозрительных лиц, разгуливавших с коньячной бутылкой в руках. Буквально не за что будет зацепиться. Ведь даже нет уверенности, что убийства эти связаны между собой. Какой смысл было убивать Марсо тому, кто устранил создателя «Ультимата»?

До чего же ненавидел Альбер, когда мозг его работал на холостом ходу! С какой стати Фонтэну убивать шахматистов? Ответа на все его вопросы нет, ни одной дельной мысли не высекается… Одни фанатики тратят бешеные деньги на приобретение шахматного автомата, который побьет их в первой же партии. Другие фанатики отваливают по сто франков за входной билет только ради того, чтобы пялиться на шахматистов, с мрачным видом застывших друг против друга за столиками. Может, преступник тоже своего рода фанатик? Альбер не верил в эту версию, но тем не менее достал блокнот и внес пометку. Каждый раз, начиная очередное дело, он покупал новый блокнот — дешевый, тонкий, удобно помещающийся в кармане, и если расследование затягивалось, то под конец все страницы оказывались исписаны краткими замечаниями, обрывками фраз, отдельными словами, невнятными намеками. Если назавтра Альбера сразит пуля Фонтэна, коллегам мало что дадут эти его записи. «Шахматисты-фанатики», — записал он сейчас и после некоторого колебания, добавил: «Потолковать с адвокатишкой!» Он заглянул в свои предыдущие записи. «Корню, бравый солдат». Что бы это значило? Недостаток его метода заключался в том, что ему самому приходилось ломать голову над этими своими условными обозначениями, а смысла отдельных каракулей иной раз так и не удавалось расшифровать. В сущности, Лелак был человеком несобранным, и делать заметки он заставлял себя именно потому, что знал: иначе он все перепутает. Однако писать ровным, красивым почерком связные, цельные фразы — на это он тоже не мог подвигнуться. Иногда он говорил, что отрывочная, бессвязная заметка — поскольку разобрать ее требуется умственное напряжение — вызывает дальнейшие ассоциации, воссоздает душевное настроение, при котором зародилась эта идея… Альбер обладал способностью убеждать, в особенности, если надо было убедить самого себя.

Итак, откуда он взялся, этот Корню? Альбер мысленно перебрал всех, кто был причастен к делу. Коллеги Даниэля Ростана, его шеф, бывшая жена, любовницы… Ага, вспомнил! Мадам Корню, приходящая прислуга. Пикантная бабенка, а муж у нее — военный. Как же это он забыл поинтересоваться у Шарля, что тот узнал о Корню. Возможно, женщина действительно приходила к Ростану лишь для того, чтобы помогать по хозяйству. Альбер припомнил перечисление обстановки кабинета — листок, исписанный округлым почерком школьницы. Еще тогда что-то показалось ему странным. В каком бишь порядке перечислялись предметы? Письменный стол — верно, он своими глазами видел его обломки, — стул, книжный стеллаж, статуэтка какого-то лысого типа — наверняка копия римской скульптуры, — два кресла, одно у рабочего стола, другое — у шахматного столика. Интересно, как детально фиксирует память всякие глупости, зато та же память способна подвести в других случаях. Попробуй-ка вспомни, какая гениальная идея зашифрована неразборчивыми каракулями в блокноте или где и когда его ждут, во сколько совещание у шефа, к какому числу судебный следователь требует материалы, к которому часу утром за ним придет машина и так далее… Сейчас-то он был уверен в своей памяти! Значит, продолжим перечень. Диван, пальма в кадке, проигрыватель, шкафчик с баром. Что же ему тогда не понравилось? Кабинет был обставлен лишь самой необходимой мебелью. Альбер попытался представить себе комнату, какой она была до взрыва. Ростан сидел за шахматным столиком.

Альбер чуть не хлопнул себя по лбу, хотя стоило бы. Весь день он смотрел, как шахматисты сидят за столиками друг против друга, так что мог бы и раньше сообразить. В кабинете Ростана у шахматного столика стояло только одно кресло. Где же сидел его противник? Наступил момент делать заметки. «Ростан предпочитал сидеть за шахматами в одиночку?» — записал он. Затем поставил против имени адвокатишки знак плюса, что означало: у него и надлежит получить ответ. «Имеют ли шахматисты такое обыкновение?» «Всегда ли Ростан следовал своей привычке?» «Кто знал об этом?»

Глава четвертая

— Когда ты ее разбил?

Видно, случилось что-то неладное. Марта по утрам никогда не будит его так грубо.

— Я спрашиваю: когда ты ее разбил?

Альбер открыл глаза. Действительно, жена стояла у постели в пальто нараспашку.

— Или это не ты разбил машину?

Дело начинало проясняться.

— Я. По дороге домой. Но ты не тревожься, со мной все в порядке.

— И все же, как это случилось?

Альберу не раз приходила мысль вызывать Марту на помощь при трудных допросах. Из нее вышел бы идеальный следователь: терпеливый, настойчивый, любопытный и недоверчивый.

— Занесло. — Альбер сразу понял, что это недостаточное оправдание. Пятнадцать лет он водит машину, и, видите ли, его занесло на сухой дороге.

— Я решил кое-что испробовать, но у меня почему то не совсем удачно получилось.

— Что именно?

Альбер молчал. Не объяснять же ей, как делается разворот с помощью до отказа выжатой тормозной педали — испытанный прием в фильмах с преследованиями на автомобиле!

Марта бросила взгляд на тумбочку у постели, затем на книжный стеллаж.

— Где она? Не молчи, как немой, и не вздумай врать! — Жена погрозила ему пальцем. — И не смей спрашивать, кто «она», иначе я подниму визг на весь дом!

Альбер встал с постели и небрежным жестом вытащил из кармана пиджака книжку Тони Пикколи «Учись водить, как я!» Теперь уж ему никогда не освоить основы мастерского вождения. Судя по всему, Марта объявила войну учебникам и специальным пособиям. Вчера под предлогом генеральной уборки она переставила книги на стеллаже, спровадив библиотечку Альбера на самую верхнюю полку, куда можно было дотянуться лишь со стремянки. Ну и ладно. Заниматься китайским сейчас все равно некогда. «Сто практических советов самообороны против ножа» изучает Жак. «Основы кройки и шитья для мужчин» настолько бездарное пособие, что жаль выброшенных зря денег. «Дзэн и упражнения по медитации» дело полезное, но в эту книгу следует заглядывать каждый день, сейчас у него на это нет времени, а когда будет, то не составит труда снять книгу с верхней полки, чтобы была под рукой. К тому же вообще в подобных ситуациях лучше не раздражать Марту. Поэтому книжку «Каждый может стать Казановой, или Школа покорения сердец» он счел разумным держать на работе, в ящике письменного стола. И вот ведь что интересно: Бришо тоже купил себе эту книгу.

Тони Пикколи отправился на самый верх, под бок к «Самоучителю игры на гитаре» и «Секретам индийской кухни». Мир праху его. Марта отбыла на работу, и Альбер решил больше не ложиться. Он ежедневно занимался по утрам гимнастикой, и у него были разработаны различные серии упражнений: одноминутная зарядка, состоявшая в основном из ритмических потягиваний, комплекс упражнений на пять минут, на двадцать и на три четверти часа. Последние недели его хватало лишь на пятиминутную зарядку, не считая тех редких исключений, когда он предпочитал опоздать на работу, но начать день с двадцатиминутной разминки. На сей раз благодаря Марте у него хватило времени на самый полный комплекс.

Альбер делал стойку на голове, когда зазвонил телефон. Обычно, стоя на голове, он отсчитывал удары пульса. На двухсотом следовало сменить позицию переходом в стойку на руках, затем согнуть руки и мягко перекатиться на спину. Альбер попытался не слышать звонка, однако внешний мир оказался сильнее, не давая ему погрузиться в себя. Нет, следовало бы удалиться в горы, прихватив с собой незаменимое пособие «Дзэн и упражнения по медитации», которое теперь будет сниматься с полки лишь при очередной уборке.

Звонил адвокатишка. Альбер подавил раздражение и разговаривал с ним почти вежливо.

— Ну и сенсационная история, господин инспектор! — голос Реньяра звенел от радостного возбуждения. — Как вы считаете, он в самом деле покончил с собой?

— Кто? О чем вы говорите?

— Я имею в виду Марсо. Вот уж никогда бы не подумал! Впрочем, никто не принял его слова всерьез.

— А что, бишь, сказал Марсо?

— Мне известно доподлинно, поскольку при этом присутствовал один мой приятель. Сначала Марсо возмущался, говоря, что лично он запретил бы участие шахматных автоматов в турнирах на мировое первенство. Пусть устраивают специальные турниры для компьютеров и собирают публику из дураков, кому по вкусу подобные забавы, но зачем же портить удовольствие настоящим ценителям шахмат. Машина не испытывает к вам ненависти. Ну и тому подобное, в том же ключе.

— Вы сказали — ненависти?

— Не я. Это Капабланка сказал однажды: он, мол, знает, что играет хорошо, когда противники его ненавидят.

— Марсо не любили?

— Еще как! — Реньяр опять оживился. — Знали бы вы, что это был за подонок. Пакостил, где только мог. Шахматистов слабее, чем он, попросту уничтожал под корень. А ведь сам был не бог весть какой сильный игрок.

— Но в прошлый раз вы сказали, что он занимал какое-то место среди первой десятки мира, — возразил Альбер.

— Можете себе представить этот мировой уровень, если Марсо входил в первую десятку! Восемнадцать лет назад я в открытом дебюте, скажем в испанской партии, играя черными, разгромил бы его не позднее двадцатого хода.

Лелаку доставляла удовольствие эмоциональная речь Реньяра, но потное тело обсохло, и ему стало холодно.

— В каких же выражениях Марсо объявил, что убьет себя?

— Ах, да!… Мой приятель поддел его: Марсо де не желает иметь дела с автоматами, так как боится проигрыша. На это Роже Марсо возразил, что он все же не такой лопух, но если отыщется автомат, который одержит над ним убедительную победу, то ему останется лишь удавиться, коль скоро в его мастерстве отпадет надобность.

Такое бахвальство трудно было принять всерьез. Плечом прижав трубку к уху, Альбер лег на спину и заработал ногами, как бы крутя педали. Он сразу же согрелся и почувствовал себя хорошо.

— Не назовете ли вы человека, кто больше других не любил Марсо?

— Да никто его терпеть не мог!

— Может, у него был недруг, способный пойти на крайности? — настаивал Альбер.

— Валь! — восторженно вскричал Реньяр. — Этот готов был утопить Роже в стакане воды.

— Почему?

— Да потому что терпеть его не мог! — Очевидно, с точки зрения Реньяра, это можно было счесть вполне достаточным основанием для убийства.

Альбер опустил ноги на пол, пытаясь вспомнить.

— Валь… Валь… Это имя мне ничего не говорит. Вчера он был на чемпионате?

— Конечно! Он наблюдал за игрой, стоя позади Марсо, когда тот проиграл.

— Вот как?

— Да… Валь сразу же помчался покупать веревку. Прямо обхохочешься! Дайте, говорит, веревку попрочнее. Лавочник спрашивает: «А вам для чего, мосье?» «Как это — для чего? Чтобы Марсо удавился!»

Лелаку показалась подозрительной такая осведомленность.

— Вы что же, присутствовали при этом?

— А как же! Этот Валь редкостный недотепа, он и веревки-то приличной купить не сумеет… После мы попросили покрасивее упаковать покупку и первую встречную девчушку уговорили написать на поздравительной открытке: «Маэстро от почитателей с любовью», — и отправили посылку по почте. А этот кретин решил опередить нас и отправился на тот свет без нашей помощи.

Терпение Альбера иссякло. Конечно, Реньяр ему необходим: Реньяр все знает, все видит и слышит, и когда дело будет закончено, полиция вправе поощрить журналиста за содействие расследованию. Но Реньяр подобен лекарству, которое в небольших дозах — врачует, а в сверхдозе действует как яд. Совершенно очевидно, что в избыточных количествах он способен вызвать зудящую сыпь, желудочные колики и болезненное сердцебиение. Альбер почувствовал, что свою дозу он принял, и попытался закончить разговор.

— Помилуйте, господин инспектор, но ведь мы еще не договорились относительно репортажа!

— Какого репортажа?

— Так ведь я к тому и веду! Прошу дать мне интервью для «Ля ви д эшек»… Послушайте, господин инспектор, если я первым узнаю, кто убил Ростана и Марсо, то этому мошеннику главному редактору не останется ничего другого, кроме как снова предложить мне работу. Конечно, я и сам не соглашусь, рад без памяти, что наконец-то раскрепостился, но пусть этот мерзавец теперь попляшет, после того как вышиб меня коленом под зад!

— Я… хм… даже не знаю… — Альберу не приходилось еще давать интервью, и вообще контакты с прессой не входили в круг его обязанностей.

— О, благодарю вас, господин инспектор! Тогда встретимся на чемпионате. Приходите непременно, сегодня будет очень интересно.

Действительно интересно, что этот адвокатишка имеет в виду: увлекательные шахматные партии или надеется на очередные трупы?

* * *

Удивительным образом петля вокруг Фонтэна стала затягиваться. Альбер всегда знал, насколько эффективен полицейский аппарат, подобный медленно, но верно размалывающим жерновам, однако и он, как любой француз, пребывал в уверенности, что это распространяется лишь на обычных, заурядных людей. На автомобилиста, сбившего пешехода и поспешившего скрыться. На столяра, пырнувшего ножом соседа. На грабителя, совершившего дерзкий налет на банк. Но чтобы отыскать человека в городе с населением в пять с лишним миллионов, в пятидесятимиллионной стране, в Западной Европе, где границы между государствами почти условны? Человека, за которым поддержка фанатиков-единомышленников, к услугам которого тайные убежища, фальшивые паспорта и прочие документы? Профессионального подпольщика-террориста, которому не занимать присутствия духа и дерзости? Ну уж нет, этот орешек французской полиции не по зубам.

Однако, судя по всему, Альбер заблуждался… Расчет полиции был построен на том, что Фонтэн рано или поздно вынужден будет заняться своей раной. Насколько серьезным было ранение, конечно, никто не знал, но в любом случае перевязочные, дезинфицирующие средства и антибиотики ему понадобятся. Шанс на удачу невелик. К услугам Фонтэна мог быть подготовленный на крайний случай пункт первой помощи, среди его тайных сторонников мог оказаться аптекарь. Полиция надеялась, что это не так. Решено было проверить всех, кто когда-то был исключен с медицинского факультета. Вернее, тех, кто был исключен не из-за недостатка средств или отсутствия способностей, а при компрометирующих обстоятельствах. Таких тоже было предостаточно. Но и у полиции, если надо, людей хватает, и сыщики отправились с обходом аптек, расположенных поблизости от обиталища бывших студентов.

Им повезло. В пригороде Парижа Леваллуа аптекарь, взглянув на протянутую сыщиком фотографию, кивнул головой.

— Да, этот человек на днях купил бинт и антисептические средства.

Речь шла о человеке по имени Жан-Пьер Мерка. Высокий, крепкий, лет сорока, служит в рекламном агентстве. В шестьдесят восьмом — пылкий революционер. С тех пор он успел облысеть, обрасти жирком, обзавестись автомобилем «Рено-20» и трехкомнатной квартирой. Разведен, отец двоих детей, собирает книги по медицине. В шестьдесят восьмом Мерка в кровь избил профессора анатомии, сочтя его профашистом. До получения диплома ему тогда оставалось два года.

Полицейским не хотелось повторять свою ошибку. Мерка взяли утром, по дороге на работу. Ему позволили свернуть за угол, а затем окружили. Все вдруг превратились в полицейских: юноша, с букетом цветов в руках поджидавший девушку, два солидных дельца, спорящих между собой, механик, занятый ремонтом мотоцикла. Мерка увезли, прежде чем он сообразил, что происходит.

Когда вызванный по тревоге Альбер прибыл в управление полиции, он не узнал привычное место. Похоже было, что какой-то полоумный режиссер надумал снимать здесь приключенческий фильм и поэтому сунул каждому оружие. В комнату набилось полно полицейских в штатском, которых Альбер прежде в глаза не видал. По-видимому, шеф запросил помощь у близлежащих участков. Кто чистил пистолет, кто заменял патроны; несколько человек отрабатывали прием, стараясь на манер героев Дикого Запада мгновенно выхватить оружие. На столе Альбера лежал легкий короткоствольный автоматический пистолет. Альбер огляделся. Чуть поодаль стояли оба его знакомца из отеля «Чемпион». Оба молча уставились на Лелака, и он отвел взгляд.

И тут появился Бришо, раздал фотокопии с планом ближайших улиц и подступов к дому, где жил Мерка. Каждому пометил место, где ему надлежит занять пост, разъяснил участникам операции общий стратегический замысел, из которого стало ясно, что все пути-лазейки наглухо перекрыты, а каждому из участников обеспечена подстраховка. Оперативный план был прямо-таки великолепен, вот только непонятно было, каким образом он попал к Шарлю. Как ему удалось добиться, чтобы руководство операции было возложено на него? Шутка сказать: обскакать деятелей из политического отдела, из группы по борьбе с терроризмом, специальные боевые полицейские подразделения! Возможно, когда-нибудь дружба с Бришо будет цениться на вес золота.

— Ну, что скажешь? — Шарль с высоты своего величия снизошел наконец до скромного, ненавязчивого приятеля.

— А там ли он вообще, этот Фонтэн?

— Мерка говорит, что нет. Утверждает, что перевязал Жака, и тот на следующий день ушел. Куда — конечно же не сказал. Но на всякий случай проверим.

Теперь загадка разъяснилась. Другим не хотелось проводить операцию впустую.

— Ты, надеюсь, не рассчитываешь, что я тоже должен идти?

— А как же без тебя? — Шарль изумленно уставился на приятеля. — Мы идем вместе. Шеф тоже там будет. — Решительным жестом он отмел все возможные возражения. — Ты действительно должен быть задействован, Корентэн настаивает. Будет съемочная группа с телевидения, и желательно присутствие всех, кто в прошлый раз принял участие в преследовании со стрельбой.

— Нет! — решительно заявил Альбер.

— Скажи об этом шефу.

— Марта разведется со мной. Она еще в тот раз требовала, чтобы я ушел из полиции и подался в чиновники.

— На сей раз ни малейшей опасности.

Шарль сунул ему в руки автоматический пистолет и первым шагнул из комнаты. Вооруженные полицейские с довольным видом потянулись за ним. Альбер не мог решить, чему они больше радуются: надеются схватить Фонтэна или рассчитывают, что террориста уже след простыл.

* * *

Эжен Корню, супруг приходящей прислуги, служил армейским интендантом. Не инструктором, как полагали в отделе расследования убийств, и не сапером-взрывником или командос, как втайне надеялся Альбер. К пластику он доступа не имел, и на этом можно бы с ним и покончить, но Альбер сам когда-то был солдатом и знал, что при желании в армии можно раздобыть все, что угодно. А уж интенданту это и вовсе труда не составит. После того, как с телесъемками было покончено, то есть объединенные полицейские силы «успешно и без потерь» взяли штурмом пустую квартиру, Лелак попросил Буасси отвезти его в Монтрей, где находилась казарма. К ним присоединился и будущий префект полиции. Альбер не возражал. Если их вдруг не пожелают пропустить, то Бришо сегодня в ударе, с него станется провернуть штурм казармы.

Прибегать к крайним мерам не потребовалось. Часовой проверил их удостоверения, позвонил куда-то, затем шлагбаум поднялся, открывая дорогу, и они въехали на территорию казармы. Буасси остался в машине, сказав, что он за свою жизнь вдоволь наслушался всяких допросов и надоели они ему до чертиков. Он приготовился разгадывать кроссворд и даже не счел нужным проводить своих коллег хотя бы взглядом. Альбер охотно остался бы с ним. Лишь сейчас он сообразил, в какую двусмысленную ситуацию вляпался: ведь не скажешь же Корню, что подозрение на него падает лишь потому, что жена его недурна собою и Ростан наверняка не остался равнодушен к ее прелестям.

Корню был высокого роста, интересный, хотя и не без некоторой вульгарности, молодой мужчина, ему явно не было и тридцати. «Чушь какая-то! Зачем при этаком-то здоровом жеребце мадам Корню понадобился лысый математик? А впрочем, почему бы и нет», — цинично подумал Альбер.

— Понимаю, что беседа наша может показаться излишней, ну да ничего не поделаешь, служба есть служба, — обратился к нему Шарль с заговорщицкой улыбкой: мол, службист службиста поймет. — Мы должны задать вам несколько положенных вопросов.

— Пожалуйста. А в чем дело? — У него неожиданно оказался красивый бас с легкой хрипотцой.

— Мы расследуем обстоятельства гибели мосье Ростана.

— Ага.

Корню помрачнел. Вытащил сигареты и долго закуривал. Несколько раз он вроде бы порывался заговорить, и сыщики заранее знали, что он скажет. «Значит, вас привели ко мне сплетни?» или «А откуда вы узнали?» Теперь было ясно, что пришли они не зря. Уж слишком знакомы им были эти симптомы, чтобы ошибиться. Но Корню так и не заговорил.

— Вы ведь знаете, почему мы пришли? — Уловка была чересчур примитивной, напрасно Шарль пустил ее в ход.

— Такая у вас работа, — спокойно ответил Корню. Тугие мышцы его были налиты силой, рост превышал метр восемьдесят, а вес Альбер определил килограммов в восемьдесят — восемьдесят пять. Если бы он не видел своими глазами его личную карточку, Альбер мог бы поклясться, что Корню — инструктор отряда десантников-парашютистов.

Ему вспомнился труд по психологии, который он штудировал года два назад. Автор доказывал, что человек как бы одновременно является тем, кем мог бы стать по своим врожденным наклонностям и способностям, и тем, кем он стал в зависимости от внешних обстоятельств. Стоит психологу-эксперту взглянуть на человека, говорилось в книге, и он определяет, что перед ним адвокат, хотя фактически тот человек по профессии автомеханик. Возможно, эксперт не прав? Впрочем, с какой стати ему ошибаться. Эксперт — по крайней мере в своей собственной книге — всегда прав. Тот человек по натуре своей действительно адвокат, и требуется лишь благоприятное стечение обстоятельств, чтобы выявить в нем добровольного защитника чужих интересов.

Альбер был убежден, что перед ними именно такой случай. Корню по натуре авантюрист, тайный сторонник насилия. Знаток ближнего боя, сведущ во взрывном деле, искусстве маскировки, проводит секретные операции в развивающихся странах. Лишь по иронии судьбы он заделался интендантом и, потягивая пиво, смотрит по вечерам телевизор.

— Вы знали Ростана? — Бришо сделал еще одну попытку его расшевелить.

— Разумеется.

Корню умолк. Нет чтобы сказать: разумеется знал, ведь мы встречались, когда я заходил за женой. Такая немногословность казалась необычной.

— Вы часто встречались?

— Нет.

Полицейским хотелось соблюсти такт, однако Корню и не думал облегчить их задачу. Поэтому Альбер решил вмешаться.

— В каких вы были отношениях?

Вновь все тот же недоверчивый взгляд и очередная безрезультатная попытка разговориться.

— В хороших, — прозвучал короткий ответ.

— Вы не ревновали? — Шарлю надоело ходить вокруг да около.

— Нет. — В голосе Корню прозвучало искреннее удивление.

— Скажите, вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Морзянкой. Односложные ответы у вас чередуются с двусложными.

Корню пожал плечами.

— Вы спрашивали, я отвечал. У нас, — он подчеркнул интонацией это слово, — так заведено: отвечать коротко и ясно.

— А у нас заведено по-другому, — сказал Альбер. — Мы предпочитаем открытый дружеский разговор.

— На это у меня нет времени.

— Ладно. — Шарль снова взял дело в свои руки. Произносил слова вежливо, но твердо, негромко, с властной интонацией. Поистине, ему на роду написано стать префектом полиции… — Изменяла вам жена с Ростаном?

— Нет… — Корню выпал из своей роли. — С чего бы ей изменять мне?

— А почему бы и нет?

— С этим хлюпиком? — Он пренебрежительно махнул рукой.

— Какие взрывчатые вещества хранятся у вас на складе?

— Не ваше дело.

Это, к сожалению, было правдой. Если уж им во что бы то ни стало захочется узнать, придется делать запрос военной полиции и ждать ответа.

— Вы разбираетесь во взрывчатке?

— Постольку поскольку.

— Чтобы пользоваться пластиком, большого умения не требуется.

Корню не ответил. Да и что он мог бы ответить? Разговор происходил в маленькой, неуютной, почти лишенной обстановки клетушке: у стены — пустой столик для бумаг, на письменном столе у окна — давно забытый кем-то календарь за прошлый год. Окно выходило на асфальтированную волейбольную площадку, по площадке гоняли футбольный мяч солдаты в форменных брюках и майках. Альберу захотелось пить.

— Вы играете в шахматы? — обратился он к Корню.

— Слабо. Знаю ходы. А почему вы спрашиваете?

— Могли бы сгонять с вами партию.

* * *

Буасси разгадал кроссворд и теперь, подняв капот машины, прислушивался к несуществующим дефектам в работе мотора. Недовольно покачав головой, он взялся за отвертку.

— Как, по-твоему, в таких случаях он действительно что-то исправляет или просто делает вид? — спросил у Альбера Шарль.

— Крутанет на полоборота болт, потом завинтит обратно и говорит, что теперь, мол, все в порядке.

Буасси в сердцах захлопнул капот.

— Каков мерзавец!

— Что ты сказал? — Похоже, Буасси разобиделся всерьез.

— У них, видите ли, заведено отвечать коротко и ясно. Думаешь, он в самом деле не ревнив?

— О ком это вы? — Буасси не мог решить, разговаривать ему с коллегами или замкнуться в гордом молчании.

— По-моему, нет. Уж слишком смазливая у него рожа.

— Чего вы ко мне прицепились? — У Буасси был вытянутый, лошадиный череп и изборожденное глубокими морщинами лицо, но кто-то из женщин сказал ему однажды, что он похож на Ива Монтана. Буасси поверил в собственную неотразимость, и с тех пор стал пользоваться серьезным успехом у женского пола.

— Он все время порывался что-то сказать. Ты обратил внимание?

— И всякий раз передумывал. Почему ты спросил, играет ли он в шахматы?

— Сам не знаю. Но это был один из редких вопросов, на которые он ответил, переспросив.

В машине было тепло, и они расстегнули пальто. Буасси недоверчиво наблюдал за ними в зеркальце.

— Но для чего он все-таки постоянно раскручивает и завертывает болты? — поинтересовался Альбер.

— Ах, чтоб вам!… — Буасси с ходу рванул на полной скорости. Шины взвизгнули, и спидометр подскочил к ста сорока. Альбер и Шарль, оборвав смех, обеими руками вцепились в спинку переднего сиденья, чтобы не упасть. Им знакомы были трюки Буасси: стоило его рассердить, и он мчался до первой «зебры», а там, словно на проезжую часть вдруг, откуда ни возьмись, ступил пешеход, резко давил на тормоз. После он переключал скорость и до отказа отжимал педаль газа. Пассажиров на заднем сиденье бросало взад-вперед, словно под невидимыми ударами.

— Хорошо идет тачка, — простонал Альбер.

— Не зря все винты-гайки подкручены.

Когда Буасси разобидится, его не так-то легко бывало умилостивить. Тогда даже неприкрытую лесть он склонен был принять за издевку.

— Куда едем? — поинтересовался он сухим, официальным тоном, переключаясь на предписанную скорость.

Приятели на заднем сиденье тяжело вздохнули. Если Буасси ведет машину с такой бережностью, словно тут сидит сам министр внутренних дел, значит, он здорово обозлен.

— Хорошо бы перекусить, — сказал Лелак, не успевший позавтракать. — Считайте, что я вас пригласил, господа.

— Я и сам в состоянии заплатить за себя, — пробурчал Буасси, выворачивая баранку вправо.

Облюбованное ими кафе было типичной окраинной забегаловкой. Шесть пластиковых столиков, небольшая стойка, в глубине — игровой автомат, заведение больше всего напоминало кафе-табак. Официант — неприветливый человек средних лет — молча принял заказ и не отошел. По дороге он задержался перекинуться парой фраз с каким-то типом, сидевшим у стойки. Тот высказал мнение, что Антуан сегодня не объявится, официант не соглашался с ним. Трое сыщиков настолько выделялись на общем фоне, словно спереди и сзади у них болтались таблички с крупной надписью: «Внимание, посторонние!» Неужели по ним сразу видно, что они из полиции? Нет, скорее всего они здесь попросту чужаки. А здешние завсегдатаи терпеть не могут иностранцев, провинциалов или просто обитателей других районов своего же города, презирают тех, кто посещает модные кафе в центре Парижа, кто одевается броско и франтовато, как Шарль.

— Есть у тебя какие-нибудь соображения?

— О да! — проголодавшись, Альбер становился крайне нетерпелив. — Если он не подаст жратву в течение минуты, получит у меня пинка под зад.

Угроза была произнесена достаточно громко, чтобы ее могли услышать даже в соседнем бистро. Посетители за соседними столиками с любопытством обернулись в их сторону. Заведение не походило ни на харчевню, где грузчики, матросы и сутенеры ранним утром хлебают луковый суп, ни на бар, где уголовники запросто окликают бармена по имени. Приличное место для добропорядочных обывателей, у которых и в мыслях нет ничего дурного.

— Я имел в виду — по делу…

— Ах вот ты о чем? — Альбер на минуту задумался в надежде, что какая-нибудь светлая идея осенит его. Никаких толковых соображений у него не было. Шарль предпочитал вести расследование планомерно. Действуя логично, по всем правилам, он продвигался шаг за шагом. Записывал все, что ему удавалось узнать, тщательно обдумывал очередной ход. На месте Альбера он добрых полчаса проторчал бы в лаборатории судебной экспертизы, допытываясь у специалистов, какое именно взрывчатое вещество было использовано, каким способом была подложена пластиковая бомба, каков средний эффект ее действия, какие детонаторы применяются в подобных случаях. С таким же тщанием изучил бы Шарль и заключение экспертов об отравлении Марсо. Альбер же удовольствовался констатацией факта, что в одном случае орудием убийства послужила взрывчатка, в другом — яд. Бришо, да и любой нормальный сыщик, составил бы список подозреваемых, после чего проверил бы, не значатся ли упомянутые лица в картотеке центрального архива. Скрупулезно продумал бы, в какой очередности допросить каждого из них и кому какие вопросы задать. Выяснил бы, где и какое образование получил Марсо, когда он стал профессиональным шахматистом, кто у него в друзьях, каковы его денежные обстоятельства.

Лелак был работником иного склада. Он ходил вокруг да около, просто беседовал с людьми, выслушивал сплетни, наблюдал, задавал вопросы, сравнивал, и парадоксальным образом метод его, как правило, срабатывал успешно. В той книге по психологии, которую Альбер когда-то прочел, говорилось, что многие люди, на первый взгляд интуитивно поступающие так или иначе, на самом деле все хорошо обдумали заранее, только еще не успели сформулировать для себя мотивы своих поступков. В сущности, когда такой человек задумывается, он лишь облекает в форму и обосновывает давно принятое им решение.

— Ленив ты, братец, — заметил Шарль.

Официант составил на стол тарелки с сандвичами и чашки горячего шоколада, буркнул нечто невнятное и поспешил обратно к стойке.

— Не думаю, чтобы Антуан сегодня выбрался. Он говорил, что будет занят в гараже…

— Знать бы по крайней мере, связаны ли между собой оба эти дела, — не унимался Шарль. Будущий префект полиции отрезал от сандвича крохотные кусочки и вилкой отправлял в рот. Он поглощал еду с молниеносной быстротой, ухитряясь при этом говорить и не чавкать. Поистине, требуется немало талантов, чтобы сделать карьеру.

— Связаны, — кивнул Альбер, поставив наконец чашку на стол.

— Я тоже так думаю. Трудно поверить, чтобы кто-то укокошил дружка сестры Фонтэна и Фонтэн не имел к этому никакого отношения.

— А убийство Ростана?

— Взрыв произведен по всем правилам. Видна рука мастера.

Альбер пожал плечами.

— А по-моему, здесь все как-то связано с шахматами. Оказывается, эта дурацкая игра, помимо всего прочего, выгодный бизнес.

— Тут профессиональная работа.

— Верно, тут мы все время сталкиваемся с профессионалами. — Лелак, войдя в раж, энергично жестикулировал. Со стороны можно было подумать, что это какой-то одержимый дирижер, размахивающий сандвичем вместо дирижерской палочки. — Фирмы, выпускающие электронику и загребающие на этом миллиардные прибыли, способны оплатить услуги специалистов экстра-класса, подобно тому, как «Франк-эль» или «Компьютой» нанимают телохранителей, точно так же их конкурентам не составит труда нанять профессионального убийцу.

— О каких конкурентах ты говоришь?

— В международном чемпионате получили право участвовать шахматные компьютеры всего лишь пяти фирм. Это первый случай, когда люди и машины выступают совместно, и организаторы турнира решили ограничить число автоматов, дабы сохранить оптимальные пропорции. К соревнованиям допущены лишь пять автоматов с наиболее совершенной программой.

— Эту премудрость я тоже вычитал в рекламном проспекте.

— Один из пяти автоматов — «Ультимат». Хозяева четырех других — конкуренты. Это ведущие фирмы по конструированию шахматных машин-автоматов, и теперь они очутились на мели. Им впору закрывать лавочку.

— А Марсо?

— Ах да! Это другая возможность. Ростана прикончил шахматист, опасавшийся за будущее шахмат. Точнее, за доходы шахматистов-профессионалов.

Бришо скроил гримасу. Ему эта идея пришлась не по вкусу.

— Не дает мне покоя одна мысль, — задумчиво проговорил Альбер. — Чем занимался Ростан в тот момент, когда произошел взрыв? Тебе не бросилось в глаза, что у шахматного столика стояло лишь одно кресло?

— Ну и что?

— Коль скоро Ростан был один, он не играл в шахматы. Вероятно, присел почитать или развертывал какой-то сверток. Но факт, что он сидел в кресле и этот неизвестный нам предмет взорвался у него в руках.

— Почему ты думаешь, будто он не играл? — вмешался Буасси. Сознание того, что раз в кои-то веки он оказался умнее своих коллег, заставило его позабыть обиду. — Шахматисты разбирают партии в одиночку.

— Ростан не был шахматистом.

— Тогда, значит, он решал задачи.

Оба сыщика с внезапным интересом уставились на него.

— Какие еще задачи? Ну-ка, выкладывай все, что знаешь.

— Это что-то вроде загадки. В газете печатают шахматную позицию, а ты ее попробуй решить. Например: как в данной позиции сделать мат в два хода. Словом, в таком роде.

— Гм… И это что, распространенное увлечение?

— По-моему, да. Мой племянник, к примеру, почти ежедневно этим занимается. Утверждает, будто шахматные задачи развивают логическое мышление.

— Ага… — Альбер, откинувшись на стуле, принялся раскачиваться, балансируя на двух ножках. — Тогда, возможно, взорвался шахматный столик.

— Ты хоть раз видел такой столик? — вмешался Бришо. — Туда поместится столько пластика, что можно взорвать целый город.

Сыщики расплатились. В счет были включены чаевые, иначе официанту не видать бы их, как своих ушей. Спрятав сдачу, приятели надели пальто и, не прощаясь, ушли.

— До свидания, господа, — громко произнес им вслед официант.

Они даже не обернулись, каждый был занят про себя подсчетами.

— Никак не сходится…

— Негодяй! Нагрел нас на двадцать франков.

— Какие дальнейшие планы? — Буасси включил зажигание и обернулся к коллегам. — Если поедем, то куда?

Альбер махнул рукой.

— В отель «Чемпион».

— А сюда мы еще наведаемся? — улыбнулся Шарль.

Глава пятая

Девушка оказалась еще миниатюрнее, чем Альбер ее себе представлял. С косичкой она выглядела совсем юной, почти девочкой. У нее был широкий овал лица и огромные глазищи. Волосы спадали на лоб, и челка уменьшала ее лицо. Руки у нее были маленькие, пальцы — тоже. Под свитером угадывались небольшие округлости грудей, остальная фигура была скрыта шахматным столиком. Когда оба сыщика остановились за спиной ее соперника, девушка вскинула взгляд, и глаза ее распахнулись еще шире. В них отразились испуг и удивление. Альбер отошел в сторону и наблюдал за ней издали. Маленький нос, мягкий, женственный рот. Она обращается к противнику, что-то говорит ему и улыбается при этом. Так она еще красивее: кокетливая, женственная. Сидящий напротив отвечает. Марианна, втянув голову в плечи, хихикает, как девчонка. Девчонка? Фонтэну под тридцать, значит, и сестре его, должно быть, много за двадцать.

— Партия еще не скоро закончится, — Шарль подошел к нему, машинально поправляя галстук.

— С чего ты взял?

— На доске целы почти все фигуры.

— А они что, будут играть, пока фигур совсем не останется?

Бришо сделал успокаивающий жест.

— Я просил арбитра передать девице, чтобы она, как освободится, разыскала нас в буфете. А до тех пор, по-моему, можно потолкаться в холле.

Лелак не имел ничего против… В холле была устроена выставка игр. Огромный зал был залит светом и полон шума голосов, вспышек огоньков и посетителей, толпящихся вокруг экспонатов. Представлены были электронные игры, видеоигры и шахматные компьютеры всевозможных габаритов. Альбер подошел к одному из них, возле которого было меньше зевак. Поверхность столика представляла собой небольшую шахматную доску дорожного типа, похожая была у него в детстве, с той только разницей, что по углам клеток были вмонтированы крохотные лампочки. Альбер нерешительно двинул пешку. На доске ровным счетом ничего не изменилось.

— Наверное, не включено, — предположил Шарль. Коллеги отыскали несколько переключателей, поворачивали их вправо-влево, но безрезультатно.

— Нажимай на фигуру, растяпа! — Буасси, едва успели они войти в вестибюль, растворился в толпе, а сейчас, вынырнув бог весть откуда, очутился позади них. С превосходством технически грамотного человека он протянул руку над плечом Альбера и надавил пешку.

— Ну а дальше что?

— Обожди! Сейчас получишь ответ.

Вспыхнули две лампочки: одна — на клетке, где стояла черная пешка, другая — на свободном квадратике. Буасси взял черную пешку и поставил ее на обозначенное горящей лампочкой свободное поле.

— Давай, твой ход!

— Да ну его!… Для меня слишком сложно.

— Сложно? Для человека, который самоучкой монтирует котлы?! Видел бы ты первые шахматные автоматы! Вместо фигур были кнопки и, делая ход, надо было нажимать на кнопку, тогда автомат выдавал ответ. У меня самого был такой, подруга к Рождеству подарила.

— Значит, ты серьезный игрок?

— Иногда играю. — Буасси развел руками. — Подруга считает, что уж лучше шахматы, чем торчать в пивной и резаться с приятелями в карты.

— Ясно. Выходит, теперь ты в пивную ни ногой…

— Наоборот: именно там я играю с приятелями в шахматы. — Буасси лукаво подмигнул — Пойдемте, покажу вам кое-что интересное!

Буасси ввинтился в толпу и начал проталкиваться к противоположному концу зала. Зрители стояли там плотной стеной. Альбер, привстав на цыпочки, попытался поверх людских голов разглядеть, что происходит. В этот момент человек, стоявший перед ним, отошел, и Альбер протиснулся поближе. Он увидел шахматную доску, по бокам которой торчали рукоятки с зажимами.

— Что это?

— Автомат на твой вкус. Делает ходы руками-манипуляторами и при этом разговаривает с тобой, как заправский партнер. Смотри!

Механическая рука шевельнулась, угловатым движением захватила коня и подняла над доской. Несколько секунд покачала фигуру, затем резко, но с поразительной точностью поставила ее на избранную клетку.

— Думать надо, прежде чем делаешь ход, шляпа! — раздался язвительный голос, и болельщики грохнули от хохота. Противник автомата, мальчонка лет десяти, вспыхнул до корней волос.

— Сам ты шляпа! — Мальчуган сделал ход ферзем. Зрители охнули. Механическая рука тотчас же взметнулась и застыла над ферзем. Затем рука убралась на место, вновь протянулась к фигуре, отодвинулась и еще раз угрожающе зависла.

— Автомат предупреждает, что противник подставил ферзя под удар, — пояснил Буасси. — А мальчонка не заметил. По правилам игры, в течение десяти секунд соперник может взять свой ход обратно.

Мальчик колебался, а механическая рука заграбастала ферзя, и автомат разразился сатанинским смехом. Ребячье лицо исказилось от досады. Подняв руку, мальчик неуверенно подержал ее над доской — в точности как автомат перед тем, как сделать ход, — и ткнул в выключатель. Издевательский хохот оборвался.

— Вот в чем преимущество автомата, — заметил Бришо.

— Чертовски здорово! — восторженно вскричал Буасси. — Можно оставить и в таком виде — с заводским озвучиванием, а хочешь — заложи в программу расхожие реплики своего постоянного партнера.

— А разве во время игры в шахматы не полагается молчать? В зале даже слова вслух не произнеси.

— Так то соревнования. — Буасси наслаждался своей ролью эксперта. Машину он водит несравненно искуснее, чем оба эти умника — тут спору нет. И вот ведь даже в шахматах разбирается куда лучше. — А когда играешь с приятелем, сопроводительный текст и есть самое интересное.

Что это за текст, Альбер мог себе представить. У них в клубе для игры в настольный теннис был один тип, который во время игры трещал без умолку. «Ага, небольшая промашечка вышла, ну да не беда, не станем расстраиваться, а мы вам вон туда подадим, бей не жалей, шарик — он круглый, все выдержит, мы бегали, теперь вы побегайте…» Однажды, не выдержав, Альбер запустил в него ракеткой. Но чтобы начинять подобной чепухой купленный за свои кровные автомат?!

— Послушай, а где этот самый «Ультимат»?

— Он не выставлен, его только рекламируют. Вон на том табло.

«НЕПОБЕДИМЫЙ АВТОМАТ?» — светилась надпись на электронном табло. Буквы были крупные и отчетливо различимые даже издали, а вопросительный знак — маленький, не подойдя вплотную, пожалуй, и не разглядишь. Под надписью были проставлены результаты игр, а точнее, перечислены победы «Ультимата», поскольку поражений он не знал и даже на ничью не соглашался.

— Остальные автоматы можно сдавать в утиль, — заявил Альбер.

— Вот как?

— Не исключено, что покушались именно на автомат…

— Я бы не удивился. С кем ты собираешься говорить?

Лелак достал свой блокнот.

— Надо бы разыскать представителей компании «Интернэшнл Чесс Компани». На турнир прибыли коммерческий директор и два конструктора. Между прочим, директор — женщина, судя по фамилии, англичанка или американка.

— Фирма американская?

— Из Гонконга. Но сбытом, по-видимому, заправляют американцы. Далее, нам нужен некий мистер Оркин. В свое время он занимался конструированием персональных компьютеров, затем основал фирму, где создание шахматных автоматов — одно из направлений производства. Оркин приехал с супругой. Все упомянутые мной лица проживают этой гостинице. Третий нужный нам человек — один американский миллионер — живет в отеле «Плаза Атен». Для этого шахматные автоматы — лишь досужее увлечение, деньги его не волнуют.

— Тогда его можно сразу же вычеркнуть из списка.

— Не думаю. Человек скорее пойдет на убийство ради своей страсти, нежели ради денег.

— Возможно, возможно, — голос Бришо звучал скептически. — Откуда ты все это выкопал?

— Из шахматных газет. Просмотрел несколько последних номеров. Одна рубрика целиком отведена автоматам.

— Я даже не подозревал, что такие газеты существуют, — Бришо уважительно поглядел на коллегу. — С кого начнем?

Логичнее всего было бы разделить работу. Но ни одному из сыщиков не хотелось упустить что-либо интересное. Не первый год они работали на пару. Бывали периоды, когда они не разговаривали друг с другом, лишь подсовывали один другому на стол короткие записки, а иной раз даже в туалет шли вместе.

— Давай поищем американца.

— А как быть с сестрой Фонтэна?

— Она подождет. Буасси подежурит в буфете и перехватит ее.

— И как же я ее вычислю? — Буасси был не в восторге от этого поручения.

— Очень просто.

— Она коротышка, — сказал Шарль.

— Миниатюрная, — поправил Альбер.

— Невзрачная, — сказал Шарль.

— Обворожительная, — сказал Альбер.

— Ниже средней упитанности.

— Стройная.

— Вялая.

— Мечтательная.

— Все ясно, — сказал Буасси.

* * *

Американец был высокий, худой, элегантный, в форменном костюме спортивного менеджера — в темно-синем блейзере с эмблемой шахматной федерации. Альбер его узнал сразу: Моррис Парк был одним из тех, кого он отнес к числу значительных персон еще вчера, не зная, кто есть кто. Сия персона мимоходом заглядывает в зал, тут же переходит в буфет, уединяется с кем-то для конфиденциального разговора в фойе, дружески пожимает руку знакомым и тотчас следует дальше, так как не располагает временем для общения с ними. На первый взгляд, этого человека интересует все на свете, кроме шахмат. Впрочем, Альберу еще не приходилось встречать спортивного руководителя, в лице которого читался бы интерес к соревнованиям, где он в данный момент представительствует. И заподозрить такого человека, будто бы он способен подстроить убийство Ростана из-за какого-то паршивого робота?! Предположение это казалось диким. Но если Парк все же причастен к убийству, то, безусловно, лучшая маскировка для него — это бурная деятельность здесь, на чемпионате.

Альбер покосился на Шарля. Бришо извлек из кармана пачку сигарет и протянул Парку. Высокий, худощавый американец наклонился в кресле, чтобы взять сигарету, но затем, улыбнувшись, отдернул руку.

— Благодарю вас, но, по-моему, для меня они будут слишком крепки. — Он достал американские сигареты, а из другого кармана — гостиничные рекламные спички. Альбер почувствовал легкое разочарование: он готов был поклясться, что Парк пользуется золотой зажигалкой — маленькой, плоской и по-мужски элегантной.

— Что с вашей зажигалкой? — спросил он.

— Ума не приложу, куда она задевалась, — Парк сокрушенно покачал головой. — Какая-то загадка, да и только. Я абсолютно уверен, что нигде не мог ее забыть.

— Под кроватью смотрели?

— Везде смотрел. Горничной обещал круглую сумму, если она найдет зажигалку. Для меня эта вещь дорога не своей ценностью…

— Память?

Прежде чем ответить, Парк выпустил дым и тщательно стряхнул пепел…

— Я получил ее в подарок от Президента, когда он был всего лишь губернатором штата. Однако, полагаю, визит полиции вызван не пропажей моей зажигалки.

Парк хорошо говорил по-французски, с едва уловимым американским акцентом. Чем-то он напоминал Альберу генерального секретаря ООН. Гораздо больше, чем подлинный генеральный секретарь.

— Мы расследуем обстоятельства гибели господина Ростана и господина Марсо, — сказал Шарль, также предварительно выпустив колечко дыма и стряхнув пепел. В своем изящном сером вельветовом костюме при темно-синей сорочке с вишневым галстуком, с длинными, зачесанными на косой пробор волосами он здорово смахивал на типичных сыщиков из французских приключенческих фильмов. Гораздо больше, чем на подлинного сыщика.

— Я ждал вашего визита.

Бришо выжидательно вздернул брови. Альбер, не привыкший прибегать к подобным трюкам, сидел с застывшим лицом и тупо ждал.

— Весьма сожалею, господа. — Парк развел руками: жестикулировал он почти как прирожденный француз. — Я понимаю, что должен был сам вступить с вами в контакт. Но ведь в конце концов комиссия была создана только сегодня утром.

— Что за комиссия?

— Разве вы не знаете? — По лицу генерального секретаря промелькнула тень смущения. — В таком случае чего вы хотите от меня?

— О какой комиссии вы упомянули, мосье?

— Федерация создала комиссию для выяснения происшедших в последнее время прискорбных событий. Мне поручено ее возглавлять.

— Поздравляем.

— Наша задача — путем… как бы сказать… домашнего расследования, что ли, навести порядок в собственном хозяйстве.

Шарль вздохнул.

— Мне кажется, расследование убийств — это дело полиции, мосье.

— Разумеется. В этих делах мы намерены всячески способствовать вашей работе. Это одна из задач нашей комиссии. Ну а остальное, полагаю, мы уладим сами, в своем кругу.

— Будьте любезны пояснить, что вы имеете в виду под «остальным».

Парк лишь на мгновение показался удивленным, а затем опытный дипломат, глава комиссии и оратор подавил в нем эмоции допрашиваемого человека. С серьезным видом, печальным, проникнутым чувством ответственности тоном он заговорил:

— Понять не могу, что происходит в шахматном мире. Все словно с ума посходили. — Он покачал головой и, как и подобает опытному оратору, сделал выразительную паузу, чтобы слушатели успели одобрительно хмыкнуть, согласно кивнуть. — Даже не знаю, что больше взбудоражило страсти: убийства или «Ультимат», но у всех такое настроение, как перед концом света.

— А что, собственно, случилось?

— Драки, кражи, сплетни… Видите ли, я ведь знаю, что зажигалку мою украли. Кто-то хотел таким способом досадить мне.

— О каких драках вы говорите?

— Мы и сами толком не знаем. Для того и создана комиссия, чтобы выяснить целый ряд подозрительных дел.

— Но все-таки что вам известно?

— Прошлой ночью в гостинице случилась драка. Кроме того, якобы есть пострадавший, которого избили, а кто на него напал в темноте, он не знает.

— Хм… А я-то считал, что шахматы — мирный вид спорта.

— Выходит, вы заблуждались. Даже среди боксеров-профессионалов не встретишь такой взаимонеприязни, как среди шахматистов. И так было во все времена. Но чтобы прибегать к насилию!…

Полицейские не стали наседать на него. Бришо и сам состоял в нескольких комиссиях и по опыту знал, что из профессионала вроде Парка им не вытянуть ничего конкретного. Даже под пыткой. Человек такого типа попросту разучился рассуждать коротко и ясно. Ну а Лелак и без него знал, кто в шахматных кругах распространяет злостные слухи. Парку тоже хотелось переменить тему.

— Мне по-прежнему не ясно, господа, чему я обязан вашим визитом, коль скоро вы даже не подозревали о существовании комиссии…

— Ларчик открывается просто. Мы решили побеседовать со всеми конкурентами фирмы «Компьютой».

— Ах, вот вы о чем!…

— Каким образом вас лично затрагивают успехи «Ультимата»?

— Я выхожу из игры. И до сих-то пор я занимался шахматами не ради денег.

— С какими же потерями вы устраняетесь?

— Пока не знаю, — Парк улыбнулся. — Но если бы и знал, все равно не сказал бы. Выхваченная из общего оборота моего бизнеса сумма убытков могла бы быть неверно истолкована.

— Следует понимать так, что мы сочли бы эту сумму достаточно крупной и могли бы сделать из этого ошибочные выводы.

— Можно понимать и так.

— А что будет с шахматными автоматами вашей фирмы? «Ультимат» лишил вас любимого увлечения.

— Полно, ведь вы и сами не принимаете свои слова всерьез. Не бойтесь, я не обижусь. Понимаю, что вы выполняете свой долг, но для мотива это слабовато. Мое увлечение — это шахматы как таковые. У меня есть завод по производству электронно-вычислительных машин, и я поручил сконструировать там шахматный компьютер. Это хороший бизнес, я с удовольствием занимался им. Но существуют и другие отрасли, и другие игровые автоматы. Деловой человек должен уметь списывать потери.

— А какова, по-вашему, судьба шахматного спорта? «Ультимат» уничтожит живые шахматы?

— Мне уже приходилось выслушивать подобную нелепицу. С какой стати ему подрывать шахматный спорт? Следует раздельно проводить турниры профессионалов и турниры шахматных компьютеров, только и всего. До сих пор полагали, будто хорошему шахматисту автомат не соперник, и не без удовольствия играли смешанные партии. Теперь мы знаем, что хорошему автомату человек не соперник, и с не меньшим удовольствием будем устраивать турниры шахматных автоматов. — Парк взглянул на часы. Прошу простить, я занятой человек.

* * *

Под левым глазом у Реньяра сиял огромный фонарь. Старый журналист выглядел потрепанным и несчастным. Теперь он вызывал ассоциации не с подпольным адвокатом из итальянских фильмов, а с безработным мелким служащим, впутавшимся в некое темное дельце. Он разговаривая с какими-то двумя мужчинами, но при виде Альбера оставил собеседников и поспешил к нему.

— Слышали наши новости? — Реньяр пришел в крайнее возбуждение. Похоже, Альбер и его коллега были единственными в гостинице, кто не знал о последнем скандале. — Фуле напился допьяна и хотел вышвырнуть Мартинэ из бара. Вдруг вскочил на стул и заорал, что предателю, вроде Мартинэ, не место среди нас.

— Чем же он предатель?

— Прежде он тоже участвовал в турнирах — сердито бросил Реньяр. Ну как можно перебивать интересный рассказ такими идиотскими вопросами? — Ну а Мартинэ уселся за соседний столик, напротив Фуле. Тот знай кричит свое, убирайся, мол, отсюда немедленно. На что Мартинэ ухмыльнулся и послал ему воздушный поцелуй.

— Что дальше? — Альбер без труда вообразил себе торжествующую физиономию Мартинэ.

— Фуле запустил в него бутылкой! Бросок был весьма удачным. Доктор говорит, еще немного и у Мартинэ был бы проломлен череп. И тут оказалось, что этого типа охраняет профессиональный горилла. Представьте себе, вдруг вскакивает какой-то головорез, ногой выбивает из-под Фуле стул и оглушает его ударом по голове — прямо как в приключенческом фильме. Я такого никогда не видал! — Реньяра нетрудно было сделать счастливым.

— Глаз вам тогда же подбили?

— Что? Ах глаз? Нет, это я дома случайно налетел на дверь.

Альбер бросил взгляд на Шарля. Шарль ухватил Реньяра за руку.

— Ладно, в таком случае пройдемте с нами? Не желаете говорить здесь, продолжим откровенный разговор, в полиции.

— Что это значит?

— То и значит, что мне надоело выслушивать ваше вранье. Пошли…

Бришо дернул Реньяра за руку, и тот, спотыкаясь, побрел за Шарлем, умоляюще протягивая другую руку к Альберу.

— Господин, инспектор, помогите! Куда он тащит меня, этот сумасшедший?

В наше время даже с малолетними бродяжками этот трюк не проходит. Нахально высмеют тебя в глаза и оставят с носом. Реньяр клюнул на удочку.

— Меня избили, — стыдливо признался он, поправляя съехавший галстук. Теперь он предусмотрительно встал так, чтобы Альбер находился между ним и Бришо.

— Кто?

— Не знаю. Мне понадобилось выйти, а в туалете было темно. Я попытался нащупать выключатель, как вдруг на меня набросились.

— Откуда вы знаете, что нападающий был не один?

— Нетрудно понять. Меня колотили всем скопом, били ногами, на теле живого места, нет. Хотите, покажу? — Он расстегнул пуговицу на рубашке и оттянул майку. — Вот здесь. Видите?

Полицейские ничего не увидели, но не стали признаваться, чтобы не вынуждать Реньяра в доказательство своей правоты раздеваться донага.

— Да-а, здорово вас отделали! Не знаете, кто это был? Вы не узнали никого из драчунов?

— Нет.

— У вас есть недоброжелатели? Вы ни с кем не ссорились в последнее время?

— Нет. — Реньяр был сама оскорбленная невинность. — Шахматисты меня любят. Знаете, как они меня называют? Дядюшка Лоло — маг и волшебник.

— Почему?

— Потому что мне известно обо всем, что происходит в шахматном мире. Говорят, у меня есть магический шар, и в нем я читаю судьбы. Если я говорю о ком-либо, что он талантлив, то любой тренер любой страны почтет за счастье работать с таким шахматистом. Знали бы вы, сколько шахматистов обязаны мне карьерой! И думаете, есть в них хоть капля благодарности?

— А между тем поколотили вас именно шахматисты, — безжалостно обрезал его Шарль.

— С чего вы взяли? — «Маг и волшебник», укрывшись за спиной Альбера, бросил на Бришо оскорбленный взгляд. — В гостинице полным-полно всяких подозрительных типов. Тут вам и «гориллы» вроде того, что свалил Фуле, тут и полицейские. Штаб-квартира шахмат стала штаб-квартирой насилия.

Видно было, что он примеривает эту фразу в качестве заголовка статьи и мысленно видит ее на первой странице «Ля ви дэшек», публикующей репортаж о драматических событиях в отеле.

— Профессионал, захоти он, одним ударом отправил бы вас на больничную койку. А эти били вдвоем, и вы остались целы и невредимы.

— Это я-то цел и невредим? — Лицо адвокатишки побагровело. — Да у меня в ребре трещина, если хотите знать! — Он снова начал было расстегивать пуговицы, но Альбер поспешил его остановить.

— Инспектор Бришо одним ударом мог бы сломать вам ребро.

Реньяр боязливо сжался.

— Да уж, что говорить, с этих шахматистов тоже станется.

— А что за человек этот Фуле?

— Кретин, — с убежденностью заявил великий «маг и волшебник». — Разыгрывает вариант Бирда в расчете на ловушку Фрома. Из него никогда не получится классный шахматист. «Ультимат» ему пришелся сейчас как нельзя кстати.

— Каким образом? — Полицейские не сумели уловить его мысль.

— Так или иначе, он выпал бы из первой шеренги, а теперь ему ничего не стоит свалить свою неудачу на автомат.

— А Мартинэ?

— О, это ловкий мошенник! Шахматист он был такой же бездарный, как и Фуле, но вовремя успел переметнуться в бизнесмены.

— Скажите, и много вчера было таких чрезвычайных происшествий, как с вами?

— Не знаю, — прозвучал поразительный ответ. — Вроде бы одну девушку изнасиловали у нее же в номере. У Парка украли зажигалку. У голландского шахматиста пропал талисман. — Увидев, что полицейские не принимают его слова всерьез, Реньяр предостерегающе поднял руку. — Если у него нет при себе талисмана, он играет настолько скверно, что его может побить кто угодно.

— Вам известно, что Ростан любил решать шахматные задачи?

— Конечно же известно! Ростан и сам был блестящим шахматным композитором и любил решать чужие этюды. Ежедневно после обеда он два часа отводил этому занятию.

— Откуда вы знаете?

Реньяр удивленно и растерянно воззрился на сыщиков.

— Все это знают. Даже газеты писали. В это время — от трех до пяти — он не принимал даже самых близких друзей.

— Но ведь не сидел он, как привязанный. Наверное, позволял себе выпить кофе, распечатать письмо или бандероль…

— Только не Ростан! Эти два часа в день, говаривал он, — умственная тренировка, совершенно необходимая для интенсивной работы мозга. А почему вы спрашиваете? — он подозрительно уставился на полицейских. — Уж не скрываете ли вы от меня чего?

Альбер сжалился над ним.

— Вероятно, вы читали в газетах, что взрыв произошел в четыре десять пополудни. Это значит, что Ростан в тот момент сидел за шахматной доской!

Реньяр переминался с ноги на ноту от нетерпения. Видно было, что, будь его воля, он тотчас же бросился бы прочь. «Что ни говори, а он журналист до мозга костей, — подумал Альбер. — Узнал интересный факт, и уже не терпится написать об этом. Не стоит мучить старика». Альбер кивнул на прощание и с рассеянной улыбкой посмотрел ему вслед. Но Реньяра влекло не к выходу. Несколько мгновений он кружил по вестибюлю, а затем спикировал на группу беседующих. Альбер и Шарль в один голос расхохотались.

Когда сыщики вошли в буфет, сестра Фонтэна сидела за одним из столиков и читала. Теперь она была в черных вельветовых брючках и белой блузке и выглядела еще очаровательнее, чем за шахматным столиком. Девушка не относилась к тому типу красоток, что идут в манекенщицы: росточку небольшого, маленькие руки, маленькие ноги, едва заметные груди — фигура, нечем не привлекающая к себе внимания. Но именно из-за этой своей миниатюрности она была совершенной и безукоризненно прекрасной. И это удивительное лицо, исполненное загадочной, щемящей прелести… Марианна Фонтэн напоминала статуэтку слоновой кости, созданную в очень давние века и где-то в очень далеких краях в честь богини давно забытой религии. Возможно, ее извлекли из морских глубин, возможно, она отыскалась в лавке какого-нибудь торговца древностями, и никто не знает, как она туда попала.

В то же время девушка была полна жизни. Каждый жест и каждое движение ее молодого упругого тела напоминало гуттаперчу — столь гибким и гармоничным оно было. Лицо ее менялось ежесекундно. Вот она увидела полицейских, и глаза ее испуганно расширились. Затем она чуть отодвинулась, давая им место, и вновь забавно втянула голову в плечи.

Альбер проникся к ней жалостью. Столпившиеся в буфете болельщики и шахматисты следили за каждым их жестом. Реньяр не терял времени даром. Вероятно, теперь уже каждому участнику чемпионата известно, что они из полиции. В данный момент зеваки гадают, с какой это стати сыщики решили встретиться с шахматисткой, но затем кто-нибудь да вспомнит, что она — сестра знаменитого террориста. Ну а дальше — вопрос нескольких минут, чтобы мимолетная догадка стала всеобщим достоянием.

Шарль был лишен сентиментальности. Или же девушка ему просто не нравилась. Впрочем, он всегда отличался известной толстокожестью.

— Мадемуазель, какие отношения связывали вас с Марсо?

— Меня? — Снова тот же испуганный взгляд, вызывающий желание посадить эту девочку на колени и приласкать, утешить, бормоча ей на ухо успокоительные слова.

— Да, — роняет не знающий жалости чурбан. — Я ведь, кажется, вас спросил.

— Он был моим женихом.

«И голос у нее тоже красивый, — подумал Альбер. — В точности такой, каким должен быть. Голос тоже какой-то миниатюрный, будто птичка чирикает.»

— Вы верите, что он покончил с собой?

— Нет.

Лелак был полностью согласен с нею. Днем с огнем не сыскать безумца, который бы покончил с собой, заполучив в невесты такое сокровище.

— Вы не ссорились в последнее время? Не порывали отношений?

— Нет.

— Пожалуйста, не бойтесь нас. Мы не причиним вам ничего плохого.

— Я и не боюсь. — На губах ее мелькнула лукавая усмешка, поэтому Альбер поверил ей. — Не знаю, почему всем кажется, будто я напугана.

— Кому кажется?

— Да всем! Когда я ходила в школу, учитель считал, будто дома меня бьют родители.

Она с любопытством скосила глаза в сторону, на Альбера.

— Значит вы не ссорились? — Голос Шарля звучал враждебно. Он явно был бы не против, если бы девушка и в самом деле побаивалась его. Мало сказать, что он равнодушен к ее чарам. Девушка доводится родной сестрой Фонтэну, и Шарлю достаточно этого, чтобы возненавидеть ее.

— Нет.

— Ваш брат был знаком с Марсо?

— Конечно. Он и представил мне Роже.

— Когда именно?

— Давно, я уже и не помню. Я тогда была еще девчонкой, лег двенадцати-тринадцати. Мой брат и Роже часто играли в шахматы, так что Роже бывал у нас. Он-то и начал обучать меня игре.

— А когда он начал ухаживать за вами? — спросил.

— С кем еще из теперешних ведущих шахматистов играл ваш брат? — спросил Шарль.

— Два-три года спустя. Как-то он взял меня за руку, и тогда я поняла, что стала взрослой. С тех пор мы не разлучались.

— Хм… Это было довольно давно. Почему же вы не поженились?

— Сначала мы и не думали о браке. А потом… я не хотела… Мне не хотелось свадьбы, где не мог бы присутствовать мой брат.

— С кем еще играл ваш брат? — Шарль повторил свой вопрос чуть громче и с угрожающей интонацией.

— Откуда я знаю! — Девушка и в самом деле была не из боязливых, угроза вызвала в ней лишь гнев, но даже это ей было к лицу. — С тех пор столько воды утекло… С ним играли десятки людей.

— Если некоторые из тех давних игроков сегодня находятся здесь, в зале, полагаю, вы вспомните?

— Мартинэ занимался в том же клубе, что и брат. Что из этого?

— Они были друзья?

— Они не были даже партнерами. Мой брат играл гораздо лучше.

— А я думал, что Мартинэ был сильным шахматистом, — вмешался Альбер.

— Средний игрок на уровне международного мастера, — с некоторой долей презрения бросила девушка. — Если бы он играл, как мой брат или Роже, он не устранился бы от турнирной практики и не стал бы изобретать автомат, чтобы железный ящик одерживал победы вместо него.

— Кто еще состоял в том клубе?

— Проверьте по картотеке.

Бришо, не привыкший, чтобы женщины ему прекословили, с минуту помолчал. Он бросил взгляд на Альбера в поисках поддержки, но тот смотрел в сторону. Шарль достал сигареты и, пока закуривал, взял себя в руки. Перенести бы этот разговор в полицию…

— Когда поссорились ваш брат и Марсо?

— Они вовсе не ссорились. — Опять этот обманчивый, вроде бы испуганный взгляд. — С чего бы им ссориться?

— Ну хотя бы из-за того, что ваш брат убивает людей.

— Он знает, что делает!

— Все знают, что он делает. Убивает невинных людей. Подкладывает бомбы в машины, в переполненные бары, а сам исчезает и с безопасного расстояния наблюдает, как в муках корчатся люди, лишенные даже малейшего шанса защитить свою жизнь. Подлый убийца из-за угла!

— Что бы он ни делал, но он мой брат и я его люблю.

— А Марсо?

— А Марсо любил меня.

— Как к этому относился ваш брат?

— Как относился? Если он раньше вас схватит убийцу моего жениха, до суда дело не дойдет. Если вы думаете, будто Марсо прикончил мой брат, вы идете по ложному следу.

— Поищем других — вздохнул Альбер. — Был у вас кто-нибудь еще, кроме Марсо?

— Что?!

— Вы очень красивая, — Лелак почувствовал истинное облегчение, высказавшись вслух. Он видел, как Шарль состроил гримасу, а девушка улыбнулась.

— Благодарю.

— Думаю, что не я один заметил это.

— Роже однажды сказал, будто я самая прекрасная девушка из всех, что когда-либо рождались на свет. — Похоже, на глазах у нее блеснули слезы. — Он говорил, что я напоминаю ему статуэтку из слоновой кости.

— С таинственного, далекого острова, из давно исчезнувшей цивилизации.

— Да. Откуда вы знаете?

— Я вижу.

Они смотрели в глаза друг другу, и Альбер почувствовал, как у него закружилась голова. Шарль молчал, а они сидели, погрузившись в глаза друг другу, словно желая прочесть ответ на незаданный вслух вопрос. После долгого молчания девушка проговорила:

— Ведь это вас я видела по телевидению, не так ли? Вы оба стреляли в моего брата.

Вот теперь сыщики узнали, что такое популярность. Когда они встали, чтобы распрощаться с девушкой, в буфете внезапно наступила тишина и человек пятьдесят, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Затем какой-то элегантно одетый господин поинтересовался, как далеко продвинулось следствие. Это был один из руководителей федерации. Через какое-то время другой элегантно одетый господин — на сей раз директор отеля — повторил тот же самый вопрос. Затем двое одетых похуже подкатились с тем же вопросом; это были репортеры.

Впрочем, такой оборот событий можно было предвидеть. Появление на сцене непобедимого шахматного автомата, убийство его создателя и отравление Марсо всколыхнули страсти. Чем более тесен тот или иной круг, тем сильнее внутри него резонанс чрезвычайных происшествий. А мир шахмат производил впечатление крайне тесного. Лелак и Бришо давно почувствовали бы напряженность атмосферы, уловили бы косые взгляды и попытки спрятать глаза, если бы ходили на шахматные турниры. Если бы не удивлялись, что зрители платят деньги, чтобы смотреть на двух типов, молча обдумывающих ходы. Если бы не считали странным, что между ходами иногда проходят часы, что все бурно радуются или огорчаются, когда кто-то один с треском проигрывает.

Утром в спортивных новостях поместили сообщение, что состоялось заседание федерации, где обсуждался вопрос, не следует ли прервать турнир. Разумеется, было принято решение довести турнир до конца. Руководители федерации с легкостью убедили самих себя.

Шарль заказал кофе, и коллеги молча отсиживались, дожидаясь, пока повышенный интерес к их персонам утихнет. Пошел седьмой час вечера, и Альбер, будь его воля, отправился бы домой.

— А где Буасси?

— Смотался. Его рабочий день кончается в пять.

— У меня тоже.

— С чего ты взял? — Бришо недобро усмехнулся. — У нас самая работа только сейчас и начинается: дискотеки, танцы, швыряние бутылками…

— Ты же знаешь, что мне надо домой. Марта ждет.

— Позвони ей, чтобы пришла. Марте тоже не помешает слегка развлечься.

Альбер подозрительно покосился на коллегу. Всерьез он это говорит или издевается?

— Марта не любит бывать в дискотеках.

— Не беда. Ты сумеешь ее уговорить.

Альбер отнюдь не был в этом уверен. Вряд ли перспектива увидеть, как шахматисты, подвыпив, снова подерутся, покажется его жене соблазнительной. Но тем не менее он встал и пошел звонить. Пусть этот зловредный холостяк не воображает, что он, Альбер, боится жены.

В вестибюле все телефоны были заняты. Можно подумать, будто всем сразу понадобилось звонить своим женам, предупреждая, что они задерживаются. Альбер прошел к стойке администрации. Ему даже не пришлось предъявлять удостоверение, портье заулыбался еще издали.

— К вашим услугам, господин инспектор.

— Мне нужно позвонить. — И поскольку портье с широкой улыбкой пододвинул ему аппарат, Альберт добавил: — Служебное дело. Разговор сугубо конфиденциальный.

Его провели в офис. Небольшая комната: письменный стол, столик для пишущей машинки, стулья. На стене яркие плакаты с рекламой международного туризма — иначе говоря, пейзажи с невообразимо синим морем, с белоснежными пиками гор и ослепительными закатами солнца, каких в природе не увидишь. На одном плакате была изображена обнаженная женщина, сидящая на золотистом морском пляже и трогающая пальцы на ногах. Короткая стрижка, мускулистое тело, длинные ноги, красивая, округлая грудь. Это была художественная фотография, то есть не такой выразительный снимок, как в секс-журналах. Интересно, почему именно эту фотографию выставила на всеобщее обозрение хозяйка офиса? А хозяйничала здесь женщина, — не требовалось быть полицейским, чтобы определить это с первого взгляда. Выставка кэтча на стене, целая коллекция почтовых открыток на письменном столе, фотографии детей в рамках, на подставке для газет — модные журналы, на двери — афиша шахматного турнира. Типично дамский кабинет.

Марта сняла трубку после второго звонка.

— Хорошо, что ты позвонил!

— Да? — Ему не по душе пришлось такое начало. Вступление мучительно напоминало те времена, когда все разговоры сводились к неисправному котлу.

— Надо купить к столу не только вино. Прохладительные напитки потребуются тоже.

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь мы условились, что вино для гостей принесешь ты, не так ли?

— Так.

— Ну вот тогда прихвати заодно и прохладительные напитки. Звонил Жак, сказал, что им не с кем оставить детей.

— Нет! — решительно отрезал Альбер. Разве можно подкладывать друзьям такую свинью? Эту парочку дурно воспитанных детей трудно вынести даже в тех случаях, когда в гостях бывает одно только семейство Жака. А на сей раз — он наконец вспомнил — Марта созвала большую компанию.

— Когда ты придешь домой?

— Ну… часа через полтора — через два.

— Ты что спятил? Гости будут к восьми, а до тех пор тебе надо принять душ, побриться, переодеться.

— Не надо мне душа.

— Ты должен помочь мне накрыть на стол.

Альбер вздохнул.

— Ладно. Как только вырвусь, сразу лечу домой.

Легко сказать — «лечу». Дорога до дома на машине заняла бы полчаса, а если движение оживленное — и того больше. Автобусом или на метро проедешь по меньшей мере час, да пока сделаешь покупки… раньше восьми домой не попасть. А не сделаешь покупки — хоть вовсе домой не являйся. При мысли о «милых» детках Жака эта перспектива показалась очень и очень заманчивой…

Расстроенный Альбер вышел из офиса. Портье восторженно уставился на него, ловя малейшее его желание.

— Скажите, — Альбер нерешительно сунул руку в карман, проверяя, есть ли у него при себе бумажные деньги, — имеется ли у вас вино и прохладительные напитки?

— Конечно, — удивленно ответил портье, — Вон там, в буфете.

— Да мне нужно с собой. Несколько бутылок.

Портье проявил всяческую готовность помочь. Связался по телефону с кухней, с ресторанным отделом обслуживания в номерах, с шефом винного погреба, идею покупки немецких вин отмел в зародыше, а из отечественных марок выбрал редчайшие, о каких Альбер даже не слыхал. Альберу же требовалось купить для гостей дешевое столовое вино, под приготовленное Мартой жаркое.

Лелак сделал портье знак продолжать хлопоты, а сам поспешно уединился в офисе. Чашечка кофе в этой гостинице стоит в три раза дороже, чем в кафе по соседству с управлением полиции, а прохладительные напитки — в два раза. За восемь бутылок коллекционного вина ему не расплатиться. Проверив содержимое своих карманов, он понял, что не хватит даже на одну бутылку.

В полном отчаянии он уставился на красотку, сидящую на приморском пляже. У этой, конечно, забот никаких, знай себе нежится на солнце да перебирает пальцы на ногах. А может, она красит ногти? Собравшись с духом, он вышел из офиса. В конце концов, не может же он навечно остаться здесь, разглядывая эту беззаботную дамочку, сколь бы соблазнительной ни казалась такая перспектива. Самое позднее, завтра утром явится хозяйка кабинета и выставит его. Альбер торопливо прошел мимо портье, который закончил телефонные переговоры и хотел было порадовать господина инспектора благоприятными результатами, но тот остановил его коротким жестом и буркнул нечто вроде, мол, сейчас вернусь. Надо бы выскочить за дверь и дать деру, но смелости не хватало.

Шарль увлеченно беседовал с какой-то рыжеволосой секс-бомбой. С присущей ему дерзкой непосредственностью он склонился к собеседнице и шепнул ей нечто доверительное, отчего рыженькая рассмеялась и шутливо ударила его по щеке. Бришо схватил женщину за руку, но не вывернул, а галантно поцеловал. На столике перед ними стояли высокие бокалы с какой-то подозрительной жидкостью, не похожей ни на один из знакомых Альберу алкогольных напитков. Очевидно, фирменный коктейль «Мат», изобретенный в здешнем баре по случаю шахматного турнира. Напрашивалось естественное предположение, что от одной лишь его цены можно было получить мат…

Подойдя к парочке, Альбер деликатно кашлянул. Шарль вздохнул.

— Позвольте представить вам моего коллегу.

Вблизи заметны были и толстый слой косметики, и наклеенные ресницы, и подкрашенные волосы, которые когда-то, возможно, действительно были бронзово-рыжими. Платье на дамочке состояло сплошь из складок и драпировки — вроде того, что видел Альбер на обложке модного журнала в офисе.

— Мадемуазель Моника Нест, коммерческий директор фирмы «Интернэшнл Чесс Компани».

— Рада приветствовать господина инспектора. — Голос у нее был приятный, низкого, грудного тембра, произношение безукоризненное.

— Мадемуазель Нест из Нью-Орлеана, — пояснил Шарль тоном посвященного. — Французский у нее второй родной язык.

— А китайский?

— Предполагаете на том основании, что я работаю в гонконгской фирме? О нет! — женщина рассмеялась. — Контракты составляются на английском. Я больше времени провожу в Европе или у себя в Америке, чем в Гонконге.

— Понятно. — При других обстоятельствах Альбер охотно выслушал бы ее рассказ о себе, но сейчас его это не интересовало. — Простите… вы позволите мне минуту поговорить с коллегой с глазу на глаз?

— Ясно: государственная тайна… — улыбнулась дама. Бришо не выказал энтузиазма.

— И ради этого ты вытащил меня из-за стола? С ума спятить! Бабенка подвернулась экстра-класс, можно сказать, лучшая за последние годы, и только у нас пошло дело на лад, ты заявляешься с дурацким вопросом, нет ли у меня при себе лишних двух тысяч франков. Разумеется, нет! За какого толстосума ты меня принимаешь?!

— Да полно тебе, стоит ли так кипятиться.

— Будь у меня деньги, я заказал бы еще по стаканчику этого пойла, — Шарль чуть призадумался. — Послушай, тебе уже без разницы… Может, подкинешь мне деньжат?

Когда Альбер вернулся к стойке портье, бутылки уже были приготовлены. Альбер дрогнул, но в следующий момент с озабоченным видом рванулся к телефону. Дела, знаете ли… Коль скоро Жак приедет с детьми, значит, он будет с машиной. А если он будет с машиной, то отчего бы ему не сделать небольшой крюк (в каких-то два десятка километров), чтобы его бедолаге-приятелю не пришлось тащить на себе чертову прорву бутылок? Ну а если Жаку все равно сюда заезжать, так отчего бы ему не прихватить с собой лишнюю тысячу-другую, чтобы расплатиться за покупку? На другом конце провода слышался мощный шумовой фон: один ребенок плакал, другой вопил во все горло, а мать криком пыталась вразумить их обоих. Жак, героически сопротивляясь уговорам друга, время от времени клал трубку и громогласно призывал свое семейство к порядку. Конечно же, призывы его были тщетны.

— Пойми же наконец, не могу я взять бутылки с собой! Я отправляюсь на задержание опасного преступника.

— И я с тобой! — взмолился Жак.

— В следующий раз. К тому же у меня при себе ни сантима, — он положил трубку. Жак наверняка заедет в гостиницу, он еще ни разу не подводил друга. Как-нибудь надо будет действительно взять его с собой на задержание. Жак честно заслужил эту награду и, кроме того, получит повод хоть на какое-то время вырваться из дома. Альбер вышел из отеля, убыстряя шаг, пересек автостоянку, а выбравшись на тротуар, припустился бегом. Он взял тот же темп, как с Жаком во время вечерних пробежек. Спокойной, размеренной трусцой он способен был пробежать километров пятнадцать, а отсюда до ближайшей станции метро дай бог километра полтора, даже испарина не выступит.

«Какой позор, — думал он. — Инспектор управления полиции, солидный мужчина в летах бежит по улице, как ненормальный, боясь припоздниться домой. Буасси тоже хорош, не мог подождать, что ли! Да и Марте лучше бы оставить машину в моем распоряжения. Стыд и позор.»

Альбер прибавил ходу.

Глава шестая

Что же он пил вчера вечером? Пиво — наверняка, так как мясо получилось слишком жирное. Вино тоже: как было не выпить, если раз в кои-то веки он купил такое дорогое вино. Пил и виски — под разговоры до ужина. И коньяк — он так приятно ложится на сытый желудок.

Альбер не привык пить, во всяком случае, не в таких количествах. По мнению Марты, он просто-напросто перепил лишнего, вот его и выворачивало всю ночь. По мнению Альбера, виною всему было чересчур жирное мясо. Марта не стала с ним спорить, а дала ему рвотное, после чего от ужина в желудке следов не осталось, и положила на голову компресс, что несколько облегчило страдания.

Всю ночь он не сомкнул глаз. Гости разошлись в два часа ночи, в три часа накатил первый приступ дурноты, а затем он с компрессом на лбу до рассвета просидел в постели, так как стоило ему опустить голову на подушку, и стены комнаты начинали свое бешеное вращение. Утром Марта позвонила шефу и сказала, что муж заболел, даже по телефону говорить не в состоянии, на работу не придет, так что пусть уж они сегодня справляются с преступниками сами, без его помощи.

Через двадцать минут после телефонного разговора, заявились Шарль и Буасси. Их долгий звонок у двери отозвался в голове Альбера ударами пневматического молота. Они ввалились в комнату шумные, веселые, раскрасневшиеся от ветра.

— Что, старина, вчера хватил лишнего?

Марта бросила на них неодобрительный взгляд. Когда человеку неможется, тут уж не до шуток. Коллеги водрузили на стол бутылку из-под рома с какой-то подозрительно черной жижей.

— Кофе из итальянского эспрессо «Пицца Мама».

— Нет.

Не вступая с Альбером в пререкания, коллеги влили в него крепчайший кофе без сахара. Горячий напиток обжигал язык и небо, и несчастный мученик предпочел поскорее проглотить его.

— Знаешь, какие любопытные подробности всплыли относительно Корню? Оказывается, этот молчальник, из которого клещами слова не вытянешь, купил дом. Половину суммы выплатил на прошлой неделе, а остальная часть будет вноситься в рассрочку, в течение десяти лет.

— Ну и что?

— Твоего жалованья хватит, чтобы купить дом?

Альбер не ответил. Иной раз он удивлялся, как хватает денег, чтобы расплатиться за квартиру.

— Может, он получил наследство, — предположила Марта.

— Нет, никакого наследства он не получал, — сказал Шарль. — Зато я сегодня с утра прогулялся в банк, где Ростан хранил свои капиталы.

— Откуда ты узнал про банк?

— В финансовом отделе фирмы «Компьютой». Словом, я зашел в банк и поинтересовался, не брал ли Ростан недавно крупную сумму со своего счета.

— И оказалось, что брал.

— Очевидно, так оно и было, если Шарль сияет торжеством.

— Сколько?

Улыбка на лице Шарля погасла.

— Точную сумму мне не назвали. Но наверняка расходы Корню хотя бы частично оплачены из этих денег.

— Думаете, Корню его шантажировал?

Альбера безумно раздражало, когда жена начинала строить из себя детектива. По мнению коллег — оттого, что Марта лучше, чем он, делала логические выводы. По мнению Альбера — оттого, что, стоило мыслям жены заработать в одном направлении, и самому господу богу не под силу было свернуть ее с этого пути. Для профессионального сыщика качество совершенно недопустимое.

— Вполне вероятно, — похоже, Шарль всерьез отнесся к ее вопросу.

— Но так же вероятно, что в благодарность за сей денежный дар наш красавец не ревновал свою жену к Ростану.

— С чего вы взяли, будто эта женщина вообще была близка с Ростаном? — Марта задала вопрос из чувства необъяснимой женской солидарности, мгновенно проникшись жалостью к незнакомой особе, которую эти мужчины с извращенным воображением пытаются облить грязью.

— Если она и не была с ним близка, то не по вине Ростана. Бабенка умопомрачительная!

— Но это еще не значит, что она должна лезть в постель к своему работодателю.

Бришо с явным удовольствием втягивался в спор. Он неизменно чувствовал себя в своей стихии, если имел возможность потолковать с женщинами о сексе, и его ничуть не смущало, что в данном случае этой женщиной была жена его друга.

— Согласен. Но если работодателю подкладывают бомбу, а муж этой женщины несет службу в казарме и разбирается во взрывчатке, тут есть над чем призадуматься. Кстати, эта особа отнюдь не производит впечатления недотроги и скромницы. Глаза у нее блудливые, уж можете мне поверить.

— Супруги Корню могли одолжить эти деньги, — заметил Альбер.

— Конечно. Наверняка они так и скажут, — сразу помрачнел Шарль. — Но все равно повисает вопрос, с какой стати Ростан одолжил им целое состояние безо всякой расписки и из каких средств они собирались погасить долг.

— Не факт, что без расписки, — устало возразил Альбер. Он сделал Марте знак сварить еще кофе, а сам выбрался из постели и осторожно повертел головой из стороны в сторону, чтобы проверить, не прошло ли головокружение. Головокружение не прошло, но и не настолько мучило, чтобы снова ложиться в постель. — Если долговая расписка хранилась в кабинете Ростана, то от нее и пепла не осталось.

— Тоже неплохой мотив для убийства, — заметил Шарль, с интересом наблюдая за Альбером, который присел на корточки, взялся руками за лодыжки и, не отнимая рук, выгнул корпус дугой. — Допустим, они просят взаймы крупную сумму для покупки дома, ссылаясь на то, что в течение месяца получат страховку и расплатятся с долгом. Ростан человек не жадный, да и женщина ему нравится, а может, он просто хочет подладиться к своей услужливой экономке — короче, деньги он им дает. Корню, разумеется, подписывает долговое обязательство, и Ростан прячет документ у себя в кабинете. Ключей от письменного стола у прислуги не было, да расписка могла храниться и в сейфе, куда Ростан прятал свои математические расчеты. Тогда Корню приносит домой пластик, жена во время уборки прилепляет его к тыльной стороне шахматного столика, а взрывной механизм злоумышленники устанавливают на половину четвертого. Ведь известно, что в это время Ростан сидит за шахматным столиком, шлифуя свой интеллект.

— Логично звучит, — недовольно признал Альбер. Он по-прежнему был убежден, что убийцу следует искать среди шахматистов. — Ну а как в эту схему вписывается Марсо? Его-то они почему убили?

— А с чего им было убивать Марсо? — удивился Шарль. — Оба эти дела никак между собой не связаны. Послушай, как я это себе представляю. Ростана убивает чета Корню. Убивает эффектно, от взрыва едва не взлетает на воздух весь дом. И словно бы детонация взрыва потрясает весь шахматный мир. Повсюду только и разговоров, что об этом убийстве. Тебе не бросилось в глаза, до какой степени это замкнутый, изолированный мир? Шахматисты женятся на шахматистках, заводят любовные интрижки, дружеские привязанности здесь так же тесно переплелись, как неприязнь и ненависть, здесь каждый знает о каждом всю подноготную. Разносится весть о гибели Ростана, и это наводит кого-то на мысль: до чего же легко избавиться от своего недруга!

— Да полно тебе сочинять, — отмахнулся Альбер.

— Не понимаю, отчего ты не хочешь прислушаться к моей версии! Обыватель тысячи раз слышит и читает об убийствах, но ему и в голову не приходит применить ситуацию к своему окружению. Ведь убийства совершаются какими-то далекими от нашей цивилизованной жизни людьми. И вдруг — как обухом по голове: Ростан подорвался на бомбе! Какая жалость, что не Марсо, который гораздо противнее. Ну а затем тайный недоброжелатель сводит счеты с Марсо в надежде, что полиция и это убийство припишет тому, кто убрал Ростана… Что ты на это скажешь?

Альбер не сказал ничего. Он ушел в ванную, пустил воду и, опершись на раковину, с отвращением уставился на собственное отражение в зеркале. Неужели в действительности все обстояло так просто, как считает Шарль? Сестра Фонтэна вчера сказала, что ему, Альберу, никогда не найти убийцу, поскольку тот — шахматист. «Шахматист мыслит иначе, нежели вы». Альбер не отрывал глаз от девушки, и его огорчало, что она не верит в его силы. «Шахматист обдумывает каждое свое решение лучше, чем обычный человек. Тщательнее подготавливает акцию, тщательнее подстраховывается. Он рассчитывает на несколько ходов вперед в сравнении с вами». Альбер почувствовал раздражение. «Возможно, относительно шахматистов вы правы, — сказал он, — но здесь идет игра, правила которой я знаю лучше». Девушка молчала, а затем после долгой паузы, сообразив, что от нее ждут ответа, вскинула на Альбера свои огромные, серьезные глаза и свойственным ей задушевным тоном проговорила: «Надеюсь».

— Марианна Фонтэн, — негромко произнес Альбер и покачал головой. Он не испытывал влечения к сестре террориста и не был влюблен в нее с первого взгляда. Сейчас, пытаясь проанализировать свое чувство к ней, он понял, что это ревность. Ему лично ничего от нее не надо, однако он ревнует ее к каждому, кто может взять ее за руку, обнять, приласкать, назвать своею.

Неужели Марианна права? Вот ведь и брат ее постоянно на несколько шагов опережает полицию. Альбер встал под душ и тотчас заорал не своим голосом: вода была нестерпимо горячей — погрузившись в раздумья, он забыл отрегулировать температуру. В ванную влетела перепуганная Марта с яйцом в руке.

— Вода слишком горячая, — пожаловался Альбер.

— Поторопись. Завтрак сию минуту будет готов.

— Я это есть не в состоянии, — он укоризненно ткнул пальцем в яйцо.

— Не для тебя и готовлю. Ты обойдешься гренками. — Марта повернула кран, и на Альбера внезапно обрушилась ледяная струя.

Гренки подгорели, пока Марта готовила завтрак для гостей. Яичница с колбасой, зеленым горошком и овощной приправой, густо посыпанная тертым сыром, выглядела весьма аппетитно, и коллеги Альбера уписывали ее за обе щеки.

— Ты не допускаешь мысли, что Корню вошел в сговор с кем-то из шахматистов? Уж слишком хорошо были спланированы оба эти убийства.

— Еще чего! Я смотрю, эта фитюлька совсем задурила тебе голову. Знаешь, где силен шахматист в обдумывании ходов и составлении комбинаций? Только за шахматной доской.

— Что за фитюлька? — поинтересовалась Марта.

— Да мы тут допрашивали сестру Фонтэна, — рассеянно пояснил Шарль — По ее мнению, мы слишком примитивны, чтобы раскрыть преступление, задуманное шахматистом.

Марта сидела задумавшись, и Альбер надеялся, что размышляет она не над второй частью фразы Шарля — «совсем задурила тебе голову».

— Пожалуй, она права, — с милой улыбкой сказала вдруг Марта. — Вот уже сколько лет вам не удается поймать ее брата, разве что нападете на след случайно.

Полицейские переглянулись с понимающей сообщнической усмешкой, которую Марта терпеть не могла. «Что она в нашем деле понимает!» — яснее ясного говорил их вид.

— А кстати, не мог этот братец взорвать Ростана? — не унималась Марта.

— Нет, — решительно отрезал Шарль. Альбер с удивлением воззрился на него. До сих пор ему казалось, что комиссар изо всех подозреваемых отдает предпочтение Фонтэну. Интересно, ветер подул в другую сторону или Бришо высказывает свое особое мнение?

— Фонтэн — профи, он использует ровно столько взрывчатки, сколько необходимо, и ни граммом больше. Вчера, прежде чем уйти из отдела, я просмотрел досье на Фонтэна. Старина, этот человек обращается со взрывчаткой, как Армстронг с трубой. Если бы он подкладывал взрывчатку, чтобы убрать Ростана, там ни одна картина не упала бы со стены. Я специально звонил в лабораторию и поинтересовался…

Да, в этом весь Шарль. Позвонить в лабораторию, потребовать к телефону какого-нибудь ужасно важного и невероятно занятого эксперта по взрывчатым веществам, чтобы получить подробную консультацию… Шарлю приходится пускать в ход все свое обаяние, дабы не вызывать к себе антипатию.

— Говорят, сорока-пятидесяти граммов было бы вполне достаточно, и не исключено, что профессионал такой высокой марки, как Фонтэн, обошелся бы еще меньшим количеством. Но тут, по мнению эксперта, было взорвано добрых сто граммов.

— И что это значит? — задала вопрос Марта в надежде хоть сегодня наконец-то показать себя в кругу коллег осведомленной в делах полиции.

— Это значит, что убийца — профан, который желал действовать наверняка.

— Корню профаном не назовешь, — вмешался Альбер. — Он намеренно использовал так много пластика, чтобы в комнате камня на камне не осталось. Чтобы даже долговое обязательство в сейфе обратилось в пепел.

— Тогда как нам быть? Снова ехать к нему в казарму?

— По-моему, сперва надо бы взять в оборот бабенку. Корню, похоже, стреляный воробей.

Пора было и отправляться по делам. Марта, судя по всему, окончательно присвоила себе «рено». Машина производила впечатление побывавшей в основательных переделках; Альбер не помнил, чтобы он так уж сильно покорежил ее во время последней своей попытки научиться мастерскому вождению. Коллеги уселись в серый, без опознавательных надписей, служебный «пежо». Буасси с любопытством разглядывал вмятины на крыльях машины Альбера.

— Машину водит жена, — небрежно бросил Альбер, прежде чем приятели успели поинтересоваться, где это его так угораздило приложиться.

— Ясно, — кивнул Буасси. — Избави бог от женщины за рулем. — Его подруга действительно водила скверно.

Между тем Марта включила мотор и, сделав изящный разворот, подкатила к ним. Альбер покраснел. Если Марта сейчас выдаст истинного виновника повреждений…

— Если вы не очень торопитесь, вернись на минутку. Кое-что тебя ждет на письменном столе. — Она послала воздушный поцелуй, адресованный вроде бы всем троим сразу, и рванула на полной скорости.

На письменном столе лежала книга: толстая, со множеством рисунков, в точности такого типа, какие приносил домой Альбер — поначалу с горделивой радостью, а под конец украдкой. «Секреты шахматной игры» — гласил заголовок, а в подзаголовке стояло: «Как стать мастером». Альбер раскрыл книгу. В предисловии, разумеется, делалась попытка уйти от ответственности. Книга, мол, является всего лишь пособием, а стало быть, по ней нельзя научиться… В предисловиях всегда так пишут. Лелак больше верил аннотации на суперобложке, где утверждалось, что по этой книге вовсе даже можно научиться шахматной игpe, причем быстро и хорошо. В конце концов, ведь для этого книгу и выпускали! Иначе не имело бы смысла. Бедная Марта, с каким нетерпением она, должно быть, вчера ждала весь вечер, когда же он заметит выложенную на стол книгу! Но едва он пришел домой, как тут же явились гости. А утром… об этом лучше не вспоминать. Он почувствовал прилив благодарности к жене и угрызения совести. Перелистал книгу и, дойдя до главы «Образ мышления шахматиста», уткнулся в текст. Альбер и сам не заметил, как уселся в кресло, открыл бутылку с прохладительным напитком, сбросил ботинки и пристроил ноги на край стула, отыскал в глубине шкафа старенькую, бог весть сколько лет валявшуюся там шахматную доску и, руководствуясь пособием, углубился в изучение королевского гамбита. Но факт, что когда Шарлю надоело ждать и он, сообразив, что сигналят под окном они напрасно, поднялся в квартиру, он застал приятеля за этим занятием.

* * *

Метро в этом месте переходило в надземную линию, а дорога тянулась под эстакадой, среди полуразрушенных зданий. Дешевые лавчонки, бистро, околачивающиеся у входа мрачные типы, откуда-то доносятся звуки восточной музыки. Двое мужчин в заношенных спортивных свитерах заняты ремонтом старенького автомобиля. Со вчерашнего дня потеплело, и видно, что им жарко.

«Пежо» свернул вправо и проехал под станцией метро. На сей раз Буасси вел машину медленно, ровно. Пассажиры почти не ощущали, когда он прибавляет скорость, когда тормозит, а когда и вовсе останавливается. Альберу подумалось, что он тоже сумел бы так. Он посмотрел налево. Маленькая площадь, за нею выстроились в ряд дома типичной архитектуры шестидесятых годов — голые коробки, лишенные каких бы то ни было декоративных элементов, захламленная детская площадка. Район был явно знаком Альберу. Где-то здесь обитает чета Кузен.

— Вот что! — воскликнул Шарль. — А парень?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Альбер. — Если еще не угодил за решетку, то, наверное, околачивается где-нибудь поблизости.

— С какой это стати упекать его за решетку? — насмешливо бросил Шарль.

Буасси понятия не имел, о ком идет речь, но на всякий случай притормозил.

Супруги Кузен были пожилые, хворые люди, и жена в один прекрасный день пришла в полицию с заявлением, что ее муж намерен убить человека. Обратилась она непосредственно в отдел по расследованию убийств — щуплая старушка с волосами, напоминающими клочки свалявшейся ваты, прилепленные к черепу. Муж, сказала она, собирается убить того типа, что рисует на стенах свастику. Полицейские едва не выставили ее за порог. Париж, вероятно, занимает первое место в мире по обилию разнообразной пачкотни на стенах. Выродившиеся потомки поколения, взращенного под лозунгом «Свобода, Равенство и Братство», спутали свободу слова со свободой марать стены. С какой-то поистине маниакальной одержимостью они торопились провозгласить свое мнение надписями на стенах жилых домов, детских садов, театров и музеев, в поездах метро, на стволах деревьев и на спинках садовых скамеек.

Словом, Париж — это город, где у каждого есть собственное мнение по любому поводу, и если его не высказать во всеуслышание, этого просто не пережить. По соседству с Кузенами кто-то специализировался на свастике. Паучий знак этот французской столице тоже не в диковинку, на нем, — намалеванном на стенах, вырезанном на скамьях — нередко спотыкается глаз. Кому такая эмблема не по душе, старается ее не замечать. Но в том районе, где обитала пожилая чета, не заметить было невозможно. Кто-то сплошь исчеркал стены краской, а когда снаружи свободного пространства не осталось, перешел на подъезды. Однажды утром, открыв дверь своей квартиры, господин Кузен увидел, что под табличкой с его именем намалевана разлапистая свастика.

Пожилому человеку сделалось дурно, двое суток он пролежал в постели, держась на уколах. Его уговаривали не принимать близко к сердцу, успокоиться, краску с двери соскоблили. «Убью подонка!» — твердил старик.

Не ясно было, чего женщина боится больше: того, что муж не вынесет волнений, что здоровенные оболтусы изобьют его, если он вздумает на них накинуться, или же что он и в самом деле порешит кого-нибудь под горячую руку.

Старушку отправили было ни с чем, но Альбер сжалился над ней. Арест пачкунов-подростков не входит в функции отдела по расследованию убийств, даже если те рисуют на стенах свастики. Иное дело, когда угрозу разгневанного человека принимают всерьез. Альбер вставил в машинку лист бумаги и быстро отстучал: господин Кузен, по словам его жены, участвовал в движении Сопротивления, сначала сражался в маки, затем прошел в Британии специальное обучение. Мастерски владеет навыками быстрого и бесшумного устранения противника. Протокол беседы с заявительницей был подколот к этой справке. Разумеется, здесь не было ни слова правды, зато вмешательство полиции получало идеальное обоснование. В тот же вечер Альбер изловил негодяя; семнадцатилетний малый отличался мускулистым сложением, и когда Альбер, надев на него наручники, заталкивал его в машину, дружки парня выкрикивали угрозы. Через час парня отпустили на все четыре стороны: он еще молод, не ведает, что творит, с годами повзрослеет и войдет в разум. На Кузена наложили штраф за высказанное намерение лишить человека жизни.

— Ну и дела! — досадливо крякнул Буасси, когда коллеги рассказали ему эту историю. — Не завернуть ли нам туда?

— Зачем? — спросил Альбер. — Что мы сможем сделать?

— Этот малый знает Шарля в лицо?

— Нет, не знает, но ведь… — Альбер осекся, понимая, что спорить бесполезно. Буасси упрям, как осел, в особенности если чувствует поддержку Шарля. А Бришо одобрительно кивнул. Альбер вздохнул и усталым жестом показал, в какую сторону ехать.

Задуманная акция взбудоражила Буасси. Он заложил вираж круче, чем мог бы вынести измученный желудок Альбера. Лелак опустил боковое стекло, подставил лицо ветру и попытался делать глубокие, равномерные вдохи. Однако Шарля ничуть не тронули его страдания. Он резко встряхнул Альбера за плечо, требуя, чтобы тот показывал дорогу. Тоже друг называется!

Февра они обнаружили в группе парней, обступивших два мотоцикла, на которых гордо восседали девицы, явно упиваясь своим успехом. Буасси втиснул машину в немыслимо узкий промежуток между фонарным столбом и припаркованным фургоном, и Шарль вылез наружу. С удовольствием потянулся, так, что захрустели суставы, нагнулся, бросив на заднее сиденье машины пистолет, и потянулся еще раз. Затем неторопливой походкой направился к кучке парней.

Альбер и Буасси не слышали его слов, но легко могли себе представить, с каким приветствием он обратился к юному наглецу. Февр тотчас подступил к чужаку, уставив руки в бока и набычив шею. «Чего лезешь, какого черта тебе надо!» — в переводе с языка пантомимы означала его поза. Дружки Февра зашли со спины, беря Шарля в кольцо, по канонам многовековой тактики запугивания: молодчики полагали, будто развили ее до совершенства. Шарль для начала врезал Февру по челюсти и, мгновенно повернувшись, ударил в поддых стоящего за спиной парня. Кольцо расступилось вширь, Февр заслонил голову руками и, сделав корпусом обманное движение, попытался правой ногой пнуть Шарля в живот. Левой рукой Шарль сбоку отбил удар, схватил парня за ногу и шагнул вперед, чтобы подбить другую ногу противника. Маневр не удался: Февр выдернул ногу, оставив в руках Бришо ботинок. Шарль на мгновение замер, изумленно воззрился на заношенную кроссовку, потом в сердцах запустил ею в противника. В следующий же миг рванувшись всем корпусом вперед, он ударил Февра в ухо, тотчас коленом заехал ему в живот и, когда малый сложился пополам, снова смазал его по уху. Парень распластался на земле. Бришо дважды ударил его ногой — лишь для того, чтобы показать: дело принимает серьезный оборот. Шарль знал, что его забили бы до полусмерти, очутись он на земле. Пока Февр пытался встать на ноги, Шарль оценивающим взглядом окинул его дружков. Те, видно, до сих пор не решили, какую позицию им занять — выжидательную или активного вмешательства. Шарль внезапно и с силой нанес одному из парней удар ногой в пах и, не давая тому опомниться, врезал кулаком прямо в лицо. Он обошелся с противником жестоко, гораздо безжалостнее, чем с Февром. Альбер и Буасси ухватились за ручки дверец, каждую секунду готовые выскочить. Если Шарль рассчитал верно и расправился с наиболее дерзким парнем, ждущим лишь удобного момента ввязаться в драку, то остальная компания на какое-то время затаится. Если же Шарль ошибся, тогда вся банда набросится на него.

— Предпочитаю, чтобы вы не вмешивались, — небрежно обронил Шарль и шагнул к одному из парней.

— Мы и не вмешиваемся! — поспешно воскликнул тот.

Бришо занес было руку для удара, и малый испуганно повторил:

— Даю слово, мы не вмешаемся!

Шарль обвел взглядом обступивших его парней, и каждый, на ком задерживался его взгляд, послушно кивал.

Когда он вновь повернулся к Февру, тот уже натягивал кроссовку. Увидев, что Шарль приближается к нему, он отступил на два шага, затем остановился и приподнял руки. Втянул голову в плечи и наклонился вперед. На ногах он держался неуверенно, однако уклонился от удара Шарля, который, судя по всему, недооценил противника, за что и получил в ответ целую серию ударов. Один из них задел Шарля в лицо, другой прошел по касательной, а остальные молотили воздух. Шарль выждал, когда Февр после очередного удара подставился, и коротким, резким взмахом угодил ему по почкам. Левой рукой он двинул Февра в подбородок, затем еще раз ударил по почкам. Теперь парень неделями будет мочиться кровью. Шарль на какое-то время оставил его в покое, давая собраться с силами. Не станет же он калечить лежачего, можно молотить этого подонка лишь до тех пор, пока он в состоянии драться. Ну, в таком случае пусть дерется.

Февр по крайней мере пытался драться. Сказывались то ли большая практика, то ли упрямство, но он вновь и вновь собирался с силами и, шатаясь, пряча голову за двойную защиту, ждал очередной атаки. Однако Альбера больше удивлял Бришо. Профессиональное самообладание, с каким он держал в страхе всю банду, уверенность, с какою он наносил удар с неизменно точным расчетом, чтобы Февр всякий раз смог подняться, были поистине поразительны.

— Послушай, где это Бришо научился так здорово драться? Я никогда не встречал его в спортивном зале.

— А чему здесь учиться? — изумился Буасси. — Ты либо умеешь драться, либо — нет. Но если прослужил десяток лет сыщиком в нашем отделе, то наверняка умеешь.

Альбер промолчал. Он бы дорого дал за щепотку двууглекислой соды. Или хотя бы за стакан кока-колы. Надо надеяться, что теперь уже Шарль быстро управится. И вот этот момент наступил. Февр попятился, все ускоряя шаги, словно готов был припуститься бегом, но боялся повернуться к противнику спиной, а затем, когда Шарль снова двинулся к нему, побежал во всю прыть. Шарль рассчитывал на это. В несколько скачков он догнал парня и ударом по ногам сбил его. Февр, скорчившись на земле, заскулил как побитый пес.

— Да помогите же! Этот псих забьет меня насмерть… помогите!

Никто не шевельнулся, за исключением Шарля.

— Не бросайте меня! Вызовите полицию!

Бришо достал носовой платок и вытер вспотевший лоб. Буасси включил мотор и рванул с места; Альбер судорожно сглотнул, чтобы протолкнуть обратно в желудок подкатывавший к горлу комок, и не разжимая губ, промычал:

— Потише, ты, ненормальный! Не видишь, что мне плохо?

Машина подрулила к мотоциклам, и Буасси выскочил наружу.

— В чем дело, что здесь происходит?

Напуганные молодчики вновь обрели голос.

— Этот тип набросился на нашего приятеля.

— Мне тоже от него досталось.

— Вовремя вы подоспели, иначе он бы его прикончил…

Альбер тоже выбрался из машины и, делая глубокие вдохи, пытался подавить приступ тошноты. Буасси заломил Шарлю руки за спину и повел его к машине. Парни уважительно взирали на бесстрашного блюстителя порядка. Несколько человек бросились к Февру, помогая ему подняться. Малый был изукрашен как следует, Бришо поработал со знанием дела. Он крепко избил парня, не причинив, однако, серьезных повреждений. Высший класс мастерства, если при этом даже не остается следов, но в данном случае такой необходимости не было. Бришо выбил парню несколько зубов, обеспечил трещину на одном-двух ребрах, болезненные ушибы с синяками и легкое сотрясение мозга, но все это не смертельно.

По мере того как Февр приходил в себя, к нему возвращалась и его задиристость.

— Ну, погоди ублюдок! — завопил он. — Мы еще с тобой поквитаемся.

— Предъявите документы! — вмешался Альбер. Он взял удостоверение личности Шарля и с любопытством стал его разглядывать. На фотографии Бришо был запечатлен с усиками и аккуратно ухоженной бородой. — Удостоверение ваше не действительно, — заявил он. — На фотографии вас нельзя узнать. Придется с вами специально разбираться.

— Да плюньте вы на его удостоверение! Взгляните, что он со мной натворил! — Февр сунул Альберу под нос свой выбитый зуб.

— Вас также прошу предъявить документы, — невозмутимо парировал Альбер.

Вокруг собралась немалая толпа зевак. Все, кто до сих пор наблюдал за дракой с безопасного расстояния, теперь расхрабрились и подошли к машине: пенсионеры, домашние, хозяйки, несколько крепких мужчин в рабочих комбинезонах, ребятишки, которым сейчас положено находиться в школе, — словом, обычная в таких случаях публика.

«Несчастный парнишка» — разжалобилась какая-то женщина при виде разбитой физиономии Февра и его окровавленной рубахи.

— Вздернуть бы для примера за такие дела — возмущенно заметила другая, у которой, очевидно, свой сын в том же возрасте. — Повесить, чтобы другим неповадно было.

— Хорошо хоть нашлось, кому приструнить этого хулигана!

Лелак вернул обоим удостоверения. Ему наскучила эта комедия, и он решил поскорее с ней покончить.

— Вы поедете с нами, — холодно бросил он Шарлю. — Буасси, сажай его в машину!

— Слушаюсь! — Буасси распахнул правую дверцу, и Шарль уселся на свое место.

— Считайте, вам повезло, что я случайно оказался здесь, — повернулся Альбер к Февру. — Если бы знал, кого бьют, я бы за километр объехал это место.

Малый слушал с угрюмым видом. Судя по всему, урок не пошел ему на пользу.

— Не рекомендую вам впредь ввязываться в драки. В следующий раз я не стану вступаться за вашу компанию.

Стечение зрителей было слишком велико, чтобы молодчики без звука проглотили такую обиду.

— И не надо за нас вступаться.

— Пусть только этот тип еще разок сюда сунется.

— Как вам будет угодно. Считайте, что меня здесь нет. Мосье, разрешаю вам выйти из машины.

Парни оторопело воззрились на него.

— Но вы не имеете права так поступать!

— Отчего же? Думаете, у меня есть время разнимать мелкие потасовки? Я расследую двойное убийство, и мне на ваши выбитые зубы наплевать!

Шарль с недоброй ухмылкой вылез из машины и снова направился к шайке.

Представление длилось еще минут пять. Альбер оттеснил парней позадиристее к машине, надел Февру наручники, когда тот попытался ударить Бришо, отбиваясь от полицейских, и с размаху влепил Февру затрещину, обнаружив у него в кармане куртки баллончик с краской. Наконец стражи порядка отбыли с чувством удовлетворения, надеясь, что им все же удалось внушить юнцам уважение к закону. Молодчики же смотрели им вслед также с удовлетворением: что ни говорите, а справедливость существует, если полицейские замели этого громилу. Шарль спрятал пистолет в карман, удобно откинулся на сиденье и лизнул руку.

— Черт бы побрал этого стервеца! Укусил до крови.

Женщина оказалась крепко сбитой, хорошо сложенной, от всего ее облика исходила какая-то животная чувственность. Здоровая самка — под пару своему мужу, здоровому самцу, — она одновременно влекла к себе и действовала отталкивающе.

Альбер не рассчитывал на это, полагая увидеть более дешевую разновидность мисс Нест из Нью-Орлеана. Та была во вкусе Бришо, эта женщина понравилась и Альберу. Даже сама мысль, что такая «аппетитная бабенка» каждый день приходит делать уборку у тебя в квартире, вызывала эротические фантазии. Делать уборку?…

Дом был просторный, обставленный в едином стиле, отвечающем запросам обитателей столичных окраин. Супруги Корню, по примеру опытных меблировщиков, приобретали обстановку явно по частям, подбирая одну вещь к другой. С креслом удачно сочетался столик, к столику подходил шкаф, удачно были подобраны ковры и обои, и в этот интерьер отлично вписывалась чета Корню. На женщине был просторный мужской махровый халат. Приятели на миг задумались, есть ли на ней что-нибудь еще, кроме халата, затем решили, что наверняка есть. Женщина не из ванны выскочила, это сразу видно. Ну что ж, значит, их встречают при полном параде.

— Проходите, — сказала мадам Корню. — Я вас ждала.

— Вот как? А почему?

— Муж предупредил, что вы придете. Желаете выпить? — Она открыла полированный шкафчик, где выстроились ряды бутылок. Задняя стенка бара была зеркальной, поверху шла световая трубка, вспыхивающая, как только открывалась дверца бара. Большинство бутылок стояли неоткупоренные. От одного вида спиртного Альберу снова сделалось муторно.

— Увы — нельзя! — с сожалением ответил Буасси.

— Красивый шкафчик, — похвалил Лелак.

— Красивый дом, — подхватил Шарль.

— Правда ведь? Это я сама выбирала.

Что она имела в виду: дом или шкафчик с баром — так и осталось не ясно.

— Но уж от кофе-то, надеюсь, не откажетесь?

— Выпьем с удовольствием, — поспешно отозвался Альбер, прежде чем этим ненормальным вздумалось бы отказаться. — Очень вам признательны.

— Скажите… — начал было Шарль и внезапно умолк. Мадам Корню нагнулась, чтобы достать чашечки с нижней полки бара, и Бришо, как и его коллеги, оцепенело уставились на обтянутый махровым халатом зад.

— Скажите, — начал он снова, — дорого вам обошелся этот дом?

— Минуту, — учтиво отозвалась женщина. — Сейчас позвоню мужу, только сначала поставлю кофе.

— Зачем вам звонить мужу?

— Чтобы он ответил на ваш вопрос. Он в таких делах лучше разбирается.

— В каких делах?

— Что сколько стоит и так далее.

— Но вы-то сами кое в чем тоже, наверное, разбираетесь?

— Ну, не очень…

— Брали вы взаймы у Ростана?

Женщина стала набирать номер. Шарль нажал на рычаг…

— Если нам захочется поговорить с вашим мужем, мы его посетим. Итак: просили вы денег взаймы у Ростана?

— Спросите у мужа.

— Спросим и у него. Так брали?

— Спросите у мужа!

Ситуация казалась тупиковой. Трое сработавшихся друг с другом полицейских способны сломить упрямство хоть какого закоренелого бандита. Поочередно, не давая одуматься, задают вопросы — в лоб, сбоку, сзади, — и можно не сомневаться, они выдержат дольше. Но этот метод бессилен против женщины, упрямой до тупости. Бандиту не безразлично, верят ему или нет. Женщине это без разницы. Вобьет себе в голову какую-нибудь чушь и цепляется за нее лишь потому, что так ей втемяшилось. «Спросите у мужа», — будет твердить свое, выспрашивай ты ее час или хоть две недели. А если проявить излишнюю настойчивость, то женщина и вовсе упрется и назло станет повторять одну только эту фразу даже в тех случаях, когда при прочих равных она бы ответила на вопросы, и не ссылаясь на мужа. Поэтому полицейские перестали допытываться, предпочитая молча наблюдать, как она хлопочет по хозяйству.

Корню производила впечатление хорошей хозяйки. Она работала проворно, все движения ее были точны и экономны. В комнате было чисто; должно быть, такая же чистота поддерживалась и у Ростана до взрыва. К кофе она выставила на стол ром, сахар, сливки, крохотное домашнее печенье, — и все это так быстро и естественно, что сыщики не успели возразить и спохватились, когда уже сидели за столом, отдавая должное угощению. Однако о цели визита они не забывали.

— Э-э… мадам… ах, как вкусно… Скажите, когда вы в последний раз были у Ростана, вы ведь вытерли пыль и с шахматного столика тоже?

— Конечно. — Мадам Корню уютно устроилась в кресле, поджав под себя ноги. Ее большие, зеленые глаза насмешливо и с вызовом смотрели на полицейских.

— Господин Ростан всегда уединялся после обеда для занятия шахматами?

— Откуда мне знать? Я уходила раньше.

— Где вы познакомились?

— Я работала в фирме «Франк-эль». Как-то раз я обмолвилась, что с удовольствием ушла бы с работы, если бы нашла место экономки. Могла бы приходить на несколько часов в день и делать все необходимое по хозяйству. Мне нет нужды надрываться по восемь часов, муж прилично зарабатывает.

— Сколько вы получали у Ростана?

— Пять тысяч франков.

Сыщики переглянулись, Шарль присвистнул.

— Неплохие денежки!

Женщина пожала плечами.

— Для него эти расходы окупались. Жена выставила его за порог, а он привык, чтобы в доме была чистота, белье выстирано, выглажено, рубашки накрахмалены, обед приготовлен, свежее домашнее печенье на столе… Мои услуги все равно обходились ему дешевле, чем жена, вздумай он снова жениться.

— У супружеской жизни есть и другие преимущества, к которым Ростан, вероятно, привык.

— Эти преимущества в оплату не входили, — жестко отрезала женщина.

— Как часто у Ростана бывали гости?

— Не знаю.

Альбер бросил на Шарля сердитый взгляд. Зачем без нужды обижать дамочку? Теперь из нее слова не вытянешь. Шарль обиженно уткнулся в тарелку с печеньем, предоставив Альберу сражаться в одиночку, коль скоро он такой умный.

— Знаете ли вы кого-нибудь, кто наведывался к нему постоянно?

— Знаю, господина Мартинэ. По утрам они всегда работали вместе. Одно время он даже обедал там каждый день и не давал себе труда поблагодарить меня.

— А этого человека вы не встречали? — Альбер сунул руку в карман и, конечно же, не нашел там нужной фотографии. Шарль, не обращая на них внимания, уминал печенье. Альбер под столом толкнул его ногой.

— Встречали вы у Ростана этого человека? — Шарль милостиво соизволил извлечь фотографию Марсо.

Женщина задумалась.

— По-моему, да. Только волосы у него тогда были длиннее…

— Чем они занимались?

— Откуда мне знать? Я находилась на кухне, они — в кабинете. Спросите Мартинэ, он тоже там был.

— А этого человека вам доводилось видеть? — Из папки вынули фотографию Фонтэна. Снимок был старый, более чем десятилетней давности; с тех пор сфотографировать террориста так и не удалось. В объектив улыбался симпатичный, белокурый молодой человек — из тех милых проказников, что обычно нравятся женщинам. Умное лицо, полные жизни глаза. Альбер не видел еще этой фотографии, и, когда мадам Корню, равнодушно покачав головой, вернула ее, он взял снимок. Господи, и он стрелял в этого человека! А тот на глазах у него убил двух полицейских! Вот этот самый человек.

Шарль тем временем достал очередную фотографию. Мадам Корню одобрительно разглядывала ее.

— На редкость красивая девушка! Такую я бы не забыла, если бы видела.

На фотографии длинные волосы Марианны были распущены по плечам, и от этого лицо ее выглядело еще более миниатюрным. Она смеялась, и Альбер подумал, как хорошо бы и в жизни увидеть ее такой вот смеющейся.

— Дело вкуса, — заметил Шарль. — Мне больше нравятся женщины другого типа.

— Сердцу не прикажешь, — сказала женщина и лениво потянулась.

Шарль смотрел, как колышутся под мягкой тканью ее упругие груди, и чувствовал себя подростком, впервые узревшим опытную кокотку. Будто и не было в его жизни великого множества интимных подруг. Наконец ему удалось взять себя в руки.

— Надо будет купить своей подруге такой халат, — сказал он.

Полицейские удалились, оставив после себя опустошенный стол.

* * *

— Ну и бабенка, скажу я вам! — Лишь на своем привычном месте за рулем Буасси вновь обрел уверенность в себе.

— Завтра я, пожалуй, еще разок к ней наведаюсь, — мечтательно произнес Шарль.

— Только не забудь прихватить с собой деньжат побольше.

— Еще чего — Шарль потянулся всем телом — вероятно, чтобы лучше воскресить в памяти соблазнительный облик свидетельницы.

Движение было на редкость небольшое, и они за несколько минут добрались до объездного кольца. Буасси свернул вправо, чтобы по кольцу доехать до Сены, а затем по набережной — к управлению полиций. Пусть и в объезд, все равно этот маршрут займет меньше времени.

— Да, кстати напомнил, — сказал Альбер. — Как прошла вчерашняя встреча, удачно?

— Вчерашняя? — Бришо гнусно прикинулся, будто не понимает, о чем речь. Подобно любому холостяку, он полагал, что все женатые люди завидуют его свободе. — Ах, ты про рыженькую? Спасибо, не без приятности.

— Я имею в виду, сообщила она что-нибудь новенькое?

— О нет, ничего особенного. Долго доказывала, что их фирма не разорится из-за «Ультимата».

— М-да… — Альбер чувствовал себя вполне сносно. Печенье мадам Корню благотворно подействовало на его бунтующий желудок. — Любопытно, что все конкуренты твердят одно и то же. Можно подумать, им абсолютно безразлично, какое положение они занимают на международном рынке. Зачем же они врут?

— По-твоему, они должны плакаться для большего правдоподобия?

Альбер не удостоил его ответом. Будущему префекту полиции не пристало задавать дурацкие вопросы. Лучше приберечь их до вступления в должность.

— Или ты считаешь, своим притворством они пытаются скрыть какие-то шаги, направленные против «Ультимата» — настаивал Шарль.

— Вот именно, — Альбер не стал с ним спорить.

— В прошлом году «Интернэшнл Чесс Компани» заработала на шахматных компьютерах сто двадцать миллионов долларов, — с гордостью объявил Шарль.

— И после этого твоя рыжая приятельница утверждает, будто для них это не бизнес…

— Я не стал ей возражать. Наверняка для фирмы это не основной бизнес, иначе коммерческим директором не назначили бы смазливую женщину.

— Поздравляю. А не говорила мадемуазель Нест, какой у них оборотный капитал?

— Нет, не говорила. Но деятели из «Компьютой» наверняка скажут. Эти ловкачи, специализирующиеся на производстве компьютеров, все друг про дружку знают. По мнению Моники Нест, если бы не этот шахматный автомат, «Компьютой» уже в этом году потерпел бы крах. Она говорит, производство обходилось фирме слишком дорого, реализация шла скверно, и «Франк-эль» еще в прошлом году собирался ликвидировать свое дочернее предприятие.

— Возможно, — согласился Альбер. — Но факт, что не они же сами намеревались похитить свою программу.

— А кто сказал, что ее намеревались похитить? — насмешливо поинтересовался Шарль. — Хотели убрать создателей программы, вероятно, чтобы не платить им с прибыли. Конкуренты скорее взорвали бы компьютер.

— Должно быть, эту чепуху дамочка намолола тебе в постели, а ты и уши развесил. Какой смысл конкурентам уничтожать компьютер, если оба конструктора смогут за несколько часов или дней восстановить программу? Машины стоит выводить из строя уже после того, как покончено с их создателями. Люди шли на убийство ради сумм куда меньших, чем сто двадцать миллионов долларов.

Бришо обиженно молчал, и Альбер продолжил:

— Черное дело должно быть сделано именно сейчас, пока идет турнир. Как только чемпионат закончится, «Компьютой» пустит производство на конвейер и каждую деталь «Ультимата» запатентует и поставит на охрану. А до тех пор фирма бессильна. Ростан и его напарник завершили работу в последний момент. Автоматов изготовлено ровно столько, сколько задействовано в турнире, и с турнира нельзя снять ни единого. Вся их реклама основана на том, что каждый «Ультимат» выиграет каждую партию. Результат должен быть абсолютным: пять — ноль.

— Да, ты прав, — Шарль мрачно уставился в окно, словно никогда не бывал в этих местах.

Они проезжали Ситэ. Набережная Орфевр отсюда в нескольких минутах хода, проще было бы дойти пешком. Альбер попытался смягчить приятеля.

— Я ведь не говорю, будто твоя приятельница способна на убийство.

— А я не говорю, будто она моя приятельница.

«Пежо» свернул под арку полицейского управления и проехал мимо дежурных машин, стоящих наготове, чтобы ринуться на место происшествия по первому вызову.

Лелак сделал еще одну попытку.

— Ерунда все это. Возможно, конкуренты здесь ни при чем.

Шарль помедлил с ответом, пока машина не остановилась.

— Возможно, — заключил он — Однако я бы на твоем месте проверил, надежно ли охраняют этого Мартинэ.

Комиссар при виде его удивился. Альбер скромно улыбнулся, словно бы принял удивление шефа за выражение радости. Корентэн шел по коридору ему навстречу с объемистой папкой под мышкой. При слабом освещении лицо его казалось помятым, расстроенным и даже постаревшим.

— Чего ты заявился? Твоя жена сказала, что ты болеешь.

— Мне полегчало.

Корентэн шагнул было дальше, но тотчас остановился.

— Теперь уже поздно, мог бы оставаться дома. Мы отметили тебя больным.

— Я же не виноват, что утром мне было плохо.

— Пить надо меньше!

Альбер промолчал. Неужели Марта проговорилась шефу, что он вчера выпил лишнего? Нет, скорее всего Корентэн, по обыкновению, нечаянно попал в десятку.

— Ладно, не беда. Коль скоро пришел, берись за работу. На улице Афин зарезали старуху.

— Ну и что?

— Как это — «ну и что»? Откуда такая бесчувственность?

— Напротив. Мне очень жаль несчастную старушку, но я занят расследованием убийства Ростана.

— Дело терпит. — По лицу Альбера было видно: он думает, будто ослышался, и Корентэн поспешно добавил: — По правде говоря, конечно же не терпит, но во всяком случае расследование предстоит долгое. История запутанная, мотивов — уйма, подозреваемых и того больше, бог знает, когда нам удастся завершить дело. А убийцу старухи ты доставишь сюда через полчаса. Наверняка какой-нибудь подросток из местных, больше некому.

— Дело Ростана не терпит. Через неделю закончится чемпионат, и все пташки разлетятся. А сейчас они все в одном месте.

— Не валяй дурака. Старуху убили еще вчера, а мне некого послать на место происшествия.

Альбер вздохнул.

— Какова там ситуация?

— Труп увезен, квартира опечатана. Видишь, еще одна зацепка: старуху убили даже не на улице, а дома. Ясно, что кто-то из знакомых. Тебе только и остается, что съездить за преступником и доставить его сюда…

— С жильцами уже беседовали?

— Да. Как обычно, никто ничего не видел.

— Отпечатки пальцев, следы обуви, обрывки одежды?

— Никаких следов. Иначе я бы не стал тебя утруждать.

— Знаю, шеф. Тогда я отправляюсь и через полчаса доставлю убийцу.

Корентэн похлопал Альбера по плечу и ушел. Чудеса да и только, но сейчас шеф вроде бы не казался таким измученным и старым, как несколько минут назад. Уж не принял ли он всерьез это дурачество насчет незамедлительной доставки убийцы? С Корентэном никогда не знаешь наверняка. Он чересчур полагался на своих людей.

На столе Альбера поджидала записка на клочке бумаги. Он понятия не имел, кто ее оставил; в их комнате ни у кого не было такого почерка — угловатого и с наклоном в левую сторону. Возможно, кто-то, проходя мимо двери в комнату инспекторов, услышал звонки и снял трубку.

«Лелак! Тебе звонил некий Мартинэ, просил связаться. Говорит, по важному делу».

Альбер достал свой блокнот с записями. Дело действительно важное. Убийца старушки за полчаса не сбежит. В этом отношении шеф прав. Убийство Ростана было обдумано заранее, а старуху пырнули ножом впопыхах. Но вот очередность по степени срочности шеф определил неправильно. Убийца-шахматист. Использует каждую минуту преимущества. Хулиган, убивший старуху, способен разве что затаиться и помалкивать или же, наоборот, вообразив себя суперменом, начнет похваляться перед приятелями или девицами…

Альбер позвонил Мартинэ домой, но к телефону никто не подошел. Куда же шахматист мог запропаститься? Турнир начнется только в три часа. Уж не нависла ли над ним смертельная угроза? Альбер набрал номер гостиничного коммутатора. Отозвался вежливый, молодой женский голос.

— Мне нужен господин Мартинэ. Нет ли его где-нибудь поблизости?

— Соединяю вас с его номером.

Ну, конечно, ведь Мартинэ укладывал вещи как раз в тот момент, когда Альбер заходил к нему. Шахматист переселился в гостиницу, чтобы все время находиться рядом со своим детищем. Как же можно было об этом забыть?! Должно быть, и в самом деле лучше было бы сегодня остаться дома, подумал Альбер.

Трубку снял телохранитель, словно опасался, будто его подопечному смогут причинить вред по телефону.

— Добрый день, господин инспектор. Не сердитесь, что побеспокоил, но выяснилось одно обстоятельство…

— Рад, что вы позвонили. Я и так собирался поздравить вас с успехом.

— Благодарю. Не желаете ли сыграть партию с «Ультиматом»?

— Нет уж, спасибо… А впрочем, почему бы и нет? — Альбер вовремя вспомнил о новом пособии. — Может, найдется автомат послабее, для начинающих?

— Уж не обучаетесь ли вы игре в шахматы?

— Вот именно. Один человек сказал, что иначе мне никогда не поймать убийцу.

— Видите ли, если убийца мастер высшего класса, то вам потребуется лет десять-пятнадцать упорных занятий ежедневно по восемь часов, чтобы превзойти его.

— Но ведь это не шахматная партия, — засмеялся Альбер. — Это игра, где профессионалом выступаю я, а вашему мастеру-шахматисту потребовалось бы лет десять-пятнадцать заниматься вынашиванием преступных планов или же расследованием убийств, чтобы он смог соперничать со мной.

— Тогда за чем же дело стало?

— Я должен понять ход мысли шахматиста. Мне известна логика мысли мужчины средних лет, который на пустынной улице насилует женщину, а затем душит ее. Я знаю, что копошится в мозгу у подростка, попавшего под влияние профессионального преступника, когда мальчишка убивает банковского кассира лишь потому, что тот недостаточно быстро передает ему деньги. Я знаю даже, как мыслит заурядный добропорядочный обыватель, который после двадцати лет тихой супружеской жизни вдруг насмерть зашибает свою жену, а потом в ужасе от содеянного пытается замести следы. Но я не знаю, как работает мыслительный аппарат у шахматиста.

— Пожалуй, как у любого другого человека, — высказал предположение Мартинэ, — за исключением того, что мы лучше других умеем взвешивать шансы.

— Что ж, и это уже кое-что, — заметил Альбер. — Чем я могу быть полезен?

— Вы, вероятно, заметили, что шахматисты — народ падкий до сплетен. Кстати, можете даже обратить это в свою пользу. Словом, до меня дошли слухи, будто бы у бедняги Даниэля взорвался какой-то шахматный столик. Это правда?

Альбер на мгновение заколебался. Не принято посвящать посторонних в секреты расследования и давать информацию по телефону. И все же он решился сказать правду.

— Да, это так.

— Видите ли, я не знаю наверняка, не было ли там какого-либо другого столика, помимо обычного…

— Нет, не было.

— Тогда это был не столик, а шахматный компьютер.

— Ах вот как?! — Альбер почувствовал досаду. Ну чтоб ему поговорить с Мартинэ раньше! Уж кто другой, а Мартинэ, конечно же знал, на чем ежедневно играл его компаньон.

— «Р-43» — экстра-компьютер фирмы, их и было-то всего изготовлено дай бог несколько десятков. По внешнему виду — шахматный столик, да и по сути тоже. Кстати замечу, дивный экземпляр коллекционной мебели красного дерева. По-моему, в стиле необарокко, но если это важно, то лучше уточнить у кого-нибудь другого.

— Не думаю, чтобы это имело значение для следствия.

— У столика, разумеется, пристроены сбоку ящички для шахматных фигур, для блокнотов, бумаги и так далее, но главное, конечно, вмонтированная электроника.

— А что он умел этот столик?

— Да все, что угодно. Вот только играл слабее, чем «Ультимат». Но Даниэля побивал даже этот автомат, правда в самом сильном режиме.

— И разговаривал?

— Что? Ах да, понял, что вы имеете в виду. Обмен репликами за игрой… Но это ведь забава, дело несерьезное. «Р-43» прежде всего очень сильный шахматный компьютер, к моменту выпуска — один из сильнейших. Кроме того, в нем предусмотрены всевозможные мелочи: нажатием кнопки можно получить запись партии. Можно с его помощью анализировать партии. Можно переключить его на решение шахматных задач. В компьютер вмонтированы также кварцевые часы.

— И когда же Ростан купил этот автомат?

— Он его не покупал, а получил от меня в подарок, когда уже стало ясно, что мы доделаем «Ультимат». Не поверите, как я был счастлив и как благодарен. Мне хотелось чем-то порадовать Даниэля.

— Когда это было?

— Дай бог памяти… В прошлом году? Или года полтора назад? Обождите, сейчас попробую уточнить.

— Не так уж важно.

Альбер откинулся на стуле и, привычно зацепившись мысками за перекладину письменного стола, принялся раскачиваться взад-вперед. Судя по всему, разговор затянется надолго.

— Скажите, вы знали, что Ростан каждый день после обеда решает шахматные этюды?

— Конечно. Все это знали. Ему нельзя было мешать.

— Он всегда был в это время один? Даже вы не смели к нему входить?

— Почему же? Иногда мы на пару решали задачи. А почему вы спрашиваете?

— Лишь иногда вы бывали вдвоем или довольно часто?

— Можно сказать, довольно часто. Но… понял! Думаете, кто-то решил, что я тоже буду у столика.

Теперь в его голосе чувствовалась некоторая растерянность.

— Если бы вы не уехали, вы бы тоже там были?

— Наверняка. По утрам мы работали вместе, я и обедал у Ростана, а после не было смысла уходить, поскольку все равно предстояло еще работать. В последнее время я каждый день засиживался у него допоздна.

— А почему вы уехали?

— У меня заболела мать.

— Я думал, вы были за границей.

— Совершенно верно. Моя мать живет за границей. Она замужем за дипломатом.

— Вы говорили кому-нибудь, что уезжаете?

— Только Даниэлю.

Во время разговора Альбер извлек свои блокнотные записи.

— Могли бы вы мне продемонстрировать такой шахматный автомат, какой был у Ростана?

— Точно такой же? — В голосе Мартинэ прозвучали высокомерные нотки. — Это была экстра-модель, какие в настоящее время изготавливаются только по индивидуальным заказам. Но «Р-43» представлен на выставке в гостинице.

— Мне бы хотелось посмотреть в точности такой же.

Мартинэ вздохнул.

— Подумаю, чем тут можно помочь. Зайдите ко мне после обеда.

Пока они обменивались прощальными приветствиями, Альбер, плечом прижав трубку к уху, записал в блокнот: «Достаточно ли надежно охраняют Мартинэ? А в случае, если…»

Глава седьмая

Улица Афин проходила поблизости от вокзала Сен-Лазар, в округе которого все улицы носят имена разных городов мира: Милана, Пармы, Лондона, Амстердама, Москвы… Ни один из этих городов не поблагодарит за оказанную им честь. Альбер любил свой город, хотя иной раз, глядя на его улицы, удивлялся, почему он так нравится иностранцам. Проспекты, конечно, хороши. Триумфальная арка, площадь Согласия, музеи, Собор Парижской богоматери, мосты над Сеной прекрасны… Но что можно любить в самом городе? Знать бы, что это за штука такая «атмосфера Парижа», ведь, произнося эти слова, люди улыбаются, примерно как старики-супруги при воспоминании о медовом месяце. Грязная жижа, стекающая по крутым улочкам вдоль тротуаров? Канализационные решетки, прикрытые рогожей, чтобы задерживать крупный мусор? Подворотни, из которых разит миазмами? Дурно воспитанные люди, норовящие вас толкнуть? Официант, обсчитывающий иностранца и возводящий свое жульничество в ранг патриотического поступка? Слащавые продавцы с медоточивыми голосами и взглядами, полными холодного презрения? Это, что ли, считается очарованием города?

Восхищаются прошлым Парижа. Да, парижане провозгласили республику, чтобы в итоге заиметь императора. Им всегда больше нравилось фланировать по улицам, нежели работать, а город всегда с распростертыми объятиями принимал чужеземцев, по которым на родине тюрьма плачет. Да и сейчас они норовят пасть ниц перед рангом и титулом — в большей степени, чем жители любого другого города. Шлепают корону на всем подряд, вплоть до упаковок для масла, какие повсюду в мире украшает морда теленка. На улицах стреляют в людей, подкладывают бомбы в автомобили и рестораны, а в вечерней хронике новостей кровавых событий упоминается больше, чем в зарубежных военных сводках.

Альбер любил этот город, но иногда чувствовал, что сыт им по горло. Например, когда Буасси прокладывал себе путь в плотном потоке машин, обгоняя остальных не менее нетерпеливых водителей. Или сейчас, когда они вышли из машины у какого-то обшарпанного дома. Чуть поодаль, в угловом Доме находился магазин подержанных вещей, на противоположной стороне улицы смуглые, темноволосые, усатые мужчины разговаривали между собой, сверля взглядом прохожих. Кто-то мимоходом толкнул Альбера: узкий тротуар не рассчитан был на зевак. Альбер шагнул на мостовую и облюбовал себе место среди припаркованных машин. У него издавна укоренилась эта привычка: прежде чем приступить к очередному расследованию, несколько минут постоять молча, присматриваясь к окружающей обстановке. Когда коллеги интересовались, зачем он это делает, Альбер отвечал, что и сам не знает. Когда тот же вопрос задал ему Корентэн, Альбер загнул, что он, мол, таким образом настраивается на дело, проникается окружающей атмосферой, наблюдает за людьми. По мнению Марты, в такие моменты он попросту собирается с духом, чтобы приняться за работу. Буасси знал об этом обыкновении коллеги и не мешал ему. Какое-то время Альбер глазел на двух беременных женщин, которые, по всей видимости, уже не первый час стояли на холоде, не в силах прервать увлекательную болтовню. Затем его внимание привлек атлетического сложения мужчина с широченными плечами, отчего руки его, казалось, выпирали из плеч. Стоявшие на тротуаре расступались перед здоровяком, даже смуглые типы с колючим взглядом. Альбер приметил машину, со спущенным правым передним колесом и наконец перевел взгляд на подъезд дома номер одиннадцать.

Вздохнув, он вошел внутрь и очутился в длинном, прямоугольном дворе, в дальнем конце которого у черного хода со скучающим видом торчал полицейский. Слева находилась лестничная клетка, вдоль стен тянулся ряд дверей, к которым вели несколько ступенек. Квартиры явно дешевые, наверняка населены стариками, среди которых несомненно отыщется хотя бы один любитель целыми днями просиживать у окна, высматривая чужих. Альбер пробежался взглядом по окнам, однако не заметил, что бы где-то колыхнулась занавеска.

Полицейский, козырнув, направился к нему.

Альбер показал удостоверение, но полицейский даже не взглянул на него. Как только Лелак и Буасси появились во дворе, он сразу признал в них коллег.

— Тело все еще находится здесь? — Альбер знал, что тело убитой старухи уже увезли, но ведь нужно же было с чего-то начать разговор.

— Нет, мосье. — Полицейский открыл квартиру и провел их внутрь. Две комнаты, обставленные старой мебелью, стены увешаны пожелтевшими фотографиями, каких Альбер порядком насмотрелся за годы своей полицейской практики. Во французских фильмах преступники, как правило, выглядят этакими рыцарями без страха и упрека, а по опыту Альбера они в большинстве своем из-за нескольких сот франков готовы убить старуху, ютящуюся в таком вот убогом жилище.

— Кто-нибудь опрашивал соседей?

— Да. Инспектор Бополе из окружного участка.

— Удалось что-либо выведать? — Альбер, проклиная в душе Корентэна, приготовился изучать пространные протоколы допросов, но Бополе, видимо, предпочитал работать с прохладцей.

— Нет. Инспектор Бополе просил передать, что никто, мол, ничего не видел.

Лелак только хмыкнул в ответ. Выходит, этот Бополе даже с прохладцей и то не желал трудиться. Чтобы в таком многонаселенном доме и никто ничего не видел?

— А еще посоветовал вам поговорить с мадам Дюбуа. Она живет на первом этаже.

Альбер тотчас повернул в указанном направлении. Дело казалось ему скучным и неинтересным, хотелось поскорее уйти из комнаты, заляпанной пятнами крови, и вернуться к расследованию загадочной истории со взорванным шахматным автоматом. Все же мадам Дюбуа наверняка что-то видела. Но Альбер спешил не только потому. Даже четырнадцати лет оказалось недостаточно, чтобы душа его очерствела окончательно. Теперь он был в состоянии созерцать мертвеца с разбитым черепом и не испытывать дурноты при этом, а в случае крайней необходимости помогал санитарам укладывать в фургон останки утопленника, несколько недель пробывшего в воде. Конечно, ему это не по душе, но он мог это вынести. Он способен был обмениваться с судебно-медицинским экспертом шуточками в квартире, где была погублена целая семья. Он был способен на это, поскольку расследование кошмарных преступлений стало его профессией и впору было спятить, если всегда и все принимать близко к сердцу. Но иногда он вдруг испытывал тот же парализующий ужас, как и любой нормальный человек. Ведь недвижный труп совсем недавно был таким же живым существом, как он сам, со своими жизненными планами, со своими надеждами, вот ведь с утра этот человек побрился, почистил ботинки, сейчас рубашка у него выбилась из брюк, но он уже не заправит ее на место.

В такие моменты Альбер попросту был бессилен уразуметь, как это люди способны убивать себе подобных. Он не понимал, зачем ему носить при себе служебный револьвер, если он все равно не пустит его в ход. Оружие было противно ему, даже кобура словно жгла бедро. В фильмах и в книгах все выглядело куда как романтично. В действительности же ты сжимаешь в руке небольшой, злобный кусок металла, и достаточно одного движения, чтобы в кого-то впилась пуля, проникая в сердце, печень или легкие, вызывая внутреннее кровоизлияние и превращая живого человека в бездыханный труп.

Как же он ухитрился выстрелить в Фонтэна? Пули из пистолета Бришо отыскались все до единой: валялись на земле или вонзились в стену, а одной пули из пистолета Альбера недосчитались. Куда он ранил террориста? Мучительна ли была боль?

Альбер торопливо покинул эту удручающе убогую квартиру, чувствуя приближение очередного приступа мягкосердечия.

Мадам Дюбуа оказалась поджарой, пожилой женщиной лет пятидесяти. По ее измученному лицу нельзя было определить, была ли она хороша собой в молодости, да и вообще была ли она когда-либо молодой. Комбинированный шкаф, дешевый гарнитур, стол, стулья и неглубокие кресла составляли обстановку комнаты. На полке выстроилась небольшая шеренга книг: довоенные издания популярных романов, пособия по садоводству, «Справочник винодела». Альбер невольно шагнул поближе. Пожалуй, не мешало бы обзавестись такой полезной книгой. Книжную полку украшали фарфоровые безделушки, вазы, фигурки животных.

Хозяйка предложила им сесть и, не спрашивая, желают ли посетители угоститься, выставила на стол бутылку вина и блюдо с сырами разных сортов.

— Простите за беспокойство, но…

— Ваш коллега, который был здесь вчера, предупредил, что вы обязательно зайдете…

Альбер понял, что женщина ждала их. Не успели они нажать кнопку звонка, как дверь тотчас распахнулась. Да и вино было приготовлено заранее, бутылка откупорена, бокалы расставлены на столе.

— Заметили вы что-нибудь?

— Нет.

Лелак вздохнул. Женщина наверняка что-то углядела. Значит, начнем не спеша, по порядку.

— Тогда ответьте, пожалуйста на вопрос: часто ли вы поглядывали в окно?

— Я? Вчера утром? Да я только и делала, что сидела у окна и следила не переставая.

Альбер удивился. Многие женщины предпочитают такой способ времяпрепровождения, однако, как правило, не признаются в этом. А мадам Дюбуа вроде бы еще недостаточно стара для подобного занятия. Впрочем, и не подметив его удивления, женщина тотчас с готовностью пояснила:

— Я следила, кто придет к этой шлюхе.

— Кого вы имеете в виду? Уж не… — Он умолк, не зная, как зовут убитую. До сих пор все называли ее просто старухой, а для мадам Дюбуа она — шлюха? Это меняло бы дело.

— Ту особу из четвертой квартиры. Правда, формально работа у нее есть — она якобы служит где-то машинисткой.

Голос женщины прерывался от возмущения. Теперь Альберу стало ясно. По всей вероятности, та женщина молода и привлекательна, к ней наведываются мужчины, и в угоду своим поклонникам она иной раз сказывается больной, чтобы иметь возможность остаться дома. Нет такого мужчины, который захотел бы подобной услуги от мадам Дюбуа, а уж менее всего, должно быть, охоч до ее прелестей ее собственный супруг.

— В какое время вы работаете?

— В ночную смену.

— И тем не менее все утро просидели у окна…

— Мы собираем доказательства. Все женщины нашего дома сговорились между собой и дежурим поочередно. Вчера было мое дежурство. Наше дело — записать, сколько мужчин в неделю захаживает к этой потаскушке, ну а уж потом она узнает, почем фунт лиха.

Должно быть, мадам Дюбуа воспитывалась в духе строгих старых традиций, в разговоре она тщательно избегала крепких словечек, и уже хотя бы одна эта черта в ней была симпатична. Альбер знал, что завистливые бабенки понапрасну тратят время. Не существует закона, который бы регулировал для женщины норму поклонников. В этой сфере жизни царит полнейшая социальная несправедливость: иная счастливица может что ни день менять ухажеров, а на долю других вообще ни одного не приходится. Потаскушка из четвертой квартиры не нарушила закона, если, конечно, не выяснится, что она берет с мужчин деньги.

— Ну и каков же результат ваших наблюдений?

— За весь день к ней никто не явился. А между тем она торчала дома, я точно знаю, что она и носа не высовывала.

— Вы меня не так поняли. Я спрашиваю: кто приходил к убитой?

— Ах вы о тетушке Вуатье? Да никто к ней не приходил!

— Не может этого быть! Прошу вас, припомните.

— Я все прекрасно помню, — холодно отрезала мадам Дюбуа. — Пока что в своем уме. После того, как ушла эта барышня из отдела социального обеспечения, никто и к порогу близко не подходил.

— Что за барышня?

— Не знаю, как ее зовут. Симпатичная молодая женщина, каждый день наведывалась к старушке, приносила ей хлеба, молока и еще чего требуется. Работа у нее такая — опекать одиноких стариков, которые сами о себе не могут позаботиться.

— Хм… И давно опекала она вашу соседку?

— Года полтора. Конечно, не считая того времени, когда находилась в отпуске, тогда ее замещала другая сотрудница. Когда у тетушки Вуатье был день рождения, мадемуазель явилась с букетом цветов и с пирожными, а это уж никак не входит в ее обязанности.

— Очень мило с ее стороны, — произнес Альбер вслух, а про себя добавил: в этом не было бы необходимости, если бы соседские кумушки вместо того, чтобы считать чужих поклонников, помогли бы одинокой старушке. Он подошел к окну. — Которая тут квартира номер четыре?

— Вон та, средняя дверь. — Мадам Дюбуа понизила голос. — Послушайтесь моего совета: потрясите как следует эту бабенку. Столько подозрительных типов в дом шляется, и все — только к ней. Готова дать голову на отсечение, что кто-нибудь из них и расправился с несчастной старухой. На денежки ее польстился.

— Разве у нее было много денег?

— Пруд пруди. Когда муж ее свалился со строительных лесов и его парализовало, страховая кампания отвалила им кучу денег. И они ни сантима не потратили, все в банк снесли.

— Понятно, — пробормотал Альбер. Возможно, так оно и было. Пока что ясно одно: мадам Дюбуа была бы не против, если бы и ее муженек тоже грохнулся со строительных лесов. Нет сомнения, что страховой полис у него имеется. Вытащив блокнот, он на всякий случай пометил для себя: «Старуха; банковский счет. Нашелся ли в доме?»

Альбер спустился по лестнице этажом ниже. Буасси, следуя за ним по пятам, с довольным видом утирал рот. Пока Альбер выспрашивал хозяйку, тот угощался за двоих и явно был хорошего мнения насчет мадам Дюбуа. Альберу же при одном виде бутылки вина делалось дурно. Полицейскому, который дежурил у двери квартиры убитой, он знаком велел оставаться на месте и под его любопытствующим взглядом прошествовал дальше. Вот и квартира номер четыре. Интересно, почему эта женщина не выходила из дому? Неужели убийца не пощадил и ее? Веселенькое дельце повесил на него комиссар! А может, дамочка наложила на себя руки из-за несчастной любви или не пережила презрения добропорядочных соседок?

Запаха газа у дверей не чувствовалось, и успокоенный Альбер нажал кнопку звонка.

— Какие у тебя соображения на этот счет? — спросил Буасси, которого, судя по всему, помимо белого вина и сладкого печенья волновали и служебные дела.

— Скорее всего, гостеприимная дамочка просто заболела.

— Как думаешь, она хорошенькая?

Хорошенькой она не была. Впрочем, и дурнушкой ее не назовешь: заурядная бабенка лет тридцати, фигура — ничего особенного, хотя вполне сносная, лицо тоже вроде бы не запоминающееся, волосы каштановые, взлохмаченные.

— Из полиции? Ну что ж, проходите. — Она повернулась и скрылась в глубине квартиры, прежде чем сыщики успели закрыть за собой дверь, а когда они вошли в комнату, хозяйка уже лежала в постели. На тумбочке у постели стояла чашка чая, рядом — стопка книг и градусник. Убогое жилье напоминало типичную комнату подростка: по стенам развешаны фотографии каких-то парней с гитарами, боковую стенку шкафа украшает зимний горный пейзаж, тут же несколько цветных изображений обнаженной натуры, на одном из плакатов красовался голый мужчина с напряженными мускулами, схваченный в таком ракурсе, чтобы гантель в руках заслоняла самое пикантное место. Обхохочешься, да и только!

Хозяйка, проследив за взглядом Альбера, улыбнулась.

— Уж сколько раз я пыталась сдвинуть эту гантель в сторону, но безуспешно…

— В ней килограммов сто двадцать, не меньше.

— Надо бы и мне накачать мускулы.

— Да уж ради этого стоило бы. — Теперь Альбер понял причину злобной зависти соседок и понял мужчин, которые обивают порог у этой невзрачной особы, предпочитая ее иным красоткам. Он присмотрелся к женщине повнимательнее. Глаза зеленоватые, волосы, когда на них надает свет, кажутся почти, белокурыми. Улыбка ее очень красит. Тело упругое, мускулистое.

— Вы занимаетесь гимнастикой?

— Нет. Играю в волейбол в одной команде с такими же девицами-перестарками, как я сама. Но это не всерьез, просто так, развлечения ради… Разве заметно, что у меня спортивный вид?

— Ага.

Женщина с насмешливой улыбкой покачала головой, как бы говоря: ах уж эти мужчины, только и знай сыплют комплименты.

— Может, выпьете чаю?

Альбер бросил взгляд на Буасси. Тот с сытым видом ковырял в зубах и перспектива повторного чаепития его явно не соблазняла. Зато Альбер от чая не отказался бы.

— Ну тогда готовьте себе сами.

Скроив разочарованную гримасу, Альбер вышел в кухню. Поставил кипятить воду и вернулся.

— Знаете, что произошло по соседству?

— Как не знать!

— Не заметили ничего подозрительного?

Женщина решительно тряхнула головой.

— Когда я бываю дома, у меня другие дела. За соседями я не подсматриваю.

— Вы знали убитую?

— Тетушку Вуатье? Конечно, знала. Очень симпатичная была старушка. Не думайте, будто мне ее не жаль, просто у меня своих бед хватает. Иной раз по вечерам, когда бывала одна, я заходила к ней. Относила чего-нибудь перекусить на ужин и смотрела вместе с ней телепередачи — своего телевизора у меня нет. Теперь в этом доме у меня остались одни враги.

Альбер снова прошел в кухню. Плеснул кипятка в чайник для заварки и поставил на плиту очередную порцию воды, а сам тем временем занялся поисками чая. В доме обнаружились богатые запасы разных сортов китайского чая — черный, длиннолистный, с ароматом дымка, с фруктовым привкусом.

— А индийского у вас нет?

— Нет. Советую взять этого, с длинными листиками. — Хозяйка через открытую дверь с интересом наблюдала за его хлопотами. — Ни разу не видела, чтобы так готовили чай, только читала о таком способе.

Альбер выплеснул воду из керамического чайника, отмерил ложкой порцию чая для заварки и стал ждать, пока закипит вода.

— Сколько мужчин бывает у вас?

— Двое.

— Всего-навсего? — Он залил чай кипятком и размешал. Знать бы, где в этом доме хранятся чашки.

— Внизу, справа, — подсказала хозяйка. — Двое, по вашему, мало? По-моему, в самый раз.

— Но вот для вас не маловато?

— Боже правый, чего же вам наплели про мои любовные дела!… У меня есть жених, вот уже который год все никак не соберется на мне жениться. Ну и есть один приятель — вот и все.

— Они подозревают о существовании друг друга?

— Иногда мой приятель приходит с еще одной своей подружкой, так что жених знает, что мы в приятельских отношениях, но не знает про интимные.

— А другие мужчины у вас не бывают?

— Иногда мой приятель приводит еще одного своего приятеля с подружкой, и тогда мы развлекаемся вчетвером.

— И меняетесь партнерами? — у Буасси загорелись глаза.

— Да.

— Чем занимается ваш жених?

— Он — механик по лифтам.

— А приятель?

— Работает в полиции, сыщик из окружного участка. Кстати, именно его прислали сюда, когда выяснилось, что тетушку Вуатье убили.

— Вероятно, речь идет об инспекторе Бополе? — Альбер налил себе чаю. Заварка получилась очень насыщенной, даже язык щипало от горечи. Пить такой крепкий чай было одно удовольствие, именно этого и не хватало Альберу, чтобы голова окончательно прояснилась. Оставалось уточнить последний вопрос.

— Старушка действительно была богатой?

— Как вам сказать… С точки зрения здешней бедноты, она считалась состоятельной: у нее было тысяч пятьдесят, время от времени она говорила, каким образом намерена ими распорядиться. Львиную долю она собиралась поделить между своим двоюродным братом — он живет в Бордо — и женщиной из отдела социального обеспечения, которая ее опекала. Ну и небольшую сумму обещала оставить мне и одной своей приятельнице, с которой они вот уже лет двадцать встречались каждую неделю.

Разговор был исчерпан. Сыщики распрощались и ушли. Повторяется та же самая картина: двое мужчин выходят из квартиры номер четыре. Альбер и на сей раз не заметил, чтобы хоть в одном окне колыхнулась занавеска, однако он был убежден, что за ними следят. Лелак отослал полицейского с его поста, а затем и они с Буасси покинули место происшествия. Судя по всему, Буасси занимала та же мысль, что и его самого: чертовски повезло этому Бополе!

— Вот ведь привалит же человеку этакое счастье!

— Я только одного не понимаю: ведь он обошел всех этих кумушек, с каждой побеседовал, как же они его не узнали?

— Должно быть, потому… — Альбер умолк, поскольку для него это также оставалось загадкой. Он не сомневался лишь в одном, что охотно вернулся бы в квартиру номер четыре, чтобы задать этот вопрос хозяйке.

— Куда теперь подадимся? — вывел его из задумчивости деловитый тон Буасси.

В самом деле, куда теперь податься? Поймать убийцу несчастной старухи и в течение получаса доставить его в полицию не получится. Уже почти половина третьего, а в три часа начало турнира, и он, Лелак, убежден, что именно там, в отеле «Чемпион», среди зрителей, участников или организаторов турнира будет находиться преступник, совершивший два убийства. Он задумал свои злодеяния с такой хитростью и предусмотрительностью, словно в шахматной партии готовил ловушку своему противнику. И как знать, что замышляет этот злодей сейчас: очередное убийство или обманный финт, чтобы сбить с толку сыщиков. С такого прожженного негодяя все станется. Не исключено, что он расправился и с тетушкой Вуатье лишь для того, чтобы отвлечь Лелака от расследования убийства Ростана. Альбер и сам понимал, что в голову лезет всякая чушь, однако на практике подобная чушь бывает недалека от истины. Ему захотелось поделиться своими мыслями с Буасси.

— Не думаю, чтобы шахматисты все до одного были такими уж умниками.

— Конечно, нет, — согласился с ним Буасси. — Взять, к примеру, моего племянника. В шахматы он играет вполне сносно, зато ничего путного в жизни не добился.

— Я имел в виду, что не каждый шахматист способен, как наш убийца, применить теорию, тактику и стратегию шахматной игры к закономерностям реальной жизни. Понятно?

— Чего ж тут не понять! — Буасси включил мотор. — Ты имеешь в виду, что несчастную старушку пришил тоже шахматист.

Альбер решил не отвечать ему дерзостью. Что, если Буасси попросту решил поквитаться с ним за старое?

— Итак, куда мы едем?

— В отель «Чемпион». Надо бы взглянуть на шахматный компьютер того типа, что был у Ростана, — И, увидев, как Буасси по рассеянности чуть не налетел на автобус, добавил: — А по пути где-нибудь пообедаем.

Пообедали они в итальянском ресторанчике на улице Риволи, где сравнительно дешево кормили пиццей. Какой-то немолодой мужчина в кожаном пиджаке развлекался с грохочущим автоматом, проделывая это с таким скучающим видом, словно занятие это вовсе ему не по душе, но он вынужден поминутно запускать автомат. Альбер охотно приплатил бы, чтобы тот устроил перерыв и дал им спокойно поесть. Скажем, дал бы ему двадцатку. Или полновесную оплеуху — это дешевле. Правда, когда даешь деньги, то не угрожает опасность, что тебе дадут сдачи. Управившись с пиццей, Альбер заказал фирменное мороженое с каким-то громким названием и в ожидании десерта позвонил в управление. Корентэна на месте не оказалось. Альбер просил передать шефу, что с расследованием все в порядке, и связался с Шарлем, зная, что тот в отсутствие Корентэна старается не отлучаться из управления. Коллеги постепенно привыкают обращаться в таких случаях к Бришо: докладывают о ходе расследования, просят совета, оставляют устные послания для шефа. Если так пойдет дальше, то не пройдет и года, как самозванный заместитель будет официально утвержден в этой должности.

— Как делишки? — не без коварства поинтересовался Шарль.

— Я тороплюсь. С минуты на минуту подадут мороженое.

— Да, но тебе велели подать убийцу старухи…

— Будь добр, выясни, как зовут сотрудницу отдела социального обеспечения, которая наведывалась на улицу Афин, одиннадцать, к мадам Вуатье.

— О кей, — сказал Шарль. — Ты считаешь, что…

— Когда выяснишь, как ее зовут, уточни, пожалуйста, где я мог бы с ней встретиться для минутной беседы.

— Ладно, — согласился Шарль. — Напал на след?

— Да, — буркнул Альбер. — Извини, мороженое тает. — Он повесил трубку.

Бришо был отличным парнем, пока удавалось сдерживать его начальнические поползновения: сплошная доброжелательность, сплошная готовность помочь. Он пытался давать советы, увязывать одно дело с другим. Большинство коллег его вмешательство, похоже, ничуть не раздражало, они любили размышлять вслух и знали, что Бришо при всех его недостатках не присваивает себе чужие заслуги. Зато Альбер, будучи его другом, просто не выносил Шарля в такие моменты. Даже сама мысль, что Бришо с умным видом сидит за письменным столом, стенографирует записи, и, одобрительно хмыкая, отпускает скупые похвалы, была Альберу невыносима. Когда Бришо разыгрывал эту комедию с другими, а Альбер, раскачиваясь на стуле, наблюдал со стороны: поведение приятеля казалось ему попросту смешным. Раз в неделю он давал себе обещание подыграть Шарлю, если тот начнет с ним ту же комедию: стоит ли портить другу удовольствие? Но затем ситуация повторялась: Корентэн отбывает по делам, Бришо начинает строить из себя начальника, и все обеты летят к черту. Альбер взвивается на дыбы, а потом и сам же раскаивается.

Опустив в автомат жетон, он снова набрал знакомый номер.

— Уголовная полиция, инспектор Бришо.

— Привет! Это опять я.

— Слушаю тебя, — холодно процедил Шарль.

— Я забыл сказать, что отсюда поеду в отель «Чемпион».

— Как тебе будет угодно.

Альбер вздохнул: примирение шло труднее, чем он рассчитывал.

— Желательно, чтобы ты тоже подскочил.

Он видел, как Буасси не спеша вычерпывает ложечкой тающее мороженое. Мужчина в кожаном пиджаке бросил в автомат очередную горсть монет, а Шарль все еще заставлял уламывать себя. Альбер охотно шел на попятный: когда Бришо не строит из себя начальника, говорить с ним о делах одно удовольствие. Прежде чем повернуть к столику, Альбер заказал еще одну порцию мороженого.

Автостоянка у отеля «Чемпион» была сплошь заставлена машинами. Альбер и не подозревал, что шахматный чемпионат привлекает такое количество болельщиков и все они непременно желают присутствовать при историческом событии. В газетах и телепередачах трубили на весь свет о победах «Ультимата». Половина спортивного отдела газеты «Монд» также отводилась этой сенсации: здесь были помещены интервью с неким математиком о трудностях составления программ для шахматных компьютеров, беседа с Мартинэ о причинах непобедимости «Ультимата» и мнения ведущих гроссмейстеров по поводу дальнейших перспектив шахматного спорта. Альбер не почерпнул из этих материалов ничего нового, в газетах приводились примерно те же самые аргументы, которые ему уже доводилось слышать. Вечером спортивный комментатор телехроники квалифицировал последние события, как драматические. Альбер почувствовал, что шаблонная, расхожая формулировка на сей раз соответствует действительности.

У входа в гостиницу стояли вооруженные охранники и, к удивлению Альбера, был установлен детектор по обнаружению металла. После того как зрители — под бдительным присмотром охранников — обзавелись билетами, им надлежало пройти приборный контроль. Процедура тянулась долго, у кассы выстроилась длинная очередь, слышался ропот недовольных.

Понапрасну сыщики размахивали своими удостоверениями, охранники сделали им знак обождать. Один из них поднял трубку внутреннего телефона.

— Тут два сыщика из уголовной полиции. — Он взглянул на Альбера: — Как ваша фамилия, мосье?

— Инспектор Лелак, отдел расследования убийств.

— А ваша, мосье?

— С каких пор частные охранники имеют наглость проверять документы у сотрудников полиции? — возмутился Буасси.

— Если вы не назовете свою фамилию, мосье, к сожалению, мы не имеем права вас пропустить, — все с той же неизменной учтивостью произнес охранник. Это был молодой мужчина в униформе, весьма напоминающей обмундирование американских полисменов, на боку в раскрытой кобуре — пистолет 38-го калибра. Поначалу вход охраняли четверо стражей, сейчас их собралось человек десять. Они внимательно следили за пререканиями, и было видно, что оружие они носят не для форса. Альбер не думал, что у них хватит духу палить в полицейских, но лично он со своей стороны не хотел проверять это на практике. Подобных типов лучше остерегаться.

Однако Буасси не пожелал мириться с курьезной ситуацией. Привычным, небрежным движением он сунул нахалу под нос свое удостоверение.

— Полиция. Прошу предъявить документы!

— Сожалею, мосье, — сказал охранник. — По поручению федерации мы несем ответственность за охрану турнира. Без разрешения начальства я не имею права пропустить вооруженных людей, даже будь они представителями Совета Безопасности. Если вам неохота ждать, можете сдать оружие и пройти внутрь, а на обратном пути получите его снова.

Альбер тяжело вздохнул.

— Неужели вам не понятно? Мы — сыщики, и это наше служебное оружие. Его не принято сдавать в гардероб, при всем нашем желании.

— Тогда ждите шефа!

Охранник повернулся к ним боком и сделал знак пропустить зрителей с билетами. Буасси сердито проворчал что-то, однако внешне соблюдал спокойствие. Под насмешливыми взглядами всей очереди полицейские расхаживали взад-вперед. Буасси выкурил сигарету, швырнул окурок под ноги и в сердцах раздавил его каблуком, затем выразительно посмотрел на Альбера. Альбер отвел взгляд. Он не хотел ни подстрекать, ни удерживать коллегу. У него самого терпение истощилось. А Буасси решительно направился к дверям. Судя по всему, охранники предвидели такой вариант, потому что не успел он дойти до двери, как трое уже преградили ему путь. Буасси плечом оттолкнул одного из них и ровным шагом проследовал дальше. Второй охранник ухватил его за плечо и рванул назад, а Буасси ударил его коленом в пах. Дело принимало серьезный оборот. Альбер взвесил шансы. Трое молодчиков не сводили с него глаз; вздумай он рвануться на помощь товарищу, и они вмиг набросятся на него. Буасси совсем спятил — не прорываться же им со стрельбой! Но и отступать теперь поздно: позволить этим субчикам выставить их, как нашкодивших мальчишек? Вот когда Альбер по-настоящему пожалел, что с ними нет Бришо. Можно раздражаться, когда Шарль строит из себя начальника, но в подобных ситуациях он незаменим. Уж он-то наверняка знал бы, как поступить. Тихо, спокойно, не поднимая скандала, дождался бы шефа охранников, позвонил бы министру внутренних дел или перестрелял к черту всю эту шайку, но, что бы он ни сделал, в любом его поступке сквозила бы естественность и несокрушимая уверенность в собственной правоте.

Тем временем один из охранников задел ногой живот Буасси, но, к счастью, удар пришелся по касательной, а остаток инерции поглотили плотная куртка и жировые отложения — результат пивных возлияний по вечерам. Ответный удар Буасси тоже не достиг цели: противник схватил его за руки и держал, пока не подоспела подмога. Пора было вмешаться.

Втянув голову в плечи, Альбер стремительно врезался в загородивших двери охранников. Нападающие отскочили от Буасси. Альбер наугад ткнул кулаком в мелькнувшее перед ним лицо, почувствовал, как чей-то удар задел его по уху, и, сграбастав руку противника, захватил ее в замок. Прием был что надо — самый эффективный, если верить пособию по самообороне. С Жаком они отрабатывали его полгода, пока Альбер не довел захват до автоматики. Но на сей раз прием не сработал. Возможно, оттого, что Жак при его шестидесяти пяти килограммах веса отличался проворством, выдержкой, упорством, но не грубой силой. Физические данные охранника Альбер даже не пытался предварительно оценить, иначе бы он счел за благо спасаться бегством. Ручища противника была широченной, и вывернуть ее представлялось столь же безнадежным, как если бы попытаться сдвинуть с места бетонную балку. Затем охранник как-то извернул свою руку, и теперь уже он держал Альбера в тисках. Еще одно неуловимо быстрое движение, и у противника тот же самый прием сработал без сучка без задоринки. Привстав на мысках, Альбер зашипел от боли — точь-в-точь как дома, во время тренировок с Жаком. Правда, он тотчас развил контрприем, действуя по рекомендациям учебника: правой ладонью стал отжимать вверх локоть противника. Теоретически, в этом случае противник должен выпустить вас из захвата, далее — с заломленной назад рукой — повернуться к вам спиною и сдаться на милость победителя. Но не тут-то было. Охранник ухмыльнулся и слегка вывернул схваченную руку, после чего Альберу стало ясно, что в следующий миг последует перелом.

— Ах, чтоб тебя! — процедил он сквозь зубы. Хватит церемониться с наглецами. Сконцентрировав всю силу в контрударе предплечьем, Альбер сумел высвободиться из тисков охранника и ударил его кулаком этой же руки. Затем он кого-то ткнул локтем в живот, кого-то пнул в коленную чашечку, а когда кому-то снова удалось вывернуть ему руку, везунчик схлопотал ногой по голове.

Между полицейскими и частными охранниками была довольно существенная разница. Альбер и Буасси были законченными профессионалами и уступали в профессионализме разве что десантникам, натасканным в тактике ближнего боя, или наемным убийцам.

Охранники все до одного были сильными, тренированными. Приемами самообороны они владели лучше, хотя Альбер, проработав пособие для начинающих, купил учебник продвинутого курса.

Вполне вероятно также, что все они были не робкого десятка, и к насилию им приходилось прибегать гораздо чаще, чем сыщикам, которым в большинстве случаев достаточно было показать полицейское удостоверение. Но речь шла не о жарких ситуациях. Укротить разбушевавшегося пьяницу, поймать магазинного вора, проверить документы у посетителей какого-либо солидного официального учреждения… В данном случае полицейским противостояли телохранители вовсе не того типа, каких приставляют к государственным деятелям для защиты от особо опасных террористов.

Альбер же, при всем его миролюбии, зарабатывал на жизнь смертельно опасным ремеслом. Вот уже десять лет он выслеживал убийц и задерживал их — иногда при поддержке оперативной группы, иной раз — с помощью Шарля или еще кого-то из коллег. Арестовывал — когда сломленных, плачущих людей, а когда и выкрикивающих угрозы, оказывающих сопротивление и готовых на все типов, которым с трудом удавалось надеть наручники. Но всякий раз это были убийцы. Он привык в собственных же интересах соблюдать осторожность. Привык тщательно обыскивать задержанных и в случае необходимости оглушать ударом рукоятки пистолета.

Он ненавидел драки, но что было делать, когда ввязавшиеся в рукопашную коллеги кричали ему, начинающему сыщику, мол, вон тот, в желтой куртке — твой.

Несмотря на усиленные тренировки с Жаком по продвинутому курсу самообороны, он дрался ничуть не лучше, чем эти мускулистые парни, с которыми он сейчас схватился. Но он вот уже более десяти лет противостоял тем, кто лишил человека жизни. Противостоял с пистолетом, с ножом или с голыми руками.

— Что здесь происходит? А ну прекратить немедленно!

В дверях появился какой-то невзрачный человечек: сухощавый, с едва наметившимся брюшком; темные волосы гладко зачесаны назад, одет в темный неприметный костюм. Но драка мгновенно прекратилась. Охранники спешно пытались привести себя в порядок, один из них выплюнул зуб, другой старался выпрямить ногу, но мешала боль в колене.

— Мосье, эти двое пытались ворваться внутрь, а мы их удерживали, — доложил старший группы — тот, что звонил начальству по телефону.

— Я вижу, — холодно процедил мужчина и повернулся к Альберу: — Следуйте за мной.

Он провел сыщиков через вестибюль гостиницы и свернул направо. Дальше путь их лежал через целую сеть узких коридоров в той части отеля, куда не забредают богатые постояльцы и где полы выстланы линолеумом, а стены покрыты простой побелкой. Затем они очутились в небольшом кабинете с планом гостиницы на стене; схема была утыкана булавками с цветными головками. Захлопнув дверь, мужчина дал волю чувствам:

— Вы что, совсем спятили? Это же надо додуматься — затеять потасовку на глазах у публики!

Альбер положил Буасси руку на плечо, чтобы утихомирить коллегу, у которого из носа текла кровь.

— Этот господин — Гастон Дюваль, шеф службы безопасности фирмы «Франк-эль». — И тотчас же сам сорвался на резкость. — Что у вас за мода задерживать полицейских при исполнении служебных обязанностей? Вы ведь тоже когда-то были полицейским, если я не ошибаюсь?

— Могли бы подождать минуту, пока я к вам выйду, и прошли бы без всяких помех. Стоило мне отлучиться в туалет, как вы решили взять гостиницу приступом.

Буасси скроил недовольную гримасу. Дювалю только этого и надо было.

— Вы хоть соображаете, чем это обернется?! Завтра о скандале станет известно всему городу. Неужели вы не заметили, что среди публики полно фотокорреспондентов?

Он сделал досадливый жест.

Альбер понимал, что Дюваль прав. Но сам он находился не в том состоянии духа, чтобы признать его правоту.

— Разрешите узнать, на каком основании в гостинице введен чрезвычайный режим?

— Не в гостинице, а на турнире. Президиум шахматной федерации просил усилить охрану. В полиции заявили, что причин для беспокойства нет, гостиницу охраняет вполне достаточное число полицейских. Ну а мы именно в тот момент обратились к федерации с просьбой разрешить нам усилить охрану «Ультимата». Фирме удалось прийти к соглашению с устроителями турнира: «Франк-эль», то есть «Компьютой», гарантирует бесплатную охрану турнира, и, разумеется, в том числе — своих шахматных компьютеров.

— Ясно, — сказал Альбер. — И вам снова была предоставлена полная свобода действий?

— Да уж, — усмехнулся Дюваль. — Всем казалось, что лучшей рекламы не придумать: наша фирма гарантирует участникам турнира безопасность. И конечно, никому в голову не пришло, какой финт выкинут сыщики из отдела по расследованию убийств.

— Откуда вы набрали этих балбесов?

— Из ТСК. Деньги у меня были, людей не было. Что еще оставалось делать?

Излишне было объяснять полицейским, что такое ТСК. Весь город пестрел рекламными объявлениями:

«Топ Секьюрити Компани» обеспечит сохранность вашего имущества. Принимаются заказы по охране промышленных территорий, обеспечивается безопасность транспортных перевозок, предоставляется персональная охрана".

— Кто ими руководит?

— По сути дела, я. Вначале с меня заломили колоссальную сумму за организацию охраны гостиницы. Контора не поскупилась на трескучую терминологию: «оперативность», «динамичная охрана», «многоступенчатая система безопасности» и так далее. Я тотчас снял трубку и аннулировал заказ.

— Что было дальше?

— В тот же день у меня на столе лежала другая схема расходов, вполне приемлемая. В мое распоряжение предоставляют людей и техническое оснащение, а масштабы и размещение защитных средств определяю я сам.

— А ваши люди? — Дюваль улыбнулся.

— Они охраняют «Ультимат», так что там лучше не пытайтесь лезть на рожон. Мои парни будут покруче этих. Я, знаете ли, не вижу смысла держать на службе безмозглых драчунов, которые мечтают зашибать деньгу… кулаками.

Альбер пренебрежительно отмахнулся. Давно он не чувствовал такой уверенности в собственных силах, как сейчас, после хорошей потасовки. Ему всегда претило размахивать кулаками, но сейчас он впервые призадумался: может, стоит время от времени устраивать себе подобную встряску. Правда болел ушибленный висок и ухо горело огнем, ребра отзывались на каждый вдох резкой болью и на одну ногу нельзя было ступить, не прихрамывая. В пылу борьбы Альбер и сам не заметил, когда и каким образом схлопотал эти травмы. Словом, он чувствовал себя, словно после одной из усиленных тренировок с Жаком. Хорошо бы сейчас принять душ и переодеться.

— А как организована охрана Мартинэ? Ведь вполне допустимо, что теперь, после устранения Ростана…

— Знаю, знаю! На этот счет мне все уши прожужжали: шеф напоминает что ни день, а Мартинэ всякий раз при встрече. После разговора с вами он буквально помешался от страха за свою жизнь. Иначе не скажешь: человек помешался.

— По-вашему, у него нет оснований опасаться? Настолько уж она надежна, ваша охрана?

Дюваль снова ответил той же цинично-горькой усмешкой.

— Вы ведь тоже профессионал. Вот и скажите мне: разве существует абсолютно надежная охрана?

Шеф службы безопасности провел их служебным коридором в туалет, где они смогли умыться и привести себя в порядок, и посоветовал снять куртки и даже пуловеры. Чем меньше народу их узнает, тем лучше. Мало приятного, если на них будут показывать пальцами и перешептываться за спиной.

Да уж, приятного было мало. Избавиться от курток и свитеров оказалось явно недостаточной маскировкой, пожалуй, тут не помогли бы даже накладные усы и бороде. Сыщики начали понимать, каково приходится прославленным кинозвездам, каждое движение которых ловится жадными глазами публики. Зато звезды по крайней мере знают, что внимание публики — это их хлеб. Альбер же знал лишь одно: если Корентэн будет не в настроении, за стычку с охранниками можно запросто схлопотать выговор. Та же перспектива светит и в том случае, если шеф ТСК в приятельских отношениях с кем-либо из министерского начальства. Этот вариант представлялся весьма вероятным.

Альбер потащил Буасси в буфет и заказал пива. Народу набилось битком, негде было присесть. Сыщики стоя пили эльзасское пиво, держа в одной руке бутылку, в другой — стакан, и пытались маневрировать, чтобы их не слишком толкали. Ясно было, что с минуты на минуту появится кто-нибудь из знакомых.

Парк — дипломат спортивного мира, занятый поисками своей зажигалки, может, мадам Ростам или мадемуазель Нест — нью-орлеанская дева, но вероятнее всего — Реньяр, гроссмейстер и журналист, великий маг по части слухов и сплетен.

Однако появился Мартинэ, в сопровождении молодого человека с лицом тонким, но жестким. Сунув руки в карманы, телохранитель приближался мягкой, но выверенной в каждом движении походкой, какую Альбер столько раз с завистью наблюдал у лучших гимнастов. Спортивный пиджак молодого человека был застегнут на все пуговицы — вероятно, чтобы скрыть кобуру. Альбера кольнула неприятная мысль, что его собственное оружие осталось в кабинете Дюваля, но ведь не будешь разгуливать с пушкой на виду, если уж сбросил с себя куртку. Молодой человек посмотрел на него — без ехидцы, скорее с любопытством. Альбер понимал, что телохранитель сейчас прикидывает про себя: кто из них вышел бы победителем, столкнись они у входа в гостиницу. Об этом же думал и он сам и был рад, что они не повстречались у входа. Молодой человек не выглядел атлетом, но с мускулатурой у него было все в порядке. Видимо, он-то и принадлежал к числу «крутых парней», о которых упомянул Дюваль…

Затем молодой человек улыбнулся. Альбер ответил дружелюбной усмешкой, и оба коротко кивнули друг другу.

Мартинэ выглядел несколько издерганным.

— Еще десять дней, — сказал он.

— То есть?

— Надо продержаться еще десять дней. Закончится чемпионат, компьютеры увезут отсюда и запустят в серийное производство.

— Не бойтесь! Вы же видите, как вас стерегут.

Мартинэ с горечью усмехнулся.

— Надеюсь, что вы не перемените своего мнения и через две недели.

Шахматист выглядел неряшливо. Куда девались умопомрачительно пестрые штаны, которыми он собирался по вечерам обольщать девиц в дискотеках? Где элегантный темный костюм, в котором Мартинэ красовался в первые дни, когда «Ультимат» открыл свою серию побед? Сейчас на нем были вытянутые вельветовые брюки и пуловер с круглым воротом. Мартинэ сосредоточенно рылся в карманах. Окружающие с любопытством пялились на него, однако поспешно отводили глаза в сторону, наткнувшись на холодный, настороженный взгляд телохранителя.

— Вот то что вы просили! — Отыскав наконец фотографию, он протянул ее Альберу. На цветном рекламном снимке с надписью на четырех языках был изображен столик на изящно выгнутых ножках с мозаичной шахматной доской в центре и ящичками для фигур в боковой части. Изящная вещица очень напоминала антикварную мебель вековой давности. Чертежи на полях фотографии демонстрировали чудеса новейшей электронной аппаратуры, вмонтированной в столик. Альбер одобрительно кивнул.

— Должно быть, дорогое удовольствие.

— Да уж не дешевое, — подтвердил Мартинэ. — Я и не располагал такими средствами. Фирма уступила мне по оптовой цене и в рассрочку.

— Вы были настолько близкими друзьями?

— Нет, — Мартинэ задумался. — Не сказал бы. Просто мы работали вместе. И в какой-то момент почувствовали, что дело пошло. Еще максимум год, и у нас будет все, что пожелаем. Будет непобедимый шахматный компьютер — плод наших трудов. Будет слава, будет богатство. Покупая эту баснословно дорогую игрушку, я знал, что через два года я смогу достать такую сумму из жилетного кармашка, — и этим я обязан Ростану. Меня переполняло предвкушение успеха.

— Да, большие затраты имеют смысл, если они впоследствии окупаются.

— Хотите взглянуть, на что способен подобный автомат?

Альбер утвердительно кивнул, и они повернули к вестибюлю. Телохранитель сделал чуть заметный знак мужчине, стоявшему в другом углу зала. Пришлось обождать, пока тот появится снова и в свой черед сделает знак, что можно идти. Лелак машинально пытался прикинуть, сколько всего телохранителей дежурит в зале и где они расставлены. К примеру, пожелай он убить Мартинэ, сумел бы? Да, вне всяких сомнений, сумел бы. Но ведь он более десяти лет занимается убийствами. Эта мысль не утешила его. Что, если противник прибегнет к услугам профессионального наемного убийцы?

Пробившись сквозь оживленную толпу людей, они подошли к стенду фирмы «Компьютой». Вверху на светящемся табло перечислялись победы «Ультимата»; список побежденных все увеличивался и результат каждого матча по-прежнему был один и тот же: пять — ноль. Мартинэ подвел Альбера к плоскому, изящно оформленному автомату.

— Это Р-43. До «Ультимата» он считался лучшим нашим компьютером.

— Действительно красиво, — сказал Альбер. — По-моему, удачная была идея — оформить автомат наподобие чемоданчика.

Мартинэ, шокированный, уставился на него, а Буасси не знал, куда деваться со стыда. Такие профаны только подрывают авторитет полиции!

— Я имел в виду его игровые способности, — наконец обрел дар речи Мартинэ и, включив автомат, подтолкнул к нему Альбера. — Начинайте, ваш ход!

Альбер сделал ход. Хорошо еще, что он успел с утра заглянуть в шахматный учебник. Он разыграл ферзевый гамбит, поскольку ему понравилось само название. «Староиндийская партия» звучало еще лучше, но до этого места в учебнике он не дошел. Судя по всему, Р-43 тоже ознакомился с этим пособием, потому что ответил в точности так, как было рекомендовано в тексте. Альбер сделал очередной ход и почувствовал, что Мартинэ смотрит на него не без удивления и даже с некоторым пиететом. Ответный ход автомата был известен заранее. Все происходящее напоминало не умственный спорт, а ритуальный рыцарский турнир, где каждому отведена строго определенная роль.

В книге указывались всевозможные обходные маневры и побочные ходы с вариантами развития, вызывающими раздражение своей многочисленностью, но утром Альберу некогда было на них отвлекаться. По всей видимости, Р-43 был запрограммирован аналогичным образом, поскольку он тоже не намерен был отклоняться от основных ходов. Все шло как по маслу. Альбер не раздумывая сделал ход, и на доске действительно возникла позиция, предсказанная автором пособия. Согласно замечанию эксперта, у белых имеется некоторое позиционное преимущество. Сейчас следовало бы прекратить игру. Альбер играл белыми, и у его позиции действительно было некоторое преимущество. Что делать дальше — он понятия не имел. До сих пор он разыгрывал дебют. Он наугад двинул крайнюю пешку и услышал, как Мартинэ досадливо крякнул, но ему было наплевать. Автомат по-прежнему развивал атаку в центре. «Конечно, ведь главное — захватить центр», — осенило Альбера, он тоже сделал ход конем. Автомат взял коня. Альбер нанес ответный удар и завладел пешкой. Он сделал еще четыре хода, когда Мартинэ похлопал его по плечу.

— Уважающий себя шахматист в таких случаях сдается.

— Почему? — Он с искренним удивлением уставился на доску, где было еще полно фигур.

— Потому что шансы ваши равны нулю, если, конечно, противник где-нибудь не прозевает, но в случае с компьютером такое предположение не допустимо. Вот, смотрите! Если, например, ферзь идет с4, то… — и он принялся объяснять, точно фокусник с молниеносной быстротой передвигая фигуры. — Тогда вам остается ход сюда, автомат отвечает вот так, вы — сюда, автомат — сюда, и готово дело: мат. Ну а если бы вы сделали ход b4, у вас открывается слон; если же вы убираете слона, то получаете шах ладьей, а в результате все равно проигрыш. Понятно?

— Нет! — Альбер вскинул руку, вынуждая Мартинэ помолчать. — Верю, что вы правы, но, просчитай я все это наперед, я бы и не попал в критическую ситуацию, не правда ли?

Мартинэ пожал плечами.

— Поначалу вы играли вполне прилично, а затем стали делать какие-то дикие ходы.

— В шахматах я профан, зато убежден, что человек никогда не должен сдаваться без боя. И до сих пор во всех видах спорта я сталкивался с одним и тем же принципом: безвыходных положений не бывает. При ином подходе лучше и не пытайся мериться силой с противником — проигрыш заранее обеспечен.

— Сразу видно, что шахматами вы не занимались. Шахматист взвешивает все шансы за и против и в зависимости от этого принимает решение. Мы привыкли полагаться не на чудеса, не на геройство или удачу, а только на свои знания. Если мне грозит проигрыш и нет реальных шансов свести хотя бы к ничьей, то продолжать игру было бы попросту бестактно. К чему отнимать у противника время? Этот принцип распространяется и на турнирные партии, но, пожалуй, в еще большей степени на любительские, когда играешь лишь развлечения или практики ради. Какой смысл вынуждать противника попусту терять время, если вместо безнадежно проигранной партии можно начать новую.

— Да, логика в ваших рассуждениях есть, но звучат они так холодно!

— Шахматная игра, как таковая, вся подчинена холодной логике. Если вы вдруг увидите шахматистов, передвигающих фигуры, хотя у одного из игроков явно выигрышная ситуация, то знайте — перед вами дилетанты. Профессионал всегда чувствует, когда пора сдаваться.

«Нелишне знать», — подумал Альбер. Еще один штрих к психологии шахматиста, которую, по словам прекрасной Марианны, ему необходимо постичь, если он намерен поймать убийцу. К тому же принцип этот не лишен смысла. Альберу вспомнились затяжные допросы, когда убийца, казалось, окончательно приперт к стенке неопровержимыми уликами. На одежде его обнаружена кровь жертвы, есть свидетели их ссоры с убитым, на ноже найдены отпечатки пальцев подозреваемого, а этот кретин по-прежнему тупо отпирается в отличие от профессионала, который в таких случаях просит закурить и выкладывает все начистоту. Стоит ли тянуть время? Стоит ли злоупотреблять хотя бы крупицей снисхождения полицейских?

— Начальные ходы я знал, — пояснил Альбер.

— Да, вы разыграли дебют вполне грамотно, — свысока бросил Мартинэ.

— А если бы я так же заучил и дальнейшие ходы?

— Не исключено, что вы выиграли бы.

— Значит, чем больше ходов удастся заучить, тем лучше шахматист?

— Ну как вам сказать… — Мартинэ явно находился в затруднении… — В конце концов, ведь это вам самому предстоит избрать стратегию, то есть решить, какой дебют предпочесть, где отклониться от основной линии развития, как организовать игру в центре, избрать ли вам закрытую позицию или атаку…

— Но в принципе, чем больше ходов я заучу, тем лучше я и играю, так ведь?

— Да, но…

Альбер похлопал Мартинэ по плечу, как в детстве поступая с ним самим отец, желая охладить ребяческий пыл.

— По-моему, вы вовремя изобрели свой компьютер.

Мартинэ промолчал, нажимая какие-то кнопки автомата. И вдруг внутри Р-43 что-то заурчало, изрыгая из недр машины длинную бумажную ленту, как из кассового аппарата в магазине.

— Вот ваша партия, прошу! Если пожелаете снова начать игру с того места, где вы ее загубили, вам нужно лишь нажать вот эти кнопки. Автомат запомнил позицию, и вам остается лишь расставить фигуры.

— Ясно. — У Альбера не было ни малейшей охоты начинать игру заново.

— А вот это программа по решению шахматных задач.

— Страстное увлечение Ростана…

— Да. Но он не пользовался этой программой, поскольку стремился дойти до разгадки своим умом.

— Я вообще не понимаю, для чего она, эта программа, — задумчиво проговорил Альбер. — Играть вместо живого партнера с автоматом — еще куда ни шло. Но чтобы задачи вместо тебя решала машина… По-моему, это ни в какие ворота не лезет.

Мартинэ тоже призадумался.

— Ну а можете вы понять человека, который покупает часы с противоударным и водонепроницаемым механизмом, притом что лишний раз под краном руки не вымоет? Одно ясно: потребность в такой программе существовала.

Альбер не стал спорить. Эта сторона дела его меньше интересовала.

— А откуда ваш приятель Ростан брал задачи?

— Из газеты. Там каждую неделю печатают целую подборку, и Даниэль не пропускал ни одной.

— Значит, вероятно предположить, что взрыв застал его за этим занятием?

— Почти наверняка. Либо он решал предложенную газетой задачу, либо сам составлял новую. Ростан считался довольно известным шахматным композитором.

— Какую газету он выписывал?

— «Ля ви д эшек». И время от времени, но не регулярно, он покупал какую-то русскую шахматную газету.

Итак, во вторник после обеда Ростан, по обыкновению, уселся в кресло возле вмонтированного в столик красного дерева автомата Р-43 и занялся решением задачи из шахматной газеты. Затем автомат, куда взрывчатки было заложено вдвое больше необходимого, взорвался.

Отчего? Альбер попытался ответить на этот вопрос. Когда была заложена взрывчатка — эту пластинку сыщики уже прокрутили, причем безуспешно. Получалось, что, кроме супругов Корню, в последние недели некому было спрятать заряд в шахматный столик. Никто из посторонних не оставался там надолго в отсутствие хозяина.

Это могли сделать супруги Корню или кто-то другой, гораздо раньше — несколько месяцев или год назад. Пластику ведь ничего не делается. Его выгодное качество как раз в том и заключается, что пластик можно сколько угодно трясти, швырять, бросать. Взрывается он лишь в тот момент, когда приводят в действие детонатор.

На этот счет тоже существует техническое объяснение. Вместе с взрывчаткой в шахматный столик мог быть поставлен часовой механизм, который ровно через год, в три часа пополудни включил детонатор. Эксперт полиции с пеной у рта отстаивал эту версию, однако Альбер был от нее не в восторге. Возможно, с технической стороны это не проблема, а вот с точки зрения психологии здесь явно неувязка. Где вы найдете остряка, который подкладывает бомбу, не зная заранее, где и при каких условиях она взорвется. Разве можно быть уверенным, что в течение года Ростан не продаст столик, не снесет его в подвал, или, например, не угодит в больницу или не уедет из города к моменту взрыва? Нет, преступник, не пожалевший ста граммов пластика, хотел действовать наверняка.

У Альбера возникла одна идея, но нужно было ее проверить. Он распрощался с Мартинэ, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Буасси забавлялся с Р-43: расставил фигуры и крутил ручку переключателя.

— Для вас будет трудновато, — покосился на него Мартинэ. — На этой ступени автомат играет в силе мастера.

— Ничего страшного, — самоуверенно парировал Буасси.

Альбер оставил их и прошел в зал. Сенсация уже улеглась, и никто не обращал на него внимания, пока он, не спеша, прохаживался вдоль рядов между столиками играющих. В зале царила тишина, внимание зрителей было приковано к шахматным доскам. Возможно, «Ультимат» и способен побить всех и каждого, возможно, профессиональным шахматистам и придет конец, однако пока что это никак не сказалось на участниках турнира. Им хотелось одержать победу в борьбе живых умов: человек против человека. Альбер просмотрел позиции на нескольких досках, но ферзевого гамбита не обнаружил. Тогда он стал изучать лица шахматистов. Господи, до чего же посредственные физиономий! Иной похож на продавца из магазина готовой одежды, другого можно бы принять за преуспевающего архитектора. А попадались среди них и такие субъекты, кому хотелось сразу же сунуть пару франков, чтобы бедняга смог добраться на метро до ближайшей психушки. И эти люди все до единого сумели заучить на память тысячи ходов и тысячи вариантов к основным ходам, научились взвешивать шансы, прежде чем принять то или иное решение, научились составлять стратегические планы, дабы одержать верх над противником? И когда умер несчастный Марсо, оказалось, что ни один из них ничего не заметил. Никто не шел в тот момент по коридору, никто не отлучался из зала. Здесь сидят сплошь честные, порядочные, безвинно заподозренные люди.

Ни в чем другом Альбер не был так уверен, как в том, что здесь, среди этих людей, находится убийца, подложивший пластик в шахматный столик Ростана и яд в стакан Марсо.

Альбер прошел в дальний конец, зала, где играли женщины. Задерживаясь для отвода глаз у некоторых столиков, он украдкой озирался по сторонам. Как в отрочестве, когда стеснялся открыто пялиться на женщин. Марианну он узнал по прическе — по девчоночьей косичке. Девушка сидела к нему спиной, наклонившись на стуле вперед. Ее противница — белокурая женщина с вытянутой, лошадиной физиономией, скрестив руки на груди, с довольным видом смотрела на доску. Марианна протянула руку, но тотчас отдернула, не коснувшись фигуры. Она даже тряхнула головой в сердцах — чуть было не угораздило совершить глупость, — и косичка ее задорно колыхнулась в такт…

— Добрый день, господин инспектор.

Поначалу до Альбера, не дошло, что обращаются к нему. Он улыбнулся, представив себе, как отреагировала бы девушка, подойди он к ней сзади и дерни ее за косу.

— Господин инспектор! — Перед ним стоял адвокатишка, отправленный на пенсию редактор шахматной газеты — именно тот человек, какой был нужен Альберу. — Я смотрю, вы на нее положили глаз, — одобрительно кивнул он сыщику.

— Я на кого?! — Альбер давно уже не чувствовал себя таким смущенным.

— На Жукову, советскую шахматистку. Она — двукратная чемпионка мира. Жаль Марианну, у девочки мало шансов против нее. — Реньяр взглянул на доску. — Хоть сейчас сдавайся.

Альбер посмотрел на Марианну — та переставила фигуру и что-то черкнула на листке бумаги. Вся ее миниатюрная фигурка излучала упорство и какую-то скрытую внутреннюю энергию. Она по-прежнему напоминала статуэтку из слоновой кости, которую — парадоксальным образом — словно бы отштамповали из гуттаперчи.

— Почему же она не сдается?

— Марианна? Да ни за что! — сказал Реньяр. — Эта будет играть, пока есть хоть капля надежды. При этом ненавидит партнершу и молит бога, чтобы ту хватил удар прямо здесь же, за доской.

— Очаровательная привычка, — заметил Альбер.

— Я был ее тренером, — с гордостью сообщил Реньяр.

— А брата ее тоже вы тренировали?

— Какое-то время — да. В ту пору я вел детскую секцию, — рассеянно пояснил Реньяр, внимание его явно переключилось на другой объект.

Лелак проследил за его взглядом и увидел мадам Ростан. Она шла по залу в сопровождении смазливого молодого человека, облаченного в бордовый костюм, ботинки того же цвета — лишь оттенком потемнее — и тонкий свитер с высоким воротом в тон ботинок. Волнистые черные волосы и пухлые губы делали его вульгарным ровно в такой степени, чтобы каждая вторая женщина оборачивалась ему вслед.

— Это якобы ее телохранитель, — хихикнул Реньяр. У Альбера готов был сорваться с языка язвительный каламбур, но он вовремя удержался. Настолько-то он изучил Реньяра, чтобы понимать: завтра же его острота пойдет гулять по всему Парижу.

— Что касается смерти Ростана… — начал Альбер медленно и очень тихо, — только пусть это останется между нами…

Реньяр — словно брал уроки пантомимы или обучался пластике движений в каком-нибудь модном салоне, где с начинающими актерами ставят этюды, — корпусом повернулся к Альберу, голову склонил набок, чтобы не сводить с него по-собачьи преданных и восторженных глаз, а дабы показать, что он — весь внимание, подставил ухо. Он даже чуть склонился к собеседнику, но не фамильярно, а как бы давая понять, что уж ему-то можно довериться.

— Я почти уверен, что, когда произошел взрыв, Ростан решал одну из задач, напечатанных в «Ля ви д эшек», — шепотом сказал Альбер. — Помните тот номер?

— Когда бишь это было? — Реньяр с готовностью стал припоминать. — Ах да, конечно помню! В том номере был помещен мой репортаж, как отель «Чемпион» готовится к проведению турнира.

— А какие задачи там были помещены?

— Этого не помню, — с сожалением признался Реньяр. — Но если вас интересует, я могу посмотреть.

— Интересует, — кивнул Альбер, затем, снова понизив голос, добавил: — Пока не могу посвятить вас во все подробности, но, не исключено, это очень важная деталь. Ясно?

— Ясно. — Глаза Реньяра вспыхнули радостью. Он уже готов был сорваться с места и бежать на поиски шахматной газеты с помещенными там задачами, а попутно раззвонить всем и каждому ту пустяшную новость, что удалось узнать от полицейского, но Альбер удержал его.

— Э-э… возможно, мой вопрос покажется вам наивным, но я хотел бы выяснить…

— Да? — Реньяр вновь склонился к нему, навострив ухо, но на сей раз держался чуть увереннее.

— Существуют ли такие шахматные позиции, которые не могут возникнуть в ходе развития партии?

— В игре может возникнуть все, что угодно, — назидательным тоном проговорил Реньяр. — В чем и заключается прелесть шахмат. Число возможных комбинаций по сути бесконечно. Судите сами: на доске — шестьдесят четыре клетки, у каждого игрока шестнадцать активных фигур, а ходы иногда умудряются делать настолько нелепые, что одному богу известно, какая сложится позиция.

Альбер прервал его.

— Я имею в виду следующее: способны ли вы придумать позицию настолько невероятную, что она не могла бы получиться случайно?

— По ходу игры?

— Нет, просто так. Могли бы вы расставить фигуры в такой позиции, какая заведомо не может возникнуть по ходу партии? Но, скажем, вероятна, как исходная позиция для шахматной задачи. Сумели бы вы?

— Конечно, — с уверенностью заявил Реньяр. — Невелика премудрость. Выставлю четыре ферзя, что теоретически допустимо, но на практике почти никогда не бывает. Или поставлю задачу, при которой черные получают мат, вынужденные одну за другой отдавать свои фигуры. Да мало ли разных вариантов. Шахматные задачи в большинстве своем именно таковы.

— Тогда будьте любезны проверить, не такого ли рода задачу решал перед смертью Ростан.

— Если задачу он взял из той газеты…

— Предположим, что так.

— Думаете, что…? — попытался разговорить его Реньяр. Альбер, еще будучи начинающим сыщиком, усвоил, что в таких случаях каждый второй человек выкладывает даже то, о чем вовсе не собирался говорить. Надо только, чтобы в твоем вопросе звучало как можно больше наивного удивления.

— Да, знаете ли, вполне вероятно, — печально согласился Альбер и даже покачал головой. Оба подозрительно уставились друг на друга, у каждого непроизвольно мелькнула мысль: а вдруг да собеседник вкладывал в свои слова какой-то особый смысл?

В зале появился Буасси. Остановившись у входа, он огляделся по сторонам, явно разыскивая коллегу. Альбер махнул ему рукой. Буасси не заметил знака и пошел между рядами столиков в намерении прочесать зал. Альбер шикнул, привлекая внимание окружающих, и Реньяр поспешно ретировался. Тут уж и Буасси заметил коллегу.

Он направился к Лелаку торопливой походкой и с тем многозначительным выражением лица, которое, как показывал опыт, не предвещало ничего хорошего. Неужели еще одно убийство? Альбер быстро окинул взглядом шахматистов, чтобы определить кого из лиц, причастных к делу, не хватает в зале. Либо же им с Буасси уже грозит нахлобучка за то, что они силой ворвались в гостиницу? Нет, вряд ли так быстро слух дошел до начальства. Буасси наклонился к нему и шепнул на ухо:

— Звонил шеф. Взяли Фонтэна.

Взгляд Альбера остановился на Марианне. Девушка обернулась — ее соперница обдумывала очередной ход, и их глаза встретились.

— Нам предоставлена возможность обыскать квартиру, поскольку мы расследуем смежное дело, — продолжал шептать Буасси.

Марианна робко улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

— Субчика буквально изрешетили пулями.

Девушка напряженно следила за ними. Лицо ее застыло, лишь глаза от волнения словно бы еще увеличились. Нелегким усилием воли Альбер заставил себя отвести взгляд.

— Кто его брал? — повернулся он к Буасси.

— Группа по борьбе с терроризмом.

— Ясно. — Боевиков этой группы каждый полицейский слегка презирал, в какой-то степени завидуя им, и в то же время отчасти гордясь ими. В глазах обычных полицейских они воплощали собою мужество и постоянную готовность к действиям, а по мнению сотрудников Корентэна — еще и тупость. — Каким образом на него вышли?

— Кто-то настучал.

Альбер задумался. Пока еще ему не все было ясно, и тем не менее картина вроде бы начинала вырисовываться. Сейчас он впервые почувствовал, что ему под силу решить эту задачу.

— Ну что ж, пошли.

Он снова посмотрел на сестру Фонтэна. Девушка по-прежнему следила за ним с тревогой, с которой, должно быть, свыклась с тех пор, как за братом ее начала охотиться полиция многих стран мира. Вот уж поистине кошмарная жизнь: изо дня в день слушать последние известия и открывать газеты в страхе, что сообщение о ее брате стало сенсацией дня. Увидеть перед домом полицейскую машину и почувствовать, как сжимается сердце: неужели его схватили или же речь идет всего лишь об очередном обыске?

Медленно, против собственной воли он приблизился к ее столику. Марианна встретила его стоя.

— Случилась беда? — Она говорила тихим, прерывающимся от волнения голосом, и тревога сделала ее еще более прекрасной.

Альбер утвердительно кивнул. Девушка повернулась к своей противнице.

— Сдаюсь, — сказала она, протягивая руку. Подписала какой-то листок и вскинула глаза на Альбера. — Можем идти.

Альбер не хотел брать ее с собой. Корентэн снимет с него голову и будет прав. Сестре террориста абсолютно нечего делать в квартире, где командос расправились с ее братом. Даже самим сыщикам-то вряд ли работа найдется. Наверняка это одна из многих запасных квартир, где Фонтэну были подготовлены фальшивый паспорт и прочие документы, а также скудный гардероб в соответствии с его новой ролью. А может и вовсе это была попросту надежная берлога с запасом консервов, где можно было выждать с недельку, пока уляжется шумиха.

И все же он должен был взять ее. Буасси, который раньше ушел к машине, одарил его удивленным взглядом, однако не сказал ни слова, лишь распахнул перед ними заднюю дверцу.

Буасси наверняка знал адрес, так как вел машину с привычной уверенностью. Включил фары и почти безостановочно давил на клаксон. Марианна сидела, сжавшись в комок и уставясь взглядом перед собой.

— Его убили? — произнесла она так тихо, что Альбер скорее угадал, нежели расслышал ее слова.

— Да, — нехотя кивнул он. Девушка еще больше замкнулась в себе, и Лелак чувствовал, что должен ей хоть что-то сказать. Не мог же он допустить, чтобы она принимала его за убийцу брата. А она наверняка именно так и считала: Фонтэна убили полицейские. Убил, кому посчастливилось, и на месте этого счастливчика мог бы оказаться и Альбер, ведь он тоже стрелял в ее брата, даже по телевидению показывали.

Но все обстояло не так. Подыскивая аргументы в свою защиту, Альбер все более утверждался в мысли, что действительно дело обстояло не так.

— По-моему, вашего брата убил тот же самый человек, который расправился с Ростаном и с вашим женихом.

Марианна прислушалась к его словам. Взгляд ее по-прежнему был устремлен в пространство, лицо неподвижно застыло, но чувствовалось, что смысл сказанного дошел до нее.

— С той только разницей, что против Ростана он использовал пластиковую бомбу, против Марсо — яд, а вашего брата убрал с помощью группы по борьбе с терроризмом.

— Не могли бы вы отвезти меня домой? Хочу, чтобы мать узнала от меня, а не из последних известий по радио.

— Да, — решительно заявил Альбер и бросил на Буасси устрашающий взгляд. Тот молча пожал плечами, и машина, взвизгнув покрышками, развернулась на месте прямо посреди дороги. Одни водители принялись отчаянно сигналить, другие — в страхе надавили на тормоза, когда полицейский автомобиль скользнул в узкую щель между автобусом и такси, но уже в следующее мгновение Буасси, вырвавшись на свободу, помчал в обратном направлении. Головокружительный аттракцион был проделан виртуозно, и Альберу на какую-то долю секунды вспомнилась так и не проработанная им книга Тони Пикколи. Но действительно лишь на долю секунды: все его мысли были поглощены Марианной Фонтэн. Загадочная статуэтка из слоновой кости, извлеченная со дна южных морей… Нет, уж скорее она похожа на сокровище ацтеков, приносящее несчастье и смерть своему обладателю. Сейчас это сокровище попало ему в руки, а он не знает, что с ним делать.

Они сидели молча, и Альбер скрестил руки, чтобы удержаться и не обнять эту маленькую, печальную фигурку. Но вот Марианна вскинула на него глаза, и он без слов взял ее за руку. Теплая, маленькая ладонь — вдвое меньше его собственной… Так они и сидели рядом, рука в руке, и Альбер надеялся, что ехать придется долго-долго.

Но Буасси превзошел самого себя. Даже Альбер, знакомый с ним не первый год, не рассчитывал увидеть подобное. Они мчались по бурлящему, забитому машинами городу, словно бы на улицах его вообще не было никакого движения и перед ними простиралась вдаль пустынная автострада. Ревел мотор, с трудом перенося резкие переключения скоростей, но машина шла равномерно: водитель выполнял все свои безумные трюки с таким расчетом, чтобы не ощущалось ни малейших толчков.

Выходит, адрес ему известен, одобрительно подумал Лелак. На редкость предусмотрительны его коллеги! За стеклом промелькнуло здание Оперы, и машина свернула в боковую улочку направо. Хороший район, Фонтэнов, видимо, не причислишь к беднякам.

— Будьте любезны, остановитесь здесь, — сказала девушка, словно ехала в такси. Буасси затормозил посреди улицы, вмиг перекрыв движение.

— Я еще наведаюсь к вам, — сказал Альбер, надеясь, что слова его не прозвучат угрозой.

— Вы ведь поймаете убийцу, правда? — спросила Марианна и, прежде чем Альбер успел неуверенно кивнуть, вылезла из машины.

Не дожидаясь, пока девушка войдет в подъезд, Буасси, как только за ней захлопнулась дверца, дал газ.

— Надо поторапливаться! — сказал он. — Тело могут увезти с минуты на минуту.

— Ну и что? — с гримасой отвращения возразил Альбер. — Давно трупов не видел?

Последнее убежище Фонтэна находилось на проспекте Клебера, неподалеку от площади Звезды и не имело ничего общего с «берлогой», снабженной запасом консервов и надувным матрацем, где можно перекантоваться несколько дней. Двухкомнатная квартира радовала глаз изысканной обстановкой: на стенах фотографии несуществующих бабушек и дедушек, в шкафу — гардероб солидного служащего, на полках — книги. Энциклопедия Ларусса, модные романы и никакой политики.

Лицо Фонтэна обрамляла тщательно ухоженная бородка; такую растительность стригут, как в эпоху барокко подстригали кустарники в садах. Больше, пожалуй, в лице террориста и нельзя было ничего рассмотреть. Одна пуля впилась ему в подбородок, другая задела шею, разорвав артерию, остальные прошили тело в самых разных местах. Анонимный информатор знал, что делал. При обычной, рутинной проверке Фонтэн проскочил бы, не вызвав ни малейшего подозрения. Если же неизвестный осведомитель оповестил бы отдел по расследованию убийств, сыщики первым делом окружили бы дом, затем позвонили бы в квартиру, и дверь им открыл бы внушительного вида чиновник с аккуратно подстриженной бородкой и искусно изготовленным паспортом на имя Паскаля Пети. Такому и в голову не придет вступать в перестрелку. Полицейским не составило бы труда надеть на него наручники. Фонтэн, разумеется, придерживался бы взятой на себя роли: добропорядочней гражданин протестует против нарушения своих прав и требует адвоката. Полицейские, не выходя из рамок вежливости, сломя голову помчались бы в центральную картотеку сверять отпечатки пальцев.

Да, именно так и обстояло бы дело, если бы сигнал получили у них в отделе. Парни из группы по борьбе с терроризмом прошли другую выучку. Они первым делом посадили снайперов в доме напротив того, где скрывался Фонтэн. Затем, по-прежнему не привлекая внимания, заняли подъезд. Взобрались на крышу, а улица внизу жила своей обычной жизнью. Никаких тебе баррикад, оцеплений, повальных проверок документов. Затем боевики с крыши спустились к окну Фонтэна. Если кто-то и увидел бы их в этот момент, подумал бы, что это мойщики окон.

Затем боевики, выбив стекло, ворвались в квартиру — в темных комбинезонах, в касках и пуленепробиваемых жилетах, с легкими короткоствольными автоматами наизготовку. Если бы Фонтэн в этот момент находился в комнате и поднял руки, ему, пожалуй, удалось бы уцелеть. Если бы он затаился на кухне и не оказал сопротивления при аресте, исход тоже мог бы быть благоприятным. Но террорист был вылеплен из другого теста. Услыхав звон бьющегося оконного стекла, он выхватил пистолет. В тот же миг боевики выломали входную дверь и перестраховки ради прошили прихожую несколькими очередями. Фонтэн успел сделать всего лишь один выстрел, прежде чем его скосило пулями.

Да, парни из группы по борьбе с терроризмом привыкли работать быстро и эффективно. В особенности, если им адрес преподносят на тарелочке.

В квартире было полно людей: Шарль, Корентэн и еще добрый десяток полицейских, которых Альбер прежде и в глаза не видел, зато на первый же взгляд определил, что это свой брат — сыщики. Здесь же были дактилоскописты, фотографы, техники, фиксирующие следы, словом, обычная бригада, словно бы и не было известно, кто убил валяющегося на пороге кухни мужчину. Правда, если повезет, то, может, удастся установить, кто захаживал к террористу — беседовать по вечерам или снабжать едой. Если сюда наведывались родственники или знакомые Фонтэна, их можно будет привлечь к суду за соучастие. Нелишне проверить также, не появлялся ли здесь кто-либо из разыскиваемых террористов или уголовников. Несколько полицейских занялись осмотром вещей. В шкафу — пара костюмов, рубашки, свитера. В ящике письменного стола — лишь почтовые открытки вместо привычной груды бумаг, которая невольно накапливается за годы у любого человека: гарантийные обязательства, чеки, договора, письма. В бумажнике убитого — фальшивый паспорт и поддельное удостоверение личности, фальшивые водительские права и несколько тысяч франков. На столе — шахматная доска с расставленными фигурами. Альбер склонился над доской. Комбинация фигур была странной и необычайно сложной: почти вся армада черных сгрудилась вокруг белого короля, которого один ход отделял от мата. У белых, правда, было всего лишь две пешки, зато стоило им сделать ход одной из них, и черный король получает мат.

— Ключ к раскрытию убийства? — ехидно подковырнул его Шарль.

— Как знать, — лениво процедил Альбер. — Пожалуй, не мешает посмотреть тут повнимательнее.

Он долго и тщательно рылся на книжных полках, извлек из кухонного шкафа консервы и снова сложил их на место, выжидая, пока Корентэн раздаст указания и отправит сыщиков опрашивать жильцов. Альбер взглянул на часы — ровно пять, его рабочее время кончилось. Корентэн насмешливо следил за ним.

— Торопишься куда-то?

— Марта ждет… — Альбер и сам чувствовал слабость этого аргумента. Каждого из них ждут дома близкие. А каково тем его коллегам, кому предстоит несколько часов допытываться у жильцов дома: «Давно поселился здесь Фонтэн? Не знаете, кто у него бывал? Может, видели, с кем он разговаривал?»

— Как подвигается дело об убийстве старухи?

— Я был на улице Афин. Разговаривал с соседкой…

— Подробности меня не интересуют. Когда ты доставишь убийцу?

— Завтра, шеф. Обещаю!

Корентэн искоса смерил его долгим испытующим взглядом, который сам же он очень хорошо изображал, будучи в настроении. Мало кто решался разыгрывать комиссара, но с Альбером никогда нельзя быть уверенным.

— А что с другим твоим делом? Этот взорванный шахматист.

— Математик, — поправил его Альбер и тотчас пожалел об этом. Корентэну сейчас явно не до шуток. Ведь Фонтэна должны были взять они.

— У тебя есть определенная версия или ты просто так околачиваешься среди шахматистов?

— Есть одна версия.

— И когда я увижу результаты?

— Пожалуй… завтра.

Снова этот недоверчивый взгляд искоса и тяжелый вздох. Даже Лелак вряд ли решится дважды оставить его в дураках.

— Ладно. Тогда можешь отправляться домой… — Однако фраза повисла неоконченной, словно бы шеф хотел еще что-то сказать. Альбер терпеливо ждал. Одна-две минуты погоды не сделают. Главное, что не придется торчать здесь весь вечер.

— Это правда, что ты сказал Буасси? Будто бы Фонтэна выдал человек, который подложил взрывчатку математику и отравил шахматиста?

— По-моему, да.

Корентэн махнул рукой.

— Ну ладно, ступай.

Проходя мимо стола с шахматной доской, Альбер еще раз взглянул на расположение фигур. Затем вытащил помятый блокнот и начертил поле из шестидесяти четырех клеток. Пометил расстановку фигур, очень надеясь в душе, что его предположение подтвердится, иначе долго придется потом сносить замечания коллег по поводу чересчур богатой фантазии.

По пути домой Альбер заглянул в книжную лавку на улице Риволи. Купил пособие по решению шахматных задач и решил присмотреть что-нибудь и для Марты — она действительно заслуживает такого внимания. Выбор его пал на «Справочник для образцовой жены». Обложку украшала фотография мужчины с довольной ухмылкой от уха до уха, позади него красовалась женщина, облаченная в черную комбинацию и черные чулки, с блюдом аппетитнейшего жаркого в руках. Перед мужчиной на столике стояла рюмка абсента, на коленях он держал раскрытую газету. Можно ли доставить женщине, которая хочет быть образцовой женой, большую радость?

Как оказалось, можно. И Марта перечислила, чем именно: например, букетом цветов. Или возвращением с работы — хотя бы раз, в порядке исключения — не позже шести часов. Или билетами в театр. Ну а если уж ему захотелось подарить ей непременно книгу, лучше бы купил альбом голландских миниатюр. Альбер мысленно, делал пометки. В свой день рождения Марта получит альбом, букет цветов, билеты в театр, и все эти дары будут ей преподнесены не позднее шести часов. Всегда полезно знать, чем можно порадовать жену, уверяла американка, составившая пособие для образцовых мужей.

На ужин была говядина и салат. Марта извинилась, что, к сожалению, у нее нет подходящей к случаю черной комбинации, на что Альбер парировал, что удовольствовался бы горчицей, и супруги поссорились. Торопливо, с ожесточением жевали мясо, нехотя тыкали вилкой в салат. Альбер налил себе немного вина.

— Мало того, что на мне висят два нераскрытых убийства, так еще и ты норовишь уколоть побольнее!

Марта словно бы и не слышала его слов. Посыпала салат солью и принялась размешивать.

— Коллеги наушничают за моей спиной, жену хлебом не корми, только дай мужа попилить… — Альбер ласково погладил ее по щеке, чтобы показать: он вовсе не думает так всерьез.

— Кто наушничает?

— Буасси. Шеф задал мне вопрос… уточнял одно мое предположение, высказанное в присутствии Буасси.

— И это такая уж беда?

— Беда, не беда… я сам вправе решать, когда сочту нужным поделиться с комиссаром своими соображениями. Хорошо еще, он не все выболтал: мол, звонил тот же самый тип, кто подстроил убийства.

Марта, конечно же, понятия не имела об анонимном телефонном звонке, но смолчала. Когда-то давно один из поклонников внушил ей, что самая отвратительная в женщине черта — постоянно перебивать мужчину вопросами.

— Вздумай он рассказать, что мы подвезли девушку домой и что этим предположением я поделился именно с ней, тогда Корентэн мне голову свернет.

— Какую девушку? — Марта все же вставила вопрос тем подчеркнуто безразличным тоном, какого Альбер особенно боялся. У каждой привычки есть свои недостатки.

— Сестру убитого террориста. Надо было хоть как-то утешить бедняжку.

Он пожалел о своих словах в тот же миг, как они сорвались с языка. Насчет способов утешения у Марты были свои четкие представления. Полночи они ссорились, вторую половину ночи мирились. Альбер уснул незадолго до того, когда пора было вставать.

Глава восьмая

Альбера разбудил телефонный звонок. Вначале ему приснилось, будто бы звонит телефон и никто не снимает трубку, затем — уже на грани пробуждения — будто бы Марта на кухне и сейчас ответит на звонок, и лишь постепенно до его сознания дошло, что эту задачу предстоит выполнить ему самому. Он выждал еще немного в надежде, что человеку на другом конце провода расхочется беседовать с ним. Но не тут-то было. Телефон все надрывался, и у Альбера от этого неумолчного звона разболелась голова, сердце забилось учащеннее. В какой-то момент ему показалось, что если телефон прозвонит еще хоть раз, он, Альбер, спятит. Форменным образом сойдет с ума и начнет крушить все подряд. С диким воплем он вскочил с постели и в три скачка пересек комнату. Будучи суеверным, он не сомневался, что, не заставь он это чудовище замолчать, прежде чем оно взвоет снова — и грядущий день будет полон черных неудач.

Он схватил трубку в тот самый миг, когда должен был раздаться очередной проклятущий звонок. И телефон не упал и не разбился… может, и в самом деле ему удастся сегодня поймать убийцу Ростана?

— Алло! Это вы, господин инспектор…? — Голос Реньяра звучал приподнято, энергично, как у человека, отлично выспавшегося.

— Да, — сердито буркнул Альбер, проглотив нелестные замечания в адрес собеседника.

— Я звонил вам на службу, но коллега сказал, что я наверняка застану вас дома.

— Сколько сейчас времени?

— Десять часов. Ваш коллега предупредил, чтобы я звонил подольше, так как обычно вы с головой уходите в работу.

Альбер буркнул нечто невразумительное, и Реньяру вольно было истолковать это как знак согласия.

— Я подумал, моя информация может оказаться для вас полезной. Задачу-то я отыскал.

— И что же? — Лелак сделал несколько круговых движений головой, затем, прижав трубку к уху плечом, потянулся. Надо было поскорее проснуться, чтобы понять, о чем идет речь.

— В условии задачи дается такое размещение фигур, какое не может возникнуть по ходу партии, играй хоть тысячу лет подряд, не вставая. А это маловероятно… хи-хи… ведь пришлось бы время от времени заводить часы.

До Альбера по-прежнему не доходил смысл сказанного. «Тьфу, черт, что же я никак не проснусь!» — с досадой подумал он. Прижимая трубку к уху, он сел на пол и попытался коснуться лбом коленей. Не получилось.

— Алло, вы слушаете? Задача интересная и на редкость сложная. Здесь, можно сказать, объединены два типа задач.

— Вот как? — Альбер надеялся, что голос его в достаточной степени выражает, насколько не интересны ему в данный момент эти подробности. Но он либо переоценил выразительные способности своего голоса, либо недооценил желание Реньяра во что бы то ни стало поделиться новостью.

— С одной стороны, это задача-эмблема, то есть фигуры расставлены таким образом, что образуют определенный рисунок. В данном случае расстановка фигур напоминает эмблему мирового чемпионата. С другой стороны, это очень трудный, хотя и форсированный мат в несколько ходов, для игрока, предпочитающего стиль позиционной игры. Суть заключается в том, что к мату ведет только кружной путь с применением так называемых тихих ходов.

Эффект, которого не удавалось достичь никакими физическими упражнениями, произошел вмиг. Альбер почувствовал себя окончательно проснувшимся, бодрым и готовым действовать.

— Скажите, не возникает ли там позиция, когда у черных еще очень много фигур на доске, а у белых только две пешки, зато одною как раз и ставится мат?

— Да, таков финал. Господи, да вы просто гений! Неужели вы решили эту задачу, господин инспектор?

— Вроде того… — скромно ответил Альбер. — Не знаете, кто составитель задачи?

— Нет. Но могу узнать. Сегодня же забегу в редакцию.

— Благодарю. — Он хотел положить трубку, но чувствовал, что Реньяр порывается еще что-то сказать.

— Э-э… господин инспектор, вы ведь обещали снабдить меня информацией. Помните, мы говорили о статье, которую я собираюсь писать…

— Будет вам информация, как только сам что-нибудь узнаю…

— Можно подумать, вы до сих пор ничего не узнали! — перебил его Реньяр. — Скажите хотя бы, почему вы придаете такое важное значение этой шахматной задаче?

Альбер на мгновение задумался. Нет, вовсе не над тем, почему шахматная задача имеет ключевое значение — на этот счет у него почти не оставалось сомнений. Но вот стоит ли делиться своим открытием с Реньяром, он не знал. Старик действительно во многом ему помог и вполне заслужил толику материала для своей статьи. Беда лишь в одном: доверить ему секрет — все равно что вывесить объявление в холле гостиницы «Чемпион».

— Ждите меня в редакции после обеда, — сказал он. — И приготовьте бумагу и ручку. Если мои предположения подтвердятся, мне будет что рассказать.

На полный комплекс гимнастических упражнений времени уже не оставалось, поэтому Альбер сделал у стены стойку на руках, чтобы прогнать остатки сна, затем потренировал запястья и пятьдесят раз повторил отжимание из положения лежа. Едва он успел принять позу кобры, чтобы расслабить усталые брюшные мышцы, как вновь затрезвонил телефон. Плюхнувшись животом на колючий ковер, Альбер невольно чертыхнулся. Ну чтоб им оставить его в покое!

На сей раз звонил Бополе, сыщик из окружного участка. Счастливчик, приятель той восхитительной дамочки с улицы Афин. Альбер и сам собирался позвонить ему, как только покончит с зарядкой, примет душ и позавтракает.

— Я ждал вашего звонка… — сказал Бополе, скорее оправдываясь, нежели с укором. Альбер предпочел бы, чтоб тот держался заносчивее, тогда легче было бы проникнуться к нему антипатией.

— Видите ли, я… хм… занят работой.

— Знаю. Ваш коллега сказал, что вы захватили домой папки с делами.

— А он не предупредил, что нужно звонить настойчивее?

— Да, — сказал Бополе и рассмеялся. — Со мной тоже так. Стоит мне уткнуться в папку с делами, и тогда уж меня не добудишься.

Альбер счел за благо оставить скользкую тему.

— По вашему совету я беседовал с той мегерой.

Судя по всему, они найдут общий язык. Угадав в «мегере» почтенную мадам Дюбуа, Бополе поймет, что может говорить начистоту. В войне соседских кумушек с Клодин Потье он, Альбер, на стороне последней.

— И какое у вас сложилось мнение?

— Если верить свидетельнице, старуха сама истыкала себя ножом.

— Мадам Дюбуа сказала вам, что следила за входом в дом?

— Да. — Альбер с секунду помолчал. — Но вот вопрос: в какой степени можно положиться на ее наблюдательность? Как по-вашему, сколько мужчин посещали вашу приятельницу?

— Клодин? — переспросил Бополе безо всякой бравады. — Если не ошибаюсь, только я, ну и еще этот вечный жених. А почему вы спрашиваете?

Альбер колебался, сказать ли правду. Возможно, заденет сокровенные чувства коллеги.

— Видите ли мадам Дюбуа утверждает, что у мадмуазель бывает много разных мужчин.

Бополе рассмеялся, и Альбер продолжил уверенно:

— Самая разношерстная компания. По ее мнению, среди них и следует искать убийцу.

Полицейский не мог побороть смех.

— Знаю, знаю! Она и мне об этом твердила. Представляете, именно мне! — подчеркнуто произнес он, еще подразумевая какую-то несуразную шутку.

— Ну и что? — холодно парировал Альбер.

— Так ведь каждый раз это был я.

— Вы хотите сказать, что… — Альбер умолк, ошарашенный нелепостью ситуации.

— Знали бы вы, до чего вредный народ эти сплетницы, — пояснил Бополе. — Если бы я просто так, в открытую, навещал Клодин, то через неделю-другую уже всей округе стало бы известно, что к мадемуазель Потье повадился ходить сыщик. А ведь я человек семейный.

«Любопытно, откуда он звонит?» — подумал Альбер. — Уж наверняка не из полицейского участка.

— Так что я всякий раз слегка менял внешность. Нет, не подумайте, никаких накладных бород и усов или других подобных ухищрений. Я имею в виду мелкие трюки, какими все мы пользуемся, скажем, во время слежки.

Альбер прекрасно понимал, что Бополе имеет в виду. Вывернутая наизнанку куртка, нахлобученная на лоб шляпа, зажатый под мышкой сверток, измененная походка — только и всего. И тем не менее создается впечатление, будто каждый раз были разные мужчины. Один всегда таскает какие-то свертки, другой имеет привычку надвигать шляпу на глаза, третий ходит бесшумно, крадущейся походкой… ведь людям всегда запоминаются одна-две характерные черты. На языке профессионалов это называется маскировкой с изменением стиля. Представьте себе — говорил им когда-то преподаватель на курсах — театр, где небогато с декорациями. Выстави на авансцену два кресла в стиле рококо, освети их поярче софитами, и готово — перед вами изящная гостиная. Теперь задвиньте кресла вглубь сцены, направьте свет софитов на виселицу, и всем ясно, что это тюремный двор.

Значит, находчивый коллега, наведываясь к своей любовнице, постоянно меняет обличье. Но что хорошего находит в этом она сама?

— Клодин это очень забавляло. Пусть старые ведьмы лопнут от зависти, говорила она. Да и ей так было спокойнее. Если сплетня дойдет до жениха, он только посмеется. Разве можно поверить, будто Клодин — шлюха, к которой что ни день шляются разные клиенты? Но если пройдет слушок, что у его невесты завелся постоянный кавалер, к тому же и имя его известно… тут уж совсем другой расклад…

Альбера так и подмывало задать еще парочку вопросов, но он понимал, что они не имеют никакого отношения к делу. А коллега Бополе производил впечатление толкового парня и опытного полицейского, такой сразу сообразит, что к чему. Поэтому Альбер не стал расспрашивать, как тот познакомился с Клодин, с чего началась их дружба, перешедшая в столь необычную, пикантную связь. Может, так оно и к лучшему: пусть он не узнает подробностей этой странной житейской истории, зато сохранит ее в памяти, как волнующую, эротическую загадку. Когда Альбер положил трубку, мыслями его владела Клодин Потье. Знать бы хоть, как он выглядит, этот Бополе!

Третий телефонный звонок чуть запоздал. Он раздался в тот момент, когда Альбер, покончив с бритьем, умывался холодной водой. Он не спеша вытерся, плеснул в ладонь лосьона и, морщась от боли, растер лицо. Затем сполоснул руки и неторопливой, размеренной походкой, точно герои вестерна, направился к телефону.

— Не желаешь заткнуться? Ну погоди у меня! — Хищным движением схватив трубку, он грозно прорычал в микрофон: — Алло-о-о-у!

— Простите, не туда попал! — послышался испуганный возглас Шарля.

— Ах это ты? А я как раз собрался тебе звонить. Что это за бредовая идея ни свет ни заря насылать на меня всяких кретинов?!

Бришо расхохотался.

— Я думал, у них важная информация.

В действительности так оно и было.

— Черта с два! Просто им захотелось, чтобы я услышал их голос.

— Шеф интересовался тобой. Я сказал, будто бы ты в отделе социального обеспечения.

— Благослови тебя бог, ты — мой спаситель!

— Сотрудницу, с которой ты должен побеседовать, зовут Мари Монэ. До двенадцати она будет на месте.

— Мне не успеть.

— Изволь поторопиться. Буасси уже пять минут как выехал и, если не заскочит по пути выпить кофе, будет у тебя с минуты на минуту.

Дорога с набережной Орфевр до дома, где он жил, занимала добрых полчаса, но в случае с Буасси это ровным счетом ничего не значило. Коллеги свято верили в его водительское искусство и, скажи Буасси, будто машина летит по воздуху, когда он за рулем, те не усомнятся, да и с какой стати ему останавливаться у кафе, если известно, что Альбер непременно угостит кофе?

В этот момент раздался звонок у двери, и Шарль, прерывая разговор, расхохотался в трубку.

— Тоже, мне записные остряки, — пробурчал Альбер, когда Буасси ввалился в квартиру.

Отдел социального обеспечения помещался на площади Клиши, в переоборудованной квартире на четвертом этаже обычного жилого дома. По какой-то странной ассоциации это место напомнило Альберу полицейский участок. Явно не потому, что мебель здесь тоже была старой и обшарпанной, не потому, что стены коридоров тоже были выкрашены серой масляной краской и на стене висела утыканная цветными флажками карта района. Причина сходства таилась глубже — пожалуй, в неуловимой общности атмосферы, свойственной всем казенным учреждениям. Атмосферы равнодушия, исходящего от людей, привыкших много трудиться и мало получать за свой труд.

Возраст Мари Монэ не поддавался точному определению. В строгом, классического покроя костюме, с мягкими каштановыми волосами, уложенными в прическу а-ля Мирей Матье и с серьезным выражением лица она могла оказаться старообразного вида девицей лет двадцати двух. Но с таким же успехом могло выясниться, что это сорокалетняя женщина, которую пощадило время. Мари Монэ была почти миловидна — женский тип, особенно раздражавший Альбера. Если уж не уродилась красивой, то будь законченной дурнушкой, которая зато радует глаз своей приветливостью и доброжелательностью. Мадемуазель Монэ не радовала глаз, вовсе не будучи дурнушкой. Под костюмом угадывалась недурная фигура: округлые плечи, длинные и в меру полные ноги, изящные, узкие щиколотки. Не эталон секс-бомбы, но вполне приемлемо. Лицо тоже некрасивым не назовешь: правильные черты, приятный овал, умные карие глаза. Если быть объективным, Альбер вынужден был бы признать, что по основным параметрам эта женщина не уступает Клодин Потье, предмету его ревнивой зависти к Бополе. Но мадемуазель Монэ он бы ревновать не стал. Если Клодин вызывала неодолимое чувственное влечение, то здесь сталкиваешься с воплощенным чувством долга и сознанием собственной значимости.

Монэ провела полицейских в крошечный кабинет, где с трудом помещались поставленный наискосок письменный стол, шкаф для бумаг и два стула для посетителей. Усевшись за стол, она принялась машинально вертеть в руках цветную шариковую ручку. Точно так же машинально на лице ее обозначилось выражение расположенности к собеседнику и даже взгляд изображал сочувственное понимание. У Альбера в детстве была примерно такого типа учительница, и от этого воспоминания Мари Монэ сделалась еще антипатичнее. Женщины подобного рода носят маску доброты и сострадания, как средневековые рыцари — фамильный герб. Мастерицы губить свою личную жизнь, они с какой-то горделивой мазохистской радостью даже в этом находят подтверждение собственного духовного превосходства. Они упиваются жалостью окружающих, отчего их показная доброта становится еще отвратительнее.

— Что я могу сделать для вас, господа? — поинтересовалась мадемуазель Монэ. Голос у нее был негромкий, но приятного тембра, она четко артикулировала слова и правильно строила фразы.

Буасси бросил на Альбера многозначительный взгляд.

«Для меня — ничего», — выразительно читалось на его физиономии. Пришлось Альберу брать инициативу в свои руки. Он не мог побороть антипатию к этой женщине и в то же время мучился угрызениями совести. Ведь как ни поверни, а именно Мари Монэ навещает больных старух, ухаживает за ними, покупает им съестное. Тоже, должно быть, работенка не из приятных! Эта женщина так же, как и сыщики из отдела по расследованию убийств, изо дня в день сталкивается с человеческим горем и низменными сторонами жизни. С одинокими, заброшенными людьми, с нищетой, с погибшими надеждами. Альбер постарался держаться с нею учтивее.

— Нельзя ли уточнить, в котором часу вы заходили к мадам Вуатье?

— Около десяти утра. — Монэ сидела, строго выпрямив спину, и выжидательно смотрела на полицейских.

— В каком состоянии была старушка, когда вы уходили?

— Она была жива, — холодно отрезала мадемуазель Моне.

— Я имел в виду ее настроение, — удивленно пояснил Альбер. — Она не упоминала, что ждет посетителей?

— Она была в хорошем расположении духа и собиралась после обеда выйти погулять.

— Одна?

— С кем же еще? Хотя… в таком приподнятом настроении она бывала всякий раз, когда ей удавалось завести очередное знакомство. Она невероятно любила поговорить, а общаться ей было не с кем. Поэтому, когда чувствовала себя бодрее, она отправлялась гулять в надежде подцепить собеседника.

— Вы хотите сказать, что накануне того дня она завела очередное знакомство, похвасталась своими сбережениями, а этот ее новый знакомец пробрался к ней домой и убил ее?

— Вполне возможно. В этом квартале все возможно.

Лелака так и подмывало возразить, что в другом квартале тоже. Труп старухи обнаружили в половине второго. Точнее, обнаружила соседская собака. Мадам Вуатье постоянно подкармливала животное. Летом, когда двери квартир не запирались, собака забегала к старушке. На сей раз, когда хозяин повел собаку гулять, та остановилась у знакомой двери и возбужденно залаяла, тычась носом в порог. Затем, прежде чем хозяин успел потянуть за поводок и увести ее, собака нажала передними лапами на ручку незапертой двери и ворвалась в квартиру. Несчастная старуха! Вот уж поистине не скажешь: умерла в одиночестве, никому не нужная, и даже ни одна собака к ней носа не сунула.

— Когда вы собирались наведаться к своей подопечной снова?

— Сегодня. Обычно я заходила к ней два-три раза в неделю, — она вздохнула. — Знаю, что этого мало, но на большее никак времени не выкроишь.

— Вполне понятно, — вежливо отозвался Альбер.

— Вам-то, может, и понятно! — вспылила мадемуазель Монэ. — А каково несчастному больному, который ждет не дождется живого участия? Через два дня на третий заскочишь минут на десять и дальше бежишь. А-а… гроша ломаного такая помощь не стоит!

Словом, если б не собака, то труп убитой обнаружила бы эта преисполненная чувства долга женщина неопределенных дет. Обнаружила бы сегодня, то есть через два дня после убийства.

— Вы знали, что мадам Дюбуа и остальные женщины следили за квартирой номер четыре?

— Нет. А в чем дело?

— Их интересовало, сколько мужчин туда захаживает.

— Гнусные твари!

В голосе ее прозвучало такое нескрываемое отвращение, что оба полицейских невольно отшатнулись.

— Дуры ненормальные! Вот в чем наша основная беда. Если вдруг отыщется женщина, которая не побоится жить так, как ей хочется, то против нее ополчаются не мужчины, а именно женщины. Один к одному как в Америке, когда демонстрацию в негритянском гетто разгоняют негры-полицейские. Верно?

— Нет, не верно, — ответил Альбер. — Негры-полицейские не завидуют неграм-демонстрантам, а соседки завидуют мадемуазель Потье.

— Завидуют! — взорвалась барышня Монэ. — А спрашивается, почему? Да потому, что привыкли: в глазах окружающих мало-мальски ценится лишь та женщина, которая нужна мужчинам. Так воспитывали их с малолетства. Но женщины сроду в этом не признаются. На этом основывается их господство.

— Вот это да! — вырвалось у Буасси.

— Однако же вы умеете постоять за себя, — одобрительно заметил Альбер.

— Да, умею! — с вызовом ответила мадемуазель Моне. — Что тут плохого?

— Вы достаточно умны и отважны, способны мгновенно принимать решения, — продолжал Лелак двусмысленные комплименты. Мари Монэ, прищурив глаза, напряженно внимала. Ей было и лестно, и страшно это слышать. — Законы, установленные лично вами, вы почитаете превыше тех, что установлены обществом. Ведь общество развращено, безнравственно, не так ли? И обществом этим по-прежнему управляют мужчины, общество подавляет слабых, эксплуатирует угнетенных… Верно я говорю?

Мари Монэ молча выслушала эту тираду, затем вскинула голову, посмотрела в глаза Альберу. Глаза ее сверкали и лицо можно было бы назвать похорошевшим, если бы не это препротивное, вызывающее выражение.

— Верно! — звонким голосом ответила барышня.

Альбер мог бы поклясться, что в ее воображении эта сцена выглядит следующим образом: палачи в полицейской форме подвергают пыткам хрупкую женщину и дивятся ее мужеству, когда она бросает им правду в глаза. «Да-а, это крепкий орешек, еще намучаешься, пока расколешь», — подумал он.

— Чем не угодила вам тетушка Вуатье? — невозмутимо поинтересовался он.

— Не понимаю…

— Замысел был очень недурен. Труп обнаружат двое суток спустя. Поди узнай, кто за это время мог пробраться к несчастной старухе и забрать деньги. Ведь ни одной живой душе не пришло бы в голову заподозрить самоотверженную попечительницу престарелых?

— Вы подозреваете меня? — через силу выговорила мадемуазель Монэ.

— Да, — признался Альбер. — Замысел-то не удался. Убийство обнаружили в тот же день, а завистливые кумушки непрестанно следили за входом и видели, что к тетушке Вуатье никто не входил. Что из этого следует?

— Из этого следуете, что вы сошли с ума! Тут можно бы сделать десяток разных выводов, но вы хватаетесь за первый попавшийся. Нет чтобы усомниться в показаниях мадам Дюбуа! Ведь она могла отлучиться по нужде или выйти на кухню за чашкой кофе и при этом утверждать, будто целый день не отходила от окна. А вы принимаете ее слова за чистую монету. С таким же успехом эта Дюбуа могла и сама воспользоваться удобным случаем, когда соседки поручили ей дежурить у окна. Прокралась к старухе, угробила ее, а потом заявила, будто она, мол, никого постороннего не видела. Если этой бабе заплатить хорошенько, она и глазом не моргнув всех жильцов на тот свет отправит. Вот вам, пожалуйста, чем не подозреваемая?

— Откуда ей было знать, что собака…

Мадемуазель Монэ не дала ему договорить.

— Почему вы так упорно стоите на своем?! Да она много раз имела возможность убедиться, что собака забегает к старухе!

— Какая одежда была на вас позавчера?

Мари Монэ молчала. Унизительный факт, что полицейский не желает считаться с ее аргументами, отбил у нее охоту продолжать разговор.

— Мадам Дюбуа наверняка помнит.

— На мне был этот же самый костюм. Мой гардероб не настолько богат, чтобы каждый день менять туалеты.

— Тогда попрошу вас переодеться. Я бы хотел отправить этот костюм в лабораторию.

— Зачем? Чтобы выяснить факт, и без того известный: я действительно была там позавчера утром?

— Стирали вы этот костюм? Вряд ли. Он бы не успел так быстро просохнуть. Выглядит он чистым, и все же не исключено, что на нем остались пятна крови.

Уставясь на него широко раскрытыми глазами, Мари Монэ удивленно протянула:

— Да ведь вы меня ненавидите! Вы просто не в состоянии смириться с тем, что бывают такие женщины, как я. Вам это настолько не по душе, что вы способны заподозрить меня даже в убийстве.

В сущности так оно и было. И в Альбере все больше крепла уверенность, что он не ошибся. Ему хотелось окончить этот бессмысленный спор. Он взглянул на Буасси, который, похоже, собирался что-то сказать, но затем передумал.

— Прошу следовать с нами в управление, — сказал он, поднимаясь.

Заставить ее подчиниться оказалось делом нелегким. Пришлось втолковывать ей, что это не арест, просто в полиции занесут ее показания в протокол. Барышня успокоилась. Если он хоть чуть разбирается в людях, Мари Монэ виновна. В противном случае, она непременно натягивала бы струну до отказа, чтобы в полицию ее везли в наручниках. Это был бы ее звездный час. Апофеоз мученичества без какой бы то ни было доли риска. Очаровательная юная дева в когтях закона! На деле все вышло иначе. Ей не удалось вдоволь насладиться своей ролью. Она не решилась сказать, что подчинится только грубой силе, опасаясь, как бы ее не поймали на слове. В позе оскорбленной добродетели она прошествовала с ними вниз по лестнице и уселась в машину с таким брезгливым видом, будто боялась запачкаться.

Альбер постарался сплавить барышню Монэ на других. Сначала препоручил ее заботам женщины-агента, которая повела Монэ к фотографу и дактилоскописту, заставила ее переодеться и отправила одежду в лабораторию. Затем Альбер направился к комиссару. Корентэн был поглощен изучением какой-то бумаги, густо покрытой машинописными строчками. От шефа исходил свежий запах одеколона, а галстук был чуть ярче тех, какими он пользовался обычно. Альбер перебрал в уме всех женщин, работавших на этом этаже, но ни одна кандидатура не показалась подходящей. Наверное, виновницу «парада» следует искать на других этажах…

— Чего тебе? — Корентэн сердито воззрился на него, словно прочел его мысли.

— Я доставил убийцу старухи.

— Молодец! Признание получено?

— Сейчас надо бы кому-нибудь заняться допросом…

Корентэн испытующе посмотрел на него. Подобные безличные конструкции во французском, как правило, означают, что говорящий подразумевает самого себя. Но Лелак использовал родной язык весьма своеобразно, и в его устах такие формулировки всегда означали, что он намерен уклониться от работы.

— Бабенка упрямая попалась, я понапрасну потрачу на нее целый день.

— Такая уж наша судьба, — с удовлетворением констатировал Корентэн.

— Я подумал, что лучше мне сегодня взять и убийцу Ростана.

— Не перетруждай себя! Только скажи, кто он, а на арест я пошлю кого-нибудь другого.

— Все не так просто, — выдавил из себя Альбер. — Прежде я должен еще поговорить с четырьмя людьми.

Воцарилось тягостное молчание. Корентэн привык, что подчиненные беспрекословно выполняют его распоряжения. Лишь Альбер всегда пытался сделать по-своему. Бришо тоже составлял исключение, но в другом смысле: тот сам проявлял инициативу, охотно подбрасывал идеи. Лелак же норовил увильнуть от неприятной работы. Корентэн какое-то время терпел, затем срывался и Альбер на месяц-другой делался тише воды ниже травы. Судя по всему, пора снова одернуть его.

— Бришо скорее найдет к ней подход, — тихо произнес Альбер. — Он умеет обращаться с женщинами.

— Это уж ты пой ему сам! — Корентэн покачал головой, видно недовольный собственной уступчивостью, и жестом отпустил Альбера. Когда тот был уже у двери, комиссар проговорил ему вслед: — И хватит злоупотреблять моим терпением! В следующий раз даже не подумаю покрывать твои кретинские выходки, вроде вчерашней драки.

Альбер, расчувствовавшись, приветственно поднял руку и в душе дал зарок впредь быть пай-мальчиком и не уклоняться от черновой работы.

Шарль вовсе не обрадовался очередному заданию. Он не отрицал, что умеет обращаться с женщинами, но у него не было ни малейшего желания браться за дело, испорченное коллегой. Часами биться с упрямицей на допросе только для того, чтобы потом сказать: «Пардон, вышла ошибка, давайте на этом поставим точку».

— Если понадобится приносить извинения, я сам это сделаю, — заявил Альбер.

Шарль безнадежно махнул рукой и отправился на поиски стенографистки, а Лелак подсел к телефону. С самого утра он готовился к этому разговору. Номер — кстати легкий для запоминания — он отыскал еще вчера. Что, если к телефону подойдет не она? Не беда, можно будет сказать, что беспокоят по официальному делу. А если ее не окажется дома? Набирая номер, он волновался, как в далекой молодости, впервые собираясь на свидание.

Зуммер был какой-то странно свистящий. Трубку сняли на третий звонок. Послышался негромкий девичий голос — его невозможно было спутать ни с чьим другим.

— Алло! Это инспектор Лелак.

Интересно, прослушивается ли телефон родственников убитого террориста? А хоть бы и прослушивался! Он не собирается выдавать никаких секретов.

— Добрый день.

— Ничего, что я вас беспокою?

— Слушаю вас.

— Вы придете сегодня на турнир? — спросил он, понимая, что порет чушь.

— Нет, вряд ли. Видимо, буду там завтра. Мне советуют как-то занять себя, чтобы отвлечься.

Любопытно бы узнать, кто эти советчики.

— Удалось добиться результатов? Известно, кто это был?

— Как вам сказать… — Разумеется, его подмывало открыть ей правду. Но ведь не по телефону же. — У меня есть своя версия. Кстати, вы могли бы мне помочь.

— Каким образом?

— Скажите, не увлекался ли ваш брат шахматными задачами?

— Не думаю. Впрочем, мы ведь так давно не виделись… Но когда еще он жил дома, шахматными задачами он не занимался. А почему вы спрашиваете?

Альбер промолчал, и девушка обиделась. Неужели она настолько наивна, что ничего не понимает? Или просто с течением лет свыклась с мыслью, что их телефон прослушивается? Невысказанные слова висели в воздухе, когда оба положили трубку. Альбер сидел неподвижно, надеясь, что у него хватит силы воли не набрать снова номер Фонтэнов.

В комнату вошел Буасси с большущим сандвичем в руках. Он размахивал узким длинным батоном, словно эстафетной палочкой.

— Ты не находишь, что зря погорячился?

Мысли Альбера все еще были поглощены Марианной. Пожалуй, можно бы ей сказать, что брат ее перед тем, как боевики штурмовали квартиру, решал шахматную задачу. Ту самую задачу, которая — если его предположение верно — предрешила смерть Ростана.

— Ведь у тебя нет никаких доказательств виновности Монэ, — настаивал на своем Буасси.

Буасси, хотя и числился в должности сыщика, редко вмешивался в дела коллег. В таких случаях его старались деликатно осадить, чтобы он не обиделся. Ведь Буасси — славный парень и классный водитель, каких свет не видал.

— Мадам Дюбуа непрестанно следила за входом в дом. «Отлучиться по нужде…» — дурацкая отговорка. Если даже она и отлучалась, то на очень короткое время. Пусть проглядела, когда убийца проник к старухе, но уж при выходе-то она бы его засекла! А предполагать, будто она же сама и убила старуху, вообще бред чистой воды. Идти на мокрое дело, зная, что соседки глазеют в окно?

Буасси хотел вставить слово, но Альбер не дал.

— Знаю, что ты имеешь в виду! В тот раз она, мол, была дежурная. Но разве это дает гарантию, что никто другой не давал волю своему любопытству? Полно тебе! Мадам Дюбуа та еще штучка, но она не преступница, а свидетельница. Другой вопрос, насколько можно доверять ее свидетельским показаниям. Ты вправе сказать, что она не наблюдательна, так как убеждена, будто к Клодин ходит с десяток посетителей. Но это говорит лишь о том, что она не вникала в детали. Зато может с точностью сказать, приходил ли кто-либо посторонний, и в общих чертах описать его внешность. Выходит, свидетельница она надежная.

Буасси с унылым видом выслушивал эти прописные истины, однако Альбер не унимался.

— Так что в данном случае, все проще простого. У нас есть свидетель, утверждающий, что после десяти часов никто не входил во двор через парадное. Значит, кто же убийца? Тот, кто вышел из квартиры в десять часов. Есть еще вопросы?

— Есть, — сказал Буасси. — Почему ты считаешь, будто убийца непременно должен был попасть во двор через парадное?

Тут до Альбера дошло. Кто угодно мог проникнуть в дом и другим способом: из подворотни свернуть на лестничную клетку, подняться на любой этаж, там по галерее пройти до черного хода, спуститься вниз и подобраться к квартире Вуатье с другого конца двора. Конечно, это рискованно, гораздо рискованнее, чем пройти прямо через двор. И зачем, спрашивается, избирать такой сложный путь, если не подозреваешь, что за входом следят? Но факт, что версия Буасси начисто перечеркивает показания мадам Дюбуа.

Рот Буасси растянулся в злорадной ухмылке. К Альберу постепенно возвращалось дыхание. Словно тебя внезапно столкнули в воду, и проходит несколько секунд, прежде чем вынырнешь на поверхность и поплывешь.

— Браво! — сказал он. — Поздравляю! Ты совершенно прав. Какое счастье, что ты не вылез с этой идеей в присутствии Монэ.

Коллеги направились в редакцию газеты «Ля ви д эшек». Она помещалась неподалеку, на Университетской улице; быстрее было бы добраться пешком. День выдался прохладный. Ветер гнал по поверхности Сены мелкую рябь, мимо проплыл полупустой катер с туристами. На борту висел цветной рекламный щит, с палубы раздавались звуки аккордеона. От улицы Малар они свернули вправо и медленно ехали, отыскивая нужный номер дома. Буасси припарковал машину позади небольшого фургона марки «строен», между двумя табличками, где был обозначен участок для разгрузки товаров. Из магазина выскочил плешивый, красномордый служащий и, ознакомившись с полицейским удостоверением, ворчливо удалился ни с чем.

В том же здании, что и редакция шахматной газеты, находился зоомагазин, где продавали рыб, раков, улиток. Рыбный запах долго преследовал посетителей, а стекающая в подворотню грязная жижа оставляла следы ботинок. Если не считать этого пустякового обстоятельства, в целом дом был опрятный, с просторной, выложенной мрамором лестничной клеткой. Шаги отдавались гулким эхом, и сыщики невольно понизили голос. Редакция размещалась на втором этаже и напоминала скорее шахматный клуб. В холле пристроилась группа приличного вида стариков — они играли в шахматы, чуть поодаль двое мужчин без пиджаков, в одних рубашках, оживленно спорили за шахматным столиком, передвигая взад-вперед фигуры. Альбер, успевший пролистать подаренное Мартой пособие, понял, что они анализируют партию. Никто не поинтересовался у пришельцев, что им нужно. Сыщики наугад заглянули в одно-другое помещение и с третьей попытки обнаружили Реньяра в комнате, тесно заставленной канцелярскими столами. Журналист сидел в стареньком, обшарпанном кресле и что-то рассказывал двум мужчинам, которые держали наготове стопки писчей бумаги. Фонарь у него под глазом приобрел отчетливо синюю окраску, но это Реньяру шло, придавая ему мужественный вид.

— Могли бы мы где-нибудь побеседовать без помех? — спросил Альбер.

— Соседняя комната свободна, — с готовностью откликнулся один из коллег Реньяра.

Полицейские прошли туда, Реньяр суетливо забегал вперед — точь-в-точь пес, которому не терпится поиграть, а у хозяина такой милости не допросишься.

— Вы позволите мне конспектировать?

«Господи, только этого еще не хватало!» — подумал Альбер. Но эту работу не на кого было спихнуть, отношения с прессой поддерживал Корентэн.

— К сожалению, пока еще нельзя, — сказал он. — Я пришел взглянуть на задачу.

— Какую задачу? — недоуменно воззрился на него Реньяр. Затем лицо его просияло. — Ах вон вы о чем? — Он достал газету и привычным движением сразу же раскрыл ее на нужной странице. — Прошу вас! Не задача, а конфетка.

Реньяр был в своей стихии. Мигом извлек откуда-то клеенчатую шахматную доску, развернул ее и расстелил на столе. Порывшись в ящике стола, достал фигуры и с молниеносной быстротой расставил их на доске в заданной позиции. Со схемой в газете он даже не сверялся. В глазах непосвященного Лелака его уверенные движения выглядели верхом профессионализма. Старик передвигал фигуры, как уличный мошенник — опрокинутые стаканчики. Кто угадает, под каким стаканчиком запрятана монета, тому и достанутся десять франков: можно заключать пари. Реньяр переставил белую пешку, затем сделал ход черной, чтобы показать, отчего невыгоден был предыдущий ход. Затем пошел королем и сделал ответный ход черными. Постепенно для Альбера прояснилась вся сложная схема. Задача действительно была прекрасной, в этом нетрудно было убедиться даже профану, подобно тому, как несведущий в живописи человек не пройдет мимо лучших полотен картинной галереи.

— Удалось узнать, кто автор?

— Нет. Задачу прислали по почте. Но если вы минуточку обождете…

Разумеется, Альбер готов был ждать. Адвокатишка шмыгнул в соседнюю комнату и вернулся с одним из предыдущих своих собеседников. Добродушный, с обвисшими усами, тот больше походил на винодела из южных провинций, чем на заведующего отделом шахматной газеты.

— Значит, этой задачей вы интересуетесь? — Он замолчал, явно любуясь позицией на доске. — Мы получили ее по почте, и на конверте не был указан отправитель. — Он рассеянно протянул руку и переставил одну из фигур. — Да, задачка что надо!

— Почему вы ее поместили?

— Да потому что уж больно хороша. — Заведующий отделом вернул фигуру на прежнее место и сделал ход другой. — А какие тут еще могут быть соображения?

— Вы не задумывались над тем, почему не указан отправитель?

— Конечно, задумывался.

— И к какому выводу пришли?

— Тот, кто прислал задачу, не хотел, чтобы его имя фигурировало в газете.

— У вас так принято — присылать задачи анонимно?

— Нет. Но ведь и закона, запрещающего подобные публикации, не существует. Есть у нас, к примеру, постоянный автор, выступающий под псевдонимом Сирано. Мы даже не знаем, француз ли он.

Мужчина держался спокойно, без тени раздражения. Он отвечал на вопросы, вроде бы не очень прислушиваясь к ним: все его внимание было приковано к шахматной доске. Не отдавая себе отчета в том, что делает, резким движением он смел с доски фигуры и принялся снова расставлять их.

— Тот человек, который прислал эту задачу… насколько он мог быть уверен, что ее вне очереди поместят в газете?

— На все сто процентов. — Усатый «винодел» восстановил исходную позицию. Теперь, когда Альберу было с чем сравнить, старина Реньяр не казался ему таким уж безупречным профессионалом. — Присмотритесь хорошенько. Не к позиции, а к рисунку, какой образуют фигуры.

Да, сомнений быть не могло. Конечно, не упомяни Реньяр, что расположение фигур составляет эмблему чемпионата, и самому Альберу никогда бы до этого не додуматься, но теперь, когда он знал, сходство поистине бросалось в глаза. «Винодел» был прав: если редакция получает оригинальную шахматную задачу, где фигуры к тому же образуют эмблему чемпионата, неизвестный отправитель мог не сомневаться, что ее поместят в газете к открытию турнира.

Альбер узнал, что хотел. Пришлось посулить Реньяру золотые горы, чтобы самому уйти из редакции, а адвокатишку вынудить остаться. Не хватало только, чтобы старик раззвонил всем и каждому, что полиция проявляет интерес к необычной шахматной задаче.

Будь его воля, Альбер не стал бы тратить время на обед, но не мог же он заставить голодать и Буасси. Пообедали они в дешевом китайском ресторанчике — он попался по пути и не нужно было никуда заезжать специально. Обслуживавшие клиентов повар, официант и бармен — тоже китайцы и явно члены одной семьи — выглядели так же неказисто, под стать своему убогому заведению. Вывеска у входа рекламировала шанхайскую кухню, и Альбер с превосходством знатока заверил Буасси, что им повезло, поскольку южнокитайская кухня куда как лучше северокитайской. Истину эту он почерпнул из китайской поваренной книги, составитель которой был родом из Шанхая, но автор, видимо, имел в виду нечто другое, а не этот убогий ассортимент расхожих блюд. Коллеги запили обед жидким жасминовым чаем. Альбер постеснялся бы угощать таким своих гостей. Буасси был бы не прочь выкурить сигарету, но Альбер от нетерпения сидел, как на иголках. Расплатившись с официантом, он увлек коллегу к выходу.

На сей раз в гостиницу их пропустили без звука. Знакомых лиц среди охранников они не встретили, должно быть, фирма ТСК на людей не поскупилась. В холле царила привычная суета. Рекламный щит был сплошь увешан объявлениями, нетерпеливые постояльцы требовали у портье ключи от номера, люди сновали вверх-вниз по лестнице, ведущей на антресоли, где справа, в конференц-зале, проходил шахматный чемпионат, а слева размещалась выставка электронных игр.

Сыщики направились в зал чемпионата. Альбер вошел с уверенностью завсегдатая и огляделся по сторонам. Было половина четвертого. Турнир начался в три, и на большинстве досок пока что разыгрывались дебюты. Альбер — подобно другим зрителям — прошелся вдоль столиков, но теперь даже не стал делать вид, будто интересуется игрой. Он искал знакомых. Вон там промелькнул в толпе Дюваль, по направлению к буфету странной походкой вразвалку прошла белокурая шахматистка — вчерашняя партнерша Марианны Фонтэн. Вот еще одно знакомое лицо — чудаковатый тип, который поминутно снимает очки и тут же снова надевает их, тщательно прилаживая дужки. А вот и Парк — дипломат от спорта, руководитель шахматной федерации, владелец одной из фирм, конкурирующих с «Компьютой». Темные фланелевые брюки, рубашка в тон, светлый вязаный пиджак — элегантно и в меру скромно, как и подобает быть одетым деловому человеку в разгар работы. В последний день турнира американец снова облачится в парадный форменный костюм и вместе с другими членами жюри займется раздачей призов…

При виде Альбера Парк остановился и дружески пожал ему руку.

— Как ваши дела, продвигаются?

— Мне кажется, да, — чуть смущенно ответил Лелак.

— Нашлась ваша зажигалка?

— Нет, представьте себе, так и не нашлась!

— Неслыханное безобразие, — посочувствовал ему Альбер. — Не уделите мне минутку?

— Хотите обсудить со мной пропажу зажигалки?

— Нет. Я насчет убийства Ростана.

К ним подошел какой-то мужчина средних лет и доверительно коснулся плеча Парка. Альбера он также потрепал по плечу, как бы давая понять: приятель моего приятеля и мой приятель тоже. Не иначе, как важный заграничный гость, царь и бог в шахматном мире. Если эти деятели сейчас затеют беседу, ей конца не будет. У Альбера не было ни времени, ни желания ждать.

— Мне нужно поговорить с вами по поводу убийства Ростана, — повторил он, повысив голос, и присутствующие с недовольством оглянулись на него.

— Стоит ли кричать об этом во всеуслышание! — одернул его незнакомец.

— Выяснили что-нибудь новенькое?

— Вот как раз об этом я и хотел потолковать с господином Парком.

— Извольте, не стану вам мешать.

В буфете было не протолкаться, пришлось выйти в холл. Альбер и американец прохаживались вдоль выставленных шахматных автоматов; время от времени Лелак останавливался у какого-либо из компьютеров и делал несколько ходов.

— Чем могу быть полезен? Если вас интересует работа комиссии, то мне пока что нечего вам сообщить. Отчет еще не готов.

— Да я и сам толком не знаю, — Альбер улыбнулся, как бы извиняясь. — Но думаю, вы согласитесь, что в первую очередь подозрение падает на вашу четверку.

— То есть как?! — удивленно воскликнул Парк. — И кого вы подразумеваете под этой «четверкой»?

— Деловых конкурентов. Разумеется, теоретически допустимо, что Ростана убрал кто-то из шахматистов, обеспокоенный судьбой традиционной шахматной игры, но согласитесь, что это маловероятно. — Остановившись у очередного шахматного компьютера, он рассеянно переставил несколько фигур.

— Назову вам вариант, куда более вероятный, — улыбнулся Парк. — Представьте себе шахматиста, который отнюдь не обеспокоен дальнейшим будущим шахмат, а попросту хотел бы завладеть компьютером типа «Ультимат». Ведь с его помощью ничего не стоит завоевать мировое первенство.

— Помилуйте, да ведь «Ультимат» не пронесешь в зал соревнований!

— Вопрос чисто технический, к тому же легко разрешимый. Разыграл дебют, затем отлучился в туалет и советуйся с автоматом сколько влезет. Или отложи партию до следующего дня и анализируй дома все возможные варианты. Можете мне поверить: умелому шахматисту этот компьютер гарантирует титул чемпиона мира. — Кивком головы Парк приветствовал кого-то из знакомых. В скромном вязаном пиджаке он меньше смахивал на генерального секретаря ООН. Возможно, потому, что Альберу попросту не доводилось видеть генерального секретаря ООН в таком почти домашнем облачении.

— Вы любите играть в шахматы, господин Парк?

— Вообще-то не очень… — смутился Парк. — Только вы меня не выдавайте. Мне, знаете ли, гораздо интереснее наблюдать со стороны.

— Шахматными задачами тоже не увлекаетесь?

— Снова вынужден вас разочаровать: не увлекаюсь, — Парк отвечал терпеливо, доброжелательно, словно вопросы полицейского ничуть не портили ему настроение. Реалист до мозга костей: если уж официальной процедуры не избежать, то отчего бы не свести все неприятные моменты к минимуму? Неужели такой человек способен был убить Ростана?

Альбер распрощался с американцем, попросив прислать к нему Мартинэ, мадемуазель Нест, коммерческого директора гонконгской фирмы, или вдову Ростана — кто первый подвернется. Парк с готовностью пообещал выполнить просьбу, радуясь, что наконец-то полицейский от него отвязался. Лелак, горделиво напыжась, смотрел ему вслед. Не каждый день получаешь мальчиком на побегушках джентльмена, которого по виду не отличишь от генерального секретаря ООН.

Видимо, первым Парку подвернулся Мартинэ. Шахматист выглядел издерганным, раздраженным. Протянул Альберу руку и тотчас отдернул назад, едва они успели соприкоснуться пальцами.

— Простите, но я очень спешу. Какое у вас ко мне дело?

— Что-нибудь стряслось? — поинтересовался Альбер. — Уж не потерпел ли ваш компьютер поражение?

— Какое, к чертям, поражение! Еще не родился шахматист, способный поставить мат нашему компьютеру. Просто один автомат сломался.

— Чего ж тут расстраиваться? Главное, чтобы не было проигрышей.

Мартинэ изо всех сил сдерживался, стараясь сохранить вежливость.

— Взгляните на табло: пять — ноль. На этом держится вся наша реклама — каждый тур должен закончиться таким результатом. А теперь все срывается из-за того, что один растреклятый автомат вышел из строя!

— Разве нельзя его отремонтировать?

— Наши техники сейчас колдуют над ним, но я не очень верю, что у них получится. Впрочем, полагаю, вы не за этим меня пригласили…

Он выжидательно уставился на Альбера, который вертел в руках слона.

— Не за этим. Я хотел кое-что выяснить у вас относительно Марсо. — Поставив на доску слона, он взял другую фигуру.

— Относительно Роже? — удивился Мартинэ. — Не знаю, право, чем могу быть полезен, но я к вашим услугам.

Альбер расставил на доске еще три фигуры. Вскинул глаза на Мартинэ и мягко, как бы извиняясь, улыбнулся.

— Меня интересует его личная жизнь. — Он выставил на доску еще одну пешку, явно довольный результатом.

— Его личная жизнь? Но почему вы адресуетесь за информацией именно ко мне?

— Потому что вы знакомы с ним с давних пор, посещали один и тот же клуб. — Альбер убрал с доски несколько фигур, заменив их другими. — Не знаете случайно, были ли у Марсо любовные похождения?

— Это никогда не мешало ему ухаживать за Марианной. — Он насмешливо следил за стараниями Альбера, расставлявшего на доске фигуры. — Если так дальше пойдет, из вас вскоре получится заправский шахматист.

— Рад, что вы меня обнадежили. Мечтаю сразиться с вашим компьютером.

— Что ж, попотеете еще годок-другой, и у вас появятся шансы против Р-43. На «Ультимат» нечего замахиваться, вам его никогда не побить.

— А Марианна? У нее не было других увлечений?

— Попробовала бы она искать утехи на стороне! Роже охранял ее так ревниво, что подступиться к Марианне можно было только с риском для жизни.

— Красивая девушка, — заметил Альбер, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал безразлично, и по рассеянности переставил на другую клетку черного короля.

— Видели бы вы ее лет десять назад! — Мартинэ взял изящно вырезанную черную фигуру и принялся вертеть ее в пальцах. — Стоило ей войти в зал, и он словно озарялся ярким светом…

— Вам никогда не приходило в голову попытать удачи?

— При таком заслоне, какой выставил Марсо?! Не смешите меня! — Он в сердцах стукнул пешкой и резко передвинул коня.

— А Фонтэн, брат Марианны? Он был в хороших отношениях с Марсо?

— Должен, вас удивить: Фонтэн почти со всеми был в хороших отношениях. Симпатичный, обаятельный парень, он делался несносным лишь в тех случаях, когда терпел поражение. — Мартинэ рассмеялся и отвел руку Альбера, изготовившегося сделать ход белой пешкой. — Фу, глупость какая: короля двигайте, короля! — Похоже, он и сам не заметил, что отвлекся, и тотчас продолжил начатую тему. — Помнится, во время одного из турниров он закатил противнику оплеуху.

— За что же?

— У того была дурная привычка: нацелится на фигуру, поднесет руку, а в последнюю секунду отдергивает назад. Как вы знаете, существует правило — если дотронулся до фигуры, должен ходить. Первый раз Жак вежливо оговорил его, во второй раз посулил врезать по физиономии, а на третий раз исполнил свое обещание. Скандал разразился неслыханный.

— Теперь куда?

— О чем вы? — Мартинэ непонимающе уставился на него.

— Куда я должен поставить короля?

— Ах вон что! Если пойти сюда, черные получают шах, а можно белыми сделать вот такой ход, и тогда… — Он выпрямился, внимательно глядя на Альбера. — Не предполагал, что вас интересуют шахматные задачи.

— Именно эта задача меня очень интересует. Вам известно, что она послужила причиной гибели вашего друга Ростана?

— Разумеется, известно. Идея была великолепная, поздравляю. Как установить детонатор таким образом, чтобы пластиковая бомба взорвалась через полгода и в нужный час? По мнению специалистов, для этого необходим кварцевый часовой механизм, ну и приспособление для дистанционного управления. Но мне это казалось маловероятным. Что, если намеченная жертва вздумает куда либо уехать или созвать гостей в тот день, а может, продаст или подарит кому-нибудь шахматный столик? Или, скажем, автомат испортится и придется отдать его в ремонт? Нет, человек, который загодя и столь тщательно планирует убийство, не станет подвергать свою затею случайному риску. Верно я говорю?

— Не знаю даже… — уклончиво ответил Мартинэ.

— По замыслу убийцы, столик должен был взорваться в тот момент, когда Ростан занят шахматной игрой. Когда он решает шахматные задачи, а стало быть, находится один. Вот наш хитрец и изобрел задачку с невероятно сложной и не допускающей случайности расстановкой фигур, а детонатор установил с таким расчетом, что бомба взорвалась, когда на доске получится эта позиция. Когда Ростан поставит мат.

Лелак сделал два хода и на третьем ходу победоносно припечатал клетку белой пешкой. Мартинэ не дрогнул ни единой черточкой лица.

— Весьма любопытная теория.

— После этого убийце оставалось лишь уехать из города и анонимно переслать задачу в редакцию «Ля ви д эшек».

— Похоже, вы подозреваете меня, — заметил Мартинэ.

— Не подозреваю, а знаю, что это ваших рук дело, — твердо произнес Альбер. — Пока мы с вами сейчас разговаривали, я не переставая забавлялся фигурами: пытался выстроить ту позицию и все время, допускал промахи. Вы поправляли меня, можно сказать, автоматически.

— Ну и что? Я видел эту задачу в газете.

— Когда? Вы же в то время находились за границей.

— По возвращении домой, задним числом. Попробуйте опровергнуть мои слова. И вообще, это не доказательство.

— Разумеется, нет, — согласно кивнул Альбер. — Важно было мне самому утвердиться в собственной правоте. Если бы вы не попались на эту удочку, я поочередно беседовал бы с каждым из подозреваемых — здесь, у шахматной доски, — пока кто-либо из них не выдал бы свою осведомленность. Но я догадался, что замысел принадлежит вам. У вас был мотив: «Ультимат» сулит колоссальные доходы, и теперь, когда Ростан сброшен со счетов, все капиталы достанутся вам. У вас была и возможность осуществить свой замысел. Вы приобрели компьютер и подарили его приятелю. Для вас, профессионального шахматиста, не составило труда при необходимости разработать оригинальную шахматную задачу.

— Попробуйте доказать, — тихо проговорил Мартинэ.

— Зачем? — удивился Лелак. — Когда я только еще приступал к расследованию, мне посоветовали, если я хочу выиграть, изучить ход мысли шахматиста. Так я и сделал.

— И к какому же выводу вы пришли? — насмешливо поинтересовался его противник.

— Во-первых, я понял, что если убийца был шахматистом, то он рассчитывал свои поступки задолго наперед. Значит, он выносил идею и приступил к ее осуществлению, когда «Ультимата» не существовало даже на бумаге.

— Поразительная психологическая готовность!

— Затем я усвоил, что опытный шахматист знает, когда проиграл партию и когда пора сдаваться. Он не станет мучить себя и партнера и тянуть время, пока не лишится всех своих фигур. Взвесит шансы и, если увидит, что они складываются не в его пользу, прекратит игру. Вы сами меня этому учили.

— Какие шансы вы имеете в виду?

— Неужели вы думаете, мы не найдем доказательства — теперь, когда я точно знаю, где их надо искать? Полагаете, что никто и ни разу не засек вас, когда вы приходили к Фонтэну? Я бы скорее выразился так, что ваше появление никому не бросилось в глаза. Но если вы надеетесь, что ни одна живая душа не опознает вас, когда мы каждому жителю улицы предъявим вашу фотографию, вы глубоко заблуждаетесь. — Он чуть помолчал, давая Мартинэ переварить услышанное, затем продолжил: — В группе по борьбе с терроризмом принято на всякий случай записывать поступающую телефонную информацию на магнитофонную ленту. — Выдумка чистейшей воды, но откуда шахматисту было знать об этом. Блеф относился к арсеналу другой распространенной игры. — Эксперты мигом установят, что голос на пленке тождественен вашему. Продолжить дальше? Во всем огромном отеле не нашлось свидетеля, который бы видел, как кто-то заходил в номер к Марсо. Но совсем иная получится картина, когда мы произведем поголовный опрос участников турнира, допытываясь, где вас видели в строго определенное время. До сих пор считалось, что вы якобы неотлучно находились при своем автомате, наблюдая за игрой. Однако, если копнуть поглубже, окажется, что вас не видели там именно в те роковые минуты, хотя до и после вы все время были на своем посту, а потому окружающим казалось, будто вы никуда и не отлучались. Не исключено, что кто-нибудь заприметил вас на лестнице… Если желаете, могу хоть до утра перечислять возможные шансы в нашу пользу. Мы перероем весь ваш гардероб и на каком-нибудь из предметов одежды обнаружим микрочастицы — невидимые глазом пылинки — из номера Марсо. Сказать, как обстоят ваши дела? У вас остался ферзь, целы основные фигуры, и человеку несведущему может показаться, будто у вас есть шансы. А между тем игра окончена, вы вправе лишь тянуть время.

Альбер умолк. Мартинэ, обхватив голову руками, напряженно думал. Он не из той породы людей, кого легко подловить на крючок. Сейчас он мысленно прокручивает в памяти все сказанное Альбером, взвешивает шансы, прежде чем принять решение. Шахматист разыгрывает жизненно важную партию. Его нельзя торопить. В турнирной партии отводится каждому два с половиной часа на сорок ходов. В этой игре первые ходы Мартинэ сделал год назад. С последним ходом и подавно нельзя спешить. Лелак тоже еще раз прикинул про себя шансы. Если Мартинэ не признается, придется установить за ним наблюдение, долго и кропотливо собирать по крупицам улики. Если же подозреваемый попытается бежать — не вздумать бросаться за ним вслед. Его стерегут профессиональные телохранители, которые могут неверно истолковать ситуацию. Альбер огляделся по сторонам, однако «горилл» не увидел, хотя они, конечно же, находятся где-то поблизости.

Прошла целая вечность, а на самом деле всего лишь двадцать минут. Мартинэ выпрямился. Опрокинул короля на доске и протянул Альберу руку.

— Ваша взяла, господин инспектор. Поздравляю.

Глава девятая

Шарль выглядел усталым. Шелковый шарфик он снял, рукава рубашки закатал до локтей, под мышками расплылись круги от пота, глаз подергивался в нервном тике.

— Ну и свинью ты мне подложил! — негромко буркнул он Альберу, когда они входили в кабинет Корентэна. — Я тебе это припомню… Совсем доконала меня проклятая баба!

Лелак ничуть не удивился такому заявлению. Мари Монэ относилась как раз к тому типу женщин, которые способны свести с ума любого нормального мужчину. Она начисто отрицала предъявленные ей обвинения, пока на одежде у нее не были обнаружены следы крови, а дома — перетянутая резинкой пачка денег: сбережения убитой старухи. При этом гордая воительница обвинила полицейских в жестокости, фанатизме, предвзятом отношении к женскому полу. Неоднократно призывала Бришо не сдерживать зверских инстинктов, ударить ее и показать свое истинное "я". Шарль, прекрасно понимая, что тем самым лишь подыграл бы ей, трижды выскакивал из кабинета, чтобы в соседней комнате дать выход чувствам: бил кулаком об стену и ругался нехорошими словами.

Мари Монэ не была злодейкой по натуре. И работу свою она любила. И все же не пощадила несчастную старуху. По словам врачей, тетушке Вуатье оставалось жить считанные месяцы. Впрочем, это свое суждение они повторяли вот уже который год. Часть сбережений старушка завещала Монэ, часть — соседке, Клодин Потье, остальное — родственникам. Мари Монэ считала это несправедливым. По ее мнению, деньги были бы у нее в надежных руках. Она не стала бы транжирить их на тряпки или машину, как Клодин или родственники. Наконец-то можно было бы снять помещение для организации активных феминисток, где Мари Монэ избрали секретарем. Иначе разве посмела бы она поднять руку на эту славную старушку — упаси бог! Но прогресс требует жертв. Вынужденная давать показания, она заговорила так пылко и торопливо, что стенографистка не поспевала за ней. Под конец мадемуазель разразилась программной речью, смысл которой сводился к тому, что свершить чудовищное злодеяние ее вынудили правительство и полиция. Бришо ее не перебивал и в споры с ней не вступал. Если хочет, пусть и на суде несет такую же чушь. Обвинению достаточно будет продемонстрировать присяжным комплект фотографий, выполненных экспертом полиции: исколотая ножом старушка там выглядит впечатляюще.

Кстати сказать, барышня Монэ вовсе не была психически неуравновешенной или глупой. Хотя ее замысел и не мог соперничать с хорошо продуманным и загодя подготовленным хитроумным планом Мартинэ, в нем была своя логика. Если бы расчет ее удался, труп обнаружили бы два дня спустя. Правда, момент наступления смерти поддается определению, но задним числом не вспомнишь, кто приходил в дом, когда уходил. Да, если бы все шло по плану и мадам Дюбуа не дежурила у окна…

Корентэн выслушивал его отчет со скучающим видом, как обычно, когда подчиненных полагалось бы хвалить.

— Ну а что там с Мартинэ? — затем обратился он к Лелаку.

— Он дал письменные показания и скрепил их подписью. Дело завершено.

— Зачем ему понадобилось убивать Марсо? — вставил вопрос Шарль.

— Отвлекающий ход. Атака с фланга, делающая возможным прорыв в центре.

— Великолепная формулировка, — одобрительно кивнул Бришо. — И много у тебя таких в запасе?

— Я изложил суть дела, а терминология взята из шахматной стратегии. Лишняя фигура мешала, и ее пришлось убрать.

— Испытанный трюк, — пренебрежительно пожал плечами Шарль. — Чтобы отвлечь внимание полиции, заодно убивают кого-нибудь постороннего.

— Прикладная стратегия, — свысока бросил Альбер.

— С теорией преступники не знакомы, зато на практике действуют успешно. Но причина убийства Марсо оказалась сложнее.

— Выкладывай, не тяни.

— Мартинэ отлично знал, в какой атмосфере враждебности и недоверия проходят обычно шахматные турниры. Шахматисты друг друга терпеть не могут. Достаточно небольшого толчка, чтобы всколыхнулись страсти, чтобы люди сочли, будто пришла пора сводить счеты.

Корентэн недоверчиво хмыкнул.

— И расчет Мартинэ удался, — продолжал Альбер. — Начались ссоры, кражи, потасовки. Атмосфера была насыщена ненавистью…

— Однако ведь никого не убили.

— Нет. Но кое-кому наставили синяков.

— Это ведь не одно и то же, — возразил Шарль.

— Да, расчет оправдался не полностью, — признал Альбер. — И все же ход был неплохой: переполох поднялся отчаянный, следствие было сбито с толку.

— Но, мне кажется, был и еще один мотив. Если бы речь шла лишь об отвлекающем маневре, Мартинэ выбрал бы любого из ведущих шахматистов. Но для него было важно устранить именно Марсо.

— Почему? — с любопытством поинтересовался Корентэн.

— Не дури, — вмешался Шарль. — Ни за что не поверю, будто ты так считаешь всерьез!

— Я просто уверен, — упрямо сказал Лелак. — Мартинэ вот уже больше десяти лет безуспешно пытается отбить у Марсо невесту. Кстати, это сестра Фонтэна, и кстати, она не нравится Шарлю, — пояснил он комиссару.

— Зато, кстати, нравится тебе, — вставил Бришо.

— Возможно. Но я не убивал своего соперника.

— Просто упек его за решетку, — усмехнулся Шарль. Корентэн поднял руку, делая знак замолчать.

— А зачем он выдал Фонтэна? Тоже отвлекающий маневр?

— Нет, — поспешно ответил Альбер. — У Фонтэна он разжился пластитом. Некогда они были в приятельских отношениях. Примерно год назад Мартинэ каким-то образом отыскал скрывающегося террориста и сказал, что ему нужна пластиковая бомба. Фонтэн снабдил его взрывчаткой, зато, в свою очередь, потребовал ответной услуги. Таким образом Мартинэ заделался пособником террориста, и ему надлежало позаботиться о запасном прибежище и автомобиле для Фонтэна, разработать на случай опасности путь к бегству. Однако Мартинэ не собирался брать на себя такой риск и надолго связывать свою судьбу с террористом. К Фонтэну он, правда, наведался, но, в сущности, для того, чтобы уточнить адрес, прежде чем позвонить в полицию. Конечно, он не утерпел и похвастался перед приятелем своей остроумной идеей: как только жертва доводит партию до победного конца — тут же взлетает на воздух. Мартинэ изобразил на шахматной доске роковую комбинацию и оставил Фонтэна ломать над ней голову. А сам из ближайшей телефонной будки оповестил группу по борьбе с терроризмом о местонахождении разыскиваемого преступника. При этом он почти не рисковал. Фонтэн не сдастся без боя — уж настолько-то Мартинэ его знал, а о бескомпромиссных методах боевых бригад газеты писали без конца. Оба эти обстоятельства, вместе взятые, начисто исключали мирный исход операции.

Над городом сгустились вечерние сумерки. Скорей бы добраться домой, сбросить ботинки с усталых ног, уютно расположиться в кресле и рассказать Марте, какой гениальный сыщик ее муж. Однако Альбер решил немного проветриться. Дошел до моста, перебрался на другой берег Сены и не спеша брел по бульвару Сен-Мишель, прокладывая себе путь в оживленной вечерней толпе. Иногда он останавливался у витрин. Облюбовал было зимнее пальто, но тотчас подумал, что и в старом пока проходит. У витрин обувного магазина он вспомнил про Марту, но так и не нашел ничего достойного внимания. А вот и знакомая книжная лавка. Альбер не сразу решился войти: нельзя же до бесконечности злоупотреблять терпением жены. Однако сегодняшний двойной успех придал ему уверенности в себе. Просто надо подобрать такую книгу, которой обрадуется и Марта. «Справочник садовода» он поставил обратно на полку. Туда же был отправлен и «Альманах кинолога». Но вот наконец подвернулась книга, о какой только можно было мечтать. Пробегая глазами текст на суперобложке, Альбер одобрительно кивал головой. Золотые слова! Желая оклеить квартиру обоями, люди в большинстве случаев вынуждены прибегать к услугам мастеров, хотя те норовят ободрать вас, как липку. А уж о сроках и качестве работы даже говорить не приходится. Между тем нет ничего проще самому обустроить свое гнездышко, если усвоить кое-какие нехитрые приемы. «Берегите деньги и нервы, не пускайте маляров на порог! — советовал автор книги. — Смелее за дело, и успех вам обеспечен!»

Теперь Альбер не сомневался, что ему удастся порадовать жену. Он купил книгу и отправился на поиски магазина обоев. Попотеть денек-другой, и вся квартира преобразится. Ну а если что не так… Не беда, у Корентэна наверняка сыщется надежный мастер и на этот случай.

Андраш Тотис

Убийство после сдачи номера в печать

Глава первая

— Как его фамилия? Дюамель? В жизни о таком не слыхал!

Буасси вздохнул.

— Ну, как не слыхал! Он журналист, его все знают.

— А я не знаю, — враждебно произнес Альбер Лелак.

— Да быть этого не может, — настаивал Буасси, словно учитель математики, не желающий примириться с тупостью своего ученика. — Он пишет для спортивного отдела «Пари суар». Знаешь, такие разоблачительные статьи. О том, что стоит за кулисами скандала в теннисе, почему подал в отставку тренер сборной команды. Читал?

— Нет, — сказал Альбер. — Я не читаю «Пари суар» и вообще не читаю спортивные разделы газет.

— Дело твое, как тебе угодно.

Буасси легко было обидеть. Он переключил скорость и легонько нажал на педаль тормоза, чтобы зажегся стоп-сигнал. Впереди выстроилась целая вереница машин, где-то далеко у светофора застряли автомобили, идущие с улицы Сен-Пласид, и перекрыли дорогу. Моросил мелкий холодный дождь, в каплях воды преломлялся свет загоравшихся перед ними стоп- сигналов. Вспыхивали гигантские красные круги, и «дворники» размазывали их по стеклу.

— Не знаю, какого дьявола я должен туда ехать, — проворчал Альбер, плотнее запахивая пальто и поеживаясь от холода, проникающего снаружи потому что Буасси опустил стекло. — Там нужен дактилоскопист. Есть дело и у фотографа — он должен сфотографировать труп. О'кей! С врачом тоже все ясно: а вдруг жертва еще жива? Не знаю только, какого дьявола туда еду я?

«Вот назло не отвечу, — думал Буасси. — Теперь-то он разговорился. А раньше, когда мне хотелось поговорить, сидел набычившись».

— Знаю, знаю, и не перебивай! — Альбер поднял голос, словно Буасси с ним спорил. — Скажешь, я должен ехать потому, что расследую убийства, а там убили человека. Так говорит шеф, говорит то же самое Бришо, ну да что с них взять, с твердолобых.

«Да ничего я не скажу», — хотел было вставить Буасси, но Альбер опередил его.

— Да, и мне это известно. Я обязан побывать на месте преступления, сделать выводы из положения мертвого тела, установить, что убийца вошел в дверь, а не влез через окно в квартиру на седьмом этаже. Я, разумеется, тоже читал руководство, изданное для начинающих и тупых сыщиков. Так вот учти, что меня место преступления не интересует. И труп не интересует. С тех пор как стал полицейским, я повидал трупов больше, чем ворон. Ясно тебе? Предвосхищаю твой следующий вопрос. Хочешь узнать, как же я выясню иначе, кто преступник. Ладно, скажу. А вот как: буду себе посиживать в теплой комнате на всем готовеньком да изучать и анализировать материалы следствия — отпечатки пальцев, фотографии, протоколы допросов, признания. Вот так-то!

«Да он совсем спятил, — думал Буасси. — В голову ударил успех недавнего расследования. Но ведь даже в прошлый раз, когда он арестовал женщину, которая убила старуху, только везение спасло его от дикого скандала. Он тогда с легкостью сделал вывод, что эта женщина, была единственной, кто входил в квартиру через главный вход, и значит, она и есть убийца. А того не заметил, что увидел даже он, Буасси: в квартиру можно попасть и с черного хода.

Потому-то сыщику и нужно как следует оглядеться на месте преступления. Другое дело, что та женщина в конце концов призналась: да, мол, она пырнула ножом старуху из-за каких-то жалких нескольких тысяч франков. Ладно, Альбер, конечно, ловко разоблачил того убийцу — изобретателя шахматного компьютера, хотя сам не может отличить ладью от ферзя, а в компьютерах вовсе не разбирается. Но никто и предположить не мог, что слава так ударит ему в голову».

— Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — задумчиво продолжал Альбер.

— Черта лысого ты знаешь! — в сердцах рявкнул Буасси. Ладони у него вспотели, колени дрожали. Лелак взвинтил его своими рассуждениями и отвлек внимание, из-за чего он неправильно сменил полосу, и автобус чуть не врезался в бок их машины. Нечего сказать, в хорошенькую историю влип бы Буасси! Над ним бы все управление потешалось! Буасси был сыщиком и признанным виртуозом руля. Всю свою жизнь он бредил машинами, и, кроме автомобилей, его мало что интересовало. Разве что матчи — футбольные, хоккейные, легкоатлетические, теннисные. Это да! Конечно, если не ему самому приходилось потеть на поле или площадке.

И еще женщины. Костистый, длиннорукий, большеносый, с ладонями-лопатами, своими успехами у дам он был обязан тому, что походил на Ива Монтана, и подобное счастливое сходство питало его уверенность в себе. Убедила его в этом одна продавщица кондитерской, которую он в свое время сравнивал с Брижит Бардо. Тогда и сама Б. Б., и продавщица были на добрых несколько лет моложе и импозантнее, чем теперь. Что касается Буасси, то, напротив, прошедшие годы пошли ему на пользу. Он был убежден, что крупные, глубокие морщины делают его лицо более выразительным, характерным. Бог знает, как он этого добивался, но свою убежденность ему удавалось передавать женщинам. И он наслаждался холостяцкой жизнью. Вечно вокруг него крутились две-три толстушки средних лет, которые непременно старались оставить в квартире Буасси свои пожитки и чтобы их было больше, чем вещей «тех ничтожных бабенок», что бывали там до них. По документам Буасси числился сыщиком, в действительности был шофером. Все остальные предоставляли ему право водить машину и вразумлять оплеухами чересчур заносчивых подозреваемых. А он обычно предоставлял им право вести следствие. Он мог здорово ударить.

Часто ему было достаточно показать сжатую в кулак костистую руку-лопату. Его вообще-то готовили в шоферы-телохранители для важных персон. Одно время он возил министров и зарубежных государственных деятелей, потом чем-то не угодил начальству, и ему подыскали местечко в полиции. Возможно, он не прижился на старом месте, потому что не был достаточно представительным, покладистым, вежливым и хорошо одетым. Однако злые языки утверждали, будто все произошло из-за того, что и тогда он не мог отказаться от своей привычки вечно копаться в моторе. Бришо и Лелак, которых он сводил если и не в могилу, то с ума этой своей привычкой, клялись и божились, что Буасси вылетел со своего ответственного поста во время визита западногерманского министра внутренних дел в Париж. Когда тот вместе со своим французским коллегой собирался удалиться с приема, который был дан в честь немецким посольством, оба государственных деятеля были потрясены видом раскрытого капота черного «мерседеса», в котором углубленно копался шофер.

Нарушив правила, Буасси свернул влево на улицу де Севр, регулировщик-полицейский стыдливо отвернулся, увидев номер их машины. Это был черный «Пежо-504», без мигалки и надписей. Все и так знали, что машина полицейская. Буасси включил фары и дал сигнал. Впереди шло такси, не желавшее сдвинуться с полосы. Буасси переключил скорость, дал газ и рванул влево. На мгновение перед Альбером мелькнул встречный автобус, он даже успел заметить ужас в глазах водителя. Затем «пежо» вновь оказался впереди такси, но тут же, прежде чем Альбер сделал судорожный вдох, сдвинулся вправо и оказался между двумя полосами. Господи! Лелак десять лет ездил с Буасси, верил в него, как римский папа в Господа Бога, у них никогда не было ни единой аварии. Но он так и не смог привыкнуть к той фантасмагории, которая происходила, когда Буасси торопился.

Альбер умолк и смотрел, как во влажной серости размываются сверкающие цветовые пятна. Это было и прекрасно, и страшно, он ощущал, как учащается сердцебиение и начинает дрожать желудок.

— Еще минута, и сможешь повосторгаться трупом, — удовлетворенно произнес Буасси.

— Еще минута, и моим трупом смогут повосторгаться прохожие, — проворчал Лелак. — Жорж Дюамель или как его там… Журналист. «Пари суар», спортивный отдел. Почему его обязательно надо было убивать в мое дежурство? И куда ты мчишься как угорелый?! Воскрешать его?!

* * *

— Ну и мерзкий покойник, — бормотал Шарль Бришо. В своем спортивном костюме он так же резко отличался от заполонивших квартиру сыщиков, как белокожий в пробковом шлеме от аборигенов какой-нибудь викторианской колонии в Африке. Альбер отстранился от него, словно они и не знакомы. Бришо, казалось, не замечает ни стоявшего, у двери без дела консьержа, который с самого начала этой безумной истории в качестве официального свидетеля помогал взламывать дверь квартиры, ни того, что рядом с ним стоит, навостря уши, сотрудник «Пари суар», которого утром прислали сюда из редакции, поскольку там сочли подозрительным, что Дюамель уже два дня не дает о себе знать, а газете был нужен обещанный им репортаж. В общей суматохе никому не пришло в голову выставить их отсюда. Оба были счастливы, что обстоятельства дозволили им оказаться в центре событий. Несомненно, стажер захочет тиснуть статейку об этом происшествии. По физиономии видно: он именно сейчас решил, что станет репортером уголовной хроники, а не театральным критиком.

— Дюамель и при жизни-то не был красавцем, — продолжал Бришо, — а теперь, когда его забили до смерти… — И он прищелкнул языком, как чревоугодник. У Жоржа Дюамеля была квадратная, бульдожья голова. Низкорослый, но плотный мужчина, при жизни он, вероятно, излучал силу. Из незначительных остатков черных волос он отрастил длинные бакенбарды. Лицо его показалось Альберу знакомым. Он видел его по телевидению, когда тот выступал в качестве спортивного обозревателя.

Журналист произвел на него впечатление настырного, заносчивого наглеца. Живот его казалось вот-вот вывалится из кожаного пиджака; свои безапелляционные оценки и суждения он оглашал так, словно-закруглял фразы вместо хлестких концовок звонкими оплеухами.

Теперь он лежал на спине, левая рука его была подвернута под тело, очевидно, она была сломана. Левый глаз заплыл, лицо сплошь в синяках и кровоподтеках, нижняя губа треснула, и там, где ее проткнул зуб, застыл черный сгусток крови.

Дюамеля забили до смерти, и били его медленно, жестоко. Трупы тех, кого приканчивают двумя-тремя ударами и продолжают забивать ногами уже мертвых, выглядят не так. Обычно заметны следы первых ударов, а остальное ведущий следствие узнает из протоколов вскрытия. В мертвом организме кровообращение отсутствует, а потому на теле не бывает таких кровоподтеков.

Врач, читавший им лекции, когда Альбер учился на одногодичных курсах. усовершенствования, излагал тему значительно более профессиональным языком, но Лелаку и прочим достаточно было знать лишь саму суть дела. Итак Дюамеля убили не двумя-тремя ударами. Ему досталось их очень много. Голова была разбита в лепешку. Он получил удары по лбу, по вискам, по носу, по скулам, удары, которые лишь скользнули по лицу, повредите кожу, и такие, что попали в цель и от которых треснули кости.

— Интересно, как выглядел наш приятель, когда был живым? — Спросил Бришо, ища глазами Альбера. Тот нехотя шагнул вперед.

— Вопрос, сумел ли хоть раз ответить на удары этот несчастный, прежде чем рухнуть мешком на пол? — пробормотал он.

— Ну как-то он все же ответил, — сказал Буасси, обычно не вмешивавшийся в следствие, но в драках считавший себя специалистом. Альбер нервно заерзал.

— Может, уйдем отсюда? Или нужно обязательно здесь вести дискуссию?

— Как угодно, — Буасси оскорбленно смолк.

— По мне так можно идти, — оказал Бришо. — Ты огляделся?

Альбер огляделся. Гостиная хорошей, зажиточной квартиры. Стены оклеены белыми в золотых узорах обоями. Шкаф из хрома и дымчатого стекла, книжная полка, в углу магнитофонная система, видео, телевизор.

Кресла, круглый столик, турецкий пуф, толстый ковер. Сейчас все это превращено в поле битвы. Сломанный пуф валяется у стены. Кто-то в драке запустил им в противника, но тому, видимо, удалось увернуться, и позолоченная с кожаным сиденьем штуковина ударилась о стену, прочертив углом на обоях рваный след в виде перевернутой буквы «V». Дюамель врезался своим огромным телом в магнитофонную систему, очевидно пошатнувшись после сильного удара и пытаясь обрести, равновесие. Кресла опрокинулись, когда шел уже ближний бой, а ваза, бутылка с коньяком и рюмка слетели со столика явно в тот момент, когда по нему ненароком, но с силой пнули ногой. Но что это? Альбер замер, почувствовав какое-то несоответствие. Осторожно шагнув к столу, он присел, на корточки.

— Рюмка только одна, — произнес за его спиной Шарль Бришо.

— С кем же он тогда пил? — спросил Альбер.

— В одиночестве, — ворчливо произнес Буасси.

— Ага. И в одиночестве дрался.

Шарль улыбнулся, забавляясь этой перепалкой, и дружески обнял Буасси за плечи.

— Пошли, не будем мешать великому детективу!

— Дело хозяйское, — буркнул Буасси. Однако ему не удалось произнести это таким оскорбленным тоном, как хотелось.

Альбер раскрыл два-три шкафа, несколько минут потоптался у книжной полки, затем перешел в другую комнату. Он очутился в рабочем кабинете. Маленькие окна небольшой квадратной комнаты выходили к шахте лифта. Стекла окон, как и стены, были оклеены афишами и объявлениями о велосипедных соревнованиях от рубежа века до наших дней. Встречались здесь и анонсы о финале европейского чемпионата по профессиональному боксу, о Кубке мира по легкой атлетике, монакском заезде мирового чемпионата «Формула-1». Повсюду висели рисунки и фотографии стадионов, культуристов, автомобилей обтекаемых современных форм. Письменный стол, телефон, закрытый на ключ большой стальной сейф для хранения досье.

Альбер двинулся дальше. Если ему придется расследовать это безумное убийство, он успеет открыть сейф. Но если хоть чуточку повезет, он постарается отфутболить неприятное дело. Он вышел в кухню. Она была просторной, и в ней царил беспорядок. На столе валялись тарелки с остатками пищи, в мойке — тостер.

Что бы сказала Марта, если бы ее встретил дома подобный разгром?.. Ухмылка быстро сошла с лица Альбера, как только он сообразил, что именно это ее ждет. Он явственно увидел перед собой собственную квартиру такой, какой ее оставил: мебель сдвинута на середину комнаты. На полу лужи клея и обрывки обоев. Окна распахнуты настежь, и пронизывающий ноябрьский ветер насмерть замораживает цветы Марты. Ему следовало знать. Следовало знать, что не сможет он за один день оклеить комнату обоями. Что, когда их нарежет, куски окажутся короткими, и придется надставлять их добавочными полосками; Что когда он приложит их к стене, они начнут скользить в разные стороны и намертво пристанут к ней именно в тот момент, когда будут лежать косо. А та процедура, что в книге представлялась столь простой, потребует уйму времени. Но, главным образом, ему следовало знать, что нельзя появляться даже, поблизости от своей работы.

Но он, идиот, не захотел брать отпуск. Думал, зайдет на полчасика, покажется шефу, выпьет кофе с коллегами и помчится домой. А когда вернется, засохнет размазанная на стене грязь, с пола, может быть, улетучится запах пролитого растворителя и можно будет снять с окна положенный туда ковер.

* * *

Бришо сдержал гнев. Бришо всегда сдерживал гнев. Сделал вид, будто не замечает, что Альбер хмыкает, пялясь в окно машины, он назло ему принялся рассказывать, как началось следствие. Вдруг в парне пробудится сыщицкий инстинкт? Не пробудился. Альбер следил за движением транспорта, бранился, если кто-то проскакивал вперед, обгоняя их, пальцами барабанил по спинке сиденья, если Буасси сбрасывал скорость или не спешил сам кого-то обогнать. Казалось Лелак не слушает рассказ Шарля.

— Нет сомнений, его убили в субботу, — говорил Бришо, решив, что будет твердить о работе до тех пор, пока Альбер как-то не прореагирует.

— Угу.

— Дюамель в субботу днем с работы вернулся домой. Примерно к вечеру в квартиру кто-то позвонил, под каким-то предлогом к нему вошли, напали на него и забили до смерти,

— Кто? — с интересом спросил Альбер.

— Твои чертовы тетушки, — с досадой ответил Бришо.

— Хм, — кивнул Альбер. — Никогда бы не подумал!

* * *

Все выглядело ужаснее, чем он ожидал. То, что цветы погибли, он знал.

Как и то, что пролитый клей для обоев оставляет на полу отвратительные, с трудом удаляемые пятна. Но вот что такие же пятна окажутся еще и столе и на шкафу, он даже не представлял. Стол покупал он сам несколько лет тому назад в припадке желания обставить квартиру. Шкаф привезла с собой из Англии Марта. Стильный массивный дубовый шкаф с разноцветными инкрустациями был не лишен некой тяжеловесной прелести, и, глядя на него, казалось, будто он может выдержать все на свете. Сотворивший его художник работал с натуральным, хорошим материалом, применял отличные штифты, штыри, честно и аккуратно подгонял все детали, памятуя о сырых английских зимах, о том, что шкаф будут перевозить на телегах, поездах, пароходах в Индию или другие дальние колонии ее величества. Только о клее для обоев он не подумал. Шкаф, переживший две мировые войны, унаследованный Мартой от отца, теперь истекал кровью от тяжких ран.

Альбер остановился посреди свалки, которая: еще вчера была жилищем, и буквально не знал с чего начать, за что хвататься. Бришо тоже онемел. Картина напоминала ему место преступления, и он бы не удивился, если квартиру Лелака неожиданно заполнили фотографы, дактилоскописты, техники.

Несколько снимков шкафа, по таинственным причинам перемазанного клеем, несколько фотографий загубленных, умерщвленных цветов, а вот и прекрасный, ясно отпечатавшийся след от ладони на стене…

— Закрой окно, балда! — Буасси был единственным, кого не тронул драматизм сцены. Плотная кожаная куртка на подкладке не могла скрыть, как трясутся от сдерживаемого хохота его плечи. — Марта уже видела?

— Нет еще. Она в Бордо на конференции, сегодня вернется.

Альбер захлопнул окно, тщательно повернул шпингалет.

Этим движением он словно хотел стереть даже воспоминание о том, что в конце ноября оставил окно открытым на полдня. С надеждой глянул на Буасси, вдруг того осенит какая-нибудь дельная мысль. Буасси человек практичный, прочно стоит ногами на земле, да и руки у него золотые. И отец его был плотником. Такой человек наверняка знает, что надо делать в подобных случаях.

— Лучше всего было бы скрыться, — задумчиво произнес Буасси. — Надеюсь, шеф поможет тебе раздобыть новые документы. Придется сделать и пластическую операцию, чтобы слегка изменить лицо, и тогда, если тебе повезет, Марта не найдет тебя в Новой Гвинее.

— Что ты наделал, несчастный? — спросил Бришо прежде, чем Альбер успел решить, улыбнуться ли ему горькой улыбкой или пнуть Буасси ногой.

— Я переклеивал в комнате обои, — гордо заявил Лелак. — Хотел сделать Марте сюрприз. — Он сделал вид, будто не слышал, как прыснул со смеху Буасси. Этот паршивец теперь наверняка сквитается с ним за то, что Альбер так много дразнил его в последнее время. — Стану я приглашать мастеров и платить им бешеные деньги, чтобы они все испортили! Оклеить стены обоями проще простого, работа быстрая и приятная, если знаешь, как за нее взяться, — ораторствовал он.

— Ага, — кивнул Бришо. — Понял.

Он поднял с пола книжку «Домашний умелец», которая немного потрепалась за последние два дня.

— Вижу, аннотацию с обложки ты усвоил. Прекрасно! «Не приглашайте маляров, они сдерут с вас уйму денег и проведут, как миленьких! Наберитесь смелости и возьмите дело в свои руки!»

— А там не сказано, что клеить обои рекомендуется летом? — поинтересовался Буасси.

— Нет, — проворчал Альбер. Он терпеть не мог, когда критиковали его книги. Будь у него время, он всему бы научился по книгам! Пособие по ремонту домашними средствами написали знаменитый меблировщик и маляр — мастера своего дела. И с ними-то пытается спорить Буасси!

— Здесь уже просохло? — спросил Шарль.

— Отчасти, — ответил Буасси, ощупав руками свежеокленные стены. Альбер понял, что лучше всего положиться на них.

— Тогда растолкаем мебель по местам. Вдруг Марта не заметит… или подумает, что теперь модно клеить обои вкривь и вкось. Кто знает, может, она еще и обрадуется?

Они расставили по местам мебель, отскребли присохший клей, теплой соленой водой полили цветы, вспомнив, что в школе им говорили, будто цветам это приносит пользу, а потом обдули их феном чтобы обогреть. Мусор вынесли, переднюю вымыли, мебель протерли пастой, а ковром укрыли клеевое пятно размером в две ладони, которое окончательно удалить так и не удалось. Затем, удовлетворенные, расположились в удобных креслах Альбера.

Квартира выглядела почти так же, как раньше. По крайней мере, на мужской взгляд. Только вместо скромных обоев в полоску теперь стены покрывали сделанные под ткань кремовые в бледный, едва заметный золотой узор. Узоры то удалялись, то сближались, а кое-где наезжали друг на дружку. Тот, кто не видел в магазине маленький макет стены с образцами, мог бы подумать, будто клеить так и полагается, как это сделал Альбер. Узкую полоску старых обоев, видневшихся из-под новых, удалось прикрыть, для этого только пришлось отодвинуть подальше телевизор. Они начали догадываться, как чувствует себя преступник-дилетант, когда, впав в панику, пытается замаскировать убийство под несчастный случай. Стирает следы пальцев, переставляет мебель, делает все возможное, хотя и сам понимает: опытные сыщики его разоблачат с первого взгляда.

Альбер сварил кофе. А Шарль и Буасси ели найденное в кухне печенье, повсюду соря крошками и утверждая будто обживают квартиру. Они устали, ни у кого из них не было желания идти на работу.

— Будут неприятности, — проворчал Бришо. — Шеф просил доложить о деле сегодня к вечеру.

— Получит донесение завтра. — Альбер с необыкновенной легкостью относился к таким вещам.

— Не выйдет, — вздохнул Бришо. — Шеф завтра уезжает в отпуск и хочет еще сегодня вечером сделать заявление для «Пари суар» и телевидения.

— Куда он едет? — поинтересовался Альбер.

— А мы до сих пор ничего не сделали. Следовало хотя бы сходить в редакцию.

— Зачем? — перебил Лелак. — Не станет ведь шеф сообщать «Пари суар» все то, что мы узнаем от них самих.

Если Альбер рассчитывал охладить этим пыл своего коллеги, то он очень ошибался. Бришо неумолимо продолжал перечислять их задолженности и огрехи, словно они сами о том не ведали. Несомненно, рано или поздно он получит повышение!

— Мы должны были узнать, отправился ли Дюамель домой один. Не говорил ли он о том, какие у него планы на вечер, не ждет ли он визитеров. Нам следовало расспросить жильцов — не заметили ли они кого-нибудь, кто входил бы к нему, официантов ближайших кафе, бистро и подвальчиков — не интересовался ли кто Дюамелем, не видели ли его с кем- нибудь. Но мы ничего не сделали. — Он с укором посмотрел на Лелака. — Что теперь сказать шефу?

Лелак подумал.

— Скажите, что этот тип писал разоблачительные репортажи. Возможно, его убили из мести. Какой-нибудь спортсмен, которого он взял на заметку. Дюамель увидел знакомого и впустил его, не думая, что на него, нападут в его собственной квартире.

— Кто-то, кого он разоблачил? Определенно тот пришел бы к нему не с цветами.

— Я как-то видел Дюамеля по телевизору. Он показался мне таким самоуверенным.

— Ну… — протянул Бришо.

— Лихо он писал, — сказал Буасси. — Скажи шефу, что мы проверим, над чем он работал. Вдруг кто-то хотел воспрепятствовать его новым разоблачениям?

Глава вторая

Снова шел дождь. На черепицах дома напротив свет играл в причудливую игру. Коричневая черепица поблескивала от влаги, и позолота в каждом четвертом ряду казалась матовой, размыто желтой. Квартира Дюамеля выглядела более нежилой, чем вчера, когда — пусть мертвый — в ней находился ее владелец. Тогда сыщики ощущали себя незваными гостями, которые воспользовались тем, что хозяин не может встать и выпроводить их. Теперь складывалось впечатление, будто они прогуливаются по музею, и они невольно понижали голоса.

Когда полицейские появились на углу, Жюль Лафронд, главный редактор «Пари суар», уже ожидал их возле дома, нервно поглядывая на часы. Он был низеньким, тощим мужчиной лет шестидесяти, обладавшим носом картошкой и самоуверенностью человека, которому нет нужды повышать голос, когда он чего- нибудь захочет.

— Поспешим, господа! — сказал он, когда они вошли в дом, — У меня нет времени.

Они не ответили. Альбер пялился на крышу дома напротив, а Шарль пытался подобрать нужный ключ из связки Дюамеля устоявшему в кабинете сейфу с бумагами.

— Скажите, неужели ваш шеф всерьез говорил вчера такую чепуху? — спросил Лафронд.

— Здорово же я наследил на полу! — изумился Альбер. Он ступил дальше и принялся разглядывать афишу, на которой были, изображены девушки-гимнастки. Они делали мостик, головы их были откинуты назад, мышцы бедер напряжены, длинные волосы касались пола.

Альбер и Шарль пришли пешком, у Буасси не было времени, а у них желания самим вести машину по центру города в эти утренние, напряженные для транспорта часы. Более того, они даже наслаждались прогулкой под моросящим осенним дождем, шли молча, широким шагом, позволяя дождю скатываться по их лицам, так они ходили в юности, когда были подростками и у них не было ни автомобилей, ни зонтов, ни шляп, и они вовсе не замечали их отсутствия. Промокшая одежда липла к телу предвещая простуду. Ботинки оставляли большие мокрые следы на полу и ковре Дюамеля, а Лафронд смотрел на них так, словно раздумывал о том, как использовать увиденное для передовой статьи о грубости и жестокости полиции. Он-то, Лафронд, разумеется, был в полном порядке, и его сухие, коричневые полуботинки на кожаной подошве выглядели так, будто их только сейчас сняли с витрины магазина.

Было холодно. Когда полиция опечатала квартиру, здесь отключили электричество и отопление…

«Интересно, унес кто-нибудь себе домой из холодильника те залежи сыра, что там хранились?» — раздумывал Альбер.

— Нельзя ли немного побыстрее? — снова заговорил главный редактор.

— Почему же нельзя, — с облегчением произнес Шарль. С грохотом сорвав с сейфа металлический затвор, он указал на ящики: — Прошу!

Дюамель был профессионалом. В кухне, ванной комнате у него царил кавардак, постель свою он не убирал, но в сейфе с бумагами был порядок что надо! В верхней его части, куда можно было добраться лишь с помощью маленькой стремянки, он хранил вырезки собственных опубликованных статей. Под ними находился настоящий небольшой архив: статьи из английских, американских, французских, итальянских, немецких газет, сложенные в тематическом порядке, к некоторым из них были подколоты, замечания Дюамеля на бланках «Пари суар».

Но самое существенное находилось в нижнем отделении: библиотечные каталожные карточки в серых, изготовленных на заказ ящичках. Рассортированные в алфавитном порядке, они заполняли около пятнадцати ящичков. Шарль вытянул один из них. Мартинэ. Убийца — конструктор шахматного компьютера… Любопытно, что знал о нем Дюамель? Бришо быстро нашел карточку. В строгом алфавитном порядке.

«Мартинэ Ришар, 1946 год — шахматы, 1959-й — разрешение на участие в соревнованиях, 1964-й — первый разряд, 1973-й — мастер. С 1980-го служащий фирмы „Компъютой“. Составление шахматных программ, в том числе „Ультимат“. Убийство Ростана — 1985-й, пятнадцать лет, приговор вошел в законную силу. См. „Ля ей д'эшек“, 1985, окт. — нояб.».

Бришо затолкнул ящик обратно и уважительно кивнул головой. Если у Дюамеля на каждого заведена такая карточка, этот шкаф для спортивного журналиста просто клад. Цены ему нет!

— Погодите-ка, мне тоже любопытно, — сказал Лафронд. Он оттеснил Шарля и начал изучать наклейки на 197 ящичках. — Шахматы… шахматные программы, вот! Прошу! — И с торжеством показал им, словно это было его произведение. — «Ультимат», 1985 год, составлен Ришаром Мартинэ и Даниэлем Ростаном. И знак, означающий, что на эти имена заведены еще отдельные карточки.

— Недурно, — заметил Альбер.

— Да уж точно, — ответил главный редактор. Сейчас, когда он воодушевился, он выглядел весьма дружелюбным. — Но если Жорж провел по-настоящему безукоризненную работу, мы найдем субъекта и в ящике, озаглавленном «Преступления». — Он вытащил ящик, и оба полицейских с любопытством наблюдали, как своими сухонькими пальцами Лафронд быстро перебирает маленькие синевато-серые карточки. — Прошу, — сказал он, — извольте! — Вынув карточку, густо исписанную машинописным текстом, он принялся ее читать. — Хотите узнать, как звали полицейского, который его арестовал? Это тоже здесь есть.

— Да, — хором ответили оба.

— Комиссар Корентэн, — прочел Лафронд. — Какого дьявола… Это же ваш шеф!

— Да, — проворчал Альбер. — Наш шеф дело Мартинэ Альбер считал самым крупным из одержанных им до сих пор успехов. Но до главного редактора смысл его реплики не дошел.

— Замечательно! Я бы не поверил. Жорж всегда говорил, что справится в своем маленьком домашнем архиве, и мы знали, что у него на квартире хранится куча всяких материалов. Но такого никто и не предполагал.

— Вы никогда не бывали у него дома?

— Я — нет, — ответил Лафронд и тут же снова замкнулся. — Коллеги наверняка у него бывали, но этот сейф он даже не показывал. Они бы сразу мне рассказали.

— Хорошим журналистом был Дюамель?

— Дюамель?.. — Лафронд показал на шкаф с бумагами. — Можете сами убедиться. Ему было известно о скандалах, закулисных махинациях, он знал назубок старые и новые мировые рекорды, знал всех и каждого, был на «ты» с тренерами, всеми членами сборных. Бог знает, как ему это удавалось. Если какой-нибудь футболист собирался уйти из своей команды, Жоржу становилось об этом известно раньше, чем менеджеру.

— Его любили?

Главный редактор пожал плечами.

— Что вы знаете о его семейной жизни? — сделал попытку Альбер.

— Думаю, он был холост, — сказал Лафронд. — Видите ли, господа, у нас сотрудничает несколько сот журналистов, вероятно, вам лучше расспросить его друзей.

Шарль уселся за письменный стол Дюамеля и вытащил средний ящик. Лафронд подошел к нему, из-за его плеча заглянул в ящик. Бумаги, просьбы, расписки, квитанции, заграничный паспорт, свидетельство о рождении, гарантийные письма — все бумаги, накопившиеся за жизнь, валялись вразброс.

— Вы не думаете, что Дюамеля убили из-за какой- нибудь статьи? — спросил Бришо. И начал вынимать и складывать содержимое ящиков возле себя на пол.

— Нет, — сказал Лафронд. — Уж простите меня, но это чепуха. Я сорок лет занимаюсь этой профессией, немало повидал скандалов, знаю, что говорю. Журналистов убивают редко. Доносят на них — это да. В год проходит немало процессов по нарушению закона о печати. Но убить? Обычно нас даже не бьют, разве что пригрозят побить. В семьдесят восьмом Жерар Депардье поколотил одного журналиста, гигантский был скандал. Да еще мода была награждать оплеухами фотографов. Но это мне даже понятно. Они иногда ведут себя очень нагло. За это их и держим. Конечно, журналистов тоже убивают, и немало, но лишь тех, кто копается в политической грязи. А вот спортивных журналистов…

— Сейчас и спорт стал политикой, — пробурчал Альбер. — А грязи и в нем хватает.

Возле Шарля уже лежала аккуратная стопка самых личных бумаг Дюамеля. Того Дюамеля, которого за что-то все же убили. Нашлись и письма. Большинство от женщин. Официальную переписку журналист держал не здесь.

Бришо отложил письма и принялся за ящики с левой стороны стола. Лафронд взял связку писем и, хмыкая, перелистал.

— Он вел активную половую жизнь, не так ли? — с легкой завистью спросил Альбер.

— Он умел производить впечатление на женщин, — неуверенно произнес главный редактор. — Бог знает, каким образом.

— Рукописи, копирка, из-за этого не убивают, — пробормотал Шарль и занялся ящиками с правой стороны стола. — Не писал ли ваш сотрудник в последнее время о чем-то таком, за что на него могли рассердиться?

— Почему же не писал, — сказал Лафронд. Он бросил письма на пол и шагнул к окну.

Дождь все еще шел, и улица Русле выглядела так, словно была запечатлена на старой, стертой пленке, которая по всей длине была процарапана полосками от проекторов. Разве что жужжания проектора, на котором пленку прокручивали, не было слышно.

— Дюамель всегда писал что-то такое, из-за чего на него могли сердиться. За хорошую статью всегда кто-нибудь сердится.

— А в последнее время за что и кто мог на него иметь зуб?

— Ну… им могли быть недовольны руководители футбольных клубов и их болельщики. Жорж начал кампанию против хулиганства в футболе. Предложил, чтобы на матчи пускали только лиц с фотографиями на удостоверениях. Химера, но Жорж принимал ее всерьез. Если вас интересует, прочитайте его статьи. Была у него еще парочка предложений. Если бы ему удалось провести их в жизнь, клубы разорились бы.

Оба сыщика переглянулись за спиной главного редактора. Альбер развел руками.

— Недавно он написал статью о финале чемпионата боксеров среднего веса, — продолжал Лафронд. — По его мнению, там все встречи были договорные.

— А сейчас он над чем работал? — спросил Альбер.

Главный редактор повернулся. Терпение его лопнуло. Он позволил, чтобы его допрашивали, чтобы у него крали дорогое время, но теперь с него довольно! Он даже рта не открыл. Вчера комиссар Корентэн уже задавал ему этот вопрос, и обоим детективам это прекрасно известно. Ведь они и пришли сюда, чтобы перерыть письменный стол Дюамеля именно потому что Лафронд не смог ответить на вопрос.

— А как по-твоему? — спросил Альбер, на сей раз обращаясь к Шарлю. Тот задвинул последний ящик на место и скривил рот.

— Понятия не имею.

* * *

Коллеги зашли в одно из многочисленных одинаковых кафе. На застекленной веранде выстроились маленькие пластиковые столики, вокруг них жесткие стулья с низкой спинкой. В глубине помещения царил полумрак: старинные, обтянутые бархатом стулья, столики с ножками из кованого железа, тихая музыка. Устроившись на террасе, они глядели на остановившийся у противоположного тротуара маленький грузовичок, который начали нагружать. Оба постепенно согрелись. Альбер снял пальто, повесив его на спинку своего стула. На нем был пуловер, револьвер пришлось оставить в пальто. Он переложил его во внутренний карман. Бришо носил свой, согласно предписанию в кобуре под мышкой и пиджак не расстегивал.

Грузовичок кончил погрузку и укатил, почти тотчас же его место занял другой. Из кабины выскочил водитель, откинул задний борт машины и начал выкладывать пакеты.

— Есть у меня один знакомый журналист, — задумчиво проговорил Бришо.

— Ну и что? — проворчал Альбер. Он обернулся в поисках официанта, но того и след простыл.

— Попрошу его проверить, не случалось ли в последнее время какого-нибудь скандала в спорте.

Альбер пожал плечами.

— Как хочешь. А что если у того типа был не только домашний архив, но и собственная служба информации?

— Значит, не повезло, — ответил Бришо.

Он сделал знак рукой появившемуся наконец официанту. Они заказали сандвичи, пиво и по большой чашке горячего кофе.

— У него была настоящая шпионская сеть, — с наслаждением продолжал Лелак. — В полночь он встречался со своим агентом в Булонском лесу. Они обменивались паролем, складывая две половинки разорванной стофранковой ассигнации. После этого агент сообщал, что в последнем теннисном финале судьи несправедливо судили, подача была произведена вовсе не пушечным ударом, мяч просто пошел в аут. И у него есть доказательства этого. За соответствующую мзду даже мяч согласится свидетельствовать. А уж мальчишкам, подбиравшим мячи, достаточно и одной оплеухи.

— Болтай, болтай, — проворчал Бришо. Послышался стук, скрежет, они глянули на улицу.

Столкнулись две машины: «симка» неожиданно затормозила, а водитель идущего за ней «строена» не был достаточно внимателен. Шофер «симки» выскочил первым, бросился назад и в отчаянии начал разглядывать повреждения, нанесенные его машине. Водитель «строена»-201 открыл дверцу как раз в тот момент, когда владелец «симки» обегал свою машину, чтобы посмотреть, не поврежден ли автомобиль и с другой стороны.

— Надеюсь, твой знакомый работает в спортивном отделе? — спросил Альбер.

— Нет, — ответил Бришо. — Он занимается внутренней политикой. Но проверить может все. У него есть связи.

— Ну… — начал было Альбер. Ни одна идея не казалась ему достаточно скверной, если не ему потом приходилось ее разрабатывать. Жаль, что здесь нет Буасси, думал он. Ему бы тоже понравилась эта мысль. Друг Шарля Бришо спортивный журналист? Как бы не так! Дурацкий он задал вопрос. Разумеется, приятель Шарля только и может писать о партийных дрязгах и о политиках. Образованный, циничный, прекрасно одетый… Бришо от прессы!

Автомобилисты уже кричали друг на друга. Сквозь стеклянную стенку террасы доносились лишь ругательства, доводы смывал дождь и расстояние. Откуда-то послышались звуки клаксонов — ссорящиеся задерживали движение. Оба противника повернулись в стороны гудков и в братском согласии потрясли, кулаками. Это были здоровенные мужчины, они даже внимания не обращали ни на дождь, ни на остановившийся из-за них транспорт.

— Возможно, это было убийство с ограблением, — нерешительно заметил Альбер. Он и сам не верил в то, что говорил.

— Возможно, — серьезно ответил Бришо. — У него не оказалось ни драгоценностей, ни наличных денег, ни банковских чеков. Может, у него их и не было.

— Может.

Бришо глазел на разыгравшуюся на улице ссору. Мужчины жестикулировали, указывая на дорожный знак, которого с террасы кафе не было видно, и пинали ногами машины друг друга. Бришо постарался сосредоточиться.

— Быть может, в деле замешана женщина. — Он вынул из закрывающегося на ключ кейса найденные у Дюамеля письма. — Смотри-ка! — Шарль покачал головой. — Нумеровал женщин. Ну… такого я еще не видал. 1980 год. Вторая. Анна. От нее здесь два письма. 1980-й. Пятая. Мари. От нее только одно, но резкое.

— Покажи! — Альбер взял письмо из рук Бришо. — У малютки есть стиль, — с признанием произнес он. — Послушай-ка! «То, что ты мошенник, я всегда знала. Но предполагала, что в тебе есть хоть какие-то добрые чувства. Теперь я знаю, что ошибалась».

— Это еще сантименты. Погляди, что пишет шестая за восьмидесятый год!

— И такая есть? Так сколько же женщин бывало у этого типа в год?

— Сейчас скажу. — Бришо послюнявил палец и начал быстро перелистывать пачку писем, словно кассир денежные купюры. — В 1980-м у него их было семь. В 1981-м только четыре, потом в 1982-м цифра подскочила до пятнадцати. В 1983-м — десять. Бедняжка, даже одной на месяц не пришлось. Нынешний год был удачным, — сейчас еще только ноябрь, а он уже тринадцатую, зарегистрировал. До восьмидесятого он либо не путался с бабами, либо только потом начал хранить и нумеровать письма. С той поры у него было пятьдесят девять женщин.

Бришо покачал головой. В полицейских кругах он считался Казановой, но по сравнению с покойным Дюамелем его успехи бледнели.

— Именно так. — И быстрыми движениями он пересчитал письма, находившиеся в пачке. — Пятьдесят восемь.

— Ты только что сказал, пятьдесят девять.

— Да? — Бришо снова принялся считать. — Семь и четыре одиннадцать. И пятнадцать… Должно быть пятьдесят девять. — Теперь он медленно, по одному пролистал пачку. — Пятьдесят восемь. Одно отсутствует.

— Какое? — спросил Альбер.

— От первой за восемьдесят пятый год, — сказал наконец Шарль. — Погляди, когда он порвал со вторым номером этого года!

— Двадцать пятого января. Ага, она пишет: «…две недели, тебе удавалось морочить мне голову, теперь найди себе для этого другую!»

— Советовать легко, — сказал Альбер. — Сколько времени встречался Дюамель с первым номером?

— Быть может, они вообще не встречались, — ответил Бришо. — Быть может, он подцепил ее на новогодней вечеринке, а на рассвете они и поладили. В его бухгалтерии она значится уже за восемьдесят пятый год. А потом он этой женщины и не видел. Поэтому и нет прощального письма.

Альбер с подозрением смотрел на приятеля. Возможно, этот негодник Бришо так же начинал новый год? А у него, у Лелака, самое большее могло бы быть одно приключение. Но Фонтэны переселились из Парижа, связь прервалась столь же внезапно, как началась, и прекрасную крошку Марианну теперь наверняка обхаживает кто-то другой.

Руки его сжались в кулаки, как всегда, когда он вспоминал об этом.

— Брось, — сказал он. — Тогда он приложил бы сюда еще записку: когда, где, сколько и с кем. По-моему, на самом деле он больше всего наслаждения получал именно от этого, от своей бухгалтерии.

На улице автомобилисты уже толкали друг друга. На сломанные машины никто и внимания не обращал! Вокруг ссорящихся собрались люди, в уличном шуме слышались угрозы:

— …Мурло твое… расплющу, в порошок тебя сотру, грязный мерзавец…

— Господи, да они сейчас подерутся! — сказал официант. Это был высокий тощий старик. Уставившись тревожными птичьими глазами на улицу, он непрерывно моргал. За соседним столиком сидела молодая пара, с наслаждением смотревшая на даровой спектакль. Лучше, чем в кино! Вдруг и в самом деле подерутся!

— Надо вызвать полицию, — сказал официант. — Почему в таких случаях полицейские никогда не оказываются на месте?

Лелак и Бришо отвели глаза. Официант подошел ближе к дверям — оттуда было лучше видно.

— Столько людей, и все стоят и пялятся. Хоть бы один позвал полицейского или сам вмешался… — Он тоже двинулся чуть в сторону, потому что кто-то заслонил ему зрелище.

На тротуаре уже собралась большая толпа, девушка, сидевшая за столиком, тоже поднялась, приблизилась к стеклу и остановилась рядом с официантом. На мгновение Альбер, увидел двух мужчин, которые сцепились друг с другом, катаясь по мокрому асфальту. То, что, они не были профессионалами, ему сразу стало ясно, однако такие любители обычно знают множество мелких, подлых трюков и приемов, используемых в драках. Нажать коленом на лобок, пнуть в берцовую кость, захватить руку в ключ. Но по-настоящему страшны были кипевшие в них слепая ненависть и жажда убийства. Они дрались, как звери, рыча, царапаясь, не заботясь о том, какие раны получают, какие удары раздают.

Альбер и Бришо нерешительно переглянулись. Может, все же следует вмешаться? Никакой охоты ввязываться под дождем в драку с обезумевшими от ярости мужчинами у них не было. Оба знали, как нужно бороться профессионально. Сохранять хладнокровие, следить, чтобы не нанести серьезных, долго не заживающих повреждений и себя поберечь. Но в таких случаях риск всегда велик. Подобные безумцы не видят, не слышат, мозги их застилает красный туман, напрасно втолковывать им, что ты полицейский, они и бровью не поведут. Их сразу нужно сбивать хорошим ударом, чтобы обезвредить. Иначе они будут набрасываться до полного изнеможения, и надо спешить, ибо на стенах Парижа надписи «Смерть легавым!» пишут искренние люди. Они и свидетельствовать готовы, что полицейский начал первый, даже не предъявив удостоверения. На улице визжала женщина. Кто-то закричал, толпа забурлила.

— Полицейского сюда нужно, — снова сказал официант. — У него нож, гляди, у него нож!

Девушка обеими руками вцепилась в плечо юноши.

— А у второго разводной ключ, — ответил юноша, тем самым отмечая, что считает шансы равными. И подошел к столику за пивом.

Шарль встал и направился к двери, Альбер последовал за ним. Они оттолкнули негодующего официанта и попытались пробить себе дорогу среди зевак.

Дело шло с трудом, толпа колыхалась то в одну, то в другую сторону, следуя движениям дерущихся. Те, кто стоял в первом ряду, в панике пятились, когда дерущиеся подкатывались к ним вплотную, и снова надвигались ближе, когда опасность удалялась. Затем все, казалось, одновременно завизжали, закричали. Альбер пятнадцать лет служил полицейским и понял, что это означает. Он вздохнул и медленно, опустив голову, поплелся назад в кафе.

Пришел и Бришо.

— Прямо в живот, — тихо сказал он.

— Он его зарезал, погляди, Пьер, ради бога, он зарезал его! — кричала девушка у окна.

— Тот скот хотел долбануть его по голове разводным ключом вместо того, чтобы сломать руку, — начал было объяснять юноша, но, посмотрев на девушку, замолчал.

Снаружи слышался вой сирены, потом появился маленький серый полицейский автобус. Он двигался медленно, чтобы никого не задавить. Из него вышли полицейские в темно-синей форме. Лица у них были усталыми. Они переписали свидетелей, вызвали «скорую» к раненому, надели наручники на водителя «строена» и увели его. Обе машины поставили в сторонку и принялись разгонять толпу. Все, конец, смотреть здесь не на что!

Официант принес счет. Шарль расплатился. Девушка, что сидела за соседним столиком, прошла в туалет, чтобы привести себя в порядок. На ней была юбка с разрезами. Официант с мелкой сдачей в руке на мгновение приостановился, пока мимо него не продефилировали полные ножки.

Оба приятеля надели пальто. Альбер сделал это осторожно, чтобы не выронить из кармана револьвер. Затем вышли на улицу. Помахали детективу в штатском, который со скучающим видом выслушивал низенькую жестикулирующую женщину. Детектив в ответ махнул им. Бришо вынул сигарету.

— Да, пырнуть ножом — пара пустяков, — сказал он. — Но вот кто забил до смерти Дюамеля?

— Его я уж как-нибудь, да отыщу, — ответил Альбер. — Но скажи ты мне, почему все женщины писали этому типу письма? Ведь они же не на другом берегу океана живут… Все парижанки. Это ты понимаешь?

Бришо поднял на него глаза.

— Разумеется, понимаю. Я осмотрел квартиру. У Дюамеля не было телефона.

* * *

— Да оставь, пожалуйста, — сказала Марта и погладила Альбера по щеке. — Ты не виноват.

— Как бы не так! — ответил Альбер. — Не поленись мы вмешаться, могли бы предотвратить беду. Нам неохота было вставать с тех проклятых стульев, а в результате человека пырнули ножом в живот.

Он начал горячиться и почти кричал.

— Вовсе не из-за этого, — терпеливо ответила жена.

— Знаешь, чем позже решишься, тем труднее. Если подойти сразу, все можно мирно уладить. Пока те выли, как шакалы, и угрожали друг другу, тоже не поздно было действовать, только следовало соблюдать осторожность. И проследить, чтобы они не уехали одновременно. Но когда драка уже началась. — он махнул, рукой.

— Не можешь же ты увещевать каждого драчуна. Тогда тебе весь день ничего другого и делать не придется. Только этим и будешь заниматься.

— В том-то и дело, — сказал Лелак. — А ведь, может, именно так и надо.

Он встал и пошел вслед за Мартой на кухню. Ему хотелось, чтобы она его убедила: он ни при чем, он ни в чем не виноват. И хотелось, чтобы она убеждала его в долгом, тяжелом споре. Но, видимо, у Марты сегодня вечером не хватало на это терпения.

Неужели из-за обоев? Значит, она все-таки рассердилась? Вчера ему показалось, что жена не сердится. Она приехала, поставила чемодан, поцеловала Альбера, который нервничал, стоя в дверях, затем вошла, и улыбка тут же увяла на ее лице. Альбер съежился и совсем тихо, испуганно сказал, надеясь растрогать этим жену:

— Я… я думал, ты обрадуешься. Хотел тебе сделать сюрприз.

Вчера казалось, что Марта не сердится. Глаза ее вроде бы наполнились слезами, но она улыбнулась мужу и обняла его.

— Лучше бы ты мне изменял, — проговорила она. — Это бы меня меньше беспокоило.

Собственно говоря Марта хорошая жена. Очень миловидная. Альберу до сих пор всегда приятно на нее смотреть. Ласковая, веселая, добросердечная. Только последнее время не выносит, когда ее муж что-то мастерит. В первые безоблачные годы их брака Альбер мог складывать в комнате мешки с песком, оборудовать в ванной фотолабораторию, мог перед самыми окнами их дома начать капитальный ремонт мотора, который потом перебирал уже в мастерской. профессиональный автомеханик. Лишние детали несчастного мотора пришлось отвозить туда в отдельном ящике.

В те времена Марта была согласна молчать долгими часами, пока Альбер, сидя по-турецки, занимался медитацией, которая требовала полной тишины. Беда в том, что Альбер не мог устоять перед книгами. С детства он был убежден, что в книгах сосредоточена вся мудрость, и по книгам ее можно освоить. Он учился по книгам йоге, ста способам практической защиты от ножа, плановому разведению домашних кошек, автослесарному мастерству, художественной фотографии, медитации-Дзэн, виртуозному вождению, кройке и шитью, разведению золотых рыбок. Была у него книга о том, каким должен быть хороший муж, и еще одна — заботливо, впрочем, спрятанная, о том, как быстро и результативно знакомиться с женщинами и заводить с ними связи.

Он осваивал по книге китайский язык, учился играть в шахматы, строить домики для уик-эндов. Альбер не мог устоять перед книгами. Не мог устоять перед мыслью о том, что всего за несколько франков у него, всегда под рукой руководства на все случаи жизни.

Неприятности начались, когда однажды под предлогом уборки Марта положила книги Альбера на самую верхнюю полку, и Лелаку, сколько бы раз он ни хотел выяснить, как, например, заставить машину дать задний ход, если дорога покрыта льдом, приходилось вынимать из кладовки маленькую стремянку. Страсти достигли предела, когда Альбер вздумал построить котел центрального отопления. Марта чуть не уехала из дому. По сравнению с этим искусство клеить обои ему еще дешево обошлось. «Здорово повезло», — решил Альбер. Ему хотелось, чтобы жена чуть-чуть пожалела его. Он вынул из холодильника кусочек сыра и принялся его грызть.

— Я не боялся, что мне достанется в драке. Скорее, эти двое просто вызвали у меня отвращение своей дикостью, жестокостью, с какой они накинулись друг на друга. Им наплевать было, что они могут поранить друг друга или даже убить. Они вообще не думали о последствиях.

Марта повернулась к нему, стараясь изобразить на усталом лице улыбку.

Она была учительницей, преподавала в средней школе английский язык, и когда выдавался тяжелый день, это было написано у нее на лице большими буквами. Как и сегодня. Не будь Лелак так занят собственными мыслями, он в первый же момент заметил бы ее усталость.

— Я и тебя видела в таком состоянии, — сказала жена.

— Да, — подумав, согласился Альбер. — Только тогда ты была рядом и схватила меня за руку.

Он вздохнул и вернулся в комнату. Лучше поразмышлять о деле Дюамеля. Он вытащил из-под телевизора «Пари семэн» с программой развлечений на неделю. А вдруг журналист в субботу отправился с кем-нибудь повеселиться? Вдруг он сказал этой своей партнерше, что в полночь ожидает визитера?

Программа на неделю была плотной брошюрой в палец толщиной. Париж предоставлял множество возможностей для развлечений. Идея казалась столь безнадежной, что Альбер даже не упомянул о ней Бришо. В программу телевидения он даже не заглянул. Пролистал программу кинотеатров. Известный журналист не пойдет в субботний вечер в кино. Может, еще утром в будни сходит на просмотр для работников прессы. Театр? Это вероятнее.

Альбер посмотрел, какие спектакли сколько времени длятся. Если Дюамель вообще был театралом, то ходил на генеральные репетиции или по крайней мере на одно из первых представлений, В «Театр Франсез» была премьера по Достоевскому. В воскресенье Альбер читал о ней рецензию. Критик так хвалил постановку пьесы за ее актуальность, что совершенно отбил у Лелака охоту смотреть спектакль. У него было собственное мнение относительно осовременивания классики. Король Лир в холщовых подштанниках это у них модернизм! Правда, Достоевского он все равно не пошел бы смотреть, а тут еще нашел этому оправдание. В субботу состоялась также премьера представления бразильского танцевального ансамбля «Кариока».

Ну, конечно, весь город заклеен афишами. Длинноногая женщина, одетая в нечто напоминающее фиговый листок, стоит с открытой грудью, выпятив зад, а за ней ухмыляющиеся мужчины бьют в барабаны.

Альбер задумчиво захлопнул программу. И с обложки ему улыбалась все та же попка из Рио.

Как узнать, был ли Дюамель в кабаре среди многих сотен других зрителей? Он снова вышел в кухню и уставился на зад собственной жены. Когда они два года назад последний раз были с Мартой в театре и он немного запоздал, жена оставила ему билет в кассе. Он был отложен на его имя. Если ему хоть капельку повезет, то Дюамель тоже велел отложить себе билет. Если, конечно, пошел в театр. Если, конечно, именно в кабаре. Альбер погладил Марту, проверил, как обстоит дело с ужином. Ну, конечно, Дюамель был там. Тот, кто все знает, со всеми знаком, да не явится на премьеру, афиши которой бросаются всем в глаза каждые сто метров? Вечер самбы ансамбля «Кариока» именно такое культурное событие, где, по мнению Альбера, мог присутствовать спортивный журналист.

Глава третья

— Ну, какие новости? — весело поинтересовался Брито. Сегодня он облачился в темно-синие бархатные брюки и голубой пиджак, а шею повязал цветным шелковым платком.

— Будь у меня малолетний сын, я бы его и близко не подпустил к тебе, когда ты так одет, как сейчас, — заметил Альбер.

Было утро. Из зарешеченного окна Главного управления полиции он видел туман, предвестник нового холода и проникающей под одежду влаги. Их кофейный автомат сломался, а спуститься в угловую забегаловку и выпить кофе он не мог, потому что этот идиот Бришо разыгрывал из себя начальника. Они стояли у кабинета Корентэна. Комиссар уехал, но Бришо решил проводить обычные утренние совещания. От сломанного автомата, ругаясь, один за другим отходили сыщики и приближались к ним. Еще не было восьми часов, но все уже выглядели усталыми, раздраженными, были в плохом настроении. Они так же мечтали об утреннем совещании, как о ребенке от любовницы, а когда комиссар уехал, перед ними замаячила возможность целую неделю спать по утрам на полчаса дольше.

Но Бришо воспринимал свое заместительство с предельной серьезностью.

Явился Буасси.

Он плелся неторопливо с потрепанным портфелем под мышкой. Некоторые покосились на него с подозрением. Буасси не той породы, что являются на утренние совещания с досье и документами. Уж не Бришо ли что-нибудь замыслил? Все расселись, каждый на свое привычное место. Кресло Корентэна во главе стола осталось свободным.

Их было десять человек, остальные кто болел, кто был в отпуске, а кто просто решил начать рабочий день вне Главного управления. Корентэна не интересовало, когда и где бродят его люди, лишь бы были результаты. Все знали, что, если когда-нибудь Бришо займет его место, такой роскошной жизни у них уже не будет.

— Начнем, пожалуй, — сказал Бришо и огляделся.

— У этого парня, Пошара, есть алиби, — произнес кто-то после небольшой паузы.

— Да ничего у него нет, — ответил Шарль. Он черкнул что-то в блокноте. — Поговори с женщиной еще раз.

— Ладно, — сказал сыщик, — Но прошлый раз она клялась, что видела его. И сразу вытянула его фотографию.

— Сведи их для опознания, — проговорил еще один, до сих пор, казалось, дремавший. — Какое у него алиби? Надеюсь, она не его подруга? Дело стронулось с места.

Так происходит каждое утро. Кто-то неохотно начинает, произносит короткие, лаконичные фразы, надо же кому-то подать пример. Потом раздаются голоса остальных, они не выдерживают, потому что любопытны, потому что умнее своих коллег и потому что это их жизнь. А когда спохватятся, глядь, уже рассказывают о своих делах.

— Из него вынули восемь пуль, понимаете, восемь пуль…

— Есть один подозреваемый, сожитель жертвы. Он, конечно, отрицает…

— Они взломали дверь и вошли. И не нашлось ни одного соседа, который выглянул бы и посмотрел, что происходит. Вызови хоть один из них полицейского, этот несчастный и сегодня бы жил! А те привязали его к стулу и кололи, резали ножами, чтобы выведать, где он прячет деньги. По меньшей мере полчаса развлекались с ним таким образом.

— И он сказал?

— Нет.

На мгновение все замолчали. Буасси раскрыл портфель, вытащил из него красиво упакованный сандвич.

— С ума сойти, какие только ужасы творятся, — сказал он. И с аппетитом вонзил зубы в сандвич, усыпая крошками свою куртку.

— Я разговаривал с моим другом, — начал Шарль. Он взглянул на Альбера, давая понять, что теперь речь пойдет о Дюамеле, — Знаешь, с журналистом.

— Знаю. — Альбер заговорил первый раз. — Знаю, — повторил он. — Который пишет на внутриполитические темы.

Тысячу раз он давал себе зарок не трогать Бришо, когда тот снова надумает играть в начальство. И ни единого разу не мог сдержаться. Он любил Бришо, тот и друг хороший, и сыщик толковый. Щеголь и карьерист, бабий угодник, и все знают, что в один прекрасный день он станет префектом полиции. Если, конечно, не министром внутренних дел. Но когда он — начальник, его невозможно вынести. А ведь он не зазнайка, очень доброжелателен. Больше того, его прямо-таки распирает от готовности помочь. Он оперативен. Очень организован. Владеет методикой. И обладает несгибаемым оптимизмом.

Лелак улыбнулся. «Вот именно, — подумал он. — Из-за этого его и невозможно выносить».

— Что тут смешного? — Теперь Бришо стал самим собой. — Мой друг беседовал со своими коллегами. Они сказали, что сейчас есть только одна серьезная причина, из-за которой Дюамеля могли убить. Какой-то велосипедист во время тренировки сковырнулся, ударился головой и умер.

— Ну и что? — спросил Лелак. — Что в этом криминального? Ты знаешь, как крутят, велосипедисты? Как скорый поезд.

— Парень якобы принимал допинг. Это ничего не значит. Сколько бы раз ни умирали велосипедисты, всегда подбрасывают идейку о чрезмерной дозе. Но если на сей раз это правда и Дюамель хотел влезть в это дело, то, возможно, его и убрали.

— Почему же я об этом не читал, черт побери? — спросил Буасси. Он вынул из портфеля термос и налил себе в пластмассовый стаканчик дымящийся кофе. — Я каждый день прочитываю спортивную газету.

— Об этом не писали. Парень не был знаменитостью, просто состоял в каком-то клубе. Поэтому многие и не верят, что он принял допинг. Зачем это делать какому-то безвестному начинающему, да еще на тренировке?

— Может, хотел попробовать, чего можно добиться с допингом? — заметил кто-то.

Все внимательно слушали. В конце концов, речь шла о велосипедном спорте. Национальный вид. Пресса на него просто набросится. Как это получается, что у Лелака — всегда такие громкие дела?

Бришо пожал плечами.

— Откуда мне знать? Говорят, вроде бы нет смысла тут копать глубже. Но, возможно, у Дюамеля были лучшие источники информации. Случай расследовала жандармерия. Я уже звонил им по телефону, чтобы они переслали нам материалы.

— Спасибо, — вынужден был выдавить из себя Альбер. Вот этого он не выносил в Бришо. — Мы закончили?

— Закончили, — с удивлением ответил Бришо. — Ты куда-нибудь торопишься?

— Да. Пить кофе. Мне жена с собой кофе не дала.

Он вышел, Буасси поспешил вслед за ним. Он не любил ни кофе, ни красиво завернутые сандвичи своей подруги. Он любил те завтраки, которые со знанием дела заказывал Лелак и широким жестом их оплачивал. Шарль догнал их у лифта.

— Подождите меня, я тоже пойду.

Он положил кейс и быстрым движением машинально ощупал карманы, проверяя, все ли — без чего он просто не может выйти на улицу — у него при себе: удостоверение, деньги, ключи, пистолет.

— Я думал о том, кто был в этом году первым номером у Дюамеля.

Он умолк, давая время Альберу задать вопрос. Но спросил Буасси:

— Что? О чем речь?

— Тот тип, которого убили, коллекционировал женщин.

— В год у него бывало по десять-пятнадцать, — вступил Альбер.

— Вернее о стольких нам известно, — добавил Бришо. — Возможно, у него было и в три раза больше…

— Вот как? — сердито спросил Буасси. — За это его и убили.

— Зелен виноград? — Альбер остановился, чтобы в полной мере насладиться реакцией Буасси.

— Ты обо мне? — Буасси издал презрительный смешок. — У меня будет столько женщин, сколько я пожелаю.

— Конечно. Только тебе они уже надоели.

— А если и надоели, то что? Вот погодите! Мари весной на две недели уезжает в Бордо к своей сестре. Тут я и разгуляюсь.

Мари была его последней пассией, которая вцепилась в него более крепко, чем это делали ее предшественницы. Альбер с Бришо переглянулись.

Сегодняшнее утро было на редкость удачным! Они сделали приветственный жест полицейскому, стоявшему на посту в дверях, и вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лица и взъерошил волосы. Какое-то мгновение они гордо и мужественно противостояли ему, потом победил трезвый рассудок, и приятели припустились бегом. Кафе находилось шагах в ста, от управления, не было смысла надевать пальто, К тому же между маленькими столиками не оставалось места для вешалок. Они захватили лучший столик у окна, заказали завтрак и наблюдали, как двое детективов из их группы тоже остановились в дверях, и теперь ветер ерошит их волосы.

— Ну, что там с женщинами Дюамеля? — спросил Лелак.

— У меня из головы не шло, почему не хватает первого номера за этот год. Все четыре года он педантично регистрировал каждую женщину, а вот первой этого года нет. Я не мог поверить.

— И что? — Альбер знал, что возражениями нельзя заставить Шарля рассказывать.

— Дома я просмотрел всю пачку. Почти все письма прощальные. Одна девушка пишет, что благодарит за ценный опыт, но, получив его, попытается вести порядочную жизнь. Другая извещает о том, что пока не хочет с ним встречаться, быть может, когда-нибудь потом… Но большинство желает ему сдохнуть, околеть, ибо того, что он сделал, простить нельзя. Есть, и несколько фотографий. — Одним движением он охладил Буасси. — Успокойся, там не обнаженная натура. Подписанные фотопортреты. «Жоржу с любовью, Сильви» и тому подобное. Нашел две визитки и одну салфетку из ресторана, на которой кто-то написал: «Я люблю тебя».

— Ладно. У Дюамеля от каждой женщины было что-то на память, за исключением первой этого года. И что тогда?

— Кто-то унес.

— Угу. — Альбер иногда был наглее, нем сам думал. — И как ты собираешься ее отыскать?

Шарль угрожающе привстал, словно готовясь к драке, и расстегнул пиджак. Буасси отодвинулся подальше. Альбер вынул зубочистку изо рта. Бришо сунул руку в карман и медленно вынул несколько монет.

— Сейчас узнаешь, — ответил он.

Телефон находился в другом конце зала. Они видели, как Шарль долго ищет номер в телефонной книге, потом набирает его. Они сидели так, будто их вообще ничего не интересует, заказали себе еще кофе. Знакомые детективы ушли, их место заняла стайка адвокатов. Они собирались в суд, чтобы там враньем подзаработать деньжат, а до судебного заседания еще оставалось время.

Лелак, Буасси и все их коллеги ненавидели адвокатов. А те вежливо и учтиво высмеивали сыщиков. Каждый из них именовал себя «господином доктором», все они были элегантны, приезжали в дорогих машинах и пытались оправдать убийц, которых с таким громадным трудом ловили Лелак и его коллеги. В зале суда они цеплялись к показаниям сыщиков, пытались их дискредитировать, а у тех не оказывалось против адвокатов даже стольких шансов, сколько имели бы эти чертовы стряпчие, сойдись они с полицией в уличной драке… Альбер одним глазом следил, как они достают из своих кейсов| обтянутых тонкой кожей, бумаги и склоняются над столиком.

— Ишь, сговариваются за спиной у своих клиентов, — сказал Буасси.

— Да-а, — горько протянул Альбер. — Смотри-ка, у Шарля сияет физиономия.

Он отодвинул свой стул, чтобы дать Бришо возможность пройти на место и усесться. Тот сел скромно, но все же ожидая аплодисментов, словно артист, который только что сделал тройное сальто без лонжи.

— Я звонил в «Пари суар», — сообщил он и смолк. Вынул, сигарету. Альбер пододвинул ему пепельницу. — Спросил, не знают ли они случайно, где Дюамель провел новогодний вечер…

— И они знали, — сказал Лелак.

— И они знали, — ухмыльнулся Бришо. — Ну, как ты думаешь, где?.

— У главного редактора Лафронда, — флегматично ответил Альбер. По лицу Шарля он понял, что угадал. — Ну и что?.

— Лафронда не было в редакции, но я разговаривал с его секретаршей. Она тоже присутствовала на том вечере. Сказала, что собралось человек сорок — руководители отделов, ведущие сотрудники и их близкие. Дюамель пришел один. — Бришо вздохнул, — Секретарша сказала, что понятия не имеет, с кем встретился там Дюамель, но, по-моему, она врет.

— Почему?

— Говорит, что народу было много, и она не следила за Дюамелем, с которым у нее были не особенно хорошие отношения. — Он удовлетворенно откинулся, словно выбросил неопровержимый довод. — Не понимаешь? Не разбираешься ты в женщинах! Возможно, у нее и не было хороших отношений с Дюамелем. Возможно, они даже не разговаривали. Но просто быть не может, чтобы она не заметила, кого подцепил Дюамель. — По самодовольному тону Бришо чувствовалось, что он думает: уж кто-кто, а он-то в женщинах разбирается. — Дюамель в новогодний вечер подцепил либо саму секретаршу, либо ее подругу, либо того, кого малютка боится.

— Либо никого. И просто пил с приятелями.

Бришо отмахнулся. Вытащил из-под стула такой же кейс, какие были у адвокатов, и открыл его.

— Мадемуазель Житон… Посмотрим, всегда ли она была в плохих отношениях с Дюамелем… Он начал медленно перелистывать пачку писем, разглядывая подписи. Буасси с завистью смотрел на письма, словно женщины — все до одной красивые, пышнотелые — дефилировали перед ним, вылезая из кейса… Альбер задумался над тем, какую реплику бросить Шарлю, который таскает с собой письма Дюамеля явно для того, чтобы поучиться у покойника. — Мадемуазель Житон… Сюзанна Житон… 1984 год, номер шестой.

«Милый Жорж! Я не жалею о том, что случилось, я потеряла голову, но, видимо, мне было необходимо немного побезумствовать. Я не сержусь и на то, что ты сказал потом.

Тогда мне было очень неприятно, но теперь я не сержусь на тебя. Я попыталась тебя понять. Ты эгоистичен, жесток и нахрапист. Может, именно это в тебе и нравится, Ты такой, какой ты есть, и упреки я могу делать только себе. Прошу тебя, забудем все, и хорошее, и плохое. Не пытайся вновь сблизиться со мной и не оправдывайся».

Бришо сложил письмо.

— Понятно вам?

— Это ты у нас разбираешься в женщинах.

— Да. — Шарль принял это с полнейшей серьезностью. — Но я не знаю Дюамеля. Что он мог сказать женщине?

— «Ты эгоистичен, жесток и нахрапист. Может, именно это в тебе и нравится», — повторил Альбер и покачал головой.

— Ну, внешне-то он не мог ей нравиться, — сказал Бришо. — Урод хуже некуда.

— А эгоизм и жестокость нравились, — повысил голос Альбер.

— Да-а, — протянул специалист по женским душам. — Это им нравится. И после всего она не постеснялась сказать мне, что не заметила, с кем был Дюамель!

— Может, с ней, — предположил Буасси. — Может, снова сошлись.

Шарль даже не услышал.

— Он был либо с ее подругой, либо с кем-то, кого она боится… с ее начальницей…

— Ее шеф мужчина. Главный редактор Лафронд, — бросил Альбер.

— С женой шефа… — продолжал Бришо. — Если Дюамель подцепил в новогоднюю ночь жену Лафронда, тогда понятно, почему мадемуазель Житон ничего не видела. Понятно и то, почему исчезло письмо от первого номера за этот год. Главный редактор похитил его у нас из-под носа.

— То есть господин Лафронд может быть убийцей.

Буасси временами забывался и своими выводами хотел поразить друзей. Шарль по привычке был тактичен. Он сделал вид, будто раздумывает над тем, что сказал Буасси.

— Лафронд не знал о письмах. Он так же удивился, когда их нашли, как и мы. Лафронд мог прийти в субботу в полночь к Дюамелю, тот, естественно, впустил его. Лафронд напал на Дюамеля, забил его до смерти и убежал. Ему и в голову не пришло порыться в ящиках.

Альбер качал головой.

— Уж не думаешь ли ты, что этот тощий, хилый… — он смолк.

Трудно сказать, что в ком таится. Вот его друг, Жак, дай бог, если в нем кило шестьдесят, но весь он словно из стальных пружин. Преступник не мог быть очень сильным человеком. Гигант с руками-кувалдами в два-три удара покончил бы с Дюамелем. Или одним, если бы сразу попал в наиболее уязвимое место. Бришо торжествующе улыбался.

— Скажешь что-нибудь поинтереснее? Не нравится, поищи другую версию.

— Да-а, — сказал Альбер.. — Думаю, придется поискать.

И он позволил Шарлю расплатиться.

* * *

На первый взгляд протокол был хорош, при первом чтении расследование казалось основательным.

Гастон Параж умер на лионском шоссе. Мужчина, ехавший следом за ним в маленьком «Рено-пятерке», крестьянин, косивший поблизости, и девушка, которая путешествовала автостопом, видели, как это случилось. Велосипед начал вилять, въехал на противоположную полосу, затем Параж вырулил обратно. Автомобилист, собравшийся было в этот момент его обогнать, сразу затормозил. Параж замедлил ход, почти остановился, но сойти с седла уже не мог. Опрокинулся навзничь и больше не шевельнулся.

Жандармы, производившие осмотр места происшествия, установили, что несчастного случая не было, Паража не столкнуло машиной, камней в него никто не бросал, в велосипеде никаких дефектов не обнаружили.

Вскрытие установило, что велосипедист был трезв, но вот в крови у него нашли амфетамин.

Параж не был известным спортсменом. Родители Гастона даже не знали, что он занимается велосипедным спортом, а подругу его это вообще не интересовало. Он работал на химико-фармацевтическом заводе «Фармацит» подсобным рабочим, якобы собирался продолжать учебу.

Да, при первом чтении работа производила впечатление добросовестной. И все-таки Альберу что-то не нравилось. Он снова пробежал бумаги. Лелак понятия не имел, что означает «наличие амфетамина в крови» велосипедиста. Поборов неприятное чувство, просмотрел фотографии. У обочины шоссе лежал худой усатый мужчина. В черных до колен велосипедных трусах, в куртке от спортивного костюма, на руках перчатки без пальцев. Изящная гоночная машина.

Гастон Параж, родился в 1953 году…

— Эй!

Буасси поднял голову от газеты и недоуменно уставился на сунутые ему под нос фотографии.

— Взгляни на этот велосипед!

— Гм… Скоростной «пежо». Я видел рекламу. Он стоит больше, чем твоя четырехлетняя развалюха.

— Гм…

— Что тебе не нравится?

— Этому типу тридцать два. И он вдруг захотел стать знаменитостью?

Буасси отмахнулся.

— В таком возрасте уже уходят из спорта. А с чего ты взял, будто он захотел стать знаменитостью? Ты ведь бегаешь и даже заставляешь своего чокнутого друга Жака избивать себя по вечерам. А Гастон Параж ездил на велосипеде…

— Да-а. Возможно. — Альбер задумался. — С какой-то пакостью в крови поразмялся немного на безумно дорогой машине для профессионалов и в результате этого околел.

Буасси пожал плечами, продолжая читать газету. Альбер, балансируя карандашом, пытался удержать его на кончике пальца.

— Я хотел бы сходить на квартиру Дюамеля. Посмотреть его картотеку

— Сходи.

— Квартира опечатана.

— Попроси разрешения.

— Шефа нет.

— Зато есть Шарль. Он достанет.

На мгновение в Альбере шевельнулось желание выбить из-под Буасси стул. Станет он просить разрешение у Бришо!

* * *

Театр «Кабаре» находился на улице де Розьер, неподалеку от станции метро.

Спроектированное в расчете на более широкое пространство, здание романтической школы с золотыми украшениями возникало перед глазами внезапно. На другой стороне улицы находились ресторан, магазин одежды, кинотеатр, построенные в двадцатые годы дешевые доходные дома, у которых в порядке были лишь нижние этажи, в них размещались магазины. Солнце выглянуло, но кое-кто из прохожих по инерции еще держал над головой зонт. На тротуаре преобладали старухи с сумками, недовольные турки выходили из кинотеатра, за ними, опустив глаза, несколько мужчин в костюмах. Альбер остановился, расстегнул пальто и, сунув в карманы руки, терпеливо стал ждать, пока прохожие не уберутся с его пути. Он пробежал глазами цены в ресторанном меню. Затем посмотрел выставленные в дверях кинотеатра фотографии. На них коротковолосая хорошенькая женщина шалила то с одним господином, то с другим, то с дамой, а то и со всеми ними сразу. Гениталии были прикрыты сделанной тушью кляксой, чтобы фасад дома никого не шокировал. А кто хотел увидеть все без кляксы, мог зайти внутрь. Лелак вошел. В вестибюле фотографий не было, только пожилая, размалеванная женщина, которая, улыбаясь, подтолкнула его к кассе.

— Э-э-э… сколько времени идет фильм?

— Два часа. Самый лучший. Только что привезли из Америки.

Вполне возможно, подумал Альбер.

Женщины выглядели слишком красивыми и свежими для того, чтобы фильм был французским. Режиссеры аналогичной французской художественной продукции отдавали предпочтение постаревшим, перекрашенным сучкам с колючими глазками. Эти обожали черные кружева и высокие кожаные сапоги. А в американских фильмах можно увидеть таких девушек, которые вызывают желание у нормального мужчины.

Он глянул на часы. Какого черта делают такие длинные фильмы? Стараясь поскорее выбраться из вестибюля, Альбер потрясенно обнаружил, что точно так же опускает глаза, как те, в костюмах, что выходили с предыдущего сеанса. Он остановился, поднял взгляд и осмотрелся. На него никто не обращал внимания. Он перешел на другую сторону улицы и сразу вернулся в зиму. Эта сторона была теневой, и театр, казалось, тоже источал холод.

Главный вход был закрыт, касса еще не работала. Здесь Альбер тоже принялся разглядывать выставленные в витрине фотографии. Ухмыляющийся мускулистый негр с барабаном. Изображенные в прыжке мужчины в белых брюках с обнаженными торсами. Длинноногие женщины, трясущие задами. В середине девушка с расставленными ногами, откинутой назад головой, с выражением экстаза на лице. Ее легко было узнать и на других фотографиях: она была изящнее, гибче, пластичнее остальных. И улыбалась прямо в объектив, словно встала перед камерой лишь для того, чтобы Лелак однажды смог ею полюбоваться.

Он отправился искать запасной вход. Не торопясь, фланирующей походкой прошел первые несколько метров, потом ускорил шаги. Серое здание театра с закрытыми дверьми оказалось неожиданно большим. Каждые десять метров с афиш «Кариоки» над Альбером смеялся знакомый уже ему кругленький задик — вот дурак, не в ту сторону пошел, теперь придется напрасно огибать все здание! Поравнявшись с десятой афишей, Лелак возненавидел этот зад. Ненавидел, но не мог отвести от него глаз. Повесили бы афиши с той тоненькой девушкой!

У двадцать седьмого зада он наконец увидел открытую дверь. Она вела в темный коридор, а оттуда надо было карабкаться вверх но крутой лестнице. Альбер прошел несколько метров по коридору, ожидая, что его кто-нибудь окликнет. Коридор был пуст, ему послышалось, будто в противоположном конце его гудели машины.

Он вернулся к лестнице. Все это напоминало приключенческие фильмы его детства. Сейчас раздастся визг, и с верхушки лестницы ему на шею свалится труп. Он мысленно расцвечивал картину, чтобы она была как можно абсурднее. Ему ужасно хотелось вытащить пистолет, прежде чем ступить на лестницу. Альбер почувствовал, что смешон. Он двинулся вверх, шагая через две ступеньки. Из-за резиновых подошв его башмаков создавалось впечатление, будто он крадется. Лелак покашлял, чтобы услышать хоть какие-то звуки, но от этого на лестничной клетке словно стало еще тише. Он добрался до нового коридора, такого же вымершего, как и тот, что на первом этаже. Полез дальше. Еще один этаж, а потом лестница кончилась.

Альбер остановился, тихо выругавшись. Надо бы повернуть назад, сбежать по этой проклятой лестнице, выйти на улицу, обратно на улицу де Розьер, зайти в кино, полюбоваться на ту славненькую, коротковолосую. На одном из снимков девушка определенно была очаровательной. Лелак заглянул в коридор, издалека доносились чьи-то голоса. Коридор был мрачным, пустынным, с облупившимися выкрашенными белой краской стенами, дешевым вытертым ковром. Крутые повороты вели в неизвестность, по углам были расставлены пепельницы. Альбер попытался открыть одну за другой несколько дверей, но они оказались запертыми. Он пошел дальше. Тут ему пришлось спуститься на несколько ступеней, повернуть направо и вновь спуститься по железной лестнице. Он оказался в зале ожидания или вестибюле. Широкие красные кресла из искусственной кожи, маленькие столики для курения, огромные зеркала, кофейный автомат, несколько дверей.

Альбер поискал в кармане деньги и подошел к автомату. Это была старая, облезлая конструкция, точно такая же, как у них в Главном управлении, что сломалась сегодня утром. В зале жарко топили. Альбер почувствовал, что начинает потеть, и расстегнул пальто. Бросил в автомат деньги и принялся ждать. Он не услышал ни знакомого треска, ни гудения, ни стука падающего на место стаканчика, ни звука капающего кофе. Пнув автомат, он ударил его сбоку ладонью и в сердцах добавил еще — разок кулаком. В металлической коробке что-то задребезжало, и Альбер, испугавшись, отошел. Рукавом пальто вытер лоб, решительными шагами подошел к одной из дверей и толкнул ее. Он очутился в мужском туалете. На миг мелькнула мысль, не воспользоваться ли случаем, но даже на это у него не хватило терпения. Он вышел и шагнул к другой двери. Медленно отворил ее, осторожно заглянул. На него уставился знакомый зад.

Танцовщица, стоявшая к нему спиной, держала в руках трусики. Обнаженная, мускулистая, с кожей цвета какао.

— Простите, — тихо пробормотал Альбер.

Женщина не услышала. Из большого черного кассетного магнитофона с воем вырывались звуки музыки, и длинные ноги танцовщицы дергались ей в такт. Альбер огляделся. В комнате находилась еще одна девушка — стройная, гибкая. Не прошло и четверти часа, как Альбер любовался ею на фотографии. Девушка сидела на канапе. На ней была надета блузка с юбкой. Из- под юбки виднелась часть бедра. Пальцы ее перебирали пуговицы на блузке. Она казалась намного более вызывающей, чем на фотографии, где была прикрыта лишь набедренной повязкой. Взглянув на Альбера, она улыбнулась. Медленно расстегнула одну пуговицу и уголком глаза покосилась на другую женщину. Та, сделав два танцующих шага, подошла к стулу, положила на него трусики и взяла другие.

«Она полагает, я смотрю на другую женщину, — подумал Альбер. — Думает, я для этого и заглянул, а если и нет, то от такого зрелища забыл, чего хотел».

Девушка расстегнула и вторую пуговицу, показались очертания маленьких, острых грудей. Она заметила, что Альбер наблюдает за ней, встала, отбросила назад волосы и подошла к зеркалу. Альбер втянул обратно голову и тихо закрыл дверь. Он чувствовал, что у него задрожали колени. Как двадцать пять лет назад, когда он впервые увидел обнаженную женщину. Может то, что он долго крался по коридору, словно желая тайком куда-то проникнуть, пробудило в нем мальчишку-подростка? Или то, что женщина, которую он увидел, не обратила на него внимания, и значение имело не то, что она была обнажена, а то, что ему словно доверили тайну? Мистерия выбора трусиков? Или странное сообщничество стройной девушки-танцовщицы?

Он повернулся. Позади него стояли четверо мужчин. Полуобнаженные, босиком, в белых широких брюках. Все четверо были сильные с круглыми плечами, широкими спинами, красивыми, мускулистыми руками. Они подступили ближе, и Альберу показалось, будто он в зоопарке наблюдает за мягкими движениями хищников. Грудь одного из мужчин пересекал длинный шрам, рубец подымался к левому плечу.

«Тот, кто порезал его, не пырнул, а ударил наотмашь, словно косой, обоюдоострым ножом, — подумал Альбер. — Интересно, что стало с тем типом? Жив ли он еще?» Альберу невольно захотелось отступить, но каблук его ударился о дверь. Из-за нее донеслась музыка, и четверо мужчин задергались в ритме.

— Добрый день, — сказал Лелак и попытался улыбнуться.

Человек со шрамом на груди что-то ответил, остальные трое рассмеялись. Альбер хотел посмеяться с ними, но у него не вышло. Их смех был издевательским, враждебным. Стоявший слева что-то сказал, и они снова рассмеялись.

Мужчина со шрамом был худее трех остальных, кожа у него была светлее, а жилистостью и мускулистостью он напоминал Альберу Жака. Когда он провел руками по волосам, приглаживая их, на его предплечьях ясно обозначились другие шрамы — когда-то руки здесь были порезаны бритвой.

— Извините, вы говорите по-французски? Я полицейский, а этого мужчину… — Он сунул руку в пальто, чтобы достать фотографию Дюамеля.

И тогда его лягнули в голову. До сих пор Альбер считал, что за годы тренировок с Жаком его били в голову всеми возможными в мире способами. Но теперь ему показали новый. Стоявший слева бразилец повернулся, бросился в стойку на руках и обеими ногами лягнул его, словно лошадь. Он был быстр как молния, не случайно Лелак сравнил его с Жаком. Он был гибок и легок, ноги его были тверды, как камень. Но в этот момент Альбер заметил лишь то, что голова мужчины вдруг исчезла, а вместо нее появились две подошвы, которые неумолимо приближались… Это был сильный, жестокий удар. Если б он угодил в подбородок, Альбер очнулся бы только в больнице. Если бы пришелся по рту, зубной врач надолго был бы обеспечен работой. Не за многим дело стало.

Удар был слишком быстрым. Альбер оказался слишком несообразительным, и рука его была засунута в карман. Он сумел лишь чуть-чуть отдернуть голову в сторону, вероятно, поэтому одна нога только прошлась, как швабра, по его губам, конское брыкание задело его гораздо слабее, чем могло. И к счастью, по лицу ударил мысок, а не пятка. Когда нога приближалась к его голове, он запаниковал, и это было странное и омерзительное ощущение. В последних нескольких сантиметрах от него ноги словно замедлили движение — на столько же убыстрилась реакция. Альбера. Одна половина его мозга, все еще пыталась осознать случившееся — да ведь он бьет меня ногами, негодовал он в ужасе, но за что, чего ему от меня надо. Господи, что теперь будет? Другая половина мозга отдавала приказания. Удар настиг его в середине целой серии начатых движений. Правая нога Альбера судорожно дрогнула, чтобы сделать шаг. Рука наполовину вылезла из кармана, и голова отклонилась назад на один-два сантиметра.

Затем красная вспышка, но он увидел не звезды, ему показалось, что все на свете затянули красным, и он распростерся на полу. Упал он на бок, подмяв под себя руку. Лелак увидел приближающиеся ноги. Они прикончат меня, забьют ногами до смерти, завопило в нем одно из его я, делай что-нибудь, спасайся! Затем внутренний голос вдруг умолк, Альбера снова окутал красный туман. Но не от удара. Внутри него, в голове, словно что-то взорвалось, и взрыв разнес на куски весь страх, все сомнения, всю боль. Взрыв поднял его в воздух, взрыв бросил вперед. Альбер не понял, каким образом так быстро вскочил, но, главное, что он оказался на ногах. Он не слышал, как сам взвыл, но чувствовал и знал, что именно орет: «Убью, мразь, подонок, убью!» От трезвого разума не осталось ничего, кроме того малого, что требуется для безошибочного направления удара убийственной силы.

Пока нога мужчины проносилась мимо его носа, он на мгновение приостановился, и замедление отозвалось в нем чуть ли не болью. Затем он сделал шаг вперед и ударил.

Почувствовал, что попал, и враг неожиданно исчез из его глаз. В тот момент, когда кулак достиг цели, он ощутил удовлетворение, и все мышцы его тела напряглись, чтобы воспринять силу попадания. Затем вновь заговорил внутренний голос: «Что ты наделал, безумец!» Однако он уже повернулся, чтобы оказаться перед тремя другими мужчинами. Те были спокойны, чересчур спокойны. Странными танцующими движениями, склоняясь то вправо, то влево, делая шассе, они приближались к нему. Пока он осознал это, они уже были совсем близко. А Альбер вдруг оказался шага на четыре дальше, и в руке его был пистолет.

Он не помнил, как отступил назад, как сунул руку в карман, словно механик слишком много пленки вырезал из фильма. Но внезапно он ощутил в ладони снятый с предохранителя пистолет, а против него стояло трое бразильцев, один из которых мягко и небрежно держал в руке нож с лезвием на пружине. Он не заметил в них страха. Обычно достаточно лишь вынуть пистолет, чтобы всякое сопротивление прекратилось, хотя Альберу и в голову не приходило, что можно выстрелить в человека. Но не сейчас. Почувствуй они только, что Альбер не станет спускать курок, и они швырнут в него нож, выбьют ногами оружие из его руки, а самого разорвут на куски. В обычных обстоятельствах они бы сделали это. Они были быстрее, решительнее, безжалостнее Альбера. Пока он будет колебаться, оценивать положение, думать как поступить, они начнут действовать Но не теперь, когда внутри Лелака еще не улегся взрыв, опрокинувший все преграды.

Он стоял прямо, на слегка расслабленных ногах и держал пистолет у тела. Это было не казенное оружие, нет, он купил его на собственные деньги, и с великим трудом добился, чтобы Корентэн достал ему разрешение на ношение этого пистолета. Восьмимиллиметровый десятизарядный браунинг, и в отличие от прочего оружия — скорострельный. Вообще-то странно все это. Он одновременно любил и ненавидел оружие. Любил, как каждый мужчина, с тех пор, как изобрели каменный топор. Оружие давало чувство безопасности в этом безумном мире. Альбер любил его блестящие и чистые детали, любил, возможно, еще и потому, что это было единственное сложное устройство, которое он умел и разобрать и собрать.

Но он и ненавидел пистолет. За то, что предназначен для убийства, за то, что облегчает убийство, чуть ли не вызывает охоту убивать. За пятнадцать лет службы он навидался, мертвых. Видел тех, кого застрелили случайно, когда полицейские вели огневую дуэль с двумя грабителями банка. Видел тех, кого убили ради денег, и тех, кого убили просто так, ни за что. И у них даже не было шансов, чтобы защититься, потому что они были безоружны. За. пятнадцать лет сыщицкой карьеры Альбер лишь один раз стрелял в человека, и от этого надолго потерял душевное равновесие, никак не мог успокоиться. Однако даже потом он не выходил из дома без браунинга, продолжал бывать на полицейском стрельбище и ежедневно по несколько минут практиковался в выхватывании пистолета. Он не хотел, чтобы однажды над его мертвым телом, накрытым черной пластиковой простыней, склонились усталые сыщики и, качая головами, проговорили с сожалением: «Вот бедняга!. У него не были при себе оружия».

Альбер слегка сощурил глаза и — не фокусируя взгляда — уставился куда-то между тремя нападающими. Таким образом он всех их хорошо видел, и ему не грозила опасность отвлечь свое внимание на кого-то из них.

— Руки вверх! — произнес он.

Они не шевельнулись, непонимающе и сердито глядя на него. Он повторил по-английски.

— Лапы вверх, да аккуратнее, помедленнее, не то наедитесь свинца на завтрак.

Эту фразу он вычитал в каком-то детективе и заполнил. По-английски он хорошо говорил — по утверждению Марты, так, словно одну фразу цитировал из Стивенсона, другую из Чендлера, третью из Моэма.

Бразильцы не реагировали. Они уставили взгляды за спину Альберу. Сзади послышался какой-то шум. Похрустывание коленных суставов, тихое шарканье. Лелак бросился в сторону. Из-за оружия он не смог смягчить падения, но в пылу не ощутил боли. Склонив голову и прижав подбородок к левому плечу, перекатился через правое и тут же вскочил.

Справа слегка размыто он различил троих бразильцев. Заметит малейшее движение, будет стрелять. Слева стоял лысый мужчина в светлом костюме. Из кармана пиджака выглядывал большой бордовый платок, цвет которого сочетался с цветом его пуловера.

Мужчина сделал нерешительный шаг вперед, но, увидев пистолет, окаменел. Это было знакомо Альберу, это была нормальная человеческая реакция, реакция рядового гражданина.

Наконец-то Лелак играл на своем поле.

— Кто вы? — спросил он.

— Лимас. Бертран Лимас, секретарь театра. Простите, что вам угодно? Дело в том…

— А эти кто?

— Бразильский ансамбль.

— Вы можете с ними поговорить?

— Нет. Простите, что вам угодно?

— Хочу их расспросить кое о чем.

Он немного внимательнее посмотрел на Лимаса. Секретарю театра было лет тридцать, лицо у него было гладкое, и все же создавалось впечатление, будто оно принадлежит человеку постарше. Альбер навидался таких в своей жизни. В детстве они уже члены каких-то организаций, знают, куда надо вступить, им известны имена всех знаменитостей… этакий Бришо, но похитрее. Он повернулся к нему спиной и снова посмотрел на бразильцев.

— Полиция, — сказал он и левой рукой показал на себя. — Полиция. Понятно?

Мужчины закивали. Стоявший с края одним движением кисти заставил нож исчезнуть в задней части брюк. На лицах двух других появилось смиренное выражение людей, у которых часто проверяют документы. Альбер убрал пистолет. Легким элегантным движением кисти ему удалось бы сделать это с первого же раза, если бы не помешал карман, пришитый к подкладке пальто. Чтобы у них не оставалось сомнений, он, сделав рукой дугу, показал им удостоверение. И спросил:

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски?

Глава четвертая

Склонив голову на письменный стол, он дремал. До его сознания едва доходило то, о чем говорил Бришо: приехал Корентэн, будет проводить совещание. Все прочие гадали, почему шеф вернулся с лыжных катаний на неделю раньше. Это был успокоительный, привычный гул голосов. Ему казалось, он слышит шипение кофеварки, капанье кофе, но Лелак знал, что этого быть не может. Они обычно не варили кофе, да и кофеварки у них не было. Ночь прошла кошмарно: он засыпал на короткие минуты лишь затем, чтобы во сне перед его глазами появилась приближающаяся с быстротой молнии нога. Во сне в него всаживали нож; его пинали ногами, во сне он застрелил какого-то человека, и тот умер. Во сне он вновь видел обнаженную женщину с круглой попкой и сообщническую улыбку тоненькой девушки. Во сне он снова смотрел лучшие сцены двухчасового американского фильма, заглядывал в комнаты, где совокуплялись сплетающиеся между собой группы, потом внезапно, все собой закрывая, появлялась огромная, твердая подошва. Его преследовали на улицах, и иногда застегивающая на блузке пуговицы девушка рукой показывала ему, куда нужно идти. Во сне он снова увидел Марианну Фонтан, которая с тех пор, несомненно, кого-нибудь себе нашла. Тут Альбер сразу проснулся. Он лежал на спине, чувствуя как замедляется биение сердца, и медленно, очень медленно его одолевал сон. Во сне в него снова всаживали нож, пинали ногами, он убивал человека, и вокруг него витали обнаженные женщины и совокупляющиеся парочки.

Тоненькая девушка знала английский. Насколько сумела нахвататься за те недолгие годы, что прожила с американским бизнесменом. Достаточно хорошо для того, чтобы Лелак мог спросить, помнят ли они Дюамеля. Нет, мосье, отвечали они вежливо. К сожалению, не помнят. Лимас был услужлив. Он просмотрел список тех, кому полагался бесплатный билет, и почти тотчас нашел имя Дюамеля. Журналист пришел один, и его пригласили на прием, последовавший за премьерой. Бразильцы сказали, что не припоминают его.

Он думал на этом покончить с делом. Надеялся, что шеф передаст его сыщику, который говорит по-португальски. Лелак удовлетворенно пробормотал что-то и еще глубже зарыл голову в сложенные руки. И откуда, черт побери, доносится запах кофе? Вчера, когда он вышел из театра, у него попросту не хватило душевных сил вернуться в Главное управление. Хотелось только сесть в кресло и — сидеть, словно нет никаких дел, и цветными кадрами отгонять мысли.

Он посмотрел двухчасовой фильм. Коротковолосая девушка была просто фантастична. В одной сцене она подцепила мужчину в подземке. По дороге домой Альбер внимательно оглядывался в метро. Увидел одну коротковолосую девушку, но она ему не понравилась. Была еще одна с длинными каштановыми волосами, в огромном толстом пуловере вместо пальто; эта сделала гримаску, когда он окинул ее взглядом с головы до ног, и отвернулась. Да, в том фильме местом действия было нью-йоркское метро!

Он готов был поклясться, что слышит звяканье чашек. Кто-то спросил: «А Лелак не хочет?» «Нет, — услышал он голос Буасси. — Видишь, он спит».

— Тетушка твоя спит, — пробурчал Лелак и приподнялся.

На другом столе стояла большая кофеварка на восемь персон.

— Кто из вас сдурел?

— Я пожаловался своей подруге, что кофе из термоса невкусный. И вот, пожалуйте!

— Тогда она сказала: вари сам!

— Нет. Она купила мне кофеварку, — оскорбленно ответил Буасси. Он всегда гордился тем, как женщины его обслуживают.

— Один черт, — проворчал Альбер. — Все равно как если бы кто-то вместо вежливой просьбы вылизать ему зад, просто-напросто спустил бы штаны. Сахара нет?

— Нет. И знаешь что? Сделай одолжение — вылижи мне!..

Лелак налил себе кофе в стоящую рядом с кофеваркой чашку с цветочками, покопался в столе, потом сообразил, что Буасси не солгал, сахара в самом деле нет.

Остальные смотрели на него с интересом, он не знал, любуются ли они его распухшей физиономией или надеются, что он найдет где-нибудь сахар. На левой щеке его красовался синяк размером с пятифранковик, края его видимо приобрели лиловый оттенок. Болеть не болело, разве что если дотронешься. Ему и в голову никогда не приходило, как часто он хватается за лицо. Менее бросающейся в глаза, но более болезненной была рана на губе. Губа треснула, а сегодня еще и раздулась слева, сделалась как у негра, а справа осталась такой, какой была, раньше, — решительной прямой чертой. Дотронуться до нее языком больно так же, как есть, пить или даже просто думать о ней.

— Пошли, — сказал он и взял чашку. — У шефа есть сахарин.

У руководителя отдела по расследованию убийств комиссара Корентэна был сахарин. Комиссар, высокий стройный мужчина, форму свою желал сохранить и после пятидесяти лет. Он играл в теннис, ел мало хлеба и употреблял вместо сахара сахарин. Альбер не понимал, почему шеф не толстеет. Он по опыту знал, что чем больше соблюдаешь диету от ожирения, тем скорее толстеешь. У Корентэна был сахарин, и он явно неохотно им делился.

Комиссар был в плохом настроении. Когда они промаршировали в его кабинет, держа в руках чашки с кофе, он так оглядел их, словно они были преступниками, которых следует допросить. Он казался невыспавшимся, под глазами у него были круги, в двух местах красовались порезы от бритвы. Альбер не понимал, что случилось. Всем было известно, что шеф употребляет электрическую бритву. Он решил немного развеселить начальство.

— У нас в регистратуре есть славненькая блондиночка, — начал он. — Она стажер, знаете, такая с заячьими зубками. Так вот, она тоже приехала из отпуска на неделю раньше. Я встретился сегодня с ней в коридоре. — Он сделал глоток и зашипел от боли — раненая губа отреагировала на горячий кофе. Лишь после этого ему почудилась странной наступившая неловкая тишина. — Только потому, что… — пробормотал он и смолк. Какой идиот! Ведь ему же еще в прошлый раз бросилось в глаза, что Корентэн стал носить более яркие галстуки и сменил туалетную воду.

— Где тебя побили? — спросил комиссар.

— В театре.

Ему тоже нравилась блондиночка с заячьими зубками, и он слегка завидовал Корентэну. Хотя, кто знает, что там случилось и почему они вернулись на неделю раньше!

— Кто тебя побил?

— Бразильский ансамбль «Кариока», — объяснил Лелак. — Сначала один из парней ударил меня, потом я сбил его, — тогда они вынули нож, а я пистолет…

— Что? — взвыл Корентэн. Это было серьезно. Альберу он сам с удовольствием разбил бы голову и не раз, но не мог же он позволить, чтобы нападали на детективов отдела по расследованию убийств. Чтобы их били ногами, замахивались на них ножом! Хороши они будут! — Кто на тебя напал и почему?

— Да ничего страшного, — испуганно объяснял Альбер. — Они плохого не хотели, просто неправильно поняли ситуацию, когда я вышел из раздевалки.

— Какой раздевалки?

— Из женской. Там в то время переодевалась та толстозадая, а они подумали, что и тогда…

— Какая? Та, которая на афише? — с завистью спросил Буасси. Лелак только кивнул. — Скажи, она и в жизни так же хороша? — Он давно не видел такого напряженного внимания на обычном утреннем совещании отдела по расследованию убийств.

— Еще лучше.

— Что ты забыл в той раздевалке?

Альбер про себя выругался. Он не любил обсуждать с шефом дела, находившиеся в начальной стадии. К тому же сегодня утром главной темой будет он сам.

— Я подумал, что этот Дюамель, возможно, ходил в театр в субботу вечером. Посмотрел программку и увидел, что в субботу была премьера у ансамбля «Кариока».

Если Лелак ожидал, что комиссар похвалит его за блестящие умозаключения, то очень ошибался. Корентэн только что-то проворчал, достал трубку и принялся набивать табаком.

— Предчувствие?

— Ну, так… то есть…

— Ты кто, провидец?!

Альбер счел за лучшее промолчать.

— Он там был? — спросил Корентэн после полуминутной тягостной паузы.

— Был.

— С кем?

— Один.

— Тогда все летит к черту.

Шеф с удовольствием закурил. Казалось, ему доставляет радость портить настроение своим людям.

— Он остался у них и на приеме. Может, там подцепил кого-то.

— Почему ты начал не с этого? Кого?

— Не знаю. Надо сходить в, театр еще раз с фотографией Дюамеля. Конечно, должен пойти человек, который говорит по-португальски.

— Да? А что тем временем будешь делать ты? — спросил Корентэн тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Сначала Альбер хотел было сказать, что желает вообще отфутболить это дело. Но он знал, когда нельзя сцепляться с комиссаром.

— Хочу еще раз пойти на квартиру Дюамеля и посмотреть его картотеку. В ней есть тот велосипедист Гастон Параж, который умер во время тренировки. В его крови нашли амфетамин. Интересно, есть ли об этом случае какие-нибудь сведения у Дюамеля.

Корентэн молчал, и Лелак, ощущая неловкость, продолжил:

— И еще я сходил бы на тот химико-фармацевтический завод, посмотреть, что там делается. А потом в редакцию «Пари суар». Любопытно, что скажут о Дюамеле его коллеги, каким он был человеком. Надо потолковать кое с кем из тех, кто был на новогоднем вечере у главного редактора Лафронда. Бришо считает, что Дюамель там подцепил женщину, возможно жену главного редактора. В картотеке Дюамеля отсутствует его первая женщина за этот год, а Лафронд был с нами у него на квартире.

— Мнение Бришо мне известно. Сейчас я тебя спрашиваю.

— У меня нет мнения, — ответил Альбер и поглядел в глаза комиссару. Хватит с него допроса!

Вероятно, он ответил резче, чем следовало. В кабинете наступила тишина, лишь откуда-то издалека слышался быстрый, отрывистый стук машинки. Над головами колыхался трубочный и сигаретный дым. На столе — сдвинутые пустые чашки из-под кофе, в косо падающем свете видно, как обтрепаны обои.

— Ну, значит, пойдешь в театр, — заговорил наконец комиссар. — И на химико-фармацевтический завод, и к Дюамелю, и в редакцию, и всюду, куда нужно пойдешь ты.

— Понял.

Альбер встал. Он знал, что следовало дождаться конца совещания, но был не в состоянии держать себя в руках. Выходя, он чувствовал спиной взгляды коллег, сожалеющие, сочувственные взгляды.

— Погоди! — сказал ему вслед Шарль. От него он меньше всего ожидал поддержки, Бришо не выступал против шефа. — Пойдем вместе. Я ведь знаю испанский.

Буасси грузно поднялся, бросив на комиссара извиняющийся взгляд.

— Ну… по-моему, мне тоже лучше пойти. Вдруг его опять захотят побить… моя помощь не помешает.

— Спасибо, — сказал Альбер, когда они вышли на улицу.

— Не за что, — ответил Шарль. — Я тоже хочу посмотреть на бразильских женщин. — Кто знает, может, что и выйдет, — добавил Буасси.

— Треснут тебе ногой по башке. Вот что выйдет.

Буасси только плечами пожал. Уселся на водительское сиденье своего «пежо» и открыл дверцы приятелям.

— Куда поедем?

— К Дюамелю, — ответил Альбер. — В театре репетиции начинаются после полудня.

Откинувшись, на спинку, он следил, как проносится мимо него город. На секунду показалась женщина, тянувшая сумку на колесиках, она сошла с тротуара, затем поспешно шагнула обратно. Они проносились мимо автобусов, в опасной близости от них протарахтел мотоциклист. Какого черта ему нужно было сердить шефа? Выглянуло солнце, и от этого настроение у Альбера почему-то еще больше испортилось.

На террасе одного кафе вяло, лениво восседали какие-то мужчины в пальто. Машина остановилась у светофора, и Альбер некоторое время разглядывал спокойную скуку на лицах этих типов.

Журналист жил неподалеку. Все самые дорогие и лучшие районы города находятся поблизости от острова, на котором стоит огромное здание Главного, управления полиции. Везет сыщику, которому попадается, жертва из высших кругов! Вероятно Дюамель хорошо зарабатывал. Плата за роскошные современные квартиры с террасами, выстроенные среди дворцов в стиле сецессион на улице Русле, была почти такой же, как месячное жалованье Лелака. С террас свешивались вечнозеленые вьющиеся растения, за стеклами красовались яркие цветы. Здание было красивым, даже если и не сочеталось с мраморной роскошью соседних домов.

Конечно, места для парковки не нашлось. Буасси свернул к находящейся под домом стоянке. Нажал на клаксон, чтобы открыли ворота. Ждал. Неожиданно возник человек в форме швейцара. На лице его застыло выражение скуки. Он сделал им знак проезжать дальше. Буасси показал свое удостоверение, и швейцар, что-то буркнув, подошел к воротам.

— Когда-нибудь выбью зубы такому вот ворчуну, — сказал Буасси. — Он воображает, что мы развлекаться сюда приехали?

Ворота раскрылись, и они медленно вкатили в гараж. Машин в нем стояло мало. Мужчины уехали на работу, женщины отправились делать покупки, «ситроен-паллас СХ» Дюамеля был на месте. Автомобиль сине-стального цвета, как у Корентэна, но в отличие от машины комиссара, всегда блиставшей чистотой, эта стояла вся в грязи. Они знали, что техники обследовали машину, но все же подошли к ней, словно никогда не видали «строена». Им было известно, что пятна, обезобразившие сиденье, — следы совокуплений. Буасси покачал головой.

— Какого дьявола он трахался в машине, если у него была такая прекрасная квартира?

— Так ему нравилось, — пожал плечами Альбер. Его больше интересовало, как удавалось подцеплять женщин такому уроду.

— Как бы не так, — небрежным тоном знатока вмешался Шарль. — Женщина была замужняя, времени у нее в обрез. Не хватало даже для того, чтобы подняться в роскошную квартиру.

— Чепуха, — сказал Альбер. — Не могли же они заниматься этим в центре города. А если бы им пришлось ехать в какое-нибудь заброшенное место, то с тем же успехом они могли подняться в квартиру.

Бришо снисходительно улыбнулся такой наивности приятеля.

— Да брось, пожалуйста! Почему бы им не заняться этим в центре города? Скажем, в таком вот гараже. Он отвозит женщину домой, но, прежде чем та поднимется в свое теплое, уютное гнездышко, немного поразвлекается с ней в машине.

Альбер что-то буркнул, это можно было счесть и за согласие. Бришо в прошлом году ухаживал за замужней женщиной. Однако Шарль продолжал:

— Женщина явно не из бедных, если живет в таком роскошном доме. И явно эту женщину Дюамель мог отвезти домой, не возбудив подозрений.

— Как это понимать?

— Можно несколько раз подвезти домой коллегу, которая живет по пути. Можно подвезти жену коллеги или друга, если случайно с ней встретился. Более того, это чуть ли не обязанность джентльмена.

— Догадываюсь, куда ты гнешь, — сказал Альбер. — И в конце концов, можно отвезти домой жену шефа, все найдут это вполне естественным.

Они направились к лифту. Шум их, шагов заглушало гудение котельной, тени их бежали рядом по исцарапанным стенам. Насколько правдоподобнее все выглядело, если бы Дюамеля убили здесь.

— Что вы, на это скажете? Дюамель в ночь на Новый год спутался с женой Лафронда. Она первый номер этого года. Потом они порвали отношения. Надоели друг другу или главный редактор начал их подозревать. Дюамеля убили, а Лафронд украл у нас из-под носа запись, относящуюся к его жене.

— Если только не он убил Дюамеля, — вставил Буасси. Альбер с Шарлем переглянулись и закивали головами, как люди, которые не нуждаются в словах. Оба они понимают жизнь…

Сорвав пломбу, вошли в квартиру. Мебель уже покрылась пылью. Воздух был несвежим, предметы казались здесь чужими, словно в музее. Они прошли прямо к картотеке, находившейся в сейфе. «Пари суар» обратилась с письменной просьбой к префекту полиции о передаче им картотеки. Префект согласился и обещал отдать им все после окончания следствия.

Альбер вытащил ящик на букву «П» и пробежал карточки глазами. Фамилии Паража он не нашел и несколько секунд разочарованно горбился над картотекой. Не может быть…

— Посмотри в другом месте, — желая помочь, предложил Буасси.

— Где еще, к дьяволу, может лежать карточка? — сердито ответил Альбер. — Видишь, они в алфавитном порядке.

— Как тебе угодно. — Буасси отвернулся, подошел к окну и принялся насвистывать, словно превосходно себя чувствовал. Ужасно неприятная была у него привычка, он не свистел, а насвистывал, но после первых нескольких тактов начинал мотив заново. По прошествии. десяти минут это уже раздражало так же, как бормашина у зубного врача.

— Посмотри на букву «В» — «Велосипед» или на «Д» — «Допинг», — посоветовал Шарль. — Или проверь на химико-фармацевтические заводы.

— «Говорите мне о любви»… — насвистывал Буасси.

Они посмотрели на букву «Д», но «Допинга» там не оказалось. Однако Шарль не сдавался.

— Что нашли у того велосипедиста в крови?

— Амфетамин, — ответил Альбер. — «Производное от фенилалкимина, — прочел он. — Поднимает кровяное давление, учащает пульс, расширяет зрачки, ускоряет обмен веществ, поднимает температуру. Быстро всасывается, медленно выводится. Дозировка 0,005-0,01 грамма и 0,02-0,03 грамма. Снижает аппетит. Могут возникнуть побочные явления. Аэдаксин».

Он глянул на Шарля. Аэдаксин — известное лекарство, в каждой аптеке встречается его реклама.

— «Говорите мне о любви»… — продолжал насвистывать Буасси.

— Посмотри там, где завод «Фармацит», — посоветовал Шарль.

— Ничего тут нет.

Они в нерешительности стояли у шкафа. Чувствовали, что на все можно получить ответ, надо только суметь правильно задать вопрос.

— «Говорите мне»…

— У этого типа есть еще целая куча газетных вырезок.

Шарль вскочил, подтащил к шкафу маленькую складную лестницу. Взобрался по ней и снял кипу газет.

— Это все футбол, — разочарованно произнес он после короткой паузы. Вынул новую книгу. О заседаниях Международного олимпийского комитета. Положил и это обратно.

— Посмотри, нет ли досье на «Допинг»!

— Знаю. — Шарль покачнулся на лесенке, но восстановил равновесие.

— Возможно, и досье у него в алфавитном порядке.

— Знаю. — В голосе Бришо ощущалось нетерпение. — Сейчас посмотрю. Не можешь немного подождать? Вот оно! Прошу!

Он спустился с лесенки и положил на стол кипу газетных вырезок в папке со скоросшивателем. Все трое склонились над ними. Там находилась прошлогодняя статья из «Экспресс» — ее читали все трое. В свое время она стала темой для разговоров. Было там и сообщение об аннулировании результатов четырех легкоатлеток. Была вырезка из Журнала «Тайм». Шарль хотел ее отложить, но что-то приковало взгляд Альбера.

— Погоди-ка! — Он взял из рук Бришо вырезку, и начал читать статью. — Знаешь, о чем тут пишут?

— О том, как будет развиваться производство допингов и куда заведет их распространение, так? — Бришо несколько лет ходил на курсы английского языка. — Пишут о спортивной химии в двухтысячном году. — И Бришо гордо взглянул на Альбера.

— Не здесь, смотри! Второй абзац. — И, не ожидая, пока Шарль со своим английским школьного уровня переварит текст, прочел:

«Один французский завод несколько лет проводит опыты со стимулирующими средствами. По слухам, большую часть побочных явлений удалось устранить, и при анализе мочи новые средства обнаружить нельзя».

Он отложил газету.

— Ну, как ты думаешь, на каком заводе это делается?

— Посмотрите-ка, тут еще кое-что есть! — Теперь Буасси зарылся в кипу бумаг, расчистив себе место у стола своим большим телом. Буасси мог перечислить всех победителей «Тур де Франс» за тридцать лет, составы всех французских сборных по футболу за то же время и прочие важные вещи, а посему считал себя знатоком, экспертом. — Вот, здесь, смотрите! — вскричал он с воодушевлением. Оба приятеля повернулись к нему. — Известный скандал с Бертоломи. Помните, с тем, который умер в прошлом году от допинга.

Они знали, Бертоломи был четвертым лучшим велосипедистом мира. Когда допинг покончил с ним, долгие недели его делом занималась пресса. Но ни Альбера, ни Шарля не интересовал скандал с Бертоломи. В свое время дело было очень тщательно расследовано. Однако они не захотели вновь обидеть Буасси. Вежливо заглянули в статью.

— Что скажете? Парень дважды был вторым в «Тур де Франс», и не знаю даже сколько раз побеждал на этапах. Здорово, да?

— Угу.

То, что они искали, лежало там, прямо перед ними, прикрепленное скрепкой к статье о Бертоломи. Набранное петитом газетное сообщение.

«Вчера днем на границе департамента Шартр нашли мертвым спортсмена-велосипедиста. Личность его пока не установлена. Возможно, снова жертва допинга?»

— Что ты думаешь?

— Вероятно, это местная газета. Дюамель действительно за всем следил.

— Переверни! С обратной стороны как будто что-то написано.

Альбер снял скрепку и перевернул вырезку. Бришо ловко углядел. На обороте Дюамель фломастером записал имя — Риве. Оно не было им знакомо, если этот Риве и был спортсменом, то недостаточно известным. Шарль подошел к ящику на букву «Р».

— Риве… Риве… Антуан Риве, родился в 1955 году, французский чемпион 1976 года. Дисквалифицирован в 1978 году.

— Что вы ищете? — Бришо наконец поднял глаза от статьи о Бертоломи.

— Ничего, — сказал Шарль и вынул из ящика карточку Риве. Внизу, под отпечатанными на машинке данными Дюамель черным фломастером приписал адрес: Париж, улица Гавье, 8.

— Тогда, может, уйдем? — спросил Буасси.

— Пошли, — ответил Альбер.

* * *

— Куда поедем? — устало спросил Буасси. Мотор тихонько урчал, работая на холостых оборотах, в машине становилось жарко. — Если будете долго раздумывать, весь гараж задымим.

— По-моему, к этому Риве, — ответил Альбер.

— Знаю. А Шарль считает, что в редакцию «Пари суар». Так куда теперь ехать?

Бришо вздохнул.

— Знаешь что? Тут поблизости живет Лафронд. Навестим его жену, а там посмотрим. Пешком они дошли бы скорее. Чтобы свернуть налево, прежде им пришлось завернуть направо и погнать машину до улицы Дофина. Сделав приличный крюк, они поехали назад до улицы де Савой. Все молчали, каждый был занят своими мыслями. Альбер не слишком верил в теорию Бришо. Ну почему обязательно что-то было между журналистом и женой главного редактора? А если и было? Перед ними твердый как бетон, ясно просматриваемый мотив: допинговый скандал с загадочными смертями, гигантскими барышами и риском. И напористый журналист, от внимания которого не укрывается даже самая незначительная новость и который начинает на свой страх и риск расследование. Альбер мог только поражаться храбрости Дюамеля. Лелак очень удобно, устроился в машине, и ему неохота было даже шевельнуться, чтобы вынуть блокнот. Но он попытался запомнить, о чем надо расспросить знакомых Дюамеля. Насколько храбрым был журналист? Можно ли было угрозами заставить его бросить тему или он не обращал внимания на опасность? По мнению Бришо, журналиста убил муж одной из его любовниц. Слабосильный, пожилой господин. Альбер покачал головой.

— Любопытно, какая она женщина? — сказал Буасси.

— Я тебе скажу. — Альбер на секунду задумался. — Прежде всего, она моложе своего мужа, ей, вероятно, лет сорок-сорок пять. Она следит за фигурой, в меру употребляет косметику. Носит дорогие костюмы и чувствует себя голой, если на ней не навешано хотя бы полкило золота.

— А что еще нужно женщине, кроме этого?

Буасси удовлетворенно хихикнул. Остальные молчали. У Буасси действительно было много женщин, но вот каких, об этом лучше даже не думать. Однажды после работы они сели в кафе выпить пива. Осушив кружку, Альбер хотел уйти, но Буасси попросил его подождать, сейчас придет одна из его подруг, с которой он хотел порвать, но не мог. Альберу легко удастся отбить у него женщину, Буасси ему поможет. Тогда Лелак спросил, как она выглядит. Потрясающе, ответил Буасси. У нее огромные груди и милое лицо. Альбер остался. Женщина пришла. Если она и не была старше Альбера лет на двадцать, то по крайней мере так выглядела. У нее были огромные груди, таких не увидишь даже в старых американских секс-журналах. У нее все было чересчур крупным. Большой зад, талия не обхватишь, и вся она напоминала низенький, широкий цилиндр. Лицо ее закрывали громадные очки. Буасси гордо посмотрел на Альбера. Ну, что скажешь?

Такими были женщины Буасси. Женщины Шарля были высокими, стройными, элегантными, зрелыми, состоятельными и по возможности замужними. А у Альбера? Он подумал о тех девушках, которые ему нравились. О Марианне Фонтэн, миниатюрной, очаровательной красавице, созданной для того чтобы ею восхищались, ласкали ее и голубили. Вспомнил о бразильской девушке, ее острых грудях и сообщнической улыбке. О коротковолосой девушке из американского фильма и той, из метро, что показалась. ему столь женственной и сексуальной, с длинными каштановыми волосами, в свитере на два размера больше, чем следует.

— Все ясно: женственность тебя просто отпугивает, — с наслаждением потягиваясь, произнес Бришо. Альбер повернулся назад и ткнул приятеля в поддых. Не слишком больно, лишь так, чтобы испортить ему удовольствие от потягивания. Буасси остановил машину, бросив на них многозначительный взгляд. Они огляделись. Автомобиль стоял на тротуаре против спуска на подземную стоянку. Пешеходы, ворча, обходили их, какой-то старый господин палкой ударил по багажнику их машины. Буасси нажал на клаксон, пешеходы испуганно попятились. Никто не вышел отворить ворота. Шарль высунулся из окошка.

— Я думаю, они электронные. Владельцы открывают их из машин.

— А как же мы въедем? — спросил Лелак.

— Никак. — Буасси внезапно включил заднюю скорость. Объехал какое-то такси, описал петлю и встал на только что освободившееся место.

Они вышли и огляделись. На углу маленький продуктовый магазинчик Феликса Потэна, книжная лавка, аптека. В витрине реклама аэдаксина. В дверях дома небольшая скульптура — облаченная в греческий хитон женская фигура, испуганно глядящая через плечо. Двери закрыты, некоторое время сыщики стояли в нерешительности. Телефона в квартиру не было, за стеклами, защищенными коваными решетками, дверь выглядела аристократически неприступной.

— Как, черт побери, туда попасть?

— Никак. Незваных гостей здесь не любят.

— А где входит почтальон, коммивояжер? Слесарь?

— Полицейский?

Тоненькая темнокожая женщина исчезла в узком входе метрах в двух от них. Лестница для прислуги.

— Ну, в конце концов, не упадет с наших голов корона — сказал Буасси.

— Корона не упадет. Но авторитета у этой женщины мы не приобретем, — ответил Шарль.

— Подождите здесь! — Альбер открыл дверь и начал взбираться по винтовой узкой лестнице. Голые лампочки освещали выкрашенные белилами стены, на которых не было никаких украшений. Но здесь было чисто, и на дверях ясными четкими буквами виднелись имена владельцев, Альбер пробежал мимо тоненькой женщины, которая остановилась отдохнуть, опустив на ступени две тяжелые сумки. Она прижалась к стене, чтобы Альбер смог пройти. Он поднялся на шестой этаж. От множества витков у него слегка кружилась голова. На секунду он остановился. Дышал он не тяжело, только сердце билось слегка учащенно. Альбер набрал воздуха, напрягшись, откинул назад плечи. Руки вытянул вдоль туловища и держал так, словно обеими ладонями опирался о столешницу.

Затем выдохнул воздух, почувствовал, как замедляется биение сердца. Он стоял у кухонной двери. Было тихо, только несколькими этажами ниже слышалось шарканье тащившей сумки женщины. Он нажал на звонок и принялся ждать. Звонка он не услышал, и это его раздражало. Альбер снова приложил палец к кнопке, но в этот момент дверь распахнулась.

Перед ним стояла женщина лет двадцати пяти, с рыжеватыми волосами. У нее были зеленые глаза, узкое лицо, небольшой рот с пухлыми губами. Лицо хищницы, подумал Альбер. Маленькой хищницы. Ласки.

— Что вам угодно? — спросила Ласка. Она стояла босиком на ковре, ногти на ногах были покрыты лиловым лаком. Ее тонкие, но красивой формы ноги до середины бедер прикрывала гигантская белая мужская рубаха. Вероятно, в этой квартире хорошо топили.

— Я из полиции, — протянул он женщине свое удостоверение. Она лишь мельком глянула на него и кивнула. — Мы ведем следствие по делу о смерти мосье Дюамеля. Мои коллеги ожидают внизу. Не будете ли вы любезны дать мне ключ.

— Господи! — В испуге женщина схватилась руками за лицо. — Дюамель? Мой муж знает, что вы здесь?

— Нет. — Он услышал шум за спиной и, даже не подумав, мгновенно отклонился в сторону, правая рука его исчезла под пальто. В другой он продолжал держать удостоверение.

— Пардон, мосье. — Мимо него прошла тоненькая женщина. Альбер попытался сделать вид, будто только хотел уступить ей дорогу. Он сунул пистолет назад в карман и шагнул чуть дальше. Интересно, она турчанка?

— Вино принесли? — спросила Ласочка.

— Да, — ответила женщина. Голос у нее был неприятный. Не ожидая дальнейших вопросов, она прошла в кухню и начала распаковывать сумки.

— Никогда ничего не знаешь заранее, — тихо сказала женщина Альберу. — Вы не зайдете? Здесь холодно.

— Будьте любезны, дайте мне ключи от двери. Мои коллеги ждут внизу.

Ждали они с нетерпением. Видимо, Альбер провел наверху больше времени, чем думал. Сыщики открыли дверь, которая с тихим шипением сама захлопнулась за ними. Вытерли ноги, прежде чем идти дальше. Мраморные своды сверкали чистотой, к лифту вела бархатная дорожка. Лифт с разноцветными деревянными инкрустациями, должно быть, изготовили добрых лет восемьдесят назад. А вот автоматику — самое большее лет десять. Бесшумно и быстро они поднимались на шестой этаж, приводя в порядок перед огромным зеркалом свою одежду. Шарль поправил галстук и подтянул манжеты. Буасси вытащил маленькую черную расческу и, нервничая, разглядывал ее.

— Вот, получил в подарок от моей новой женщины. Говорит, у меня красивые волосы.

Он причесался. Альбер заправил в брюки рубашку. Очевидно, она выскочила во время его дыхательных упражнений. Когда они поднялись, дверь квартиры уже была отперта. Мадам Лафронд успела натянуть брюки — красные шелковые шаровары, которые, весьма вероятно, носили женщины из гарема султана. Белую мужскую рубаху она сменила на шелковый, расшитый золотом китайский халат, перехваченный в талии желтым поясом. Мадам Лафронд провела их в огромную гостиную. Посреди комнаты, вокруг круглого столика из дымчатого стекла, стояли современные кресла, — имитация под старинные кабинетики, но все же не совсем такие. Спинки их были слишком высокими, сиденья слишком глубокими. Мебели в гостиной стояло немного: несколько шкафов, пуфов, повсюду хром, стекло, дерево и кожа — сплошная элегантность. В помещении было, холодно. Не только в переносном смысле, но и в прямом. Его едва отапливали. Мадам Лафронд, когда у нее не было гостей, наверняка забиралась в свое мягкое, теплое гнездышко.

Приятели погрузились в кресла и чуть в них не утонули. Мадам Лафронд тоже устроилась в одном из кресел, сев по-турецки и пристально глядя большими глазами на Альбера.

— Мадам… — заговорил Бришо тихо и торжественно, словно желая сообщить какую-то важную тайну. — В каких отношениях вы были с мосье Дюамелем?

— Кто вам сказал? — Она свирепо посмотрела на него. — Надеюсь, не мой муж?

— Нет, нет, — успокоил ее Шарль. — Мосье Дюамель вел регистрацию всех своих знакомых дам.

— Господи… — прошептала женщина. Худое лицо ее подурнело от испуга. Под красным халатом угадывались очертания крепкого тела маленькой хищницы. — Что будет, если это попадет в руки моего мужа?

Трое полицейских переглянулись.

— А что будет?

— Он меня убьет, — убежденно произнесла женщина. — Вы не поверите, как он ревнив.

— Убьет вас или вашего любовника? — спросил Шарль.

— Меня. Он на мне женился, я поклялась ему в верности. В поведении мужчины он счел бы измену естественной.

— Да? Даже в том случае, если это его друг или подчиненный?

Ответа они не получили. Мадам Лафронд разглядывала пальцы своих ног. У нее были красивые ноги, с тонкими маленькими пальцами.

— С каких пор начались ваши отношения с мосье Дюамелем?

— Со встречи Нового года. Он вышел на кухню, чтобы помочь мне. До того весь вечер что-то нашептывал мне на ухо и…

— Вашему мужу ничего не бросилось в глаза?

— Нет. Они пили, как лошади. Муж вообще не умеет пить и не пьет, разве что когда необходимо. Мы могли заняться любовью у него на глазах, он все равно бы не заметил.

— Но вы занимались этим не у него на глазах?

Ласка хихикнула.

— Нет. В кухне.

— А потом?

— В гараже. Там полно больших колонн, и днем ни одна душа туда не заглядывает.

Шарль взглянул на Альбера, потом удовлетворенно откинулся в кресле и вынул пачку сигарет.

— Разрешите?

Мадам Лафронд, наклонилась вперед, чтобы тоже взять сигарету. Казалось, у нее нет позвоночника.

— Вы позволите один вопрос? — спросил Альбер. — Можете посчитать любопытством, но это важно для следствия. Чем вас покорил Дюамель?

Женщина задумалась.

— Не знаю.

— Нельзя сказать, что он был недурен собой.

— Нет. Когда гости ушли и мы легли спать, я подумала об этом. Если уж я изменяю мужу, то почему с таким уродом?

— И почему же?

— Не знаю. Может, я в тот раз много выпила.

Она мягко ступила на ковер.

— Выпьете что-нибудь? — Мадам Лафронд подкатила сервировочный. столик и, ожидая, что они выберут, смотрела на них взглядом хорошенькой официантки в экзотическом приключенческом фильме.

— Вы здесь не зябнете? — спросил Буасси, который пить сейчас не мог.

— Нет. Я привыкла. В доме моей матери едва топили. Горячая, вода бывала только раз в неделю, туалет находился во дворе. Но я не знакома ни с насморком, ни с простудой, — добавила она с гордостью.

— Дюамель говорил вам комплименты?

— Какие комплименты?

— Ну, я имею в виду… Быть может, он покорил вас красивыми словами…

— Может быть, не знаю. Ничего такого не припоминаю.

— Но чем же он вас покорил? — Обычно Альбер не бывал так настойчив с женщинами. Но с мадам Лафронд он не ощущал ни застенчивости, ни смущения.

— Он и не покорял меня, Но когда я опомнилась, то была уже его любовницей.

Они чокнулись, женщина, снова сидя по-турецки, Альберт и Шарль с трудом наклонясь из глубоких кресел, оба чувствовали, что у них возникло какое-то странное сообщничество с этой женщиной и даже почудилось, что и выпили они за то, чтобы все это осталось между ними. В ней ощущалось что-то от восточной рабыни-подавальщицы, казалось, мужчинам стоит лишь сделать знак, и она исполнит танец живота или станет угождать каким-либо иным их прихотям. И у них появилось желание повелевать ею — просто ради самого удовольствия отдавать приказания.

— Позу лотоса вы тоже умеете делать?

— Это как?

— Левую ступню положить на правое бедро, а правую на левое.

— Так?

Альберт сглотнул.

— Так.

Сам он более десяти лет пытался принять эту позу, но суставы не повиновались ему. Он выпил и даже зашипел. Коньяк обжег пораненный рот. Он поставил на стеклянный столик рюмку и встал. Положил руку на плечо мадам Лафронд, ощутил под ладонью круглые, упругие мышцы. Женщина склонила голову набок и взглянула на него.

— Вас побили?

Альбер другой рукой провел по украшавшей его щеку синей опухоли. Стало больно. Шарль допил коньяк и вскочил. Буасси кашлянул, положил обе ладони на подлокотники и поднялся. Они очень благодарны за все, будьте совершенно спокойны, на них можно положиться… затем дверь за ними захлопнулась, и, когда Альбер опомнился, они уже стояли на лестничной клетке, украшенной гипсовыми закорючками и золотыми украшениями. Вызывать лифт они не стали, спустились пешком.

* * *

— По-моему, его фонарь под глазом ей понравился.

— Он делает лицо Лелака таким мужественным.

Альбер откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Этот текст приятели выдавали с тех пор, как сели в машину. Прозвучало несколько замечаний, оценивающих фигуру мадам Лафронд, затем последовали предположения обоих специалистов о том, каких результатов можно от нее ожидать. Остальное относилось к начинавшемуся роману Альбера.

— А как они глядели друг на друга в дверях, когда прощались… У меня чуть сердце не разорвалось.

— Если в ближайшее время мы не увидим Альбера, будем искать его в гараже.

— Только бы Марта не узнала.

Альберу начало надоедать.

— Ладно, великие умники! Только вы забыли спросить у мадам Лафронд, где был ее муж в субботу вечером.

Хихиканье прекратилось. Буасси сбавил скорость и подтянулся к тротуару.

— Вернемся назад?

— Да, — сказал Шарль. — Или лучше не надо. Остановись у телефона-автомата.

Они припарковались между двух автомобилей под прямым углом. Шарль выскочил из машины. Конечно, они могли спросить у Лафронда, где он был в субботу вечером, но это было бы серьезной ошибкой. Бришо обдумал все это в одно мгновение после того, как Альбер умолк. Если Лафронд виновен, не стоит его предупреждать. Если он не виновен, обидно настраивать против себя влиятельного человека. Если главному редактору неизвестно о его рогах, он не поймет, почему его вдруг заподозрили, и примется размышлять. Зачем выдавать женщину? Совершенно лишнее.

Автомат был занят, пришлось ждать. Бришо оставил пальто в машине и теперь зябко ежился и подпрыгивал. Звонила худая молодая женщина. Ее рот двигался так, словно она разминала жевательную резинку, хотя она просто говорила медленно, но без единой паузы. Взглянув на Шарля, она отвернулась и продолжала разговаривать.

Альбер, сложив ноги крест-накрест, с наслаждением наблюдал за сценкой. Буасси слегка убавил обогрев, в машине было жарко. Шарль легонько постучал по плечу женщины и что-то сказал ей. Та положила трубку и оскорбленно удалилась, однако, пройдя несколько метров, что-то сказала ему. Бришо повернулся к ней спиной. Вынул блокнот и набрал номер. Говорил он коротко, чуть погодя прибежал обратно в машину и, дрожа от холода, бросился на заднее сиденье.

— Не отгадаете, — с удовлетворением сказал он, потирая руки и бедра. — Малышка сказала, что ее муж был в театре. Смотрел какой-то бразильский ансамбль, а потом присутствовал у них на приеме. Вернулся домой поздно ночью. Ну, что скажете?

Буасси присвистнул, Альбер промолчал, словно сообщение вообще было ему безразлично. Ладно, проверим и это. Но в душе он оставался верен версии с допингом.

— Да, и еще кое-что, — добавил Бришо. — Мадам Лафронд просила тебя поцеловать.

Они направились к центру.

Альбер вышел из машины, Лафронд его не интересовал, он сказал, что поедет на такси к Риве. Буасси покачал головой.

— Ты всерьез считаешь, что этот тощий маленький старикашка мог убить того бегемота?

— А почему бы нет? Может, ему кто-то помогал.

Бришо наблюдал, как Буасси выруливает на официальную стоянку «Пари суар», и следил за лицом сторожа, который только кивнул, чтобы они въезжали; Это был пожилой человек, явно бывший полицейский, который умел отличать полицейские машины и без опознавательных надписей.

В редакциях они уже бывали, но только в маленьких газетах. Представления о больших основывались у них лишь по американским фильмам. Они рассчитывали увидеть огромный зал, где снуют нервные мужчины без пиджаков и бегают хорошенькие женщины с бумагами в руках. Ожидали услышать стук типографских машин и увидеть стоящего рядом Лафронда, с удовлетворением наблюдавшего за тем, как из них автоматически выскакивают газеты. Как бы там ни было, но они ожидали шума и движения. Однако здесь царила тишина. Через стеклянную, на фотоэлементах, дверь они вошли в огромный пустой зал. Пальмы, кресла, в центре будка, тоже из стекла, в ней вахтер в форменной одежде. Они подошли туда и вынули удостоверения.

— Разрешите? — Вахтер взял у них из рук удостоверения, и записал имена в большую тетрадь. — К кому вы идете?

— К мосье Лафронду.

— …Лафронду… — Вахтер писал медленно, детским разборчивым почерком. Он посмотрел на них извиняющимся взглядом. — Повсюду наставили компьютеров, только у нас нет. Только мы знай себе пишем. Но теперь уже недолго, мосье. Две недели — и конец.

— Прекрасно, — сказал Шарль. Вахтер вернул им удостоверения.

— Будьте любезны подняться в лифте на четвертый этаж.

Пропустивший их вахтер был человеком лет сорока, с руками-лопатами и перебитым носом. Они с трудом могли представить, что через две недели он будет нажимать на клавиатуру компьютера.

Проходя по вестибюлю, они искали хоть какого-нибудь признака того, что находятся в редакции. Чистота, тишина. Стены цвета яичной скорлупы, на полу светло-коричневый ковер. Все скорее напоминает оранжерею из-за множества цветов, расставленных повсюду. В лифте звучала тихая музыка. В нем могло поместиться по меньшей мере человек десять, стены его тоже были цвета яичной скорлупы, а на полу лежал такой же коричневый ковер, как в вестибюле. Они вышли на четвертом этаже и огляделись. Коричневый и цвета яичной скорлупы коридор с раздвигающимися дверьми из пластика.

— Будто современная рекламная контора…

— Когда у нас так будет?

— Надеюсь, никогда.

— Ненормальный…

Дойдя до кабинета главного редактора, оба смолкли. Постучали и один за другим вошли. Шарль впереди, за ним Буасси своей странной походкой вперевалочку. Огляделись в коричневой и цвета яичной скорлупы приемной. За овальными, сделанными на заказ письменными столами сидели секретарши, словно тоже сделанные на заказ. Они одновременно подняли головы.

— Я Шарль Бришо. Мадемуазель Житон?

— Это я. — Одна из женщин нерешительно приподнялась.

— Быть может, вы помните, мы разговаривали по телефону. По делу мосье Дюамеля.

Две другие женщины, приступившие было снова к работе, вскинули глаза на Шарля. Обеим под пятьдесят, на обеих строгие костюмы. Похоже, им Бришо понравился.

Мадемуазель Житон можно было дать лет тридцать. На ней красная шелковая блузка и широкая цветастая юбка, скрывающая бедра и зад, которые по сравнению с ее возрастом были лет на десять пышнее, чем следовало. Костюм дополнял легкий грим. Даже в период своего расцвета она вряд ли была секс-бомбой, однако и теперь не скажешь, что мадемуазель Житон дурнушка. В коллекции Дюамеля она фигурировала под номером шестым за 1984 год.

— О, конечно, полиция. Пожалуйста.

— Мосье Лафронд у себя?

— Да. О вас доложить?

— Прошу вас… одну секунду… — Бришо подошел к письменному столу и склонился над ним. Нельзя было расслышать, что он говорит, Житон внимательно выслушала, потом так же тихо ответила. Со стороны они казались заговорщиками.

Женщины перекладывали бумаги на своих; столах, делая вид, будто поглощены работой.

Буасси перенес центр тяжести на другую ногу, Шарль кивал, женщина, — жестикулируя, что-то объясняла, затем откинув упавший на глаза локон, взялась за телефон.

Лафронд не был занят, во всяком случае, — принял их сразу. В его кабинете уже не было ничего ни светло-коричневого, ни цвета яичной скорлупы, ни пластиковых раздвижных дверей, ни неудобных, с изогнутыми линиями письменных столов, ни скрытого освещения. Это была нормальная приличная контора с громадным, сделанным из настоящего дерева письменным столом, с настольной лампой, креслами, люстрой на потолке и длинным столом для переговоров с расставленными рядом деревянными, обтянутыми кожей стульями с прямыми спинками. Одна стена была уставлена книгами, другую покрывали изображения старых первых полос газеты.

— Модернизация закончилась у вашего порога? — спросил Шарль.

— Нет. — Лафронд рассмеялся. — У моего порога закончилась сфера влияния дизайнера. — Знаком он пригласил их сесть, сам расположился за письменным столом.

Шарль вынул толстый блокнот в плотной, твердой обложке.

— Не скажете, когда вы видели в последний раз Дюамеля?

— В субботу вечером… Я встретился с ним в театре.

— В котором часу?

— Представление началось в семь. И длилось примерно до девяти. А в чем дело? Ведь его же убили дома…

— А после спектакля?

— Я выпил несколько рюмок на приеме и ушел домой. Не знаю, как долго оставался там Жорж.

— И не знаете, ушел ли он один или с кем-нибудь?

— Разумеется. — Лафронд нажал несколько кнопок на клавиатуре, стоявшей рядом с письменным столом. На укрепленном между книгами экране появилось изображение газетной полосы. — Прошу прощения, всего несколько секунд, — пробормотал он в их сторону, с поразительной быстротой пробегая статью. Затем нажал очередную кнопку. — Этот рыночный материал слишком длинный, — сказал он, склонившись к клавиатуре. — Достаточно половины, духовный мир торговки никого не интересует. Об ограблении банка дайте три колонки и заголовки покрупнее. Почему у вас такие мелкие заголовки? — Он отпустил кнопку, откинулся и, похоже, ему секунду пришлось соображать, пока он не вспомнил, что делают эти двое чужаков в его кабинете. — Если самому не проследить, наверняка что-нибудь упустят… — проворчал он. — На чем мы остановились?

— С кем отправился домой Дюамель в субботу вечером, — предупредительно подсказал. Шарль.

— Понятия не имею. — Лафронд задумался. — Откуда мне знать?

— Вы разговаривали с ним на приеме?

— Естественно. Поговорили несколько минут и разошлись. Знаете, как бывает на подобных приемах. Все стоят, в одной руке тарелка, в другой бокал, и пытаются есть, стараясь, чтобы их не толкнули. Двадцать пять знакомых, с которыми надо поздороваться, из них десяти пожать руку, тебя представляют множеству разных людей, вовсе тебя не интересующих.

— Кто там был?

— Актеры, телевизионщики, журналисты, бог весть кто. Обычная толпа бездельников, которые присутствуют на всех приемах. Избави нас от них, Господи! — Он снова заиграл на клавиатуре, словно на рояле, и, хмыкая, смотрел на экран. — По меньшей мере дважды в неделю у меня таким образом воруют время. — Он гневно тыкал кнопки, стирал одну картину, заставлял появляться новую. — Достаточно мне только услышать о приеме, а ля фуршет, как у меня подымается давление. Есть невозможно, беседовать невозможно, сесть невозможно, ума не приложу, почему люди приходят от этого в такой восторг?!

— А завести знакомства там можно?

— Да, можно.

— Вы не заметили, чтобы Дюамель с кем-либо знакомился?

— Нет. — Лафронд перестал нажимать на кнопки и поглядел на них. — Вы думаете, Дюамель завел там какое-нибудь новое знакомство?

— А вы как думаете? — Словно два козленка, столкнувшиеся на узком мостике, они не уступали друг другу — ни главный редактор, ни Шарль. Оба желали только спрашивать, но не отвечать.

— Дюамель легко сходится с людьми?

— Я не знаю его личной жизни. — Лафронд вновь переключил свое внимание на экран.

— Вы видели пачку писем в кабинете Дюамеля, ведь вы там присутствовали, когда мы ее нашли. — Шарль, словно подчеркивая значение каждого слова, в такт постукивал карандашом по блокноту. — Вы знали, что он пользуется успехом у женщин?

— Нет, но меня это и не интересовало. Я вообще не вникаю в личную жизнь своих сотрудников.

Даже не будь их предварительного разговора с мадам Лафронд, у сыщиков непременно возникло бы подозрение. Обычно подозрительно, если кто-то ни с того ни с сего становится вдруг равнодушным, замыкается в себе, словно черепаха, которая прячется в свой панцирь, когда собака пытается обнюхать ее. Слишком много таких притворно равнодушных голосов они слыхали, чтобы их можно было ввести в заблуждение. Оба вежливо кивали, Шарль что-то записывал.

— Э-э-э… вы занимаетесь каким-нибудь спортом? — спросил он.

— Нет. А в чем дело? Почему вас это интересует?

— Даже, не знаю, — невинно произнес Бришо. — Вероятно, потому, что вы не располнели. В вашем возрасте и в вашем положении большинство обрастает жирком.

Лафронд пристально глядел на него.

— Я имел в виду теннис, лыжи, гольф, парусный спорт…

— Работа, мосье, работа — лучший вид спорта. — Он улыбнулся. — И вам рекомендую. — Он повернулся к микрофону: — Почему вы поставили эти фотографии Вайнбергера? Дайте мне все, я сам отберу. — Лафронд нажал еще одну кнопку и вперил взгляд в экран. Провожать их он не стал.

Глава пятая

Становилось прохладнее, и парижане, дрожа от холода, плотнее запахивали на себе куртки. Слегка покапал дождь — ровно настолько, чтобы промочить людям ботинки и заставить зябко топтаться на автобусных остановках тех, кому именно сейчас понадобилось отправиться в путь.

Альбер вышел из такси, сунул под пальто книгу, которую купил в магазине рядом с домом Лафронда, и огляделся. Заводы, обшарпанные одноэтажные домишки, пыльные садики, бесцветные доски для наклейки афиш, перегородившие узкую дорогу грузовики.

Улица Гавье, 8. Антуан Риве.

Не найдя его фамилии в перечне жильцов, Альбер отправился искать квартиру консьержа.

Двухэтажный дом, высокая сводчатая подворотня. Квартира консьержа слева на повороте лестницы. Альбер переложил книгу в левую руку, чтобы освободить правую, и постучал. Дверь открыла низенькая ширококостная женщина. Вид у нее был неряшливый, волосы взлохмачены, к переднику присохли бурые остатки пищи.

— Я ищу мосье Риве.

Женщина ткнула рукой в направлении двора и захлопнула дверь. Альбер вздохнул и двинулся к мощеному двору. Слева стоял на козлах старенький «рено-дофин», справа прилепился к стене сарайчик. Был он высотой метра в два, достаточно широкий для того, чтобы в нем поместилась кровать, и около пяти метров в длину.

Дверь находилась в обращенной к воротам стене продолговатого строения. Она вела в убого обставленную кухню, за стеклом, склеенным пластырем, виднелся допотопный водопроводный кран, изготовленный на рубеже века, древний буфет, две старые афиши. Они приглашали на велосипедное состязание, вспомнить о старых Добрых временах. На стук никто не откликнулся. Альбер коленом толкнул дверь. Она отворилась, потом, словно была автоматической, медленно закрылась. Альбер еще раз толкнул ее и нехотя вошел в квартиру. У двери в комнату он остановился и, прежде чем зайти, постучал по дверному косяку.

— Риве, вы дома? — Ему показалось, он услышал какое-то шевеление. — Я из полиции, хочу с вами потолковать.

Почувствовав, как кто-то приближается изнутри, он машинально шагнул в сторону. Низкорослый, худой мужчина резко распахнул дверь, поскользнулся на каменном полу кухни и, едва обретя равновесие, выскочил во двор.

— Стой! — закричал Альбер. Но в следующий момент рефлексы, выработавшиеся за пятнадцать лет службы в полиции, подсказали правильный ход действий. Выхватив пистолет, он ворвался в комнату. Терять время не хотелось, однако надо было проверить, не остался ли там кто-нибудь. Он рванул дверцу шкафа, заглянул под кровать, распахнул ногой дверь туалета. Не прошло и пяти секунд, как он был во дворе. На бегу сунул пистолет во внутренний карман и вытащил из-под пальто книгу. Он бежал быстро, в полной уверенности, что догонит беглеца. Если только тот не скроется в соседнем доме. Однако мужчина, следовал вверх по улице Анастаз. Альбер, лавируя между прохожими мчался за ним вслед. Прохожих на улице было мало, но почему-то все они как назло оказывались перед ним и в последний момент, когда он собирался обогнать их, вынуждали его делать зигзаг. Они начинали завязывать шнурки на ботинках, беседовать между собой, толкать впереди себя детскую коляску.

Риве свернул влево. Альбер не видел его, лишь мог проследить направление его пути, когда он прокладывал себе дорогу среди прохожих. Лелак гнался за ним по проезжей части. Бежал во всю прыть, чувствуя, как сокращается между ними расстояние. Автомобилисты, поравнявшись с ним, снижали скорость и выкрикивали ругательства, один мопед даже слегка задел его, проезжая мимо.

Альбер ничего не замечал. Но вот увидел беглеца. Низенький человечек с черными волосами и морщинистым лицом обернулся на бегу. По тротуару за ним никто не гнался. Альбера он заметить не мог и все же продолжал убегать. Альбер начал выдыхаться. Он вспотел, брюки прилипали к ногам, икры ног словно кололо мелкими иголками, воздух со свистом вырывался из легких. Автомобили, автобусы, мотоциклы прыгали перед глазами.

Он услышал скрежет тормоза и отскочил влево, оказавшись между двумя припаркованными машинами. Боковым зрением уловил, как одна машина скользнула на то место, где он только что бежал, но тотчас выбросил это из сознания.

Теперь он бежал по тротуару. Бежал все медленнее. Да и направления бега менял не так быстро, как вначале; все больше времени требовалось для того, чтобы решить, куда свернуть.

Плечи Альбера все чаще натыкались на препятствия. А Риве не сбавлял темп. Расстояние между ними снова возросло, и Альбер бежал уже скорее из принципа, не веря, что когда-нибудь сможет догнать бывшего велосипедиста. Риве, словно ящерица, мог внезапно остановиться, внимательно посмотреть назад, а затем снова припуститься бежать, меняя направление, огибая идущих навстречу, пересекая мостовую. Затем он снова свернул за угол, и Альбер остановился. Хватит с него. Он пробежал по меньшей мере два километра. Сначала был спринт, потом пришлось бежать, меняя направление, толкая прохожих, отскакивая от машин, и все это — он глянул на часы меньше чем за восемь минут.

Как, черт побери, Риве выдерживает такой темп? Тренируется он, что ли? Альбер знал, что по сравнению с рядовым обывателем его собственная спортивная форма просто блестяща, но где ему сравниться с профессиональным спортсменом?! Неужто Риве серьезно тренируется? Риве, которого дисквалифицировали в семьдесят восьмом и которому денег хватает лишь на жалкую дыру на улице Гавье?

Альбер вспомнил пустые бутылки из-под вина на кухонном столе. Нет, это невозможно! Едва начав приходить в себя, он заметил любопытные взгляды прохожих. Тяжело дыша, взлохмаченный, вспотевший, он стоял, опустив голову, и что-то бормотал.

Положив книгу на припаркованную машину, он расстегнул молнию на спортивной куртке и попытался привести себя в порядок. Заправил рубашку в брюки, подтянул носки, подождал, пока обсохнет потное тело. Затем двинулся дальше. Медленной, неуверенной поступью, чтобы как-то расслабиться после напряженной погони и немного обдумать происшедшее.

Неужели Риве убил Дюамеля? Если нет, почему он убегал? И вообще Риве ли этот беглец?

Он вынул из кармана взятую в картотеке Дюамеля карточку. Антуан Риве родился в 1955 году. Не разница ли в возрасте причина того, что тот оказался, быстрее Альбера?

— Старею, — подумал он. — Двадцать лет назад я бежал бы, пока не грохнулся. Десять лет назад — пока не смог бы прислониться к стене, чтобы сдержать тошноту. Теперь остановился, как только устал. Старею, — снова подумал он, словно желая себя убедить. — Бегаю, тренируюсь с Жаком и воображаю, будто я в полном порядке. И вот, пожалуйста! Десять лет разницы в возрасте позволили этому проклятому Риве ускользнуть. Не может он быть в лучшей форме, чем я. Просто он не сдался, а продолжил бег.

Альбер приостановился, так как на тротуаре образовалась толпа, и он не знал, как ее обойти. Кто-то упал. Умер или умирает, бьется в судорогах или истекает кровью. Люди стояли и смотрели, словно любовались прекрасным зрелищем. Гадали, что могло случиться, будто от этого несчастному было легче. Спрашивали, вызвал ли кто-нибудь «скорую» и, удовлетворившись ответом, продолжали стоять.

Лелак решил обойти толпу. Правда, он учился оказывать первую помощь, но мало чего достиг. Хотя он был сыщиком и еженедельно видел покалеченных, истекающих кровью и мертвых людей, он не мог избавиться от ужаса, свойственного самому обыкновенному человеку. Врач, который вел у них курс первой помощи, уснащал свои лекции специальными выражениями, рассказывал о ходе различных болезней и лечении их. Вместо того, чтобы растолковывать, когда и что надо делать. Из всего этого Альбер вынес, что самое лучшее тотчас же вызывать «скорую». А разбирался он лишь в том, с чем часто встречался за прошедшие пятнадцать лет службы: вывихах, переломах, рваных и колотых ножевых ранах, переломах черепа.

Лелак прокладывал себе дорогу среди зевак, потом все же не удержался, чтобы не бросить взгляд на лежавшее на земле тело. Это был худой молодой мужчина. Черные волосы, морщинистое лицо, потертые серые брюки, темный свитер. Альбер остановился и, хотя сразу узнал человека, склонился поближе. Риве лежал на спине, вытянув руки вдоль тела.

— Отойдите, отступите подальше! — скомандовал Альбер. Он не вынул удостоверения, но по его тону все узнали в нем представителя власти. — Нечего здесь разглядывать…

Он присел на колено и поискал пульс у лежавшего. Риве был жив, насколько Альбер мог установить по едва уловимым неровным толчкам под его пальцами. Однако он едва дышал. Искусственное дыхание, подумал Лелак, вот что ему нужно. Он ощутил к себе ненависть, однако не смог заставить себя приникнуть к сжатому рту Риве. Положив обе руки ему на грудную клетку, он начал ритмично надавливать на нее.

Прибыла машина «скорой помощи» — плоский «Ситроен-комби» старого выпуска. В ней помещались носилки и сопровождающий. Врача не было, только двое санитаров, которые занялись своим делом с такими же скучающими лицами, как группа Лелака на месте тройного убийства. Торопливо осмотрели Риве и уложили на носилки.

Разрешили Альберу сесть с ними в машину и, включив сирену, тронулись с места. Лелак понятия не имел, куда они едут. Сзади в машине не было окошка, от резких, крутых поворотов и неожиданных торможений Альбер почувствовал дурноту. Наконец они прибыли. Больница Сен-Мелани состояла из целого ряда корпусов, построенных из старых, добротных красных кирпичей, где кошки разгуливали в саду, а крысы — по коридорам цокольного этажа.

Риве унесли, и Альбер остался стоять в переполненном коридоре, будто обеспокоенный родственник. Мимо него, меряя Альбера подозрительными взглядами, шаркали в умывальную старики в болтающихся на тощих плечах пижамах. В конце концов появился доктор.

Молодой, рано начавший седеть мужчина с усталым лицом и нетерпеливыми жестами.

— Мосье доктор, каково его состояние?

Тот остановился, видя, что от разговора не уклониться. Оглядел Альбера.

— Пока жив. Вы делали искусственное дыхание?

— Да. Надеюсь, не…

Врач махнул рукой.

— Если быть откровенным, возможно, он и не выкарабкается.

— Что с ним случилось?

— У него обширный инфаркт верхней стенки.

— Но отчего?

— Ваш друг молод. Возможно у него сужение нисходящей ветви левой венечной артерии. Такой случай называют «производителем вдов». Но может быть, он перенес слишком сильную перегрузку.

— Не сердитесь на мой вопрос… У него нашли в крови амфетамин?

Взгляд доктора задержался на книге, которую Альбер держал в руке: «Психостимуляторы в терапии». Толстый, богато иллюстрированный фолиант, заполненный графиками, формулами, рисунками. Он обошелся Альберу в двести двадцать франков.

— Вы врач?

— Полицейский.

— Мы не искали амфетамин в его крови. А нужно было?

— Вероятно. — Лелак попытался выдавить из себя извиняющуюся улыбку.

— Посмотрю, что тут можно сделать. Позвоните после полудня.

Он повернулся и ушел, не назвав своего имени. Альбер досадливо махнул рукой и подошел к курящему у стены высохшему желтолицему старику.

— Не знаете, как фамилия доктора, с которым я сейчас разговаривал?

Старик, глубоко затянувшись, подумал.

— Нет.

Секунду Альбер постоял, посмотрел на старика, наслаждавшегося одной из последних своих сигарет, на дверь, за которой лежит Риве, на длинный коридор и уныло шаркающих ногами больных, и его охватило желание бежать, мчаться отсюда, пока на него на напялили пижаму, не уложили на койку, не засунули в него трубочки, пока мышцы его не стали дряблыми, а зубы не выпали. Прочь отсюда, пока он в силах, прочь, пока можно оборачиваться вслед женщинам на улицах, любоваться красивыми девушками, и не обижаться, когда они смеются над ним. И нужно пойти на завод «Фармацит», выяснить, почему попал с инфарктом в больницу тридцатилетний мужчина после не такой уж длинной пробежки.

* * *

— Шарль, старина! Какими судьбами?

Высокий красивый молодой мужчина с намечающимся брюшком стоял перед ними в редакционном коридоре. Он был одет в коричневые суконные брюки и клетчатый спортивный пиджак. У него были широкие плечи и крупные мускулистые руки, почти такие же, как у Буасси.

— Дело Дюамеля, а? Не знал, что ты ведешь. Пошли, выпьем чего-нибудь!

Буасси, засунув руки в карманы, делал вид, будто скучает. Давно он не чувствовал себя так хорошо. Он никогда раньше не видел Бришо смущенным. Сейчас он знал и причину этого.

Коллеги считают его, Буасси, идиотом, думают, он только и умеет, что машину водить, а он их насквозь видит. Даже этого великого умника Шарля. Спрашивается, почему у него такая хорошая пресса? Конечно, без разрешения начальства нельзя делать заявления для печати. Но разве виноват тот, у кого друг журналист? Нельзя разве выпить с ним иногда по стаканчику винца?

— Мой коллега Буасси… А с ним мы учились вместе в университете. Андрэ Ле… — он проглотил конец фамилии. Впрочем, с кем только Шарль вместе не учился!

— Как ты сказал? Ле…

— Леметр, — закончил молодой человек.

— Ага. — кивнул Буасси. Ему не терпелось рассказать обо всем Альберу.

Леметр один из самых известных уголовных репортеров. Корентэн читает его сообщения, как главный режиссер «Комеди Франсез» театральные рецензии. Леметр по меньшей мере на четыре года моложе Бришо. Если они и учились вместе в университете, то вряд ли были друзьями.

— Ладно уж, — вздохнул Шарль. — Действительно, занимаюсь делом Дюамеля. Ты знал этого типа?

Леметр пожал плечами.

— Встречался с ним несколько раз. Несимпатичный субъект, откровенно говоря, я и сам бы охотно надавал ему оплеух. Ну, идем, нечего топтаться тут посреди дороги.

Леметр потащил их за собой по коридору к лифту. Они спустились на один этаж. Там находился кабинет журналиста. Коричневая и цвета яичной скорлупы клетка, письменный стол, заваленный рукописями, экран и клавиатура компьютера, на стенах и двери полицейские циркуляры.

Леметр бросился на стул, стоявший за письменным столом и вытащил из ящика стаканы. В распоряжении гостей были два пластиковых полушария, они подозрительно зашатались, когда Шарль и Буасси опустились в них.

— «Скотч» пойдет? — Леметр откинулся на стуле и откуда-то из-под окна вытащил бутылку. Налил и задумчиво уставился на стакан. — Славный старина Дюамель. Нам действительно следует первыми написать об этом деле, как только оно прояснится.

Шарль махнул рукой.

— Жаль только, что придется делать из него героя. Мученика прессы. Бррр! — Он проглотил виски и снова налил. — Он был хорошим журналистом?

— Да какой он журналист! Работал в спортивном отделе. Это тебе что-нибудь говорит? Едва знал алфавит. Получал премию, если в одной фразе мог правильно согласовать подлежащее со сказуемым и в одну статью вставить только двадцать обширных фраз.

Буасси заерзал. Он был восторженным почитателем Дюамеля.

— А его разоблачения? — с торжеством в голосе спросил он.

— Разоблачения? — Леметр с удивлением поглядел на него.

— А вы знаете, почему сидит на скамейке для запасных игроков никому не нужный футболист, когда лучшие играют? И о прочих подобных делах? Дюамель писал о всяких махинациях и о том, что за ними скрывается, — сказал Буасси. — Он их расследовал.

— Вы тоже расследуете, но вы ведь не журналисты. Дюамель был настырным, назойливым эгоистом, который усердно собирал данные обо всех, с помощью шантажа, обмана и денег заполучал информацию, а потом продавал ее, словно она была важной. — Леметр поднял огромную руку. — Как бы не так, расследовал! Всегда вращался в одном и том же кругу. Вы знаете, сколько у нас известных спортсменов, за которыми стоит следить? Сто, двести.

...

* * *

— Не знаю, — быстро ответил лысый. — Личным составом занимается мадемуазель Турнуа в четвертой комнате. Еще что-нибудь?

— Да-а — ответил Альбер. — Есть и еще кое-что. До своей смерти здесь работал человек по имени Гастон Параж. Каков был круг его обязанностей?

Директор развел руками.

— Четвертая комната. Право же, не стоит продолжать. Я полностью доверяю своим людям. — Он описал руками большой круг, будто хотел заключить в объятия всю комнату. — Сами видите, ко мне в любое время может войти каждый. Моя дверь открыта, ее не охраняют секретарши. Все это знают и не злоупотребляют моим доверием. Приходят лишь тогда, когда действительно затрудняются сами решить тот или иной вопрос. Зачем мне знать, кто работает у какого-то аппарата и каковы его обязанности? Вы хоть представляете, сколько людей трудится на этом маленьком предприятии?

— Нет, — ответил Альбер. — Но меня это интересует.

— Более восьмисот.

— Та-ак. И сколько из них умерло в последнее время?

Он был разочарован. На лице лысого не появилось оскорбленного выражения, отразилась только безнадежная усталость.

— Четвертая комната.

— Тогда, может быть, скажете, занимаются ли на вашем заводе производством допинговых средств?

— Мы не занимаемся. У нас есть лекарства с побочным возбуждающим действием. Например, аэдаксин — наши таблетки для похудения. Они занесены в список допингов, и в справочнике покупателей предупреждают об этом. Но спортсмены мало чего добьются, принимая его. Самый элементарный анализ мочи показывает его наличие.

— Он содержит амфетамин?

— Да. Есть у вас еще вопросы?

— Есть. Работают ли у вас над такими допингами, которые нельзя обнаружить с помощью анализов?

— Не думаю, чтобы существовало средство, которое нельзя обнаружить. По крайней мере, проводимые до сих пор анализы все обнаруживали… — Лысый задумался. — Еще что-нибудь?

Альбер встал, простился, вышел и в коридоре, прислонившись к двери, выругался, Почувствовав облегчение; направился к четвертой комнате.

Мадемуазель Турнуа была худой, костлявой старухой с носом картошкой. Она сидела перед высокой довоенной пишущей машинкой «Ундервуд» и быстро, решительно стучала на ней. Оглядев со всех сторон удостоверение Альбера, а потом его самого, она не предложила ему сесть.

— Что вам угодно?

Из ее информации он ничего нового не почерпнул. Гастон Параж был подсобным рабочим, человек по имени Антуан Риве на заводе не работает, и, к сожалению, она не может сказать, какое количество их сотрудников уже покинули этот мир. Но слава богу не много.

Альбер поблагодарил, снова вышел в коридор и несколькими тирадами дополнил сказанное им у двери директора. Интересно, куда звонил вахтер? Кого предупредил? Лелак направился к экспериментальной лаборатории. Она была на втором этаже. Стеклянная стена с проволочными вложениями отделяла ее от коридора, в ней была маленькая дверь, рядом кнопка звонка. Он позвонил, услышав гудение открывающегося электромагнитного замка. Никто не поспешил ему навстречу. Он продефилировал по коридору, заглядывая в комнаты. Его не спрашивали, чего он хочет. Он видел стеллажи с химикатами и пробирки, лабораторные центрифуги и какие-то приборы, о назначении которых понятия не имел.

В одной из комнат он заметил велосипед на стойке и рядом компактное оборудование для электрокардиографии. Зашел внутрь. Увидел еще медицинский стол для обследований, шкаф с лекарствами, столик, заставленный пробирками с образцами крови. И девушку в коротком халатике. Худое лицо, тонкие губы, сонные карие глаза, крашеные светлые волосы. Длинные, худые, но все же красивой формы ноги отвлекали внимание от не столь хорошо удавшихся деталей. Она разгадывала кроссворд, но отложила газету, когда Альбер вошел в комнату.

— Вам господина доктора? Он сейчас придет. Сердце у вас в порядке? Лучше признайтесь, мы ведь все равно вас обследуем.

— В порядке. По-моему, никаких отклонений нет.

— Садитесь, пока придет господин доктор, я возьму у, вас кровь.

— Это лишнее, Сильви. Мосье — полицейский.

В дверях стоял молодой мужчина. Он улыбался. Если бы не белый, расстегнутый сверху халат, можно было подумать, что он сошел прямо с рекламного проспекта средиземноморской конторы путешествий. У него были замечательные зубы, улыбка, завораживающая дам среднего возраста. Он вошел легкими шагами и уже издали протянул руку Альберу.

— Я вас спас от взятия крови. Сильви славная девушка, но у нее есть один недостаток — стоит ей увидеть мужчину, у нее руки чешутся ткнуть его иглой. — Они долго, тепло трясли друг другу руки. — Значит, вы все же в конце концов причалили у нас? Прошу сесть. Кофе? Сильви, дорогая, будьте пай-девочкой и принесите нам кофе!

Они уселись на неудобные пластмассовые стулья изогнутой формы. Альбер откинулся назад, пытаясь покачаться на своем, врач наклонился вперед, словно сидел в седле на верховой лошади. На его груди, покрытой густыми, черными волосами, блеснула золотая цепочка. Вблизи он не казался таким молодым, ему было по меньшей мере столько же, сколько Альберу, но выглядел он блестяще, держался прекрасно.

«Нет, — мысленно поправил себя Альбер, — нельзя сказать, что он блестяще выглядит. Не могу даже сказать, что он сохранил юношеское очарование. Скорее, пожалуй, в нем есть какая-то подростковая заносчивость».

— Почему вахтер потревожил вас?

— Я его об этом просил. — Дружеский сообщнический смех. — Не люблю, когда меня неожиданно отрывают от работы. С тех пор, как появилась статья в «Таймсе», ежедневно кто-нибудь обрушивается на мою голову. Здесь перебывали по меньшей мере дюжина журналистов и фотографов, два полицейских из отдела по борьбе с наркотиками и целая стая спортсменов, тренер, менеджер, некий господин из налогового управления, всех и не упомнишь. А вы откуда?

— Отдел расследования убийств. — Альбер посмотрел прямо в глаза доктору и не заметил в них удивления. Вынул блокнот и в тишине пролистал. Для каждого дела он заводил новый блокнот, который быстро заполнялся путаными замечаниями, понятными только ему сокращениями, зафиксированными с помощью доморощенной стенографии беседами.

Пролистал записи, относящиеся к драчливым бразильским танцорам, ревнивому Лафронду, его маленькой хищнице-жене, гарему Дюамеля и витающему между жизнью и смертью в больнице Сен-Мелани Риве. Открыл новую страницу, и перо его остановилось вверху пустого листа.

— Не сердитесь, я не совсем ясно расслышал ваше имя.

— Пике. Бернар Пике. Я вас правильно понял? Отдел расследования убийств?

— Правильно. Вы руководитель этой лаборатории, мосье Пике?

— Да. Но называйте меня просто Бернаром. — Он замолчал и, словно мыл голову, запустил в волосы все десять пальцев и принялся массировать кожу. — Вы тоже пришли из-за статьи?

— Отчасти, — ответил Альбер и уцепился мысками за нижнюю часть стола, чтобы не опрокинуться. Что-то едва коснулось его затылка, и, когда он наклонился вперед, худая девушка уже прошла за его спиной. В руке она сжимала обмотанную изоляционной лентой ручку от странной держалки, на конце которой находился старомодный лабораторный стакан, полный темного, дымящегося кофе.

— Мосье доктор, будьте любезны ваш стакан…

Пике, не глядя, выдвинул ящик, достал оттуда лабораторный стеклянный стаканчик поменьше. Дно его было покрыто толстым слоем засохших остатков кофе. Сильви, не пролив ни единой капли, плеснула в стакан половину, а то, что осталось, поставила перед Альбером.

— Осторожнее берите, он горячий…

Пике вынул из ящика сахар, Сильви подтолкнула им длинные стеклянные палочки, чтобы его размешать. Затем она вернулась к своему кроссворду. С ее худого лица исчезло скучающее выражение. Левой рукой она наматывала на палец слишком светлый локон, правой с поразительной быстротой записывала одно за другим разгаданные слова.

Альбер отвел от нее взгляд.

— Работал здесь некий Гастон Параж.

— О… Словом, речь пойдет об этом. Я думал, дело закрыли.

— Вы его хорошо знали?

— Мельком встречал. Но не разговаривал с ним.

— Какую он выполнял работу?

— На бумаге числился подсобным рабочим. На практике охранник. — Он протянул худую мускулистую руку, словно хотел взять перо Альбера. — Не подумайте о вооруженной охране. Но несколько охранников нам необходимы. Мы держим различные яды, у нас есть ценные химикаты, мы не можем оставлять все это без присмотра.

— Вы знали, что он занимается велосипедным спортом?

— Нет. А почему это важно?

— А знали, что в крови у него нашли амфетамин?

— Нет. — Он помолчал, покачал головой. — Однако любопытно… При обычном анализе кровь на содержание амфетамина не проверяют. При несчастных случаях амфетамин обычно не ищут…

— У вас он мог его достать?

— Конечно. В любой аптеке мог достать.

— Я знаю аэдаксин — таблетки для похудения. Но, говорят, обычный анализ его выявляет.

Пике вздохнул.

— Дело не так просто. Обычный анализ амфетамин показывает, но как раз в больницах такой анализ не делают. Я десять лет работал в больнице терапевтом Там нет никакой нужды в таком анализе, они даже не знают, как его делать. На соревнования едут специально обученные лаборанты с соответствующими химикатами, там это просто. Параж не принимал участия в соревнованиях. Почему бы ему не принимать амфетамин? Разве он от этого умер? — Пике покачал головой. — Невозможно. Надо лопать аэдаксин горстями, чтобы он стал опасным.

— Поэтому меня и интересует, мог ли он у вас другим образом раздобыть амфетамин.

— Да… если очень хотел, раздобыть мог. Мы работаем с амфетамином, метамфетамином, фенметразином, дексамфенамином… Но от этого он бы не умер. Это возбуждающие средства, влияние амфетамина в десять раз сильнее, чем кофеина, который мы сейчас с вами пьем. Он снимает сонливость, умственную усталость. Если много ночей напряженно заниматься умственной работой, средство способствует возникновению ассоциаций, раздвигает границы физической работоспособности. Но опасность его не в том, что человек однажды просто свалится со стула. А в том, что может понадобиться немалый срок, пока он придет в себя, восстановит силы. Часто после окончания напряженной работы человек не в состоянии уснуть и — что говорить — надолго утрачивает координацию движений.

— А если принять слишком много?

— Отравляющие дозы амфетамина вызывают маниакальные состояния, приступы, галлюцинации… — Он наклонился вперед и положил ладонь на руку Альбера. — Большинство людей путает это с наркотическими средствами. Имея в виду уголовников, которые пичкают себя ядами. Черта с два! Я тоже его принимаю, когда у меня очень много работы и я должен ее закончить. Что поделаешь, если на неделе мне обязательно нужно завершить очень важный эксперимент? Принимаю амфетамин, бодрствую, и голова у меня свежая. А потом отдыхаю.

— Не вредит?

— Вредит, вредит… все вредит, если неправильно этим пользоваться. Если втянуться, если слишком много принимать. В любом лекарстве таится опасность.

— Правда, что вы работаете над соединениями амфетамина, которые современные анализы бессильны выявить?

— Мы работаем над лекарством, которое устраняет или уменьшает побочные явления. Возможно, случайно оно и получится таким, что нынешние анализы не смогут его выявить.

— Случайно?

— Послушайте, друг мой! — Красивый латинянин вскочил и разгладил брюки. — Мы изготавливаем лекарства, которые при желании можно использовать во вред. Это не наша вина. Если кто-то выпьет целую склянку безобидного снотворного и умрет, в этом виновато не снотворное. Если кухонным ножом режут не хлеб, а убивают человека, это не вина завода, изготовляющего ножи. — Он говорил так, словно по меньшей мере десятый раз приводил эти доводы разным тугодумам.

— Да-а, — Альбер задумался. — Это не вина завода, изготовляющего ножи. Но если в кухонном ноже выдалбливают специальный желобок для стока крови, — тут есть над чем призадуматься.

* * *

Он пообедал в «Макдональдсе». Вокруг сидели молодые люди в огромных болтающихся пиджаках, широченных брюках. Цветные дождевики висели на вешалках. Альбер расстегнул спортивную куртку, но не снял ее. Как-то у одного полицейского свистнули пистолет, колоссальный был скандал.

Ему стало жарко, постепенно по спине поползли капли пота. Он медленно, равномерно жевал, глядя на сидящих за соседним столом веселых ребят. Интересно, почему Сильви хотела взять у него кровь? Приняла его за подопытного кролика? Почему же не экспериментируют на животных? Может потому, что исследуют не действие лекарства, а то, как его можно обнаружить в организме человека? Чтобы соединить амфетамин с таким средством, которое полностью устраняет чувство усталости и пробуждает в организме его последние резервы?

Поэтому Риве и понадобилось восстанавливать силы дома, когда он явился к нему? У Риве явно рыльце в пушку — в такой панике он удирал. У него начались галлюцинации, происходящие от регулярного приема амфетамина. Когда Альбер вежливо постучал, этот несчастный вообразил, будто полицейские в стальных касках штурмуют его дом, представил, что они ворвутся к нему, изобьют, будут мучить…

Лелак запил гамбургер прохладительным напитком, отнес поднос на место и вышел в вестибюль.

Телефон был занят, по меньшей мере трое желающих топтались возле него, ожидая своей очереди. Это был открытый телефон, Альбер вообще не любил говорить из таких автоматов.

Он вышел на Елисейские поля. Старик подметальщик сгребал в кучи опавшие листья. Возле дерева на тротуаре стоял «харлей-дэвидсон-1000», сиденье его влажно поблескивало. Иностранцы с благоговением взирали на Триумфальную арку вдали, машины в три ряда тащились к тому месту, где образовалась изрядная пробка. Альбер двинулся в противоположную сторону.

Руки сунул в карманы, под мышкой зажал книгу о лекарствах и медленно брел, словно и сам был туристом. В знаменитом водовороте Елисейских долей ему наступали на ноги, толкали его локтями, оттесняли к проезжей части. С афиш ему ухмылялся безобразный старик, какая-то малосимпатичная семья с гусаком-мужем, разряженной женой и избалованными детьми. Он глянул на часы и продолжал идти дальше, зная, что где-то здесь неподалеку есть телефонная будка.

Память его не подвела. Будка была пуста, но когда он приблизился к ней, идущий навстречу мужчина явно заторопился. Альбер тоже прибавил шаг. У него было небольшое преимущество, но мужчина приближался широкой поступью, как профессиональный скороход. В таких случаях выигрывает более нахальный. Тот, кто раньше побежит. На сегодня с Альбера хватило и драк, и неловких положений. Он припустился бежать и на добрый метр опередил соперника. В несколько мгновений отыскал номер больницы в телефонной книге, и, когда перевел дух, его уже соединили с лечащим врачом Антуана Риве… Еще Дарвин сказал, что мир принадлежит наглецам.

— Это вы? — услышал он усталый, слегка насмешливый голос. — Я предупредил на коммутаторе, чтобы вас соединили со мной. Ваш друг жив. Ему повезло.

— Могу я с ним поговорить?

— Завтра. Сейчас он спит.

— А это…

— Лаборатория не может сделать такой анализ. У них нет хроматографа, который для этого нужен. Я отослал пробы в университет. У меня там есть один друг… Надеюсь, это в самом деле для вас важно.

— Очень. — Они помолчали, обдумывая ситуацию. Один размышлял о том, что обнаружит анализ, другой о том, что и сам не знает, почему он попросил об этой любезности. — Завтра я зайду, — пообещал Лелак.

Когда он вышел из будки, Елисейские поля словно похорошели.

Может, все-таки правы иностранцы?

Глава шестая

На сей раз бразильцы казались совсем не такими воинственными. Теперь в фойе театра сидели улыбчивые, прилично одетые молодые люди; среди них выделялся господин в светло-сером костюме — импресарио ансамбля. Он бегло говорил по-французски и по-английски, лишая Бришо возможности блеснуть своими познаниями в испанском. Четверо мужчин, с которыми дрался Альбер, сидели рядом бок о бок. Все четверо были в ярких, цветных рубашках и потертых джинсах, темные ботинки начищены до блеска.

Тоненькая, темноволосая девушка пристроилась рядом с импресарио. На Альбера она не глядела, внимательно изучая собственные руки с длинными, узкими пальцами. Шарль расположился по другую сторону стола, поставив возле себя «дипломат» и положив на колено толстый блокнот для стенографических записей. Больше всего Альбер завидовал умению Бришо стенографировать. Рядом с Шарлем замер Буасси в позе преданного телохранителя, стиснув свои мощные кулачищи. Вдруг да парням снова вздумается затеять потасовку. Впрочем, за Шарля вряд ли стоило беспокоиться.

Наконец Бришо заговорил. По-испански. Альбер посмотрел на него с искренним восхищением: подумать только, какое упорство! Шарлю ответил танцор со шрамом, и все рассмеялись. Девушка бросила взгляд на Альбера и вновь потупила глаза. Лелак склонился к господину в светлом костюме.

— О чем речь?

— Ваш коллега поинтересовался, отчего они набросились на вас. Жоржи ответил: им показалось, будто вы вышли из женской артистической.

— Но я действительно вышел оттуда.

— Все равно, только не заявляйте об этом во всеуслышание, иначе они снова на вас набросятся. Они знают, что вышли вы оттуда, но делают вид, будто не знают. Понятно вам? — Импресарио смолк и закивал головой, прислушиваясь к разговору. — Вашему приятелю объясняют, что Луиза — племянница Жоржи, и он обязан присматривать за ней.

— Но ведь она взрослая женщина, черт побери!.. — прошипел Альбер.

— Вам этого не постичь, мосье. В тех краях, откуда родом эти танцоры, девушке легко сбиться с пути. И потому они очень и очень заботятся о своей репутации. Луиза блюла свою непорочность. Понимаете?

Альберу вспомнились кокетливые жесты девушки, ее заговорщицкая улыбка, и он едва сдержал ухмылку.

— Разумеется, у нее могут быть ухажеры, но лишь те, кого выбирает она сама, кто ей по сердцу и у кого серьезные намерения. — Импресарио снова умолк, прислушиваясь к Бришо. — Простите, — громко сказал он. — По-моему, на эти вопросы отвечать должен я. Ансамбль состоит из восьмидесяти человек. Но мы привезли с собой сорок музыкантов, женскую труппу, солистов, танцоров-мужчин, а также свой технический персонал: костюмера, гримера, осветителей, так что в общей сложности набирается около ста человек.

— Зачем так много?

Импресарио улыбнулся — привычной, заученной улыбкой.

— Да, этот вопрос нам задают постоянно. Для исполнения настоящей самбы достаточно нескольких музыкантов и одной танцовщицы. Но мы не ограничиваемся только самбой. В этом отношении мы похожи на любой из широко гастролирующих фольклорных ансамблей мира. Мы должны продемонстрировать зрелищность, яркость красок, вихревой танец кордебалета, пестроту костюмов, красоту полуобнаженного тела — для чего необходим большой коллектив. Простоватый народный танец становится стилизованным, в музыкальное сопровождение мы включаем популярные фольклорные мелодии, вместо двух барабанов звучат два десятка… — Он покачал головой. — Не можем же мы представлять Бразилию двумя барабанщиками и одной танцовщицей!

— Сколько человек присутствовало на приеме?

— Всего?

— Из ансамбля.

— Человек тридцать. Солисты и несколько девушек из кордебалета в качестве, так сказать, живописного оформления.

— Почему же сейчас их нет здесь? — Голос Бришо обрел жесткость. — Ведь я просил собрать всех, кто мог познакомиться с Дюамелем.

— Девушки не имеют права знакомиться с посторонними лицами, им это категорически запрещено. Если какая-либо из них будет замечена в подобном, то моментально вылетит из ансамбля. Кстати, никаких иностранных языков они не знают. Так что на приеме они держались стайкой и пересмеивались между собой. Разумеется, я не говорю о солистках.

— А почему солистки составляют исключение?

Импресарио пожал плечами.

— Они независимые артистки и вольны вести себя, как пожелают.

— Сколько же у вас солисток?

— Двое. Сеньорита Кампос и сеньорита Рамирес.

— Почему здесь нет сеньориты Рамирес?

— Э-э… — Импресарио достал чистый, белый носовой платок, взглянул на него и рассеянно сунул обратно в карман. — Ручаюсь, что она не встречалась с господином Дюамелем. Дело в том, что она весь вечер провела со мной.

— Возможно, она видела.

— Нет. Я лично не видел и уверен, что она тоже ничего не заметила.

— Это она изображена на афише? — поинтересовался Альбер.

— Да, — ответил импресарио с плохо скрываемой гордостью.

Буасси подавил сладострастный стон, а Бришо перевел взгляд на тоненькую девушку.

— Ну, а вы? — спросил он по-испански.

— Ну, а вы? — учтивейшим тоном ответила та вопросом на вопрос. Мужчины вокруг засмеялись беззаботным смехом здоровых людей. Они сказали что-то импресарио, речь их была стремительной, певучей, импресарио, кивая головой, слушал их.

— Ребята говорят, что не они расправились с тем журналистом. Они понимают, что вы думаете на них, но это не их рук дело.

— С какой стати нам думать на них? — вежливо спросил Альбер.

— Полно, господин инспектор, не принимайте нас за дураков! — Мужчина в светлом костюме укоризненно смотрел на Лелака. Тот взглянул на Шарля, а Шарль недоумевающе развел руками.

— Сожалеем, господин Дакоста, но нам не ясно, что вы имеете в виду.

— Оставьте, пожалуйста… — снова начал было Дакоста, однако, увидев выражение лица Бришо, вынужден был замолчать. — Ну… тот случай в Лондоне… — выдавил он из себя наконец.

— Вон что… — пробормотал Бришо.

— A, — откликнулся Альбер.

— Что за случай в Лондоне? — с любопытством поинтересовался Буасси.

Все трое выжидательно уставились на Дакосту, тот нехотя пожал плечами.

— Парни поколотили нескольких человек. — При виде недоуменных, любопытствующих взглядов импресарио взорвался: — Не притворяйтесь, будто не слышали об этом! И в газетах писали, и по телевидению передавали, что тогда случилось. После выступления ансамбля за кулисы ворвалась толпа молодежи и начала хулиганить. Разумеется, мы сразу же вызвали полицию, но прежде чем полицейские подоспели, уже случилась беда. Танцоры ввязались в драку — в особенности эти четверо. Видите ли, они у нас лучшие солисты, и до того, как заключили контракт с ансамблем, у каждого из них была своя собственная школа.

Полицейские понимающе кивнули, хотя им не ясно было, что имеет в виду Дакоста. Почему, спрашивается, солисты должны быть задиристее, чем прочие танцоры? Однако было видно, что импресарио вкладывает серьезный смысл в свои слова.

— Нескольких пареньков пришлось увезти в больницу, и один из них до сих пор находится на грани жизни и смерти.

— Ага… — снова пробормотали трое полицейских.

В фойе воцарилось тяжелое молчание. Танцоры заметно помрачнели. Шарль негромко кашлянул.

— А какие основания считать, что не они поколотили господина Дюамеля? Чуть посильнее, чем требовалось?

— До полуночи они не покидали театра, я опросил всю труппу. Все это время танцоры были на приеме, а затем вместе вернулись на такси в гостиницу, где и оставались.

Альбер и Бришо с лихорадочной быстротой делали пометки в блокнотах. Возможно, эти факты удастся проверить. В театре дежурит швейцар, он мог видеть, когда танцоры ушли. Глядишь, отыщется и шофер такси. Портье гостиницы может вспомнить, когда они брали ключи от номера и сколько было человек.

— Ну а потом?

— Ребята всю ночь провели в гостинице, — сказал Дакоста. — Если не верите, можете опросить свидетелей. — Он назвал четыре женских имени так быстро что полицейские не успели записать. Танцоры резко вскинули головы, но директор успокаивающе кивнул им. Бришо велел продиктовать имена по буквам и тщательно их записал.

— Ну а вы, мадемуазель? — по-английски спросил Альбер у тоненькой девушки.

Дакоста поспешно пустился в объяснения. Девушка, подавшись вперед, напряженно слушала. Когда импресарио закончил, она какое-то время по-прежнему смотрела на него и лишь затем медленно повернула голову к Альберу.

— Я спала одна.

— На приеме вы разговаривали с Дюамелем?

— Наверняка.

Альбер отложил ручку и вздохнул. Дакоста вновь счел своим долгом вмешаться в разговор.

— Bce гости подходили к девушкам с поздравлениями. Вероятно, и господин Дюамель в том числе.

Альбер перехватил взгляд девушки и, сам не зная почему, подмигнул ей.

Это было едва заметное подрагивание мускула лица, словно невзначай вдруг дернулось веко. Лелак удивился этому своему поступку больше, чем ответной реакции на него. А реакция последовала: девушка тоже подмигнула — осторожно чуть заметно. Впрочем, может, что-то попало ей в глаз?

* * *

Буасси, конечно, знал дорогу. Машина, подпрыгивая на ухабах, неслась в потоке обшарпанных грузовиков. Над дорогой вились тучи пыли и гари.

Рассеянный старик, едва не угодив под машину, сердито грозил клюкой им вслед.

Буасси включил радио и стал отыскивать музыку, Альбер подавил вздох облегчения. Ему все еще не верилось, что он уговорил Буасси. То, что он задумал, — сущее безумие, к тому же в обход всяческих законов. И Буасси, простодушный добряк, всегда готовый прийти на помощь, поддался на его уговоры, Альбер взглянул на товарища. Тот насвистывал мелодию, на целый такт отставая, от радио, и отбивал пальцами ритм на баранке руля: человек в хорошем расположении духа и явно уверенный в себе.

Лелак закрыл глаза. Надо было хотя бы предупредить Бришо. Корентэн пресек бы его план в зародыше, но Бришо… Нет, все же надо было бы доложить шефу.

Альбер открыл глаза. Они стояли у светофора, сбоку, словно вода в створы открывающегося шлюза, потоком хлынули машины. Район был незнакомый. Лелак вновь углубился в свои мысли.

По мнению Марты, он не в своем уме. Марта, бедная, полдня занималась, покупками, затем весь вечер готовила. Ну, а он до полуночи просидел в коридоре больницы дожидаясь, когда Риве придет в себя.

Медицинские сестры перешептывались за его спиной, одна из них сделала какое-то замечание, и все рассмеялись. Альбер почувствовал, что краснеет. Время от времени к нему подсаживался кто-либо из больных стариков в надежде поговорить, однако тотчас же появлялась очередная девчонка в белом халате и с заученно покровительственной миной водворяла бедолагу на место. Затем Риве скончался.

Некрасивая докторша-очкарик сообщила ему эту весть и, не задерживаясь, проследовала по-своим делам.

Марта не стала устраивать сцену. Она лишь взглянула на мужа, когда тот в половине первого ночи на цыпочках прокрался в спальню с увесистым и дорогостоящим фолиантом под мышкой: «Психостимулирующие средства в терапии». Затем она молча отвернулась и снова уткнулась в книгу.

Альбер сделал попытку пересказать ей события дня. Попробовал к ней подольститься. Пытался ее приласкать, пробудить в ней желание. Пытался вызвать на ссору, пытался воздействовать логическими доводами. Затем в полном изнеможении уселся на краю ее постели и скорее самому себе, чем глухо повернутой спине Марты, изложил свой план. Лишь тут Марта оторвалась от книги.

— Да ты не в своем уме. — сказала она.

Но Альбер считал свою идею не такой уж безумной. Еще с утра ему удалось побеседовать с одним из химиков в лаборатории судебной экспертизы, с которым Альбер был поверхностно знаком. Он услышал именно то, что ждал. Экспертам ни за что не определить, какое средство принимал несчастный Риве. Но даже если бы они и дознались, то все равно нельзя было бы доказать, что получил он его именно на фармацевтическом заводе и что Бернар Пике в своей небольшой лаборатории проводит опыты на людях. Не доказать, что тот изобретает не средство для спасения человеческой жизни, а допинг для спортсменов-профессионалов, не поддающийся выявлению стимулирующий препарат, иными словами, мировые рекорды в виде таблеток.

Буасси притормозил. Машина, плавно замедляя ход, скользнула в пространство между двумя другими автомобилями, и мотор смолк.

— Думаю, отсюда мы доберемся пешком.

Буасси скинул черные кожаные ботинки, неизменно начищенные до блеска, и извлек из-под сиденья пару стоптанных башмаков. Взамен пиджака и белой сорочки он облачился в клетчатую фланелевую рубаху, серый свитер и спортивную куртку на подкладке из искусственного меха. Напялив на голову баскский берет, он глянул на себя в зеркало заднего вида.

— Нет, я определенно не в состоянии испортить свою внешность.

Кобуру с пистолетом Буасси спрятал в «бардачок» и включил противоугонную сигнализацию: полицейские машины тоже не застрахованы от воров.

Теперь можно было отправляться на дело. Выбравшись из машины, Альбер узнал место, где они находились. Второй поворот направо, и они попадают прямо к воротам «Фармацита».

— Буду ждать тебя у ворот. Ладно. Охрану я не заметил, но она наверняка есть. Да и Пике говорил. Так что будь осторожен.

— Угу.

Альбер понимал, что уже в десятый раз повторяет одно и то же, но не в силах был совладать с собой.

— Если не сумеешь вырваться оттуда, выбей окно.

— И тогда подоспеешь ты.

— И тогда подоспею я.

Буасси был уверен в себе, и это несколько успокоило Альбера. С недобрым предчувствием смотрел он вслед Буасси, видел, как неуклюжая фигура свернула за угол и скрылась с глаз. Словно бы он заведомо послал своего товарища в уготованную ему западню.

В проходной будке Буасси встретил хмурый старик, облаченный в униформу.

— Вы к господину доктору? К какому доктору? Имя-то у него есть?

— Есть. — Буасси помолчал, опустив глаза. — Дружок посоветовал обратиться сюда. Сказал, можно, мол, получить работу.

Буасси не спеша пошел вдоль приземистого заводского корпуса, чувствуя, что за ним следят. Он сунул руки в карманы, втянул голову в плечи. Свернул за угол, как велел ему старик в проходной, и постучал в зеленую дверь. Не дождавшись ответа, он толкнул дверь и вошел. Его встретили подозрительные, враждебные взгляды. Мускулистые, неряшливо одетые типы, небритые физиономии, сонные, мутные глаза, подозрительно оттопыривающиеся карманы.

— Добрый день, — поздоровался он. Ответа не последовало.

Буасси снял берет и пятерней расчесал волосы. Прошел в глубь комнаты, отыскал свободное место на длинной скамье у стены.

Сумрачное, прокуренное помещение являло собой типичную комнату ожидания: тусклая лампочка под потолком, выкрашенные масляной краской стены, пепельницы на высоких подставках, полные окурков. Здесь царил холод, люди сидели в пальто. Радиаторов отопления не было видно. Окон тоже не было, только дверь в противоположном конце комнаты. Вероятно, эта конура когда-то предназначалась под склад, поэтому никто не счел нужным позаботиться об окнах и отоплении, а теперь, когда понадобилось место, где эти несчастные могли бы ждать своей очереди, не привлекая постороннего внимания, эта клетушка оказалась вполне подходящей.

— Тебя как зовут? — спросил невысокий, мускулистый брюнет с наметившейся лысиной. Лицо его показалось Буасси знакомым.

— Шарль, — ответил Буасси. — Шарль Бришо.

— Кто подсказал тебе сюда прийти?

— Один мой приятель.

— Кто именно?

Несколько человек встали, поддернули штаны, затолкнули рубахи глубже за пояс и придвинулись ближе. Взгляды всех остальных также были устремлены на чужака. Пристальные, враждебные, взгляды.

— Больно уж ты любопытный! — Буасси отвернулся, давая понять, что считает разговор оконченным. И в тот же миг он почувствовал, что это было ошибкой с его стороны.

Он хотел повернуться лицом к противнику, но не успел. Удар пришелся по затылку. На мгновение у него потемнело в глазах, и он рухнул на колени. И лишь тут, как бы с запозданием, голову пронзила резкая боль. Буасси попытался встать, но его с силой ударили ногой, и он повалился на пол. Он чувствовал, что ему не подняться, не защитить себя. Разом забыв все заученное из уроков ближнего боя, Буасси инстинктивно сжался, подтянув колени к подбородку и закрыв руками голову. Удары ногами обрушивались на него со всех сторон, затем вдруг все стихло. Буасси чуть выждал, опасаясь очередного подвоха, в осторожно глянул сквозь пальцы.

Сначала он увидел несколько пар ног в разбитых старомодных, остроносых ботинках. Черт бы ее побрал, эту дурацкую моду! Затем он разглядел стоявшую в дверях женщину в длинном, белом халате. В руках она держала какую-то большую тетрадь.

— Вы четверо можете отправляться восвояси.

— Помилуйте, за что же?! Случайно повздорили, с кем не бывает…

— А вот вам лично вообще сюда путь заказан. — Раскрыв тетрадь, она сделала там какую-то пометку. — Если я еще хоть раз увижу вас здесь, то выставлю всю компанию. — Она перевела взгляд на Буасси. — Несите его в амбулаторию!

Буасси почувствовал, как чьи-то руки подхватили его и подняли с пола. Он понимал, что теперь ему не причинят зла, а напротив, облегчат страдания, однако мускулы отказывались подчиняться. Против его воли они были по-прежнему напряжены и судорожно сопротивлялись любому прикосновению.

Двое мужчин, тащивших его к двери, цедили сквозь зубы ругательства. Вероятно, оба обладали недюжинной силой, иначе не сдвинуть бы им с места девяносто пять килограммов упирающихся мускулов. Они рывком перебросили его через порог и подхватили прежде, чем Буасси упал на пол. Постепенно он начал приходить в себя, и теперь хватило бы легкой поддержки, чтобы он пошел самостоятельно, но его по-прежнему волокли, ухватив мертвой хваткой. Наконец новоявленные санитары свалили его на стул и удалились.

Сперва исчезли из поля зрения их квадратные фигуры в темных свитерах и поношенных пальто, затем стихли связанные с ними звуки, шарканье ног, кряхтенье и сдавленные ругательства, и наконец улетучился и их запах. Смешанная вонь пота, чеснока и дешевого, кислого вина сменилась запахом чистоты. Слышалась возня, словно кто-то быстро, но без суеты хлопочет. Иногда мимо проходила женщина в белом халате, не давая себе труда даже взглянуть на него. Она положила рядом марлю, сверкающие зажимы и пинцеты — похоже было, что готовится операция. Женщине, должно быть уже перевалило за пятьдесят: лицо строгое, рот тонкий, на затылке волосы собраны в тугой пучок, сбрызнутый лаком, чтобы сохранялась форма.

— Подстели ему что-нибудь, иначе он весь стул кровью перепачкает.

— Грызутся, как звери… — У шеи его заработали проворные, твердые пальцы.

— Полный аналог эксперимента с крысами. — В руках пожилой женщины мелькнул шприц, и Буасси впервые почувствовал панический страх. — Ставишь кормушку, и крысы привыкают, что время от времени им дают еду. Но стоит бросить в клетку новую крысу, и ее мгновенно разорвут на части.

— Вот и возись тут с ним! Будто бы он хоть чем-то отличается от остальных!

Буасси вскрикнул, когда ему начали смазывать йодом рану на голове и тихо, с достоинством, застонал, когда в тело воткнули иглу шприца. Затем он разделся, и женщина с пучком на затылке ощупала места ушибов. Она не слишком церемонилась с пострадавшим, и процедура эта оказалась болезненней, чем само избиение.

— Вы пришли за работой?

— Да. Ай, ой-ой!

— Спокойно! Незачем орать мне в самое ухо. Кто вас рекомендовал?

— Один мой приятель. Риве, велогонщик, может, вы его знаете.

— Антуан Риве, — услышал он позади голос другой женщины. Наверное, это Сильвия, о которой упоминал Альбер. Уж лучше бы она занялась его ушибами. — Он должен был, прийти сегодня. Не знаете, что с ним?

— Нет. — Буасси попробовал повернуть голову, чтобы разглядеть женщину, но ему не позволили.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят, с вашего позволения.

— Многовато. Разве Риве не предупредил вас?

— Да я еще ничего, вы только взгляните, какой я сильный!

— Сильный, сильный… на черта она мне, ваша сила? Как вас зовут?

— Шарль Бришо.

— Адрес?

Буасси назвал адрес, где на прошлой неделе они арестовали чокнутого араба. Вооружившись двумя здоровенными ножами, тот носился по двору и только чудом никого не поранил.

— Не пугайтесь, сейчас мы возьмем у вас кровь на анализ. Ну, соберитесь с духом, такой здоровенный мужик и боится пустякового укола.

Из него вытянули целую пробирку крови — по мнению Буасси, гораздо больше, чем требовалось для анализа, — сделали ему электрокардиограмму, затем велели делать приседания и угостили какой-то таблеткой, после чего предложили помочиться в бутыль с делениями. Потом он долго крутил педали велосипедного тренажера, и у него еще раз взяли кровь на анализ. Вот тогда-то он и поклялся, что свернет шею этому мерзавцу Альберу.

* * *

Куда же он запропастился, этот сумасшедший? Альбер в очередной раз взглянул на часы и недоуменно покачал головой. Вот уже более двух часов прошло с тех пор, как Буасси скрылся в воротах завода.

Если бы они хоть припарковались здесь, тогда можно было бы на худой конец посидеть в машине. Так нет, они решили проявить конспирацию, вот и изволь теперь торчать на холодном ветру, который продувает насквозь. Что могло задержать Буасси так надолго?

Они условились, что он попробует устроиться на работу. Если его выставят с самого начала, значит, номер не прошел, но и они ничего не теряют. Если же его возьмут подопытным кроликом, он дождется, когда ему дадут препарат, но принимать его не станет, а схватит лекарство и убежит. Только и всего. Никто его удержать не сможет, даже если захотят. А допинговое средство сразу передадут в лабораторию на анализ.

Почему же Буасси застрял так надолго?

У ворот околачивались четверо мужчин. Альбер следил за ними, вроде бы и не глядя в их сторону. У этих типов был именно такой вид, какой Буасси пытался придать себе маскировкой. С завода они вышли больше часа назад. Они бранились вслух, задиристо поглядывали на прохожих. Толкая друг друга с тротуара, сбились на проезжую часть, грозили кулаками в ответ на звуки клаксонов и, сделав несколько шагов, снова остановились, — похоже, готовые затеять драку между собой, — но что-то, видимо, удерживало их, и они по-прежнему тащились вместе всей бражкой. Альбер догадывался, куда они направились: через два перекрестка отсюда есть пивная, они с Буасси миновали ее по дороге к заводу.

Вот сейчас вся четверка вновь вернулась к проходной! Мужчины ждали молча и терпеливо, и Лелак, за плечами которого были долгие годы практики, знал, что теперь они по-настоящему опасны. Прежде, запугивая прохожих своей показной агрессивностью, они лишь похвалялись силой. С тех пор кое что изменилось: во время попойки они приняли решение схватить своего недруга и разделаться с ним раз и навсегда. Поэтому сейчас, подкарауливая жертву, они вели себя более сдержанно.

Альбера не слишком беспокоили их намерения. Он терпеть не мог эту породу людей — вздорных, озлобленных, в любую минуту готовых пустить в ход кулаки. Лелак не понимал их, испытывал к ним презрение и, пожалуй, побаивался бы, не будь он вынужден по службе изо дня в день сталкиваться с подобными типами. Он раскусил их. Видел, как легко они ломались, знал, что храбрость их — не что иное, как жестокость, а хладнокровие — всего лишь цинизм. В таких делах терпения им не занимать. Уж они-то не станут поминутно смотреть на часы. Спокойно, не привлекая к себе излишнего внимания, они будут стоять здесь, пока не появится намеченная жертва, а затем, как оголодавшие хищники, набросятся на несчастного, оглушат его сзади ударом кирпича по голове и будут бить ногами, пока человек не перестанет шевелиться, а затем трусливо разбегутся в разные стороны.

Свидетелей нет, разве что кто-либо из случайных прохожих, но из их показаний не много выжмешь: нападавших было четверо, лица у всех обросшие щетиной, злые… Во что одеты? Извините, не запомнил… Сколько раз приходилось Альберу иметь дело с такими «очевидцами»! Ну а если к тому же свидетель живет поблизости, значит, он и еще того меньше «запомнит».

Хоть бы уж скорей возвратился Буасси! Тогда они немедля убрались бы отсюда, чтобы не ввязываться в чужие дела. Но если он, Лелак, проторчит здесь до начала драки, придется вмешаться, хотя он не испытывает ни малейшего желания. Ведь человек, который, не подозревая о засаде, выйдет из проходной, наверняка из той же компании: приятели повздорили, и виновный получит поделом. Господи, хоть бы подвернулся кто другой из полицейских и разогнал бы эту банду по углам!

Альбер внутренне содрогнулся. «Я становлюсь не менее жесток, чем эти типы», — подумал он и направился к кучке ожидающих. Прежде чем заговорить, он показал им свое полицейское удостоверение, наблюдая произведенный эффект. В четырех парах глаз отразились ненависть и страх. Видно, каждому из них уже порядком доставалось в полиции. Альбер отпустил рукоятку пистолета, высвободив правую руку.

— Вы здесь работаете?

— Нет.

— Как это — нет? — Короткий, едва уловимый удар в поддых, и мужчина со стоном сложился пополам. Остальные трое не шелохнулись, и Альбер понял, что выиграл. Теперь главное не сбавлять темпа.

— Вам делают инъекции и платят за это деньги, разве не так?

Альбер сделал шаг вперед, и стоявший против него субъект холодно процедил:

— Если знаете, зачем спрашивать?

— Ты меня еще попомнишь, гад паршивый, — буркнул тип, схлопотавший в поддых. — Думаете вам, фараонам, все дозволено?

— Да, именно так мы и думаем, — ответил Альбер и посмотрел ему прямо в глаза. Он знал, что говорит неправду.

Полицейским отнюдь не все дозволено, да он и не хотел, чтобы было иначе. В государстве, где полицейским все дозволено, он подыскал бы себе другую работу. Десять лет назад его чуть не выгнали из полиции, когда он засадил в «обезьянник» сынка какого-то министра. Слушать смешно про эту мифическую вседозволенность! Но таких вот любителей поножовщины не грех лишний раз поприжать. Разве не ради этого идет наш брат в полицейские?

Когда осточертеет смотреть на хулиганствующих горлопанов, что толпятся посреди дороги, заплевывают тротуар и пристают к прохожим, достаточно помахать у них перед носом полицейским удостоверением. Кто устоит, чтобы не помечтать иной раз о такой возможности?

— Почему вы не на заводе?

— Нас отправили по домам, сегодня нет работы.

— Сколько вы получаете в день?

— Сто франков.

— Брали с вас там какую-нибудь подписку?

— Да.

— И под чем же вы подписывались?

Мужчины молча переглядывались между собой, и Альбер вздохнул.

— Сколько вас всего?

— Человек десять-двенадцать… Когда как. Работа ведь не всегда бывает. Иногда неделями не дождешься, а потом ходи хоть каждый день… Ну, и есть несколько человек постоянных.

— Что значит постоянных?

— Они на жалованье. Им положена в месяц определенная плата, и они ходят сюда ежедневно, как на работу… Ну, а врачи эти… наблюдают за ними.

Лелак на всякий случай записал их имена и адреса, а потом отпустил. Надо думать, все они дали подписку, что предупреждены о возможных опасных последствиях, а потому, что бы с ними ни случилось — завод никакой ответственности не несет. Но почему их распустили по домам, если есть работа? А если работы нет, то чем там столько времени занят Буасси?

Глава седьмая

Альбер отвез Буасси домой. К счастью, тот отделался легким сотрясением мозга и ссадинами.

Разумеется, со стороны Альбера было бы бестактностью спорить с врачом, но за свою полицейскую практику он насмотрелся такого количества ранений, что по праву считал себя специалистом. По его глубочайшему убеждению, зашивать рану на голове Буасси было совершенно излишне. Следовало выждать, пока остановится кровотечение и, зачесав волосы, прикрыть рану.

Бедный парень, сразу видно, что операция ему далась куда тяжелее, чем побои: те нанесли удар лишь его самолюбию.

Ничего себе веселенькое дельце получается! Сперва он, Лелак, подвергся нападению, теперь — Буасси. И уж был бы, по крайней мере, хоть какой результат. Так нет же: этот псих ушел ни с чем, радуясь, что ему обмотали башку бинтом. Без звука позволил выкачать из вены кровь, дал подвергнуть себя унизительным экспериментам и покорно удалился домой с заверением, что в случае надобности его известят. Но ведь известят-то Шарля Бришо по адресу, где обитал тот чокнутый араб — любитель размахивать ножами.

Все ясно: Буасси, как бы он ни противился, придется завтра снова топать в лабораторию. Раз уж они начали это дело, надо его довести до конца. Если Буасси завтра снова к ним заявится, будет ясно, что он всерьез относится к этой «работе». Сегодня он подвергся предварительному обследованию, значит, завтра его можно будет использовать в качестве подопытного кролика.

На станции «Мабийон» Лелак вышел из метро. На том месте, где вчера две девушки играли на гитарах, сегодня стоял худенький, бородатый паренек с флейтой. Перед ним на складном пюпитре были раскрыты ноты, и парень сосредоточенно вглядывался в них. За его спиной, с огромного плаката, рекламирующего зубную пасту, белозубый красавец щерил рот, словно намереваясь проглотить музыканта, но тот, пренебрегая опасностью, самозабвенно тянул какую-то заунывную мелодию.

Альбер, задержавшись было на миг, сунул руку в карман, но затем прошел мимо. Он ненавидел подавать милостыню. Мелодия преследовала его в холодных, гулких подземных переходах и, похоже, выбралась вслед за ним на поверхность. Даже на улице ему казалось, будто он все еще слышит жалобные, взывающие к его совести звуки.

Сегодняшним днем Альбер был сыт по горло. С самого утра можно было предвидеть, что ничего хорошего этот день ему не сулит. Если после десятка попыток приподняться в постели по-прежнему не можешь разлепить глаза, лучше уж вообще не подниматься. Пролив чай мимо чашки, можно бы сообразить, что лучше отменить намеченную акцию или по крайней мере отсрочить ее. Собственно говоря, такая мысль приходила Альберу, но он боялся отбить у Буасси охоту.

Нет, люди ему сегодня решительно осточертели. Они нахально натыкались на него, наступали ему на ноги, дышали в лицо, чихали в затылок, сопели над самым ухом, пускали в нос сигаретный дым. Но ведь это еще не повод козырять своим полицейским удостоверением.

Найдя телефонную будку, Альбер позвонил Бришо, но не стал посвящать коллегу в подробности, зная, что Шарль не упустит случая вмешаться, разовьет бурную деятельность, проявит чудеса своих организаторских способностей, и в мгновение ока половина всего полицейского состава оцепит фармацевтический завод, а на окрестных крышах будут томиться в бездействии снайперы. Поэтому Лелак отделался уклончивой отговоркой, что Буасси занят и в конторе сегодня пусть на него не рассчитывают. Да и завтра он, по всей вероятности, не появится на работе. Под конец беседы Альбер попытался дать понять, что вроде бы напал на след преступников, Бришо в ответ заявил, что недурно бы поторопиться с делом Дюамеля, поскольку из округа на них свалилось нераскрытое убийство, а кроме Альбера, нет ни одного незанятого человека. Остальные трудятся над двумя-тремя делами каждый, и только Лелак позволяет себе роскошь валандаться с одним-единственным убийством.

Альбер лишь хмыкнул в ответ. Это была правда, и он уже начал свыкаться с тем, что каждые три-четыре месяца его упрекают в безделье. Правда, Бришо и шеф знали, что в отличие от своих занятых коллег, это одно-единственное дело он почти наверняка размотает.

Тут вновь последовала подача Бришо. Он рассказал, что ужинал с Сюзанной Житон, секретаршей Лафронда, шестой пассией Дюамеля за 1983 год. С той самой дамочкой, что написала Дюамелю такое трогательное прощальное послание.

— Да-да, — сказал Альбер таким тоном, словно помнил это письмо.

— Помнишь, там были такие фразы: тогда, мол, меня это очень неприятно задело, однако теперь я не держу на тебя зла. Я пытаюсь понять мотивы твоего поступка: ты жесток, эгоистичен, привык добиваться своего…

— Да-да… Ну, и что дальше?

— После ужина я поинтересовался у этой особы, на что она намекала. Ну, и как ты думаешь?

— Она узнала, что у Дюамеля венерическая болезнь.

Шарль не отреагировал на плоскую шутку, словно и не слышал ее.

— Дюамель вознамерился пустить ее по рукам. Пытался уговорить дамочку переспать кое с кем из своих приятелей. Один из них — какой-то видный спортивный деятель и снабжал Дюамеля информацией из первых рук. Ну, а Дюамель решил таким способом отблагодарить дружка.

— М-да… — огорошенно промычал Альбер.

— По словам Сюзанны, Дюамель каждую свою бабенку стремился использовать. Посуди сам: кто удержится от благодарности, если ему подсунут прелестную цыпочку?

— Н-ну, не знаю… — отозвался Альбер.

— Какие у тебя мысли в этой связи?

— Неплохо бы сосватать Корентэну подходящую дамочку. Может, и для тебя подыскать?

На другом конце провода наступила долгая пауза: видимо, Шарль обдумывал предложение всерьез.

— Как ты полагаешь, для чего Дюамель мог бы использовать супругу своего главного редактора? — заговорил наконец Бришо.

В голосе его отчетливо слышалось самодовольство. Еще бы: пока Альбер околачивался в больнице, затем дома мучился бессонницей, он, Шарль, под предлогом расследования одержал очередную амурную победу. И к тому же, кажется, напал на верный след.

— Куда ты сейчас собираешься? — Вопрос весьма характерный для Шарля. Ему все нужно знать.

— Сейчас? — переспросил Лелак и чуть помедлил, словно колеблясь с ответом. — Надо кое с кем встретиться. С девушкой из бразильского ансамбля. Помнишь, такая миниатюрная, тоненькая? Вдруг она располагает какой-либо полезной информацией. А чтоб тебе пусто было! — добавил он, повесив трубку.

* * *

Все получилось на удивление легко.

Возможно, секрет этих охотников за юбками кроется в том, что они не боятся получить отпор и лезут напролом, даже если здравый смысл подсказывает, что их домогательства бесполезны. Альбер и сам не знал, как ему это взбрело в голову. Не исключено, что он позвонил в театр и попросил позвать к телефону мадемуазель Луизу Кампос из ансамбля «Кариока» лишь для того, чтобы было чем отговориться, если Шарль на другой день начнет допытываться о ходе расследования. Возможно, он осмелел, уловив нотки радости в голосе девушки и припомнив ее заговорщицкое подмигивание. Короче говоря, Лелак пригласил ее пообедать и тем самым надеялся надолго заставить заткнуться коллег, которые не прочь были похвастать своими успехами у женщин. Один обед с бразильской танцовщицей стоит двадцати ужинов с дамочками типа Сюзанны Житон.

Не желая тратить лишнее время на дорогу, Лелак подыскал ресторан поблизости от театра. Здесь располагались четыре китайских харчевни, но они не подходили, зато в двух кварталах отсюда находился уютный ресторанчик, предлагающий блюда провансальской кухни.

Альбер заказал столик, не заглядывая в прейскурант цен, и помчался к театру, чтобы встретить Луизу. Широким шагом он пересек оживленную улицу Розер, мимоходом бросил одобрительный взгляд на короткостриженную красотку с афиши сексфильма и свернул к театру. Луиза Кампос уже ждала его у входа. Завидев Альбера на противоположной стороне улицы, она заулыбалась и махнула ему рукой.

Ах ты, господи! Переходя через дорогу, он успел подавить разочарование. Он-то надеялся, что девушка будет все в той же простой юбке в складку и блузке, которую она расстегивала со столь волнующей медлительностью. В этой ее манере одеваться было нечто старомодно девичье, неискушенно целомудренное. Да плюс к этому тоненькая, однако отнюдь не обделенная формами фигурка, грация танцовщицы и само сознание, что эта женщина, вокруг бедер которой столь волнующе колышется юбка, по вечерам демонстрирует себя на сцене, привлекая взоры сотен людей. Все это не могло оставить Альбера равнодушным. Однако на сей раз артистка решила принарядиться. На ней были сверкающие блестками зеленые брючки в обтяжку и полупрозрачная блузка, а поверх этого великолепия — шуба, которую Луиза не стала застегивать, а лишь слегка запахнула и придерживала на груди рукой.

Выглядела она потрясающе, ничего не скажешь, так что у Альбера были все основания чувствовать себя баловнем судьбы — из тех, на кого мужчины смотрят с нескрываемой завистью, а женщины с откровенным интересом: должно же быть в этом субъекте нечто неординарное. Вот только Альбера спутница его, разодетая с такой изысканностью, совершенно перестала волновать. Зато, по крайней мере, теперь с ней можно было разговаривать о деле вполне спокойно. Луиза взяла его под руку, и Альбер повел ее к ресторану. Ему не хотелось брать такси, чтобы проехать несколько сот метров. Для завязки разговора он решил избрать нейтральную тему.

— Вот уж не подумал бы, что испанский моего коллеги окажется вам, понятен, — сказал он.

— Отчего же? Ваш коллега хорошо владеет испанским.

— Но ведь в Бразилии говорят на португальском, разве не так? И эти языки не очень-то схожи.

Девушка пожала плечами, давая понять, что тема эта ей не интересна, однако ответила, как того требовала учтивость:

— Португальский в Бразилии совсем не тот, что принят в Европе. — Она улыбнулась Альберу. — Он гораздо красивее. Португальцы глотают слова. Их манера говорить напоминает речь заики: запнутся чуть, затем вдруг выплевывают четыре-пять слогов зараз. Мы, бразильцы, бережно выговариваем каждое слово, как и положено. Принято считать, что итальянская речь певуча. Да им бы послушать хоть раз, как говорят бразильцы!

— О да! — вежливо поддакнул Лелак.

— Если человек хорошо знает испанский, он понимает и бразильский. В особенности если этот человек француз. Испанская речь производит впечатление шепелявой, а в португальском много носовых звуков, как и во французском.

— Ага… — пробормотал Альбер. Теперь понятно, отчего ему казалось таким знакомым английское произношение Луизы. Он попытался перейти на более волнующую тему. — Я представлял себе иными бразильских танцовщиц…

— Красивее или более невзрачными?

— Более полными. Знаете, я иногда смотрю по телевизору фильмы о карнавалах, и там всегда показывают пышных, толстозадых метисок.

— Это любительские выступления. Вам, наверное, известна наша схема отбора. В каждой фавелле есть своя школа самбы, и каждая из них старается превзойти соперников. Весь год готовятся к фестивалю, шьют костюмы, репетируют, а когда наступает карнавал, выходят на улицы. Телевизионщики, как правило, снимают эти сцены.

— А вы?

— Я тоже с этого начинала. Но мне, наверное, еще не было четырнадцати, когда меня приняли в профессиональный ансамбль ученицей.

— Настолько очевидны были ваши способности?

— Нет. Даже в моей любительской школе самбы многие девушки были способнее меня. Просто уже тогда стало ясно, какая у меня будет фигура. А для того, чтобы попасть в солидный, профессиональный ансамбль, необходимо иметь безукоризненное телосложение. Если повнимательнее приглядеться к нашим выступлениям, вы во всем кордебалете не найдете ни одной девушки, чья фигура не подходила бы под эталон. Правда, в итоге я чуть-чуть не дотянула до идеала — фигура у меня несколько тоньше, — но говорят, это не беда.

— Но почему ж? Большинству людей нравятся как раз пышнотелые латиноамериканки. Гм… не поймите превратно, я имел в виду не себя. Но, к примеру, мой коллега не променял бы этакую пышечку на целый кордебалет девушек с идеальными пропорциями.

— Да потому, что мы ведь только номинально считаемся народным ансамблем, а на деле демонстрируем шоу-программу, танцевальное ревю, как и любой другой крупный профессиональный ансамбль мира. Показываем эстрадную программу под мелодии босановы. И вдобавок — несколько упрощенные самбу и капоейру.

— А что такое капоейра? — Они уже подходили к ресторану, и Лелак старался заговорить девушку, пока они не добрались до места.

— Боевой танец. Далеко еще до ресторана? У меня ноги замерзли.

Идти осталось всего ничего. Альбер, отвечая на вопрос девушки, жестом опытного волшебника указал на ресторанную вывеску в нескольких шагах от них. Он бережно подвел свою спутницу к дверям, и они вошли. Швейцар и официанты — в большем количестве, чем необходимо, встретили их, чтобы принять пальто, проводить к столику, пододвинуть стулья, принести меню, порекомендовать блюда.

Лелак и его спутница выбрали из закусок салат — здешнее фирменное блюдо, затем говядину, тушенную с овощами, а на десерт — запеченные фрукты со взбитыми сливками. Официант порекомендовал белое рейнское вино, и Альбер великодушно согласился. Бришо не раз уже включал стоимость подобных обедов в графу расходов по следствию. Другим такие номера не проходили, но Альберу придал храбрости сам факт, что Луиза Кампос приняла его предложение.

Он еще раз окинул взглядом свою спутницу. Сейчас, когда он начал свыкаться с этим ее модным туалетом, она нравилась ему ничуть не меньше, чем в тот раз, когда он впервые увидел ее. Идеальное сочетание упругих тренированных мускулов, соразмерности пропорций и женственной округлости форм, да к тому же этот ее лукавый, сообщнический взгляд… Можно было подумать, девушка читала мысли мужчин, и если кто-то из поклонников был ей симпатичен, душа ее как бы вся раскрывалась ему навстречу. Хочу, чтобы она коснулась меня, пожелал Альбер и даже наморщил лоб от усилия, пытаясь навязать девушке свою волю.

Луиза мягко коснулась его руки.

— Расскажите что-нибудь о себе!

— Что?! — Его невольный возглас заставил девушку отдернуть руку.

— Хороший вы сыщик? Вам всегда удается найти преступника?

Альбер, застигнутый врасплох молчал. Эта девица — сущая ведьма. В былые времена, когда пренебрегали условностями, ее бы попросту сожгли на костре. Вот уже который день этот вопрос не дает ему покоя. И даже весь опыт пятнадцати лет полицейской службы не подсказывает нужного ответа. Он добился, что начальство сносит его причуды, позволяет ему спихнуть на других неинтересную, рутинную работу, смотрит сквозь пальцы, когда его методы расследования иной раз идут вразрез со всеми общепринятыми правилами.

— По правде сказать, я и сам не знаю… — наконец произнес он вслух. Луиза снова опустила ладонь на его руку. — Вроде бы я вечно делаю совсем не то, что нужно.

Девушка не перебивала его, лишь взгляд ее больших, темных глаз был вопрошающе устремлен на него. У нее были очень выразительные глаза. Сейчас в них ясно читалось живое участие: говори же, я слушаю тебя и верю тебе.

— Взять, к примеру, дело об убийстве Дюамеля, — продолжил Альбер, глядя в эти вопрошающие глаза, — Любой начинающий детектив знает, как положено поступать в подобных случаях. Перво-наперво надо бы обойти всех соседей убитого, опросить официантов из окрестных ресторанов и баров, чтобы выяснить, не заходил ли он опрокинуть стаканчик по дороге домой. Затем следовало бы затребовать список лиц, приглашенных на ваш прием, а я даже это запамятовал сделать — Он покраснел. — Теперь вы понимаете, что я имел в виду. Если мне какое-то обстоятельство не интересно, я начисто забываю о нем, будто сроду не слышал. Во мне словно заложено особое устройство, и оно само решает, что важное, а что второстепенное. И если оно сочло какое-то обстоятельство несущественным, то я — желаю того или нет — непременно забуду о нем. Даже в блокнот записывать безнадежно — забуду просмотреть запись. Бороться с этим бесполезно. Если мое избирательное устройство решило, что для расследования неважно, кто именно был приглашен на прием, значит, я и не должен выяснять это в обязательном порядке.

— А почему это могло быть важным?

— О, в силу многих причин! Среди участников приема наверняка отыскались бы люди, кто вспомнил бы, с кем разговаривал Дюамель. Почти несомненно, этот тип ухаживал за кем-то. Допустим, за вами. Я не бог весть какого высокого мнения насчет своей внешности, но по сравнению с Дюамелем могу сойти за победителя конкурса красоты, и все же, когда мы с вами шли по улице, все обращали на нас внимание. Так что, если, скажем, вы ушли с приема вместе с этим волосатым бегемотом, такой факт наверняка запомнился бы доброму десятку людей.

Девушка сидела не шелохнувшись, изменился лишь ее взгляд. Зеркало души затянулось дымкой холода, подозрительности; более того, в глазах ее словно бы мелькнул испуг.

— Ну, а если я действительно ушла с приема вместе с ним, что с того?

— Вот видите, именно это я и пытался вам растолковать, — с грустью сказал Альбер. — В отличие от сыщиков в приключенческих романах, я не способен к дедуктивным умозаключениям и даже не обладаю интуицией подобно детективам — героям дамских сочинений. У меня получается так: ткнешь пальцем в небо, а попадаешь в яблочко. Должно быть, мне попросту везет.

— Будет прибедняться! Вы отлично знаете, чего хотите. Знали уже в тот момент, когда пригласили меня обедать.

— Возможно, меня подтолкнуло какое-то предчувствие. Но пригласил я вас вовсе не потому.

Собравшись с духом, он накрыл ладонью руку Луизы, бережно перебирая ее тонкие, теплые пальцы. Девушка недоверчиво покачала головой.

— Мне никогда не дослужиться до бригадира, — продолжал Альбер. — Меня это не волнует, я не стремлюсь делать карьеру. Просто теперь, когда мне уже стукнуло сорок, подобные мысли иногда лезут в голову. Пожалуй, ходи я в приличном костюме и с портфелем, не опаздывай по утрам на службу, составляй донесения как положено по форме, глядишь, и удалось бы добиться чего-нибудь путного. Ведь все это не требует больших усилий, верно?

— Конечно.

— Знаете, я даже допрашивать толком не умею. Беседую с людьми, слушаю, что мне, говорят, и верю их откровениям и лишь потом начинаю сомневаться. Преступники считают меня придурковатым, а между тем уже на следующий день я точно знаю, в чем меня обманули…

Альберу и в самом деле стало жаль себя. Девушка материнским ласковым жестом погладила его по руке.

— И все же вы удачливы, так ведь?

— Да, но… — Он уже не раз пытался уяснить для самого себя, в чем, собственно, кроется секрет его удачливости, дважды он пытался ответить себе. И в разговоре с Марианной Фонтэн, когда девушка задала ему этот же самый вопрос. Разговор состоялся во время их последней встречи, — когда Альбер объяснил ей, каким образом было подстроено убийство с помощью шахматного автомата, а Марианна сообщила, что она вместе с матерью переселяется в провинцию.

Задавал ему этот вопрос и Бришо, удивленно и недоверчиво качая головой: «Убей бог, старина, ума не приложу, как тебе удается достичь таких результатов!»

— По-моему, все дело в том, что я ненавижу преступников: грубых, жестоких, лишенных каких бы то ни было сдерживающих принципов, готовых шагать по трупам. Я чую их, как монах нечистую силу. Ну и… у других сыщиков слишком много энергии уходит на то, чтобы все положенные формальности выполнять образцово. А между тем определенные процессы должны созреть в человеке. Я хожу туда-сюда вроде бы безо всякой цели, беседую с людьми, а тем временем в мозгу накапливаются нужные сведения. Разгадка преступления зреет во мне, как живой росток. Все ненужное отмирает, а то, что важно, существенно, расцветает пышным цветом, и в какой-то момент мне вдруг становится ясно, кто убийца.

— Звучит красиво, — заметила Луиза. — Но я не верю, чтобы все было именно так. Пожалуй, вы сумели бы обнаружить таким образом убийцу в уединенном замке, в стенах которого заперто всего несколько человек. Но не в городе с пятимиллионным населением. Это всего лишь поза. Точно такая же, как знаменитая трубка и кепи Шерлока Холмса. Только не обижайтесь на меня. Расскажите-ка лучше, как глубоко пустили корни эти ваши ростки в расследовании убийства Дюамеля.

— В деле Дюамеля? — переспросил Альбер. — Не исключено, что убийство связано с его работой. Возможно, его пристукнул ревнивый муж, а может, вы или ваши приятели.

— Мы не выходили из гостиницы.

— Полно вам! Ваши приятели хорошо умеют драться?

— Там, где мы выросли, парень или умеет драться, или ему не выжить.

— Они просто справились бы с Дюамелем?

— В мгновение ока. Пырнули бы ножом, и готово дело Он даже не успел бы понять, что произошло. Но это не их работа. Наши все находились в гостинице.

— Ну, а если без ножа? Дюамель производил впечатление человека сильного.

— Мне он таким не показался, — возразила девушка. — Он был напорист и уверен в себе. Излучал физическую силу. Но был ли он сильным? — Луиза покачала головой. — Еще девчонкой, в Рио, мне довелось видеть примерно такого силача, когда он столкнулся с парнем по-настоящему крепким. — Она по-прежнему смотрела на Альбера, но взгляд ее обратился куда-то в прошлое, лет на десять.

— Тот парень был вашим другом?

— Видите, вы опять ткнули наобум, а попали в самую точку. Речь идет о Жоржи. Он был тогда совсем юным парнишкой, но крепким, с литыми мускулами и уже не раз показал себя в кровавой стычке. Субъект, которого он поколотил, был такого типа, как этот ваш Дюамель. Только здоровее и сильнее. Полицейский, но не в штатском, как вы, а обычный. Время от времени он забирал ребят в участок и там избивал их. Девушек тоже. Девчонок посмазливее заставлял с ним спать. И вот однажды Жоржи взбунтовался против него.

— Дюамеля забили насмерть. На нем буквально живого места не осталось. Я на своем веку повидал немало избитых людей, но такого еще не встречал.

Луиза покачала головой.

— На сей раз интуиция вас подводит. Наши парни вмиг укротили бы его и не стали бы бить ногами, чтобы прикончить. Разве что пнули бы разок-другой, чтобы не сразу очухался.

Альберу вспомнился момент, когда приятели Луизы обступили его и молча начали сужать круг, и у него вспотели ладони. Он охотно поверил бы, что эти молодцы обычно поедают свои жертвы в вареном или жареном виде.

— Почему вы ушли с приема вместе с Дюамелем?

— Сама не знаю. — Луиза вздохнула. — Он мне совсем не нравился, но… Уж очень он был напорист. Даже не поинтересовался, желаю ли я выпить с ним, а сразу сунул мне в руку бокал, и не успела я опомниться, как мы уже беседовали с ним, уединившись в уголке. Он умел захватить человека врасплох, и как-то само собой получалось, что тебя уже заарканили, прежде чем ты успел спохватиться. Вам, вероятно, знакома подобная ситуация? Когда у вас нет никаких определенных желаний, и тут вдруг появляется человек, который совершенно точно знает, чего он хочет, и увлекает вас за собой.

— В котором часу вы ушли?

— В двенадцать.

— И куда направились?

— Он отвез меня в гостиницу. — Она покраснела, как невинная девица, упомянувшая о своем первом свидании. — Я не просила его провожать меня. Кстати, тогда он сказал, что спешит, так как должен еще с кем-то встретиться. Но мы условились о свидании на следующий день. С утра мы с девушками из ансамбля отправлялись на экскурсию, а после обеда я была свободна. Он сказал, что зайдет за мной в гостиницу. Но не пришел.

— Во сколько вы вернулись домой в субботу вечером?

— Около половины первого. Мы какое-то время разговаривали, прежде чем я вышла из машины.

— Дюамель проводил вас в вестибюль гостиницы?

— Нет. Я попросила его остановиться, не доезжая до отеля. Мне не хотелось, чтобы ребята видели нас вместе.

— Понятно, — сказал Лелак и опустил глаза в тарелку. Там было пусто. За разговором он машинально управился со шницелем по-провансальски, против которого в прейскуранте значилась баснословная сумма. Дорогостоящее блюдо не утолило голод, и Лелак с завистью поглядывал на куски мяса в тарелке Луизы. Девушка поглощала еду медленно, но верно. Время от времени она смачивала язык вином, и тогда стоявшие наизготове официанты придвигались поближе на случай, если понадобится снова наполнить бокал. Язычок у нее был острый и подвижный. Альберу, глядя на нее, вспомнился увиденный по телевизору зверек, который языком ловил мух.

— А парни из ансамбля уже находились в гостинице?

— Да.

Откинувшись на спинку стула, Альбер задумался. Ее показания легко будет проверить. Женщине с такой внешностью попросту невозможно появиться где бы то ни было незамеченной. Портье наверняка вспомнит, во сколько она вернулась. А если Луиза Кампос все-таки заезжала на квартиру к Дюамелю, то и там отыщется хотя бы один мужчина, который обратил на нее внимание. Проверить легко, но стоит ли? Даже если выяснится, что она солгала ему, а сама побывала у Дюамеля, какой с этого прок? Понятное дело, ей не хочется впутываться в эту историю. Понятное дело, она не признается, что Дюамель в два счета подмял ее. Ну и совершенно ясно, что ей не под силу забить насмерть здоровенного мужчину.

Подали подогретые фрукты со взбитыми сливками. Луиза ела десерт с тем же машинальным усердием, как перед этим — жаркое. Грациозным движением отрезала маленькие кусочки и медленно, тщательно пережевывала. Почувствовав, что Альбер наблюдает за ней, она подняла глаза. Улыбнулась ему и продолжала управляться с десертом. Счет подали на серебряном подносе, стыдливо маскировавшем, что обед обошелся в три раза дороже его настоящей стоимости. Альбер расплатился, сложил счет пополам и сунул в карман.

На обратном пути Луиза взяла его под руку. Затем она взяла меня под руку, — мысленно делился он впечатлениями с Бришо и Буасси. — Можно сказать, повисла на мне. А в гостинице, не говоря ни слова, сразу, повела к себе в номер… Они миновали театр и свернули на улицу Риволи. Альбер машинально взглянул на часы. Они шли спорым решительным шагом. Луиза, как видно, не принадлежала к любительницам побродить не спеша. До гостиницы от театра они добрались за восемь минут. На машине это заняло бы всего минуту, даже учитывая светофоры. Выходит, они полчаса проболтали в машине? Или Дюамель разложил ее прямо в автомобиле, свернув в какой-нибудь темный переулок?

Они вошли через вертящуюся дверь в вестибюль гостиницы, и Альбер направился было к лифту. Луиза остановилась.

— Благодарю за вкусный обед, — сказала она.

* * *

Книга стоила недешево, зато предмет излагался толково, так что впору понять и дураку.

Речь шла о методах тренировки американской морской пехоты. Аннотация на суперобложке доверительно раскрывала секрет: физически наиболее подготовленные воинские части вербуются именно из морской пехоты, а та, в свою очередь, обязана такой репутацией программе тренировок.

Альбер решил на всякий случай сохранить чек на книгу. Если согласятся оплатить его счет за обед в ресторане, можно будет заодно подсунуть и этот чек. Отчего бы сотрудникам парижской уголовной полиции не стать «физически наиболее подготовленными» в мире?

Поначалу он зашел в книжный магазин, чтобы подобрать какую-нибудь литературу о самбе и капоейре — пресловутом боевом танце, но, конечно же, ничего близкого этой теме не нашел. Зато купил учебник португальского языка и путеводитель по Рио. Дома Альбер выложил книги на стол и прошел на кухню готовить чай.

Едва он успел управиться с хлопотами по хозяйству, как позвонили в дверь. На пороге стоял Бришо. В темно-синем приталенном пальто он был похож на страхового агента, способного навязать вам самый дорогой полис.

— Что угодно, мосье? — поинтересовался Альбер.

— Марта дома?

— Нет. А в чем дело?

Шарль протиснулся в прихожую.

— Ну и бабенка, я тебе скажу, старина!.. Уложила меня на обе лопатки.

— Какая бабенка? Сюзанна Житон?

— Нет, что ты! Мадам Лафронд. Я снова наведался к ней.

— За каким чертом?

— Дай ты мне хоть хлеба кусок, даже пообедать было некогда… Я решил выведать, чего от нее добивался Дюамель.

— Ну, и чего же он добивался? — спросил Альбер, заранее предвкушая удовольствие, когда он в свою очередь выложит приятелю подробности интимного обеда с Луизой Кампос. Только с этим нельзя спешить, надо выждать подходящий момент.

— Ровным счетом ничего! — торжествующе выпалил Бришо. — Да он и не сумел бы использовать дамочку в своих целях, поскольку та не имеет совершенно никакого влияния на мужа.

Альберу вспомнилась гибкая, податливая фигура мадам Лафронд, и он мысленно ощутил прикосновение ее теплой кожи. Мог бы и сам додуматься зайти к супруге редактора.

— Лафронд поколачивает ее. Видишь ли, старина, этот тип — законченный садист. Для него главное — насладиться собственной властью. Ему мало затащить женщину в постель, дайте ему еще покуражиться над ней. К тому же он ревнив. До замужества она тоже была журналисткой. Однако Лафронд не разрешил ей работать, чтобы она не встречалась с мужчинами. Супруги никуда не выезжают и лишь изредка принимают у себя. На Новый год они пригласили цвет редакции, но и то лишь подчиняясь традиции газеты.

— Понятно. — Альбер сунул Бришо тарелку, чтобы тот не сыпал крошки на пол. — У тебя это своего рода мания. Но ревнивый муж колотит или жену, или соблазнителя, а не обоих зараз. Впрочем, тебе неоткуда знать, ты ведь холостяк.

— Неужели ты бил Марту? — Бришо оторопело воззрился на приятеля.

— Боже упаси! Но знаю наверняка: вздумай я ревновать, я бы отыгрался не на ней, а на ее ухажере.

Бришо недоверчиво покачал головой.

— А, по-моему, пока Лафронд ревнует беспредметно, просто по склонности характера, он лупит жену. Однако стоит ему дознаться, что соблазнитель из числа его подчиненных, и он захочет проучить наглеца. Посуди сам: какой смысл сводить счеты с супругой дома, за закрытыми дверьми, если в редакции Дюамель что ни день смеется ему в глаза.

— Вижу, в психологии ты преуспел.

— Знаешь, что послужило последней каплей, переполнившей чашу терпения? Нахальство Дюамеля, который на приеме стал ухлестывать за бразильской танцовщицей. Ты только вдумайся в ситуацию, старина! Муженек, которому наставили рога, естественно, взвивается на дыбы. «Ах, вот оно что! Мало тебе моей жены, так ты еще и эту красотку решил увести у меня из-под носа?» Да, кстати, а ты до чего договорился со своей цыпочкой?

— Какой еще цыпочкой?

Странно. Они не слышали, как вошла Марта.

— Я допрашивал одну бразильскую танцовщицу, — поспешно пояснил Альбер. Господи, какое счастье, что Марта заявилась не пятью минутами позже!

— В ресторанчике с провансальской кухней? — уточнила Марта. Она положила сумочку и уселась в кресло напротив Лелака. Лицо ее было непривычно красным.

— Точно. А ты-то откуда знаешь? Шеф так распорядился. Иначе к этим иностранным знаменитостям и не подступиться.

— Во-от как! Дороговато обходится это расследование, ты не находишь?

«Судя по всему, кто-то засек нас когда мы входили в ресторан, — с облегчением подумал Альбер. — Дернула же меня нелегкая на обратном пути прогуливаться с ней под руку!»

— Расходы ведь не из моего кармана, — непринужденно ответил он. — За обед платит ведомство. Кстати, если уж зашла речь… — Он повернулся к Бришо. — Я передам тебе счет, а ты, будь добр, уладь все формальности. Ты в этом дока.

— Да-да, пожалуйста. — Шарль выхватил у него из рук счет и, прежде чем спрятать в карман, украдкой взглянул на сумму. — Итак, что сообщила свидетельница?

— Около двенадцати она ушла из театра в сопровождении Дюамеля, — зачастил Лелак, наградив приятеля благодарным взглядом. — Дюамель отвез ее к гостинице. Примерно до половины первого они проговорили в машине. Затем Дюамель уехал, сказав, что у него намечена какая-то встреча. Портье, мерзавец, твердит, будто ничего не помнит. Кто и когда вернулся в гостиницу субботним вечером, он не знает, а вот что все гости были в отменном настроении, подтвердить может.

Альбер умолк, следя за взглядом жены. Марта уставилась на разбросанные по столу книги. Путеводитель по Рио открыт на фотографии, изображающей карнавал. Застывшие в экстазе девушки в немыслимых бикини. Учебник португальского языка. И программа тренировки морских пехотинцев. Альбер увидел, как взгляд Бришо тоже перекочевал в ту сторону, и глаза его округлились от удивления.

— Этому не бывать! — заявила Марта. — Меня ничуть не волнует, что ты рука об руку разгуливаешь с экзотическими шлюхами. Не волнует, что ты весь изоврался. Но превращать дом в казарму для подготовки морской пехоты я не позволю. — Она схватила книгу. — Моя гостиная — не тренировочный зал. И никаких тебе вертикальных канатов, гимнастических снарядов, стальных сеток и соломенных чучел-мишеней. Ничему подобному здесь не бывать… — Она листала книгу, чтобы вычитать, каких еще удобств лишить мужа. — И джунглей здесь тоже не будет!

— Пожалуй, сейчас некстати упоминать. — Бришо поднялся и стряхнул с колен крошки.

— Отчего же, Шарль, говори, что хотел! — приторно-ласково пропела Марта.

— Я взял билеты на сегодняшний вечер. Думал, вам тоже будет интересно посмотреть выступление «Кариоки».

* * *

После ухода Шарля они еще какое-то время ссорились. Марта плакала. Альбер клялся, что без ее согласия не станет заводить в квартире никаких новшеств, что к бразильской танцовщице у него чисто служебный интерес, что любит он только ее, Марту, и что у него и в мыслях нет покупать популярное пособие на тему «Как обмануть свою жену». Эту брошюрку в мягкой обложке Марта сегодня углядела в витрине какого-то книжного магазина. Альбер с легким сердцем согласился, что книжку эту покупать не стоит. Он успел заглянуть в нее и с разочарованием обнаружил, что это всего лишь юмористический сборник. Примирение завершилось пылкими любовными объятиями, и с опозданием на добрых четверть часа супруги Лелак наконец-то заявились в театр.

Все оказалось так, как описывала Луиза. Представление началось с обычного ревю. Слаженный кордебалет, синхронные движения ног — одинаковой длины и одинаковой полноты бедер, яркие, разноцветные костюмы, декорации с пальмами и видами пляжей.

Затем на сцене появилась Луиза, и Альбер почувствовал, как в жене его с новой силой вспыхивает ревность. И Марту можно было понять. Талия девушки была перехвачена лишь тонкой тесемкой. Длинные, черные волосы распущены по спине, остро торчащие груди прикрыты крохотными золотистыми звездочками, поблескивающими при свете юпитеров.

Казалось странным и невероятным, что он обедал с нею, держал ее руку в своей. Сейчас, в театре, Альбер чувствовал себя подобно принцу, путешествующему инкогнито и очутившемуся в обществе снобов. Если бы вся эта публика знала о его редкостной удаче!..

Господи, пусть знают все, только бы не прознала одна-единственная женщина: жена, сидящая рядом. Следующим был выход танцоров-мужчин. Оркестр смолк, и юпитер высветил небольшую группу мужчин с изогнутыми наподобие лука музыкальными инструментами, где резонатор заменяла полая, вылущенная тыква. Прижимая инструмент к животу, музыканты ударяли по нему палочкой. В другой руке они держали металлический диск, время от времени касаясь им струны-тетивы. Получалась поистине экзотическая мелодия.

Танцоры были босые, в просторных, белых штанах пеонов. Обнаженный торс выставлял напоказ великолепное сложение и пластику мускулов. Ритм музыки убыстрялся, и мужчины начали танец. Они кружились, вертелись волчком, стоя друг против друга, их вытянутые ноги со свистом рассекали воздух. Танцоры наклонялись, подпрыгивали, как бы нанося удар ногой, делали сальто и вновь ударяли ногой невидимого противника, плавно уклоняясь от встречного удара, и движения их все убыстрялись и убыстрялись в такт неистовым ритмам музыки. Это был доподлинный народный танец, а не какая-то там стилизованная имитация борьбы. И все же удары казались вполне натуральными. Затем один из танцоров броском вперед сделал стойку на руках и из этой позиции нанес ногою удар. В следующий момент он уже изогнулся, делая мостик, и — снова удар ногой, после чего с гибкостью гуттаперчевого мальчика вскочил на ноги.

Альбер покосился вбок и встретился глазами с Мартой. Жена что-то хотела сказать, но взгляд Альбера скользнул дальше, ловя взгляд Шарля Бришо.

Глава восьмая

Ну вот, извольте: стоит один день не прийти на службу, и тебе весь стол завалят бумагами. Чего тут только не было! Грозное уведомление о необходимости явки на курсы по повышению квалификации. Папка с надписью старомодным, угловатым почерком Корентэна: «Лелак, твое мнение?»

Альбер раскрыл папку. Сверху лежала стопка фотографий. Мужчина с вылезшими из орбит глазами, с веревкой на шее. На заднем плане стена с облупившейся штукатуркой, убогий стул. Боже правый! Захлопнув папку, Альбер оттолкнул ее подальше. Судя по всему, в ходе расследования возникло подозрение, что этот тип не сам покончил счеты с жизнью, а кто-то другой помог ему. Поэтому материалы переслали в отдел расследования убийств, и Корентэн посчитал, что Альбер недостаточно загружен. У Альбера не было ни малейшей охоты влезать в это новое дело, и он продолжал перебирать остальные бумаги на столе.

Вот еще какая-то записка на клочке бумаги: доктор Маршан просил передать, что… какой еще, к чертям, доктор Маршан?! его коллега исследовал кровь Риве и установил… Ах да, совсем вылетело из головы! Надо будет непременно позвонить доктору и поблагодарить его. Альбер понимал, что забудет это сделать, и все же такой благой порыв несколько успокоил его совесть. В крови Риве обнаружено большое количество амфетамина. Лелак сунул записку в ящик стола.

Возможно, субботней ночью Дюамель рассчитывал встретиться с Риве? У последнего, конечно же, было рыльце в пушку, иначе он не пустился бы бежать сломя голову. Но с какой стати ему было убивать Дюамеля? Репортер наверняка платил ему за доставляемую информацию. А может, именно на этой почве возникла ссора? Скажем Дюамель не пожелал платить. Бумажник Дюамеля лежал у него в кармане, там обнаружено несколько сот франков. Возможно, Риве забрал остальные деньги, а эту сумму не тронул, чтобы замаскировать грабеж. В таком случае почему он не прихватил ценности? Да и деньги из письменного стола мог бы забрать. Или мы имеем дело с человеком, на свой лад честным, который взял ровно столько, сколько ему причиталось?

Надо бы раздобыть фотографии Дюамеля, Риве, Лафронда и Луизы Кампос. С обоими покойниками трудностей никаких: всего лишь подняться двумя этажами выше и забрать готовые снимки. Луиза наверняка подарит свою фотографию быть может, даже с автографом. Ну, а о фотокарточке Лафронда пусть позаботится Бришо.

Кряхтя, Альбер поднялся из-за стола. Он не выспался. После представления они с Бришо за кружкой пива детально обсудили боевые свойства воинственного танца капоейра и усилия танцовщиц, не щадящих своих тазобедренных суставов. Марте через час прискучил их разговор, и она ушла домой, а Альбер, воспрянув духом, принялся обсуждать с Бришо, какой тактики ему придерживаться с Луизой.

По мнению Шарля, и у мадам Лафронд акции Альбера высоки. Похоже, дело Дюамеля коренным образом изменит его натуру. Опыт Дюамеля показывает, что успех у женщин — всегда на стороне грубого, напористого эгоиста в ущерб учтивому, заботливо, предупредительному кавалеру.

Когда Альбер вернулся домой, было довольно поздно, однако за оставшиеся до утра несколько часов можно было бы и выспаться. Но сна, как оказалось, ни в одном глазу. Альбер поднялся в половине шестого, когда ему окончательно осточертело вертеться с бока на бок, сделал зарядку и попытался отработать соскок между двумя стульями из стойки на руках. Тогда он еще был бодр и полон энергии. Но по мере того, как он умылся, оделся, позавтракал, его все больше одолевала сонливость, и, когда он прибыл на набережную Орфевр, глаза у него слипались.

Если фортуне угодно будет одарить его улыбкой, то автомат успели исправить, и после того, как он принесет фотографии, можно будет выпить кофе. Нет, пожалуй, лучше завернуть к автомату по дороге в фотолабораторию…

К тому времени, как Лелак вернулся в инспекторскую, Шарль и Буасси уже были на месте. Бришо не выглядел невыспавшимся, он, как обычно, излучал энергию и активность и если что и вызывало подозрение, так это вожделенные взгляды, какие он бросал на стаканчик с горячим кофе в руках Альбера. Буасси слава богу, снял повязку, и не знай Альбер, что у него сотрясение мозга, рваная рана на голове и все тело в кровоподтеках, а на одном-двух ребрах трещины, он мог бы поклясться, что Буасси — самый здоровый из их компании.

Буасси бросил на Альбера многозначительный взгляд. Дверь в кабинет Корентэна была закрыта. Альбер нерешительно кивнул. Бришо настороженно следил за обоими.

— Уж не надумали ли вы улизнуть куда?

— Вот именно. В это время их еще можно застать дома. Так и передай шефу!

— Кого застать дома? — вопросил Шарль, но за коллегами уже захлопнулась дверь.

* * *

— Куда двинем? — поинтересовался Альбер после того, как машина задним ходом вырулила на набережную.

— На фармацевтический завод. Мне не терпится повидать этих мерзавцев…

Альбер пожал плечами.

— По дороге заскочим кой-куда. — Он вытащил блокнот и, наморщив лоб, попытался разобрать свои отрывочные записи. — Не нравится мне, как они всем скопом на тебя набросились.

— Мне тоже.

— Ясно, что чужаков они и близко не подпускают. Запугивают бранью, угрозами. — Альбер умолк, собираясь с мыслями. — Но тут что-то неладно. Отпор, какой тебе дали, непропорционально велик.

— Эти типы в пропорциях не разбираются. Заявился чужак, а им это не по нраву пришлось, вот и всыпали по первое число.

Лелак покачал головой.

— Но ведь прежде они спросили, кто тебя прислал, верно?

— Совершенно верно.

— Ты случаем не проговорился? Уверен, что не упомянул Риве или еще кого-нибудь из этой братии?

— Абсолютно уверен! — раздраженно оборвал его Буасси. — Что ты меня за идиота принимаешь?

— Нашел! — воскликнул Альбер, удовлетворенно разглаживая страничку блокнота. — Вот они, голубчики, все четверо, кто подкарауливал тебя у проходной. И фамилии, и адреса — все полностью записано.

— К кому из них поедем?

— К тому, которого окончательно выставили из лаборатории. Ему терять нечего, он нам все выложит как на духу.

Буасси был другого мнения на этот счет, но спорить ему не хотелось.

— Это который из четверых?

— Жан Делькур, — уверенно ответил Альбер. — Вот его адрес.

Откинув спинку сиденья, Лелак блаженно вытянулся и закрыл глаза. Они условились с Луизой, что наутро он позвонит ей. Интересно, в котором часу, по ее понятиям начинается утро? И надо выудить у Марты, кто донес ей, что ее муж прогуливался под руку с чужой дамой, а после он позаботится, чтобы этот неизвестный доброжелатель хлебнул горя по милости полиции. Надо придумать, куда пойти с Луизой. Еще на один обед у него нет денег. Даже если ему и оплатят вчерашний счет, то это произойдет не раньше чем через две недели. Каким образом, черт его дери, ухитрялся Дюамель ублажать такую прорву баб и не разориться? Кого же он все-таки ждал в час ночи? Риве? Очередную бабенку? Одного из информаторов, который должен был сообщить ему подробности какой-то скандальной истории, до которой они, полицейские, еще не докопались?

— Подъем!

Я вовсе не сплю, а размышляю, — удовлетворенно подумал Альбер и повернулся на бок. Если выдастся хорошая погода, можно будет просто погулять с Луизой.

— Подъем!! — Буасси безжалостно тряс его за плечо своей огромной лапищей, и Лелак недовольно открыл глаза. Они находились, должно быть, где-то в районе Монмартра. Узкая, мощенная булыжником улочка полого спускалась вниз. Машина остановилась возле сувенирного киоска, за прилавком со скучающим видом восседала старуха. Ниже, на углу, виднелся магазин подержанных вещей, на тротуаре толпились арабы — казалось, здесь их больше, чем в Мекке. — Он здесь живет…

— Вон в том доме, — сказал Альбер. Он выбрался из машины, стараясь не ступить в журчащую вдоль тротуара мутную жижу. — Пойдем вместе!

— Он узнает меня.

— Ну и пусть.

Тщательно заперев дверцы «пежо», они нырнули в подворотню. Дом знавал лучшие времена, старинные своды некогда были украшены тонкой резьбой. Полицейские шли в метре друг от друга, сунув правую руку в карман. Списка жильцов, как и следовало ожидать, не было, но ход к квартире консьержки был обозначен стрелкой. Буасси двинулся в том направлении, а Лелак остановился, чтобы сориентироваться.

Черного хода нет. Подъезд открывался слева: щербатые ступеньки, голые, без абажуров, лампочки, на стенах похабные надписи. Лелак видел, как Буасси не спускает палец с кнопки звонка у выкрашенной в зеленый цвет двери на другом конце двора. Вот он снял шапку и нерешительно почесал в затылке; лицо его исказила болезненная гримаса: должно быть, он нечаянно задел рану на голове.

Альбер перевел взгляд, настороженно всматриваясь в царивший на лестнице полумрак. Если Делькур вздумает улизнуть, то попытается сделать это именно сейчас. Он и попытался: несся вдоль перил, хватаясь за литые шары у лестничных поворотов, как делают это мальчишки-подростки. Вот только не слышно было топота ног. Делькур бежал, стараясь ступать бесшумно. Альбер не стал рисковать. Он двинул Делькура плечом, и тот отлетел, ударившись о стену.

Рефлексы бандита действовали безотказно. Нападение в полумраке подъезда застало Делькура врасплох, но тем не менее среагировал он мгновенно: развернулся корпусом к нападавшему, и рука его нырнула за пазуху. И все же реакция запоздала. Лелаку при его опыте оказалось достаточно момента, когда Делькур отлетел к стене. Ожидая столкновения, Альбер напряг мышцы и благодаря этому не потерял равновесия. Сделав шаг, он вновь очутился возле Делькура и заехал ему кулаком в висок. Затем стиснул скользнувшую за пазуху руку, но не пытался ее вывернуть. Делькур, несмотря на щуплое с виду телосложение, оказался жилистым и мускулистым, и рискованно было затевать с ним борьбу, когда тот держал наготове нож. Альбер всей тяжестью навалился бандиту на руку, чтобы не дать вытащить ее из пальто, и рявкнул противнику в самое ухо:

— Полиция! Не двигаться, если жизнь дорога!

Мужчина замер.

— Выпусти нож! — Альбер почувствовал, как мышцы Делькура расслабились. Правой рукой он тотчас рванул к себе запястье противника, крутанул его и, перехватив левой, завел за спину, — все, как предписано правилами единоборства. Делькур с заломленной за спину рукой уткнулся лицом в пол. Коленями Альбер уперся в спину бандита, чтобы освободить свою правую руку и сунуть ее в карман за наручниками.

— Что тебе от меня нужно?

Альбер молча защелкнул железный браслет на запястье Делькура.

— Ну погоди, фараон вонючий, ты еще об этом пожалеешь!

— Давай другую руку! Да поживей! — Подоспевший Буасси, оттеснив Альбера, сам защелкнул второй наручник и подтолкнул Делькура к парадной двери.

В машине его запихнули на заднее сиденье, Альбер сел рядом. Старуха-продавщица из лавчонки с сувенирами, не меняя скучающего выражения лица, наблюдала за этой сценой. Двое мальчишек лет десяти, поблизости катавшиеся на скейтах, восхищенно присвистнули.

Буасси включил мотор.

— Как скоро мы доберемся до набережной Орфевр? — поинтересовался Альбер.

— Минут за двадцать-двадцать пять.

Лелак повернулся к задержанному:

— Столько времени тебе дается на размышление.

Делькур оказался более крепким орешком, чем они ожидали. Не задавая вопроса, над чем ему, по мнению полицейских, нужно размышлять, он уставился в пол и угрюмо молчал.

— Годков пять, пожалуй, схлопочешь. Сперва полез с кулаками на полицейского сыщика, сегодня оказал сопротивление при аресте. — Машина свернула влево, Буасси дал резкий сигнал и обошел темно-синий «фиат-ритмо». — Это еще цветочки. Вздумай мы подстроить тебе подлянку, могли бы навесить и убийство…

Мужчина в наручниках с шумом втянул воздух носом и отвернулся. Теперь он уперся взглядом в облепленный рекламными плакатами желтый автобус, словно желая запечатлеть его в памяти.

— В твоих же интересах отвечать на вопросы, — нехотя был вынужден продолжить Альбер. — Откуда вы узнали, что мой друг — сыщик? — Не дождавшись ответа, Альбер зевнул.

— Сдадим этого молчальника и сходим перекусить. Я должен съесть бутерброды, иначе подруга жизни закатит истерику.

— Да брось ты к чертям!

— Ты что, сдурел? Бросить такую женщину! Да она каждый вечер встречает меня ужином из пяти блюд, выставляет бутылку вина и надевает самое нарядное платье. И знаешь, что в ней особенно трогательно? Она краснеет от смущения. Разведенная женщина, мать двоих детей, а краснеет как девчонка.

— Бутерброды выброси, балда! Женщина все равно заставит тебя на ней жениться. Сдадим этого придурка и угостимся пиццей.

— Пиццу я не люблю.

Город словно обезлюдел, движение замерло, и они без помех добрались до моста Сен-Мишель. Обычно переезд занимал несколько минут, но на сей раз машина проскочила на другой берег Сены мгновенно.

— Мы не знали, что он сыщик, — донесся тихий голос Делькура.

— Мне послышалось или ты правда что-то сказал?

— Мы не знали, что он сыщик. — Горький вздох сопровождал эту фразу. Вздох человека, которому слишком хорошо знакомы эти мелкие уловки полицейских: «повтори», «говори громче, разборчиво, ясно»…

— Так уж и не знали!

— Просто мы поняли, что он врет. Ему, мол, приятель посоветовал сюда толкнуться. — Делькур бросил одобрительный взгляд на сидевшего за рулем Буасси. — Кстати сказать, вы здорово держались. Мне бы ни в жизнь не догадаться, что вы фараон. А уж меня нелегко провести, можете быть уверены!

— Что же я должен был сказать?

— Что вас прислал Пепе. Таков порядок, и это все знают.

— Кто такой Пепе?

— Он у нас вроде как за старшого. Когда я пришел, он уже заправлял там всеми делами. Дружок мой с того и начал: пойдем, говорит, я тебя познакомлю с Пепе… Работенка у нас не пыльная. Делать тебе вообще ничего не придется, только иногда ширяют иглу или дадут «колеса» и велят полежать. И за это еще сотнягу на рыло. Даже если отстегнешь для Пепе двадцатку, все равно в накладе не останешься.

— А с какой стати надо отстегивать двадцатку этому Пепе?

— Чтобы попасть в лабораторию. Если бы ваш приятель сказал, что он от Пепе, мы бы его и пальцем не тронули. Понятно?

— Нет, — подумав, ответил Альбер. — Пепе платит вам, что ли, чтобы вы избивали посторонних?

— Ничего он нам не платит. Но ведь в наших интересах, чтобы посторонние не совались, разве не ясно!

— Послушай, парень! — взревел Буасси на переднем сиденье. — Если вы и без того лупцуете чужаков, то за что гребет деньги Пепе?

Делькур промолчал, и Альбер демонстративно вздохнул.

— Ну его к черту! Нам все равно друг друга не понять. Если они по доброй воле отдают свои кровные денежки какому-то негодяю, это их дело.

— Один не захотел платить, — Делькур снова перешел на шепот, но на сей раз они не стали придираться, оба молча ждали, когда он вновь заговорит. — Этого человека на заводе больше не видали.

— Ты не смог бы с ним справиться, что ли?

— Я не трусливого десятка, но с Пепе опасно связываться. Он глотку располосует и глазом не моргнет. И дружков у него хоть отбавляй. Проще заплатить. На вашем месте я бы все-таки его поостерегся.

— На заводе у него тоже есть дружки?

— Наверняка. У него везде свои люди.

— Врач или сестры?

— Нет. Но швейцара он подкармливает — готов голову дать на отсечение.

— Знаешь этого человека? — Альбер извлек из кармана фотокарточку Риве и поднес ее к глазам Делькура. Снимок был выполнен перед вскрытием, но фотограф превзошел самого себя. Покойник выглядел как живой.

— Тони. Когда-то был хорошим гонщиком.

— Он тоже платит?

— А-а… Это же дружок Пепе, их водой не разольешь.

— Где сейчас этот Пепе?

— Пропал. И Тони тоже куда-то провалился. Даже доктор его разыскивал. С ним начали проделывать какое-то исследование и не могли закончить. Сами понимаете.

— Ну, а про этого что скажешь? — На свет божий была извлечена фотография Дюамеля.

— Видел я его. На днях он разговаривал с Риве в пивной.

— Не слышал, о чем говорили?

— Нет. Но факт, что о деле, сразу видно было. Забились в угол, и Тони все зыркал по сторонам, не следят ли за ними. Я старался не смотреть в их сторону.

— Риве тоже опасен?

— Не слишком. Но зато уж дружок его…

— Я вот еще чего не понимаю, — сказал Альбер, задумчиво глядя на высокого, тощего, взлохмаченного мужчину. — Почему вы набросились на моего коллегу прямо сразу, в приемной? Разве нельзя было просто припугнуть или подстеречь на улице, когда он выйдет?

Видно было, что Делькур сделал бы досадливый жест, не будь у него руки схвачены за спиной наручниками.

— Нет, — решительно возразил он. — Бить надо прежде, чем человек попадет в лабораторию. Если с ним начали работать, от него уже не избавиться. Доктор осложнений не любит.

— А этого человека помнишь?

— Это Параж. Он работал на заводе… охранником или кем-то в этом роде. Но его тоже лечили.

— Что с ним делали?

— Ну, как это… работали с ним. Так у нас принято говорить.

— Он тоже был дружком Пепе?

— Нет. Вроде бы водил шашни с докторшей. С пучком, старая образина, а туда же… Черт бы ее побрал, курву драную!

— Что тебе известно о смерти Паража?

— Только то, что в газетах было.

— Вам никогда не приходило в голову, что он скапутился от того препарата, какой ему ввели в лаборатории?

— В лаборатории?.. Как это? Да что вы! Нас тут наблюдают: выслушивают-выстукивают, все честь по чести.

— Тебе ни разу не было дурно после того, как принимал какое-нибудь лекарство?

— Как же, бывало, когда и мутит. Но ведь за это и денежки платят, верно? И всегда заранее предупреждали. С нами тут обходятся по-хорошему. Вот только эта старая шлюха, что меня выставила…

— И что же ты теперь собираешься делать?

— Я-то? Думал потолковать с Пепе, попросить замолвить словечко. Но не застал его.

Альбер взглянул на Буасси, тот пожал плечами. Они припарковались на набережной Орфевр, у высокой коричневой ограды Дворца правосудия. Проходившие мимо туристы заглядывали в машину с таким видом, словно она тоже относилась к числу платных достопримечательностей Парижа.

— Ну вот что, парень! — сказал Альбер. — Не хочется мне, чтобы ты разгуливал на свободе: чего доброго начнешь еще языком трепать. Так что мы сейчас прихватим тебя с собой и оформим задержание, по твоей собственной просьбе, как свидетеля, нуждающегося в защите. Найдем тебе уютную камеру в следственном отделе. Не пожалеешь: пару недель проживешь без забот, крыша над головой и казенные харчи тебе обеспечены.

Он запустил руку под пальто Делькура и вмиг нащупал нож — весьма солидное оружие, переделанное из мясницкого тесака. Чехол под него был прикреплен к подкладке пальто с таким расчетом, чтобы нож можно было выхватить мгновенно и тотчас же пустить в ход. Альбер знал, что у бандита должен быть при себе еще один: ведь пальто человек вынужден иногда снимать. Он охлопал карманы, но безрезультатно. Выжидающе взглянул на Делькура, и тот послушно наклонился вперед.

Лелак удовлетворенно кивнул и провел рукой по шву возле пояса. Нож был спрятан внутри, чуть ниже правой почки: вороненой стали, с пружиной и небольшим, сантиметров в десять, лезвием.

— Надзирателю это вряд ли понравилось бы. Тебя могли неправильно понять. Еще есть?

— Нет.

Увидев, что один из туристов нацелился фотоаппаратом, намереваясь запечатлеть их шествие к зарешеченной дверце, все трое, не сговариваясь, отвернулись.

* * *

На сей раз они припарковались у завода. Буасси напялил свой баскский берет, переодел пальто, переобулся в другие ботинки и сунул за пояс широких брюк резиновую дубинку. Дубинка была не уставная полицейская, а укороченная, так сказать, для домашнего пользования и со свинцовой прокладкой. Приятели выждали, пока скроются случайные прохожие, и Буасси выбрался из машины.

Альбер достал сверток с бутербродами и, разворачивая его, следил, как Буасси вперевалку направился к проходной. Пока они сдали Делькура и выполнили все необходимые формальности, наступил полдень, и Альбер весьма не прочь был бы пообедать, но Буасси уперся — ни в какую. Он был упрямый, точно осел.

К тому времени, как приятели добрались до фармацевтического завода, у Альбера окончательно окрепло убеждение, что глупо так лезть на рожон. Вчера идея внедрить Буасси в группу подопытных казалась вполне стоящей. Сегодня это выглядело ненужным риском. Однако достаточно было взглянуть на Буасси, чтобы попридержать свое мнение при себе. После того как Альбер сам же втравил беднягу в историю, Буасси в жизни не простил бы ему такого отступничества.

Безо всякого удовольствия Альбер жевал бутерброд, с такой любовью приготовленный очередной пассией приятеля. Сиди тут и жди, довольствуйся ролью пассивного наблюдателя! Швейцар пропустил Буасси без звука, и тот на правах своего человека уверенно направился к зеленой дверце в конце двора. Он не смотрел на проходивших мимо рабочих завода, облаченных в белые халаты, так же, как и те не смотрели на него. Они словно бы не замечали друг друга. Наверняка здесь любому известно, зачем приходят в лабораторию эти плохо одетые, с небритой щетиной мужчины, и наверняка каждый считает за благо делать вид, будто не знает об этом.

Буасси проверил, под рукой ли резиновая дубинка и шагнул внутрь. Там сидели те же мрачные типы, что и вчера. Удивленные, неприязненные взгляды встретили Буасси.

— Меня прислал Пепе, — опережая их намерения, сообщил Буасси.

— Вот как?! — один из ожидающих поднялся с места.

Роста он был невысокого, но весь словно вылеплен из мускулов. Голова квадратная, черные вьющиеся волосы, свитер едва не лопался на вздутых бицепсах. «Тюремный силач», — подумал Буасси. У этого типа было время нарастить мускулы.

Буасси не помнил его по вчерашнему визиту, и это обстоятельство беспокоило его. Он прислонился к стене и сунул руку под пальто, нащупывая резиновую дубинку.

— И когда же ты видел Пепе?

— Вчера вечером.

— Где?

— Не твое дело! Если Пепе не понравится, что я здесь, он сам мне об этом скажет.

— Пока что это мне не нравится, приятель. Пепе пропал, его вот уже несколько дней никто не видел, а ему самое время бы здесь появиться. Ясно тебе, умник, что к чему?

Теперь и остальные мужчины, встав со своих мест, подступили ближе.

— Если он не желает с вами встречаться, это его дело.

Коротышка притопнул ногой и чуть присел, как бы готовый броситься на нахального чужака. Буасси отскочил в сторону и выхватил дубинку.

— Смотрите, какие занятные игрушки у этого малыша. Ай-яй-яй!

— Жан! Только не здесь! Вчера тут уже была заваруха. Нас всех выгонят.

Буасси никогда в жизни не испытывал такого чувства признательности, как сейчас, за это невольное заступничество незнакомого бродяги. Направляясь сюда, он делал ставку на то, что к нему привяжутся. Не был уверен, но очень надеялся. Вот только на присутствие этого орангутанга он никак не рассчитывал.

Буасси был не робкого десятка. Еще в детстве ладонь у него была вдвое шире, чем у сверстников, и оплеухи тоже выходили раза в два увесистее. А став полицейским, он и подавно лишь раздавал другим оплеухи, но никогда не получал их сам. Ему доводилось в одиночку обезоруживать опасных преступников, и при этом у него даже мысли не возникало, что он и сам может попасть в беду. Эта слепая, бездумная уверенность в себе защищала его подобно панцирю. И вот теперь панциря вдруг не стало.

Буасси достаточно насмотрелся драк, чтобы трезво оценить соотношение сил. У него против этой горы мускулов шансов никаких. Такого затрещинами не напугаешь, дубинкой по голове не врежешь, а если и врежешь, то только еще больше обозлишь. Впервые в жизни он заранее представил себе, что ожидает его в предстоящей драке. Он явственно видел, как этот квадратноголовый сметает его вместе с дубинкой. Противник слишком решителен и проворен, чтобы удалось удержать его на расстоянии, а если дело дойдет до рукопашной, то, считай, тебе конец.

— Верно, — согласился орангутанг. — Тогда выйдем, если не трусишь.

Квадратноголовый покосился на остальных, в то же время не выпуская из поля зрения и Буасси.

— Ладно. Давай выйдем.

Буасси находился ближе к двери. Метнувшись к выходу, он мигом очутился на дворе. Здесь он был в безопасности, этот бугай не набросится на него сейчас, если не хочет лишиться работы. В дверях тот не успел его перехватить, а теперь придется потерпеть, пока они выберутся на улицу. Ну а там ждет верный друг, старина Альбер. И все же, не желая рисковать, Буасси старался шагать так, чтобы между ним и квадратноголовым сохранялось расстояние в несколько метров. Должно быть, со стороны все выглядело так, будто остальные послали их в распивочную за бутылкой дешевого вина, и Буасси хочется поспеть первым. По мере приближения к воротам, он ускорял шаг. Вдруг, да Альбер задремал? Вдруг не сразу врубится и начнет лениво, неспешно выбираться из машины, вместо того чтобы молниеносно выскочить с оружием наготове.

Швейцар со скучающим видом взглянул на Буасси, когда тот прошел мимо, а Буасси смотрел на тощего, морщинистого, носатого старикашку, как моряк, уходящий в плавание, на удаляющийся берег. До этого момента Буасси был в безопасности. Теперь он бросился бегом к машине, слыша за спиной топот преследователя. Альбер, чего ты медлишь?!

Подбежав к машине, он попытался распахнуть дверцу. Но не тут-то было. Машина оказалась заперта. Выхватив дубинку, Буасси повернулся лицом к противнику. Хоть сколько-то ему удастся продержаться. Альбер не мог уйти далеко. Шум драки привлечет его внимание, и он не допустит, чтобы…

Выставив вперед левую руку, он поднял правую на уровень груди. Теперь в случае необходимости можно пустить в ход дубинку. Квадратноголовый с опущенными руками уверенно шел на него, и Буасси начал медленно пятиться.

* * *

Альбер действительно отлучился всего лишь на несколько минут, поскольку обещал Луизе позвонить утром… Жуя бутерброд, он настороженно прислушивался, однако не услышал ничего похожего на шум драки. Впрочем, он и не думал, что «конкуренты» еще раз посмеют наброситься на Буасси в комнате ожидания. К тому же теперь даже пароль известен: «Я от Пепе». Пройдет по меньшей мере полчаса, прежде чем Буасси дождется своей очереди в лабораторию. А потом остается лишь выхватить у врача наполненный шприц и дать деру. Еще раз мысленно прокручивая эту сцену, Альбер не нашел теперь свою нежно лелеемую идею столь уж удачной. К тому же хотелось пить, и он решил промочить горло в ближайшем бистро и оттуда заодно позвонить. Правда, разговор, пожалуй, затянулся чуть дольше, чем он рассчитывал. Пока он дозвонился до коммутатора, пока его соединили с номером Луизы…

Потом они энное количество минут проговорили. Альбер почти шептал в трубку, поскольку стеснялся, что его слова могут услышать посторонние и от этого весь разговор приобрел более доверительный, интимный характер. Он узнал, что Луиза хорошо спала. Что она не слишком устала после вчерашнего выступления. Что с утра она уже совершила длительную прогулку и сейчас собирается с парнями из ансамбля к Сакре-Кер. Со своей стороны Альбер сообщил, что ему очень понравилось представление и особенно сама Луиза Кампос. Что в данный момент он околачивается в дешевом бистро, хотя охотнее всего отправился бы вместе с ней к Сакре-Кер. Затем он условился о свидании. В том же самом ресторане, где они были в прошлый раз. Там можно будет поговорить без помех. В четыре часа.

Альбер надеялся освободиться раньше, но у него не было денег еще на один обед с дамой. Не беда, они просто выпьют чего-нибудь. Но как бы то ни было, все вместе взятое заняло не часы, а минуты. И надо же было Буасси угодить в беду именно в это время… Еще издали, увидев толпу возле машины, Альбер заподозрил неладное. Он тотчас припустился бежать, не переставая твердить себе, что все это игра воображения. «Я этого не заслужил. Неправда! Этого не может быть!» Ему хотелось сбавить ход, чтобы как можно дольше не знать, что за беда случилась с его другом, но рефлексы диктовали другое.

В считанные секунды он добежал до места происшествия и растолкал зевак. Буасси лежал на земле и стонал. Возле него стоял полицейский с суровым выражением лица, однако Альбер сразу же догадался, что страж порядка попросту не знает как быть. Альбер махнул у него перед носом своим служебным удостоверением и опустился на колени возле раненого. Он провел рукой по голове Буасси, и тот дернулся от боли. Альбер чувствовал на себе взгляды окружающих, ощущая их взволнованное дыхание.

— Кто-нибудь видел, что здесь произошло?

Заговорили одновременно человек десять. «Началась драка. Этого мужчину сшибли с ног, а потом, когда он упал, стали бить ногами…» «На него напал какой-то громила, а этот несчастный только защищался… Кошмар какой-то! Безобразия творятся среди бела дня!» Очевидцы подступили вплотную и полицейский, наконец-то сообразив чем заняться, стал осаживать толпу назад. Тут подоспела «скорая помощь», и Альбер испытал странное чувство при виде этой, уже знакомой картины: на окраине города с грязной мостовой поднимают бесчувственное тело, укладывают на носилки, и карета «скорой помощи», отчаянно сигналя сиреной, уносится прочь. Риве. А вот теперь Буасси. Его избили. Но кто? Пене?

Из закрытого кузова не видно было, куда, в какую больницу их везут. Буасси пришел в себя. Впервые за годы их знакомства он показался Альберу старым. Лелак видел, как взгляд его темно-карих глаз постепенно становится осмысленным. Коренастый, чуть располневший мужчина, давно разменявший пятый десяток. Еще утром ему готовила бутерброды очередная подруга, намеревавшаяся женить его на себе. А теперь, побежденный и избитый Буасси явно силится понять, где он и каким образом здесь очутился.

Для человека молодого не столь унизительна и безнадежна ситуация, если он пострадает в кровавой переделке или от несчастного случая и затем очнется на больничной койке. Молодой организм быстро возьмет свое. Кости срастутся, раны затянутся на удивление быстро, а главное, — у человека есть время позабыть о передряге. Ну а Буасси?

— Где тебя носила нелегкая? — едва шевеля губами, произнес Буасси. Он говорил еле слышным шепотом.

— Заскочил на минутку в бистро. Очень пить хотелось…

Буасси махнул рукой и закрыл глаза.

Машина сделала резкий поворот, и Альберу на его откидном сиденье пришлось упереться руками в потолок. Затем карета «скорой помощи» затормозила, и дверца распахнулась. Они прибыли в больницу «Эспуар». Альбер опасался, что они и на сей раз попадут в «Сен-Мелани», как тогда, с Риве, но, конечно, опасение это было нелепым. В лифт, занятый носилками с пострадавшим, он не поместился и взбежал по лестнице на третий этаж в хирургическое отделение. Дождавшись, когда носилки с Буасси вдвинули под рентгеновский аппарат, он тяжело вздохнул и обратился к первому попавшемуся человеку в белом халате с вопросом: «Где здесь телефон?»

* * *

Луиза была уже на месте, когда примчался Альбер. Она сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз, — за их столиком. Перед ней стоял изящный, высокий бокал с каким-то оранжевым напитком. «Должно быть, какой-нибудь изысканный коктейль», — мелькнула у Альбера мысль. Сколько же он может стоить?..

Альбер опоздал минут на двадцать, не меньше, хотя несся от метро во весь дух и влетел в ресторанчик встрепанный и потный. Отдуваясь на ходу, он протиснулся между столиками и подошел к красавице танцовщице.

— Не сердитесь… задержался на работе…

— Неужели опять случилось нечто ужасное?

Ужасное ли? В конечном счете Буасси благополучно выкарабкался и может выписаться домой хоть завтра. На голову наложили четыре шва, руку перевязали, ребра стянули тугим бандажом. Опухоль на подбитом глазу скоро опадет, а за выбитые при исполнении служебных обязанностей зубы он получит настолько щедрую компенсацию, что сможет поменять машину на более новую.

— Да, — сказал Альбер.

— Не надо, не рассказывайте. И даже не думайте об этом. — Луиза положила свою ладонь поверх его руки и заглянула в глаза. — Постарайтесь расслабиться. Видно, что вам не терпится вскочить и тотчас броситься на охоту за этими вашими преступниками. Сейчас вы — сплошной комок нервов. Пожалуйста, успокойтесь… ради меня. — Она улыбнулась Альберу, и тот медленно улыбнулся в ответ.

Альбер огляделся по сторонам. В ресторане царила тишина, лишь у одного из дальних столиков торчал официант. Обедающие уже разошлись, а время ужина еще не наступило, только на одном-двух столиках горели свечи. Вынырнувший откуда-то другой официант выжидательно воззрился на Альбера.

— Что угодно, мосье?

— То же самое, что пьет дама.

— Слушаюсь, мосье. Оранжад… — Официант вновь растворился в полумраке.

Они сидели, молча глядя друг на друга. Альбер не выдержал первым.

— Как вам понравилась Сакре-Кер?

— Восхитительно! — Глаза Луизы заблестели, видно было, что она говорит искренне.

Альбер мысленно покачал головой. Из всех знаменитых достопримечательностей Парижа базилика Сакре-Кер — сердца Христова — нравилась ему меньше прочих. Собор Парижской богоматери вызывал в нем восторг, на площади Звезды ему мешало разве что оживленное уличное движение, в парке дворца Тюильри он, в бытность свою молоденьким парнишкой, прогуливался с девушками, а Эйфелева башня с годами все более завоевывала его расположение. Но базилика Сакре-Кер всегда была ему не по душе. Она считалась чуть ли не символом того Парижа, в котором Альбер не усматривал ни красоты, ни романтики, зато находил в избытке шум, грязь и зловонные запахи.

Сама базилика являла собою не лишенное интереса сооружение. Если смотреть на нее издали и снизу, она производила величественное впечатление. Вблизи же это было чрезмерно большое и чрезмерно изукрашенное здание посредственной архитектуры. Но еще хуже были окрестности базилики — прославленный Монмартр. В других городах подобные места чужестранцы обходят далеко стороной, а полиция несет патрульную службу на оперативных машинах. В Париже этот район является неотъемлемым атрибутом лжеромантики, воспетым в шансонах, запечатленным в кинофильмах и на живописных полотнах. Здесь царил такой гам, что невозможно было услышать даже собственный голос, здесь вас толкали, кричали в самое ухо, норовили обчистить карманы, торговцы всех мастей старались навязать вам свой товар, ну а разных там арабов, турок и африканцев было больше, чем самих французов. Здесь чувствуешь себя скорее на восточном базаре, нежели в сердце французской столицы.

— Это и есть подлинная жизнь! — восторженно продолжала Луиза. — Не сравнить с благоговейной тишиной, какая окружает стены иных храмов. Знаете, что сказал гид? Этот храм напоминает живописное полотно, которое предстает во всей своей красе, если отойти на несколько метров. Сакре-Кер тоже становится прекраснее, по мере того как от нее удаляешься. Вы знали об этом?

— Да. Более того, Сакре-Кер особенно красива, если отойти от нее так далеко, чтобы ее совсем не было видно.

— Правда? — Луиза задумалась, силясь понять смысл его слов.

— Э-э… Я просто пошутил.

— Ах вот как! — Лицо ее просияло. Оба вздохнули с облегчением, когда наконец вернулся официант. Дождавшись, пока он поставил перед Альбером бокал и тактично удалился.

Луиза с лукавой улыбкой no-интересовалась:

— Значит, вам понравилось представление? — В джинсах и толстом, вязаном свитере с высоким воротом она казалась юной и неискушенной девушкой, ничем не напоминая знойную хищницу, какою была на сцене.

— Да. Но вы мне нравитесь больше такой, как сейчас.

— Одетой, что ли? Разве у меня настолько уродливая фигура?

— Нет, но… — Махнув рукой, он отхлебнул из бокала. Сегодня у него и с юмором не в порядке. — Лучше объясните, что изображали мужчины.

— Вы имеете в виду капоейру? Так и знала, что это вас заинтересует. В конечном счете для зрелищной программы и не требуется иного: лишь красивые женщины и сцены драк. Тогда успех у мужской части публики обеспечен.

— Но ведь этот танец не назовешь дракой…

— Вы так считаете? А между тем капоейра — это именно драка, замаскированная под танец. Изобретение рабов на плантациях. Драться им было запрещено, чтобы не причинять ущерба собственности хозяина. А драться хотелось…

— Еще бы. Одна из важнейших демократических свобод. Следовало бы внести ее в конституцию.

— Насмешки здесь неуместны! Думаете, среди рабов не было разногласий? И тогда они изобрели капоейру. Издали вроде бы танец, а по сути борьба.

— Мне трудно судить. Когда ваш приятель напал на меня, у него это ловко получилось. Но ведь на сцене исполнители находились на расстоянии друг от друга.

— Да, потому что это уже капоейра-танец. Здесь даже не обязательна логическая согласованность в пластике обоих бойцов. Их задача лишь приноравливаться к ритму. Рабы долго оттачивали свою технику. Вздумай они попросту наносить друг другу удары ногами, это не укрылось бы от надсмотрщиков. Зато под музыку можно было творить что угодно.

— Недурная идея, — пробормотал Альбер. — По мнению одного моего друга, самое основное в единоборстве это правильный ритм.

Луиза оставила его реплику без внимания.

— Даже костюмы, в каких они выступали, воссоздают одежду рабов: босые и полуголые, в одних белых штанах, — как в былые времена невольники трудились на плантациях.

— Вы рассказывали, как во времена вашего детства один из парней избил полицейского. Это была капоейра?

— Да.

Альбер недоверчиво покачал головой.

— Мне по-прежнему не ясно. Конечно же, нет сомнения, танцоры ансамбля — тренированные парни, однако я убежден, что драться они учились на улице, а не в школе танцев. Встречались мне такие крепкие ребята и у нас, но тех разве что хватило бы на рок.

— Существуют и школы капоейры, где при закрытых дверях обучают борьбе. Там можно тренироваться с партнером, участвовать в показательных состязаниях.

— Вы-то сами смыслите в этом деле?

— Я? — Луиза рассмеялась. — Ну как же вы не поймете, капоейра — это мужское занятие. Удел женщин — самба. Женщина должна быть красивой, эротически привлекательной.

— Жаль, — задумчиво протянул Альбер. — А то могли бы обучить меня основным приемам. Скажите, а нет ли учебного пособия по капоейре?

* * *

Альбер вернулся на службу в начале седьмого. Из больницы он позвонил Шарлю, который через двадцать минут примчался туда, стремительно пронесся по больничному коридору, заперся для десятиминутных переговоров с врачом, приложился к ручке медицинской сестры, отыскал какого-то давнего знакомого, в результате чего персонал был готов хоть несколько недель держать Буасси в отдельной палате для привилегированных пациентов. Правда, сам Буасси рвался домой…

После этого Бришо полетел обратно, в управление полиции, чтобы держать фронт, пока Корентэн просиживает штаны на каком-то очередном совещании. «Шеф объявится после обеда! — походя бросил он Альберу. — Приходи, он наверняка захочет с тобой поговорить».

Шаги его гулко отзывались на лестнице. С чего бы этот дом в шесть часов всегда уже пуст, как вымерший? Правда, здесь не бывает такой безумной суеты, как в дежурной части полицейского участка, но все же эта тишина казалась необычной. Словно в офисе коммерческого предприятия, где служащие расходятся по домам в половине пятого и лишь уборщица бродит из комнаты в комнату. Возможно, шеф уже отбыл домой.

У Альбера вспотели ладони, а мысли невольно стали облекаться в слова оправдания. Должно быть, есть что-то в самих этих стенах, насквозь пропитанных подозрительностью, страхом, ложью. Вот ведь и на меня воздействует эта атмосфера, — подумал Альбер. Начинаешь чувствовать себя преступником. Отчего бы прямо не объявить Корентэну, что, пока он ждал меня здесь, я проводил время с Луизой Кампос? Правильно, так ему и скажу.

Альбер свернул направо, к кабинету Корентэна, и облегченно вздохнул при виде узкой полоски света под дверью. Поправив рубашку, по обыкновению выбившуюся из-за пояса, он пятерней пригладил волосы, постучал в дверь и вошел.

Корентэн сидел за письменным столом и читал. При появлении Альбера он отложил бумаги в сторону и потянулся за коробкой с табаком. Чтобы не дымить постоянно, раскуривание трубки шеф связывал с каким-нибудь условием. Закурю, как только покончу с почтой. Или когда зазвонит телефон. Или когда вернется Альбер.

— Где ты пропадал? — поинтересовался Корентэн.

— Э-э… Я был с Луизой Кампос… Это бразильская танцовщица, которая ушла с приема вместе с Дюамелем. Я подумал, что до вашего прихода успею еще раз допросить ее.

— Я здесь уже не один час. Ну и как, удалось узнать что-нибудь стоящее?

— Нет. Твердит все то же самое, что и раньше. Дюамель отвез ее в гостиницу, и они расстались.

— Тогда какого черта ты валандаешься с ней? Или думаешь, она что-то скрывает?

— Н-ну… — В таких случаях Альбера подмывало врезать шефу. — Не думаю. Хотя с женщинами лучше держать ухо востро. Не исключено, что Дюамель завез ее к себе домой, а оттуда уже она добралась до гостиницы на такси. И теперь ей совестно признаться. Я задал ей вопрос, не говорил ли Дюамель о своей работе. У меня была мысль, вдруг да он вздумал похвастаться, разыграть из себя великого репортера, чтобы произвести на дамочку впечатление.

— И что же?

— Она совершенно не помнит, о чем шел разговор.

— Ладно. — Выпустив пары, Корентэн теперь уже более спокойно всматривался в голубоватые клубы дыма, разделяющие собеседников. Из кармана своего серого фланелевого пиджака он достал маленькую, черную коробочку, рассеянно постучал по ней пальцем и снова сунул в карман. — Ну, а что там приключилось с Буасси?

— Видите ли… мы решили слегка прощупать почву вокруг завода «Фармацит». Отправились туда, и…

Корентэн поднял руки, и Альбер замолчал. У шефа были на редкость волосатые руки с тщательно ухоженными ногтями. Он любил во время совещаний призывать к тишине эффектным жестом дирижера.

— Ты решил, что следовало бы прощупать там почву, но на заводе тебя уже знали в лицо. Ты задурил голову Буасси, и вы отправились с ним на пару. Вот с этого места продолжай дальше.

Альбер молчал, пытаясь собраться с мыслями. До сих пор он стоял у стола, нервно переминаясь с ноги на ногу и судорожно подыскивая оправдание. Теперь речь зашла об убийствах, а это уже разговор профессиональный. Он уселся на свое привычное место, откинулся на стуле, зацепившись мысками ботинок за перекладину начальничьего стола.

— По-моему, Дюамель собирался писать о заводе «Фармацит». Там проводились опыты на людях. Разрабатывался новый вид допинга, который невозможно выявить с помощью современных методов. Вообще-то не запрещается привлекать к эксперименту людей, если те представляют себе степень риска и сознательно идут на него. Кажется, даже есть такое законоположение, что если степень риска выше определенной нормы, то объект эксперимента не имеет права соглашаться… Это надо будет выяснить у юриста. — Альбер взглянул на Корентэна, выжидая, не хочет ли тот что-либо спросить или добавить, однако шеф молчал с каменным выражением лица. — Но на заводе используют полуграмотных, опустившихся людей, которые готовы подписать даже собственный смертный приговор. Факт, что в результате опытов скончался некий человек по фамилии Параж и бывший гонщик Риве. Но я убежден, что, если покопаться, выявятся и другие жертвы. Известно, что Дюамель поддерживал контакт с Риве, думаю, покупал у него информацию. У Риве был дружок по кличке Пепе — этакий крутой парень. Он взимал с несчастных подопытных дань, а тех, кто отказывался платить, безжалостно избивали. Возможно Дюамель собирался писать о рэкете, а Пепе это пришлось не по нраву, и он замордовал Дюамеля насмерть. Он мог сделать это по собственному почину, опасаясь за свой хорошо налаженный бизнес, или по указке администрации завода.

Альбер умолк. Корентэн снова извлек из кармана коробочку и постучал по ней кончиком указательного пальца. Это был футляр, в котором хранят ювелирные изделия.

— У тебя все?

— В основном да.

— Послушай, Лелак… — Быстрым движением Корентэн спрятал в карман коробочку и вперил взгляд в Альбера. — До сих пор у нас с тобой об этом речи не заходило. Попросту не было такой необходимости. Я смотрел сквозь пальцы на твою несобранность и лень. Прощал опоздания, когда ты по утрам просыпал на работу. Прощал привычку спихивать на других любую работу, какая гроша ломаного не стоит. — Он говорил негромко, спокойно, с интонациями профессионального диктора. — Я позволял тебе действовать, руководствуясь твоей весьма уязвимой логикой и ничем не подкрепленными аргументами, поскольку именно тогда ты добивался успешных результатов. Не знаю, как тебе удавалось, да это меня и не интересует. В течение нескольких дней обнаруживаешь преступника, а это главное. Если бы и остальные мои подчиненные были такими же, как ты, я бы попросту спятил. Одного тебя я, пожалуй, выдержу.

Альбер с интересом вслушивался в откровения шефа. Разумеется, он и сам знал, что между ними существует как бы молчаливое соглашение, но поскольку оно никогда не обсуждалось, то и рамки его не были определены. Альбер всегда боялся, как бы не перегнуть палку. Судя по всему, на сей раз его опасения оправдались. Знать бы только, где он допустил промах.

— Для меня непривычно видеть, как ты упорно цепляешься за одну версию. Странно слышать, когда ты рассуждаешь столь последовательно и логично. — Шеф махнул рукой. — Ну да не в том беда. Скажи, ты хотя бы заглянул в досье, которое я положил тебе на стол?

— Шеф, день-другой, и я завершу это дело…

— Я спрашиваю: открывал ты это досье?

— Да.

— И тебе ничего не бросилось в глаза? — Альбер молчал, и Корентэн неожиданно взорвался. — Ты не обратил внимания, что погибший — некий Жюль Пеперелли, он же Пепе, безработный, по словам консьержа, подряжался на временную работу при заводе «Фармацит»?! Если уж я кладу бумаги тебе на стол, то мог хотя бы удосужиться сунуть туда нос!

За все двенадцать лет совместной работы Альбер ни разу не видел, чтобы шеф выходил из себя. Самому Корентэну, видно, тоже непривычен был такой срыв. Он сердито выколотил трубку и снова набил ее табаком.

— Ты хотя бы знаешь, как зовут того типа, что избил Буасси?

— Нет. Но я знаю, как он выглядит.

— И что ты собираешься делать?

— Хм… как бы это сказать… Теперь, когда выяснились новые обстоятельства с Пепе… Я еще не успел обдумать.

— Ну так иди и думай! — Корентэн поднялся из-за стола — высокий, худощавый, элегантно одетый — и невольным жестом потрогал карман, где лежала коробочка. Встал и Альбер и направился к двери.

— Шеф, если я изобрету что-нибудь стоящее, можно Вам позвонить?

— Нет! — Корентэн встретился с его искренне озабоченным взглядом и махнул рукой. — Господи, ну за что мне с тобой такое наказание!

Альбер прошел к себе. В комнате было темно, однако свет он зажигать не стал. Обойдя вешалку, он свернул налево и сделал четыре шага. Вот и его стол. Он опустился на стул и замер, уставясь в темноту. В первую очередь… ага, ясно! Первым делом надо позвонить Марте и предупредить, чтобы не ждала. Второе: завтра же купить Марте какой-нибудь хороший подарок. Может, книгу о японских бумажных журавликах. У Марты ловкие пальцы, она научится складывать разные фигурки. Третье… Он встал и подошел к окну. Прижавшись лбом к холодному стеклу, попытался сосредоточиться. Третье… Третье…

Кто-то околачивался в неосвещенном дворе. Альбер видел лишь темный силуэт и временами вспыхивающую красноватую точку — огонек сигареты.

Надо дочитать это треклятое досье. Затем спуститься в каталажку и спросить Делькура, не знает ли он того типа, что напал на Буасси. Хорошо, если бы удалось заполучить адрес, тогда бы взяли негодяя тепленьким сегодня же ночью.

Темноту прорезали два конуса света от фар, затем плавно с достоинством подкатил «СХ» Корентэна. Автомобиль двигался почти бесшумно, лишь сизоватая струйка газа из выхлопной трубы показывала, что мотор работает. Машина была чудо как хороша. Корентэн приобрел ее год назад и пылинке не давал сесть на дорогую игрушку. Горе тому инспектору, кто посмел бы на автостоянке ненароком поцарапать или помять машину. Корентэна. Это право шеф оставлял за собой.

Машина свернула влево и подкатила к стене. Распахнулась дверца, и от стены отделилась стройная женская фигурка. Мелькнули белокурые волосы, затем пассажирка села в машину и захлопнула дверцу, внутреннее освещение погасло. «Вот это да!..» — сказал Альбер и отодвинулся от окна.

Включив свет, он подсел к телефонному аппарату. Первым делом нужно позвонить Марте. Едва жена сняла трубку и откликнулась, он сразу почувствовал неладное. Марта не сказала ничего плохого, но чуткое ухо мужа на тринадцатом году совместной жизни и без слов способно уловить недовольство.

— Что у тебя стряслось?

— Что стряслось? — Марта расхохоталась, как опереточная примадонна, когда бонвиван спрашивает, страдала ли она оттого, что он ее покинул.

— Я же слышу…

— Значит, плохо слышишь. Зачем ты звонишь?

Альбер схватил досье по делу Пепе, словно желая продемонстрировать Марте по телефону, насколько он занят.

— Я хочу предупредить, что сегодня приду домой попозже.

— Когда хочешь, тогда и приходи! — Марта говорила по-французски с едва уловимым, скорее приятным, нежели раздражающим акцентом. За исключением тех случаев, когда нервничала. Тогда фразы у нее выходили резкие, рубленые, а французские слова «выстреливались» с английским ударением.

— Что ты сказала? Не понял.

— Хоть совсем не приходи!

— Да в чем дело? Какая муха тебя укусила? Я задерживаюсь по работе. Неужели не ясно?

— Ясно. Работай в свое удовольствие, а обо мне не беспокойся. Главное, чтобы тебе было хорошо! — Марта дала отбой, и Альбер изумленно уставился на безмолвный аппарат.

— Черт побери! — Он снова начал набирать номер и сбился. Набрал еще раз, заставив себя делать это медленно и сосредоточенно.

— Алло!

— Что тебе еще?

Альбер решил, что пора переходить в контрнаступление.

— Ты слишком много себе позволяешь. Взять и по среди разговора ни с того ни с сего хлопнуть трубку. Могла бы обращаться повежливей!

— Вежливого обращения спрашивай со своей бразильской шлюхи! — Она снова бросила трубку. Альбер живо представил себе, как Марта стоит у телефона, с ненавистью глядя на ни в чем неповинный аппарат. Зато теперь по крайней мере шило вылезло из мешка.

Луиза… Но откуда Марте известно? Он снова набрал номер, поскольку хорошо знал Марту. Не позвони он ей сейчас, она никогда в жизни не простит ему. А надо бы ее проучить. Укротить ее ревность. Показать, кто в доме хозяин. Это далось бы ему без труда. Стоило лишь открыть папку и углубиться в материалы. Номер был занят, и Альбер стал набирать снова. И зачем только он делает эту глупость? Можно бы принести сюда бутербродов, поужинать и спокойно поработать. К одиннадцати он бы управился и успел бы к концу представления, чтобы встретить Луизу у театра. Утром зашел бы домой принять душ и переодеться и объявил бы Марте, что отказывается с ней разговаривать, пока она не попросит прощения.

Номер по-прежнему был занят. Марта наверняка сняла трубку. Теперь у него действительно не остается другого выхода. На день-два в доме установится военное положение, но браку он не даст распасться. Таково было его твердое убеждение. Нынешнее испытание, пожалуй, послано им самой судьбой. Альбер встал и с размаху ударил кулаком по стенке канцелярского шкафа. Упрямая, настырная, поделом ей! Теперь она, конечно, ждет, что Альбер, как шелковый, примчится домой. Как же, держи карман шире!

Он явственно представил, что сейчас происходит дома. На Марте старый заношенный спортивный костюм, который вообще-то не идет ей, но почему-то страшно умиляет Альбера. По всей вероятности, она пристроилась в кресле с книгой в руках, сидит и плачет. Так ей и надо. Если бы она не прервала связь, могли бы сейчас все обговорить по телефону.

На сей раз он трахнул кулаком по стене и не рассчитал удара. Скрипнув зубами, он потряс рукой и снова подошел к телефону. Если по-прежнему занято… Номер был занят, и Альбер еще с полминуты постоял у стола, а затем потянулся за курткой. Черт все побери! Рано или поздно придется ее проучить. Воображает, будто ей сойдет с рук: требовать человека домой, когда у того работы выше головы! Ну ладно, он поедет домой и всыплет ей хорошенько. Будет знать, как сидеть в кресле и плакать.

Глава девятая

Бог весть отчего Альбер проснулся ровно в девять. Не хлопал дверью сосед, не гудел пылесос в квартире напротив, не включал магнитофон жилец снизу. Просто он вдруг открыл глаза, увидел, что еще темно, и удовлетворенно повернулся на другой бок. Тут он почувствовал, что находится в спальне один, Альбер снова приоткрыл глаза: та постель, где спала Марта, была пуста, из кухни и из ванной не доносилось ни звука. Неужели она уже ушла на работу? Но тогда, значит… Тут он взглянул на часы, а в следующий момент уже был на ногах. Затем не спеша улегся снова.

Ни к чему сейчас пороть горячку. Иначе он убежит на службу голодный, кое-как умытый, дерганый и все равно опоздает. День начнется перебранкой с Корентэном, потом все пойдет кувырком, и тогда не исключено, что какой-нибудь мерзавец пырнет его ножом в живот.

Нет, все надо делать спокойно и размеренно, как учил его Жак на занятиях по самообороне. Никакой суеты. Выбирая решение, рассчитывай время.

Он лег на спину, затылком в ладони. За окном шел проливной дождь. Коллеги уже провели оперативное совещание и, если не подвернулись какие-нибудь срочные дела, отправились пить кофе. Должно быть, промокли до нитки, пока бежали сотню метров до кафе. Разговор наверняка крутится вокруг Буасси. Им не терпится арестовать его обидчика, а шеф, наверное, сказал, давайте, мол, дождемся Лелака. У него снова напряглись мышцы, чтобы вскочить и бежать, но он не двинулся с места. Смотрел на дождь за окном и чувствовал, как расслабляется каждая клеточка тела.

Конечно же, ему не удалось прочесть это проклятое досье. До рассвета длилась перебранка с женой. В прошлый раз он отделался легко. Тогда Марта еще хотела верить ему, теперь — нет. Она настолько вжилась в роль обманутой супруги, что оставалась глуха к каким бы то ни было доводам. Впрочем, прошлый раз Альберу было легче подыскать объяснение. Теперь понапрасну он ссылался на интересы следствия, на распоряжение Корентэна. Марта знала, что они с Луизой беседовали, взявшись за руки. Что он не делал никаких записей в блокноте и все полтора часа улыбался идиотской улыбкой. Наконец устало и отчужденно они повернулись друг к другу спиной и уснули.

Прочесть сейчас служебные материалы? Но раньше полудня ему не управиться. Что-то надо предпринять, иначе ему достанется от шефа по первое число. Интересно, кто настучал на него Марте? Он не раз задавал жене этот вопрос, но та лишь язвительно улыбалась в ответ. Жаждешь дознаться? Еще бы не жаждать! Уж он бы намял бока мерзавцу, раз и навсегда заставил бы запомнить, что порядочный человек не вмешивается в чужие личные дела. С какой стати этот неизвестный «доброжелатель» чувствует себя задетым оттого, что раз в кои-то веки пофлиртовать с шикарной красоткой вздумал он, Альбер, а не этот задавала Бришо? Быть может, Марта наняла частного детектива? Да нет, какое там!

А вот он услугами частного сыска воспользуется. Альбер взялся за телефон. Набрал свой служебный номер в надежде, что трубку снимет Бришо. Надежда эта не оправдалась, и Альбер нехотя поднялся с постели. Распахнул окно, подставив лицо холодным каплям дождя. Постояв какое-то время у окна, он приступил к гимнастике. Если хочешь, чтобы день удачно завершился, его и начать следует, как положено. Приседания, отжимания на полу, мостики, стойки на голове. Дыхательные упражнения, если под окном в это время не простаивают автомобили с мотором на холостом ходу. Комбинации ударов перед зеркалом, развороты с резиновой лентой у шведской стенки — и все это проделывается без передышки, с убыстрением темпа, чтобы под конец пот с тебя лил в три ручья и ты натужно пыхтел, как паровая машина. К тому времени сон снимет как рукой.

Теперь можно заняться приготовлением завтрака, а когда управишься, пот успеет просохнуть, пульс восстановится, и лицо перестанет напоминать боевую раскраску индейца. Пока настаивается чай, можно, беззаботно насвистывая, принять душ. Едва он успел отрегулировать обогреватель воды на нужную температуру, как раздался телефонный звонок. Ну он еще не настолько спятил, чтобы снимать трубку. Если Корентэн застукает его в эту пору дома, на карьере ставь крест.

Альбер принял душ, позавтракал, затем снова позвонил на службу. На сей раз трубку снял Бришо. Оставалось надеяться, что поблизости не сшивается Корентэн.

— Это я.

— Куда ты, к чертям, провалился, мы уж было…

— Затихни. Не хочу, чтобы шеф знал.

— Ага, понял… Где ты сейчас находишься?

— Дома, но уже готов на выход. Намереваюсь арестовать того типа, который обработал Буасси.

— Как? В одиночку?

— В одиночку.

Бришо неодобрительно хмыкнул. Разумеется, этого типа следует арестовать. Но не Альберу, и не в одиночку. Потребуется по меньшей мере пять человек, чтобы действовать наверняка. Давно прошли блаженные времена, когда пойманный с поличным преступник покорно подчинялся полицейским. Теперь бандиты с такой естественностью хватаются за оружие, что люди не только перестали возмущаться, но даже не удивляются, читая в воскресном выпуске газет о перестрелках. К тому же обидчик Буасси не один, разумнее всего было бы выехать на задержание двумя оперативными машинами.

Но Альбер решил строить из себя героя. Именно он, человек, которому на шестнадцатом году полицейской службы становится дурно при виде крови. Который после каждой рискованной операции подолгу не может оправиться от потрясения, высчитывая, на сколько секунд или сантиметров разминулся он со смертью. Пожалуй, у Альбера слишком буйная фантазия.

— Добром твоя затея не кончится. Послушай, старина, давай встретимся прямо на месте. Я привезу подмогу и…

— Нет!

Альбер прекрасно представлял себе, как выглядела бы ситуация, положись он на Шарля. Завод был бы оцеплен со всех сторон, десяток полицейских ворвались бы в комнату ожидания, тычками выстроили бы всех присутствующих вдоль стены, обыскали бы их, затем половину шайки потащили бы в полицию. Нет, так дело не пойдет. У него есть все основания осуществить захват в одиночку. Отчасти потому, что это он своей дурацкой идеей втравил Буасси в историю и теперь для него вопрос чести самому исправить промах. Далее, гораздо существеннее следующее соображение: массированный полицейский налет без нужды вспугнул бы убийц Риве, Паража, а возможно, и Дюамеля. Но главная причина крылась в ином. Тогда Альбер, пожалуй, сумеет оправдаться перед Корентэном, почему он не явился с утра на службу, чтобы высказать свое мнение по поводу убийства Пепе.

— Нет! — повторил Альбер. — Подмога мне не нужна.

— Тогда чего ты мне звонишь? — поинтересовался Бришо несколько обиженным тоном.

— Я по уши увяз. У меня было очередное свидание с Луизой, и какой-то мерзавец опять накапал Марте.

— Заметано. Барышню я беру на себя.

— Нет. Ты должен позвонить Марте и объяснить, что дамочка — всего лишь подозреваемая, а поскольку ума и хитрости ей не занимать, то и разбираться с ней поручено лучшему из лучших детективов. — Услышав, как Шарль цыкнул зубом, он не дал ему вставить нелицеприятное замечание. — Но есть и еще одно дельце. Надо выяснить, кто этот негодяй, поставляющий Марте подобную информацию.

— И что же?

— Для тебя это пара пустяков. Вот и займись на досуге.

— Ладно, — со вздохом сдался Бришо. — Но если помощь все же понадобится, знай, что я на месте. Жду от тебя вестей до полудня, а потом выезжаю на завод с двумя оперативными машинами.

На том приятели распрощались, и Альбер приступил к сборам. По примеру американцев, им тоже выдали боевую экипировку: комбинезоны, обеспечивающие свободу движений, куртки с эмблемой «Полиция», чтобы стражи порядка в суматохе не перестреляли друг друга. Но Альбер не воспользовался этим обмундированием, дабы не привлекать излишнего внимания. Он натянул старые с пузырями на коленях вельветовые брюки, не стеснявшие движений, спортивные башмаки на толстой подошве, а поверх свитера надел поношенную куртку, подбитую сукном, — незаменимую одежку во время их с Жаком тренировок. Суконную подкладку по его настоянию пришила Марта после того, как в одном из пособий Альбер вычитал, будто бы это предохраняет от несильных ударов ножом. Должно быть, автор пособия имел в виду какой-то особый вид сукна, поскольку от этой подкладки толку было мало.

Стоя перед зеркалом, Альбер несколько раз повторил отработанное движение, выхватывая пистолет, затем удовлетворенно хмыкнул и вышел из дому. Марта отправилась на службу, не воспользовавшись машиной. Видимо, подчиняясь какой-то изощренной женской логике, она даже этим стремилась подчеркнуть свое недовольство мужем, однако Альбер в данном случае был благодарен жене за это. Выкатив машину из гаража, он, прежде чем захлопнуть ворота, набил карман мелкими гайками. Идею он позаимствовал из английского пособия по практической самообороне, автор которого утверждал, будто бы пригоршня гаек, брошенная в лицо противнику, вызывает тот же эффект, что и горсть песка, зато удобна в переноске и не пачкает карманы.

Альбер поехал внешней кольцевой дорогой: для того чтобы в эту пору дня в темпе пересечь центр, требовалось умение Буасси. Так что уж лучше сделать крюк, но добраться до нужного места за полчаса. Жаль, что Марта конфисковала у него пособие по мастерскому вождению автомобилей, как бишь оно называлось… Однако стоило ему разок слегка «приложить» машину, и Марта тотчас припрятала книгу и отобрала у него «рено». За последние полгода Альберу почти не доводилось сидеть за рулем, и теперь он с неуверенностью начинающего водителя полз вдоль обочины.

Зато у него есть время подумать. Его не слишком интересовало, кто убил Пеперелли. Поднявший меч от меча и погибнет. Эти любители побаловаться ножом в большинстве своем именно так и кончают. Наткнутся на другого такого же, который окажется проворнее. Или хитрее, коварнее. Подловили парня, как сам он не раз подлавливал других, — и точка. Не стоит о нем жалеть. Вопрос лишь в том, за что его убили. Кто-то из клиентов решил поквитаться с вымогателем или же убийство Пепе каким-то образом связано с делом Дюамеля? А может Пепе убил Дюамеля, и теперь его самого пришили, чтобы спрятать концы в воду?

Альбер терпеть не мог подобные безличные формулировки. Кто именно стоит за этими убийствами? Уголовный мир? Преступные корпорации? В таком случае дело ему не по плечу. С организованными уголовными шайками пусть сражается префект полиции. Он Альбер Лелак, должен ловить преступников-одиночек, посягнувших на жизнь другого человека. Если Пепе убили, это значит, что кто-то набросил ему на шею веревку. Но почему?

Подрулив к автостоянке у заводской проходной, Альбер тщательно запер дверцы машины. Сунул руки в карманы и не спеша двинулся ко входу. Он не испытывал страха. Ведь он пришел не драться с громилой, а арестовать его, как он проделывал это в течение пятнадцати лет. С привычной уверенностью, с какой пастух гонит стадо. Небрежный кивок охраннику — я, мол, приятель Пепе. За перегородкой сидел молодой мужчина, не тот, что пропустил его в прошлый раз. Он смерил Альбера подозрительным взглядом, однако ничего не сказал.

Альбер все той же неспешной, фланирующей походкой пересек двор. Сгреб в кулак гайки в кармане и отворил зеленую дверь. Вышибала сидел напротив входа. Погруженный в чтение комикса, он даже головы не поднял, когда открылась дверь. С места поднялись двое других типов — медленно, неохотно. Похоже, человек способен облениться не только на государственной службе.

— Кого тебе надо, приятель?

— Пепе.

— Его здесь нет.

— А где он?

— Откуда мне знать.

— Он велел, приходи, мол, там встретимся.

— Теперь убедился, что его здесь нет?

— Ага. — Альбер прислонился к стене.

— Так я обожду его. — Он с деланным простодушием уставился на добровольных стражей. «Похоже, я опять свалял дурака, — подумал он. — Надо было сразу под каким-нибудь предлогом выманить квадратноголового и взять».

— Давай вали отсюда. — Еще двое поднялись со скамьи, и Горилла отложил журнальчик в сторону.

«Сейчас бы самое время ткнуть им в нос полицейским удостоверением», — подумал Альбер, не двигаясь с места. Чутье подсказывало, что чем дольше он сохранит свое инкогнито, тем лучше. Ему доставляло огромное наслаждение видеть, что эта бывалая публика не распознала в нем фараона. Буасси для этого понадобился маскарад.

— Пепе такой расклад вряд ли понравится…

Противник не клюнул на удочку: здесь уже всем известно, что Пепе выбыл из игры. Альбер, притворился испуганным и пятясь, поспешно распахнул дверь.

— Бросьте, ребята, не стоит заводиться с полоборота. Считайте, что меня уже нету. — Переступив через порог, он мгновение помедлил, прежде чем захлопнуть дверь. На него уставились с любопытством. Альбер собрался с духом, ведь в конце концов ради сведения счетов он и пришел и чем скорее отделается, тем лучше. — Эй, ты! Твоя личность мне вроде знакома.

— Да-а? — Горилла, снова уткнувшийся было в комикс, решительно отложил его в сторону.

— Ага. Такую отвратную рожу раз увидишь — вовек не забудешь.

Альбер хлопнул дверью и направился к проходной. Вскоре позади послышались торопливые шаги. Пока что все повторяется, как с Буасси. Альбер пошел быстрее, чтобы сохранить дистанцию между собой и преследователем и не позволить ему нанести удар сзади. Вот и проходная.

Очутившись за воротами, Альбер в тот же миг сунул руку за пазуху. Мгновенно развернувшись, он тысячи раз отработанным движением выхватил пистолет. Горилла находился, должно быть, в метре от него, он как раз рванулся, чтобы настичь Альбера.

Бандит и не подумал остановиться. Пожалуй, до него не дошло, что он на мушке. А может, ему показалось, что на таком коротком расстоянии он успеет подмять противника. Не исключено, что он решил, будто Альбер не осмелится нажать на спуск. Подобные типы подчас неплохо разбираются в психологии. Факт, что Альбер действительно не выстрелил.

Он не успел даже уклониться в сторону, хотя они с Жаком уже не первый год отрабатывали соответствующий прием. Перед ним вдруг мелькнул кулак — в опасной близости от лица, на него устремилась мощная туша с другим кулаком наготове, и внезапно, на какую-то долю секунды, с неожиданной резкостью обозначилась физиономия противника. И тут Альбер ударил — совсем не по правилам. Но сейчас он целиком подчинился инстинкту, рефлексам, какие выработались в нем за годы совместных тренировок с Жаком.

Инстинктивно повернул голову, уклоняясь от встречного удара. Непроизвольно двинул рукой, как только подставилась цель. Удар он нанес правой рукой, в которой был зажат пистолет. Поначалу, выхватив браунинг, он прижал его к бедру. В тот момент, когда он уклонялся от натиска Гориллы, Альбер отвел руку назад и теперь ударил, вкладывая в удар всю тяжесть своего тела. Семьдесят пять килограммов литых мышц, пружинистый толчок отставленной назад ноги, разворот бедра, усиливший удар… и все это помимо воли, без участия мысли. Какое там — думать! Он не успел даже выпустить оружие, чтобы ударить кулаком.

Таким образом, дуло пистолета с размаху ткнулось Горилле под подбородок. Хорошо еще, что Альбер не успел спустить предохранитель. У него был план припугнуть бандита оружием и, пока внимание противника будет отвлечено, сбить его с ног ударом по коленной чашечке. «Если понадобится, — думал он, — потом можно будет вмиг передвинуть предохранитель и стрелять». К счастью, он недооценил Гориллу и переоценил самого себя. Выстрели сейчас пистолет, и от квадратной башки бандита осталось бы кровавое месиво.

Ствол оружия, сбоку ударив в челюсть, соскользнул вниз и врезался в горло. Горилла не дрогнул, не пошатнулся, прежде чем упасть. Едва Альбер отдернул руку, чтобы нанести второй удар, противник рухнул наземь как подкошенный. Лелак оглянулся по сторонам. Сцена разыгралась слишком быстро, чтобы собрать зрителей. Ухватив противника сзади под мышки, Альбер поволок к машине бесчувственное тело. Отворил заднюю дверцу и попытался поднять его. Это получается легко лишь в кинофильмах, где актер, играющий убитого или потерявшего сознание человека, незаметно помогает своему партнеру. Действия Альбера лучше смотрелись бы в комедии на детективную тему…

Пот лил с него градом. Кто бы мог подумать, что на заднем сиденье так тесно! Что поднять сто килограммов — такой неимоверный труд! Наконец Альберу каким-то образом удалось справиться со своей задачей. Захлопнув дверцу, он промокнул платком пот со лба. Нервное напряжение дало себя знать: голова раскалывалась от боли. Альбер сел за руль и с ходу рванул на предельной скорости. Надо добраться до набережной Орфевр, прежде чем он сам потеряет сознание или Горилла придет в себя.

Горилла так и не пришел в себя. Карета «скорой помощи» увезла его из управления полиции. По словам доктора, от такого удара вполне можно было окочуриться. Угоди Альбер чуть ниже, и…

Корентэна не было на месте, Бришо не проронил ни слова, лишь молча пожал плечами. Альбер уселся за стол и принялся бездумно вертеть карандаш. Рядом стучала пишущая машинка, звонил телефон, люди входили и выходили из кабинета, из соседнего помещения доносились громкие крики и стук кулаком по столу. Лелак, не сводя глаз с кончика карандаша, отбивал на столе какой-то ритм. Вполне типичная для него ситуация. Раз в жизни решил проучить преступника, а тот едва не перекинулся от одного-единственного удара. Ну, а если бы и вправду умер? Альбер знал, что ему не поможет расхожая истина: мол, собаке собачья смерть. Да и самооборона в его глазах не оправдание. От одной мысли о реальности посягательства на чужую жизнь к горлу подкатывал противный комок. Альбер явственно ощутил вновь, как его рука с пистолетом с силой вдавилась в горло живого человека, и подошел к окну глотнуть воздуха.

Коллеги бросали на него любопытствующие взгляды, и это раздражало его.

Он снова уселся за стол и раскрыл папку с делом Пеперелли. Просмотрел обширный фотоматериал, из описания узнал, в каком положении свисало тело с крюка, как выглядели пятна и странгуляционные борозды на шее, каким узлом была затянута петля.

Отыскал ту часть протокола, где излагались физические данные жертвы. От роду сорок два года. Хм… Альбер почему-то считал его моложе. Рост — сто восемьдесят шесть, вес — восемьдесят килограммов. Под обманчивой внешней щуплостью скрывается недюжинная сила.

Подобные типы знакомы были Альберу, с такими нелегко сладить. Пробежав строки с подробным перечислением татуировок Пепе на руках, груди и на бедрах, он перешел к описанию места происшествия. Ну и жилье — кошмар какой-то! Ведь Пепе, должно быть, зашибал немалую деньгу. Мог бы снять себе приличную квартиру, позаботиться об обстановке или на худший случай об уборке. Но Пепе подобные мелочи не волновали. Домой он приходил только спать, ну и разве что переодеться. По утрам просиживал в прихожей лаборатории или в ближайшей пивной, взимая поборы с «подопытных». Бог весть в каких еще темных делишках он был замешан. Альбер не сомневался: стоит копнуть поглубже, и наверняка удастся уличить покойного в определенном количестве грабежей и краж со взломом…

По вечерам для Пепе начиналась веселая жизнь: поужинать, перекинуться в карты, пообщаться с такими же мошенниками, как он сам, подцепить бабенку, — словом, почувствовать себя хозяином жизни. А на рассвете плестись домой — в свою грязную конуру — отсыпаться.

Денег при нем не было обнаружено — первая ошибка, допущенная убийцей. Второй просчет — это большущий кровоподтек на спине Пепе. Словно от удара ногой. Сыщик, расследовавший дело о самоубийстве, заподозрил неладное и переслал документы Корентэну, а тот, узнав, что покойный был подсобным рабочим на заводе «Фармацит», положил папку на стол Лелака. Суть происшедшего ясна как божий день. Все было именно так, как заподозрил сыщик окружного полицейского участка, спихнувший на них дело. Кто-то сзади набросил удавку на шею Пепе и с силой рванул, упершись ногой в спину жертвы. Но кто? Горилла? Судя по всему, именно он занял место Пепе. Но Пепе был тертый калач, как же он мог доверчиво повернуться спиной к сопернику? И уж вовсе не понятно, каким образом ввалился в квартиру Пепе квадратноголовый с толстой веревкой в руках, заканчивающейся петлей. Полный абсурд, да и только!

Откинувшись на стуле, Лелак зацепился мысками ботинок за нижнюю перекладину письменного стола, чтобы сохранить равновесие, закрыл глаза и попытался образно воссоздать картину преступления. Соперники, схватившиеся друг с другом не на жизнь, а на смерть, чередовались перед его мысленным взором, Альбер не обратил внимания, что кто-то вошел в комнату и все разговоры смолкли, до его сознания не дошло, что совсем рядом знакомый голос шефа произнес: «Когда проснется, пришлите его ко мне».

Альбер очнулся от дружеских встряхиваний, его поставили на ноги, вытолкали в коридор и, едва успев опомниться, он уже стоял перед Корентэном. Шеф постригся и сейчас своей благородной проседью больше всего напоминал изысканную модель элегантных парикмахерских салонов.

— Что нового? — поинтересовался он.

Велик был соблазн ответить: мол, ничего. Но Альбер был уверен, что как минимум человек пять уже успели проинформировать шефа.

— Я доставил арестованного.

— Напрасно трудился. Мог бы прямиком везти его в больницу.

Самым скверным в юмористических замечаниях шефа была невозможность ответить ему в том же тоне. Альбер погрузился в изучение ковра под ногами, пытаясь разобраться в хитросплетениях орнамента.

— Надеюсь, он напал на тебя первым? — Корентэн извлек кисет, не спеша набил и раскурил трубку. Приятный аромат табака смешался с запахом шампуня и мужского одеколона.

— Да, шеф. Я не успел даже спустить предохранитель, как он на меня навалился. Ну, а я…

Корентэн дирижерским взмахом призвал его к тишине.

— Изложи письменно. В четырех экземплярах, на мое имя. Буасси в это дело не впутывай. Ты просто надумал поговорить с этим типом. Кстати, о чем?

— Э-э… об убийстве Пепе, то есть Жюля Пеперелли. Убитый систематически вымогал у временных работников завода «Фармацит» отчисления от платы за роль подопытных объектов. Эту функцию теперь перенял… этот, как его… — Альбер совсем расстроился: раз в кои-то веки решился заговорить официальным языком протокола, и вот вам…

— Жак Фремон. — Корентэн досадливо махнул рукой, рассыпав по полу табачные крошки. — Ступай, и напиши все, как положено!

Когда Альбер вернулся к себе, Бришо протянул руку к вешалке, чтобы снять пальто.

— Не пойдешь со мной?

— Куда?

— К Лафронду.

Альбер пожал плечами и достал стопку бумаги.

— На кой черт? Ты все еще не расстался с мыслью, что это он убил Дюамеля из ревности?

— Почему бы нет? Но мы могли бы собрать кое-какой материал и для твоей версии.

— Какой именно? Ведь он сказал, что понятия не имеет, над чем работал Дюамель.

— Скажем, мы могли бы выяснить, сколько Дюамель получал за каждую свою статью, сколько платил за информацию. Ведь если действительно замахнулся на серьезную тему, то Лафронд должен был знать об этом.

— Ну что же… — Беда в том, что Альберу страшно не хотелось приниматься за докладную записку. Он понимал, что это необходимо, ведь Корентэн старается его выгородить, однако соблазн улизнуть был слишком велик.

— Обожди немного!

Шарль сбросил с себя пальто и подсел к телефону. Альбер взял четыре листка бумаги и копирку, насилу справился, ровно подогнав их, затем сунул листки под валик и отчаянно затарахтел на машинке.

«Комиссару Корентэну.

Уважаемый господин комиссар!..»

Чушь какая, ведь это же не личное письмо. Всем известно, что официальная докладная записка начинается с даты. Смяв начатое, он вставил новую закладку.

«Из окружного полицейского участка в отдел по расследованию убийств тогда-то и тогда-то поступило дело за номером… — он бросил взгляд на папку — таким-то и таким-то, в связи с чем…»

Пальцы его летали по клавишам пишущей машинки. Невелика премудрость строчить донесения, умственной работы здесь не требуется.

* * *

— Пойдем пешком, ладно?

— Ладно, — согласился Альбер.

Самая подходящая погода для прогулки, если не обращать внимания на дождь и холодный ветер. Бришо повернул к бульвару Сен-Мишель, и Лелак после нескольких минут ходьбы — уныло понурясь, руки в карманах — сообразил, что они идут не в редакцию, а на квартиру к Лафронду. Шляпу он с собой не захватил, а у подбитой сукном куртки капюшон отсутствовал. Мокрые волосы липли ко лбу, и неприятный холод сразу оповестил о том, что его кроссовки не отличаются водостойкостью.

— Пожалуй, мне следует сначала переодеться…

— Некогда. — Разумеется, сам Шарль был в длинном, приталенном плаще с утепленной подкладкой, а над головой держал старомодный зонт на длинной ручке.

— Необходимо переодеться. В четыре у меня свидание с Луизой.

— Придется отменить. Через пару часов очухается этот тип, которого ты исколошматил до полусмерти, и ты обязан допросить его. По всей форме, с составлением протокола. Затем следует еще раз потрясти твоего приятеля Делькура. Ну, и по возможности сегодня ты должен выяснить, кто задушил Пеперелли.

Альбер терпеть не мог, когда Шарль строил из себя начальника. Раздает советы, выспрашивает и вообще весь преисполнен чувства ответственности. Забыл, как сам ходил допрашивать Ласочку за спиной у ее муженька, тогда в его служебные действия никто не вмешивался…

— Шеф здорово на тебя взъелся. Говорит, он заметил, как ты вчера вечером из неосвещенного окна подсматривал за ним.

Альбер взглянул на часы.

— Много времени это у нас займет?

— Насколько я знаю Лафронда, минут за десять управимся.

Они молча шлепали по лужам. Альбер пытался хоть как-то укрыться под зонтиком Бришо. Сену они перешли по мосту. Сен-Мишель, стало быть, надо свернуть направо. Бришо тоже посмотрел на часы и замедлил темп.

— Не стоит торопиться. Лафронд спустится навстречу к условленному часу.

— А вы сверили часы?

— Можешь смеяться, но мы действительно это сделали.

— И пароль назначен?

Когда они подошли к дому, Лафронд ждал их в подъезде. В шлепанцах и халате он торчал в натопленном вестибюле, через стекло посматривая наружу. Он поздоровался с Шарлем за руку, буркнул нечто невнятное Альберу, после чего все трое втиснулись в лифт и застыли в напряженных позах, молча, уставясь на собственное отражение в зеркале.

Наверху они стряхнули с себя воду, Бришо тщательно расправил зонт и поставил его сушиться, повесил пальто на плечики. Бог знает, как ему это удалось, но даже ботинки его казались сухими. Альбер чувствовал, что сам он выглядит плачевно. Суконная подстежка, впитав в себя дождевую воду, промочила дешевый старенький свитер и верх заношенных вельветовых брюк. Теперь уж простуды не миновать. Если не воспаление почек, то воспаление легких обеспечено, свалишься с температурой под сорок. Вот тогда-то некоторые пожалеют, что не отпустили его домой переодеться.

Главный редактор провел их через длинную, сумрачную прихожую, сплошь увешанную картинами и загроможденную статуэтками, в просторную гостиную, обставленную резной мебелью в стиле барокко и стеклянными горками. В эту часть квартиры они попали впервые. Повсюду безукоризненные чистота и порядок, тут не было и следа столь свойственной мадам Лафронд непринужденной богемности.

Промаршировав через гостиную, они оказались в кабинете Лафронда. Полицейские переглянулись: они ожидали увидеть совсем иную картину. Возможно, дубликат редакционного офиса с персональным компьютером, книжными стеллажами и массивным письменным столом резного дерева, возможно, кабинетный гарнитур в старинном английском стиле с баром, упрятанным за полкой книг. Но только не эту узкую с гладко побеленными стенами келью, дешевый канцелярский стол, старенькую, потемневшую от времени пишущую машинку и в беспорядке разбросанные газеты и справочники. Окошко с цветным витражом выходило на черный ход, нижняя часть его была задернута занавеской. Занавеска посерела от пыли, и чистка ей явно не повредила бы.

— В эту часть квартиры имею доступ только я, — пояснил Лафронд. — Уборку здесь делаю я сам, а когда ухожу из дома, запираю. Не то чтобы моя супруга… — Оборвав себя на полуслове, он махнул рукой.

— Что вы пишете? — поинтересовался Альбер.

— Мемуары, — с гордостью ответил главный редактор. Из встроенного шкафа он достал складные стулья, три больших бокала и плоскую стеклянную флягу. Альбер пододвинул свой стул к электрообогревателю и предоставил Бришо начать расспросы. Шарль отпил глоток, поставил бокал и посмотрел на Лафронда с таким видом, словно собирался произнести здравицу в его честь.

— Господин редактор, не могли бы вы сказать, сколько зарабатывал Дюамель?

— В среднем около десяти тысяч. Восемь тысяч — это его твердое жалованье плюс премиальные. Тут сумма колебалась.

— Понятно. А сколько он получал за солидную статью разоблачительного характера? Скажем, подлинную сенсацию?

— Подлинную сенсацию? Да вы хоть представляете себе, как редко это случается?! Согласен, известного рода сенсаций хватает: тут — взрыв, там — вооруженный налет, жаловаться не приходится. Но все это чисто информационные сообщения, констатация фактов. Ведь расследование приводилось не нами, не нам и пальма первенства. Доподлинная сенсация, да еще и вскрытая самим журналистом — удача, знаете ли, редчайшая.

— И все же, сколько получил бы Дюамель в подобном случае?

— Затрудняюсь точно сказать. Но не так уж много. Жалованье у него было высокое, и Дюамель получал его, даже если не давал ни строчки за месяц, ссылаясь на то, что собирает материал.

— Не пыльная работенка, — заметил Альбер.

— Место вакантно, — перевел на него взгляд Лафронд. — Несите сенсацию, и письменный стол Дюамеля за вами. По крайней мере, у нас был бы свой репортер с практикой сыщика.

— Я поинтересовался лишь потому, — невозмутимо продолжил Бришо, — что Дюамель вроде бы часто покупал информацию.

— От вашего друга Леметра вам, очевидно, известно, как это у нас делается. Если репортеру подвернулась удачная тема, но в связи со сбором материала предстоят расходы, он может взять ссуду в кассе.

— Какую сумму?

— Все зависит от того, кто именно берет ссуду и с какой целью. Чем выше ранг у журналиста, тем больше лимит. Если сотрудник вынужден превысить установленный уровень, он обращается ко мне. — Предвосхищая очередной вопрос, он поднял палец. — Дюамель не обращался.

— Не могли бы вы сказать, брал ли он ссуду в последнее время?

— Если это так важно…

— Важно.

Лафронд поставил бокал.

— Минуту терпения, господа, — Лафронд оставил их одних.

Коллеги уставились друг на друга. Шарль неопределенно пожал плечами, а Альбер прикидывал про себя, прилично ли попросить у хозяина стакан горячего чаю. Лафронд вернулся минуты через две.

— Сожалею, что заставил ждать, но я не стал проводить телефон в эту комнату. — Он поспешно занял свое место за дешевым канцелярским столом, в безопасном отдалении от телефонных звонков. — Вот уже полгода, как Дюамель не брал ни гроша.

— Как это могло быть? — спросил Шарль, вполоборота повернувшись к Лелаку. — Ведь его видели с Риве. Думаешь, тот ему выложил все по дружбе?

— Вероятно, Дюамель посулил заплатить, но потом его убили.

— Видите ли, господин редактор, меня заставил призадуматься поразительно богатый домашний архив вашего бывшего сотрудника. Какой-то он чересчур подробный и обширный. Или я ошибаюсь?

— Это его хлеб, — пожал плечами Лафронд. — Кстати сказать, без такой осведомленности при его убогом стиле мы не стали бы его держать даже практикантом.

— Если кто-то живет тем, что собирает на каждого досье… Вам ясен мой ход мыслей?

— Дюамель был шантажистом?! — удивленно воскликнул Альбер. Как это он сам не додумался! Что если Дюамель вовсе не собирался предавать огласке темные делишки хозяев лаборатории с их опытами на людях, а попросту решил «подоить» преступников?

— Какая ерунда! Есть у вас хоть малейшие доказательства?

— Нет. Но разве вам никогда не бросалось в глаза, что Дюамель живет явно не по средствам?

— А что бы вы сказали, если бы я обвинил вашего коллегу в коррупции? Уважающий себя журналист так же не способен нарушить определенные моральные нормы, как полицейский, священник или врач… Он может быть ленив, лжив, может страдать клептоманией, но когда берется за перо, остается только журналистом. — Лафронд говорил слишком гладко для человека, экспромтом формулирующего свою мысль. Похоже, он цитировал предисловие к собственной книге воспоминаний. — Дюамель был изрядным мошенником, но он выше всего ставил свою профессию. Нет таких денег, ради которых он отказался бы от выигрышного материала.

— Понятно. Теперь смысл сентенции действительно стал яснее.

— Были у Дюамеля в редакции скандалы? Я имею в виду из-за женщин.

— Нет. — Лафронд выдержал взгляд полицейского.

Бришо вздохнул и попытался подъехать с другой стороны.

— Насколько мне известно, у Дюамеля были интимные отношения со многими сотрудницами.

— Меня это совершенно не касается.

— Вам не кажется вероятным, что его мог прикончить чей-нибудь ревнивый муж?

— Я не знаком с мужьями своих сотрудниц.

— Нам стало известно, что в субботу, вечером Дюамель ушел с приема вместе с одной из бразильских танцовщиц.

— Это с которой?

— С солисткой. Той, что потоньше и постройнее.

— Да, у него была губа не дура!

— Вы не обратили внимания, как он за ней ухаживал?

— Нет. Я ведь уже говорил…

Шарль извиняющимся жестом поднял руку.

— Знаю, что вы к нему не приглядывались. Выпили бокал и вскоре ушли, все знаю. Просто я подумал, вдруг вам вспомнятся какие подробности.

Лафронд отрицательно покачал головой. В домашнем виде он казался каким-то беззащитным и простодушным. Такой человек ни за что не утаит, если что знает. Красуйся главный редактор во всем своем начальническом великолепии, они не поверили бы ни единому его слову.

Полицейские поднялись, вновь прошествовали через всю квартиру и удалились, так и не встретив мадам Лафронд.

— Думаешь, он и правда не замечал, что творится у него за спиной? — спросил Шарль в лифте. — Или это действительно его не интересовало?

Они вышли на улицу и остановились на минуту, пока Бришо раскрывал зонт.

— А сам до того ревнив, что по нескольку раз на дню звонит домой: проверить, не улизнула ли женушка… Эй, ты куда?

Вдоль длинного, холодного, выложенного кафелем перехода метро они добрели до перрона и остановились напротив плаката с изображением усатого мужчины, кривившего физиономию в ухмылке. Плакат служил рекламой некоему бюро путешествий, хотя связь их представлялась Альберу неясной. Впрочем, возможно, именно в этом был весь секрет рекламы. Бришо тем временем увлеченно анализировал душевный склад шестидесятилетнего мужчины, который берет в жены пылкую двадцатилетнюю красотку. Ясно как божий день: Шарль тоже успел проштудировать книгу «Психология сексуальных преступников», изданную в прошлом месяце. Сейчас он пытался доказать, будто бы проявляющаяся в ревности страсть обладания в данном случае является формой самовыражения: покорная жена есть необходимый атрибут имиджа настоящего мужчины. Образ мужчины деятельного, твердого, решительного и к тому же безраздельно властвующего над очаровательной женщиной, — единственное, что связывает стареющего Лафронда с лучшей порой его жизни. И любой, кто вроде Дюамеля, зарится на его жену, тем самым разрушает этот образ…

Альбер не вникал в рассуждения коллеги, обдумывая, что он должен сказать Луизе. По этой линии метро ходили вагоны старого типа. Вот и сейчас с невыносимым грохотом подкатил допотопный поезд; все здесь было обшарпанное, грязное, лишь расклеенные по стенам рекламные плакаты выделялись цветовыми пятнами.

Полицейские втиснулись в вагон, и тут Бришо слава богу замолчал. Лелак уставился на шляпу одного из пассажиров, словно надеялся извлечь из нее ответ на стоящие перед ним вопросы. На следующей неделе бразильцы уезжают, у него совсем нет времени на ухаживания. Если он хочет чего-либо добиться, надо спешить. Но где и когда? Луиза к нему явно расположена, разговоры у них получаются задушевные… Как же добивался своего этот растреклятый Дюамель? Ведь не красотою же, ясно как дважды два.

Толпа вынесла их на улицу. Отель находился в нескольких сотнях метров от станции метро, они прошагали это расстояние молча. Альбер прошел вперед и нырнул в вертящуюся дверь; в холле гостиницы, устланном пышным бордовым ковром, его простецкая экипировка показалась ему еще более убогой, чей в квартире Лафронда. Подойдя к портье, он облокотился о стойку.

— Мне нужна мадемуазель Кампос из 407-го номера.

Портье обернулся к доске с ключами.

— Она дома. Позвонить ей?

— Не надо, я поднимусь. — Альбер знал, что это запрещено, поэтому предъявил удостоверение. Лицо его пылало, вся надежда была на то, что Бришо не заметит.

Альбер считал делом принципа не использовать в личных целях тот минимум власти, что дает ему служба. Но на сей раз решил, что бывают исключения. Он сделал Шарлю знак обождать его в холле и направился к лестнице. У него не хватало терпения тащиться в лифте. Собрав всю свою волю в кулак, он намерился действовать решительно. Смять, смести в сторону сопротивление Луизы. Как Дюамель. Судя по всему, именно это и требуется женщинам. Мечтают об утонченных, галантных кавалерах, а потом какой-нибудь необузданный зверь наподобие Дюамеля запросто затаскивает их в постель.

Четыре этажа он проскочил без малейшего труда. Пышный ковер приятно пружинил под кроссовками, и Альбер почти летел к цели. Все шло как по маслу. Он вмиг отыскал нужный номер. Постучал и тотчас услышал в ответ: «Войдите».

Луиза была одна. Все верно: стоит человеку сосредоточиться на воле к победе, и удача способствует ему. Альбер захлопнул за собой дверь и решил, что теперь уже не отступит.

Луиза улыбнулась ему, но он не ответил ей улыбкой. Еще чего не хватало! Чтобы затем опять удовольствоваться нежной беседой, когда девица возьмет его за руку, а он зардеется от смущения, и они простятся целомудренным поцелуем в щеку!

Девушка лежала на тахте и читала журнал. Легким, грациозным движением она поднялась навстречу Альберу. На ней были те же юбка и блузка, как в тот раз, когда Альбер впервые увидел ее. Это он тоже счел хорошим предзнаменованием. Не говоря ни слова, Лелак буквально набросился на девушку, и в следующий момент они уже боролись на тахте. Под ним извивалось упругое, состоящее из одних мышц тело, и через несколько мгновений Альбер сообразил, что девушка сопротивляется. Левой рукой он нащупал маленькие, острые груди, однако не испытал наслаждения. Луиза билась, как необъезженная лошадь во время родео, а он правой рукой сжимал плечи девушки, будто седок, цепляющийся за узду, чтобы не упасть. В этом жесте выразилось все его разочарование. Да что она о себе воображает, эта девица? Решила выставить его дураком? Выходит, Дюамелю можно, Бришо — тоже можно, перед ними не грех заваливаться на спину? Постой же, я тебе покажу!

Девушка оказалась на редкость сильной и увертливой. Альбер попытался поцеловать ее в шею, но Луиза так резко повернулась, что они стукнулись головами. Он надеялся, что теперь она рассмеется, и со всеми этими глупостями наконец будет покончено. Но не тут-то было. Девушка сопротивлялась все ожесточеннее. До Лелака постепенно стало доходить, что Луиза и в самом деле не желает близости и сопротивляется, не просто отдавая дань условностям. Не жди, что она через несколько секунд — или минут через двадцать — обовьет его за шею руками и поцелует.

Защищается она, можно сказать, с мужеством отчаяния. Боже правый, как же ему теперь умилостивить несчастную девушку? Выпустив руки Луизы, он попытался отпрянуть от нее, и в этот момент схлопотал чудовищную пощечину. Альбер дернулся всем телом, и в этом было его спасение. Удар пришелся ему в бедро, в считанных сантиметрах от цели. Девушка ударила коленом, и если бы она не промахнулась, Альберу несдобровать.

Альбер в два счета вскочил на ноги и попытался было заговорить. Следующий удар был направлен ему в лицо и походил на невероятной силы пощечину. Луиза ударила его ступней в лицо. Мелькнуло дивное, смуглое бедро, и Лелак плюхнулся на четвереньки. Когда он снова занял вертикальное положение, Луиза попятилась, ступая мягко, расслабленно, словно в танце, пятки ее не касались пола. Взглядом она мерила расстояние между ними.

— Капоейра, что ли? — спросил Альбер. Он заправил в брюки выбившуюся рубашку и попытался пригладить встрепанные волосы.

— Значит, вы поэтому?..

Альбер кивнул, не понимая, что она имеет в виду.

— Ненавижу вас!

— Не сердитесь. У меня и в мыслях не было ничего дурного, просто…

— Подлец! Вы обманули меня. Я-то думала, мы друзья.

Альбер не нашел что сказать. Не объяснять же сейчас этой девушке, что с такой внешностью ей нечего рассчитывать на бескорыстную мужскую дружбу.

— Мне очень жаль, Луиза. Я еще увижу вас?

— Вы прекрасно знаете, что это от вас зависит.

Замерев в позе обиженной девочки, она была чудо как хороша. Альберу хотелось подойти к ней, погладить ее, обнять и держать в объятиях, пока ее не отпустит напряженность. Но он не осмелился подступиться к ней.

— Тогда до свидания.

Ответа он не получил. Луиза повернулась к нему спиной и даже не взглянула на него, когда он, понуро опустив голову, шагнул в коридор.

Альбер снова направился к лестнице. На сей раз лифт был слишком скорым средством передвижения. Хотя все равно, иди он как угодно медленно, ему не удастся за это время разобраться в своих чувствах. Что же он натворил? Такое ощущение, будто разбил нечто хрупкое. До конца дней своих он будет стыдиться этого воспоминания. Но в чем же дело? Он думал что Луиза отвечает ему взаимностью. Отчего же его лупят по физиономии, а такие, как Дюамель, срывают цветочки? Альбер остановился, задумчиво разглядывая ковер под ногами.

Глава десятая

В инспекторской никого не было, и Альбер возблагодарил судьбу. С него хватало дурацких подшучиваний Шарля. Альбер смахнул прочь записку с очередным напоминанием, что его спрашивал Корентэн, и пододвинул к себе телефон.

Как бишь зовут этого квадратноголового! Имя начисто вылетело у него из головы, пришлось перелистать свои записи. Фремон, черт бы его побрал. Жак Фремон. Телефон полицейского архива он тоже не знал, получалось как-то так, что туда всегда звонили другие. Бришо обиженно шелестел бумагами, видно, Альбер слишком грубо обошелся с ним по дороге из гостиницы.

Перелистав справочник внутренних телефонов, он набрал нужный номер. Назвал себя, сказал, что ему нужны материалы на Жака Фремона и стал ждать.

— Фремон, говорите? — На другом конце провода слышался шорох, словно трубку неплотно прижимали к уху. — Вы из отдела расследования убийств?

— Да.

— Я только что отправил досье вашему начальнику.

— Ай-яй-яй! — воскликнул Альбер. — Джо Проворная рука опять меня опередил.

— Что вы сказали?

— Ничего. Прошу прощения.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Благодарю, — он положил трубку.

Привет твоей бабушке. По какому принципу отбирают этих тупиц для работы в центральном архиве? Не иначе, как им рассказывают анекдоты, и тех, кто не поймет соли, считают пригодными. Надо бы домой, переодеться. Он чувствовал, что даже нижнее белье у него промокло, а брюкам и куртке теперь сохнуть несколько дней. Альбер чихнул и высморкался в мокрый носовой платок. Да, он сейчас пойдет домой, примет горячий душ, докрасна разотрется полотенцем, наденет сухую, теплую одежду, а уж потом позвонит Корентэну. Альбер встал и потянулся за курткой.

— Ты куда-то уходишь? — В дверях стоял шеф — в отглаженном, элегантном костюме и с папкой под мышкой.

— Я к вам собирался.

— Вот как? — Корентэн вошел в комнату и бросил на стол Альберу папку с документами.

Альбер поднял ее и принялся перелистывать. У Фремона был солидный послужной список. Карьеру свою он начал малолетним преступником и до настоящего времени отсидел в общей сложности пятнадцать лет. Грабеж, покушение на убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, разбойное нападение. Имеет профессию плотника. Какое-то время работал на барже, но бросил, потому что надоело. В 1975 году поступил в цирк «Магнифик» на амплуа силача. Лелак захлопнул досье и бросил его на стол.

— Ну? — спросил Корентэн.

— Ну? — отозвался Альбер.

— Какое твое мнение? — Тон шефа не предвещал ничего хорошего.

Корентэн любил Альбера, но не всегда мог его выносить. Иной раз его раздражали разболтанность и лень подчиненного. Действовали на нервы нахальство, с каким Альбер ухитрялся вечно спихивать с себя неприятную работу, и его неспособность вовремя затребовать нужный материал или составить донесение по форме.

Альбер исподлобья смотрел на шефа. В сущности, он тоже любил Корентэна. В прошлом году тот нашел ему слесаря, который отремонтировал котел, и тем самым Корентэн снискал его вечную признательность. Комиссар обычно прощал ему своеобразные методы расследования, требуя лишь результата. Но иногда он при всех своих достоинствах бывает буквально невыносим: одет всегда безукоризненно, многих членов судейской коллегии, помощников министров и политических деятелей он величает просто по имени, всегда-то он лучше всех все знает, и вздумай человек затребовать нужный материал, окажется, что шеф уже перебежал тебе дорожку.

— По-моему, ничего сложного в этом деле нет. Сейчас я все объясню, только сначала позвоню, если вы не возражаете… — Номер он знал на память и стал набирать, прежде чем шеф успел бы возразить.

Корентэн достал кисет и принялся не спеша набивать трубку.

Луизы в номере не было, и портье сначала вызвал бар, затем номер Дакосты — импресарио ансамбля, потом звонил бог весть куда, пока наконец Альбер услышал удивленный, недоверчивый голос девушки.

— Это я, — сказал Альбер. На другом конце провода молчали. — Я хотел бы встретиться с вами. Обсудить происшедшее.

— Где? — Голос девушки звучал тихо, едва разборчиво.

— На обычном месте.

— Хорошо.

— Через час.

Оба положили трубку. Альбер застыл, уставясь перед собой, и попытался обдумать свой шаг.

— Может, выкроишь время и для меня? — Корентэн успел продымить полкомнаты. Он сидел на месте Буасси, и Альбер подумал, что надо бы сегодня вечером заскочить в больницу.

Альбер устроился поудобнее, откинулся на стуле и принялся раскачиваться на двух ножках.

— Как я уже говорил, на заводе «Фармацит» разрабатывают новый допинг и с этой целью проводят опыты на людях — полуграмотных, опустившихся или приблатненных типах, готовых пойти на что угодно даже ради небольших денег. Эти не дрожат за свою шкуру, чувство опасности у них притуплено, им дают подписать соответствующую бумагу, что они берут на себя всю ответственность за последствия опыта, хотя, в сущности, не понимают, о какой ответственности идет речь. На их взгляд, им платят вполне прилично, игра стоит свеч. Приходишь по утрам, вкатят тебе укол, возьмут кровь на анализ, измерят давление, сделают электрокардиограмму, велят покрутить велосипед на тренажере, — и все дела. Куда легче, чем горбиться у станка.

— До сих пор все в порядке, — заметил Корентэн.

— Что? Ах да… словом, к лаборатории прибились и уголовные элементы, в том числе Пеперелли, или Пепе. За короткое время он взял верх над всей этой публикой, привел своих дружков, отбил у посторонних охоту туда соваться и наконец заставил платить каждого, кто хотел стать подопытным кроликом.

— Думаешь, для него это было такой уж выгодной лавочкой? Вряд ли он брал больше десяти-двадцати франков с человека.

— Ну и что? Наверняка у него были и другие статьи дохода. Дай бог, чтобы мне столько перепадало по мелочам, сколько ему в одном месте. И ведь эти денежки никак не надо было отрабатывать, разве что изредка поколотить кого да следить, чтобы чужак не втерся.

Корентэн покачал головой.

— «Фармацит» — солидное предприятие, а не какая-то кустарная артель. Не допускаю мысли, чтобы там не заметили, что у них под носом процветает рэкет.

— По-моему, они заметили. Но «Фармациту» тоже есть что скрывать, и целая банда добровольных вышибал пришлась там как нельзя кстати. Другие фирмы тратят немалые средства на охрану, а эти парни по собственной инициативе отшивают не в меру любопытных.

— А Дюамель? — задал вопрос шеф.

Альбер пожал плечами.

— Дюамеля пока оставим в покое. Займемся для начала Жаком Фремоном. Он вышел из заключения и занял место Пепе.

— Фремон его убил?

— В деле есть справка о том, что одно время он работал в цирке силачом. Надо будет проверить, но, по-моему, именно в цирке он свел знакомство с Риве. Тот был довольно хорошим гонщиком, когда его выгнали из профи. Кроме как крутить педали, ничего другого он делать не умел. Вы бы на его месте чем занялись?

— Ну… пожалуй, стал бы тренером.

— Полно, шеф, ведь я подчеркиваю — на его месте. Парень необразованный, тренерского диплома у него нет, и из спорта его вышибли за то, что не только сам он прибегал к допингу, но за деньги снабжал стимуляторами других. Разве такого возьмут куда бы то ни было тренером?

— Я лично занялся бы ремонтом велосипедов, — вмешался Бришо. До сих пор он сидел тихо, на его тонкое, интеллигентное лицо падала тень от вешалки.

— Он ничего не смыслил в технике, и начального капитала на мастерскую у него тоже не было. — Лелак с самодовольным видом раскачивался на стуле. — И по-моему, он поступил в цирк велосипедистом-эксцентриком.

— Интуиция? — подозрительно уточнил Корентэн.

— Пожалуй, — признался Альбер. — Но ведь это легко проверить. — В таких случаях Корентэн ледяным тоном заявлял, что тогда, мол, пусть и проверит. И Альбер тотчас продолжил свою речь, дабы шеф не успел вставить замечание. — Впрочем, не в этом суть. Наверняка они с Фремоном были знакомы раньше. Друзья детства, школьные товарищи, соседи или сокамерники.

— Риве не был в заключении.

— Но Фремона он знал, наверняка знал, иначе бы… — Он закрыл глаза и еще раз прикинул в уме. — Да, я почти убежден, что убийство Пепе — дело рук Риве. Пеперелли был бандит ловкий хоть куда, так что лишь кто-то из близких приятелей мог в его собственной квартире подобраться к нему сзади с удавкой в руках. Подозрение у меня зародилось, когда Риве, как ненормальный, вздумал спасаться от меня бегством. Я объяснил его поведение тем, что под воздействием экспериментального препарата у него возникли галлюцинации. Но все обстояло не так. Та дрянь, которую его заставили принять, могла вызвать как максимум лишь подавленное состояние. Скажем, у него не хватило бы пороху открыть дверь и спросить чего мне надо. Будь он в здравом уме и трезвой памяти, он наверняка так бы и поступил. Не стал бы увиливать от разговора, а напротив, постарался бы отвести от себя подозрения. Ведь он был уверен, что никто не видел его у Пепе и что он не оставил после себя никаких улик. Однако под воздействием инъекции психические реакции его изменились. Он совершает убийство, и вскоре после этого к нему является полиция. Риве впадает в панику и убегает. В таком виде картина становится яснее.

— Но Пепе был его приятелем.

Альбер презрительно скривил рот.

— С тех пор как я служу в полиции, мне почти не доводилось встречать убийц, которые бы расправлялись с людьми чужими, незнакомыми, разве что случайно, в беспорядочной перестрелке или при разбойном нападении. Иногда, конечно, попадаются маньяки. Но люди редко убивают даже своих недругов. Убивают жен, мужей, собутыльников, благодетелей, опекунов… своих начальников. Кто знает, какие это были «приятельские отношения». Наверняка Пепе терроризировал его точно так же, как и всех остальных. Тем более что Риве был свой в доску, и с ним можно было не церемониться.

— А Фремон?

— Откуда мне знать? Каким-то образом ему удалось подцепить Риве на крючок. Возможно, эти двое действительно были близкими приятелями. Не исключено, что Фремон посулил Риве оставлять больше денег. Не все ли равно? Детали прояснятся мгновенно, как только мы допросим Фремона. По-моему, они условились, что квадратноголовый возьмет на себя роль Пепе. Не думаю, чтобы этот тип боялся Пепе, но если бы они прикончили его ножом или забили насмерть, подозрение легко могло бы пасть на них. А повесив его, они надеялись выдать смерть за самоубийство, и даже если бы возникли сомнения, то все равно это не походило на почерк Фремона. И поскольку именно к Фремону переходили все делишки Пепе, то в первую очередь мы заподозрили бы его. А при таком раскладе Риве преспокойно отправился в берлогу Пепе, выждал, пока тот повернется к нему спиной, и накинул ему на шею петлю. До тех пор он держал удавку в сумке или прятал под курткой… Уперся ступней в спину Пепе, дернул за конец веревки — и дело с концом.

— А Дюамель?

Альбер, погруженный в свои думы, молчал.

— Нам известно, что он имел разговор с Риве, — продолжал Корентэн. — Дюамель знал, что в результате лабораторных опытов. Параж поплатился жизнью, а возможно, были и другие жертвы. Заманчивая тема для репортера.

— Вопрос в том, можно ли выдвинуть обвинение против «Фармацита», — вмешался Шарль. Корентэн задумчиво выбивал трубку в пепельницу.

Альбер встал.

— Прошу прощения, но мне нужно…

— Ступай, — к его удивлению, тотчас отозвался Корентэн. — Ты хорошо проделал работу, но теперь я беру дело в свои руки. Необходимо мое вмешательство.

— Но…

— Следует действовать крайне осторожно. Если твои предположения верны и «Фармацит» своими экспериментами одного за другим отправляет людей к праотцам, тут дело очень серьезное. Нельзя допустить, чтобы они ускользнули от наказания из-за какого-нибудь чисто формального упущения.

— Слушаюсь, шеф. — Натянув на себя отвратительно мокрую куртку, Альбер кивнул Шарлю и вышел из кабинета,

Разумеется Корентэн прав. Об афере «Фармацита» раструбят все газеты.

Альбер сбежал по лестнице, пронесся через обшарпанный боковой коридор и выскочил к автостоянке. Доставив Фремона, он занял место на стоянке для служебных машин, в каких-то двадцати метрах от входа. На сегодня хватит мокнуть под дождем. Альбер бегом помчался к машине. Запустил мотор и включил отопление. Вырулив на набережную, рявкнул клаксоном и вклинился в поток машин по направлению к мосту Сен-Мишель.

Время было послеобеденное, однако уже смеркалось, и на бульваре зажглась цепочка фонарей. Впереди длинной, двойной полоской змеились красноватые огоньки стоп-сигналов, мимо с включенными фарами медленно двигался встречный поток, по сторонам мелькали огни реклам и витрины, а тротуары заполонили толпы людей в плащах ярких расцветок. Похоже, весь Париж неожиданно собрался на этом узком отрезке. Послышался нарастающий треск: двое совсем зеленых юнцов в кожаных куртках, маневрируя среди еле ползущих машин, пронеслись на мощном японском мотоцикле. Они едва не задели его «рено», и Альбер нервно вздрогнул.

Следует быть благодарным Корентэну. Он забирает у него дело как раз на том этапе, когда начинается самая противная работа. Теперь предстоит вести допросы и составлять протоколы строго по форме, а не просто беседовать с подозреваемыми, как он привык. Теперь необходимы консультации с многоопытным прокурором относительно того, как перехитрить не менее многоопытных адвокатов «Фармацита». Теперь наступил черед проверок, уточнений, составления деловых бумаг, подтвержденных начальственной подписью и заверенных печатями. Пусть упивается этой работой Корентэн. Пусть о нем пишут газеты, ему это нужно. Альбер Лелак не играет на повышение, ему нужно, чтобы его оставили в покое и дали возможность делать свое дело. Черт побери!

Не без доли коварства он газанул, чтобы сосед по ряду не смог вырваться вперед, и со скучающим видом отвернулся, когда водитель погрозил ему кулаком. Альбер не знал, как бы в аналогичной ситуации поступил Буасси; у него этот короткий отрезок пути занял полчаса. Места для стоянки он, конечно, не нашел и поставил машину у первого же запретительного знака, метрах в ста от скромного входа в ресторанчик с провансальской кухней.

Он всего лишь третий раз здесь, а такое впечатление, будто наведывается сюда годами. Справа гардероб, в дверях долговязый, курчавый официант, жестом указывающий на столики в боковых кабинках, за стойкой бара миловидная блондинка, по стенам пейзажи Прованса минувшего века.

Луизы еще не было. Альбер сел за их обычный столик.

— Пардон, мосье. — Подошел официант. — Я должен привести стол в порядок.

— Приводите.

Альбер не стал пересаживаться. Подперев лоб ладонями, он погрузился в размышления.

Легкая рука коснулась его плеча. Он вскинул голову. На Луизе был новехонький красный плащ. Альбер встал и помог ей повесить одежду. Красная косынка, красные резиновые сапожки. Кожаные брюки, рубашка со множеством карманов. И косметики больше обычного. Они сели за столик, и в то же мгновение появились официанты, которые до сих пор не обращали на Альбера ни малейшего внимания. Луиза заказала коньяк, Альбер — кофе.

— Едой займемся потом, — добавил он безо всякой нужды. Наконец они остались наедине. — Мне очень жаль, что так вышло.

— Мне тоже.

— Я думал, что нравлюсь вам, и… словом, что вы не будете против.

Луиза печально улыбнулась.

— Я и не была бы против, веди вы себя так, как прежде. Сердечно и учтиво. Сдержанно и вместе с тем по-мужски.

— Хм… — Альбер и не подозревал, что способен вести себя сдержанно и вместе с тем по-мужски. — Если бы вы тогда взяли меня за руку, медленно привлекли к себе, приласкали, обняли… Но нет! — Луиза стукнула кулачком по столу. — Набросились на меня, как необузданный зверь.

— Видите ли, я ведь не записной волокита. Да и никогда им не был. Словом… я думал, что завоевывать успех у женщин тоже можно научиться, как, скажем, вождению автомобилей. Я прочел в одной книге… ну да неважно, оставим это. Короче говоря, я решил, что нужно действовать подобно опытному ловеласу. Взять, к примеру, этого Дюамеля. Самодовольный, уродливый, отвратительный тип, а женщин разил наповал, одну за другой.

— Вы стремились ему подражать?

— Вернее, хотел усвоить его метод. Ведь я отовсюду только и слышал, что метод Дюамеля заключался именно в настойчивости. Разве не так?

Луиза промолчала.

— Но на вас этот метод не действует, верно?

Девушка посмотрела ему прямо в глаза.

— Да. На меня не действует.

— До какой-то степени Дюамель преуспел и с вами — этим своим бурным натиском, сметающим любое сопротивление. Вы не успели опомниться, как уже беседовали с ним наедине в укромном уголке, а затем сели к нему в машину, и Дюамель отвез вас не в гостиницу, а к себе домой, выпить еще по стаканчику, и действовал с такой естественной уверенностью и с такой напористостью, что вы поехали с ним.

Альбер умолк, поскольку появился официант и поставил перед Луизой рюмку коньяка, а перед ним — кофейную чашечку. Кофе хватило на один глоток, к тому же он был холодным.

— Угодно что-нибудь еще, мосье?

— Нет. — Альбер отодвинул от себя чашку и так глянул на официанта, что тот сразу же прекратил суетиться вокруг них и отошел в сторонку. — Вы поднялись домой к Дюамелю, — сказал он укоризненным тоном, — и он набросился на вас. А вы защищались.

— Меня впервые подмяли, когда я была вот такой. — Луиза протянула руку и подняла ее на высоту стола. — В тех краях, где я выросла, торгуют десятилетними девочками. Если ты слабая, тебе лучше не жить. Не терплю, когда на меня набрасываются.

— Вы могли бы убить насильника?

— Разве так уж обязательно расставлять все точки над i? — Руки ее дрожали. Альбер погладил ее, и Луиза прижала его руку к щеке. — Без этого никак не обойтись?

— Не обойтись. — Он попытался отнять руку, но девушка крепко сжимала ее в своей. — Возможно, по традиции капоейра — чисто мужское искусство, но вы тем не менее владеете его техникой. Вы гибкая, проворная, сильная, у вас мгновенное чувство реакции. Вам удалось отработать удары ногой — ведь рук в капоейре как бы и не существует, — и тренировали вас приятели. В конце концов ведь капоейра один из видов танца, а вы танцовщица. А этот напыщенный индюк вообразил, будто запросто сладит с вами. — Альбер был вынужден сидеть в неудобной позе, чтобы не отнимать свою руку, прижатую к щеке Луизы, и чувствовал на себе взгляд официанта. Но он знал, что хочет сказать; все его подспудные мысли вдруг облеклись в слова и сами рвались наружу. — Дюамель, уверенный в себе, настойчивый, дерзкий. — Альбер вздохнул. — Я всегда испытывал зависть к подобным типам. Мощный верзила, настолько уверенный в себе, что из-за одной уж этой уверенности перед ним пасуют, тем самым лишь прибавляя ему нахальства. И так продолжалось, покуда он не наткнулся на человека, способного дать отпор: проворного, гибкого, сильного, сбитого из одних мускулов. Человека, умеющего драться… Разумеется, он сразу же попытался завалить вас и схлопотал первую пощечину. Или это был удар ногой?

— Я просто оттолкнула его. А он ударил меня по лицу.

— Естественно. Дюамель, который умеет укрощать женщин, который привык подавлять силой. После этого вы и двинули ему ногой?

— Ступней в лицо. Когда еще только все начиналось, я сбросила туфли и была босой. Я удачно попала, но он выстоял. Крикнул что-то по-французски, я не разобрала, что именно, и рванулся ко мне, чтобы закатить мне еще одну затрещину, но я увернулась через стойку на руках, отскочила от него. По счастью, комната была очень просторная. В тесном помещении ему наверняка удалось бы схватить меня и притиснуть. Ну, а так мне было куда отступать. Мне пришлось очень точно целить удары ногой. Он был настолько массивнее меня, что, промахнись я хоть раз, он бы попросту сплющил меня, прежде чем я успела бы восстановить равновесие. Я старалась всякий раз бить сбоку. Била с разворота. Целила пяткой в солнечное сплетение. Встречным выпадом пыталась достать подбородок. Уж не помню, чего я только не перепробовала, а он все лез и лез.

— Понятно, что он вконец обезумел, — сказал Альбер. — Мир перевернулся бы, окажись Дюамель побитым. И кем? Женщиной — слабой, хрупкой, желанной. Рушился миф о его неотразимой силе, почва уходила у него из-под ног. Ему необходимо было проучить вас, иначе… а, ерунда! Потом он как-нибудь исхитрился бы оправдаться перед вами. Я только одному удивляюсь, как он выстоял, приняв такое количество разящих ударов. — Ему вспомнилось, как ужасно выглядел труп, и он выдернул руку.

— Он не выстоял. Много раз падал, но потом поднимался снова. Запустил в меня стулом, я едва успела отскочить в сторону.

— Почему вы не ушли, пока Дюамель валялся на полу?

— Дверь была заперта, и ключ я не нашла. А когда пыталась забрать ключи у него, он всякий раз приходил в себя и снова набрасывался на меня. — Она потянулась к руке Альбера.

— Почему, когда он был уже на полу, вы не ударили его несколько раз подряд, чтобы он не смог сразу же подняться?

— Я так и делала.

— Вы имеете в виду…

— Да. Я плакала и наносила удары, пока он не перестал шевелиться. Тогда я вытащила у него из кармана ключи, отперла дверь и ушла.

— Почему же мы не обнаружили ваших отпечатков?

— Все мы были в перчатках. Директор сказал, что так элегантнее, ведь это как-никак Париж… Что вы теперь со мной сделаете? — Она с надеждой смотрела на Альбера, а рука ее ласково гладила его ладонь.

— Что мне остается делать?

— У нас, в Рио, полицейский вроде вас наверняка бы нашел выход.

— Здесь не Рио, а Париж. — Он опустил голову.

Бедняжка! На ее месте любая отпетая парижская девчонка только высмеяла бы полицейских, а не баловала бы их чистосердечным признанием. Попробуйте доказать! Ищите свидетелей, ищите улики! Может, кто видел ее у Дюамеля? Ну вот, то-то и оно, что никто не видел! Но эта несчастная девчонка приучена к другому: если полицейский сообразил, что ты натворила, то побоями вынудит тебя признаться. Надо переспать с ним, как-то улестить или подкупить его, чтобы он не избил тебя до полусмерти.

— Не бойтесь! — сказал он Луизе. — С вашей стороны это была самооборона, так что, вероятно, все обойдется. — Он сделал знак, что хочет расплатиться.

— Кофе вам не пришелся по вкусу, мосье?

— Что?.. Благодарю, было очень вкусно, только… — В растерянности он дал на чай больше, чем следовало. Помог Луизе надеть плащ, взял ее под руку и вывел на дождь.

«Все обойдется…» Сочтет ли суд ее действия необходимой самообороной? В газетах до сих пор полно статей о Дюамеле. Стоит побить одного журналиста, как остальные начинают трезвонить во все колокола из опасения стать очередной жертвой. Тоже мне, мученик, пострадавший во имя профессии!.. Не дай бог попадется судья под стать Дюамелю. «Как, — скажет, — забить до смерти несчастного человека лишь за то, что он вмазал оплеуху?!»

Луиза остановилась, повернулась лицом к Альберу, поднялась на цыпочки и быстро, мягко коснулась его щеки губами. Она пошла было дальше, но Лелак схватил ее за руку.

— Постойте! Должны же вы понять, что я не могу поступить иначе! — Он опасался, как бы Луиза не вздумала бежать. Если она применит к нему какой-нибудь из треклятых своих ударов и нанесет ему увечье, то это будет воспринято как сопротивление властям и уж тогда ей не отвертеться. Но Луиза и не собиралась убегать.

— Если бы я тогда вам уступила, вы бы ни в жизнь не догадались, правда?

— Не знаю. — Профессиональное самолюбие не позволило ему ответить утвердительно.

Альбер подвел девушку к машине и галантно распахнул перед ней дверцу. Затем сел за руль и влился в поток. Наступил час пик. На улицу выхлестнулось множество избалованных автолюбителей: великолепные, скоростные, новейших марок автомобили простаивали в пробках, поскольку за руль уселся каждый, кому не хотелось толкаться в переполненном метро среди промокших насквозь парижан, уступивших право воспользоваться машиной своей жене или мужу. «Рено» плелся еле-еле, но Альбер не жалел об этом.

Из радиоприемника лилась негромкая музыка, и даже урчание мотора не докучало, так как машина не столько ехала, сколько простаивала. Затем, когда он выбрался на бульвар Сен-Мишель, — пробки кончились, каждый водитель нажал педаль газа, пытаясь наверстать упущенное время, и Альберу пришлось двигаться вровень со всеми. Не успел он опомниться, как они проскочили через мост, выехали на набережную и подкатили к зданию Дворца правосудия и управления полиции, которое наверняка Луиза видела из окна экскурсионного автобуса. Ну, а теперь ей предстояло увидеть его изнутри. Прежде чем выйти из машины, он хотел спросить девушку, не сердится ли она на него, но передумал.

Когда они вошли в комнату, Бришо, едва взглянув на них, удалился. Вернулся обратно он вместе с Корентэном. К тому времени Альбер уже сидел за машинкой, а Луиза курила сигарету. Лелак печатал быстро, отрывисто, время от времени останавливался, подбирая слова.

— Все в порядке, мадемуазель? — спросил Бришо по-испански.

— Да, — Луиза улыбнулась ему.

Альбер положил перед ней протокол.

— Пометьте здесь, что вам понятно, а затем подпишите.

— Ты хочешь сказать, что это сделала она? — Корентэн недоверчиво уставился на Альбера.

— Вот именно. — Он пододвинул шефу протокол.

Корентэн, сощурив глаза, углубился в чтение. Рука его временами непроизвольно тянулась к карману, но трубку он не захватил. Зато и чтение не затянулось надолго.

— Так, на первый взгляд можно счесть самообороной.

— Что мне теперь делать, шеф? Разве я имею право задерживать иностранку?

— Если у тебя есть на то основания…

— Да, но ведь она не представляет опасности! И в конечном счете это действительно была самооборона.

— Твое предложение?

— По-моему, ее можно отпустить. В любом случае у нас остается ее паспорт и чистосердечное признание…

— Не нравится мне это.

— Шеф…

— Я подумаю. Мадемуазель, пройдемте со мной!

Альбер сделал ей знак, что можно, мол, не беспокоиться. Дождавшись, когда за ними захлопнулась дверь, он быстрым, внезапным движением ударил по притолоке.

— Черт бы их всех побрал!

— Ну как, удалось? — с любопытством поинтересовался Бришо. Альбер досадливо отмахнулся.

— Эх ты, агнец божий! — вздохнул Шарль. — Ладно, схожу за кофе. — Он полез в карман за мелочью. В дверях обернулся: — Да, кстати. Ты просил выяснить, кто закладывает тебя Марте.

— И что же? — Альбер вскинул голову.

— Официант ресторана, где ты обычно назначаешь свидания, берет уроки английского у твоей жены.

* * *

Он вновь припарковался у таблички с надписью «Стоянка запрещена». Должна же быть хоть какая-то польза от того, что он полицейский! Арестовать, что ли, под каким-нибудь предлогом этого официанта? Поделом мерзавцу. Корентэн отпустил Луизу, взяв с нее подписку о невыезде. А там, мол, видно будет. Лучше им с Луизой больше не встречаться.

Вот вам опять типичный для него случай. В прошлом году он гонялся за братом Марианны Фонтэн, на этот раз ему пришлось самолично арестовать Луизу. Пора извлечь хоть какую-то выгоду из своего служебного положения. Он поставит машину в неположенном месте и врежет разок этому подлому доносчику. Вызовет его под каким-нибудь предлогом, прижмет к стенка и даст в поддых. А напоследок скажет, что, если, мол, тот и впредь вздумает наушничать Марте, пусть на хорошую жизнь не рассчитывает.

Альбер вошел в ресторан и сел за тот же самый столик. Фамилия доносчика была ему известна — Лемаршан. Он знаком подозвал долговязого официанта, который совсем недавно подсунул ему скверный кофе.

— Кто тут у вас Лемаршан?

— Это я, мосье. Принести меню? Вероятно, за это время вы успели проголодаться.

Альбер задумчиво разглядывал бледный узор скатерти, затем перевел взгляд на лицо официанта, в котором угадывалось единственное желание угодить клиенту.

Ситуация становилась щекотливой. К тому же после слов Лемаршана он и в самом деле почувствовал, что голоден.

— Принесите-ка мне, пожалуй, жаркое из говядины с жареной картошкой и салат.

Конечно, надо поужинать. На сытый желудок и котелок варит лучше, так что нетрудно будет изобрести приятный сюрприз для Марты. Что могло бы ее порадовать? Ну, скажем, если бы ему удалось починить телевизор, а то они вот уже две недели никак не соберутся вызвать мастера. Невелика премудрость, в конце концов и телевизионный механик не Эйнштейн. Главное — выбрать подходящее пособие, а уж по книге и дурак сумеет разобраться в схеме.

— Слушаюсь, мосье, жаркое из говядины, — услышал он голос над головой. — Выпить ничего не желаете?

— Конечно! Принесите мне пива, — весело распорядился он.

Хорошо все-таки, когда знаешь, чего хочешь.

Андраш Тотис

Убей, когда сможешь

Глава первая

I

Шел дождь. Лил бы он по крайней мере так, чтобы можно было сказать: ну и хлещет! Лил бы дни, недели, образовал потоп, который стер бы с лица земли этот грешный, нечестивый город! Хотя господь бог и на сей раз наверняка пощадил бы это полчище скотов…

Но дождь не хлестал, не лил, а просто моросил: постепенно промокали ботинки, носки, брюки, становились мокрыми волосы…

— «Полиции следует вмешаться. Общество должно вступиться, когда бессовестные и безответственные дельцы подвергают опасности человеческую жизнь, желая получить огромные барыши». Что ты на это скажешь?

Буасси отложил газету, сдвинул очки на кончик носа и уставился на Альбера.

— Ничего.

— Ну и весельчаки, — сказал Буасси. — Умора, да и только!

С тех пор как он начал пользоваться очками, его манера разглядывать людей раздражала еще больше, чем раньше. Он торжественно сдвигал очки на нос, для удобства слегка наклонял голову и взирал поверх стекол, словно мудрый, старый профессор. Раньше Альбер делал вид, будто не замечает, что Буасси на него смотрит. Он терпеть не мог, когда на него пристально смотрят. Выходил из себя, когда кто-то дышал ему в затылок, не переваривал, если приходилось беседовать, когда нет охоты.

— А все же? — настаивал Буасси.

— Да, — автоматически произнес Альбер, про себя гордо перечисляя, сколько всяких вещей и при каких обстоятельствах он не выносит.

— Надо же! Не хватает еще нам вмешиваться! Прокуратура или разрешит, или нет. Разрешит — их дело! Насильно туда никого не тащат.

— Да, — ответил Альбер.

— И вообще, что значит опасно? Жизнь сама по себе опасна. И автомобильные гонки опасны. И парашютный спорт опасен, и опасно…

— …передвигаться по парижским улицам, сидеть в ресторане, делать покупки в Лафайетте, быть полицейским.

— Вот именно, — с воодушевлением подтвердил Буасси.

Альбер смотрел в сторону двери. Там стоял Бришо в светло-сером костюме, с папкой под мышкой. Круги под его глазами казались темнее обычного, на лице резко выделялись морщины. Может, вечером у него было рандеву, и он не спал всю ночь? А может, постигло фиаско?…

Постояв нерешительно в середине комнаты, Шарль Бришо приблизился к своему прежнему письменному столу. Бросил на него папку, сел на свое старое место, откинулся, закурил.

— Как там? — спросил Буасси.

Бришо только отмахнулся.

Уже несколько лет они знали, что Бришо обязательно повысят. Он будет заместителем комиссара Корентэна, потом его преемником, затем префектом полиции, министром внутренних дел… кто знает, может, и министром назначат. Знать-то они знали, да вот представить себе по-настоящему не могли. Не задумывались над тем, чем все это будет сопровождаться. Над тем, что за этим назначением последует. Не полагали, что однажды их друг соберет свои вещи, с задумчивым видом выкинет множество всякой дряни из письменного стола, остатки аккуратно сложит в досье с надписанными им наклейками и уйдет. И с этого дня они будут видеть его все реже. Сначала он еще будет ходить с ними завтракать, потом у него не станет хватать на это времени, а позднее некогда будет присесть и потолковать со старыми приятелями. Вскоре сюда пришлют нового человека, который займет его письменный стол, и этим все закончится.

По календарю была как будто весна. Люди послушно сбросили теплые пальто, истопники прекратили работу, но дождь за окном становился все холоднее. А в помещении царило приятное тепло. Здание, правда, не отапливалось, но новая дама сердца Буасси презентовала ему электрокамин, эдакую симпатичную штуковину с вентилятором, которую Буасси удалось протащить сюда в портфеле контрабандой. Новая дама?… За два года ей посчастливилось вытеснить всех остальных, и теперь уже не было сомнений, что рано или поздно Буасси на ней женится — это было так же несомненно, как и назначение Бришо. Бог знает, как этой толстой стареющей женщине удалось взять верх в сердце Буасси над прочими стареющими толстухами. Может, именно тем, что послала электрокамин, когда было холодно. И кофе, чтобы ее дружку не приходилось пить бурду, и вкусные домашние сандвичи, чтобы не тратил деньги на всякую гадость.

— Ну, а твое какое мнение? — Теперь Буасси обратился к Шарлю Бришо — немного более уважительным тоном, чем несколько недель назад.

— К шефу приходил один субъект и сделал заявление. — Шарль с удовольствием отметил, что даже Альбер прислушался. — О подстрекательстве к убийству.

— И шеф его не вытурил?

— С ним было четверо журналистов. А тот тип — адвокат и представляет какую-то группировку, которая требует запретить проведение матчей.

— На каком основании? — вознегодовал Буасси и выпрямился. — Кому не нравится, пусть не ходит. Немного развлечься и то нельзя — сразу завидовать начинают!

— Хорош адвокат, если не знает, что шеф ничего не может сделать, — с удовлетворением заметил Альбер. Он любил указывать на людские промахи, в особенности если эти промахи делали адвокаты.

— Тертый калач, — ответил Бришо. — Выкопал какой-то закон стопятидесятилетней давности о запрещении дуэлей.

— Но ведь это не дуэль!

— Дуэль то, что ею называют.

Шарль потянулся за стаканом в ящик, Буасси привычным движением вытащил термос. Они всегда вместе пили сваренный толстухой кофе и поедали ее сандвичи, а потом шли в кафе напротив Главного управления, чтобы есть там гадость и пить бурду. Альбер грустно смотрел на них.

— Но субъект приходил не ради этого, — продолжал Бришо как ни в чем не бывало. — Сказал, что явился с заявлением. Мы его вежливо выпроводили, а теперь, если на тех чертовых соревнованиях кто-нибудь в самом деле умрет, все шишки повалятся на наши головы.

— Думаешь, кто-нибудь действительно помрет? — Буасси копался в письменном столе в поисках запасного стакана.

— Удивлюсь, если этого не случится.

— Черт побери! — Буасси, как и оба его приятеля, с отвращением уставился на стакан, который он выудил. Остальные тоже. К его дну прилипла темная, застывшая кофейная гуща, стенки стакана были серыми от многолетней откладывавшейся грязи, а края покрывала темно-зеленая плесень. — И вообще, подумаешь, велика беда, если кто-нибудь помрет! — Буасси повысил голос, словно собирался убедить тысячную аудиторию в большом зале. — Кто на это идет, рискует. Помирают и во время автомобильных гонок. Их же никто не запрещает! — Он отбросил стакан и обратился к Бришо: — Хочешь немного кофе?

— Сказать тебе, в чем разница? Скажу. — Альбер тоже разгорячился. — Если кто-то погибнет в автомобильных гонках, это несчастный случай. Трагедия, хотя ее и смакуют. Но на соревнования по кетчу ходят для того, чтобы посмотреть, как люди убивают друг друга. Это вроде современных игр гладиаторов.

Бришо встал.

— Поработай и ты немного, — сказал он и перебросил Альберу досье, которое принес с собой. Досье тонкое, значит, преступление свежее. — Произошло это ночью, точнее, на рассвете. Парню перерезали горло.

— Надеюсь, что фотографий нет, — с отвращением произнес Альбер.

Шарль словно и не слышал. А может, в самом деле не слышал. Две недели, прошедшие после его повышения, уже развили в нем выборочный слух.

— В переулке вблизи площади Пигаль. До этого он заходил в одно увеселительное заведение. В «Рэнди Кок». Знаешь?

— Я там завсегдатай.

— «Резвый самец», — задумчиво перевел Буасси. Английского он не знал и свой словарный запас черпал, вероятно, из порнографических фильмов. — Наверно, веселое маленькое заведеньице.

— Не очень веселое, но действительно маленькое, — сообщил Шарль в манере их шефа комиссара Корентэна. — Пять-шесть столиков, стойка бара, небольшая сцена, под потолком телевизор. Несколько стареющих танцовщиц и стакан бесплатной выпивки на входной билет.

— Чего вы от меня хотите? — оскорбленно спросил Альбер. — Парень с кем-то поссорился, а тот перерезал ему глотку. Все! Нам такое же дело до этого, как до вашего садистского соревнования. Полицейские из окружного участка там побывали, расспросили, с кем этот тип поссорился, а потом заберут кого следует, как обычно. И все в порядке.

Бришо глядел на него со злорадством. Иногда его бесило, когда Альбер старался спихнуть с себя работу. Но не сейчас. Сейчас ворчание Альбера было такой же неотъемлемой частью уютной атмосферы, как тихо мурлыкающий камин с вентилятором, Моросящий за окнами дождь и спортивная газета на столе Буасси.

— Шеф просил передать, чтобы ты посмотрел материал.

Альбер потянулся к досье. Взял его двумя пальцами, словно подавляя брезгливость. Он видел ехидную улыбку на лице Шарля, чувствовал, как Буасси дышит ему прямо в затылок. Альбер раскрыл досье и уставился на лежавшую в нем фотографию.

II

Грубое, потасканное мужское лицо. Словно за сорок с лишним лет жизни по нему прошелся дорожный каток, обладателя его били по голове железным прутом и кастетом, и он дрался со всяческой сволочью, то побеждая, то терпя поражение, вероятно, за исключением дорожного катка, — так оно и было. Короткие курчавые волосы, широкий, плоский нос — большая голова, казалось, срослась с плечами. Создавалось впечатление, будто удары от него отскакивали, палки об него ломались, ножи зазубривались. Возможно, — за исключением ножей, — так оно и происходило. Он был здоровенным человеком в два метра четыре сантиметра ростом, весом в сто сорок килограммов, и кто читал газеты, знал, что его сто сорок килограммов сплошь состоят из мускулов. На фотографии в досье человек с перерезанным горлом был одет в спортивную куртку с капюшоном и некогда голубую рубашку. Он лежал на проезжей части улицы, головой к краю тротуара. Рот у мужчины широко открыт, словно он хотел закричать, но выражение лица скорее гневное, чем испуганное или страдающее.

Альбер старался не смотреть на зияющую на шее рану. За долгие годы работы в полиции он так и не сумел к этому привыкнуть. Изменилось, вероятно, лишь одно: теперь он уже мог отводить взгляд от ран, а в свое время, застыв, пялился на них, борясь с подступающей тошнотой — да что там борясь!…

— Ничего себе! Красивый ему второй ротик сделали, — произнес Буасси чуть ли не с удовлетворением. Он умел ценить хорошую работу. Буасси ничего не боялся и ни к чему не испытывал отвращения, пока дело не касалось его собственной персоны.

Альбер вспомнил фотографию этого мужчины, которую видел в последний раз не так давно — в метро, по дороге на работу. Там он был изображен в борцовском костюме, стоял, слегка наклонившись вперед с протянутыми руками. Снимали его снизу, и он казался непобедимым исполином. За ним виднелись размытые трибуны арены с пятнами вместо лиц, ослепительный, свет прожекторов делал стоящую фигуру мрачной. Хорошая была афиша. «Кто устоит против меня?!» — гласила надпись, и у всякого, кто ни взглянет на нее, тотчас пропадала охота драться, однако сразу же возникало желание посмотреть, кто осмелится выступить против такой туши и чего он добьется.

— Хм, — произнес Альбер.

— Ты все еще думаешь, что достаточно сходить в тот бар и забрать преступника? — спросил Бришо. Добрый старый Бришо.

— Это тот самый вольник с афиши, — сказал вдруг Буасси.

Бришо потрепал Альбера по плечу.

— Я должен вернуться к себе. Зайди, если что.

III

Этот мужчина ростом тоже был метра в два, и вес его значительно превышал сто килограммов. Он был мускулистым, но не из культуристов, а из тех лишь на вид растолстевших, ленивых и неуклюжих людей, с которыми весьма охотно сравнивают себя действительно разжиревшие, ленивые, неуклюжие субъекты. Был он почти совсем лысым, только на макушке рос длинный, редкий, похожий на плеть хмеля клок волос, который он пытался намотать вокруг головы словно тюрбан. Светло-серый летний костюм сидел на нем, словно смокинг на цирковой дрессированной горилле. Был ему к лицу.

Последний раз Альбер видел его по телевизору несколько дней назад. Тогда он был в борцовском костюме, а на заднем плане сильные, мускулистые мужчины тренировали броски, подкидывая других мускулистых мужчин без всякого видимого напряжения.

В углу кто-то чуть ли не со скукой пинал ногой мешок с песком. Два пинка левой ногой, один правой. Пауза. Два левой, один правой. Пауза.

Жиле возглавлял борьбу за запрещение властями чемпионата «Все дозволено». Того самого состязания по кетчу, с афиши которого убитый Фанфарон призывал любого с ним сразиться.

Сделав два звонка по телефону, Альбер узнал номер Жиле, позвонил третий раз, выяснил, что гигант находится дома и готов их принять. Таким образом, меньше чем через полчаса сыщики были на шестом этаже дома на улице Дюнкерк и пытались чувствовать себя взрослыми. Это было затруднительно. Казалось, будто мастер трюков Спилберг перебросил их в страну великанов. Квартира в добрых сто двадцать квадратных метров находилась на последнем этаже, и владелец соединил ее с чердачным помещением. Если когда-то здесь и были комнаты, следов их не осталось, квартира представляла одно громадное помещение. Единственная дверь вела, очевидно, в туалет. Она была выкрашена коричневой краской. Коричневыми были балки, перекрытия вверху, коричневыми — огромные кожаные кресла, в которых Альбер и Буасси ощущали себя потерянными, коричневой была стойка бара, за которой хлопотал Жиле.

Здесь царил торжественный полумрак, словно в английском клубе, где забыли включить электричество. Откуда-то сверху узкими, тонкими полосками просачивался свет. Афиши и анонсы Жиле, казалось, колыхались в этом свете.

— Убили, значит…

То, что голос этого гиганта не был глубоким, сотрясающим небеса басом, действовало как-то успокаивающе. Он покачал головой, словно не понимая, как можно себе такое позволить. Жиле стоял спиной, лица его они не видели, а широкая спина скрывала от них, что он там в миксере намешивает.

— Давно вы его знаете? — спросил Альбер.

— Давно ли? — переспросил Жиле. — Лет десять, пятнадцать. Разве это важно?

— В каких вы были отношениях?

Им хотелось, чтобы он наконец повернулся. Хотелось видеть его лицо в те долгие секунды, когда, он раздумывал над вопросами.

— Мы были коллегами. Как вы.

Но, собственно говоря, Буасси был шофером. Бог знает, какими путями попал он в отдел по расследованию убийств, где, наконец, прижился и чувствовал себя превосходно. На бумаге он тоже числился сыщиком, однако у него хватало ума лишь изредка вмешиваться в следствие и погружаться в оскорбленное молчание, когда его ставили на место. Но машину он водил, как моторизованный бог, и часто ему достаточно было лишь приподнять свою похожую на лопату руку, чтобы наступила тишина.

Жиле наконец к ним повернулся. Широкий нос картошкой цвел на его красноватом лице. В руках он держал поднос с каким-то странным, напоминающим гипсовый раствор напитком.

— «Любимый напиток чемпиона», — гордо произнес гигант.

— Да? — Альбер часто встречался с рекламой этого повышающего кондицию напитка и каждый раз решал обязательно его попробовать. К сожалению, продавали его только в специальных магазинах и имеющих на то разрешение клубах, где занимались повышением кондиции. В самом ли деле — к сожалению? Напиток и на вкус напоминал гипсовый раствор. Альбер вспомнил о рекламе напитка, на которой парни со вздувшимися мускулами и девушки с прекрасными фигурами пили эту гадость с огромным удовольствием.

— Витамины, белковые концентраты — секретный рецепт фирмы, — гордо произнес Жиле, словно сам изобрел этот коктейль. — Для вкуса я добавляю в него авокадо. Ну, каков?

— Хорош, — хором заявили полицейские.

Альбер с задумчивым лицом поставил стакан и вынул из кармана блокнот.

— Как его убили? — неожиданно спросил Жиле.

На афишах он фигурировал под кличкой «Палач», и, когда на мгновенье взгляд его помрачнел, оба полицейских поняли, почему он ее получил.

— Ему перерезали горло.

— А кто?

Альбер оторопел.

— Да вот… мы думали… может, вы нам поможете.

— Я? — На лице гиганта отразилось удивление. — Как же я могу помочь? Я даже не знаю, где это случилось и когда.

— На улице, у бара «Рэнди кок». Ночью.

— Весьма сожалею. — Жиле сделал глоток коктейля, словно подтверждая этим свои слова. — Я в такие заведения не хожу.

— Мы не это имели в виду. Но вокруг состязаний разгорелись такие страсти… — Конец фразы словно растворился в воздухе.

— Думаете, кто-то из нас? — Жиле поставил стакан и осторожно приподнялся со стула, Альбер последовал его примеру. — Исключено, — продолжал «Палач», а Альбер снова опустился в кресло. — Если б я захотел с кем-нибудь рассчитаться, я сделал бы это голыми руками. А вот нож, бритва… знаете, кто за них хватается?

Альбер думал, что знает. Он двадцать лет служит полицейским в Париже.

— Преступники, хилые сутенеры, — сообщил им свое мнение Жиле.

— Однажды я… — горячо начал Буасси, однако под взглядом Альбера осекся.

— Но Фанфарон был таким же сильным, как вы. Может, еще сильнее. Вы осмелились бы принять его вызов?

Жиле встал и направился к стойке бара. То ли он хотел еще выпить, то ли не желал, чтобы они увидели его взгляд. Ясно было одно: стаканы полицейских еще полны.

— Все об этом спрашивают, — сказал он после небольшой паузы. — Журналисты. Мои знакомые. Официанты в ресторанах, незнакомцы на улицах. А теперь еще полицейские. Некоторые говорят, что я трус, поэтому протестую против кетча. Одна журналистка назвала меня гуманистом. Нет! Это не так. Я не трус и не гуманист. В любое время мог бы померяться силами с этим хвастливым малым. Вы спросите, но тогда почему же я не желал этого делать?

Альбер действительно спросил бы, если б осмелился перебить.

— Видите ли, мы обычно об этом не говорим, хотя все знают. На арене мы ведем не настоящую борьбу, а даем представление. Понимаете? Представление. — Он говорил медленно, раздельно, чуть ли не по слогам, будто объяснял что-то недоразвитым детям. Махнув рукой, немного спокойнее продолжал. — Мы не спортсмены, а актеры. Думаю, разница понятна. Это моя профессия, понимаете, мое ремесло, которое я люблю. — Он снова вошел в раж и, как оратор на трибуне, бичующий грехи человечества, возвышался за стойкой бара. — А теперь скажу вам, что нужно публике. Слушайте внимательно, это весьма поучительно. Зрителям нужна кровь. Разгул страстей, скандал. У нас они это получают. Они знают, что их обманывают, однако делают вид, будто не замечают. А сказать вам, что произойдет, когда явится такой скот и организует состязание, где на самом деле друг друга убивают?

Полицейские переглянулись. К счастью, им не нужно было отвечать на вопрос. Жиле сам подавал себе мячи, которые мог красиво погасить.

— Я вам скажу, что произойдет. После этого зрителю потребуется настоящая кровь, настоящее убийство!

— Быть может, не всем… может, только… — Буасси в замешательстве развел руки.

Жиле не дал ему собраться с мыслями, сказать, что, мол, он, Буасси, тоже не прочь сходить на такое состязание, только бы билет достать, ему страх как любопытно посмотреть, что они там делают друг с другом на самом деле, однако он не хочет, чтобы эти соревнования проводились всегда, ведь он же не садист. Жиле его перебил. У него самого было что сказать, и он вовсе не желал, чтобы его перебивали.

Масса народу приходит на состязания по кетчу, публику они интересуют. А потом люди либо жалеют, что пошли, либо нет, но любопытство у них пропадает. Это как бой быков. Его осуждают за жестокость, но все-таки, когда приезжают в Испанию, стараются не пропустить. И речь совсем не о них, а о тех, кто сейчас ходит на состязания по вольной борьбе. Что будет, если они привыкнут к новой моде? Нам либо придется делать то же самое, либо искать другую профессию, потому чти не на что станет жить.

— Может, это все же не понадобится потом зрителям, — сказал Альбер без особого убеждения.

Жиле даже не услышал.

— Сейчас публика играет вместе с нами. Делает вид, будто верит: то, что мы делаем, не понарошку, а настоящее. Да что там — делает вид! Верит! Согласна верить, хотя, если бы задумалась, поняла бы. Но она не задумывается. Не желает задумываться. Но когда потом пойдет настоящая борьба, она не сможет так поступать.

Альбер слушал и молчал. Жиле выглядел так, словно ему и трех разумных фраз не связать. А тут — на тебе — этакая проповедь! Да, да, это настоящая проповедь, Жиле несомненно не в первый раз ее произносит, и не в последний. Возможно даже, слова не его. Ему написали, а он сыграл, как роль Палача в вольной борьбе.

— В конце концов, и кетчистов не останется, — сказал Буасси.

— Не думаю, — возразил после минутного размышления Жиле. — Наберут настоящих борцов, боксеров, каратистов, кунфуистов. Чем многообразнее, тем лучше. Как в древности на играх гладиаторов. Зрители хотели видеть не только обычные поединки, им было еще любопытно, побьет ли парень с мечом того, у которого только сеть да острога, или гладиатор с мечом и щитом — двоих с мечами, но без щитов. Вот вам интересно, кто победит в состязании: хороший боксер или такой же хороший борец?

— Еще бы! — без колебаний ответил Альбер. Он уже не раз задумывался над этим.

— Кто победит: боксер или каратист? Каратист или вольник? А?

Спрашивать, кто победит, не было смысла. Жиле несомненно назвал бы вольника. А они послушно бы согласились. Альбер давно выпустил нить допроса из рук. Он никогда не принадлежал к числу полицейских, агрессивно ведущих допрос. Он просто беседовал, не обижаясь даже в том случае, если из него делали чуть ли не болвана. Всему верил, во всем давал себя убедить. Это не было сознательной тактикой, но себя оправдывало. Поначалу Альбер действительно принимал на веру все, что ему говорили. Что подозреваемые никогда на месте преступления не были, что в указанное время находились у друзей, что деньги выиграли в карты, что сделали это лишь ради спасения жизни ребенка — деньги были необходимы на операцию и тому подобное… Позднее, через полчаса или час, он начинал сомневаться, продумывал про себя весь разговор, находил в нем бреши, противоречия в тех фразах, которые никогда не были бы произнесены, если бы допрашиваемые не считали, что полицейского легко обмануть. Но обычно он все-таки не выпускал из рук нити допроса. Однако с Жиле у него это не получалось, и он точно знал, почему именно: рядом с этим гигантом он чувствовал себя ребенком. Рост Альбера добрых сто восемьдесят сантиметров, весит он восемьдесят килограммов, и килограммы эти состоят, главным образом, из мускулов. Правда, его нельзя назвать здоровенным или очень уж сильным. Он привык к людям выше себя на голову и тяжелее килограммов на двадцать-тридцать, рядом с ними он ощущал себя в крайнем случае слабым. Но разве случалось, чтобы он доходил кому-нибудь до живота, чтобы кто-то при желании мог бы поднять его, словно пушинку, и даже отшлепать, положив себе на колени? В последний раз он оказался в таком положении в детстве, да и то самом раннем, так как взрослел сравнительно быстро. А сейчас в сорок лет ему пришлось ощутить, что он смотрит на Жиле с такой же верой, с таким же доверием, как в свое время на взрослых. Не смеет перебить, не смеет вымолвить, что все, сказанное Жиле, лишь подтверждает их подозрения относительно того, что Фанфарона — этот символ состязаний «Все дозволено» — убил кто-то из противников по соревнованиям. Кто-то, видящий, как у него отбирают из рук хлеб, губят его ремесло, его специальность.

— Теперь вы, быть может, поняли, почему я против состязаний по кетчу, — на удивление тихо произнес Жиле. — Я никого не боюсь. Выстою против любого. Но если положение обострится, если стрельбу начнут вести не холостыми патронами, рано или поздно я обязательно проиграю. Рано или поздно все проигрывают.

— А другие об этом не думают?

— Люди вообще об этом не думают. А что, если текст ему никто не писал? Жиле разумен. Но зачем он все это им говорит?

— Надеюсь, теперь вы поверите, что я не испугался бы с голыми руками пойти на Фанфарона, сойтись с ним лицом к лицу, — продолжал Жиле. — Думаю, теперь вы понимаете, что у меня не было с ним никаких недоразумений. Соревнования не станут отменять из-за его смерти. Если это послужило причиной его убийства, кто бы ни был человек, совершивший преступление, он ничего не достиг.

— Да, — ответил Альбер, в этот момент проникшись уверенностью, что Жиле прав. «Для чего ему убивать? Какую пользу это принесет?»

Он почувствовал облегчение, когда вышел из квартиры.

Уже на лестнице он вновь ощутил себя нормальным человеком, а, когда вышел на улицу, неприятное чувство неловкости и какого-то трепета исчезло окончательно. Машина их стояла довольно далеко, до нее пришлось идти пешком. На тротуарах женщины в дождевиках делали покупки, мужчины толпились возле какого-то автомобиля, несмотря на моросящий дождь, они были с непокрытыми головами, в расстегнутых спортивных куртках. О чем-то спорили. Альбер отвел взгляд, спор его не интересовал. Когда они добрались до машины, у него возникли первые сомнения. «Почему все-таки Жиле не смотрел им в глаза, когда обдумывал ответы на задаваемые вопросы». Он сел в машину, пристегнул ремень безопасности и попытался найти какое-нибудь приемлемое объяснение. Может, Жиле имел в виду, что, окажись Фанфарон лицом к лицу с нападавшим, он сумел бы себя защитить? Пожалуй… Буасси больше не выдержал молчания.

— Ну, что скажешь об этом фрукте? Интересно, какая у него женщина? Как думаешь, а?

— Плоская, — ответил Альбер и задумался. В самом деле, какая у Жиле женщина? А у Фанфарона?

— Он толкал тот же текст, — с удовлетворением заметил Буасси.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не видел по телевидению? Позавчера по второй программе.

Мог бы знать, что Альбер не смотрит спортивные передачи. Мог бы знать, но не знает. Скоро десять лет, как Буасси просто не в состоянии это понять и каждый раз удивляется.

— А что он говорил?

— То же самое. Я же сказал тебе!

Машин на улицах было мало. А ведь день уже клонился к вечеру, но автомобили словно исчезли с улиц Парижа. Будто людям неохота было выходить из дому. В последнее время и у них работы поубавилось, вероятно, преступники тоже лучше чувствовали себя в четырех стенах. Только ему, Альберу, такое везенье! Вляпался в подобное дело! Оба молча сидели в машине. Буасси, наверное, обижало молчание Альбера, никогда у него не поймешь. Или он все еще размышлял над тем, какая женщина у Жиле, или вспоминал о старых добрых временах, когда вместо ворчливого, неприятного сыщика возил на своей машине государственных деятелей, политиков. Альбер же думал о том, что заберет домой досье Фанфарона, даже если это незаконно. Он не останется в здании Управления читать бумаги и обдумывать следующие шаги. Не останется там ни на минуту дольше, чем требуется, пусть они оба хоть лопнут: и Бришо, и комиссар Корентэн.

Но ни тот, ни другой не лопнул. И вообще он даже не встретился с ними, так как, когда сыщики вернулись на набережную Орфевр, комиссар и его заместитель уже удалились. Буасси даже не поднялся в контору, просто пересел в собственную машину и отправился домой. Альбер бы не возражал, если бы тот его немного подвез, но, пока он решал, стоит ли просить об этом, старый «пежо» Буасси уже исчез. И не доставил Альберу настоящего удовлетворения тот факт, что задние подфарники машины Буасси не были исправны.

Альбер поднялся в пустую контору, сел за свой стол. За два кабинета от него что-то печатал на машинке дежурный, из более отдаленного помещения слышался крик. Альбер — будто одно из полушарий его головного мозга, занимающееся профессиональными делами, жило своей, особой жизнью, — одновременно раздумывал над тем, почему убили вольника, и над тем, — стоит ли покупать новую машину. Старая — то ломалась, то ее не заправляли, то ею пользовалась жена. У Альбера не было оснований предполагать, что с появлением новой дело существенно изменится, но пока это не отнимало у него охоту к покупке. Доносившийся откуда-то крик утих, потом послышался шум, топот ног, глухой стук от падения тела.

«Что, к черту, там происходит?» — мелькнуло в голове Альбера. Стук пишущей машинки прервался, наверное, и дежурный подумал о том же, а может, у него просто кончился лист бумаги.

«У новой машины есть свои преимущества, — вернулись в прежнюю колею мысли Альбера. — Убийца мог застать Фанфарона врасплох, набросившись со спины, Жиле прав. Начать с того, что на новую машину дают годовую гарантию, а под предлогом обкатки несколько месяцев можно ею пользоваться одному. Фанфарон явно не рассчитывал на нападение, убийца оказался позади него. Впрочем, высоко профессионального драчуна не смутит то, что нападающий находится у него за спиной. Он мог ударить его ногой, перебросить через себя, несомненно, что-то сделать. Правда, для того, чтобы перерезать кому-нибудь глотку, много времени не нужно. Орудием, вероятно, была бритва или острый, как бритва, нож, мачете, ятаган… За двадцать лет с чем только я не встречался… Схватить субчика, один рывок… Но старую машину теперь мне удастся продать только за гроши. И, если истрачу деньги на машину, что будет с путешествием, которое мы с Мартой задумали.»

Он положил в нейлоновую сумку досье Фанфарона, чтобы незаметно вынести его из конторы, и отправился в путь.

Когда голова и ботинки его начали намокать, когда его охватила грустная, безнадежная атмосфера, царившая на станции метро, когда он услышал несущиеся из подземного перехода звуки аккордеона, когда его вторично оттолкнули и ударили по колену продуктовой сумкой, его мысли снова вернулись от убийства к покупке машины.

Альбер жил в Сен-Дени, в жилом районе, где дома были трехэтажные. Они располагались в черте старого города в соответствии с каким-то сложным проектом. Меж ними росла трава и находились игровые площадки. Это было какое-то смешение жилого района с кварталом коттеджей, но, к сожалению, преобладал первый.

Двухкомнатной квартире Альбера за годы его проживания в ней довелось пережить множество увлечений ее владельца, а также попыток Марты приукрасить их жилище. Альбер уже строил в ней газовый котел, сам оклеивал ее обоями, устраивал здесь фотомастерскую, лабораторию и тренировочный зал; задним числом трудно решить, какое хобби было хуже. Во времена газового котла Марта даже упаковала свои вещи, чтобы уехать от него; когда он занялся оклейкой комнат, ему повезло, ибо к тому времени, когда жена вернулась из провинции, Альберу — с помощью Буасси и Бришо — удалось отчасти уничтожить следы ужасного разгрома. Дело в том, что когда-то, еще в юности, Альбер поверил, будто любые знания можно приобрести, любому мастерству научиться с помощью книг, и многократный горький опыт не смог убедить его в противном.

По книгам Альбер учился ремонтировать машину, чинить радио, телевизор, учился акупунктуре и акупрессуре, лечебному массажу, поднимающему мужскую потенцию (который он еще не сумел испробовать на практике, так как массировать нужно было собственную спину), учился самообороне, культуризму, учил китайский язык и медитацию Дзэн. Все это было бы не страшно, если бы он не жаждал употребить приобретенные на практике познания. В начале их брака Марта со снисходительной улыбкой смотрела, как Альбер разбирает машину, ломает телевизор, заваливает химикатами ванную комнату. Она терпела, когда мешок с песком свешивался с крюка на потолке в одной из комнат и когда Альбер со своим другом Жаком тренировались в бросках и выкручивании рук. Неприятности начались со времен газового котла. Тогда Марта взбунтовалась, и с тех пор она уже не прежняя.

— Какие новости? — спросила жена.

— Какие могут быть новости, — ворчливо ответил Альбер, уставший от часового пути.

— Что-нибудь случилось?

— Что могло случиться? Убили одного борца, меня в метро обчихали, наступили мне на ногу, оторвали пуговицы, нога ноет, голова болит, я голоден.

— Значит, все как обычно, — успокоилась Марта.

Альбер зашел в комнату, включил телевизор. На фоне сверкающего разноцветными огнями заднего плана сидели двое мужчин с крашеными волосами, в алых пиджаках и рассказывали всякие забавные истории. Альбер приглушил звук, засунул руку под одну из декоративных подушек и вытащил оттуда книгу. Лишь однажды он оставил ее на столе и очень тогда пожалел. Прежде, чем он сумел вымолвить хоть слово (сказать, что получил ее в подарок от Бришо или что-то в этом роде), Марта набросилась на него как тигрица. И началась ссора, продолжавшаяся всю ночь. В книге описывалась силовая тренировка морских пехотинцев для поднятия кондиции, и Марта боялась, что муж притащит в квартиру деревянную стенку, канаты и прочее столь же полезное и необходимое снаряжение.

Альбер встал на стул и положил морских пехотинцев на самую верхнюю полку книжного шкафа между руководствами по йоге и по стрельбе из лука. Стрельба из лука! Господи! Он успел лишь купить складной лук и только-только начал разбирать его на составные части… С той поры книга с верхней полки не снималась.

Из кухни послышались грохот, звяканье осколков, вызвавшие в нем чувство удовлетворения. Кажется, что-то разбилось! Значит, у него есть по меньшей мере пять спокойных минут. Он вынул из кармана свою новую покупку и весь отдался радости приобретения знаний.

Девушка получила четыре удара ножом. Два из них были смертельными. Хорошее соотношение, большинство преступников, орудующих ножом, не может похвастаться таким результатом. Один удар перерезал вену на шее. Это было чистой случайностью. Убийца все четыре раза пырнул ножом в область желудка, но, когда он ударял четвертый раз, жертва его пошатнулась и упала корпусом вперед. Второй удар пришелся в сердце, но, как знать, возможно, хороший хирург, попади девушка в больницу, и попытался бы что-то предпринять.

Когда ее нашли, она лежала в красном платье на каменном полу кухни, словно куча тряпья. Тело было теплым, кровь еще не запеклась, но врач уже не мог ничем помочь. У девушки была хорошая фигура, черные волосы до талии, невыразительное, но умело накрашенное лицо. Ее нашла одна из подруг, которая обычно водила к ней на квартиру мужчин в те часы, когда девушка была занята на работе — с десяти вечера до четырех утра. Пока подруга вызывала полицию, мужчина, которого она с собой привела, куда-то исчез. Полицейская машина прибыла быстро, но служители власти уже мало чем могли помочь; даже зевак не оказалось, чтобы их разогнать. Подругу допросили, причем каждое слово полицейских, сам тон задаваемых вопросов, показывали, что подозревают они ее: что ей здесь было нужно, зачем понадобилось прийти, где тот таинственный мужчина, когда она вызвала полицию, что здесь передвигала, на что она вообще живет, была ли у нее судимость…

Затем прибыли еще полицейские, которые целеустремленно захлопотали, засуетились, все это вызвало у девушки чувство доверия, так как напоминало начало смены на заводе, где она раньше трудилась. Ей казалось, что эти полицейские знают свое дело, знают, чего хотят, и так же быстро доставят убийцу в полицию, как слетает с конвейера изделие при хорошо организованной работе. Двое — один средних лет, когда-то вероятно красивый, другой в сером костюме, молодой, с мешками под глазами — вновь расспросили ее обо всем как и те, в форменной одежде, только чуть вежливее. Задавали и другие вопросы. Платит ли она за пользование комнатой? Кто были друзья убитой? Был ли у подруги парень? Не угрожали ли ей? Водила ли она тоже мужчин в свою квартиру?

Потом все это она повторила новому полицейскому, курившему странные ароматные сигареты и утверждавшему, что работает в отделе по расследованию убийств. Девушка устала, в голове у нее шумело. Краем глаза она видела, как двое мужчин в халатах тащат на носилках черный пластиковый мешок. Теперь она впервые обрадовалась, что ее допрашивают. Мужчины, бранясь, пытались развернуться с носилками в узкой передней. Когда этот полицейский тоже пошел звонить по телефону, девушка догадалась, что вместо него прибудет еще один и ей заново придется рассказывать всю историю. (Ее это не смущало, только хотелось поскорее убраться отсюда. Теперь она говорила автоматически, следить за беседой уже не приходилось). Ей было любопытно, каким окажется следующий сыщик. Наверняка будет еще более вежливым, чем предыдущий.

Он оказался молодым, красивым, хорошо одетым. То есть вблизи он выглядел не таким уж молодым, зато еще более симпатичным. Он слушал рассказ девушки, но, видимо, едва обращал на него внимание.

Бришо не жалел о том, что его потревожили. Корентэн будет благодарен, что вечер испортили не ему… «Шарль, вы ведь все равно холостяк…» Да, если б мадам Корентэн знала, какими делами занимается ее муженек вечерами! Но не это было существенно. Шарль наслаждался тем, что заменял шефа. Что у него просят совета, что он необходим, что люди вскакивают и козыряют ему, когда, откидывая назад волосы, он входит в кабинет. Вполуха он слушал девушку и между тем раздумывал. Определенно надо известить Альбера. Лучше всего сделать это немедленно, сейчас. Нельзя, чтобы в нем возобладали эмоции. Корентэн сразу же потревожил бы Альбера. Он, Бришо, тоже, если бы и сейчас оставался его коллегой, а не шефом. Альбер как будто весьма чувствителен к этому.

— …и тогда я вызвала полицейских, — закончила девушка. Она вопросительно глянула на Бришо. У нее были большие глаза, и даже излишек косметики не портил ее.

«Поговорю с Альбером завтра утром», — подумал Шарль.

— Пойдемте, мадемуазель, — обратился он к девушке. — После таких волнений вам не помешает глоток вина.

VI

Марта усилила звук телевизора. Видимо, она не обратила внимания ни на виноватое лицо Альбера, ни на книгу, которую он держал в руках. Вообще-то Марта была терпеливой женщиной. Она переходила в нападение лишь в тех случаях, когда чувствовала, что со стороны мужа сохранности их квартиры вновь угрожает опасность.

На экране телевизора возле окутанного дымом здания метались пригнувшиеся люди с автоматами. Альбер из принципа не смотрел на экран, только очень надеялся, что пожар происходит не в Париже. Он живо помнил о том, как ему пришлось преследовать террористов среди стонущих раненых. Помнил и сестру одного из террористов, прекрасную Марианну…

На мгновенье он прикрыл глаза, затем открыл их, чтобы новая книга отогнала воспоминания. Прекрасная книжечка. Написал ее Джон Вайсмэн, называлась она «Как выжить в любом месте Земли». Книжка была руководством по выживанию для САС — штурмовых отрядов английских парашютистов. В глазах Альбера САС был окружен сияющим нимбом. Одетые в защитную форму молчаливые мускулистые мужчины, которым нипочем небольшая перестрелка, которые знают, как надо ориентироваться в лесах, из коры какого дерева сварить чай и из какого мха сделать печенье, если их сбросят в джунглях. Альбер с детства мечтал о такой науке. Теперь, правда, маловероятно, что он станет исследователем Африки, однако никогда нельзя знать… Ста двадцати франков и впрямь не жалко, чтобы узнать, как вести себя на дрейфующей льдине, если у тебя всего-навсего обычное снаряжение.

— Эй, прекрати!

Он не слышал шагов жены, не заметил, как она оказалась у него за спиной. Марта была англичанкой, преподавала в средней школе английский язык дерзким, непослушным озорникам. И прекрасным, длинноногим девицам, похожим на манекенщиц, перед которыми Альбер робел всякий раз, когда с ними встречался. По-французски Марта говорила с едва заметным акцентом и — благодаря детям — шагала в ногу с наиновейшим молодежным жаргоном.

— Руководство по выживанию… знаменитый САС. — У жены национальные командос не пользовались столь высоким авторитетом, как у мужа. — Айсберг… Сахара… Джунгли… Они что — сдурели?

— Почему? — оскорбленно спросил Альбер.

— Какого черта кто-то полезет в джунгли?

— Ну, например… — начал было муж.

— Значит, так ему и надо!

— А что, если…

— Пусть лучше работают как следует и будут повнимательнее хотя бы в Европе, где живет большая часть человечества.

— Но если ты плывешь на корабле и он…

— Мы живем в городах, дорогой, а не в джунглях и не в Сахаре. Пусть эти великие умники напишут, как нам выжить в таком городе, как Париж!

— Но…

— Как нам спастись от террористов, захватывающих заложников, как предотвратить транспортные аварии и несчастные случаи, что делать, чтобы нас не насиловали, в нас не стреляли и, когда я хожу за покупками, не избивали просто потому, что у меня другое произношение.

— Разве это случалось? — встревоженно спросил Альбер.

— Вот какую книгу надо написать! Такую и я бы купила. Напишите вы, полицейские. И издайте. И раздавать ее людям надо бесплатно.

— Знаешь… — начал было Альбер без особой уверенности.

— Ты уже столько всякой ерунды начитался, что и на самом деле мог бы написать.

Альбер задумчиво смотрел на руководство для САС. Неужели и он, если бы так не верил в английских командос, тоже считал книгу ерундой? А может, если французская полиция издаст такую…

На экране появился комиссар Корентэн. Он сидел за письменным столом, на фоне книжных полок с юридическими справочниками, в которые комиссар никогда не заглядывал, похвальными дипломами, несколькими архивными фотографиями из истории парижского отдела по расследованию убийств. Письменный стол почти совершенно пуст, столешница сверкает. Слева, где стоит пепельница, вверх тянется тонкий, синеватый трубочный дым, перед Корентэном — стопка досье. Он листает их, словно сейчас впервые увидел или словно зрители — это его коллеги, с которыми он жаждет поделиться свежей информацией.

Альбера всегда восхищали телевизионные выступления Корентэна. Комиссар выглядел так, будто авторы классических детективных романов вылепили его собственными руками, взяв за образец портреты своих любимых героев. Высокий, представительный мужчина, приближающийся к шестидесяти, но благодаря теннису, парусному и лыжному спорту и, разумеется, своему счастливому телосложению, сохранивший стройность фигуры. Его удлиненное лицо излучало интеллигентность и надежность. Волосы все еще не хотели редеть, а темные с проседью кудри ему очень шли. Альбер знал, что Корентэн совсем не так листает досье в присутствии своих сотрудников, знал, что шеф никакой важной информацией не располагает, но все-таки даже он ощутил какое-то доверие.

Комиссар говорил об убийстве Фанфарона, о котором уже писали газеты. Сказал, что борцу перерезали горло, что оружием послужила бритва или острый нож, что убийца напал на жертву сзади, иначе бы Фанфарон защищался. И все это ему удалось преподнести как ценнейшую, конфиденциальную информацию. Затем на секунду появился Бришо и положил перед Корентэном какую-то бумагу. Альбер вскрикнул от восторга. Бришо тоже блестяще удавались подобные выступления. Он умел произвести впечатление серьезного, мужественного человека, миллионам телезрителей становилось ясно, что они видят на экране официальное лицо, сознающее свою ответственность перед обществом.

— Есть ли какая-нибудь связь между убийством и объявленными состязаниями? — спросил репортер.

— Это пока еще неизвестно, — предсказал Альбер.

— Рано было бы делать выводы, — ответил Корентэн.

— Но такая возможность существует, — сказал Альбер.

— Но следует проанализировать и эту возможность, — заявил комиссар.

Марта взглядом заставила Альбера умолкнуть, и он уступил поле боя своему шефу.

— Фанфарон был одним из организаторов события, вызывающего у многих антипатию, а благодаря афишам стал чуть ли не его символом. Следовательно, нельзя исключить, что кто-то, являющийся, скажем, противником этого… э-э-э… состязания, считал правильным, чтобы…

Репортер поспешил ему на помощь:

— Вы думаете, таким образом хотели воспрепятствовать организации состязаний?

— Как я уже говорил, расследование находится сейчас в такой стадии… — нерешительно произнес шаблонную фразу Корентэн.

— Вы не полагаете, что в данном случае можно ожидать дальнейших убийств?

Альбер увидел, что Корентэн ошеломлен.

— С такой возможностью всегда надо считаться, — сказал Альбер, и его голос заглушил слова Корентэна. Он глянул на Марту. Жена не казалась рассерженной. Она улыбнулась ему, и на мгновенье ее лицо напомнило улыбающийся персик с популярного плаката.

— Подумай, подумай над книгой!

Двое мужчин средних лет не имели никакого желания улыбаться. Оба они одеты в строгие костюмы, обуты в ботинки, начищенные до блеска, и это придавало обоим весьма старомодный консервативный вид.

— Чего они хотят? — Мужчина, не отрывая глаз от экрана, закурил.

— К Жиле они уже приходили, — сказал другой.

— Кто?

— Сыщик по фамилии Лелак. Явно человек этого паяца.

Репортаж закончился, на экране появился диктор, и один из мужчин выключил звук с помощью дистанционного управления. Телевизор стоял в углу на блестящих, хромированных стальных ножках.

— Чего он хотел?

— Расспрашивал о состязании. Вроде бы подозревал Жиле.

— Да? — Тот, что был постарше, с удовлетворением выпустил дым из носа. Второй молчал, словно нарушить эту церемонию было верхом неприличия. Когда дым рассеялся, мужчина вздохнул и тихо, словно боясь, что кто-то их подслушивает, сказал:

— Пожалуйста, наведи о нем справки. Поговори со своим другом, а если потребуется… потолкуйте и с этим Лелаком.

Глава вторая

I

Утром снова шел дождь. Альбер Лелак встал с постели, выглянул из окна, увидел детей в дождевых накидках, которые, размахивая портфелями, спешили к станции метро. Маленькие синие, желтые, алые плащ-палатки с надвинутыми на головы капюшонами. Между домами виднелся темно-зеленый грунт, капли дождя доносили в открытое окно свежий запах земли. Видимо, Марта отправилась пешком, потому что их «рено» стоял на месте перед домом. Под лопаточкой дворника мокла квитанция автостоянки. Дети свернули за угол, площадь затихла. Только появившаяся откуда-то кошка загадочно, не спеша, с чувством собственного достоинства бесшумно продвигалась к своей таинственной цели. Альбер захлопнул окно, за одну минуту он продрог. Перешел в другую комнату позаниматься гимнастикой. Отжимаясь на полу, он думал о Фанфароне. Сколько раз нужно отжаться, чтобы победить такого гиганта? Что следует для этого знать? Он попытался продумать приемы самообороны, которые отрабатывал на тренировках со своим другом Жаком. Такому, как Фанфарон, он не смог бы вывернуть руки, не смог перебросить его через себя, такого нельзя пнуть ногой, удары от него отскакивают. На такого даже с ножом не рекомендуется нападать.

Он перешел к подъемам туловища из положения лежа. Вчера вечером Альбер изучил досье Фанфарона, Накануне борец пришел в «Рэнди кок» немного раньше полуночи. Видимо, он не считал для себя обязательным соблюдать спортивный режим. Он был один. Посмотрел программу, побеседовал с официантом, швейцаром, около двух ночи ушел. Пьяным не был. Пил пиво, бутылки три или четыре — ему это нипочем.

После четвертой серии подъемов Альбер почувствовал, что мышцы брюшного пресса разрываются, пот так и льет ручьями.

«Я должен это делать, — говорил он себе. — Как иначе защищаться от таких силачей, от убийц, вооруженных ножами, если даже на эти пустяковые упражнения у меня силы воли не хватает? Если у меня слабые мышцы живота — лежа на спине, — размышлял он. — Как защититься, если на меня нападут сзади? Да еще неожиданно? Если рефлексы быстры, можно, перехватить руку у шеи. Но Фанфарону это не удалось».

Он покачал головой. Фанфарон был не менее двух метров ростом.

От пятой серии он отказался. Медленно, не спеша, наклонился вперед, встал на колени и выпустил воздух из легких. Он чувствовал, что должен пойти в «Рэнди кок», хотя не мог объяснить, зачем это нужно. Ведь сыщики, которые опередили его, явно провели безукоризненную работу. Поговорили с персоналом, посетителями, и действительно они не виноваты в том, что никто ничего не знал.

Сегодня он дежурит после полудня, время у него есть. Мог бы, допустим, полчасика потренироваться, отрабатывая удары на мешке с песком. Или с резинкой попрактиковаться перед зеркалом в подскоках, и поворотах. Однако, когда он вспомнил о Фанфароне и Жиле, ко всему этому у него пропала охота. Он зашел в ванную комнату и под теплым душем размышлял над вопросом, который репортер задал Корентэну: можно ли ожидать новых убийств?

II

— Я в это не могу поверить, — Ле Юисье замолчал, покачал головой и уставился на Бришо искренними, карими глазами. Лицо Шарля оставалось невозмутимым. Он тоже едва верил в то, что видел. Ле Юисье, организатор состязаний «Все дозволено», оказался тощим, слегка сгорбленным человеком с наметившимся брюшком. Он выглядел так, словно не вынес бы даже одной оплеухи, словно презирал насилие. Когда Бришо положил перед ним фотографии мертвого Фанфарона, казалось, Ле Юисье стошнит.

— Не могу в это поверить, — продолжил он, увидев, что Бришо не реагирует. — Не думаю, что его убили из-за состязаний.

Бришо ожидал не совсем этого.

— Вы даже не удивляетесь тому, что его убили? Ле Юисье пожал плечами.

— Мы живем в мире насилия.

Бришо хотелось спать. Он надеялся пойти позавтракать с Альбером в кафе на углу, рассказать про вчерашнюю женщину и понаблюдать, как его друг со скучающим лицом сделает вид, будто все это его не интересует. Он обсудит с ним дело об убитой девушке и, попивая кофе и беседуя, ощутит, что работа продвигается, что в мозгу Альбера крутятся колесики. Он забыл, что его друг придет только после полудня. Забыл про Ле Юисье, который вчера сообщил по телефону, что явится сегодня в полицию.

— Состязание мы организуем в любом случае, — заявил Ле Юисье тоном, не терпящим возражений. — Если к тому времени убьют еще двоих участников, то и без них. Если меня убьют, — он поглядел в глаза Бридю, словно ожидая, что тот успокоит его, скажет, что этого просто быть не может, — другие организуют состязание без меня. Нельзя воспрепятствовать состязаниям по кетчу таким способом.

— А другим?

Ле Юисье самоуверенно ухмыльнулся.

— И другим способом нельзя. Прогресс не остановишь! Скажете, это бесчеловечно? Но, простите, чему тут удивляться? Весь мир бесчеловечен. Публика требует таких состязаний. И она их получит. Почему же это бесчеловечно?

— Их может запретить прокуратура, — перебил Бришо.

— Да отчего же? Разве запрещают автогонки из-за того, что они опасны? Не скажите! Если старт четырежды будет неудачным, если машины врежутся в зрителей, сотня людей погибнет, тысячи будут покалечены, получат ранения, что сделают? А? Дадут пятый старт. Да, мосье, так и произойдет. — Ле Юисье вошел в раж. — Вы можете назвать хотя бы один футбольный матч, который отменили после брюссельской трагедии? Даже брюссельский не отменили!

Эти доводы Бришо уже читал в газетах так же, как и контраргументы.

— В автогонках целью является победа, а не физическое уничтожение противника, — сказал он. — В ваших состязаниях участники стремятся убить друг друга.

— Неправда! — воскликнул Ле Юисье. Кадык его запрыгал под пуловером цвета сливочного масла. — Они так же хотят победить, как и все другие спортсмены. Противник может сдаться, если… — тут воодушевление покинуло его или он просто пришел в замешательство, не зная, как бы поделикатнее выразиться.

— Если он не хочет подохнуть, — продолжил Бришо.

— Если он в проигрышном положении, — нашелся Ле Юисье. — Наше нововведение заключается лишь в том, что мы не пытаемся втиснуть нашу борьбу в чужие правила. Почему же это бойня? В уличных драках абстрагируются от физической невредимости противника, однако не убивают друг друга.

— Иногда убивают, — сообщил ему заместитель руководителя отдела по расследованию убийств. — И потом на улицах дерутся не идеально тренированные силачи в центнер весом.

— Иногда и такие дерутся, — информировал его Ле Юисье.

Оба искоса поглядывали друг на друга через письменный стол. Бришо все еще не понимал, чего хочет посетитель.

— Иначе говоря, прокуратура не станет запрещать состязания, и мы их проведем, что бы ни писали некоторые газеты. Я уверен, — он наклонился вперед, чтобы подчеркнуть то, что хочет сказать, — абсолютно уверен в том, что убийство Фанфарона не имеет никакого отношения к этому событию.

Он хотел было встать, чтобы уйти. Однако полицейские обладают средствами для того, чтобы насыпать гражданам перцу под нос. Бришо вежливо попросил его снова присесть, включил магнитофон и начал расспросы. Это только в фильмах люди, оскорбившись или возмутившись, вскакивают и выбегают с допроса в полиции. На практике дело длится до тех пор, пока сидящий по ту сторону стола считает это необходимым. Разумеется, вторая сторона тоже способна на многое. Она может лгать, злиться, ей может все надоесть, но отвечать так или иначе приходится. Ле Юисье, видимо, пытался делать хорошую мину в этой игре. Бришо расспрашивал его о личной жизни Фанфарона, его заработках, хобби, его прошлом, о партнерах по тренировкам, о состоянии коммерческих дел. Без всякой особой связи собирал информацию на магнитофонную ленту. Лелак будет ему благодарен: он сэкономил ему допрос.

III

Альбер сидел дома за письменным столом, уставившись на развинченную шариковую ручку. Перед ним валялся пустой лист бумаги, в каждой руке он держал по половине ручки. Потом свернул свой «Паркер» и размашистым почерком написал вверху листа:

"Альбер Лелак. Выживание в мегаполисе.

Руководство для отдела по расследованию убийств Парижской криминальной полиции"

Снова развинтил ручку. У него не было сомнений относительно того, почему Марта побуждала его заняться этой чепухой. Жена считала, что лучше, если она даст мужу какое-нибудь занятие, чем он найдет его сам. Как знать, а вдруг он отправится в пустыню испытывать рецепты парашютистов или изготовит планер, найдя какое-нибудь руководство по летательным устройствам. Хотя Альбер и понимал, какая ведется игра, идея Марты захватила его. Что потом скажет Корентэн? Бришо? Конечно, на обложке будет напечатана его фотография, на которой Лелака изобразят с нацеленным пистолетом. Он отбросил перо, встал и вынул пистолет. Повернулся к зеркалу, прищурил один глаз и поднял оружие.

«Плохо, — подумал он. — Выгляжу будто клоун. Одна щека сплошь в морщинах. Кстати, создается впечатление, что я кровожадный зверь. И так уже о полицейских сложилось подобное мнение. Может, лучше стать около полицейской машины с меланхоличным задумчивым лицом, но чтобы из-под пиджака все-таки выглядывала рукоятка оружия». Он надел пиджак и попробовал встать таким образом. Это оказалось нелегко.

Если застегнуть проклятый пиджак, пистолет вообще не виден, зато кажется, будто у него вывихнуто бедро. Если распахнуть полы пиджака, браунинг, засунутый по-любительски в брюки, виден хорошо. У него было десятизарядное восьмимиллиметровое оружие, Альбер привез его из Англии и с великим трудом добился, чтобы Корентэн раздобыл ему разрешение на ношение браунинга. Очень хороший пистолет. Стреляет очередями, с удобной рукояткой, красивый, как любое оружие. Альбер боялся, что однажды в самом деле придется из него выстрелить в человека, но ходить на работу без браунинга тоже боялся. Кроме того, боялся, что, когда потребуется, он из побуждений человечности заколеблется, стоит ли стрелять, и из-за этого страха скорее, чем следует, спустит курок. Любое оружие предназначено лишь для того, кто не поколеблется его использовать. Он засунул пистолет обратно в кобуру и снова сел за письменный стол. Вновь скрутил перо и записал эту премудрость. Подчеркнул, а потом в скобках добавил:

«Каждый должен выбирать такое оружие, использовать которое он готов физически и психологически».

«Не так уж трудно», — подумал Альбер, продолжая быстро писать.

IV

Когда к полудню дождь прекратился, показалось, что его даже недостает. Люди все еще недоверчиво держали над головами зонтики и поспешно обходили лужи. Альберу пришлось ехать добрый час, пока он добрался до набережной Орфевр. Метро было переполнено, со всех сторон к нему были притиснуты люди, состоявшие сплошь из костей, локтей, зонтов и чемоданов. По гулким коридорам станции Шателе, казалось, двигалась целая армия — орда в дождевых плащах продиралась к 1-й линии, в направлении Орлеанского вокзала. Альбер вышел на остановку раньше, чем обычно, предпочтя пройтись пешком. Он любил город в такую пору, быть может, больше всего именно в такую. Бурлящая вдоль краев тротуаров вода напоминала ему журчание ручьев его детства. Обычно после долгих дождей из ручьев исчезал мусор, цвет их становился светлее, запах… по крайней мере выносимым. В такую пору он шел по улицам, не опасаясь, что его толкнут. Люди, пьющие кофе на застекленных верандах, словно в каком-то модерновом зоопарке, скучая наблюдали за гуляющим под дождем человеком, как за бродящим на свободе зверем. Но дождя уже не было, хотя этот факт еще не проник в защищенные стеклами помещения веранд с их уютным, пропитанным запахом кофе и сигаретного дыма теплом. До начала работы оставался еще час. Он остановился у двери одного кафе, потом все же пошел дальше и повернул на улицу Понт-Неф. Там находилась книжная лавка, в которой ему хотелось приобрести какую-нибудь специальную литературу по вольной борьбе. Против этого у Марты не может быть возражений. Это нужно ему для работы. Необходимая закулисная информация, он даже возьмет счет и попросит все ему оплатить. (В это, впрочем, он и сам не верил.)

Специальной литературы он не нашел. Но отыскал книгу, в которой пытались разоблачить цирковых борцов. Альбер с отвращением положил ее обратно. Разоблачения ему не требуются, лучше бы его чему-то дельному поучили. Но таких пособий не было. Он взял брошюрку о борьбе, в которой на рисунках были показаны броски и захваты, проглядел другую подороже, в которой то же самое было отпечатано на красивых цветных фотографиях, заглянул в книгу под названием «Грязные трюки». Даже близко не подошел к полкам с книгами «Сделай сам» и почувствовал, что явно заслуживает похвалы. Он давно мечтал о труде под названием «Фотографирование эротических сцен».

Когда с пакетом в руках Альбер вышел на улицу, снова шел дождь. Он засунул под пальто книгу и, втянув шею, поспешил к набережной.

В Управлении полиции его встретил странный, неприветливый порядок. Стоящий в дверях полицейский проверил его удостоверение, хотя они по меньшей мере года два знали друг друга. В коридорах он не увидел группы беседующих людей, а вниз по лестнице шествовало несколько внушительного вида господ, которых сопровождал сам комиссар. На Корентэне был темный костюм, и своей консервативной одеждой он скорее напоминал директора банка, чем полицейского. Альбера он будто и не заметил.

Только Буасси выглядел как обычно. Концы усов его были в крошках, словно он таким образом заготавливал пищу впрок на черный день. Он читал газету и что-то про себя бормотал.

— Явился?

— Нет. Сейчас поворачиваю за угол.

— Тебя искали.

— Да? — Голос Альбера угрожающе повысился.

— Корентэн дважды. А Бришо поминутно.

Буасси перевернул страницу.

— Да? — Альбер несколько сбавил тон. — Ничего, найдут.

Он распаковал книги и сел. Корентэна на месте нет, а Бришо может катиться подальше.

— Что случилось?

— Вчера во время допроса умер один тип.

Буасси говорил непривычно тихо. Случись это где-нибудь в другом месте, уж он бы посмаковал.

— Что-о?!

— Родственники утверждают, будто его отделали у нас, а их адвокат уже бьет в тамтам.

— Да брось ты! — махнул рукой Альбер.

— Что значит — брось? — Буасси, нервничая, отложил газету, даже немного смял ее. — Опять строишь из себя великого умника. Проводят серьезное расследование. Тебя тоже искали.

Альбер не ответил. Оскорбленный Буасси вновь потянулся за газетой.

— Наше счастье, что нас тут не было, мы как раз тогда ездили к вольнику. А то и нам бы влетело.

— Почему? — спросил Лелак и тут же пожалел. Какое идиотство! Он знает почему. Напрасно он подсадил Буасси в седло!

— Всем влетело, кто был здесь.

— Вот как? Тогда схожу к Бришо. — Резко отодвинув стул, он встал. — Посмотрим, что ему надо?

— Какое-то дело… — начал было Буасси, но Альбер не обратил на него внимания. Он вышел, на секунду приостановившись у двери. Буасси, вероятно, считает, что Лелак тоже поехал прямо домой. Не знает, что он еще вернулся в контору навести порядок в бумагах и забрать с собой досье Фанфарона. Или просто хочет помочь ему, как всегда неловко. Он вспомнил вчерашний вечер. Услышанный им шум, стук, крики, доносившиеся снизу — Буасси прав. Если он и был здесь, то все равно ничего не знает. Что он слышал? Стук вроде как при падении тяжелого тела… к черту!… Звук был таким, будто кого-то шарахнули о дверь или о шкаф. Этот звук хорошо знаком Альберу. Да и какому полицейскому он не известен? Кому из них не приходилось бороться, отшвыривая от себя такого полубезумца с пеной на губах?

В коридоре послышались чьи-то шаги. Лелак направился к кабинету Бришо.

— Я тебя искал. Где ты был?

Шарль Бришо положил исписанный на машинке лист, который держал в руке, встал и, протянув руку, поспешил к Альберу. Театральный жест, который у них не был в ходу.

— Это еще что за глупости? — ворчливо спросил Альбер. И уселся прежде, чем Шарль опустил руку.

— Вчера убили девушку, — быстро заговорил Шарль. Он сделал два шага и, остановившись у стола, вытащил из груды бумаг фотографию, которую бросил на колени Альбера. Альбер не взглянул на нее, не взял в руки. С тех пор, как Бришо получил назначение, он стал одеваться консервативнее. Коричневый спортивный пиджак, светло-коричневые вельветовые брюки в рубчик, вместо шейного платка галстук. Куда идет мир?!

— Ее зарезали в собственной квартире, — упрямо продолжал Бришо. Его не смущала пассивность Альбера. Он мог бы на «отлично» сдать экзамены по предмету, который назывался наукой о Лелаке. — Ее не ограбили, соседи не слышали никакой ссоры.

— Профессионалка? — спросил Альбер. Бришо насмешливо покачал головой.

— В какие времена мы живем! Если уж это спрашивает такой прекраснодушный эстет, как ты, который приближается к женщинам только с цветами в сердце.

— Значит, профессионалка, — констатировал Альбер.

— Не обязательно. Ее подруга, которая нашла труп, вот та из проф… То есть, наполовину. — Он махнул рукой. — Оставим это. Девушка была танцовщицей. Она танцевала в ночном баре. Обнаженная.

Присев боком на край письменного стола, он сложил руки на груди. Губы растянулись в веселую улыбку. В глазах засветилось благодушие. Альберу был знаком этот взгляд.

— Ты, с ней переспал? — спросил он… — Ты с ума сошел?

— Я имею в виду раньше. Когда она была жива.

— Нет… — Улыбка Бришо сделалась шире. — А вот что касается подруги…

Альбер пропустил это мимо ушей. Задумался.

— Как ты думаешь, где работала девушка?

— В баре «Рэнди кок».

Они смотрели друг на друга. Бришо покачал головой, сгреб в охапку одно досье и перебросил его Альберу.

— Если пойдешь вечером, скажи. Я составлю тебе компанию.

Альбер кивнул.

— Еще кое-что. Возможно, тебя заинтересует.

Бришо, вероятно, не замечал, что начал перенимать фразы Корентэна. «Возможно тебя заинтересует». «Мог бы заглянуть». «Я уже тебя разыскивал…» Он переймет и сферу его деятельности, и его любовницу. Что касается последней, Альбер тоже был бы не прочь. Миленькая блондиночка — губки бантиком — с глупеньким личиком. Уже несколько лет она то порывала, то мирилась с комиссаром. Работала она в архиве, внизу под ними, и сколько бы раз они не встречались в коридоре, Альберу всегда хотелось спросить, почему она крутит с Корентэном, хороший ли партнер, комиссар, что рассказывает о своих сотрудниках.

Девушка всегда улыбалась Лелаку.

— Сюда приходил Ле Юисье. Тот фрукт, который организует эти состязания. Профессиональный менеджер.

— Ну и что?

— Хотел убедить меня в том, что убийство не имеет никакого отношения к состязаниям. Сказал, что кого бы ни убили, состязания все равно состоятся, следовательно, это не может быть мотивом убийства.

— А если они убили Фанфарона потому, что он передумал, отказался, не согласился выступить? Это не аргумент?

Бришо пожал плечами.

— Погоди. Корентэну позвонил какой-то депутат. Попросил шефа информировать его о деле, потом заявил, что советов давать не хочет, не хочет вмешиваться в работу полиции, но…

— … дело не имеет отношения к состязаниям, — закончил Альбер.

Шарль кивнул. Альбер раскрыл лежавшее у него на коленях досье и рассеянно начал читать протокол о том, как нашли убитую танцовщицу.

— Нож был тот же?

Бришо выразительно развел руками.

— Они не могут сказать. В одном случае убийца заколол, в другом перерезал горло. Ясно одно: речь идет о заточенном, остром, как бритва, сравнительно длинном лезвии.

— Звучит успокоительно, — проворчал Альбер. — Узнал что-нибудь от ее подруги?

Бришо откинулся назад, прикрыл глаза.

— Она работала с десяти вечера до четырех утра. Каждые полчаса должна была танцевать по пятнадцать минут в паре с другой девушкой. Их там пятеро или четверо. И рассчитано так, чтобы пары каждый раз менялись.

— Что-то вроде математического примера. Вычислить наименьшее количество девушек, которые должны работать в этом вертепе.

Бришо не расслышал реплики.

— Подруга не знает, был ли у нее постоянный партнер, хотя, естественно, иногда ее провожали домой.

Альбер продолжал листать досье.

— Это я и прочесть могу.

Шарль улыбнулся. Смущенной улыбкой.

— А что ты узнал от Ле Юисье? — спросил Альбер.

Бришо указал на магнитофон:

— Тебе нужно все или достаточно конспекта?

— Достаточно.

Альбер откинулся назад, ухватил ножку стула и начал ритмично сжимать ее. Бришо не обратил внимания.

— Фанфарон собирался все бросить, но потом у него уплыли денежки, и пришлось ему взяться за дело. На афишу его поместили из-за того, что вид этой мускулистой громады с мрачным, некрасивым лицом, но весьма приличной фигурой производил устрашающее впечатление. По мнению Ле Юисье, он бы добился большего, если бы не любил так ночную жизнь и женщин.

— Ишь ты, скажи на милость! — произнес Альбер.

— Он начинал культуристом, потом стал классическим борцом, выступал со средним успехом. Теперь не узнаешь, что бы из него вышло, если бы он это не бросил.

— А почему он бросил?

— Деньги нужны были. Некий менеджер по имени Ламан сманил его в вольники. — Бришо умолк, глядя на то, как Альбер возится с ножкой стула. — А зачем ты это делаешь?

— Для здоровья.

Шарль покосился на него.

— Этот самый Ламан один из противников соревнований по кетчу.

Глава третья

I

То, что Ламан когда-то занимался борьбой, по крайней мере было заметно. Он казался низеньким, однако был среднего роста, плотный, с короткими ногами и лысеющей головой. Издали его можно принять за толстяка, но вблизи он производил впечатление человека, от которого отскакивают пощечины. Он сидел в углу зала за ветхим письменным столом, позади которого стоял старомодный шкаф для папок и досье. Возле письменного стола стул для посетителя, чтобы визитер не загораживал панораму.

— Вы одновременно и тренер? — спросил Альбер.

Он пришел один, хотя Бришо и Буасси хотели его сопровождать. Но Альберу были знакомы тренировочные залы, хотя он и не бывал на тренировках вольников. Все бы непременно обратили внимание на трех мужчин нерешительно глазеющих по сторонам, гадали бы, кто они, чего им нужно, почему мешают работе. А тренер мечтал бы, чтобы они поскорее выкатились отсюда. Сам Альбер спортом не занимался. Разве что ходил на тренировки по бегу и одно время для укрепления кондиции в спортивный зал полицейского управления. Там он изучал приемы самообороны. Дома по особым программам занимался гимнастикой и, когда находилось время, практиковался со своим другом Жаком. Жак весил чуть больше шестидесяти килограммов, был тощим, но быстрым, как молния, выносливым и сильным, как стальная пружина.

— Черта с два, — ответил Ламан. — У них нет тренера. Они лучше любого тренера знают что делать.

Альбер не понял, издевается он или говорит серьезно.

— У начинающих есть свой мастер, — продолжал Ламан. — Те, кто чего-то добился, тоже кому-то платят, чтобы им помогали. Но не так, как… — он махнул рукой.

— Вы занимались борьбой? — спросил Альбер о том, что было заведомо известно.

— Тридцать лет. Знаете, когда бросил? В пятьдесят! В свой день рождения я еще выступал. Это было в последний раз. Тогда я сказал: хватит. Ты уже стар для того, чтобы тебя выбрасывали с ковра.

— Сколько вам лет? — недоверчиво спросил Альбер.

— Будет семьдесят, — ответил Ламан. Он насмешливо щурился. Вероятно, привык к изумлению. — Но этим щенкам все еще могу наподдать.

Альбер вежливо кивнул, но не сумел скрыть сомнения. «Щенки» были мускулистыми мужчинами лет под тридцать. На ринге, находящемся в центре зала, они упражнялись в какой-то сложной борьбе. Накидывались друг на друга, бросали на канаты, один выпал за ринг, но в падении как-то зацепился. Другой ударил его ногой по руке. Жутковатое было зрелище. Затем тот, кто оказался над партнером, помог товарищу влезть обратно, и после долгих объяснений они решили начать сызнова.

— Не верите? — живо спросил Ламан. — Хотите поборемся? Я дам вам борцовское снаряжение…

— Нет, спасибо, — в замешательстве выдавил из себя Альбер.

— Почему? Какой-то борьбой вы занимались. Заметно по тому, как вы владеете телом.

Похвала была приятна, но могла завести в опасные воды.

— Что вы! Только обучался самообороне в полиции, — сказал он.

У старика это, вероятно, хорошо оправдавший себя трюк. Никто явно не примет его вызова. Любители, вроде Лелака, побоятся каверзного приема, который может применить старый мошенник, все еще сохраняющий хорошую форму. А профи постыдятся хорошенько ему наподдать. Старик с некоторым психологическим преимуществом начинал любую беседу, завязывал любые связи.

— Чему вы там научились? — упорствовал Ламан. Альбер задумался.

— Был у нас тренер по дзюдо, учил ударам и пинкам, и был мастер-каратист. Этот показывал приемы, захваты, броски.

— А не наоборот? — спросил Ламан.

— Нет. От слова «самооборона» мы просто дурели. Дзюдоист на своих тренировках иного и не делал, только бросал нас, а это у него очень здорово получалось. Но когда речь заходила о самообороне, он всегда хотел показать нечто особое, экзотичное. Удары ребром ладони, тычки кончиками пальцев и прочее. Однажды, когда мы упражнялись, зашел мастер-каратист и чуть богу душу не отдал от хохота. Он-то бил, словно молния. Руки его нельзя было заметить. В мгновенья проносился несколько метров, и пока я успевал сообразить, он уже отдергивал руку. У нас в полиции он учил самообороне, тренировал нас, показывал, как выворачивать нападающим руки.

— Вот лучшая самооборона, — сказал Ламан. И указал на ринг. Оба «щенка» вытирали с себя пот. Они казались усталыми. Альбер вежливо кивнул. До сих пор каждый мастер говорил ему так о своей системе. «Надо бы привести сюда Жака, — подумал он. — Он выстоит против старика, хотя бы из удали».

— Какое у вас мнение о состязаниях «Все дозволено»? — попытался проявить инициативу Альбер.

Ламан вытащил из письменного стола термос и стертый стакан из желтой пластмассы. Налил себе темный, похожий на чай напиток. Альберу не предложил.

— Что вы хотите узнать? — переспросил он.

— Ну… — Альбер не мог точно сказать. — Ваше мнение об этих состязаниях?

— Они не очень меня интересуют.

— Не погубят ли они вольную борьбу?

— Ее ничто не погубит.

— А если после них публика захочет смотреть только такие соревнования? — Альбер пытался вспомнить аргументы, слышанные от Жиле.

— Какие? — вопросом на вопрос ответил Ламан. На мгновенье показалось, будто ему хочется выплюнуть жидкость обратно в стакан. Альбер этому бы не удивился.

— Ну, такие, где все дозволено, ничего не запрещено, где не ведут нормальную борьбу, соревнования, которые длятся до тех пор, пока один из участников способен продолжать состязание, — сказал он.

Ламан с удовлетворением глядел на Альбера. Он поставил стакан на стол и завинтил крышку термоса.

«К ответу он подготовился. Едва может дождаться, чтобы высказать кому-нибудь свое мнение, до сих пор оно никого не интересовало», — подумал сыщик.

— Вы вообще-то когда-нибудь дрались? — спросил Ламан.

— Ну… — Альбер заколебался. Он не знал, что понимает под своим вопросом старик. — Конечно.

— Дрались. Ходили на занятия по самообороне. Знаете, какова настоящая драка?

— Какова? — с любопытством переспросил Альбер. Если он напишет книгу «Выживание в Париже», то посвятит старику специальную главу.

— Она скучная. Два болвана нападают друг на друга. Начинается отчаянная возня. Никакой техники, но много крови. В мозгах у них мутится, они ни на что не обращают внимания, ни на партнера, ни на себя, вот так. Я, правда, этого терпеть не могу, но поглядите, какая толпа собирается вокруг них на улице. В том случае, когда один из них профи, и то есть на что посмотреть. Если вы сейчас наденете костюм, я вышвырну вас с ринга, скручу в узел, но осторожно, и буду внимательно следить, чтобы не нанести вам травму…

«Если он еще раз похвалится, я поймаю его на слове», — сказал про себя Альбер. Он надеялся, что собеседник не поймет по его лицу, о чем он думает.

— Но не так обстоит дело, когда борются равные. Посмотрите соревнования по классической борьбе или финал по дзюдо. Они набрасываются друг на друга, дергают, толкают, отпихивают, ни один не смеет напасть по-настоящему. Бросков, конечно, нет, для того они и придумали вспомогательные очки и все прочее. В особенности, если дело идет всерьез. Тут сто раз подумаешь, прежде чем что-то испробовать. Как вы считаете, почему сложился такой вид борьбы? — Он не шевельнул рукой, лишь головой кивнул в сторону ринга, где два силача снова накидывались друг на друга. Они делали то же самое, только применяли другие варианты, кричали, бранились, тот, что был снизу, пытался захватить ногу противника и вцепиться в нее зубами. Оба хохотали, тот, что был на ринге, протянул руку, чтобы другой смог уцепиться. — Говорят, это цирк. Ну и что? Попробуйте повторить! Пожалуйста, выступите против любого из этих парней! Посмотрите их настоящие тренировки! Посмотрите!

Альбер смотрел. Он и до сих пор краем глаза следил за ними. Человек двадцать работали в зале вокруг ринга. Большинство упражнялось в бросках на потрепанном ковре.

Да, они были быстры и решительны. Было что-то убедительное в том, как они накидывались друг на друга, затем один неожиданно поднимался в воздух. Альбер размышлял о том, чтобы он мог сделать в схватке с таким спортсменом. От их тел, сплошь состоявших из мускулов, от их крепких голов отскочил бы и тот единственный удар, который ему удалось бы нанести.

— Что скажете? — спросил Ламан. Он засучил рукава тренировочного костюма и медленными, сладострастными движениями начал почесывать свои бицепсы. Кожа у него была морщинистая, покрытая родимыми пятнами. Поймав взгляд Альбера, он опустил рукава.

— Сойдет! — сказал Лелак. — Здесь и Фанфарон тренировался?

— Давно. Когда был мальчишкой. Я учил его бороться. Тогда он еще не считал, что этот зал ниже его достоинства.

Альбер не проронил ни слова. До сих пор он лишь в американских фильмах видел такие залы с дешевыми металлическими раздевалками, старомодными душами за нейлоновыми шторками и крепкими, но никогда не добивающимися истинного успеха мужчинами. Зал находился на третьем этаже, стекла в окнах дрожали, когда каждые четыре минуты мимо них проносились поезда. Будучи пассажиром, Альбер любил, когда поезд метро выскакивал из-под земли и на высоте третьего этажа мчался между домами. Но быть жильцом такого дома он бы не хотел. Ламана это, по всей видимости, не смущало. Как и то, наверное, что на лестнице стояла вонь и возле дверей околачивались какие-то типы.

— Парень занимался культуризмом, но без особого успеха. Он был высоким, к тому же здоровым как бык. Сила у него была зверская. Но среди культуристов он не числился в лучших. Так никогда и не смог научиться принимать красивые позы, правильно двигаться… Никогда так и не сумел заставить работать те мышцы, которые его не интересовали. Вы культуризмом занимались?

— Нет.

— Но спортом занимались, правда? Это сразу заметно.

Ламан, уставившись перед собой, что-то бормотал. Теперь Альберу он показался старым и достойным жалости.

— Вы были его тренером?

— Менеджером, — устало ответил Ламан. — Заключал договора. — Он поднял руку, чтобы собеседник не перебивал его. — Я научил его тому, что ему было необходимо.

— Когда он вас оставил?

— Пять лет? Десять? Наверное, уже десять. Не все ли равно?

— Вы знаете Ле Юисье?

— Разве я могу отрицать?

— Он много заработает на этих состязаниях?

Старик некоторое время с любопытством, пристально разглядывал лицо Альбера.

— Вероятно. Большую часть он, конечно, отдаст, но все же и ему обломится.

— Кому отдаст?

— Тому, кто дал деньги на организацию. — Он поднялся и сделал несколько шагов к ковру. Положил руки на бедра, выпятил грудь. — Да не вползай ты, словно вошь. И, как захватишь, толкни вперед задницу.

Больше Альбер его не занимал. А тот еще на минутку задержался. Ему было любопытно: если парень начнет быстрее двигаться и толкнет вперед зад, каким получится бросок? Показалось, будто точно таким же. Потом Альбер встал и тихонько, не прощаясь, вышел. Когда он проходил мимо околачивавшихся в дверях типов с мрачными физиономиями, он распрямился. Может, они подумают, что он тоже борец. В конце концов по нему заметно, что он занимался спортом!

Но они даже не глянули на него. Альбер, сунув руки в карманы, брел по направлению к станции метро. Небо над ним было серым, серыми были дома, да и сам он казался себе серым. Зашел в кафе и по телефону, что находился рядом со стойкой бара, позвонил Бришо. Мгновенье раздумывал о том, как заставить Шарля узнать, кто именно финансирует состязания Ле Юисье, но так, чтобы посетители, пьющие кофе, не обратили на него внимания и не исторгли из своего общества с тихим отвращением, положенным по традиции для полицейских. Но тут он мог говорить все, что хотел, никто не обращал на негр внимания. Каждый был занят лишь самим собой. Альбер спокойно рассказывал Бришо, о чем говорил с Ламаном, потом сообщил, что отправляется домой подготовиться к вечерней экскурсии.

— Хорошо, — коротко сказал Бришо и положил трубку. Теперь, когда ему приходилось отвечать за Альбера, он не очень-то хотел знать, где тот бродит. В конце концов, если он и проведет часть ночи вне дома, это не причина для того, чтобы отправиться домой сейчас, когда ему полагается быть на службе. Альбер знал, что Бришо никогда не осмелится сказать ему это.

Он выпил скверный кофе, расплатился и вышел в серый холод. Бредя к метро, сунул руку в карман и вытащил блокнот. Посмотрел адрес убитой девушки и до самой станции метро размышлял лишь о том, как удобнее туда добраться.

II

Бришо не думал о том, зачем Альберу понадобился список людей, финансирующих соревнования. За долгие годы, проведенные вместе, в нем развилось безграничное доверие к Лелаку. Это чувство он скрывал, никогда о нем не говорил, однако считал, что Лелак достиг предела своих возможностей. Его никогда не повысят, он так и уйдет на пенсию инспектором, чтобы потом скучать, предаваясь своим многочисленным увлечениям. Напротив, он, Шарль Бришо, восходящая юная звезда, человек будущего. Ну, разумеется, не столь уже юная, как в те годы, когда о нем распространилось это мнение. Назначение заместителем шефа заставило себя ждать слишком долго, но теперь, вероятно, лед тронулся. Он, Бришо, который, по колким замечаниям своих друзей, не остановится до тех пор, пока не станет министром внутренних дел, завидует Альберу Лелаку. Ибо только одна половина его "я" была политиком, стремящимся сделать карьеру, ловким чиновником, жаждущим занять высокое место. Другая же половина была исполнительным, надежным, хорошим полицейским. И эта половина завидовала Альберу Лелаку. Лелак мог ткнуть пальцем в небо, а попасть в точку с наивной самоуверенностью, везеньем аборигена, ищущего воду с помощью волшебной палочки, и, возможно, с данными ему Богом способностями.

Шарль представить не мог, зачем нужен этот список Альберу. Для чего кому-то из этой компании убивать или отдавать приказ об убийстве Фанфарона — символ великого начинания, главное действующее лицо рекламы? Лелак, вероятно, снова ткнул пальцем в небо. Быть может, узнал что-то, но скрывает от коллег, стесняясь того, что это вдруг может оказаться глупостью, и сознавая абсурдность дела. Бришо потянулся к телефону. Он не мог насытиться приятным чувством, которое дарил ему новый ранг. Несколько месяцев назад ему потребовалось бы долго льстить, прося о помощи группу по расследованию экономических преступлений. Теперь в качестве заместителя Корентэна он звонил по телефону, и любой, кто поднимал трубку, считал необходимым без промедления оказать ему маленькую услугу.

III

В метро было сравнительно пусто. Перед Альбером остановился старомодный вагон с деревянными сиденьями и каким-то затхлым, прелым запахом, казалось, неистребимо впитавшимся в его металлические стены от сотен миллионов людей, перевезенных им до сих пор. Альбер сел и позволил своим мыслям свободно перепархивать с предмета на предмет. Он думал о задержанном, умершем в полиции, о борце с перерезанной глоткой, о заколотой молодой девушке, которая сегодня ночью должна была танцевать в обнаженном виде в баре «Рэнди кок». Место ее уже наверняка заняли, никто в ней не нуждается. И вообще неизвестно, связана ли ее смерть с соревнованиями, хотя Альберу казалось, что дело обстоит именно так. Более того, какой-то необъяснимый внутренний голос шепнул ему, что и человек, забитый во время допроса в полиции, тоже имеет к этому отношение. Он затряс головой. В вагоне, в котором он ехал, это сейчас казалось естественным. Чуть поодаль от него сидел бородатый старик с развевающимися космами в грязном, драном пальто и безостановочно что-то бормотал про себя. На сиденье напротив расположился молодой человек лет двадцати с закрытыми глазами. На голове у него были надеты наушники плейера, одной ногой он непрерывно отбивал такт; временами плечи у него подергивались. Рядом с ним сидела женщина в чем-то темном, юбка у нее была короткой, колени сжаты, грудь выпячена, в руках она чинно держала черную сумочку. Лицо было румяным от косметики, рот очерчивала узкая длинная линия помады, вокруг глаз за черными тенями тянулись широкие синие пятна. Альберу она была не по вкусу, но что-то все же притягивало его взгляд к женщине. На мгновенье глаза их встретились, по ее лицу пробежала удовлетворенная улыбка, потом она оскорбленно отвернулась.

Что-то не нравилось Лелаку в этом деле с состязаниями по кетчу. Большая шумиха, кое-кто пытается воспрепятствовать проведению их, ибо считает, что там будет просто обыкновенная бойня. Другие боятся, что кетч погубит их ремесло.

Старик только плечами пожал да рукой махнул: скучно, мол, все это. Настоящая борьба идет лишь в состязаниях низших разрядов, парни из кожи вон лезут, но лишь до тех пор, пока не утвердятся. А когда Альбер сказал Ламану, что там все же существуют правила, запрещены кое-какие технические приемы в то время, как в новых соревнованиях, в кетче, на самом деле все дозволено, старик снова только отмахнулся, словно для того, чтобы ответ стал ясен, Альберу надо знать такие тайны борьбы, в каких ему все равно не разобраться.

На следующей станции в вагон вошел молодой, высокий, хорошо одетый негр. Он сел между Альбером и грязным стариком напротив женщины в темном костюме. Рядом с собой на сиденье положил обтянутый коричневой кожей кейс, вытянул длинные ноги положив их крест-накрест. Взгляд его упал на женщину и на мгновенье остановился на ней. Она ответила на его взгляд, но потом жеманно отвернулась.

Лелак вышел на станции Бланш: дюжина резвящихся школьников хлынула с перрона и чуть не втащила его обратно в вагон.

— Пардон, — произнес Альбер.

— А к этому усилителю надо приставить много небольших акустических экранов, — говорил один из школьников своему приятелю.

На улице его встретили блуждающие солнечные лучи, то и дело исчезавшие в тени башен здания, расположенного на противоположной стороне. В воздухе распространялся запах рыбы — тротуар занимал шумный торговец, предлагавший прохожим плоды моря. Альбер пошел дальше по улице Лепик. Соседей убитой девушки в соответствии с правилами уже расспросили полицейские из окружного участка, но жильцы ничего не знали, с убитой знакомы не были, редко ее видели. Не знали, кто ходил к ней, но определенно утверждали одно — народу тут бывало много. Так как у мертвых нет прав, полицейские пересмотрели все ее вещи, искали деловой дневник, список телефонов, но не нашли. Альбер собирался еще раз поговорить с соседями.

Дом был старым, некогда красивым, посреди двора стояла облезлая скульптура, подделка под какую-то античную женскую фигуру. Вандалы разбили ей лицо, изуродовали бедра и она теперь на самом деле казалась древней.

Девушка жила в бельэтаже за скульптурой. Альбер был знаком с расположением комнат в квартире по фотографиям и по плану. Маленькая передняя, из нее двери ведут в кухню и уборную, с другой стороны — комната с дверью в ванную. Девушку убили в кухне. Возможно, она собиралась приготовить ужин убийце или, напротив, в квартиру впустила, но в комнату не провела.

Альбер хотел зайти в квартиру. Пломбы с печатью у него с собой не было, но можно позвонить Буасси от танцовщицы по телефону и попросить его привезти новые. Дверь потом снова придется запечатать, опломбировать. Кстати, ключа от квартиры у него тоже не было, но Лелак знал, что у консьержки он есть. Консьержка была унылой женщиной лет тридцати, припомнить, чтобы девушку навещали мускулистые гиганты, не смогла. Она допустила Альбера только до своей передней и, пока искала ключ, Лелак успел изучить висевшие на стенах фотографии в рамках.

Они изображали маленького ребенка на горшке, на велосипеде, во время игры, криво ухмылявшегося в аппарат. Ребенок не вызывал Симпатий, и Альбер был рад, что не застал его дома.

— Ваша дочка? — вежливо спросил он.

— Нет. Мои старые фотографии. Еще мать повесила.

Подписывать ничего не пришлось. Он взял ключи и направился в квартиру девушки. Сорвал пломбу, вошел и захлопнул за собой дверь.

Здесь был порядок. И, если не заходить в кухню и не видеть на полу очерченный мелом контур фигуры и пятна, если вообще закрыть дверь кухни, ничто не напоминало о том, что здесь произошло. Альбер закрыл дверь кухни. Вздохнул. Он начинал верить, что соседи действительно ничего не знали. Если войти в комнату, во двор уже не выглянешь. Можно только из кухни. Но вечерами на окна кухонь опускают занавески. Если даже слон войдет, его не заметят. Альбер раскрыл шкаф, нерешительно поглядел на пуловеры, белье. Он был уверен что девушка где-то все же записывала номера телефонов. Ладно, простая девушка, у которой нет необходимости в деловом дневнике. Но не помнила же она наизусть номера телефонов своих знакомых. То, что убийца унес с собой блокнот, бумагу, тетрадку, он сразу отбросил. Здесь сразу видно, что работал не профессионал. Тот, кто так искромсал несчастную ножом в кухне, не смог бы обыскать комнату, не оставив следов.

И пришлось Лелаку (и ему тоже) обыскивать комнату. Работал он медленно, импровизировал. Включил радио, поискал музыку. У него было странное неприятное чувство. Он привык к чужим квартирам, научился видеть в них место действия, умел не разжалобиться при виде мелочей, оставшихся от исчезнувшей жизни. Над фотографиями, засунутой в ящик детской куклой, заботливо заштопанным пуловером. Но насколько легче работать, когда вокруг суетятся усталые и спешащие коллеги, проявляя истинный или напускной цинизм. Работа есть работа. Он задвинул ящик обратно и уселся возле печки в кресло, чтобы просмотреть лежащую на маленьком столике груду газет, когда услышал шум. Кто-то открывал входную дверь. Альбер отложил газету и прислушался. Может быть, звук донесся от соседей, подумал он. В каждом доме, в каждой квартире есть свои звуки, необъяснимые, таинственные, неистребимые шумы. Может, сосед заглянул, увидев, что кто-то зашел? Может, подруга убитой девушки пришла сюда с мужчиной… возможно с Бришо. Он улыбнулся своей мысли.

И продолжал улыбаться, когда в комнату вошел какой-то мужчина и ступил в сторону, давая пройти двум другим. Улыбался, словно мышцы его лица жили самостоятельной, отдельной жизнью. Ухмылка медленно сползала с лица. Гости были вооружены.

Долгие годы Альбер готовился к этому моменту. Наверное, будет преувеличением сказать, что с этим он ложился, с этим вставал, но то, что каждый день думал о такой возможности, это точно. Думал, как и все его наиболее разумные коллеги. О той минуте, когда он попадет под дуло какого-нибудь оружия. Когда не он будет угрожать сопротивляющемуся преступнику. И когда в него будут стрелять не на бегу, не во время преследования им преступника — неуверенно, с минимальным шансом на попадание, а холодно и спокойно наставят оружие, и ему придется решать, повиноваться или… Браунинг его был на месте — в кобуре под мышкой. Альбер ни за какие деньги не пошел бы без него на работу. Он вообще брал его с собой и в свободное от службы время, больше того, даже когда — очень редко — отправлялся ужинать с Мартой или в поход, на экскурсию, если выдавался свободный уикэнд. Чтобы не дай бог хоть один раз, один-единственный раз браунинг не оказался бы у него при себе, когда в нем появится необходимость. Теперь эта необходимость появилась. Теоретически он хорошо знал, что надо делать. Броситься в сторону, перепрыгнуть через ручку кресла, и еще попытаться перекувыркнуться назад. Вытянутая левая рука придаст необходимый размах, правой рукой он выхватит из-под пиджака пистолет. На тренировочных занятиях он проделывал. Может, и сейчас удастся?

Пока он все это обдумывал, трое мужчин вошли в комнату, и Альбер потерял шанс на действие. Прикрытие исчезло, теперь куда ни прыгнуть, он останется незащищенным. И он ощутил странное облегчение. Филипп Марло и прочие сыщики из американских детективов привыкли к тому, что на них наставляют пистолет. Они смотрели на него равнодушно, как аборигены на отправляющихся на охоту львов: с осторожностью, но без особого волнения. Альбер сомневался в том, что настоящие американские детективы в самом деле так себя ведут в подобных ситуациях. Знал, что никогда в жизни не забудет этих минут, они будут возвращаться к нему в кошмарных снах. И, пожалуй, даже не сам страх. А чувства беззащитности и унижения. Разочарования и самообвинения из-за того, что он не сделал даже попытки.

Он вытер ладони о брюки, чтобы они не были скользкими от пота, если он все же решится…

— Это он? — спросил один из мужчин.

— Не думаю, — ответил стоявший впереди. — У того усы.

— Ты кто?

— Тебе какое дело?

— Ишь, какой ты умный, — сказал тот, что задал вопрос. — Большими умниками кладбища полны. И на твоей могиле это напишут.

Ох, как хотелось дать по морде этому фрукту! Разыгрывает тут великого профи, Джо Верную Руку. А ему просто повезло. Потому что Альбер пришел один, потому что пялился на них вместо того, чтобы вскочить по своей привычке при первом же звуке, выхватить браунинг, который привез из Англии, взвести курок в тот момент, когда увидел в руке входящего оружие. У парня не осталось бы шансов.

— Ты дружок Кароль?

Альбер отрицательно потряс головой.

— Ее подруги. Которой она всегда одалживает квартиру.

Лелак не хотел говорить, что он полицейский. Откуда знать, не придет ли им вдруг охота без всякого риска погасить должок полицейскому корпусу.

Мужчина глянул на своего спутника. Тот кивнул:

— А где беби?

— Черт ее знает. Сказала, что мы здесь встретимся.

— Сожалею, приятель. Сегодня вы не встретитесь. — Мужчина отодвинулся в сторону. — А ну, исчезни!… Да поскорее! Твоей беби мы передадим, что у тебя дельце подвернулось.

Альбер с трудом приподнялся. Он еще не хотел уходить.

— Вы дружка Кароль ищете?

Мужчина задумчиво кусал нижнюю губу. И до сих пор лицо его было не из приветливых, а сейчас во взгляде, которым он смотрел на Альбера, появилась беспощадная жестокость. Теперь он больше походил на профи, чем когда выдавал текст, взятый из грошовых романов. Изготовители приключенческих фильмов восхищаются профи. Альбер их восхищения не разделял. Он тоже был профессионалом и знал, что преступникам-профи необходимо лишь одно качество: безудержная жестокость. Он не должен уметь стрелять быстрее других или быстрее наносить удары, не должен быть специалистом в области ядов или взрывчатки. Он должен убивать без колебаний.

Лелак не боялся, что в нем узнают полицейского. Где теперь те времена, когда полицейского в штатском все узнавали по темному пиджаку, шляпе и плащу. Ныне сыщики одеваются, как все прочие граждане, как эти преступники, находящиеся здесь, в комнате, и больше похожие на продавцов из лавки. Ныне преступники узнают полицейских по их самоуверенности. Есть нечто такое в поведении служителей власти, что впиталось в них за долгие годы пребывания в полицейском корпусе. И эта самоуверенность сохраняется в них даже тогда, когда на них направлено оружие. Они могут потеть, дрожать, но на физиономиях у них написано, что они сделают с негодяем в изолированном от шума углу полицейского участка, — если жребий повернется. Но этим свойством Альбер никогда не обладал.

— Знаешь его?

— Нет. Но слыхал, что Кароль его выставила.

— Когда?

— Вчера.

— Да? Ну, спасибо, что сказал. А теперь убирайся побыстрее.

Альбер двинулся к выходу. Не попрощался, чинно закрыл за собой дверь. У дома сунул руки в карманы и направился к углу улицы. Он был уверен, что четвертый субъект сидит в какой-нибудь машине, припаркованной здесь же. Почти рядом с домом стояла телефонная будка, и — словно судьба играла с ним — в этот момент толстенькая старушка повесила трубку, собрала свои сумки и с трудом выбралась из будки как раз, когда Альбер с ней поравнялся. Сыщик поборол искушение.

А ведь знал он, что за углом не найдет телефона, а если отыщет, автомат будет испорчен, или занят до бесконечности, или Буасси не окажется на месте. Так оно и случилось. Он мог только надеяться, что трое субчиков не сразу пройдут в кухню, не тотчас же обнаружат, что в квартире не все в порядке. Пусть хоть полчасика пройдет, пока они сообразят, что к чему, а к тому времени Буасси уже припаркует на улице свой темно-зеленый «пежо» и четыре другие машины будут патрулировать район, прислушиваясь к радио. Только б они пробыли там еще полчаса!

Они и пробыли. Удалились лишь через час. Вышли быстрыми шагами, перед домом на мгновенье остановились, огляделись, прежде чем сесть в машину. У них был белый «опель», припаркованный почти у самого дома. Шофера не было, следовательно, Альбер спокойно мог позвонить прямо от дома. Буасси ждал со своим «пежо» на противоположной стороне, а Альбер с Бришо у другого угла дома под табличкой: «Стоянка воспрещается!»

— Какое у них было оружие? — спросил Шарль.

— У того, который вякал, револьвер, кажется, «Смит и Вессон». У двух других — шестимиллиметровая «беретта».

— Похоже было, что они пользуются оружием?

— Похоже было, что хотят воспользоваться. Для того и пришли.

— Тебе повезло, — констатировал Бришо.

— Да.

— Как же ты позволил застать себя врасплох! Эх, нельзя было!

— Серьезно? — спросил Альбер и почувствовал, что его голос звучит резче, чем следует. А ведь с каким волнением Шарль выслушал его историю, как спешил, мчался сюда… — Да, — произнес он тоном пониже. — Не знаю, что со мной произошло.

— С каждым может случиться, — сказал Бришо.

— Я еще с ними встречусь, — пообещал Альбер. Он крепко надеялся, что так и будет. Унизительное чувство забудется лишь тогда, когда он защелкнет на руках у этих парней наручники.

— Если Буасси не упустит их из виду.

— Буасси?

Бришо промолчал.

IV

Буасси их не упустил. Он так ловко петлял со своим «пежо», что ни на секунду не задержал движение и все-таки сумел раствориться в потоке машин, несущихся к бульвару Клиши. Белый «опель» опережал его на четыре машины. Буасси с наслаждением потянулся к микрофону, сказать, чтобы отправляли первую вспомогательную машину. Из всей дрянной работенки больше всего он любил возиться с машиной. И участвовать в преследовании. Но преследовать приходилось редко: ведь только в фильмах полицейские машины мчатся, преодолевая на двух колесах крутые повороты. Не беда, просто водить ему тоже нравилось. А в особенности, когда он вел головную машину и, словно дирижер, мог управлять сложной и красивой симфонией преследования. Пусть поглядят на него сейчас все те великие умники, что пренебрежительно подшучивают над ним в полицейском управлении, пусть поглядит Корентэн или хоть сам министр внутренних дел: у Буасси они не найдут ошибок. Надо знать город, знать, на каких улицах одностороннее движение, где паркующиеся грузовики обычно перекрывают дорогу, где может неожиданно рвануть весь транспорт. Надо знать типы машин, их возможности набирать скорость, радиусы поворотов. Сколько раз преследователи терпели неудачи из-за того, что большие сильные машины подозрительно медленно двигались, а маломощные тачки, дерзко напрягая все силы, мчались вслед за преследуемой спортивной машиной, или из-за того, что преследующий преступников автомобиль не сумел достаточно быстро сделать где-то поворот.

Альбер и Бришо, несколько поотстав, ехали за машиной Буасси и, не выключая радио, следили за преследованием, как следят за трансляцией волнующего футбольного матча, который хотя и таит в себе сюрпризы, однако сомнений в его конечном результате даже не возникает.

Трое мужчин покидали машину по одному. Первый на улице Милана. «Опель» остановился у стоянки такси, пассажиры его долго прощались. Они казались ни в чем не повинными, порядочными людьми, коллегами, друзьями, возвращающимися с экскурсии. Пистолеты не были заметны, вероятно, они положили их в карманы плащей. Одна из преследующих машин тоже остановилась, из нее вышли два сыщика. Они проследили за субчиком, который вошел в дом, осторожно последовали за ним. Слышали, как тронулся лифт и, когда добрались до лестницы, уловили звук поворота ключа и скрип двери. Честный гражданин вернулся с работы домой.

Второй коллега тоже отправился домой, шеф высадил его из «Опеля» на авеню де Малакофф. Беззаботно прогуливаясь, он шел по улице, разглядывал витрины, и идущий за ним по пятам сыщик уже начал было думать, что тот что-то заподозрил. Потом он сделал покупки в одном из магазинов Феликса Потэна; полицейские знали, что другого выхода там нет, и не пошли за ним. Этот мужчина, одетый в хорошо сшитую кожаную куртку, коротко, остриженный, в старомодных очках казался гражданином, вызывающим наибольшее доверие в многоцветной суетящейся на авеню толпе, когда вновь появился на улице с красочным пакетом от Феликса Потэна в руках. Они без затруднений проводили его до дома, видели, как он дружески здоровается с консьержем, прежде чем исчезнуть в подворотне. Следом за ним они не пошли.

— Что ты намерен делать? — спросил Шарль Альбера. Альбер задумчиво молчал.

— Это твоя игра. Сделаем так, как ты захочешь.

— Спасибо.

— Если и третий пойдет домой, задержим его?

— Не знаю. Надо подумать.

Бришо сглотнул слюну и кивнул. Он знал Альбера. Лелак просто, отложил решение. Как же!. Черта с два он думает! Без всяких рассуждений повинуется своему инстинкту.

— Не думаю, что он идет домой, — сказал Альбер.

Бришо не знал, что ответить. В их профессии заранее готовишься к любой возможности. Но ему ли говорить об этом Альберу? Прилежный ученик — прирожденному гению? Бришо было любопытно, что сказал бы Альбер, узнай он когда-нибудь, какого Шарль о нем мнения. Но этого он не узнает.

Третий мужчина, конечно, пошел не домой. «Опель» он припарковал на вместительной автостоянке спортивного центра «Академия». Стоянка была наполовину пуста. Буасси поставил свою машину под прикрытие микробуса. Спортивный центр можно было принять за белое конторское здание, если бы за ним не виднелись красные искусственные гаревые покрытия теннисных кортов.

— Может, он хочет размяться немножко, прежде чем вернуться домой, — предположил Бришо. И тотчас пожалел. У них в отделе только Буасси обладал правом делать идиотские замечания.

— Возможно, — допустил Альбер. Он проехал мимо автостоянки и остановился, выехав двумя колесами на тротуар. Заглушил мотор и открыл дверцу.

— Идешь?

Глава четвертая

I

Когда Альбер вернулся, Марта была дома. У нее отменили последний урок, и она приехала за несколько минут до Альбера. Они с подозрением поглядели друг на друга, словно каждый застал другого на месте преступления.

— Устроили два урока математики один за другим, — объяснила Марта. — Директор посчитал, что сейчас это важнее.

— Два урока математики один за другим, — повторил Альбер. — Вечером я снова должен уйти…

Он не обрадовался тому, что застал жену дома. Ему хотелось побыть часок в одиночестве, без помех поразмышлять о деле. Он видел, что Марта только и ждет, чтобы он обнял ее, погладил, успокоил; сказал, что директор болван, математика вовсе не важнее английского. Но ему хотелось побыть одному. Он никого не хотел видеть, ни с кем не желал разговаривать.

— Твой директор болван, — сказал он. Обнял Марту. На мгновенье все же ощутил искушение поделиться с женой тем, что произошло. — Пойду вздремну часок, — счел за лучшее сказать он.

— Джейн говорила, будто у вас кого-то убили во время допроса, — заговорила Марта. Нельзя было понять, спрашивает она или утверждает. Джейн была ее коллегой. Она всегда все знала, все смотрела по телевизору, слушала по радио и читала в газетах. Водились за ней и грехи посерьезнее, стоит хотя бы вспомнить о том, когда Альбер в интересах следствия несколько раз пообедал с одной бразильской танцовщицей.

— Не знаю, — ответил Альбер. Ему очень не хотелось сейчас говорить об этом.

— Чего ты не знаешь? — Голос Марты звучал более нервно, чем обычно.

— Так да или нет?

— Не знаю, — упрямо ответил он. — Говорят, вроде бы кто-то умер. Меня там не было. Это дело не мое, я им не занимаюсь, у меня свои неприятности, мне их вполне хватает.

— Значит, вроде бы кто-то умер, — повторила жена зловещим тоном. — Но тебе нет никакого дела. Теперь я понимаю, как происходят подобные вещи. Как в полиции могут забить человека до смерти, и никого даже не привлекут к ответственности.

Альбер вздохнул.

— Понять не могу, как можно такое замять! — полная решимости, продолжала Марта. В подобных ситуациях было немыслимо заставить ее молчать ни вздохами, ни репликами. — Люди считают, что там, в полиции, есть порядочные полицейские, которые стыдятся того, что такое может произойти, и хотят защитить честь мундира наказанием виновника и признанием, случившегося. Именно таким человеком я считала тебя.

В глазах ее появились первые слезы, что обычно означало конец дискуссии.

— Так вот послушай, — произнес Альбер дрожащим от раздражения голосом. — Я не знаю, что случилось, и меня это не интересует. Возможно, это работа какого-то дикаря, садиста, но меня это все равно не интересует. Почему именно в полиции, среди нас, не может быть садистов? Оглянись вокруг! Кругом одни дикари, попросту звери! Нас толкают, топчут, пыряют ножами, стреляют, взрывают, когда мы идем на службу. Нельзя предугадать, когда на тебя нападут трое наемных убийц! А мы должны быть святыми?!

В другое время Марта заметила бы его обмолвку. Но теперь она была слишком поглощена тем, что сама хотела сказать. Однако сейчас очередь была за Альбером. Почти против воли слова так и хлынули из него.

— Любой из нас может убить человека. Думаешь, мне это приятно? Я живу с этим сознанием, но не думаю об этом, потому что, если подумаю, не смогу идти на работу. И ты бы не села больше за руль, если бы все время думала, что задавишь, собьешь кого-нибудь, но если даже задавишь, это еще не значит, что ты убийца, зверь, а ведь именно так будут считать родственники жертвы.

— Но ты… — начала было Марта.

— Но я не убийца, не садист и не зверь даже в том случае, если однажды кого-то убью, потому что выстрелю раньше его или во время допроса отшвырну его к стене, и он проломит себе череп. А если я зверь, то пусть им и буду. Ты сказала, чтобы я написал руководство по выживанию в Париже. Вот я и нашел первое правило: будь сам тверже и бей первым.

— Где тот юноша, которого я полюбила? — тихо произнесла Марта.

— Все жалеют этих паршивых преступников, даже ты. А кто пожалеет меня, когда я сдохну? Найдется у твоей дрянной приятельницы хоть одно слово сожаления? Будет она бранить убийц? Требовать их наказания?

— Я уже сейчас тебя жалею, — сказала Марта. Она больше не плакала, и в глазах ее как будто в самом деле светилось сожаление.

Альбер повернулся и пошел в свою комнату. Остановился у зеркала, грустно взглянул в него и медленно вынул пистолет. Он никогда еще не был так близок, как сейчас, к тому, чтобы спустить курок.

II

Они встретились в одиннадцать вечера. Буасси заехал за Альбером, — по дороге они захватили Бришо, который жил в центре города.

Альбер целый час подряд практиковался в быстром выхватывании пистолета, затем лег и принялся рассуждать. Марта весь вечер к нему не обращалась.

Буасси в своем темном костюме выглядел провинциальным дядюшкой, которому сейчас впервые показывают ночную жизнь. Это их вполне устраивало, они хотели оглядеться в кабаре «Рэнди кок», не привлекая к себе внимания.

«Рэнди кок» был еще более скверным местом, чем они предполагали. Какое-то длинное, безликое помещение с маленькой круглой эстрадой в конце, длинная стойка бара, около десятка столиков. Музыка на несколько децибеллов громче, чем следует, у стойки бара нахально пялилась на входящих третьеразрядная, из захудалых, золотая молодежь в костюмах, сшитых из дешевого материала, но подчеркнуто по последней моде. Лица в полумраке, медленно меняющиеся цветные огни рисуют круги у людей под глазами. Только за тремя столиками посетители. Альбер и его приятели расположились возле эстрады.

Бришо начал жалеть, что пришел. Мог бы догадаться, что нет никакого смысла. После убийства всех по нескольку раз допросили. Возможно, эти субчики даже не были здесь в тот вечер. Но Альбер сказал, что хочет осмотреться, тихонько, не привлекая внимания, в штатском. А он, Шарль, попался ему на удочку. На девиц, видите ли, захотелось поглядеть этому типчику!

Буасси весьма довольный развалился на стуле и повернулся лицом к эстраде. Две стареющие толстоватые бабенки, вертели бедрами, иногда попадая в такт музыки.

— Выпьем вина? — спросил Буасси.

Альбер, моргая, смотрел на дверь.

— Того субъекта я уже видел, — сообщил он Бришо.

— Какого?

— Вышибалу. В тренировочном зале у Ламана.

— Он тебя тоже видел?

— Не думаю. Он все время тренировался.

Шарль пожал плечами.

— В протоколе записано, что Фанфарон прежде, чем уйти, говорил со швейцаром.

— А спросили, о чем?

— Ответил, будто ни о чем. Просто так побеседовали.

— Танцовщиц кто-нибудь опрашивал, не знают ли они дружка убитой девушки?

— Еще вчера вечером.

Альбер замолчал. Конечно, спрашивали. Он повернулся к эстраде. Вышли две новые танцовщицы, одна из них совсем приличная. Буасси отвернулся от сцены, ища глазами официанта.

— Зачем сюда таких кляч допускают? — сердито спросил он.

Альбер не ответил. Знал, что тот хочет его подначить. Буасси заказал шампанское. Одну бутылку. Бришо попросил коктейль мартини, Альбер кофе с виски по-ирландски. Они глядели друг на друга и молчали. Буасси начинает развлекаться!

У девушек лишь вокруг бедер была повязана какая-то веревочка, их тугие тела, стройные бедра, маленькие задики, задорные груди странным образом не казались сексуальными, когда они, расставив ноги, наклонялись, выгибались, трясли бедрами. Одна из них поймала взгляд Альбера и улыбнулась. Ее улыбка была не дружелюбной, а скорее насмешливой и пренебрежительной. Другая смотрела на субчиков, сидящих за стойкой бара, и временами кому-то махала рукой. Альбер даже не потрудился посмотреть, кому именно.

Он видел перед собой, словно сидел здесь в тот вечер, Фанфарона у стойки бара. Он звезда, он король среди этих захудалых сутенеров, известный борец, его афишами заполнен город… все ему приятели. Он шутил, беседовал с вышибалой, с которым в тренировочном зале, возможно, и в разговор не вступил бы, но здесь иное дело, здесь при его известности просто подобает поговорить со швейцаром, спросить, как тот поживает, как у него идут дела. В тот вечер ему помахала рукой какая-то девица. Конечно, его же знают…

Официант принес шампанское, с громким хлопком открыл бутылку. Все посмотрели на него и заулыбались, будто он невесть какой классный поступок совершил; снова улыбнулась и танцовщица, теперь дружелюбнее. У нее были короткие светло-каштановые обрамляющие лицо волосы, похожие на подогнутую снизу каску. Альбер не мог больше думать. Они чокнулись. Буасси удовлетворенно вздохнул.

— Это я в тебе люблю, — сказал Шарль Бришо.

— Что ты сказал? — Альбер и не пытался скрыть подозрения в голосе.

— С тобой работа всегда идет по-иному, чем следует.

— Ну… — Лелак не знал, что на это сказать.

— В фильмах жизнь сыщиков — сплошное волнение. В действительности — смертельная скука, не лучше, чем у чиновников. Только утомительнее и опаснее.

— Вот видишь! — вставил Буасси. Бришо махнул рукой.

— Опасность не приключение. Опасность в том, что ты можешь сдохнуть. Приключение… приключение.

Девушки, послав прощальные улыбки, исчезли, вышла новая пара — поразительно красивая девушка восточного типа и здоровенная блондинка.

Буасси смотрел на Бришо с интересом.

— А с Альбером работа — приключение? — спросил он.

— Нет. — Бришо изучал девушку-азиатку. Альбер размышлял над тем, каково с ним работать. — С Лелаком ни приключений, ни скуки. С ним ходишь по барам, ресторанам, беседуешь с разными людьми, путешествуешь, идешь в кино, покупаешь книги, оклеиваешь обоями квартиру…

— И позволяешь себя избивать, — мрачно добавил Буасси. Он все еще не мог простить Альберу, что тот однажды прибыл с опозданием, потому что долго флиртовал по телефону с бразильской пташкой. Из-за этого Буасси целую неделю продержали в больнице — так его избили, — а когда выпустили, бок продолжал болеть еще несколько месяцев.

— Другой сыщик, когда хочет поговорить со свидетелем, вызывает того на допрос, Альбер — сам его где-то отыскивает, — безжалостно продолжал Бришо. — В таких местах, где другой ищет стукачей, Альбер Лелак присаживается, чтобы оглядеться.

Альбер не обращал на него внимания. Он встал, засунул руки в карманы и направился к двери. Гардеробщик вопросительно повернулся к нему. Альбер улыбнулся и пошел дальше. Швейцар стоял, привалясь спиной к двери и уставившись на стойку бара. Он не смотрел на Альбера, но, почувствовав, что тот идет, отодвинулся с дороги.

Альберу не хотелось его раздражать. Он остановился за шаг перед ним. Ждал, чтобы парень медленно поднял на него глаза и смерил взглядом. Он видел, что тот расслабил плечи и едва заметно изменил центр тяжести. Интересно, сколько людей привязывались к нему лишь ради того, чтобы себя испытать?

— Я видел тебя у Ламана на тренировке, не так ли? — спросил Альбер.

— Может быть. — Взгляд все еще недоверчивый, разве чуть подружелюбнее.

— Хороший тренер старик?

— Смотря для чего.

— Один приятель порекомендовал мне у него поразмяться.

— Борьбой занимаешься?

Альбер пожал плечами.

— Когда-то было дело. Думаю, пора снова начать.

— Вместо бега трусцой?

— Наверное.

Оба ухмыльнулись.

— Скажи, не было здесь вчера трех типчиков?

— Здесь их больше было…

— Они очень кого-то искали.

— Ну и что?

— Нашли меня.

Оба мерили друг друга взглядами. Альбер понимал, что швейцар не знает, куда его причислить. Сначала попробовал к тем, кто хочет завязать обычные приятельские отношения, потом к фараонам, затем к крутым парням, но ни на кого из них он не походил.

Появились посетители. Альбер дал им пройти и глянул на свой столик. Приятели смотрели на эстраду, казалось, внимания на него не обращали. На сцене вертели бедрами здоровенная девица и маленькая улыбчивая девушка. Альбер и сейчас попытался поймать ее взгляд. Безуспешно. Посетители прошли в зал, швейцар занял свой сторожевой пост, опершись спиной о дверь.

— Чего ты хочешь? — спросил он. Альбер все еще смотрел на девушку.

— Кого искали эти три типа?

— Не знаю, как его зовут.

— Но знаешь, кто он?

Швейцар заколебался.

— Я фараон, — сказал Альбер. Вышибала смотрел ему в глаза. — Не из той породы, что пристает к людям, не давая им покоя.

— Я думал, ты на самом деле борьбой занимаешься.

— Спасибо. Стараюсь.

— Не знаю, как его зовут, — повторил швейцар, однако теперь чувствовалось, что он не прекратит разговор. — Но физиономия того типа мне знакома. Он по ночам шастает по таким заведениям…

— Как он выглядит?

— Тощий, с усами, немного пониже тебя. Носит пиджаки кричащих расцветок, считает, что он кум королю.

— Знаю я таких типчиков, — проворчал Альбер.

— Конечно знаешь, — сказал швейцар. Оба посмотрели в сторону стойки бара.

— Он дружок какой-нибудь из танцовщиц?

— Ну, это преувеличение. Одна девушка иногда уходила с ним.

Он умолк и принялся чистить пальцем коротко обрезанные ногти.

— Та, что погибла?

— Да. Не знаю, почему она с ним ходила. Славная была девушка.

— Славные девушки иногда ходят с самыми погаными подонками. — Эта житейская мудрость была извлечена Альбером из опыта долгих лет службы. — А ты сказал тем троим, где его можно найти?

— Назвал два-три места, где он обычно бывает. И пару его приятелей.

— А что девушка погибла, сказал?

— Нет. — Он ухмыльнулся. — Об этом они не спрашивали.

— А мне что ты скажешь? — Они пристально глядели друг на друга.

— То же самое, — решительно произнес наконец швейцар.

— Ну? — спросил Шарль, когда он вернулся к столику.

— Ничего особенного, — ответил Лелак. Повернул стул к эстраде и уселся.

— Завербовал? — поинтересовался Буасси.

— Мы думали, ты поступишь помощником к швейцару. Вы так хорошо смотрелись рядом, — заявил Бришо.

— Вас я бы сюда не пропустил! — проворчал Альбер.

«Быть может, Бришо прав, — думал он. — Я завоевал себе репутацию ленивого болвана. Прихожу, ухожу, беседую, опаздываю на службу, прогуливаю совещания, протоколы у меня с пробелами, и все это принимается во внимание. Как и то, что Буасси умеет только водить машину, а Бришо хочет сделать карьеру».

Шампанское кончилось, они уже знали наизусть каждый изгиб тела всех танцовщиц, Бришо сделал официанту знак, что хочет расплатиться. Раньше он вообще предоставлял это делать Альберу, но с тех пор, как Бришо повысили, считает своим долгом иногда расплачиваться по двум-трем счетам. Было заметно, что делает он это неохотно. За плохое шампанское взяли непомерно много, и Шарль долго копался в бумажнике. Альбер откинулся на спинку стула, не выказывая готовности помочь ему. Если бы он пришел один, то еще остался бы здесь. Ему хотелось поговорить с той танцовщицей, с которой Фанфарон обменялся парой слов прежде, чем уйти. Это была очаровательная девушка восточного происхождения, которая (как сказано в протоколе) родилась во Франции девятнадцать лет назад и никакого понятия не имела об интересующем их деле. В тот вечер они подурачились немного, а потом она пошла на сцену. Фанфарон же отправился домой спать. Точнее, умирать.

Бришо наконец наскреб денег. Он поднялся. Никто на них не обратил внимания, когда они уходили, золотая молодежь громко над чем-то прыскала, на эстраде скучающе дергались две очередные девицы, только вышибала подмигнул Альберу, открывая перед ними дверь.

III

В четверг у него был выходной. И он решил проспать целый день. Это не было сознательно продуманным решением. Сначала его просто охватило счастливое ощущение: спать можно сколько угодно. Потом он примирился с тем, что спать захочется, вероятно, целый день, наверное, не только сегодняшний, но и завтрашний, и послезавтрашний, вообще пока не наступит лето. Однако он не очень удивился, когда зазвонил телефон. Только подосадовал, что перед сном не выдернул шнур из розетки и не разрезал его на одинаковые мелкие кусочки.

Альбер был уверен, что звонит Бришо. В такое время тот обычно искал его. Вежливо, с извинениями, но без стеснения. Знал Альбер, что звонит Бришо. Тот ему даже снился. Они вместе гнались по крыше дома за убийцей, стреляя, мчались от одного надежного прикрытия к другому, словно артисты, выделывали сальто, прыгая с одного дома на другой, падали, но почему-то всегда снова оказывались на крыше, а пули, свистевшие вокруг них, попадали в стены. Внизу кордон сдерживал толпу любопытных, потом улица неожиданно опустела, будто вымерла, лишь время от времени по ней с грохотом проносились редкие автобусы. Порой из окна улыбалась обнаженная девушка, и Альбер знал, что она улыбается ему; он хотел взобраться к ней, но все-таки снова ложился на крышу, поднимал браунинг и целился. А Бришо, не переставая, повторял: это для тебя характерно. Такое только с тобой случается.

В первое мгновенье он даже не сообразил, что спрашивающий его голос принадлежит женщине.

— Какого дьявола ты меня беспокоишь, — заворчал он.

— Извините, я говорю не с Альбером Лелаком?

Какого черта! Это еще что за женщина? Уж не вчерашняя ли девушка из бара? Знает, кто убийца, и хочет ему сказать!

— Почему же не с Лелаком, — хотел он ответить, но губы у него слиплись и ему удалось выдавить из себя лишь долгий звук "о".

— Говорит мадам Дефрок. Извините, что беспокою вас в выходной день, но господин Корентэн желает вас видеть.

Он открыл рот и облизнул губы.

— Зачем?

Это прозвучало уже почти нормально. У Корентэна месяц назад появилась новая секретарша, но Альбер так и не смог к ней привыкнуть. Ни к самому факту, ни к этой женщине. Она была лет пятидесяти, внешне напоминала типичную мамашу, которая не терпит оторванных пуговиц, смятых воротничков и грубых выражений; казалось, у нее всегда можно получить пару добрых слов, горячий кофе, несколько франков взаймы. Однако внешность оказалась обманчивой. Мадам Дефрок признавала за человека только Корентэна, остальных считала неизбежным злом.

— Ваш шеф меня не информировал, — холодно ответила она. — Будьте любезны явиться через час.

Альбер взглянул на часы. Половина десятого. Он проспал меньше шести часов. Марта, разумеется, бодрствовала, когда он прибыл домой из «Рэнди кока» и, естественно, пожелала узнать, как он развлекался. Альбер сообщил, что повеселился прекрасно, истязал электрическим током подозреваемых, ибо это его любимое развлечение. Затем они поссорились и помирились лишь в четыре часа, на рассвете. Марта, конечно, давно поднялась, с утра у нее были уроки, но ведь женщины вообще сделаны из железа… Альбер встал под холодный душ, чтобы прогнать сон, оделся с быстротой молнии, оставил записку жене, которая обещала в полдень прийти домой, чтобы вместе пообедать, и отправился на службу.

Ну, какого дьявола Корентэну от него нужно? Опять, что ли, устал от него? Комиссар раза два в год восставал против характера своего подчиненного и пытался его перевоспитать. Ценой примирения всегда служило быстрое и идеальное расследование какого-нибудь дела. Неужели он снова забыл пойти на какое-то совещание? Не написал какого-то письма? Стоит ли из-за этого вызывать человека в выходной день?

После первых же ста метров он понял, что оделся не по погоде. Солнце сильно пригревало, на небе собирались облака, обещающие не дождь, а парное тепло. Когда Альбер дошел до метро, он взмок от пота, а когда с пиджаком и пуловером в руках прибыл на набережную Орфевр, то уже проклинал Корентэна, желая тому поскорее очутиться в аду, и был полон решимости отчитать шефа как следует.

В здании было прохладно. Альбер почувствовал, как на теле холодным компрессом застывает пропотевшая одежда.

До одиннадцати оставалось еще двадцать минут. Он пошел в кабинет, чтобы успеть за это время прочитать показания танцовщиц.

— А ты что здесь забыл? — спросил его Буасси, запихивая в рот последние крошки завтрака. Надежды Альбера подкрепиться рассеялись, как дым. — Тебя шеф вызывал.

Лелак сделал вид, что не слышит дурацких замечаний, и начал рыться в столе.

— В чем дело? Соскучился дома?

Следовало предположить, что так будет: если на месте полный состав, то сегодня утром все двенадцать человек станут спрашивать его, зачем он явился.

— Да, — проворчал он. Встал и промаршировал в коридор.

В кабинете Корентэна было полно посторонних. Они смотрели на Альбера, как посетители зоопарка на хищника, не заслуживающего большого доверия. Кое-кто поощрительно, будто школьный инспектор на ученика, остальные враждебно.

— Альбер Лелак? — спросил мужчина лет шестидесяти, седовласый, сухощавый и выхоленный. Наманикюренные ногти, до блеска начищенные ботинки, строгий серый пиджак в скромную полоску. Альбер пожалел, что явился небритым и промолчал. Ответ, который пришел ему в голову, он счел за лучшее оставить при себе.

— Это инспектор Лелак, — прервал наконец неловкую паузу Корентэн.

— Садитесь, — произнес незнакомец.

Альбер не шевельнулся. В нем все сильнее зрело желание официально проверить документы у этого типа даже в том случае, если выяснится, что он министр внутренних дел — хотя это было невозможно, того он бы узнал — или сам Господь Бог — хотя и Бога он представлял себе несколько иначе.

— Доктор Сен-Жакоб, руководитель комиссии, созданной для расследования смерти Данило Меничетти, — сказал Корентэн.

— Кто такой Меничетти? — спросил Альбер. Один из мужчин вскочил:

— Это наглость…

— Я не считаю ваш цинизм уместным… — сказал доктор Сен-Жакоб.

Корентэн скорчил такую же мину, как тогда, когда по вине Альбера выяснилось, что он ухаживает за светловолосой девушкой с заячьими зубками из архива. Однако все же поспешил ему на помощь.

— Несомненно, ты знаешь, что два дня назад один подозреваемый при допросе, к сожалению…

Теперь Альбер по крайней мере понял. Только при чем здесь он? Какое он-то имеет к этому отношение?

— Мы слышали, что во время события вы находились в здании, — сказал Сен-Жакоб.

— Возможно, — ответил Альбер. Он сел напротив Сен-Жакоба и начал раскачиваться на стуле. Странно было сидеть в этом кабинете в качестве допрашиваемого.

— Это не ответ, инспектор. — сказал Сен-Жакоб.

— Это не вопрос, — сказал Альбер.

Он догадывался, что ведет себя вызывающе с человеком, с которым вести себя так не следует. Он сам не знал, почему это делает. Возможно, от того, что ему не дали выспаться. Или ему просто не нравилось, что его пытаются допрашивать.

«Надо запомнить это чувство, — подумал он. — Теперь понятно, почему иногда так враждебны те, кого допрашивают». Ясно одно: если у него и были шансы на повышение, теперь они уплыли. Если он будет продолжать перегибать палку, есть вероятность даже вылететь из отдела. Иллюзий на этот счет у него не было. Он знал, что его ни в коей мере не спасет то, что он здесь самый результативный сыщик.

— Вы находились в здании или нет?

— Когда это произошло?

Сен-Жакоб вздохнул. «Профессионала разыгрываешь?» — отразилось в его, глазах. Но ведь он и имел дело с профессионалом.

— В шесть тридцать пять. Вас видели, когда вы входили несколькими минутами раньше.

— Да, — сказал Альбер.

— Предупреждаю, здесь вы говорите, как на суде. Думаю, вам ясно, что это означает.

Альберу было ясно. Он сказал, что с коллегой Буасси они находились вне конторы, проводили расследование по делу об убийстве Фанфарона. За это время их дежурство окончилось. Буасси из полицейской машины сразу пересел в свою и поехал домой. Он не добавил, что его собственная машина «пежо» точно такого же типа и совершенно такого же цвета, а Буасси спешил, потому что женщина, с которой он сейчас живет, требует у него отчета в каждой минуте. Рассказал, что поднялся в контору, чтобы прочесть досье Фанфарона, но не добавил, что унес материал домой. Немного поколебался, говорить ли о звуке, который он слышал. Потом его понесло дальше, он не находил это важным и не считал нужным отрицать. Произошло то, на что он рассчитывал.

— А когда это случилось? — спросил доктор Сен-Жакоб. Корентэн мрачно смотрел на Альбера, словно разочаровался в нем.

— Не знаю, я на часы не смотрел. Работал.

— И вас не заинтересовало, что случилось? Вы не захотели посмотреть?

— Нет, — ответил Альбер.

— А потом?

— Пошел домой. Мое рабочее время давно истекло.

— Быстро же вы прочитали это досье.

— Я читаю быстро. — Потом несколько вежливее добавил: — Нашел в нем то место, которое меня интересовало.

Он понимал, почему это важно. После того, как он ушел, в здании поднялась большая суматоха. Когда тот несчастный не пожелал прийти в себя, они явно вызвали врача, потом свое начальство… А может, всего этого не было, и полицейские заботились лишь о том, как замять дело?

IV

Его отпустили. Допрос вдруг окончился, чуть ли не прервался. Лелаку этот трюк был знаком. Конечно знаком. Сознание подозреваемого во время допроса настраивается на волну того, кто его ведет. Он заранее высчитывает вопросы, формулирует ответы, накапливает то, что собирается сказать, и испытывает разочарование, когда беседа неожиданно обрывается. Чувствует, будто в нем застряло то, что нужно высказать, приходит в замешательство. Ждет, когда его вновь станут допрашивать, но к тому времени все, что он измыслил, кажется очень надуманным, фальшивым, заученным, и допрашиваемый сам это понимает. И говорит больше, чем следует.

Значит, и его будут еще допрашивать. Видно, они всерьез отнеслись к делу. Альбер встал, у двери повернулся и еще раз оглядел собравшихся. Может, они и правы. Кто они, откуда у них смелость… откуда власть? Он мог отправиться домой, но вместо этого прошел к Бришо. Шарль вычерчивал какую-то таблицу. На столе перед ним лежали две линейки и микрокалькулятор. Он сделал Альберу знак рукой, чтобы тот сел, подождал, покуда он аккуратными, закругленными буковками заполнит одну из рубрик. Как и предполагалось, он принял от Корентэна составление статистических данных и донесений.

— Пошли перекусим, — сказал Альбер.

Он не сел, не стал ждать, пока все колонки заполнятся цифрами. Шарль положил перо, пригладил назад падавшие на лоб волосы. Он казался более старым и усталым, чем обычно. Конечно, он тоже не спал. И ему тоже уже сорок. И он тоже терпеть не может цифр, и, наверное, нуждается в очках. Очень уж близко склоняет голову к бумаге.

Они отправились завтракать. По дороге зашли за Буасси, который с зубочисткой во рту задумчиво пялился, в пространство. Кафе, куда они ходили, находилось метрах в ста отсюда. Они его не любили. Там всегда полно полицейских и юристов. Сандвичи там дорогие, обслуживание медленное, владелец водит компанию с завсегдатаями. В принципе Альбер и его приятели тоже были завсегдатаями, ведь они заходили сюда по нескольку раз в день. Давали приличные чаевые. Вели себя тихо. И все же завоевать симпатий владельца не смогли. Даже не добились права, делая заказ, говорить: «Как обычно, пожалуйста».

Они заказали то же, что и всегда, сандвичи из черствого батона и кофе. Заведение было переполнено посетителями, просто чудо, что им достались места. Один столик освободился, люди вставали, как раз когда они входили. Правда, и до следующего кафе было недалеко, всего-то свернуть за третий угол от Управления. Но пройти это расстояние у них не было охоты.

— У меня есть кое-что интересное для тебя, — сказал Шарль после того, как они сделали заказ.

Правда, Альбер хотел поговорить с ним о том противоборстве, которое произошло у него с доктором Сен-Жакобом, но все же состроил заинтересованную мину.

— Я узнал, кто материально заинтересован в этих состязаниях.

— Да? — Лелаку больше не пришлось симулировать интерес.

— Это было нетрудно. — Шарль имел в виду не то, что ему было легко это сделать — стоило только поднять трубку и навести справку по телефону. — Для финансирования состязаний, их рекламы, продажи объявлений и телепередач создана компания. Обычная, зарегистрированная компания.

— Да, — сказал Альбер. — Понял. Ты получил список участников?

— Вот он. — Лелак видел, как Бришо сунул что-то в карман, прежде чем они отправились завтракать. — Не думаю, что имена многое тебе скажут.

— Покажи все же!

Бришо был прав. Альбер нашел лишь одно знакомое имя.

— Жак Реноде, — сказал он. — Уж не тот ли…

— Дай сюда! — Буасси чуть не опрокинул стол, рванув к себе бумагу.

— Именно тот.

Они замолчали. Разве им совладать с человеком, о котором даже Газета «Экспресс» писала, будто он один из руководителей организованного преступного мира? Что предположительно он стоит за целой дюжиной нераскрытых убийств, что его люди занимаются шантажом и контрабандой наркотиков.

— Тогда можно трубить отбой, — заявил Буасси с каким-то даже удовольствием.

Альбер почувствовал, как у него начинает дрожать все внутри. Что за инстинкт даже полицейского делает чуть ли не счастливым, когда тот находит нечто, стоящее над законами? Он, Лелак, конечно, знал, что подобное существует, но ощущал бессильный гнев, ненависть, когда думал об этом. И потому старался лучше не думать. Ему уже давно не хотелось быть героем.

— А как ты думаешь, кому принадлежит спортивный центр? — спросил Бришо медовым голосом.

— Реноде, — рискнул Альбер.

Принесли завтрак. Пока расставляли тарелки, Буасси просматривал список с нахмуренным лбом, словно каждое имя было ему издавна знакомо. Альбер размышлял о том, чего хочет Бришо. Сенсационного задержания? Хочет попасть в газеты, чтобы о нем писали как о человеке, арестовавшем вожака мафии? Или просто не думает ни о риске, ни о трудностях? У него никогда не узнаешь. Бришо, не имея особых оснований для самоуверенности, просто не знал страха.

Сандвичи имели горький привкус от положенных на хлеб ломтиков огурца. И кофе был скверным, даже не поймешь почему. Кофе-то по крайней мере здесь бывал хорошим. В самом деле, имеет смысл перейти в другое место, сменив кафе, всего-то на три угла дальше.

— Он велел убить Фанфарона? — спросил Буасси.

Шарль с Альбером переглянулись, как родители, когда ребенок сказал что-то неприличное.

Буасси редко что-нибудь приходило в голову, но, если уж приходило, он всегда спешил это обнародовать. И, как ребенок, не замечал взглядов своих коллег. Он продолжал:

— Тогда, может, те субчики, за которыми мы следили, это его люди. Они прирезали Фанфарона, убрали маленькую танцовщицу, а теперь охотятся за ее дружком-сутенером.

Хотя высказывание исходило от Буасси, к сожалению, что-то в этом было.

— Зачем? — спросил Шарль. — Зачем Реноде приказал убрать вольника, ту девушку, и для чего он охотится за ее сутенером?

Буасси молчал. Он ожидал похвал, а не того, что его станут отчитывать, задавая вопросы.

— Возможно, девушка и сутенер были только свидетелями первого убийства, — предположил Альбер. Буасси с благодарностью взглянул на него.

— А Фанфарон? — спросил Шарль.

— Кто еще вошел в долю, финансируя эти состязания? — ответил вопросом на вопрос Лелак.

Бришо забрал лежавший перед Буасси лист бумаги.

— О них нам мало известно. Двое — директора заводиков по производству питательных концентратов для спортсменов. Явно реклама. Потом Реноде. Он вошел, внеся довольно большую сумму в обмен на часть доходов от телепередач и оборота от видео.

— Чего только не бывает, — пробормотал Альбер.

— Этот господин — депутат, — продолжал Бришо. — Он проповедует теорию о том, что массам надо предоставлять развлечения, которые снимают напряженность. По его теории, если в каждом матче на футбольном поле подохнет куча игроков, болельщики будут уходить довольными и перестанут хулиганить. Именно он станет почетным президентом, он откроет соревнования, он будет раздавать призы победителям. Попутно получит часть дохода от продажи билетов, не говоря о телепередачах.

— Вижу, ты подготовился, — сухо прокомментировал Альбер.

Бришо не удостоил его ответом… Он готовился всегда. Считал естественным, получив список, справиться у своих друзей — их круг был обширным и разветвленным — о том, кто есть кто.

В списке было еще два имени. О них он не нашел и не узнал ничего, но, по мнению одного его друга, это, вероятно, подставные лица — штроманы, которые отдали только свои имена.

— А вместо кого? — Разумеется, вопрос задал Буасси. Он медленно, с великим удовольствием догрызал остатки сандвичей. Создавалось впечатление, будто он собирается еще что-то заказать.

— Можно их навестить, но сомневаюсь, что они скажут.

Альбер взглядом искал зубочистки. В этом дрянном кафе никогда не ставят на стол зубочистки.

— Не их надо прежде всего искать.

— А кого же?

— Дружка танцовщицы. — Альбер сдался, прекратил поиски зубочистки, попытался справиться с задачей пальцем.

— Завтра поищем, — сказал Бришо.

— Возможно, будет уже поздно.

— Но ведь у тебя сегодня выходной день?!

Альбер мог только восхититься Шарлем. Столько лет они знают друг друга, и все-таки тому удалось его провести! Он восхищался его невинным голосом, будто на самом деле у Бришо хоть на мгновенье мелькнула мысль отложить дело до завтра, принимая во внимание выходной день коллеги.

— В Париже есть и другие полицейские.

— Ты прекрасно знаешь, как обстоят дела в отделе.

А он не знал. И его не интересовало. Он был озабочен лишь своими собственными делами. Но счел за лучшее промолчать. Бришо способен приступить к долгим объяснениям относительно того, какой коллега сколько работает сверхурочно, превращая ночь в день. Но сдаваться без боя Альбер не пожелал.

— Марта в полдень придет домой. Мы договорились вместе пообедать.

Бришо почесал голову. Марта была серьезным поводом. Марта принадлежала к числу тех, кого Шарль побаивался, и она, кроме того, была единственной женщиной, которую он глубоко уважал. Он поглядел на часы. Стрелка приближалась к половине двенадцатого.

— За полчаса ты туда доберешься, вторые полчаса уйдут на разговоры с соседями и осмотр квартиры. Если этот субчик окажется там, привезешь сюда, а мы под каким-нибудь предлогом задержим его у себя до завтра. Потом Буасси отвезет тебя домой. К двум будешь дома.

Охотнее всего Лелак пнул бы Шарля ногой, когда взглянул на его ухмыляющуюся физиономию. Он явно знал, чем обернется дело, уже тогда, когда они отправлялись завтракать. Право, он соглашается лишь потому, что у него нет охоты возвращаться домой на метро.

— Я не знаю адреса, — произнес он. Это была последняя отчаянная попытка, он и сам знал, что она сулила не много надежд.

— Вот он, — Бришо вытащил из внутреннего кармана листок.

До сих пор Альбер полагал, что они и имени того субъекта не знают, а мог бы, кажется, догадаться.

— Пусть лучше будет у тебя, все равно ты ведь ведешь машину, — сказал Шарль, передавая бумажку Буасси.

— А ты? — спросил Альбер. Бришо покачал головой.

— Охотно бы поехал, но должен остаться в конторе. Весь день замещаю шефа, он занят с той комиссией. Кстати, о комиссии. Чуть не забыл! Как у тебя там с ними?

Альберу лишь сейчас пришло в голову, что первоначально он хотел именно об этом поговорить. Он махнул рукой:

— Не представляет интереса.

Солнце на улице светило еще ярче, снявшие пиджаки мужчины, парнишки в майках, женщины в летних платьях, юбках с разрезами разгуливали по тротуару с чувством собственного достоинства. Словом, все было на своем месте, и все шагали в одном ритме с природой.

— Откуда я знал, что наступит такая жара? — бурчал Альбер.

V

Мишель Колль жил в Билланкуре. Кто бы мог подумать! Такой тип! Альбер охотнее всего переселился бы туда, но об этом районе он даже мечтать не смел, чтобы не причинять боли собственному сердцу. Конечно, квартал вилл элегантнее, возможно, и воздух там чище, но именно этот район предоставлял человеку все то, что прекрасно в Париже.

Они действительно добрались туда за полчаса. Доехали бы скорее, если бы не пришлось бы долгие минуты простоять за остановившимся для погрузки грузовиком. Некоторые гудели, но большинство, смирившись, околачивалось возле своих машин и глазело на неторопливо занимавшегося погрузкой шофера. Еще несколько лет назад в таких случаях шоферы начинали суетиться, торопясь быстрее справиться с работой, сопровождавшейся концертом клаксонов особо нетерпеливых автомобилистов. Потом взмахивали рукой в знак извинения, и все снова трогались в путь. С тех пор секта водителей грузовиков, стоящих поперек дороги перевоспитала автомобилистов.

— Почему нет ни одного полицейского… — бурчал Альбер. Буасси глянул на него. — Я имею в виду…

Потом еще несколько минут они потеряли, когда Буасси захотел купить газету. Он остановился посреди улицы, лениво сделал не слишком убедительный знак рукой идущим вслед за ним машинам, а потом долго отбирал привлекшие его внимание газеты.

Но все же за полчаса они добрались. Дом, в котором жил Колль, был построен примерно в последней четверти прошлого столетия и реконструирован после первой мировой войны. Роскошный дом старого ушедшего мира оборудовали тогда новейшими достижениями техники. На покрытых мрамором лестничных площадках в маленьких нишах стояли скульптуры, мозаичные полы изображали агонию греческого воина, пронзенного стрелами, за которой издали наблюдали обнаженные девы с пышными грудями. Над мрамором красовались позолоченные гипсовые украшения.

— Ах ты, мать вашу, — произнес Буасси. Он жил в Пантэне, в доме, лестницы которого сверху донизу были исписаны, а на дверях стояли двойные замки.

Прежде, чем они позвонили, раскрылась дверь консьержки и оттуда выглянула стройная, в темном костюме женщина лет пятидесяти.

— Вы кого-нибудь ищете?

Они вынули удостоверения. Альбер слегка стыдился того, что был небрит. Не удивительно, что о полицейских думают, будто… а, пошли они все…

— Мы хотим видеть мосье Колля.

Женщина стояла в дверях, словно боясь, что они войдут.

— Он здесь не живет.

Альбер вздохнул. Он терпеть не мог тех, кто слишком много умничает. В особенности когда бывал усталым, вспотевшим да еще когда приходилось работать в выходной день.

— Пониже меня, худой, с усами, — сказал он. Теперь ему уже хотелось увидеть этого человека.

— Сожалею. Он здесь не живет.

Женщина попыталась захлопнуть дверь. Но с Альбера было достаточно, ему все это надоело. Именно сейчас надоело. Последняя капля переполнила чашу, а — Бог свидетель — чаша была очень вместительная. С поразительной быстротой Альбер пнул ногой закрывающуюся дверь, одновременно оттолкнул в сторону женщину, и ворвался в квартиру. Сам не зная почему, выхватил пистолет. Открывая ногами двери, промчался по двум маленьким комнатам. Рванул дверцы шкафов, заглянул под кровать. Женщина побледнела, на лице ее отразился ужас. Буасси, засунув руки в карманы, стоял позади нее. Он не понимал, что произошло, но верил в Альбера.

— Где он? — взвыл Альбер. Ужас женщины не утихомирил его ярость. Скорее подлил масла в огонь. Хватит с него! Пистолет на него наставляли, допрос с него снимали, с ним ссорились, ему врали. Теперь его очередь.

— Ушел, — сказала женщина. — Прошу вас, я…

— Куда? — Альбер засунул пистолет обратно под мышку, упер руки в бока, расставил ноги и стоял перед женщиной, словно собираясь ее ударить.

— Не знаю… он не сказал. Просто он меня бросил.

— Когда?

— Две недели назад.

— Сколько времени он здесь жил?

— Один год. Прошу вас, я…

— Откуда вы его знаете?

Перед ответом она лишь мгновенье поколебалась:

— Мы познакомились.

— Где?

Женщина повела головой. На глазах ее были слезы.

— В универмаге Лафайетт.

Альбер выпустил пар. Гнев его остыл. Он чувствовал себя усталым, опустошенным, печальным. Зачем понадобилось унижать эту женщину?

— Сударыня, — произнес он и тотчас понял, что совершил ошибку. Они уже прошли этап, когда нужно быть вежливым, и его жест она примет за признак слабости. И, вероятно, будет права. — Вы понятия не имеете, где он находится? Жизнь вашего бывшего друга зависит от того, найдем мы его или нет.

— Понятия не имею.

Сжатый рот, горькое лицо, макияж, которым пытаются прикрыть морщины. Она не сдавалась. Просто меблированная квартира, несколько красивых предметов старой мебели, несколько дешевых, но помоднее. Во что ей обошелся этот год? Или Колль ограничился уютом, уверенностью в безопасности, горячей пищей? Альбер не простился. Только вышел из двери с опущенной головой, прошагал по греческому воину и девам с пышными грудями. Слышал, как следует за ним Буасси, как захлопнулась за ними дверь. Без четверти час. Еще немного времени у них есть, можно заглянуть в то кафе, которое, по словам швейцара из «Рэнди кока», является насиженным местом приятеля Колля. Лучше, чем рано вернуться в пустую квартиру и предаваться раздумьям о том, что он такая же скотина, как остальные.

Он прибыл домой к трем. Вместо Марты его ждала записка, где сообщалось, что обед на кухонном столе. Внутри у Альбера все дрожало от волнения и тревоги. В записке не было упреков. Марта не могла знать, что Корентэн отпустил его в одиннадцать часов. Да если б и знала, вряд ли стала бы упрекать. Лучше она осыпала бы его упреками, тогда он мог бы защищаться.

Колля они не нашли. Не нашли и его приятеля. Альбер начал сомневаться в том, что швейцар из «Рэнди кока» сказал ему правду. Есть, конечно, еще две возможности. Колль мог узнать, что его ищут, и где-то спрятаться. Притаиться. Или его давно отыскали те трое, и тогда…

Лелак медленно, неохотно ел. Не был по-настоящему голоден, да и волнения отняли у него аппетит. Он думал, что сейчас ляжет и наконец выспится. Проковылял в ванную. Принял душ, побрился, надел рубашку с короткими рукавами, тонкий пиджак, чтобы скрыть кобуру. Написал записку, что придет вечером, и ушел.

VI

Бришо сидел у телефона. Собирал данные о тех, кто финансирует состязания по вольной борьбе. У него повсюду находились знакомые: школьный товарищ, человек, за сестрой которого он ухаживал, приятель, вместе с которым он занимался велосипедным спортом будучи подростком, сокурсник по университету, чей отец был в хороших отношениях с его родителями, люди, с которыми он когда-то встретился на приеме, на вечеринке, на пирушке. Он знал их адреса, номера их телефонов, имена, хобби, привычки. С директорами заводиков спортивных товаров и пищевых концентратов хлопот не было. Один его знакомый обещал навести справки и на следующий день позвонить. Бришо в нем не сомневался. В течение последних пяти лет он дважды посодействовал, чтобы того не лишали водительских прав. С какой-то точки зрения дело с Реноде тоже не было трудным. Раскусить его по-настоящему, вероятно, не легко, а то и вовсе невозможно, но до определенных пределов жизнь его открыта для публики так же, как у кинозвезды. Достаточно попросить в отделе документации собранные о нем статьи. Самый трудный случай — оба штромана. Этих подставных лиц можно расспросить только лично, и весьма мало вероятно, что они ответят правду. Но Шарль все же сделал попытку.

По полученному им номеру ответил женский голос. Попросил подождать, потом Бришо услышал звонки внутреннего телефона. Новый женский голос. Минуточку терпения. Потом трубку взял мужчина. Недоверчивый. Вежливый. Но из той породы, что все же дает понять в любой момент тон может быть изменен на более твердый.

— Разрешите поинтересоваться, по какому делу вы его разыскиваете?

«Альбер сказал бы, что не разрешает», — подумал Бришо и улыбнулся своей мысли.

— Бели не ошибаюсь, мосье де Прюнье, член компании, организующей состязания по борьбе, — сказал он, решив, что его вариант лучше. Голос Бришо тоже был вежлив, в нем не было ни капли угрозы. Тонким золотым пером он поставил рядом с номером телефона вопросительный знак. Потом придется проверить, какому учреждению принадлежит номер.

— Вы журналист? — спросил мужчина.

— Нет, — ответил Бришо. — Я из полиции.

— О! — На другом конце провода какое-то мгновенье царила тишина.

— Тогда, быть может… я смогу поговорить…

Поговорить он не смог. По словам мужчины, мосье де Прюнье отдыхает и, к сожалению, не оставил своего адреса. Шарль не настаивал. Поблагодарил за информацию и сделал попытку побеседовать со вторым подставным лицом. Тут на первых порах его ждал успех. Слегка хриплый голос и какая-то нахальная, веселая самоуверенность. Да, это он. А кто еще здесь может быть? Да, он вступил в это дельце, внес свои денежки. Почему? Видит в нем неплохой бизнес. Это не запрещено. Ведь правда? Значит, все в порядке.

Это было так убедительно, что у Бришо даже возникла мысль, что тип этот говорит правду. Ну, ладно, потом выяснится.

— Вы знакомы с остальными членами компании, мосье?

Теперь впервые он почувствовал в ответе некоторую неуверенность.

— С некоторыми. Кое-кого представляли их адвокаты.

— Реноде?

— Да-а-а…

— Еще кого?

— Мосье де Прюнье.

«Что, за черт?» — подумал Бришо. Он снова взял перо и подчеркнул предыдущий номер телефона.

— А вы чем занимаетесь, мосье?

— Бизнесом. А что?

— Кто предложил вам вступить в дело?

— Послушайте, это… официально?

— Да, — ответил Бришо.

— Я имею в виду, что вы мне звоните, а я даже не знаю, кто вы, и такие вопросы… — Мужчина поперхнулся.

— Наверное, в самом деле лучше, если вы будете настолько любезны и зайдете к нам. — Голос Бришо оставался неизменно вежливым.

— Но…

— Вам послать повестку или достаточно нашей устной договоренности?

— Вы не могли бы сказать, о чем идет речь?

Бришо бы сказал, но он и сам не знал. Ему только было известно, что дело, очевидно, связано с пресловутыми соревнованиями, следовательно, логично их желание выяснить, что скрывается на заднем плане. И, что самое важное, Альбер просил его все проверить. И Бришо прекрасно понимал, что в упрочении своей карьеры наряду с собственными усердием и исполнительностью он больше всего может рассчитывать на талант Альбера.

— Мы расследуем дело об убийстве Фанфарона…

— Да, но… — Лишь секунду длилось растерянное молчание, потом мужчина продолжил. — Это дело не имеет ни малейшего отношения к соревнованиям!

— Откуда вы знаете?

— Это очевидно.

— Уж это позвольте решать нам, — холодно заявил Бришо. Нет на свете полицейского, который бы так не ответил: это решим мы, будьте любезны предоставить это нам. — Итак, вы можете ответить на вопрос, кто рекомендовал вам вступить в дело?

Мужчина вздохнул:

— Мосье Ле Юисье. Возможно, вы слышали это имя.

Да, слышал. Со времени их встречи этот тип успел сделать заявление по телевидению в качестве одного из отцов — основателей соревнования. Бришо не помнил точно, что он сказал, разве только, что говорил убедительно, намного убедительнее выступившего вслед за ним Жиле, который, заикаясь и краснея, пытался объяснить, почему идея Ле Юисье бесчеловечна. Он записал на обложке лежащего перед ним блокнота фамилию и, прощаясь, нарисовал вокруг нее украшение в виде цветочков в стиле барокко. Альбер будет доволен. Он откинулся в кресле и взял в руки досье со статьями о мафиози. Интересно, есть ли в какой-нибудь из них упоминание о Ле Юисье.

Глава пятая

I

Стрельбу услышали в половине четвертого. Жильцы тотчас сообщили о ней в полицию, но не вышли посмотреть, что там произошло, проверили только, надежно ли заперты их двери. Когда-то — пожалуй, всего несколько лет назад — они высыпали бы на галерею посмотреть, что случилось: любовная драма или взрыв газа? Но с тех пор они усвоили, что в нынешние времена убивают даже ни в чем неповинных прохожих, поэтому и сочли за благо не высовывать из двери носа.

В основном дом этот был мирный, когда-то видавший лучшие дни, правда, это было уже лет двадцать назад. Тут жили старики, весной и летом они поливали цветы и беседовали в коридорах, с недоверием глядя на часто менявшихся съемщиков комнат. Они знали, что когда-нибудь это закончится бедой. Сейчас они следили за происходящим из-за занавесок. Видели какого-то мужчину, не спеша удалявшегося от дверей квартиры на первом этаже: тот спокойно прошел по коридору и свернул на лестничную клетку. Они заметили, что на нем надета шляпа с широкими полями, длинный, стройнящий фигуру плащ. Руки его были засунуты в карманы. Позднее один молодой полицейский спросил в какой-то квартире: «И вам в голову не пришло его задержать?» В квартире находилось двое мужчин средних лет и в расцвете сил. «Нет, — ответили они. — И в голову не пришло».

К их счастью. Ибо мужчина, которого они видели удаляющимся, сделал два выстрела из револьвера «Смит и Вессон», из чего следует, что — если он ушел сразу и не зарядил свое оружие заново — у него оставались еще три пули. Эксперты установили, что он хороший стрелок. Первая пуля попала жертве в левое плечо, вторая — в голову. Первой — стрелявший обезвредил свою жертву, второй — прикончил. Не так легко попасть в движущуюся цель, в человека, который бросается на тебя как молния. А ведь вероятнее всего так и произошло. В правой руке жертвы был зажат нож с длинным, тонким лезвием — очень опасное оружие, оказавшееся бесполезным.

Убитого не ограбили. Во внутреннем кармане полицейские нашли у него документы. Фамилия его была Колль, это был молодой человек — худой, усатый, с длинными, зачесанными назад волосами. Имя его ничего не говорило производившим осмотр квартиры полицейским, но по радио они доложили о происшествии в центр, а там их донесение заложили в компьютер. Центр уведомил о нем Шарля Бришо, заместителя руководителя отдела по расследованию убийств. Шарль набрал номер телефона Альбера, но никто не снял трубку.

Бришо попросил машину и людей, чтобы задержать ту троицу, что застала врасплох Альбера. Он не знал, куда направился его друг: гуляет ли он с Мартой, или ему снова что-то взбрело в голову и он пытается выяснить это сам. Бришо надеялся, что Альбер не станет этого делать, а если все же решится, то будет осторожен. Из трех субъектов им были известны адреса только двоих.

II

Альбер был осторожен. Он велел остановить такси за три угла до места и медленно, неторопливо, прогулочным шагом, наслаждаясь сиянием послеполуденного солнца, двинулся к Спортивному центру. В старом «мерседесе» сиденья были удобными, и таксист оказался не болтливым. В пути Альбер спокойно раздумывал. О том, что следует снова сходить в «Рэнди кок», а также узнать, разрешила ли прокуратура соревнования. Возможно, разрешение под вопросом. Возможно, из-за этого Фанфарону пришлось умереть. Организаторы могут сказать, что ответственны за смерть Фанфарона противники благородной борьбы. Этот факт может перетянуть общественное мнение на их сторону. И тогда из хищников они станут жертвами. Такой ход мыслей ему определенно понравился, он охотно поделился бы им с Бришо.

Лелак знал, что, если остановит такси у входа, это может привлечь внимание, хотя понятия не имел, следят ли здесь за этим.

Ему показалось, что следят. Напротив входной двери широкой дугой изгибался пульт. Темная, снаружи непрозрачная дверь на фотоэлементах неожиданно заскользила в стороны, и Альбер оказался перед пультом, за которым сидела женщина в тренировочном костюме.

В нерешительности он остановился. Он и сам не знал, что ожидал увидеть; очевидно, несколько более элегантный вариант тренировочного зала старого Ламана? Или атмосферу того спортивного комплекса, куда они с Жаком ходили тренироваться с тех пор, как Марта запретила им заниматься в квартире?

Он стоял в изысканном холле. Своими кремовыми стенами, новомодными креслами, в которых можно утонуть, изысканным баром справа с толпящимися возле него стройными девицами он скорее всего напоминал фешенебельный косметический салон.

— Мосье?

Он шагнул ближе к пульту. Женщине в тренировочном костюме было лет сорок, светлые крашеные волосы кудрявыми волнами покрывали плечи. Ее тренировочный костюм стоил наверняка больше, чем уличная одежда Альбера. У нее было крепкое, мускулистое тело, и лицо ее казалось таким же мускулистым. Крепкими были и пучки тонких, угадывающихся под кожей мышц, которые при каждом движении слегка напрягались, давая о себе знать.

— Я хотел бы записаться, — сказал Альбер.

— Куда именно?

— Ну скажем… — Альбер понятия не имел, куда записаться. Он был готов держать пари, что если бы выглядел так же, как те хлюсты из золотой молодежи, что сейчас прошли в Центр с глупыми ухмылками на рожах, посылая воздушные поцелуи светловолосой мускулистой бабенке, она ничего бы у него не спрашивала, а сама предложила наиболее подходящий для него вид физических упражнений. Вопрос показался первой ступенькой отказа. — А что вы можете предложить? — ответил он вопросом.

Женщина сунула ему бумажный листок. Там было все. Укрепление кондиции, йога, таи чи чуан, теннис, сауна, солярий, массаж. Были указаны и цены. Альбер мысленно похвалил женщину за хорошее знание людей. Странно, но занятия теннисом оказались самыми дешевыми, вероятно потому, что платить разрешалось не сразу за курс, а по часам… если уж ты не поскупился выложить членские взносы. Альбер чувствовал, что вспотел. Такие суммы ему явно не засчитают в качестве накладных расходов!

— Другого ничего нет? — спросил он.

Женщина подняла брови. Это у нее получилось очень здорово. В мимике заключалось и то, что, по ее мнению, предложенного достаточно, и что Альбер сделает лучше, подыскав себе другое место, если его не удовлетворяют услуги, оказываемые Спортивным центром. Лелак начал понимать, что конспирация его напрасна. Здесь привыкли к тому, что посетители приезжают на машинах или на такси.

— Например, акробатика, — произнес он. Его всегда интересовала акробатика. — Батут или что-то в этом роде. Сальто вперед, назад.

— Сожалею, мосье, мы этим не занимаемся.

— Тогда я немного подумаю, — Альбер двинулся к бару.

— Сожалею, мосье, вход разрешен только членам клуба.

— Понял.

Ему захотелось вынуть удостоверение и скучающе спросить: в самом деле? Хотелось получить ордер на обыск, и с группой полицейских захватить весь комплекс. Но больше всего ему хотелось иметь полный бумажник, хотелось, чтобы крупные суммы не имели для него никакого существенного значения.

Не было у него полного бумажника, но Альбер с таким видом вынул из него деньги, словно он был битком набит. Заплатил за таи чи чуан, двадцатичасовой курс обошелся, в половину месячного жалования. Чудо, что у него оказалось столько денег. Он не пожелал ломать над этим голову. (И над тем, что скажет Марта, если узнает, и что скажет Бришо, когда он попросит его устроить, чтобы ему оплатили этот счет. А также над тем, что скажет он сам, когда узнает, что его счет не оплатят и он не получит ни гроша).

Женщина оформила ему пропуск. Сфотографировала Альбера поляроидом, попросила удостоверение, выписала оттуда данные. Вот тебе и конспирация! Сыщик тоже может заниматься спортом, подумал он про себя без особой, впрочем, убежденности. Женщина даже бровью не повела. Протянула Альберу удостоверение и пожелала приятных развлечений.

Бар был дорогим, и Альбер после неожиданного прорыва, заставившего его сорить деньгами, пожадничал, заказал лимонад и спокойно огляделся. Субъект с пистолетом так же подходил к здешней обстановке, как и он сам. Даже мысль о том, что тот приходил сюда в сауну или для игры в теннис, казалась смешной. Однако по его уверенной походке было видно, что он тут не впервые. Либо сам здесь работает, либо здесь служит тот, к кому он явился с докладом. Возможно, у Реноде тут контора?

Альбер раскрыл полученную им вместе с удостоверением информационную брошюрку. К ней весьма предупредительно приложили план Центра. В главном здании размещались бар, ресторан, раздевалки, конторы. Далее находились теннисные корты, с одной стороны ограниченные широкой аллеей и заботливо ухоженным газоном. Более алчная администрация в этих местах тоже оборудовала бы корты. Альбер оценил широту натуры владельца-мафиози. В конце аллеи и газонов располагались сауна, гимнастический зал, и разбросанные на должном расстоянии друг от друга двухэтажные роскошные бунгало — гостевые дома для членов клуба. На фотографии в проспекте были изображены трое ухмыляющихся и пьющих виски мужчин и две женщины, которые стояли у автоматической жаровни и накладывали на блюдо красиво нарезанные ломти жареного мяса. Из текста Альбер узнал, что к услугам членов клуба в мире существует пятнадцать подобных центров, оборудованных с таким же комфортом. Он пожалел, что его членство продлится всего один месяц, и он не сможет пожить в таком бунгало, когда приедет в Лондон. Придется остановиться у родителей Марты, которые все еще смотрят на него с некоторым недоверием.

Он зашагал к гимнастическому залу. Бунгало на вид казались необитаемыми, лишь возле одного стоял длинный черный «мерседес». Альбер нашел это несколько странным. Человек, разъезжающий на «мерседесе», не станет останавливаться в бунгало Спортивного центра даже в том случае, если это обойдется в такую же сумму, как и хороший отель. Он подошел ближе. Зрение у него было острым, издалека он увидел, что номер на машине французский, однако, чтобы разобрать его, пришлось еще приблизиться. Лелак не вынимал блокнота, был уверен, что запомнит номер и так. Вернувшись на дорогу, он продолжил свой путь к гимнастическому залу. Согласно программе, через полчаса начиналась тренировка таи чи чуан для начинающих, и если уж деньги заплачены… почему бы и нет? Дома у него есть две книги о древней китайской лечебной гимнастике. Не исключено, что он еще будет благодарен этому делу.

— Кто этот тип?

Стоящий у окна мужчина, нахмурясь, глядел на Альбера. Он неважно видел на столь далеком расстоянии, вероятно, ему следовало носить очки не только для чтения.

— Разрешите? — Телохранитель вскочил со стула и поспешил к окну. У него-то зрение было хорошим. — Я его здесь не замечал. По виду не скажешь, что он член клуба.

— Идет к гимнастическому залу.

— Наверное, просто случайно сюда забрел. Поглядеть захотелось…

Именно такое впечатление хотелось произвести Альберу…

— Не люблю я такие случайности, — сказал мужчина.

Телохранитель подошел к телефону. Пока он разговаривал, мужчина смотрел, как Альбер исчезает в дверях гимнастического зала.

— Спасибо, — сказал телохранитель в трубку, положил ее и обернулся к хозяину. — Полицейский. Хотел записаться на акробатику, потом остановился на таи чи чуан. Его зовут Альбер Лелак.

Мужчина не отвечал, раздумывал.

— Может, просто случайно, — без особого убеждения произнес телохранитель.

— Не случайно. Он приходил к Жиле.

Лицо телохранителя омрачилось.

— Что с ним делать?

III

Переодевшись, Альбер засунул пистолет в спортивную сумку и понес ее с собой в зал. Его успокаивало сознание, что оружие находится поблизости. Смешно, думал он. Здесь все дышит миром и покоем. В квартире убитой танцовщицы тоже все дышало миром, пока не появилась та троица.

В зале было пятнадцать человек. Несколько бородатых мужчин с внешностью философов, остальные женщины. Альбер предался судьбе. Инструктор — низенький, худой, лысеющий мужчина в китайском кителе — с одухотворенным лицом показывал, как делать шаги. Ученики в желтых, синих и красных тренировочных костюмах с судорожно сжатыми мышцами пытались ему подражать. Движения были знакомы Альберу. Он словно в воде двигался. Попробовал думать об этом, но в висящем на стене зеркале увидел, что результаты его попыток довольно плачевны. Урок длился три четверти часа. За такие-то деньги! Затем им пришлось закрыть глаза и заняться медитацией; Альбер размышлял о том, сколько денег люди на этом зарабатывают. И о том, что ему следует ходить на занятия таи чи чуан в центре города, там гораздо дешевле. И о том, что он мог бы преподавать на курсах по выживанию. Разумеется, когда уже будет автором имеющей большой успех книги-руководства. Он будет специалистом по выживанию.

Когда он открыл глаза, у входа стояло двое мужчин. На губах широкоплечих крепких парней играла легкая усмешка, когда они смотрели на группу таи чи. Альбер подошел к спортивной сумке, взял на плечо, открыл застежку молнию и, не привлекая внимания, опустил туда правую руку.

Группа медленно расходилась. Три женщины расспрашивали инструктора, за сколько времени можно стать мастерами. Один из бородачей скромно, но непреклонно ожидал. Кое-кто пил прохладительные напитки из автоматов, находящихся перед залом, остальные возвращались через аллею к главному зданию.

Альбер зашел в раздевалку. Заметил, что двое мужчин следуют за ним. Между тем инструктор отделался от женщин и отдал себя в распоряжение бородача, который что-то спросил его о китайской философии (о чем инструктор понятия не имел). Впрочем, чем ему мог помочь инструктор? Пока Альбер смотрел на двух приближавшихся мужчин, боевая ценность таи чи чуан неожиданно понизилась в его глазах. Лучше бы рядом с ним стояли Жиле или старый Ламан, который столь высоко ценит свое умение. Но больше всего он радовался тому, что в руке у него браунинг. Берн в руки лишь такое оружие, которое ты готов применить. Так вот сейчас он готов применить свое оружие.

Он стоял сбоку от двери с расслабленно свисающей вдоль тела рукой. Ждал, пока оба войдут. Ожидание давалось ему нелегко. Рука его дрогнула, когда тени их упали на порог и вошел первый из них. Но Лелак овладел собой. Лишь в тот момент, когда смог наставить оружие сразу на обоих субъектов, выхватил из кармана браунинг. Он смотрел между ними, как был обучен, следя за обоими периферическим зрением, не позволяя, чтобы один из них отвлек его внимание от другого.

— Могу вам быть чем-нибудь полезен? — спросил он.

Совсем иное дело вести переговоры, когда сам сжимаешь в руке пистолет. Он жалел, что это были не те мордовороты.

— Господин Лелак? — вежливо заговорил один из вошедших.

Это был выхоленный, хорошо одетый мужчина в темно-синем костюме, только грубые черты лица портили впечатление. На втором были джинсы и поверх рубашки легкая, тонкая спортивная куртка на молнии. Он ухмылялся, словно не видя пистолета в руках Альбера.

— Да.

Он ощутил нерешительность. Как легко под защитой пистолета рявкнуть на кого-то, чтобы тот убирался. Но как это трудно сделать, если к тебе обращаются вежливо. Как там он начал свою книгу? Бери лишь такое оружие…

— Господин директор приглашает вас в контору выпить стаканчик.

Альбер почувствовал, как вспотела его ладонь, сжимавшая рукоятку пистолета.

— Меня? — глупо переспросил он.

Мужчина пожал плечами.

— Иногда он беседует с новыми членами.

Ситуация становилась все более неловкой. Если это правда, он строит из себя идиота со своим браунингом. Если нет, поддается на самый примитивный на свете блеф. Надо рискнуть.

— Разрешите один звонок?

Мужчины переглянулись, но Альбер, не ожидая их разрешения, вышел. Перед раздевалкой висел телефон. Засунув в дверях правую руку с пистолетом в сумку, левой он бросил монетку, левой же набрал номер. Инструктор все еще стоял с бородачей, который углубленно что-то бубнил ему о таи чи.

Бришо на месте не оказалось. Трубку взяла секретарша Корентэна.

— Что вам угодно? — спросила она Альбера, словно он просто их клиент. Лелак начал закипать.

— Я выхожу через полчаса, — сказал он.

— Что? — спросила мадам Дефрок. — Что вы хотите?

Она не любила, когда с ней шутили.

— У меня небольшое дельце в Спортивном центре.

— Какое это имеет ко мне отношение? — Он и не думал, что у этой женщины такой резкий голос. — Господина комиссара нет на месте.

Человек в костюме показался в дверях и улыбнулся Альберу.

— Нет, благодарю, машина мне не нужна. — сказал Лелак. Он еще рассчитается с этой ведьмой! — За мной заедет Буасси.

— Предупреждаю, я не потерплю…

— Благодарю.

Он положил трубку. Почему там не было Бришо? Он бы тут же поднял по тревоге Буасси и через полчаса они прибыли бы сюда. Почему трубку взяла эта ведьма, и вообще почему эта гусыня торчит в полиции, и, если уж она там, какого черта сидит у телефонов? Даже если его вышибут из полиции, он успеет сказать ей пару теплых слов.

Альбер опустил пистолет, вытер руку о полотенце, прежде чем вынуть ее из сумки.

Сначала он думал, что они провожают его к бунгало. Мордоворот в куртке повернул было туда, но второй спокойным, ровным шагом продолжал идти по аллее к главному зданию. Между собой они не разговаривали. Альбер ломал голову над тем, почувствовали ли они облегчение сейчас, когда на них не направлено дуло пистолета. Ощущали ли тот же страх, то же унижение, тот же бессильный гнев, которые вчера испытал он? Во всяком случае, по их лицам ничего нельзя было прочесть. Парень в куртке был моложе, лет двадцати пяти, на лице его словно застыла дурацкая ухмылка. Второй приближался к пятидесяти. Походка его была уверенной и ровной. Не мягкой, танцующей, как у молодого, но все же какой-то легкой.

Через боковой вход они вошли в главное здание и по узкой, чистой боковой лестнице стали подниматься вверх. Альбер шел между двумя провожатыми — в самой невыгодной позиции, словно пленник. Разумеется, они не напали на него. Прошли по уставленной цветами открытой галерее, откуда были видны толпившиеся в холле люди. Наверное, одновременно кончились занятия нескольких курсов, и теперь спортсмены, громко делясь своими впечатлениями, пробивались к стойке бара.

Его ввели в современную, просто обставленную контору. Тот же ковер кремового цвета, как и внизу, стулья, обтянутые обивкой более темного тона, поразительно маленький письменный, стол, холодильник.

Принял его коренастый мужчина лет пятидесяти. Темный костюм с жилеткой, черные, начищенные до ослепительного блеска ботинки, выглядывающий из кармашка пиджака платочек, на темном галстуке сверкающая булавка. Он походил на кинозвезду тридцатых годов, изображающую удачливого гангстера. Когда Альбер вошел, он, медленно поднявшись, протянул ему руку через письменный стол. Рука была маленькой, безволосой, с наманикюренными ногтями.

Сопровождавшие остались за дверью. Альбер пожал мужчине руку, сел на стул, повернувшись так, чтобы уголком глаза следить за входом, и сумку положил перед собой. Его смущало, что он не успел переодеться, что он в старом, потрепанном тренировочном костюме, вспотевший, усталый после непривычной физической тренировки.

— Гастон Флери, директор центра, — представился мужчина. Говорил он как-то странно, словно не до конца раскрывая рот. — Обычно я просматриваю все заявления о приеме в члены клуба.

— И беседуете с новыми членами, — помог ему Альбер. Голос его звучал слегка насмешливо.

— Иногда. Если что-то смущает. — Флери смотрел в глаза Альберу. Не тот человек, который разговаривает с увертками и терпит, чтобы над ним издевались.

«Здесь пригодился бы Бришо, — думал Альбер. — Он был бы подходящим партнером этому фрукту. Или Корентэн, да, шеф тоже ему бы соответствовал. А я — нет, так как не смог устоять против того, что во мне пробудилось некоторое уважение к этому директору».

— Если не ошибаюсь, вас что-то смущает.

Флери вздохнул.

— Не могу сказать, что смущает. Скорее, мне любопытно. Думаю, вы первый полицейский среди наших членов.

— Быть может, из-за цен…

— Да, — Он замолчал.

Альбер начал понимать, что его так раздражает в директоре. Большинство людей во время разговора делает какие-то жесты, движения. Чешет голову, нос, ковыряет в ушах, играет лежащими перед ними перьями или по крайней мере, сцепив руки, крутит пальцами. Но этот тип даже глазом не моргнет. Уставился своими темными неподвижными зрачками на Альбера, будто хочет загипнотизировать.

— Первый сыщик… — сказал Флери. — Среди наших членов есть ваши коллеги более высокого ранга.

«Префект полиции, — подумал Альбер. — Он может заплатить».

— Я мог бы расспросить их…

— Вот как? — Голос Альбера отвердел, как всегда, когда он чувствовал, что ему собираются угрожать.

— …но счел за лучшее действовать напрямик. Узнать непосредственно у вас, мосье Лелак. Вы здесь по службе?

— Почему вы так решили?

Флери не ответил. Альбер понял, что его вопрос на вопрос сочтен положительным ответом.

— А если я здесь лишь отчасти по службе?

— Мне хотелось бы знать, что вы расследуете. Не могу ли я помочь вам?

— Секрета нет. — У Альбера во рту пересохло от жажды, он бы не возражал, если бы Флери оказался более гостеприимным хозяином. — Веду следствие по делу об убийстве борца Фанфарона.

— Здесь? — растерянно спросил директор.

— Здесь тоже.

— Поэтому вы записались на курсы?

— Не совсем. — Теперь он впервые увидел интерес, настоящее любопытство в глазах Флери. — Меня интересует таи чи чуан.

— Не думаю, что наше учреждение имеет отношение к какому бы то ни было борцу или к какому бы то ни было убийству.

— Надеюсь, — ответу Альбер. Ему хотелось, чтобы голос его не был дерзким. Хотелось выглядеть таким же прямодушным, как в других случаях, таким же простофилей. К сожалению, Флери делал это невозможным. Альбер даже не пытался провести его, не начал пудрить ему мозги рассказом о какой-нибудь глупейшей истории. А тот смотрел на него колюче и недоверчиво, словно чего-то не понимая. Альбер начинал терять терпение.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы я продолжал ходить на тренировки? Я заплатил за два месяца.

— Мы вернем вам членские взносы, — спокойно сказал Флери. Из ушей его торчали темные волоски; Альберу захотелось обратить на это внимание директора. Может, тот даже обрадуется. — Разумеется, вы можете продолжать тренироваться. Если этого требуют интересы следствия…

— Нет, — невинно ответил Альбер. — Интересы следствия этого не требуют. Это для моего собственного удовольствия.

— И в этом случае тоже. Вы — гость фирмы.

Лелак нашел предложение соблазнительным. И непонятным. Хотят подкупить? Такой суммой? Думают, сыщика парижской уголовной полиции можно подкупить парой тысяч франков? А, может, они правы?

— Нет, благодарю вас, — грустно произнес он.

IV

Им повезло. Все прошло легко, гладко, как по маслу, словно разыгрывалось в рекламном полицейском фильме, а не в этой печальной, кровавой, скучной действительности.

Субчиков они застали на месте, что само по себе было удачей, ибо зачем двум здоровым негодяям проводить вечер дома? Почему бы им не вернуться домой поздно ночью или на следующее утро, а сыщикам все это время, скучая и не раз сменяя друг друга, торчать в машинах, припаркованных у дверей дома?

Они не оказали сопротивления, не застрелили ни одного полицейского во время задержания, не ранили никого из мирных прохожих; это не стало сенсацией на первых полосах газет, в них не появилось ни строчки о случившемся. Первый открыл им дверь, будучи в носках и кальсонах; в руках он держал наполовину разобранный карманный приемник. Бришо в левой руке держал удостоверение, в правой пистолет. В нем не оказалось нужды. Мужчина (не особенно, впрочем, взволнованный их визитом) оделся. В двухкомнатной квартире царил беспорядок. Два сыщика, сопровождавшие Бришо, быстро осмотрели ее, не имея даже разрешения на обыск, но мужчина его и не требовал. Пистолета у него не обнаружили, нашли только несколько разобранных радиоприемников, магнитофонов и пустые бутылки из-под вина.

Второй субчик собирался куда-то уйти. Бришо хотел подняться на лифте, когда услышал, как тремя этажами выше захлопнулась дверь и бойкие шаги застучали вниз по лестнице. Он ждал, делая вид, будто неловко возится с лифтом и двинулся лишь тогда, когда увидел, что приближается нужный им человек. Со скучающим видом Бришо загородил ему дорогу. Небрежным движением вынул и показал удостоверение, потом отступил назад, чтобы позволить своим помощникам окружить молодчика и отвести к ожидавшей их машине. Они не надевали на него наручников, просто потеснее придвинулись с обеих сторон так, чтобы руки их касались его рук.

А потом все стало сложнее. Бришо рассчитывал, что молодчики будут все отрицать, но не предполагал, что они будут делать это с такой наглой самоуверенностью. Они друг друга не знали. Во время очной ставки оба с вежливым интересом глазели друг на друга и, пожимая плечами, заявляли, что, мол, никогда этого господина не видели. Что он совершил? Им показывали фотографии, сделанные Буасси с помощью телеобъектива, когда они поспешно выходили из дома убитой девушки по имени Кароль. «Ловкий монтаж», — заявляли они. На фотографиях выражение лиц у обоих было одинаковым. Напряженным, злым, полным решимости. По взмахам рук было видно, что они спешат. С третьим господином они тоже не знакомы. Понятия не имеют о Спортивном центре «Академия».

Оба хорошо подготовились. Такой допрос по сути дела похож на борьбу не на жизнь, а на смерть. Не всегда побеждает тот, кто кажется сильнее. Имеет значение и то, чья решимость непреклоннее, кто до каких пределов согласен идти, кто насколько жесток и у кого больше самоуверенности. Одна сторона здесь может угрожать ночью, которую придется провести в камере, суровым приговором, побоями, может использовать древние, но хорошо зарекомендовавшие себя и все еще действующие трюки. Другая может врать, ухмыляться в лицо ведущему допрос, блефовать, ссылаться на своих знакомых высокого ранга, требовать адвоката, на угрозы отвечать завуалированной угрозой. Вопрос, кто до каких границ пойдет.

Бришо до побоев не дошел. И в другое-то время он этих методов не применял, а сейчас и подавно, учитывая ведущееся в полиции расследование. Оба его противника не испугались обещанного наказания, их не волновала перспектива провести ночь за решеткой. Оба уже сидели, чего и не собирались отрицать, не заявляли даже о том, что, мол, если что-то и натворили, это не имеет никакого отношения к делу. Бришо не знал, что с ними делать. Они отрицали и свое знакомство с Коллем, и то, что искали его где бы то ни было. Оружия у них нет и никогда не было. Первый раунд выиграли они. Бришо слабо верил в то, что до второго их успеет сломить камера, что очная ставка с Альбером и швейцаром из «Рэнди кока» окажется успешной. В глубине души он знал, что слово Альбера против утверждений этих двоих не многого стоит, а швейцар вообще ни о чем не вспомнит.

Он велел их увести и принялся медленно, задумчиво убирать свой письменный стол. Бришо привык к порядку, когда был еще начинающим и делил письменный стол с другим сыщиком, который с тех пор давно оставил службу в полиции и открыл где-то в провинции отель. Утром, когда он вынимал свои документы, записки, привычные, ставшие почти ритуальными движения словно включали его мозг в работу.

Он чувствовал усталость. Будто, получив назначение, неожиданно постарел. До сих пор по окончании дежурства Шарль не ощущал ни свинцовой усталости в ногах и руках, ни тяжести в голове. Его рабочее время давно окончилось. Несмотря на это и даже несмотря на усталость, он хотел бы еще задержаться на службе. В крайнем случае выйти немного прогуляться, выпить крепкого кофе, а потом продолжать работу хоть до полуночи, хоть до завтрашнего утра. Нашлось бы что делать. Но вечером у него назначено рандеву. После приятно проведенной прошлой ночи он договорился о встрече с подругой убитой танцовщицы. Теперь он жалел об этом. Лучше подскочить к Альберу или пойти в кино. Он несколько недель не был в кино. Но охотнее всего он бы остался на службе.

Письменный стол Бришо стоял в приемной Корентэна против стола секретарши. Раньше здесь царствовала ворчливая инвалидка, которая отвечала на телефонные звонки, передавала весточки, выпроваживала посетителей и готовила расписание дежурств на неделю. Лет десять назад ее ранили в перестрелке, пришлось ампутировать ногу. Она получила какую-то компенсацию, и ее поместили сюда, не сказав, правда, в чем заключаются ее обязанности. Она была ворчливой, исполнительной и надежной. В один прекрасный день неожиданно ушла на пенсию. Исчезла и больше не появлялась, а Бришо назначили заместителем Корентэна. Одновременно взяли новую секретаршу.

Бришо проверил, всюду ли погашен свет, запер дверь и двинулся на улицу. Он не взглянул на стол мадам Дефрок. Не увидел приколотую к календарю записку с напоминанием: «Лелак!!!»

Гастон Флери положил ноги крест накрест и заботливо поправил стрелки на брюках. Кресло было слишком глубоким, опускаться в него с достоинством затруднительно, подниматься тяжело и почти невозможно сидеть так, чтобы не казаться заносчивым. Но Реноде не смотрел на Флери. Он стоял у окна, пальцами рисуя на стекле невидимые узоры.

— Альбер Лелак, — мягко произнес он. — Сыщик из отдела, занимающегося расследованием убийств.

— Я проверил, — перебил Флери. Реноде покачал головой.

— Не нравится мне это. Слишком прозрачно. Хотел бы знать, чего они хотят. — Он повернулся лицом к Флери и улыбнулся ему. Улыбался он редко, и тогда по спине человека пробегал холод.

Флери достаточно давно работал с ним, чтобы знать: сейчас нужно рискнуть и высказать предположение:

— Думаю, хотят подловить. Точно не знают, на что мы посягаем. Может, догадываются, но доказать не могут.

— И что?

— Почему они не подослали полицейского так, чтобы мы ничего не заподозрили? В прошлом году к нам дважды пытались внедрить агентов.

Реноде только глянул на него. Флери знал, что шеф размышляет, в его хитром, изворотливом мозгу шарики крутятся с быстротой молнии. Те два агента закончили свою жизнь в Сене.

— Теперь появилась возможность надоедать нам якобы расследованием убийства, — продолжал он. — Делают вид, будто ищут убийцу Фанфарона, а Лелак между тем ходит здесь и разнюхивает.

— Так что будем делать? — Реноде положил ногу на ногу и так же, как Флери, заботливо расправил стрелки.

— Не думаю, что нам грозит серьезная опасность, — сказал Флери. Он был рад, что шеф наконец сел, не любил он, когда над ним кто-то возвышался.

— Пусть пока ходит на тренировки, если у него есть такое желание. Разве он этим навредит? Ничего ему в глаза не бросится. Все равно прекратит спустя некоторое время. — Он умолк, давая возможность Реноде, если тот пожелает, сделать свои замечания. Но шеф ничего не сказал, зная, что его служащий не закончил. — Второй вариант: если они всерьез взялись за дело. Тогда сыщик будет ходить к нам долго, и — закономерно — на него станут меньше обращать внимание. Он будет бродить по комплексу, открывать повсюду двери и может заметить что-то, чего не следует. Так как он расследует дело об убийстве, он будет задавать щекотливые вопросы, тревожить и смущать наших работников и посетителей. Если посмотреть с такой точки зрения…

— Нельзя с ним разумно поговорить?

— Не знаю. Когда я предложил вернуть ему членские взносы, мне показалось, он вроде заинтересовался. Но потом отказался.

— Ничтожная сумма, — махнул рукой Реноде.

— Я подумал об этом. Поговорю с ним еще. Если не удастся… не лучше ли все же, чтобы он исчез отсюда?

У Реноде был низкий голос, и когда он заговаривал неожиданно, Флери порой, как, например, сейчас, изумлялся.

— Нет, — сказал шеф. — Слишком грубо. Посылают сюда сыщика из криминалки, он записывается на курсы, наставляет оружие на моих людей, затем признается, что находится тут отчасти по службе. Нет! Нельзя.

Палец его зашевелился, и он продолжал рисовать им теперь на подлокотнике кресла.

— Но чего они все-таки добиваются? — Флери иногда мог позволить своему голосу звучать насмешливо.

— Вот этого самого и добиваются. Чтобы мы занервничали. Сделали какую-нибудь глупость. Этот человек — приманка.

Флери уже пожалел о своем замечании. Реноде умнее его. Он хорошо это знает, и знал всегда. Реноде прав, они чуть не попали в грубую ловушку.

— Что же делать? — тихо спросил он.

— Подождем. Если им не наскучит, бросим какую-нибудь кость, пусть обгладывают. Нечто, могущее удовлетворить полицейских, но не навлечь на нас опасность. Я поговорю с доктором Панашером. — Панашер был их адвокатом. — А ты подумай, как бы его подловить. Меня раздражает эта приманка.

Глава шестая

I

Альбер проснулся в восемь утра. Голова у него болела, глаза слипались, его слегка поташнивало, и он чувствовал, что сейчас ему станет дурно от собственного дыхания. Сегодня он дежурит утром, в восемь ему полагалось быть в кабинете Корентэна на совещании.

Он встал, голова кружилась; остановившись у постели, Лелак тупо уставился на рисунок ковра. Медленно попытался прийти в себя. «Я должен идти, — думал он. — Мне надо спешить…»

Зазвонил телефон. Трубку он не снял. Знал, что звонят со службы, узнать, почему его нет на месте, наверное, опять Бришо усердствует, или та кошмарная баба пыжится, или он на самом деле нужен. Альбера обычно мало беспокоили его опоздания, но сейчас он отчего-то нервничал. Вообще он всегда чувствовал, когда следует пересилить себя и взять в руки.

Кто бы там ни звонил, он был терпелив. Альбер чувствовал, как внутри у него все начинает дрожать от раздражения в то время, как мозг все еще был в полусне. Он разделся, лег на спину, чтобы, сделав несколько отжиманий, окончательно проснуться, но вместо того, чтобы заняться упражнениями, следил за телефоном. Опять звонит, опять звонит. Еще раз… «Да положи ты трубку, кретин. Меня нет дома!»

Наконец наступила тишина. Альбер, тяжело дыша, лежал на полу, спина у него чесалась от пота.

Надо спешить.

Он встал под душ, даже не намылился, просто подставил тело под леденящий холод, потом закрыл кран. Прежде чем побриться, вызвал по телефону такси. И через десять минут уже дремал на заднем сиденьи облезлого «ситроена».

II

Корентэн с неподвижным лицом выслушал доклад секретарши. Бришо делал вид, будто что-то усердно читает. Он поднял лист бумаги, чтобы прикрыть им лицо. Задушить эту старую шлюху! Он и Корентэна придушит! Альбер не снял трубку, кто знает, что с ним случилось. Надо бы позвонить Марте в школу. В девять часов перемена, если Лелак до тех пор не появится…

— Он намеренно издевался надо мной, — возмущалась мадам Дефрок. — Делал вид, что не слышит, что я говорю.

— Что он сказал? — терпеливо переспросил Корентэн.

— Что находится в каком-то Спортивном центре, потом, что ему не нужна машина, Буасси за ним заедет.

Бришо кусал губы. Альбер вторгся в империю Реноде и хотел, чтобы за ним приехали, чтобы кто-нибудь был у дверей, когда он выйдет. Кто-то, на кого он мог положиться.

— Я с ним поговорю, — заявил Корентэн.

«Корентэн должен понимать, о чем идет речь», — думал Бришо. Он с трудом сдерживался, чтобы не заговорить. Он был в довольно хороших отношениях с комиссаром. И хотел в таких отношениях оставаться.

— Благодарю, — с важным достоинством произнесла мадам Дефрок.

Бришо опустил лист чуть ниже и смерил ее взглядом с головы до ног. Учитывая возраст, она еще ничего, немного располнела, но ноги пока стройные. Лицо полно солидности, излучает чувство собственного достоинства. Она высоко себя ценит. Никогда ни от кого не терпела подобного тона. А Корентэн ее утешает. Как это понять? Что она, родственница его жены или ее подруга? Или шеф решил наконец избавиться от Альбера и эта женщина удобный предлог?

Он почувствовал, что комиссар наблюдает за ним. И отвел взгляд от мадам Дефрок.

— Прошу тебя, просмотри это. — Корентэн поднял со своего письменного стола конверт. Шарль вскочил. Корентэн подтолкнул к нему конверт и стал наблюдать, как Бришо его открывает. Письмо пришло от адвоката. Сначала Шарль не понимал, о чем речь. Какая-то женщина жалуется на Альбера, доносит на него, словом, что-то в этом роде. Примерно мгновенье он думал, что это мадам Дефрок совсем взбесилась. Кто такая Дюваль? Затем прочел еще раз, более внимательно: Дюваль, улица Пероннэ. По этому адресу они искали Колля. К женщине явились двое полицейских, искали ее старого знакомого. Когда она сообщила им, что он тут теперь не живет, тот, что был помоложе, оттолкнул ее, ворвался в квартиру, все перерыл, а потом наставил на нее револьвер.

Господи боже мой!

— Что говорит Буасси?

— Все правда.

«Буасси я тоже придушу», — подумал Бришо.

— И именно сейчас, когда на мою голову свалилась эта треклятая проверка. Что, твой друг совсем ума лишился?

Бришо не отвечал. Положил конверт обратно на стол комиссара и медленным шагом пошел к двери. Пока выходил, обдумывал свою задачу: поговорить с Буасси, в девять часов позвонить Марте, если Альбер к тому времени не объявится.

Такси застряло в пробке. Счетчик бешено отстукивал, Альбер понимал, что эта маленькая роскошь обойдется ему вдвое дороже, чем он рассчитывал. И доберется он медленнее, чем если бы ехал на метро. Но по крайней мере сидит удобно, да и шофер попался неразговорчивый. Альбер был ему благодарен за эту неоценимую услугу.

Вчера вечером, идя домой, он сделал крюк. Пытался проверить, не следят ли за ним. А когда пришел домой, ему вспомнилось, что им известен его адрес. Он сам дал его, когда оформлял членство в клубе.

Марта готовила на кухне. Еще в дверях в нос Альберу ударил возбуждающий аппетит запах жареного мяса. Они не ссорились. Только обстановка была чуть напряженнее, чем следует. Он обещал этот день жене, и вот что вышло. Когда они поужинали, выпили по бокалу вина, съели немного сыра, он неожиданно даже для себя самого заговорил:

— У тебя нет желания куда-нибудь сходить?

Он не представлял, что такое желание у нее есть. Но Марта стала переодеваться, накрасила глаза, надела новое платье, которое купила, когда Бришо пригласил их отпраздновать его назначение. Лицо ее раскраснелось от ожидания и было хорошеньким.

— Именно такая женщина мне по вкусу, — сообщил ей Альбер. — Что ты скажешь, если я попрошу твоей руки?

— Расплачусь и убегу.

Альбер тоже переоделся. Надел костюм и неудобные ботинки. Осторожно, чтобы Марта не заметила, засунул под пиджак кобуру с револьвером; прежде, чем перейти в другую комнату, проверил у зеркала, не выпирает ли оружие. В свое время он такой же неудачной фразой сделал Марте предложение в конце поездки по Англии, только ответ тогда был другим.

— Куда мы пойдем?

Если бы знать, он не позвал бы ее поразвлечься! Раскинувшись на заднем сиденьи такси, Альбер покачивал головой. Следовало раньше подумать! За столько лет мог бы, кажется, изучить собственную жену! Марта пожелала развлечься в «Рэнди коке». Альбер пытался отговорить ее, но это только подлило масла в огонь. Марту не волновало, что это дешевый притон, что там танцуют голые женщины, которые ее вовсе не интересуют. Что это опасное место, что… но все это было ей безразлично. Рядом с мужем-полицейским она ничего не боится, ей любопытно посмотреть на дешевый притон, и ее интересуют голые женщины.

Альбер прекрасно понимал, где собака зарыта. Марта не верила, что его вместе с Бришо и Буасси в «Рэнди кок» призвал действительно долг. Она подозревала в этом какой-то заговор мужчин-сообщников, которым захотелось немного гульнуть…

В «Рэнди коке» он чувствовал себя смешным в темном костюме. И Марта в ее дорогом шелковом туалете казалась разряженной и комичной. Он видел взгляды, бросаемые на них от стойки бара, потом заметил, как швейцар подошел к находившейся там публике и что-то сказал. Молодчики, сидевшие за стойкой, отвернулись.

Неприятный получился вечер. Неприятно было, когда та славная маленькая танцовщица узнала его и улыбнулась. Неприятно было, что он не может подойти к эстраде, потому что не смеет оставить жену одну. Неприятно, что пришлось подозвать девушку к их столику — она не села, только постояла рядом вежливо и нетерпеливо, — когда он хотел спросить у нее о кое-каких вещах.

— Любопытно, что скажет Бришо, — пробормотал он, сидя сейчас в такси.

— Пардон, мосье?

— Ничего… просто я вслух подумал.

— Скоро приедем. — Шофер на мгновенье обернулся назад к Альберу. — Вам к определенному часу?

Они прибыли без десяти девять. Бришо сидел в их кабинете за своим бывшим столом.

— Доброе утро, — сказал Альбер. Он открыл окно. Напряг руки, схватившись за раму, и выпятил грудь. Кости в спине захрустели, жизнь начала к нему возвращаться.

— Где ты был, несчастный?

Альбер не сердился на Бришо.

— Я проспал.

— Не сегодня! Вчера.

Только теперь он заметил, что Шарль нервничает. Шарль был белым, как мел. Когда он нервничает, под левым глазом у него безостановочно дрожит мышца.

— Тебе передали мое сообщение?

— Что случилось?

— Меня позвали к одному типу по фамилии Флери, который хотел меня подкупить. Сумма небольшая, всего-навсего членский взнос… несколько тысяч франков.

— Что он хотел взамен?

— Понятия не имею. Не сказал.

Задумавшись, они смотрели друг на друга. Буасси рядом с ними в замешательстве скрепкой ковырял под ногтями. Он сообразил, что совершил глупость, не наврав Корентэну. А Лелак еще даже об этом не знает.

Альбер сунул руку в карман, чтобы узнать, есть ли у него деньги.

— Пошли, съедим что-нибудь. А я за завтраком все расскажу.

Бришо потряс головой.

— Погоди. Сначала спрошу шефа. Возможно, он захочет с тобой поговорить.

Он вышел из комнаты. Альбер с беспокойством глядел ему вслед. Он чувствовал, что произошла какая-то неприятность.

— Что случилось? — спросил он Буасси.

— Шеф зол на тебя… — Он уколол скрепкой палец и в отчаянии начал высасывать ранку. — Господи! Кто знает, что в этой поганой скрепке? Может, я еще СПИД получу.

— Под зад получишь, если не перестанешь ныть и не скажешь, в чем дело, — заявил Альбер. Вернулся Бришо. В плохом настроении.

— Идем. Корентэн сказал, что сейчас не имеет желания тебя видеть.

— Я его тоже.

Альбера охватило упрямство. Они спустились в кафе, Лелак вызывающе огляделся вокруг. Пусть только посмеют сейчас снова подать пойло вместо кофе и губку вместо булки. Пусть только попробуют! Хо-хо! Пусть посмеют сказать, что нет мест, потому что один столик занят!

Не сказали. Может, это было случайностью, может, по его лицу было видно, что он в опасном, взрывном настроении. Во всяком случае, место нашлось, через несколько мгновений принесли прекрасный горячий кофе, сливки и, если и не свежие, то более или менее съедобные сандвичи. Он начал успокаиваться. За едой невнятно рассказал, что с ним произошло в Спортивном центре. Бришо тоже стал успокаиваться. Он радовался тому, что не сказал Альберу, в чем его обвиняют, и тому, что Буасси проболтался. Кто знает, что сделал бы этот безумец! Может, влетел бы в приемную Корентэна и поднял там крик. А теперь в спокойной обстановке он узнал от Лелака историю с телефонным звонком. Альбер оправдан, а если еще немного повезет, он уладит дело так, что его друг о нем и не узнает. Правда, оставалась еще жалоба.

— Ты знаешь, что мы нашли Колля? — осторожно заговорил он.

— Нет. Где? — Альбер поставил чашку. — Почему ты не с этого начал?

Бришо пожал плечами.

— На улице Сен-Онан. В дешевой однокомнатной квартире.

— Скатился парень. После улицы-то Пероннэ.

Буасси поперхнулся. Его громадное тело содрогалось от кашля, он толкнул столик, приятелям пришлось вскочить, чтобы выплеснувшийся кофе не облил их. Бришо охотнее всего хорошенько стукнул бы шофера-виртуоза. Вместо этого он только похлопал его по спине.

— Не так сильно… дубина…

Альбер отодвинулся в сторону.

«Дешевая однокомнатная квартира, — думал он. — В плохом районе. Лучше, чем улица Перронэ с мадам Дюваль. Или он там просто прятался от своих преследователей?»

— Как вы его нашли?

— Он мертв, — сообщил Бришо. — Застрелен. В руке у него был нож.

— Тот, ко…

Бришо не дал ему докончить.

— Нет. Это было первое, на что я велел обратить внимание.

Было бы слишком хорошо.

— Лаборатория считает, что нож новехонький. Предположительно старый, которым убит Фанфарон, Колль выбросил и купил новый, похожий. Длинный, тонкий, острый, как бритва.

— С пружиной?

— Нет. Знаешь, такой, который открывается движением кисти, а большим пальцем укрепляют задвижку, чтобы нож не закрывался.

— Консервативных взглядов был человек.

— А если нож оказался бы тот самый, что бы ты подумал?

— Ничего, — автоматически ответил Альбер.

Владелец вытер стол тряпкой, Буасси снова опустился на стул и сгорбился, порядок был восстановлен.

— Мне следовало подумать, что Колль убил Фанфарона и девушку.

— Почему?

Альбер беспомощно развел руками.

— Вечером я ходил с Мартой в «Рэнди кок». — Он наслаждался, видя, как оба остолбенели. Хотел рассказать им, что маленькая улыбчивая танцовщица узнала его и улыбнулась, что Марта сделала язвительное замечание, что он одновременно и злился, и гордился девушкой. Но рассказы потом. А сейчас работа. — Я еще раз поговорил с вышибалой.

— О чем?

— Спросил, был ли Фанфарон знаком с Коллем. Он ответил: возможно. Несомненно, они встречались несколько раз ночью. Я спросил, заметил ли он, что они беседовали. Он увиливал от ответа, сжимал губы, очень не хотел отвечать. Но потом я все-таки выудил из него «да».

— Ну, и что? — спросил Буасси.

«Чего Лелак из себя Шерлока Холмса строит? В том баре по всем правилам допросили и посетителей, и персонал».

— Они поссорились. По словам вышибалы, в этом не было ничего необычного, каждую ночь такое случается, и не раз.

— Из-за чего они ссорились?

— Он не мог сказать. Так же, как сколько времени это длилось. Он обратил на них внимание, когда они повысили голос. Подумал о том, что делать, особой охоты связываться с Фанфароном у него не было, но потом все закончилось.

— Как?

— Фанфарон медленно приподнялся, а тот замолчал. И Фанфарон опустился на место.

— А Колль?

— Побыл еще несколько минут, потом ушел.

— Когда?

— Около одиннадцати.

— На час раньше. Немного больше, чем на час.

Бришо покачал головой.

— Я думаю о том…

Альбера не интересовало, о чем он думает.

— Что мы знаем об этом Колле? Был он судим за нанесение телесных повреждений, насилие?

— Был, — рассеянно ответил Бришо и потянулся за своими записями, но не нашел портфеля. Он оцепенел. Потом сообразил. На этот раз он пришел сюда не из своего кабинета. А в той, старой комнате, у него уже ничего нет, только друзья. И кто знает, сколько еще это продлится. Он попытался припомнить свои записи. — Он избивал женщин.

— Убийства?

— Убийств не было. Вчера вечером я назначил рандеву Мирей. — Он заметил недоумение в их глазах. — Подруга Кароль, убитой девушки, та, что нашла ее труп. Но она не пришла. — Он знал, что за этим последует: вздорные замечания о том, что девушка образумилась, или о том, что в прошлый раз он мало ей уплатил. Он решил опередить их: — Я думаю о том, почему она не пришла, в чем дело. А вдруг и с ней что-то случилось?

— Она образумилась! — с торжеством воскликнул Буасси.

— Ты думаешь, ее тоже… — спросил Альбер. Бришо кивнул.

— Но почему?

— Быть может, она что-нибудь знала.

Буасси выглядел сконфуженно и оскорбленно. Они снова обращаются с ним как с несмышленышем!

— Почему она ничего не сказала прошлый раз, когда ты целую ночь допрашивал ее?

«Завидуешь», — подумал Бришо.

— Вероятно, сама не знала. Слышала или видела что-то, но не подозревала, как это существенно.

— Ты знаешь, где она живет?

— Конечно.

«Сам мог бы сообразить, — мелькнуло в голове Альбера. — Бришо не пропустит такую девицу, которая, хотя и не профессиональная проститутка, но за деньги приводит мужчин в квартиру своей подруги. Пропустить ее он, конечно, не мог, но к себе домой, естественно, не повел».

Бришо жил со своей старой матерью, которая предоставляла сыну достаточно свободы, но женщины определенного сорта порога ее квартиры не имели права переступать.

— Почему ты не пошел к ней?

— Счел, что она, наверное, меня обманула, — смущенно ответил Бришо. — Не хотел, чтобы думала, будто для меня это важно.

Альбер кивнул.

— Я ухожу.

Он сделал знак владельцу, но не расплатился, а заказал пирожное и прохладительные напитки. Бришо попросил коньяк, Буасси перно. Владелец глядел на них с неприязнью. Обычно они не сидели столько времени! Лучший столик заняли! В кафе главным образом ходили полицейские и адвокаты, очень редко забредали одиночные туристы, искавшие в районе набережной Орфевр следы Мегрэ. К этим хозяин кафе питал особое отвращение. Он делал наглые замечения на их счет, не смущаясь тем, что кто-то из них мог знать французский. Правда, его ужасающее провинциальное произношение с трудом понимали даже Альбер и его приятели. К полицейским владелец был равнодушен, попадались такие, с которыми даже дружил, а некоторых, например их, из-за чего-то считал несимпатичными. Любимцами его были адвокаты. Самоуверенные, разодетые адвокаты с кейсами. Лелак и его друзья их не любили. Им не нравилось такое разделение труда: когда одни ценой своего здоровья, а порой и жизни, ловят преступников, а другие элегантно их «отмывают». Еще меньше им нравилось, что на этом «отмывании» адвокаты хорошо зарабатывают, и значительно лучше, чем они, живут. Им казалось, адвокаты просто смеются над ними. Даже Бришо, даже Шарль Бришо не мог с ними сблизиться.

— Я дам тебе очную ставку с твоими дружками.

— Что? — Мысли Альбера блуждали далеко.

— Из троих вооруженных субчиков двое нами задержаны. Они ничего не знают, друг с другом не знакомы, не говоря уж о Колле.

— Следовало ожидать, — флегматично ответил Лелак. — Я останусь с ними наедине?

— Нет, — твердо заявил Бришо. Альбер, как и он, никогда не применял насилия на допросах. Он был последним, кого можно было в этом заподозрить. Для чего он тогда постоянно валяет дурака, выступая с подобными глупостями? Зачем делает вид, будто он заправский садист? А может, и вправду? Он все еще не понимал, что мог натворить Альбер у той женщины.

— А как с оружием?

— У них не нашли. Между прочим, Колля пристрелили из револьвера «Смит и Вессон». Жильцы заметили только одного мужчину, который выходил из его квартиры. На нем был длинный плащ и надвинутая на глаза шляпа. В квартире не осталось ни одного отпечатка пальцев, ни ворсинки от одежды, ни волоска, ни следа дыхания — ведь теперь и это скоро станут определять.

— Значит, их там не было, — успокоился Альбер. Он хотел поскорее разобраться с донесениями экспертов. На детали он никогда не обращал внимания, его интересовали лишь окончательные выводы, и он их не ставил под сомнение. — А вдруг это третий?!

— О нем они тоже ничего не знают. Не знакомы с ним. Утверждают, что фотографии — обыкновенный монтаж.

— Я постараюсь приглядеться в Спортивном центре. — Альбер нервно набил рот пирожным, которое владелец только что очень любезно поставил перед ним. — Молодчик не член клуба, это как пить дать. Туда не ходят люди, зарабатывающие на хлеб трудом, а он просто честный наемный драчун.

— Может, он там служит?

Альбер сделал гримасу, и его перекошенная физиономия словно удлинилась.

— Там? Этот тип? Да никогда в жизни!

Странным было это пролетарское самосознание у Лелака. Бришо казалось, будто преступник ближе сердцу Альбера, нежели спесивые посетители Спортивного центра.

— Что же тогда?

— Может, пришел за указаниями к Флери. Иди к самому Реноде. Он, вероятно, живет в том бунгало.

Бришо кивнул. Альбер передал ему номер машины; когда они вернутся в Управление, Шарль наведет справки. Конечно, Альбер и сам с легкостью мог это сделать, но так уж повелось, и он давно перебрасывал Бришо подобные задания. Правда, тогда Шарль еще не был заместителем руководителя отдела по расследованию убийств, у которого и без того дел хватает. Но лучше не вдумываться. Ведь в сущности все это не его задачи. Ему надо следить за работой десятка сыщиков, а не брать на себя часть забот одного из них. Вероятно, он просто привык работать на Лелака. А вдруг это окажется их лучшим делом? Он хочет принять в нем участие и получить свою долю успеха… Все может быть…

— Что ты знаешь о Реноде? — спросил Альбер.

Буасси неловко заерзал. Со вчерашнего дня у него, как видно, было время переварить тот факт, что это не фильм с участием Алэна Делона, не злополучное дело другого отдела, других сыщиков; с этим предстоит справиться им самим.

Бришо постарался ответить осторожно. Из газетных статей он узнал не много нового, вырезки годились лишь для того, чтобы отбить у людей желание работать и поубавить им смелости. Из большинства сообщений прессы явствовало, что вожак гангстеров стоит над законом, у него связи в очень высоких сферах, полиция против него бессильна. Как бы там ни было, если это и правда, Бришо читал материал с неохотой. Информация, которую он получил из особого отдела по борьбе с мафией, тоже была ненадежной. Он не знал, стоит ли поделиться ею с приятелями. В последнее время особый отдел дважды пытался внедрить своих людей в организацию Реноде. Обоих агентов выловили из Сены.

Человек из особого отдела был его еще школьным товарищем. Он тоже ожидал повышения, ему тоже прочили большую карьеру. Они были ровесниками, но давнишний приятель выглядел значительно старше его.

«А ведь мы их блестяще внедрили, — горько сказал бывший соученик. Из всего их курса, вероятно, он больше всех верил в закон и право. — Они казались более реальными, чем настоящие мафиози».

— По мнению особого отдела, у Реноде есть какой-то серьезный бизнес, — сказал в заключение Бришо.

— Ну, уж не…

— Из наркобизнеса их вытеснили, но все-таки сила и влияние их организации сохранились. То есть они нашли вместо этого какой-то другой бизнес.

— Какой именно?

Бришо пожал плечами. Откуда ему знать? Определенно не соревнования по вольной борьбе и не центр здоровья. Он посмотрел на часы. Надо возвращаться. Корентэн опять целый день будет занят с проверочной комиссией, и прежде, чем шеф исчезнет, Бришо надо обсудить с ним кое-какие дела. Он сделал знак, что хочет расплатиться, и хозяин тут же вырос возле него — быстрее и любезнее, чем когда-либо до сих пор.

У Буасси оставался еще один вопрос. Странно, что именно ему это пришло в голову, быть может, страх, связанный с расследованием дела Реноде, обострил его ум.

— Ну, а мы сейчас за кем из них следим? — спросил он. И его все быстро схватывающие коллеги не поняли. — Если Фанфарона убили противники состязаний, чего мы тогда хотим от Реноде, который их финансирует?

«Он, вероятно, прав, — подумал Альбер. — Ничего не попишешь, Буасси не позволит слишком усложнять дело».

— Те субъекты, которые искали Колля, явно люди Ретноде, — остудил его пыл Бришо.

— Но то, что оба дела связаны, вовсе не обязательно, — с надеждой произнес Буасси.

III

Он еще не видел, чтобы Буасси чего-то боялся. В прошлом году, когда они искали убийцу спортивного журналиста Дюамеля, Буасси дважды избили, причем второй раз он даже попал в больницу. Но и тогда Буасси не испытывал страха. А теперь боялся. Потел, руки у него дрожали, глаза ежесекундно прилипали к зеркальцу заднего вида. Альбер не знал, как его успокоить.

Они катили по внешней полосе авеню де Вилье. Если человек идет медленно, за ним труднее следить, не привлекая к себе внимания. Но кто, к черту, будет за ними следить? Он чуть было не прикрикнул на Буасси, но тут ему вспомнился вчерашний вечер — ведь он тоже возвращался домой из Спортивного центра кружным путем. А потом, когда пошел «развлекаться» с Мартой, нарочно не оглядывался. У них секретов нет.

— Нас преследуют, — произнес Буасси драматическим тоном.

— Да брось ты. — Он устоял от искушения тотчас же повернуться и посмотреть назад. Сунул руку в «бардачок», где Буасси держал запасное зеркальце заднего вида. Кто, к черту, станет преследовать полицейскую машину?

— Нет! — решительно сказал он, когда Буасси переключил скорость. — Осторожно! Сверни где-нибудь!

Буасси взял себя в руки. За рулем машины ему не следует никого бояться! Следят-то за Альбером. Он разнюхивал в том спортивном комплексе или как он там называется, и он свидетель того, что те трое вооруженных субчиков разыскивали Колля.

— Что, если я тебя высажу где-нибудь у остановки метро? Ты пойдешь дальше, а я от них оторвусь.

— Нет.

Каким же твердым может быть голос Лелака!

Буасси свернул направо. Сквозь лабиринт узких улочек Вилье они продвигались в направлении Сен-Лазара, словно желая выбраться с оживленной магистрали.

— Белый «опель»?! — спросил Альбер.

Машина то оказывалась непосредственно за ними, то отставала, но ни разу не допустила, чтобы их разделяло больше двух машин. Делалось это ловко. Если бы Буасси не следил в зеркальце, им бы не удалось наколоть «опель». Чего они хотят? И, что еще важнее, как теперь поступить? Оторваться от них? Прибавить скорости, лавировать между машинами и пешеходами, погнать по улице с односторонним движением навстречу транспорту? Если Буасси нажмет на газ, шансов у преследователей нет. Но чего они этим добьются? Только одного: покажут, что заметили сопровождение. Схватить их? Они не смогут продержать этих молодчиков под замком и десяти минут! Лелак покачал головой. А если не обращать на них внимания, пусть катаются вслед за ними? Велеть Буасси ехать к его подружке?

Он не мог решиться. Чувствовал, будто разрывается: естественная человеческая реакция — удрать, рефлекс полицейского — задержать преследователей; это свело бы его с ума, если бы внезапно ряды машин не остановились. За минуту образовалась пробка; из-за продолжавшегося несколько дней дождя автомобили были грязными, они стояли впритык друг за другом, словно те несколько сантиметров, на которые они оказывались ближе к цели, имели какое-то значение. Остановился и Буасси. Конечно, соблюдая приличное расстояние, чтобы, если потребуется, обойти стоящего впереди.

— Подонки, — сказал Альбер. Затем одним движением сбросил пояс безопасности и выпрыгнул из машины. На полной скорости помчался назад. Белый «опель» стоял на две машины позади них. Его пассажир успел лишь отстегнуть свой пояс, когда Альбер рванул дверцу.

Теперь не узнать, что бы он сделал, если в машине сидел бы незнакомец. Наверное, схватил бы субчика за воротник, потряс и сказал, чтобы тот не попадался ему больше на пути. Теперь не узнать. Но пассажир, попытавшийся ударом ноги по дверце освободить себе место и как можно скорее выскочить, вовсе не был незнакомцем. Это был третий из вооруженных молодчиков! Возможно, и этого оказалось бы мало для того, чтобы Альбер прибег к насилию, оставайся тот спокойно на месте. Но при данных обстоятельствах он, непроизвольно, сам с силой пнул ногой дверь обратно на парня, а затем снова рванул ее к себе и схватил молодчика за волосы. Одновременно дернул и закрутил. Тот, проехав животом по мостовой, приземлился на тротуар. Альбер коленом наступил ему на спину и выхватил пистолет. Шофер — молодой, светловолосый паренек с похожей на гриб головой, — смертельно побледнев, сидел ни жив ни мертв.

Альбер, тяжело дыша, встал и направил пистолет на лежащего.

— Встать!

Тот медленно приподнялся, из носа у него текла кровь, лицо исказилось от боли и гнева. Он прихрамывал. Альберу хотелось, чтобы он шагал быстрее, но отважиться подтолкнуть его он не смог. Буасси открыл заднюю дверцу и, как только они сели, тронул машину с места. Он не спрашивал, куда ехать, просто вел свой автомобиль и при первой же возможности свернул. Белый «опель» не последовал за ними.

— Скотина ты… — прошипел задержанный. — Я тебя не бил.

Альбер не ответил. Фальшь аргументации он ощутил, но все же ему было стыдно. Откуда у него этот неожиданный взрыв гнева?

Мужчина наклонился, засучил штанину. Нога его была в крови. Он вскрикнул, когда дотронулся до нее.

— Это ты дверцей стукнул!

— Я не хотел.

Что он мог еще сказать? Если б он не взмахнул ногой, раскрывшаяся дверца двинула бы по берцовой кости его. Если бы этот тип не захотел в тот момент выйти…

— Извини. — Левой рукой он ощупал куртку мужчины. Оружия не нашел.

— Где ты оставил пистолет?

— Какой еще пистолет?

Откинувшись назад, Альбер вздохнул. Положил свой браунинг обратно в кобуру. Его прошиб пот и затрясла дрожь. Не для него такие дела. Он попытался взять себя в руки…

— Куда поедем? — спросил наконец Буасси. Глазами он стрелял в зеркальце заднего вида, одна его рука лежала на руле, другая на рычаге коробки скоростей. — Обратно на набережную?

Альбер вытер руки о штанины. Собственный голос показался ему чужим, прерывистым.

— Куда ты хочешь ехать?

Мужчина не ответил, может, не был уверен, что вопрос относится к нему, а не к Буасси. Альбер глянул ему в лицо и чуть более решительно, более нервно повторил:

— Куда едешь?

— Ну…

— Где ты живешь?

Тот все еще колебался.

— Как тебя зовут? У тебя есть удостоверение?

Они ехали по улице де Баяр. В конце ее возникла Сена, на противоположном берегу реки гостеприимные пестрые киоски, нарядные перила из кованого железа и неправильно припаркованный автобус с голландцами.

— Симоне, — сообщил свое имя мужчина.

— Где ты живешь? Очень любопытно.

— На улице де Проня. Успокоился?

Альбер кивнул Буасси, который объехал автобус голландцев и элегантно вписался в движение на авеню Георга V.

— Ты живешь один?

— С женой и ребенком.

Альбер что-то пробурчал. Этого он не ожидал. Думал, что Симоне живет с каким-нибудь приятелем, другим преступником, который с заряженным пистолетом под подушкой валяется в майке на железной кровати и открывает огонь, как только в замке повернется ключ. Из какого же это фильма? Странным образом фильм казался ему более вероятным, нежели действительность. Мог ли убить Колля столь добропорядочный муж и отец семейства?

— Они дома? — спросил он.

— Да. Ребенок не ходит в садик.

Альбер хотел спросить, почему, но нашел это слишком уж фамильярным.

— Остановись около какого-нибудь кафе, — приказал он Буасси.

Мужчина не поблагодарил. Очевидно, считал, что хоть столько-то ему причитается. Ведь он в тот раз пощадил жизнь Альбера. Лелак погрузился в свои мысли. Обдумывал, о чем спросить и как, чтобы задержанный согласился ответить. Конечно, он мог забрать его в полицию, как тех двух, по подозрению в убийстве. Но никакого смысла не было: стали бы отпираться все трое. А у этого здесь семья, так просто он не исчезнет, Шарль потом его задержит, если захочет.

Буасси неожиданно крутанул руль вправо и в следующую секунду остановился между двух припаркованных машин. Недалеко отсюда находилась невзрачная забегаловка с высокой стойкой и несколькими столиками. Они вошли туда. Альбер и Буасси сели, Симоне отослали в туалет, чтобы привел себя в порядок. Остальные посетители с любопытством уставились на мужчину с окровавленным лицом, но, когда тот вызывающе и самоуверенно ответил на их взгляды, опустили глаза.

— Чего ты хочешь? — спросил Буасси, когда они остались вдвоем.

— Пива, — ответил Альбер. Буасси мгновенье с печалью смотрел на него, потом отвернулся.

Симоне уселся рядом с ними. Покачал головой.

— Я и тогда не был уверен, что ты полицейский, когда мы пробежали мимо тебя. Не такая у тебя рожа.

— Ты знаешь, что Колля пристрелили револьвером «Смит и Вессон»?

— Кто этот Колль?

Альбер ухмыльнулся. Заказал кальвадос.

— Зачем ты следил за мной?

— Я? За тобой?

— Послушай, ты! — начал Буасси.

Он поднял свою лопату-лапишу. Симоне чуть отпрянул.

— Спокойно, — произнес Альбер. — Ты не дома.

По крайней мере Буасси снова стал прежним. Конечно, одно дело таинственный вожак мафии, и совсем другое — побитый преступник.

— Хочешь валять дурака — пожалуйста. Но особого смысла нет. Добьешься только, что беседовать будем не здесь.

Симоне пожал плечами.

— Что ты искал в Спортивном центре?

— Хотел кое с кем встретиться.

— Где ты находился вчера утром?

— Дома. У жены дела какие-то были, я с ребенком сидел.

— Кто засвидетельствует? Ребенок?

— Соседи.

— Ладно, досмотрим.

Пиво было теплым, от него разболелась голова. Альберу не хотелось связываться — отсылать пиво обратно, требовать холодного, — он просто отодвинул стакан в сторону.

Симоне проглотил кальвадос и сделал знак, чтобы ему принесли еще вина. Нос у него не был сломан, кровь и грязь он смыл, и теперь выглядел как прилежный чиновник, опрокидывающий в обеденное время стаканчик.

— С Реноде знаком?

Симоне поколебался:

— Приходилось встречаться.

— А с Фанфароном?

— Его только по афише знаю.

— А Жиле? — Он спросил лишь порядка ради и сам удивился, когда Симоне кивнул.

— Видал его.

— Где?

Симоне почесал голову. Официант нерешительно двинулся к ним.

— В Спортивном центре. Но не спрашивай, к кому он приходил. О'кей? — И он поманил официанта.

IV

Когда Брито вернулся, Корентэн разговаривал по телефону, прижимая трубку плечом к уху. Неторопливыми движениями он набивал табак.

— Да, — сказал он. — Да, понимаю.

Бришо вежливо остановился в дверях. Комиссар знаком пригласил его сесть, бросив на него яростный взгляд.

— Да, — повторил он. — Естественно.

Потом бросил трубку.

— С меня хватит! Один наставляет оружие на ни в чем не повинных граждан, другой обзванивает и беспокоит министерства! Не знаю, кто из них хуже!

Бришо понял, что теперь ему следует закурить. Он вынул пачку, выбрал подходящую сигарету, достал элегантную золотую зажигалку — все это преследовало одну-единственную цель: дать Корентэну возможность успокоиться. Нельзя же орать на человека, когда тот закуривает, таким образом, надо подождать, пока он окончит сию процедуру. Кто так закуривает, показывает, что внимательно слушает, но и к себе ожидает уважительного отношения.

— В этом доме все, что ли, с ума посходили? — продолжал Корентэн. — Именно сейчас, когда те неудачники задержали типа с таким слабым черепом! Ну скажите, чего вы все еще хотите? Остановить автомобиль министра внутренних дел? Отхлестать кнутом свидетеля? Восстановить против нас полмира?

Бришо жалел, что не может закурить еще раз. Он знал Корентэна. Знал, что в подобных случаях с ним нельзя спорить. А еще хуже, что он даже спросить не может, отчего тот так взбеленился.

— Скажи теперь, но откровенно, какого Господа бога ради ты беспокоил спортивное министерство, зачем приставал к ним? — спросил он у Бришо.

Шарль с трудом сдержался, но ни один мускул на лице его не дрогнул.

— Я не думал, что они сочтут это беспокойством и приставанием.

— Чего ты от них хотел? Говорят, ты самого заместителя министра замучил!

— Сожалею.

Корентэн беспомощно смотрел на хорошо одетого Бришо, вежливо, с внимательным лицом сидевшего перед ним. Упрямый негодяй! Упрямее Лелака. И опаснее! Его даже изругать нельзя!

— Ну, ладно, — пробормотал он. — В другой раз думай, что делаешь!

Он подтянул к себе какую-то бумагу, надел очки. Бришо вернулся к своему столу. Мадам Дефрок что-то подсчитывала на карманном компьютере, быть может, суммировала, сколько времени потратили сыщики на распивание кофе, болтовню, курение сигарет и бессмысленное глазенье на стены.

Бришо оказался проворнее, когда зазвонил телефон. Мадам Дефрок с оскорбленным видом снова отвернулась к своей машинке. А Бришо с облегчением прижал трубку к уху. Звонил не Альбер. Чужой, сдавленный мужской голос. Анонимный доноситель. Шарль терпеть не мог, когда таких соединяли с ним.

— Вы начальник?

Шарль подтвердил.

— Тогда слушайте! Скажу вам, кто убил того вольника. Его зовут Колль, он живет на улице Сен-Онан. Тощий сутенер с усами.

— Да? — насмешливо спросил Бришо. — Откуда вы знаете?

— Это мое дело.

— Погодите, не бросайте трубку. У вас есть доказательства?

— У меня? — Мужчина захохотал, и связь прервалась.

Бришо ощутил на себе взгляд Дефрок. Он положил трубку на место. Машинально улыбнулся женщине, вынул свои записи, чтобы посмотреть, кому он звонил вчера.

— Де Прюнье, — произнес он вполголоса. — Он, что ли, заместитель министра? Потому и получили от них зеленую улицу организаторы побоищ, где все дозволено?!

— Ну-ну, — бормотал он. — Еще посмотрим, кто на этом погорит, еще посмотрим, чья возьмет! — И он протянул руку к телефону.

V

Альбер подождал немного, потом еще раз нажал кнопку звонка. Он чувствовал, что за ним наблюдают, ему было неприятно и даже тягостно представлять, что о нем думают. Да и что могли думать, видя, как он топчется у квартиры этой шлюшки, не желая примириться с тем, что ее нет дома. Альберу не все было ясно в ее деле. Почему она водит мужчин в квартиру подруги, если у нее есть своя собственная? Если ей неудобно приводить сюда мужчин, почему пришла с Бришо? И что с ней вообще?

«Может, она на работе, — размышлял он. — Не знаю, служит ли она где-нибудь вообще. Если она только полупрофессиональная… может, студентка?»

Он позвонил в соседнюю дверь. Лохматый старик в потертом темном купальном халате открыл дверь.

— Что вам угодно?

— Я ищу мадемуазель Марешаль.

— Вторая дверь. — Свою дверь он сразу захлопнул, некоторое время еще слышалось его шарканье и негодующее ворчание.

Альбер прошел дальше. Из-за следующей закрытой двери послышался женский голос в тот самый момент, когда он нажал на звонок.

— Кто там?

— Я полицейский, сударыня. Будьте любезны, откройте дверь!

— Не открою. Что вы хотите?

— Но не можем же мы разговаривать через дверь…

— Почему?

Господи боже! Он огляделся: казалось, во всех окнах, за каждой занавеской над ним смеются.

— Я ищу мадемуазель Марешаль.

— На две двери левее.

— Ее нет дома.

— Позвоните подольше. Она крепко спит.

«Неправда», — подумал Альбер. Он поднял голос и спросил:

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Я? А в чем дело? — В голосе звучали подозрение и испуг.

— Вчера она вернулась домой?

— Не знаю. Я… я ее не видела.

Альбер попрощался с дверью и поплелся к лестнице. Убили Фанфарона. Убили Колля, убили ту маленькую танцовщицу. А теперь еще и Мирей Марешаль? Ему хотелось бить кулаками по стене, в гневе посшибать ногами мусорные ящики. Никогда он не видел этой девушки, знал только, что она была хорошенькой, глупой и с Бришо спала бесплатно. Ему было ее так жаль, словно он давно и хорошо ее знал.

Он спускался по грязной лестнице. Мусорный ящик давно опрокинул кто-то другой, и теперь он валялся, распространяя кислый запах. Над ящиком кружили мухи. У дома женщина в тренировочном костюме небрежно подметала тротуар, на противоположной стороне тощий паренек вытирал окна маленького китайского ресторанчика. Солнечный свет ласкал улицу, Буасси, сбросив пиджак, копался в моторе. Он заметил приближавшегося Альбера, вытер тряпкой руки и захлопнул капот. Коллеги никогда не могли понять, каким ремонтом постоянно занимается Буасси, если его можно в любой момент бросить?

— Ну? — спросил тот.

— Едем обратно.

Буасси кивнул. Неторопливо забрался на сиденье водителя.

— Нет, — неожиданно передумал Альбер. — Высади меня по дороге, у Жиле.

— Это не по дороге, — заявил Буасси. — Если девчонки нет, надо сразу об этом доложить Бришо.

Альбер не ответил. Он откинул назад голову и прикрыл глаза. Слышал, как хрустнул позвонок. «Схвачу Жиле и выбью из него правду», — думал он. Улыбнулся. Услышал, как Буасси что-то пробормотал, потом включил зажигание, и они тронулись. Альбер пытался собраться с мыслями. В связи с девушкой, с маленькой Мирей, ему кое-что пришло в голову. Он вновь принялся обдумывать происшедшее, анализируя, не противоречит ли что-то возникшему у него предположению. Буасси ехал медленно. На дороге произошел несчастный случай, они увидели парнишку с окровавленной головой и бессмысленным взглядом, сидящего на тротуаре, другой лежал распростертый на мостовой, какой-то мужчина в отчаянии что-то объяснял стоящим вокруг людям. «Хонда-пятисотка» валялась на дороге рядом с такси, у которого был проломлен бок.

Они проехали под Триумфальной аркой. Вокруг нее бродили разочарованные туристы: надо же, как не повезло, именно сейчас бастует персонал и они не могут подняться наверх.

Они проехали мимо дома, куда двадцать пять лет назад Альбер ходил заниматься английским языком. Учитель был высоким, лысым, старым холостяком и на уроках знакомил Альбера с достопримечательностями Лондона.

Затем они прибыли к дому Жиле. Альбера передернуло при мысли, что ему снова придется идти в страну гигантов. Ему хотелось, чтобы Буасси пошел с ним. Но ему так же не хотелось просить об этом приятеля. Вот если бы Буасси сам предложил…

Но Буасси не предложил. Едва за Альбером захлопнулась дверца, он тронул машину и в мгновенье ока исчез, словно его здесь и не было, как в сказочных фильмах исчезают герои.

VI

Жиле был на тренировке. Это сообщил его сосед, который с такой же быстротой материализовался из ничего, с какой чуть раньше исчез Буасси. Сосед с птичьей головой дал адрес тренировочного зала и с интересом ждал следующего вопроса. Альбер сожалел, что спросить ему больше нечего.

Тренировочный зал находился поблизости — всего минут десять ходу. Он прошел по солнцу сквозь танцующие пылинки, съел мороженое, поглазел на нескольких расцветших с приходом весны девушек, что прошли, не заметив его.

Этот тренировочный зал тоже помещался в чердачном помещении, должным образом укрепленном и оборудованном. Ринги, мешки, разминочные катки, зеркала, гантели, множество разнообразных спортивных снарядов. И жара. С крыши лился зной. Войдя, Альбер в тот же момент покрылся потом. Жиле он не увидел. Здесь тренировались гибкие, жилистые таиландские боксеры, не обращая внимания на жару. Желтоватая кожа их блестела от пота, ноги вздымались с быстротой молнии, тренируя плоский дуговой удар таиландского бокса. Альбер покачал головой, перешел в другой конец зала. Отсюда вела дверь, Альбер хотел было нажать на ручку, но дверь в тот же миг распахнулась. По ту сторону стоял Жиле. Он был в борцовском костюме, широкая грудь — сплошь из мышц. Только макушка лысой головы у него вспотела, тело было сухим. Он не узнал Альбера.

— А, помню, — неохотно буркнул он, когда Лелак заново представился.

— Чего вам опять нужно?

— Несколько вопросов.

— У меня сейчас нет времени.

— Я вас долго не задержу.

Он не двинулся от двери. Жиле шагнул вперед, чуть ли не навис над Лелаком. Альберу показалось, что эта огромная глыба сейчас сметет его, растопчет, раздавит, даже не заметив. Он прикрыл глаза. Жиле остановился.

Альбер открыл глаза. Увидел перед собой волосатую грудь, пришлось поднять голову, чтобы взглянуть в странное, перебитое лицо.

— Вы знаете человека по имени Колль?

— Нет.

— Зачем вы ходили в Спортивный центр «Академия»?

Жиле отступил на шаг.

— А что? Вам какое дело?

Альбер не ответил, только смотрел. Насмешливо, пренебрежительно.

— Дела у меня были. Надеюсь, это не преступление?

— Смотря как считать. — Он даже не представлял, что «Палача» так легко напугать. Исчезла разница в силе, исчезли непрерывно дерущиеся на заднем плане таиландцы, остался один Закон. — Если хотите, скажу, сколько можете схлопотать как сообщник.

— Я? Но за что? Вы с ума сошли! — Высокий голос Жиле сорвался чуть ли не на визг.

— Вы встречались с Флери?

— Нет. Не знаю, кто это… — Он поколебался. — С Ле Юисье.

— Почему именно там?

Жиле с удивлением пожал плечами.

— Откуда я знаю. Он меня туда позвал.

Только сейчас Альбер догадался. Два противника, которые по телевидению, в газетах, перед всем светом охаивают друг друга… Организатор состязаний, провозглашенных побоищем, мясорубкой, «жадный до денег делец, который игнорирует истинный спорт» и «этот трусливый тип, который не осмеливается принять более жесткие условия и боится за свой жалкий хлеб»… Да эти свиньи сотрудничают!!!

— Зачем он вас звал?

— Этого я не могу сказать.

Они пристально глядели друг на друга. У Жиле были маленькие темные глазки. Альбер улыбнулся.

— Благодарю за помощь.

VII

Архив располагался двумя этажами ниже, чем их кабинеты. Громадная контора со странными встроенными железными полками, современными маленькими письменными столами, креслами, диванами из грошовых гарнитуров, подходящих скорее для дешевых квартир в новых жилых массивах, и шесть женщин. Одна из них любовница Корентэна. Светловолосая девушка лет двадцати пяти, с милым личиком, полными губами и зубками, как у зайчика. Сколько бы раз они ни встречались, она всегда ему улыбалась.

— Могу я вам помочь?

Подружка Корентэна была в темно-синем тонком халате. У нее было стройное, гибкое тело, здоровые длинные бедра, доброжелательная сообщническая улыбка.

«Что бы сказал Корентэн, если бы я отбил ее? — подумал Альбер. — По словам Бришо, они и так каждые две недели ссорятся».

— Надеюсь, — сказал он, рассчитывая, что это прозвучало достаточно двусмысленно. — Я интересуюсь исчезнувшими женщинами.

Коллега Зайки хихикнула. Она была здоровенной женщиной с мужским лицом.

— Почему вы не удовлетворитесь присутствующими? — спросила она.

Остальные женщины тоже подняли головы. Если б они не были так некрасивы!

— Это недостаточно романтично, — серьезно ответил Альбер.

Женщины захихикали. Бросили работу. Сварили кофе. В последний раз Альбер видел, чтобы так резвились, когда сам еще был мальчишкой, а шалили девчонки-подростки. Только звали их иначе.

Тем временем они выложили все, что он просил. Сначала достали список с именами женщин, исчезнувших в прошлом году и еще раньше. Потом статистическую сводку. Показали самые различные графы. Возраст, род занятий, семейное положение, адрес — Альбер давно не чувствовал себя так хорошо. Теперь ему было все равно, что блондиночка встречается не с ним, что остальные некрасивы. Все они были так милы, ухаживали за ним, угадывали желания. Положили ему в кофе сахар и сливки, откуда-то вынули сладкое печенье, а на столе между тем росла стопка аккуратно, по порядку сложенных листов бумаги.

— Говорят, из всей группы у вас самые лучшие результаты, — сказала, опустив глаза, девушка с заячьими зубками.

— Да? — О, в данном случае великолепное неопределенное «говорят» могло означать только комиссара! — Не знаю даже.

Он сделал попытку поскромничать, но сам чувствовал, что это ему не идет.

— Оставьте, — сказала Зайка. — Вы ведь видели статистические данные.

— Нет. Какие данные?

Они посмотрели на него с легким неодобрением. Статистические данные составлялись ими сверхурочно по материалам закрытых досье. Руководители отделов — в частности, Корентэн — обещали женщинам, что ознакомят с ними своих сотрудников. Альберу смутно припомнилось, что как-то и перед ним положили толстую пачку бумаг. Донесения, исписанные цифрами, заполненные таблицами, его не интересовали. Он понятия не имел, к чему они относятся, но вот теперь выяснилось, что он в кратчайшие сроки успешно закрыл наибольшее количество дел. Почему ему не сказали?

— Как у вас это получается? — Спросила Зайка. Фигура у нее была куда лучше, чем Альбер предполагал раньше, и длинный халат, казалось, специально на нее сшит. Господи, неужели она все перескажет Корентэну?

— Не знаю. — Он снова разыгрывал скромность. — Наверное, мне просто везет. Удается ткнуть пальцем в небо, а попасть в точку.

— Все двадцать лет? — спросила девушка. — Столько лет и всегда везет?

Альбер пожал плечами. Он понятия не имел, почему добивается успеха. Может, потому, что любит свою работу?

— Мне кажется, вы только притворяетесь ленивым. Вам почему-то доставляет радость, когда люди думают, будто вы ничего не делаете. А вы работаете. Скажите, почему вы стыдитесь того, что хорошо работаете?

«Они говорят обо мне, когда бывают вместе, — поразился Альбер. — То есть, о нас. Могу себе представить! Стареющий Корентэн с этой пылкой девушкой с заячьими зубками… приходится развлекать ее какими-нибудь россказнями, когда они не…»

Он смущенно перелистывал лежавшую на столе кипу бумаг. Двадцатидвухлетняя девушка нанялась в танцовщицы. Отправилась в турне на Ближний Восток, откуда не вернулась. Между прочим, агент, ее нанявший, тоже не вернулся. Восемнадцатилетняя девушка поехала на соревнования в провинцию. Села в поезд, но никто не видел, как она прибыла. Альбер посмотрел на фотографию. У девушки было прекрасное лицо и густые черные волосы. Занималась художественной гимнастикой. Альбер вздохнул. Школьница исчезла по дороге из школы домой. Он хотел перевернуть бумагу, но случайно глянул на сноску внизу листа. Родители не беспокоились, думали, она на тренировке.

— Много среди них спортсменок? — спросил Альбер. Женщины переглянулись.

— Не знаем. Но если вы минутку подождете…

Он ждал. Минутка оказалась долгой, потому что в графу о роде занятий включали только профессию, дающую заработок, но в конце концов выяснилось, что многие пропавшие девушки — школьницы, служащие, продавщицы — были еще и спортсменками.

— Это важно? — спросила Зайка. Альбер развел руками.

— Понятия не имею. Вероятно, мне снова повезло…

Девушка рассмеялась, и Альбер вышел в коридор, унося с собой воспоминания о ее здоровом смехе. Повезло? Или у него возникли более дикие ассоциации, чем у остальных? Он слишком усложняет дело? Или нашел новый след? Это еще не известно, но в том, что он не успокоится, пока не поговорит с кем-нибудь из занимавшихся делами исчезнувших девушек, Лелак уверен. На секунду он приостановился, задумался. Вздрогнул, когда его ударили по плечу. Перед ним стоял плотный человек средних лет с морщинистым лицом. Альбер знал его в лицо, это был один из коллег, они здоровались, но еще никогда не беседовали в коридоре.

— Слышал, ты вел себя классно, — мужчина хлопнул его по плечу. — Хорошо, друг, нам надо держаться вместе!

И ушел прежде, чем Альбер сообразил, о чем он говорит.

Проверка. Подозреваемый, убитый при допросе. Случайно умерший подозреваемый. Альбер хорошо знал тех двух полицейских, которые вели тогда допрос, знал, что обоих отстранили от работы, приказав, чтобы ноги их не было в здании управления. Неужто он в самом деле классно себя вел? Одновременно Альбер ощутил и стыд, и гордость. Он чувствовал свою принадлежность к полицейскому корпусу. За него вступились бы тоже. Он покачал головой. Ему очень хотелось, чтобы проверка доказала невиновность коллег.

VIII

— Где Лелак?

Корентэн, расставив ноги, стоял в дверях, словно желая забодать всех находившихся в комнате. Буасси с быстротой молнии спрятал иллюстрированную газету.

— Не знаю, мосье. Где-то здесь… поискать его?

— Нет.

Комиссар захлопнул дверь. Он злился на себя за то, что показал свой гнев. Очевидно, ему следует уйти на пенсию, уступить место Бришо, который ждет не дождется этой возможности. У него-то нервы пока выдерживают. Он любит Альбера и хочет его защитить. Но что делать, если столько людей на него набросилось? Комиссия, расследующая несчастный случай, обратилась с жалобой, что он намеренно препятствует выяснению истины. Откуда-то узнали, что та женщина подала на него жалобу. Бог знает откуда… Только этого не хватало! Они убеждены, что группа Корентэна — сборище зверей-садистов, а Лелак один из главных заправил. Лелак, самое безобиднейшее существо, с которым только комиссар встречался за всю свою карьеру!

Корентэн уже много раз самыми разнообразными способами помогал своему сотруднику. Ор раздобыл мастера, когда Альбер захотел сам установить у себя дома котел, но ему не удалось. С наступлением осени они остались без отопления и горячей воды, и Марта угрожала разводом. Он велел отремонтировать в гараже полиции машину Альбера, которую тот разобрал на мелкие детали, но собрать обратно не сумел. Раза четыре он подтверждал жене Лелака, что ее муж по его, комиссара, указанию покупал ту либо иную книгу: о подготовке отрядов особого назначения, о тайнописи, об изготовлении ядов, об искусстве метания ножей. Марта, конечно, ни единому слову Корентэна не верила, но все же делала вид, будто удовлетворена его сказками. Он, Корентэн, раздобыл Лелаку разрешение на десятизарядный браунинг, когда ему втемяшилось в голову, будто служебное оружие недостаточно хорошо для него. Он терпел весьма своеобразные методы Альбера, ибо они были успешны. Если бы все его сыщики были такими, как Лелак, он сошел бы с ума, подал в отставку или всех их вышвырнул прочь. Но с одним до сих пор он кое-как справлялся. До сих пор.

Бришо, разумеется, разговаривает по телефону. В толстый стенографический блокнот с молниеносной быстротой заносит какие-то каракули. Телефон, правда, присоединен к магнитофону, но если Бришо чему научится, то уж обязательно хочет свои знания и умения применить на практике.

«Надо отстранить и Альбера, пока длится проверка, — размышлял Корентэн. — Но кто будет работать вместо него? И как он оправдается? Если начнет защищаться, он погиб. Нет оправдания тому, что он поднял оружие на не виновного ни в чем человека, да к тому же женщину, и нельзя оправдать то, что он дерзко дал отпор проверочной комиссии. Оправдания нет, если только два этих дела не исчезнут в волнах успеха. Альбер обязан найти убийцу Фанфарона! Он должен узнать, что скрывается за кулисами событий, какова подоплека всего, должен разоблачить злодеев и обеспечить отделу хорошую прессу».

Но как это сделать, если его отстранят от работы?

Бришо наконец положил трубку, захлопнул блокнот и вынул сигарету.

— Я проверил эту историю с Министерством спорта.

Корентэн слегка удивился. Он успел обо всем забыть.

— В списке спонсоров состязаний по вольной борьбе фигурирует некий мосье Де Прюнье. По адресу, который он дал, находится кинотеатр. Номер телефона принадлежит Министерству спорта. — Он улыбнулся, ехидно, безжалостно. — До сих пор все могло быть случайным. Возможно, министерство не имеет никакого отношения к мосье Де Прюнье. Конечно, в этом случае они вряд ли звонили бы комиссару, руководителю отдела по расследованию убийств, из-за того, что какой-то нахальный сыщик интересовался по телефону этим мосье.

Бришо надел очки и раскрыл блокнот. Корентэн прекрасно знал: сделано это для придания веса своим словам, а вовсе не потому, что он не помнит наизусть той информации, которую сейчас доведет до сведения комиссара.

— Данный номер принадлежит мосье Леблану. Он заместитель министра. Верный друг депутата Сантелли.

Корентэн не спросил, как Бришо это узнал. У его сотрудника повсюду находились знакомые. Комиссару иногда представлялось, будто целая армия молодых, энергичных Бришо заполнила общественные учреждения и, сидя там, во второй линии, ожидает момента, когда сможет внезапно захватить власть.

— Того самого депутата, который звонил и сказал, что, по его мнению, убийство Фанфарона не имеет никакого отношения к соревнованиям, — сказал Бришо задумчиво. И с тонкой улыбкой продолжил: — Мосье Де Прюнье, естественно, там не работает. Но мне случайно стало известно, что девичья фамилия жены Леблана — Де Прюнье.

Корентэн не мог даже его поздравить. Выяснить девичью фамилию жены — одна из элементарнейших процедур. Он вздохнул:

— Есть еще что-нибудь?

— Да. — Бришо едва скрывал чувство торжества. — Ле Юисье, главный организатор соревнований «Все дозволено», тоже работал в Министерстве спорта, был коллегой Леблана. — Шарль сделал маленькую эффектную паузу. — Он был замешан в каком-то скандале по делу о взятках, поэтому ему пришлось уйти. Доказательств против него не было, под суд он не попал, но остаться в министерстве не смог.

Корентэн счел момент подходящим, чтобы отчитать своего сотрудника.

— И какой вывод ты делаешь из всего этого? Что заместитель министра замешан в убийстве?

— Нет, но…

— Нет, но один знает другого, а другой третьего. Если бы это было преступлением… — он проглотил конец фразы. Зачем обижать Бришо?

Корентэн опять забыл, что Бришо нельзя смутить.

— О, мы разузнаем и то, что они так хотят скрыть. — Бркшо захлопнул блокнот. — А что касается убийства Фанфарона… — он задумался над тем, как лучше сформулировать.

— Кому это выгодно?! — подсказал Корентзн. — Узнайте, кому это выгодно. — Он сотни раз рассказывал, как вколачивали ему в голову этот основной принцип, когда он был начинающим полицейским. — Проверь, кому это принесет выгоду.

— Кому это выгодно? — повторил Бришо. — Ну да, — пробормотал он себе под нос. — Хорошо бы узнать.

Глава седьмая

I

Вдали шли две хорошенькие девушки, направляясь к теннисным кортам. Взгляд Рецоде машинально следовал за ними. Ноги длинные, коричневые от загара, волосы падают на плечи. Девицы аппетитны, вызывающе красивы, самоуверенны. Реноде отвел от них глаза. Не хватает еще ему приударить за кем-нибудь из Спортивного центра.

Лакей принес виски со льдом, поставил перед ним. Снаружи была жара, Реноде включил кондиционер. Он сидел в глубоком, похожем на шезлонг кресле и наблюдал за мужчинами в шортах, идущими к гимнастическому залу. Того полицейского среди них не было.

Флери нервничал, а Реноде этого не любил. Терпеть не мог, когда в него не верили, когда даже только предполагали, что возможны неприятности…

— Симоне сказал, что не знает, почему Лелак его отпустил, — шепнул Флери. — Он даже не слишком его расспрашивал.

Реноде прикрыл глаза.

— А ему и не надо знать. Мы ему не за это платим.

Он не понимал, что нашло на Флери. Тридцать лет они работают вместе, но ни разу еще он так не дрейфил. Может, потому, что сам Реноде никак не разберется в деле?

— А зачем ему задерживать Симоне? Они схватят его, когда пожелают.

— Что с ним делать?

Реноде махнул рукой. Флери склонен к суетливости. При малейшей опасности у него готово решение: кто исчезнет, тот не развяжет язык. Что вообще-то верно, но часто излишне.

— Ничего. Симоне пусть больше не показывается поблизости от нас. Если его схватят, он нас не знает.

Флери кивнул. Не убежденно, но послушно.

Реноде сделал глоток виски и осторожно, чтобы не пролить, поставил стакан рядом с собой на пол. Вдали все еще виднелись две девушки, они стояли и беседовали, одна из них рассеянно постукивала ногой по теннисной ракетке.

— Мне звонил Леблан. — неожиданно сказал он. — Его тоже побеспокоили полицейские.

— Чего они от него хотят?

Реноде пожал плечами. Стареет Флери.

— Откуда мне знать? Явно у него свои дела. Меня они не интересуют. Но его тоже навестили, сославшись на дело Фанфарона.

— Лелак?

— Нет. Другой. Тоже из отдела по расследованию убийств.

Некоторое время они задумчиво глядели друг на друга, потом Флери встал и подошел к бару. Реноде давно разрешил ему наливать себе, когда захочется, но он редко пользовался предоставленной возможностью.

— Я навел справки относительно этого Бришо, — неожиданно сообщил Реноде и удовлетворенно улыбнулся. — И ты сразу поймешь, в чем тут дело. — Он поднял руку и жестикулировал вытянутым указательным пальцем. — Бришо молод, ему лет сорок. Говорят, его ожидает блестящая карьера. Сейчас его назначили заместителем руководителя отдела по расследованию убийств. Теперь понимаешь?

Флери понял:

— Хочет утвердиться.

— Выложить что-то на стол. Взять Леблана — явно есть за что. Подловить нас. Один Господь ведает, кого еще. А тут подвернулось дело Фанфарона, им полна пресса… Бришо беспрепятственно всюду копает, всюду разнюхивает. Заслал сюда этого бедолагу в качестве приманки. Если мы ее проглотим, тем лучше для него. В отделе есть мученик, а он станет великим героем.

В голосе Флери зазвучала надежда:

— Но его-то мы уберем?

— Да, — уверенно произнес Реноде. — Этого мы уберем, чтобы обеспечить себе покой. А другого не тронем. Пусть себе живет. Если только не станет кончать там, где ему не положено. Но тогда ты подошлешь к нему не одного человека и не из начинающих. Уж если он накрыл Симоне, значит, свое дело знает. Не дадим ему шанса!

II

— Тебя шеф искал. Он нервничает.

Буасси разгадывал кроссворд. Разгадывал медленно, что-то бормоча про себя. Ручкой вписывал в квадратики первые же глупости, приходившие на ум, и поэтому редко разгадывал весь кроссворд целиком. Он отложил газету и озабоченно посмотрел на Альбера.

— Не стоит ли тебе зайти к нему?

Альбер выглянул из окна. Двор казался вымершим. Почти посредине резкая линия разделяла его на две части — залитую солнцем и теневую. Изгибы и выступы крыши здания вырисовывались, как в классической восточной символике: и на темном светлое пятно, и на светлом — темное. Несколько машин стояло на пыльном бетоне. Свой «Ситроен-СХ» Корентэн припарковал на солнце, надо бы его предупредить. Альберу вспомнился тот вечер, когда он впервые увидел комиссара, уезжавшего вместе со светловолосой девушкой. Внутри машины горела лампочка, в ее неярком свете на темном кожаном сиденьи он заметил девущку, показавшуюся ему таинственной и прекрасной.

Альбер услышал, как шелестит бумага, Буасси снова взялся за газеты, и вскоре зазвучало привычное бормотание: он медленно, по слогам читал определения. В комнате они были вдвоем, остальные коллеги будто испарились, оставив им старые пишущие машинки, досье, стенной календарь с изображением пирамид. К счастью, а конторе было спокойно. Телефоны молчали, слава Богу, о них позабыли.

«Мир, тишина, — подумал Альбер. — Буасси разгадывает кроссворд с тем древним спокойствием, с каким крестьяне приступают к ужину…»

Повинуясь сердцу, он охотно остался бы у окна, чтобы смотреть на пустынный двор, тени, горячий от солнца «ситроен». Но его разбирало любопытство. Поэтому он сел и с карандашом в руке начал перелистывать принесенный с собой материал. Он проглядывал протоколы. Кто занимался делом? С каким результатом? Разглядывал одну за другой подписи, которые ничего ему не говорили. Он был разочарован. Надеялся найти среди разных фамилий знакомую, чтобы не понадобилось долго и серьезно объяснять ситуацию тому, к кому он обратился. Или найти человека, которого можно назвать, так сказать, экспертом по исчезнувшим девушкам. Однако почти каждым делом занимался другой сотрудник. Все зависело от того, где и когда произошел данный случай. Имя сыщика, ведущего дело, повторилось лишь два-три раза, но и этот дознаватель не проводил никаких параллелей между сходными происшествиями. По крайней мере в своих донесениях.

Лелак встал и подтолкнул Буасси пачку бумаг.

— О чем это тебе говорит?

— Что? — Буасси неторопливо взял в руки первый материал и начал громко читать. Он не знал, чего ждет от него Альбер и не хотел поспешно высказывать свое мнение. Поднял следующий лист, долго разглядывал фотографию девушки, прочел текст на обороте, потом осторожно заговорил:

— Эту я знаю. Видел по телевизору.

— Когда?

— Примерно месяц назад. — Он взглянул на дату, когда исчезла девушка. — Да, наверное, месяц. Ночью передавали юношеский финал по теннису.

Альбер склонился над плечом Буасси. Девушка исчезла двадцать дней назад, едва через неделю после того, как ее показали по телевидению. Ночью. Какой ненормальный, кроме Буасси, смотрит ночью финал юношеских соревнований по теннису? Это был самый свежий случай, остальные произошли месяцы или даже годы назад.

— Посмотри, не выступали ли по, телевизору перед своим исчезновением другие девушки?

У Буасси была хорошая память. Вообще она мало в чем ему помогала, у него отсутствовала способность делать из фактов выводы, из обломков складывать целое, его слишком занимали детали. Но он помнил множество всяких малоинтересных частностей, случившихся много лет назад, — время прохождения промежуточных дистанций, забитые голы, ход матчей, составы команд.

— Погоди! Тогда было легкоатлетическое соревнование. А здесь прыжки с трамплина. А тут…

Альбер ошутил дрожь внутри. Вот оно! Он нащупал след! Он еще не знает, какой след, но он есть, Лелак чувствует это, и теперь нельзя выпускать нить из рук!

— Ты всех этих девушек видел по телевизору?

— Этого я не говорил. Сказал только, что та девочка легкоатлетка, и до ее исчезновения… за сколько это?… ага, вспомнил: за десять дней до ее исчезновения проходили легкоатлетические соревнования. Зачем тебе это?

Мог бы знать, что спрашивать напрасно. Альбер снял со стула пиджак, но к двери еще не двинулся.

— Могу я тебя кое о чем попросить?

Буасси издал ворчание, которое можно было счесть за согласие.

— Если снова исчезнет девушка, сразу же дай мне знать!

— Четыре дня назад было соревнование по плаванию, — с готовностью сказал Буасси. Он придвинул к себе телефон, чтобы выполнить просьбу. А Альбер, подхватив спортивную сумку, удалился.

«Академии» весна явно пошла на пользу. Места для стоянки машин были заполнены, из холла доносился веселый гомон, под деревьями по дорожке прогуливались девушки в теннисных костюмах. Альбер переоделся в главном здании. Пистолет оставил в гардеробе и запер его (конечно, он знал, что у них есть ключи ко всем гардеробам в раздевалках). «Может, я совершаю безумство», — думал он, выходя в шортах и майке с короткими рукавами на солнце. Он не мог устоять, чтобы не бросить взгляд в направлении бунгало. Черный «мерседес» стоял там же, но окна дома были закрыты, синеватые стекла отражали солнечный свет. Теперь возле многих домиков бурлила жизнь, перед одним бунгало двое детей играли в бадминтон.

Альбер направился к гимнастическому залу. Возле теннисных кортов разговаривали две девушки. У них были длинные округлые ноги красивой формы, стройные лодыжки, здоровые, самоуверенные лица, блестящие длинные волосы. На мгновенье утихло бормотанье о тао, внутренней энергии, важности салатоедения, которое непрестанно доносилось из-за его спины с тех пор, как он направился к гимнастическому залу. Альбер обернулся. Бородатый философ шел вслед за ним с инструктором, лицо которого выражало страдание. Голова бородача была повернута так, чтобы в пути не пришлось отрывать взор от девушек. Глаза инструктора встретились с взглядом Альбера.

— Победа мяса над салатами, — бросил через плечо Альбер.

Их было человек десять. Следовало знать, что на такие курсы все только записываться любят. Напрасно он кинул реплику инструктору, напрасно пустился в разговор с философом, скорее бросится в глаза, что его нет на уроке. Но теперь все равно.

Решительной походкой он промаршировал в туалет. Сел на крышку стульчака и принялся ждать. Слышал гомон, смех, замечания, которые кто-то делал о чем-то. Затем внезапно наступила тишина — начался урок. Альбер опустился на корточки, подвигал суставами коленей, лодыжек, плечей — они хрустнули. Потом встал на унитаз и начал разбирать окно. Узкое откидывающееся окно, даже если его открыть, человек в него не протиснется. Но если отвинтить шарниры, которые держат стекло, можно попробовать.

Он едва пролез в окно. Будь он хоть на несколько килограммов тяжелее, ничего бы не вышло. И так-то он чувствовал, как рвется майка и вся спина покрывается ссадинами. Он лез головой вперед, стараясь удержаться ногами как можно дольше. Маленькое окно находилось на высоте двух метров от земли, и ему не хотелось рухнуть головой вниз. Он падал с высоты всего в один метр. К счастью, внизу был газон с мягкой, тонкой травой. Он прижал подбородок к левому плечу и перекатился через правое. Сразу не встал, лежал, прислушивался, наблюдал. Его не заметили. Не могли увидеть, если только не наблюдали специально за узким окном туалета. Он пролежал еще несколько секунд, размышляя над тем, как попасть обратно. Об этом он до сих пор не подумал. Конечно, подтянуться он сможет, даже протиснется в окно, но куда он попадет падая головой вперед?

— Не имеет значения, — сказал он и поверил себе.

Осторожно встав, Лелак пригнулся и побежал под защитой кустов. План его был прост. Все домики окружает высокая изгородь, с той стороны проникнуть невозможно. Но если уж кто-либо попал внутрь, то вдоль изгороди сможет незаметно подобраться к бунгало. Странно, что, решившись и сделав несколько движений, он очутился как бы в другом мире. В нескольких метрах от него тренировалась группа таи чи чуан, медленно, погрузившись в себя, они шагали, пытаясь задействовать все мышцы. Сюда к нему доносились стук теннисных мячей, обрывки музыки из бара, гомон со стороны бассейна. Но здесь стояла тишина, только жужжали жуки и слышалось потрескивание веток, когда он пробирался между деревьями. Продвигался он медленно. Каждые четыре-пять метров останавливался, следил, не стоит ли где охранник. Он взглядывал на верхушки деревьев, присматривался к самым толстым ветвям и, лишь убедившись, что дорога свободна, проделывал следующий отрезок пути. Все же имело смысл купить ту книгу, которую написал бывший командир зеленых беретов. Марта тогда высмеяла его, а он, удалившись в другую комнату, лег навзничь на кровать и читал, как надо проникать в лагерь противника и обезвреживать часовых.

Он шел дальше. Меж деревьев показалось первое бунгало. Заросли были густыми явно не случайно, владельцы хотели, чтобы жители бунгало не шатались здесь, оставались на дорожках, где можно было бы следить за их передвижением. Колючий кустарник осложнял путь Альберу. Он лег на живот, чтобы проползти под шипами и колючками. И тут увидел часового. На нем была не форма защитного цвета, как на картинках руководства для зеленых беретов, а шаровары из джинсовой ткани и майка с длинными рукавами. Но в том, что он часовой, Лелак ни секунды не сомневался. Парень сидел, привалясь спиной к одному из деревьев, там, где за бунгало была разбита маленькая лужайка, и узкая тропинка вела к изгороди. Он сидел в тени, а не прямо на лужайке, и если бы Альбер двигался чуть быстрее, если бы не прочесывал территорию, как в воскресенье научился по книге, то не заметил бы часового.

Он слегка удивился. Это был первый случай, когда он на практике получил пользу от того, что вычитал из специальных руководств. У него не было при себе пистолета. Не было кинжала, который носят зеленые береты и которым — согласно указаниям специальной литературы — сейчас следовало перерезать горло часовому. Надо было подобраться поближе, оказаться за его спиной, прикрыть ему ладонью рот, с силой запрокинуть назад голову и другой рукой перерезать глотку. На мгновенье в мыслях мелькнуло, что именно так могли убить Фанфарона. Затем он отогнал эту мысль. Чуть! Нет такого человека, который сумел бы сзади так запрокинуть Фанфарону голову. «Если только не Жиле», — сказал он сам себе. Часовой не стоял, а сидел, и вообще он не смог бы перерезать ему горло, даже от одного предположения ему становилось дурно.

Он покосился в сторону бунгало. Отсюда мало что видно. Попытался угадать, к какому из домиков ведет тропинка. Если он не ошибся, дом был четвертым от гимнастического зала и, если он хорошо запомнил, перед ним не стояла машина, не сидел на террасе загорающий мужчина с брюшком, не звала, стоя в дверях, детей элегантная женщина в купальнике.

Альбер лежал неподвижно и старался как можно лучше запечатлеть в голове картину. Тропинка как будто сворачивала, и ворота находились чуть подальше. Ясно, там тоже есть часовой и, наверное, не один. Здесь, на другой стороне лужайки — жующий травинку малый и около дома, несомненно, тоже кто-то стоит. Если его логика верна, такая готовность объявляется здесь не всегда, лишь в тех случаях, когда в бунгало есть жилец. Значит ли это, что он сейчас уже там? Или кого-то ждут?

Надо поговорить с Бришо, даже с Корентэном, думал он. Четыре дня назад было соревнование по плаванию; проходит обычно неделя или дней десять между исчезновением и телевизионной передачей. Еще есть время узнать, кого показывали по телевизору вчера вечером. И выбрать из них несколько хорошеньких, которых имеет смысл похитить, за ними надо организовать наблюдение, следить за каждым их шагом.

От волнения он совершил ошибку. Неожиданно шевельнулся, и шипы впились ему в спину, из-за чего он слишком быстро упал плашмя. Сквозь листья он увидел, как часовой глянул в его сторону. Видел, как тот потянулся к земле, в руках его появилось оружие. С такого расстояния нельзя разглядеть, какого рода, но это явно тяжелый пистолет, а на его длинном тупорылом дуле наверняка есть глушитель. Возможно, часовой тоже читал руководство для зеленых беретов. Он не совершил фундаментальной ошибки. Не поднялся и не начал пробираться в сторону послышавшегося звука. Если бы он так сделал, сам бы оказался мишенью. Произвел шум, который заглушил бы остальные звуки, и в него могли бы выстрелить, бросить нож, дернув, свалить на землю. Нет, он поступил как раз наоборот. Альбер не шевелился, хотя знал, что время работает на часового. Самое позднее к концу урока ему надо быть рядом со всеми в гимнастическом зале. Он лежал и ждал. Часовой не знает, что Альбер тут, просто он настороже. Вскоре он уселся обратно, успокоился. Прошло добрых полчаса. Затем часовой закурил сигарету. Альбер подождал еще целую минуту и осторожно пополз назад.

III

Бришо положил руку на телефон. Он понятия не имел, что предпринять. Если Мирей на самом деле исчезла, ее надо искать. Объявить розыск, составить словесный портрет для патрульных полицейских. Если она исчезла. Он хотел попросить Альбера еще разок сходить к девушке, но нигде его не нашел. Буасси был на месте, но этого лучше не просить. Если он туда пойдет, а девушка окажется дома…

— Что-то случилось? — Мадам Дефрок покосилась на него. Она была расположена к молодому человеку, но ей не нравилось, что сегодня он ее совсем не замечает, смотрит как на пустое место.

— Нет. Ничего. — Он снял руку с телефона. В присутствии этой ведьмы даже позвонить девушке нельзя. Поднявшись, он надел кобуру, взял на руку пиджак.

— Вы уходите? — задала излишний вопрос Дефрок.

Бришо ей улыбнулся.

По дороге он решил, что делать. Если найдет девушку дома, скажет, что пришел по официальному делу. Не поверит — ее дело. Если дома ее не будет, поговорит с соседями. Он не Лелак, его так просто не выставишь.

Дома ее не было. Соседи двери не открыли, консьержка сказала, что ничего не знает, два дня не видела девушку, да и кому это нужно, она вовсе не обязана с ней беседовать, когда та возвращается домой. Бришо поблагодарил за справку. Решил вечером еще раз прийти. Если и тогда ее не застанет дома, объявит розыск.

Прямо домой он не поехал. Полчаса бесцельно кружил по городу. Доехал до кольца Бастилии, оттуда к бульвару Севастополь и повернул обратно в центр города.

Он никогда не возвращался в тревожном, раздраженном состоянии домой, в огромную, прохладную, затененную квартиру, где среди подушек, украшений и старинного фарфора его прихода ожидала мать.

Мать пила чай. Когда Шарль бывал дома, она рассчитывала, что он присоединится к ней. Она ставила на стол старинный фарфоровый сервиз, печенье на маленькой тарелочке, причем считалось неприличным взять больше одной штучки.

Потом он прилег. Из-за чая не мог заснуть. Лежал с закрытыми глазами и раздумывал, что предпринять. Вечером он поедет в «Рэнди кок». Приятелей приглашать с собой не станет, не следует превращать это в общественное событие, как прошлый раз. В противоположность Альберу, он знал, зачем идет и чего хочет. Он не очень верил телефонному сообщению таинственного незнакомца, но его заявление нужно проверить. Слишком много людей предлагают свои идеи. Слишком многие звонят, сообщая о том, что убийство Фанфарона не имеет никакого отношения к соревнованиям. Возможно, они и сами придут к такому выводу. Но не так же! Конечно, он думал о том, что Колль может оказаться убийцей. Профессиональный поножовщик — это определенно, у него нашли длинный нож с тонким лезвием, когда его пристрелили. И не на пружине, кнопку которой нажмет любой ребенок, а выскакивающий внезапно нож, который специалист может открыть одним движением кисти, одновременно толкнув большим пальцем задвижку на место. Специалист. А когда Колля настиг выстрел, нож в его руке был раскрыт. «Но почему? — спрашивал он себя сотни раз. — Зачем было Коллю убивать вольника? Какова причина? Если цитировать Корентэна, кому это выгодно?» Бришо не верил, что Колля наняли. Колль мог застать неосторожного Фанфарона врасплох, напав на него сзади, но уж в то, что кто-то, желавший убрать гиганта, надеялся на это, поверить было просто нельзя. Абсурд. Надо выяснить какой разговор состоялся между ними, были ли они знакомы, можно ли было заранее узнать, что вечером Фанфарон придет в бар.

У дома стоял красный «БМВ». Двое мужчин, следовавшие за Бришо до его дома, смотрели на часы.

— Подождем еще?

— Да. Вдруг он выйдет.

— До каких пор? Разве его необходимо именно сегодня убрать?

— Нет. Необходимости нет. — Второй улыбнулся. — Но все же подождем еще немножко.

IV

Альбер взобрался обратно в туалет. Привинтил окно. Незаметно встал на краю зала, наблюдая за концом урока. Потом пожаловался инструктору, что неважно себя почувствовал, оттого и не присоединился к остальным. Инструктор суетливо кивнул, его мало это интересовало, он спешил. Альбер удалился вместе со всеми, стараясь не глядеть в сторону бунгало.

Вернувшись в полицию, он не нашел там ни Бришо, ни Буасси. Надо бы сходить к Шарлю, подумал он. Сейчас он, вероятно, пьет чай. Съест одно печенье, не больше, об этом Шарль давно его предупредил, еще когда впервые пригласил к себе домой. И Альбер выпьет чашку крепкого черного чая, потом расскажет Бришо, что обнаружил. А когда он вернется домой? Вечером, снова вечером. Он спустился с лестницы, сел в машину, но все еще колебался. Потом завел мотор и поехал домой.

Бришо вышел из дому в девять вечера. Он хотел прибыть пораньше, чтобы спокойно со всеми поговорить. У красного «БМВ» мотор был включен, его пассажиры собирались двинуться восвояси, когда высокая стройная фигура Бришо показалась на верхней из четырех ведущих на улицу ступеней.

— Глянь туда!

Бришо припарковался на пять машин дальше «БМВ». Только там он нашел место, когда приехал. (Красный «БМВ» сделал два круга, объехав квартал, прежде, чем удалось припарковаться.) У Бришо был «Ситроен-Паллас СХ», похожий на машину комиссара Корентэна. Только цвет был иной — сливочного масла, и сиденья того же тона.

За двадцать пять минут он добрался до «Рэнди кока». Движение на улицах было редким, он наслаждался, что может прибавить скорость на своей новой машине. Он знал, что над ним посмеиваются из-за того, что купил такой автомобиль, но его это не волновало.

Входной билет покупать он не стал. Показал удостоверение швейцару, вежливо его пропустившему.

На улице пассажир «БМВ» вылез, осторожно заглянул в дверь. Вернулся к своему спутнику и посмотрел на него.

— Ну?

— Подождем, пока выйдет, и уберем.

— Как?

Второй рассмеялся.

— Перережем глотку. Такое уже бывало, а?

V

Бришо прошел напрямик к стойке бара. Не обратил внимания на толкавшуюся там публику, его не интересовало, что в тот момент бармен кого-то обслуживал. Народу было на удивление много, но Бришо и это не смутило. Он протянул удостоверение в сторону бармена так, чтобы все хорошенько его рассмотрели, затем медленно, спокойно огляделся вокруг. В противоположность Альберу, он хотел сразу внести в дело ясность.

— Что-нибудь выпьете?

— Только кофе. Вы находились на службе, когда убили Фанфарона?

— Да. — Было видно, что бармен считает вопрос излишним. — У меня уже спрашивали, — добавил он, тоже совершенно без надобности.

— Правда, что между Коллем и Фанфароном произошла перепалка?

— Кто этот Колль?

Бришо вынул фотографию. На ней было запечатлено лишь лицо, застывшее лицо с остановившимся стеклянным взглядом. Бармен равнодушно посмотрел на нее, потом вернул.

— А, это он? Я не знал, как его зовут.

— Кто-нибудь из вас знаком с ним? — Бришо показал фотографию сидящим за стойкой. Никто не протянул за ней руку. Шарль улыбнулся. — Они спорили в тот вечер?

— Может, и спорили, — сказал бармен.

— О чем? И не говорите, что не слыхали! Бармен в прошлый раз утверждал это.

— Не знаю… — Он посмотрел на Бришо, потом отвел взгляд. — Из-за какой-то ерунды сцепились. Кто-то сказал Фанфарону, что не стоит ему пить, а то еще проиграет соревнования, и останется ему только мешки грузить. А он ответил, что будет пить сколько пожелает, все равно его никто не победит. Тогда тот усатый тип сказал: конечно, потому что все это обман, и вообще вся вольная борьба — мошенничество. — Он умолк.

— Ну и что? Теперь следует самая суть, не так ли?

— Ничего теперь не следует, — ответил бармен. — Фанфарон сказал усатому: обман и мошенничество то, что утверждала твоя мамаша, когда рассказывала, кто был твоим отцом. А тот… сказал, что смажет Фанфарона по морде.

— А дальше?

— Фанфарон поднялся. Не совсем, а чуть-чуть приподнялся…

— А что тот?

— Даже шевельнуться не посмел.

— Верно? — спросил Бришо. Он чувствовал, что история не окончена.

— А что? Чего вы еще хотите?

— Он-то сам справился бы с Фанфароном, — проговорил один из остряков, сидящих у стойки. — С помощью своего удостоверения.

Бришо не задело замечание. Этим его нельзя было оскорбить, его не интересовало, мог он кого-либо победить или нет. Он никогда не понимал, почему это так занимает Лелака.

— Они что, скучают по дружеской облаве? — спросил он у бармена.

Смех оборвался.

— Что произошло потом?

Бармен пожал плечами.

— Фанфарон заказал еще пива. А тот большую рюмку коньяку. Выпил, немного еще поглядел на девочек, потом ушел.

— А Фанфарон?

— И внимания на него не обратил.

Бришо не попрощался, положил следуемые за скверный кофе деньги на стойку и ушел. Направился к артистическим уборным. Вступил в узкий коридор, стены которого украшали фотографии прежних звезд «Рэнди кока». Отыскал дверь, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Он вступил в довольно большую комнату, обставленную дешевыми креслами. Женщины в купальных халатах курили сигареты, одна вязала. Они холодно посмотрели на него, плотнее запахнулись в халаты.

— Вы кого-нибудь ищете?

Он вынул удостоверение.

— Мадемуазель Вонг.

— Она сейчас на сцене, вы не видели ее?

— Почему же? Я ее подожду.

Здоровенная блондинка, которая так понравилась Буасси, поднялась.

— Прошу вас подождать в коридоре.

Могучая грудь ее чуть не вываливалась из халата. Бришо решил дождаться ее номера. Чего она тут стыдливость разыгрывает?

— Вы всегда находитесь здесь в перерыве между выступлениями?

— Да. А в чем дело?

— Не выходите на улицу, проветриться?

— Нет.

Поднялись еще две девушки. Бришо не совсем понимал, почему. Уж не собираются ли наброситься на него?

— Я считаю… — сказал он и умолк, ожидая, что они прислушаются к его словам. — Я считаю, что вашу коллегу убили из-за того, что она видела убийцу Фанфарона.

На лицах девушек он увидел разочарование. Не этого они ожидали.

— Не могла она видеть, — сказала блондинка.

— Тогда почему ее убили?

Они не ответили, что его дело разгадывать такие вещи. Хотели показать, как он глуп и насколько им больше известно, чем ему.

— Разумеется, ее дружок рассказал ей.

Он в самом деле не понял.

— Что?

— Ну, что прикончил Фанфарона. А потом пожалел, что сказал.

— Почему вы думаете, что Кароль убил ее парень?

— Так говорят, — произнесла девушка, которую Лелак назвал славненькой. Она выпятила губки, на глупом маленьком личике появилась уже знакомая, пренебрежительная улыбка.

Он не спросил, кто говорит. Пока не спросил.

— Почему вы не рассказали все это тем, кто вас допрашивал?

— Тогда мы не знали. И Кароль была еще жива. Она тоже не знала.

Две девушки вышли, не обращая на него внимания, проходя мимо, задели его своими халатами. Он задумался. Не исключено, что анонимный заявитель звонил из «Рэнди кока», это мог быть и бармен, и официант, и швейцар, приятель Лелака.

Вошли две девушки, которые танцевали на сцене. К потным телам их прилипли халаты, лица блестели. Одна из них, крупная женщина с угловатым лицом, большим задом и плоской грудью. И как такая может выдавать себя за танцовщицу?! Другая — дальневосточная француженка. Вблизи она казалась еще более прекрасной. По меньшей мере, было непонятно, что ей-то нужно в подобном месте? Бришо вполне мог представить ее звездой элегантных кабаре, даже если она не умеет петь. Она небрежно глянула на него, как это делают очень красивые девушки, которые с детских лет привыкли к тому, что все на них пялятся.

— Полицейский, — сказала славненькая.

— Да? — В темных, миндалевидных глазах мелькнул интерес. — Вот не подумала бы. Он не похож. Скорее напоминает Алэна Делона. Тот любит играть гангстеров.

Бришо охотно объяснил бы ей, во что он любит играть. Он не испытывал неловкости при общении с женщинами, но танцовщица была так прекрасна, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы переварить увиденное и услышанное.

— Неправда, — сказала славненькая. — Он и полицейских играет. Как Бельмондо.

Бришо рассмеялся. Мадемуазель Вонг сунула руку в карман, достала сигареты. Мелькнули ее ноги, и он вдруг нашел невероятным, что эта девушка совсем недавно голая танцевала на сцене, а он на нее не смотрел. Бришо протянул ей зажигалку.

— Вы были подругой Фанфарона…

Девушка дернула плечом.

— Я была с ним знакома.

— Но вы махали ему с эстрады?

— Об этом я уже говорила вашим коллегам, не так ли? Но из этого еще не следует, что я его подруга. Если хотите, я и вам помашу.

— Вы знаете, что Фанфарона убил дружок Кароль?

— Да.

— Почему?

— Они поссорились. Сцепились из-за чего-то, потом подрались.

«Господи боже мой, — подумал Бришо, — а я — то уже начал было верить».

— Что сказал вам Фанфарон, когда вы беседовали?

— Ничего особенного. Дурака валял, не помню даже, что и говорил.

— Он не упоминал о ссоре?

— Нет.

Девушка села в кресло, положив ноги на подлокотник другого. Ноги у нее были стройные, изящные.

— Благодарю, — сказал Бришо.

— Пожалуйста. Желаете еще чего-нибудь?

Несколько мгновений Бришо наблюдал, как кокетливо она глядит на него, ожидая, что он скажет.

— Да, — ответил он. — Помашите и мне.

Он удивился, что в баре так жарко. Сел за стол и принялся смотреть на блондинку. Секунду глядел на нее с интересом, воспоминание о фигуре в халате потускнело. Он заказал кружку пива. Значит, Фанфарона убил Колль? Почему, еще не ясно. Странно само то, что Колль прицепился к нему. Разумный человек не связывается с такой горой мускулов даже в том случае, если у него есть нож. Бришо ножа не боялся. Собственно говоря, Бришо ничего не боялся. Он не думал, что с ним может случиться беда. Как дальневосточная француженка всегда знала, что она прекрасна, так и он знал, что добьется чего-то, сделает карьеру. Это он слышал всегда, слышал от всех, ощущал каждой клеточкой тела. А уж ножа он в особенности не боялся. Если он видел тысячу людей, которых убили ножом, то самое меньшее видел тысяч десять, которых пырнули ножом, но они не умерли, оклемались и сейчас, вероятно, живы, здоровы. От ножа удается уклониться, отпрыгнуть в сторону, выбить его ногой из рук покушающегося, которого можно и пристрелить, как это сделал кто-то с Коллем. Лелак тренировался, отрабатывая приемы защиты от ножа, и он, Бришо, верил в эти приемы. Он не испугался бы Колля с ножом в руках, но даже безоружный Фанфарон — другое дело! Его можно испугаться. До конца он все же не разобрался. Было непонятно. Колль сказал подружке, что убил Фанфарона. Хорошо, но почему он прикончил девушку? Если девушкам известно, кто убийца, они должны знать, что в баре не произошло серьезной ссоры, не говоря уж о драке. Скажут тоже — драка… Колля убил бы и ветер от удара Фанфарона. Но если все же…

Бришо предполагал, что Альбер не обрадуется, когда в десять вечера раздастся его звонок. Но сделать это надо в его же интересах. Дело должно быть закрыто как можно скорее, чтобы Альбер смог себя обелить. И если Колль на самом деле убийца, оправдано и поведение Альбера у той женщины. Почему и не вынуть оружие во время поиска опасного преступника?

Он выпил еще глоток холодного пива, потом встал. Телефон был у стойки, когда он туда подошел, его проводили внешне равнодушными взглядами двое расплачивающихся посетителей.

VI

Марта смотрела телевизор, Альбер работал над книгой. То, что в Спортивном центре ему удалось воспользоваться знаниями, почерпнутыми из книги, предназначенной для зеленых беретов, окрылило его. Он тоже станет автором. Ведь и руководство для зеленых беретов не писатель, а военный создавал. «Предвиденные и непредвиденные опасности», — писал Лелак. Он глядел на жену, которая, скучая, смотрела какую-то старую комедию. Домашняя спокойная идиллия ему понравилась. Она излучала мир, безопасность, вопреки всему тому, о чем он сейчас пишет. Когда раздался телефонный звонок, Альбер вздрогнул.

Трубку подняла Марта и по-английски сказала Альберу:

— Это Бришо. Звонит из какого-то шумного места, говорит, что ты ему нужен.

Бришо несколько лет брал уроки английского у дорогого учителя, но они знали, что быстрой, беглой речи он не понимает.

— Мне не хочется идти, — сказал Альбер.

— Скажи ему сам.

— Знаешь же, что… — Он махнул рукой.

Голос у Бришо был взволнованным, в нем вибрировало нетерпение. Альбер смотрел на уютный круг света от настольной лампы, на Марту, которая делала вид, будто не прислушивается.

— Ты доедешь за двадцать минут, — сказал Бришо.

— Полчаса, — ответил он.

Опустился на корточки возле Марты и погладил ее.

— Я часто охотно ухожу из дому. — Жена не ответила, глядя на экран телевизора. — Но сейчас каждая клеточка моего существа сопротивляется и жаждет остаться.

Через десять минут он выехал. Ему действительно не хотелось уезжать, но когда он вышел на улицу, его охватило сладкое чувство свободы. Прежде чем завести мотор, он опустил стекла: вдохнул чистый, благоухающий ароматом воздух. Он не попытался развернуться задним ходом. Когда-то, купив книгу о мастерском вождении автомобиля, он много экспериментировал с машиной, но так никогда и не сумел по-настоящему натренироваться, приобрести навык. Марта сказала, чтобы он приобрел для этой цели какую-нибудь жалкую развалюху и упражнялся на ней где-нибудь в заброшенном месте.

Задним ходом Альбер выехал с улицы, включил радио и направился к площади Пигаль. Он и в самом деле доедет до бара за двадцать минут, если будет быстро гнать. Он не знал, почему Шарль ждет его у входа, а не внутри, только догадывался. Собирается обсудить с ним серьезные дела, и не хочет, чтобы внимание Альбера отвлекалось. А вот внимание Бришо отвлечь нельзя. Лелак жал со скоростью в сто километров, быстрее не осмеливался из-за то и дело возникавших в темноте пешеходов. Потом замедлил еще, но и так взял последний поворот быстрее, чем следовало, и, едва удержавшись, пронесся в каких-то сантиметрах мимо ряда припаркованных машин. Увидел Бришо. Затормозил и протиснулся между двумя автомобилями. Багажник «рено» слегка завис над мостовой. Он вылез из машины. Бришо стоял у входа в застегнутом пиджаке, сунув руки в карманы. Он казался уверенным, красивым, темные волосы его блестели в неоновом свете. Рядом с ним стоял вышибала, со скучающим лицом наблюдая за движением транспорта. Бришо тоже заметил Лелака. Что-то сказал вышибале и направился к Альберу. Он шел размашистым быстрым шагом.

Первым сообразил вышибала. Быть может, те четыре-пять лет, что он провел в этой подворотне на Пигаль, сделали его глаза зорче, чем зрение Альбера двадцатилетняя работа в полиции. Ибо этот парень-швейцар не раз был свидетелем того, как происходят подобные дела, Альбер же прибывал на место действия уже после события, почти как сейчас. Все разыгралось в считанные мгновенья. Кто-то бежал. В руках у него что-то сверкало. Кто-то закричал. Это был швейцар.

— Берегись! — крикнул он, и Бришо повернулся.

Мужчина находился уже у него за спиной, левой рукой он схватил Бришо за голову, а правая, в которой был нож, взметнулась к его горлу. Если бы Бришо не повернулся, тот схватил бы его за волосы, рванул назад и перерезал горло. Странно, как работает человеческий мозг даже в такие мгновенья! Бришо откинул голову назад, удар пришелся ему в плечо. Он инстинктивно ударил нападавшего ногой, почувствовал, что попал, затем снова сверкнул нож. Защищаясь, Шарль поднял одну руку, второй схватился за пистолет. Почувствовал боль, разрывающую бок. Движение его руки замедлилось, он увидел, как его ударили второй раз, но этот удар был медленным-медленным, Бришо не понимал, в чем дело.

«Этого не может быть, — думал он, — я не могу здесь умереть…»

Альбер заметил бегущего к Бришо мужчину, но в чем дело, сообразил лишь тогда, когда увидел первый соскользнувший удар и то, как Бришо ударил ногой нападавшего. Он замер на месте. На какое-то мгновенье зрелище это словно парализовало его, затем он рефлекторно выхватил пистолет. Лелак был в добрых десяти метрах от Бришо, он не успел бы вовремя добежать до него, но, даже не додумав мысль до конца, выхватил оружие. Долгие годы он тренировался, как надо выхватывать пистолет, муштровал себя не колебаться в момент опасности, и все же это был первый случай в его жизни, когда он выхватил и выстрелил из него. Мужчина пырнул Бришо ножом как раз в тот момент, когда его настигла пуля. Движение руки его прервалось, он судорожно качнулся назад и упал. Альбер стоял, расставив чуть согнутые ноги, слегка сдвинув центр тяжести, левой рукой поддерживая правую. Секунду он подождал, как его учили. Увидел, что Бришо, шатаясь, делает шаг в сторону и медленно опускается на корточки. Уголком глаза заметил разбегающихся в разные стороны испуганных прохожих, поймал несколько изумленных, потрясенных взглядов, увидел толстую женщину, с визгом бросившуюся на тротуар, проносящиеся, не замедляя хода, машины на мостовой, видел, как сорвался с места красный «БМВ», стоявший рядом у самого тротуара. Ничего другого он не видел. Нового нападающего не появилось, никто больше не сжимал в руке ни ножа, ни пистолета, ни топора, на что в наше время вполне можно рассчитывать.

Бришо подполз к стене, попытался встать на ноги. Альбер подбежал к нему. Рубашка друга вся в крови, на лице выражение боли и удивления.

— Оставайся здесь! Не двигайся!

Альбер уложил Бришо на тротуар. В отчаянии попытался вспомнить то, чему его учили при оказании первой помощи. Но как по-иному все выглядит на улице, на грязном тротуаре, в сверкающем неоновом свете, в окружении зевак. Как все по-иному, если речь идет о постороннем, которому говоришь: спокойно, сейчас вызову врача.

— Я вызову «скорую», — произнес голос рядом с ним. Он кивнул. Видел, как растет, расползается пятно на рубашке Бришо. «Давящую повязку, — подумал он. — Надо снять с него галстук».

— Спокойно, — говорил он, теребя галстук Бришо. — Спокойно, все будет в порядке.

VII

Никакого порядка не было и в помине. Прошло полчаса, прежде чем прибыла «скорая». Альбер, сидя на тротуаре, держал Бришо за руку и ежеминутно повторял:

— Спокойно, сейчас они будут здесь.

Они уже должны были быть здесь! Дважды он слышал звуки сирены, но затем злобный вой уносился вдаль. Подъехала полицейская машина, прибывшие не знали, что жертва их коллега, пока Альбер не сообщил им. Это были закаленные, много повидавшие старые полицейские, один из них проверил повязку Бришо, потом они принялись разгонять любопытных.

Наконец приехала перевозка без врача — плоский элегантный «ситроен-комби». Двое санитаров быстро уложили Бришо на носилки и тотчас унесли. Пока Альбер садился в машину, они уже тронулись, он едва их нагнал.

Плохо было и то, что появилась машина с телевизионщиками. И Марта, сидя дома у телевизора, неожиданно увидела мужа, с опущенной головой сидевшего возле своего друга, а на земле лежало прикрытое мертвое тело.

— По невыясненным пока причинам преступник с ножом в руках напал на Шарля Бришо, заместителя руководителя отдела по расследованию убийств. Напавшего пристрелил один из коллег Бришо, случайно оказавшийся на месте преступления.

— Господи, — произнесла Марта. — Господи боже мой!

Она подошла к телефону, но не знала, кому звонить и зачем. Попыталась набрать номер Корентэна, но телефон был занят. Комиссар, как только узнал новость, поспешил выехать, а жена его спустя некоторое время просто отключила телефон. Марте пришло в голову позвонить матери Бришо, успокоить ее. Бедной женщине несомненно будет приятно сочувствие. Она стала было набирать номер, но передумала. Мать Бришо не смотрит телевизор и, если ее никто не известил, от Марты узнает, что произошло. Марта безостановочно ходила по квартире. Альбер убил человека! Альбер, ее кроткий, добрый, мягкий муж, который и в сыщики-то пошел потому, что ненавидел насилие. Ее муж, с которым несколько дней назад она поссорилась из-за того, что решила, будто он стал слишком бесчувственным. Теперь ей казалось, что она действительно была права, что душа Альбера на самом деле обросла твердым панцирем. Марта подошла к письменному столу и заглянула в готовящееся руководство по выживанию.

«Самое важное — выбор оружия. Оружие должно быть не только нашим постоянным спутником, но как бы продолжением нашего тела. Кто не способен ударить кого-либо ножом, не должен носить его при себе. Кто не может спустить курок, не должен покупать пистолет. Тот, кто слишком легко делает и то, и другое, не должен читать руководство по выживанию — именно против него мы должны защищаться».

Марта села в кресло и заплакала. Бедный Альбер! Слова, написанные мужем, развеяли ее сомнения и отчаяние. Недостаточно тверд этот панцирь!

Глава восьмая

I

Больница была современной, Альбер видел ее впервые, он не понимал, почему Бришо привезли именно сюда, просто мчался вслед за «скорой». «Хоть бы быстрее доехали, — думал он. — Быстрее бы оказаться там». Казалось, на одну кассету случайно сняли два материала: Альбер видел перед собой бегущего к Бришо мужчину, видел, как тот ударяет друга ножом, видел, как дергается его тело и он падает, видел прикрытый труп. И одновременно перед ним возник светофор с красным запрещающим светом, на который он проскочил вслед за «скорой», возникали машины, которые он грубо обгонял, и пешеходы, испуганно шарахающиеся обратно на тротуар.

Когда он смотрел на мертвое тело, один из полицейских поздравил его. Хороший выстрел!… С десяти метров попасть в висок движущемуся человеку — это тебе не ерунда. Здорово! Но Альбер все еще не осознал, что произошло, не хотел осознавать. Самое скверное заключалось в том, что он ощущал и какую-то гордость. Он себя показал! Единственный раз в жизни показал!

Он обязан был стрелять. Он думал о Бришо. Тревога за друга заглушала угрызения совести, отвлекала его от мысли, что он убил человека.

Корентэн уже находился в больнице, когда «скорая помощь» влетела в ее автоматически распахивающиеся ворота. Бог знает, как ему удалось так быстро здесь оказаться, наверное сам и распорядился, чтобы Бришо доставили именно сюда. Комиссар стоял рядом с ожидающими врачами и санитарами. Альбер из-за ворот хорошо разглядел его высокую элегантную фигуру. В ворота, через которые въехала «скорая», его не пропустили. Он побежал было к входу для посетителей, потом остановился и сел на землю. Ему незачем спешить. От него уже ничего не зависит.

У входа в больницу был разбит небольшой ухоженный парк. Альбер сидел на густой траве, опершись спиной о дерево. Он не хотел думать о том, что сделал, лучше попытаться поразмыслить над тем, почему совершили покушение на Шарля. Он не верил, что это была случайность, что кто-то охотится специально за посетителями «Рэнди кока» и первой жертвой оказался Фанфарон, а второй именно Бришо. Надо спросить у Жака, каковы тут с точки зрения математики шансы. Более вероятно, пожалуй, что какой-то безумец охотится за теми посетителями «Рэнди кока», которые воспаляют его фантазию, возбуждают охотничий инстинкт.

Например, непобедимый борец-гигант! Его убить — это да, это поступок! Даже сзади, со спины напасть — не беда. Или красивый, самоуверенный сыщик с оружием под мышкой. Не платит ли Бришо своей жизнью за то, что похож на отчаянных полицейских из приключенческих фильмов?

Не тут ли таится разгадка? А вдруг Шарль что-то узнал в баре, и его хотели заставить молчать? А Фанфарона убили все-таки из-за тех дурацких соревнований, сколько бы людей ни утверждало противное?

«Дело должно иметь смысл, — думал он. — И какой-то смысл в нем есть, однако я еще не обнаружил, какой именно. Но я найду, догадаюсь, почувствую и раскрою дело как обычно! Дай Бог, чтобы я был так талантлив, как считает Бришо, и догадался бы в чем дело! Должен, должен быть какой-то смысл, — повторял он про себя, поднимаясь. — Надо, чтобы был смысл!»

Он отряхнул брюки и пошел к входу.

II

Корентэн смотрел на него недоверчиво, чуть ли не враждебно. Не желал верить, будто Альбер не знает, чего хотел от него Шарль поздно вечером в том проклятом баре, зачем позвал его туда. Комиссар спросил, зачем Альбер убил того типа, почему ему понадобилось целиться в голову. Альбер все терпел. Он и сам задавал себе этот вопрос. Почему, почему он целился именно в голову? Ответа он не знал. Это не было сознательным движением, инстинкты руководили им — до того момента, пока он медленно, не спуская глаз с улицы, вложил пистолет в кобуру.

Корентэн прекрасно знал: когда кого-то убивает полицейский, тотчас начинается расследование. Ладно, в теперешней ситуации кое-какую помощь окажет то, что полицейский защищал своего товарища, но эта помощь не так уж велика. На разбирательстве Лелака будут спрашивать о том же, о чем допытывается сейчас он. Будут повторять такую же чепуху для профанов: почему он целился не так, чтобы только остановить и ранить нападавшего. Корентэну были прекрасно известны такие на вид логичные, а на практике абсолютно противоречивые аргументы.

«Значит, вы с десяти метров первым же выстрелом попали нападавшему в затылок. Судя по этому, вы отличный стрелок. Вы ежедневно тренируетесь, не правда ли? Это очень правильно, это часть вашей работы. Но замечательный стрелок, как вы, с той же легкостью мог попасть ему в ногу или плечо. Не правда ли?» И комиссар, казалось, видел перед собой судью, согласно кивающего головой. Нельзя позволить, чтобы полицейские ухлопывали людей на улицах, не в фашистском государстве живем! И газеты забьют в барабаны. Будут печатать жалостливые статьи об убитом: каким добрым ребенком он был в детстве, а если и попал в плохую компанию, из-за этого нельзя с ним так поступать, этого он не заслужил.

И все обрушилось на них именно сейчас! Когда одно расследование уже идет, на Альбера подала жалобу та женщина, утверждая, что он наставил на нее пистолет. Теперь остается только желать, чтобы ранение Бришо оказалось достаточно тяжелым.

Бришо оперировали. Корентэн курил трубку, Альбер ушел звонить по телефону, откуда-то доносился смех. Стрелка висящих на стене электронных часов бесшумно описывала круг за кругом. Вернулся Альбер. Он говорил по телефону с Мартой, и она немного успокоила его. Комиссар с инспектором сидели рядом на неудобных стульях и ждали, когда что-то произойдет.

Оба вскочили, как только распахнулась дверь. Когда Бришо на каталке провезли мимо них, глаза его были открыты, и он попытался махнуть им рукой. Это был бессильный жест, которым он словно хотел сказать: мне, мол, теперь все равно. Прошло еще пять минут, и вышел хирург, остановившийся перед ними с сознанием своего долга.

— Вероятно, он выкарабкается, — сказал он. В глазах врача налились кровавые жилки, он был высоким — даже выше Корентэна, — худым, со сгорбленной спиной и поглядывал на них, как печальный аист. — Вашему другу повезло. Один удар ножа пришелся в мышцы плеча, другой в бок, важные органы не задеты. А вот третий удар повредил почку.

«Достаточно тяжелое ранение, чтобы стать для Бришо трагедией, но не настолько тяжкое, чтобы вытащить Лелака из беды», — думал комиссар.

— Он выздоровеет? — спросил Альбер.

— Надеюсь, — ответил врач и добавил: — Думаю, что да. Он еще достаточно молод и здоров.

И врач их покинул. Несколько минут оба топтались в коридоре, не зная, что делать. Нашли палату, куда отвезли Бришо. Хорошенькая темноволосая сестра вышла из двери, тихонько прикрыв ее за собой.

— С ним можно поговорить? — спросил Корентэн.

— Он спит, — ответила девушка. — Ему дали снотворное, он должен поспать.

— Когда он проснется? — спросил Альбер.

Медсестра посмотрела на него и пожала плечами. Альбер был взлохмаченным, небритым, в запачканной кровью одежде, глаза его были красными, взгляд горьким. Девушка взглянула на высокого, хорошо одетого курящего трубку господина. Один его вид действовал успокаивающе.

— Это неизвестно. Возможно, проспит до утра. Если вы решите подождать, в комнате для медсестер сможете выпить кофе.

— Я подожду, — сказал Корентэн.

— Я вернусь, — сказал Альбер.

Он шел быстрым, решительным шагом, куда девались его усталые, неловкие движения. Когда он исчез на лестнице, Корентэн подумал, что, вероятно, следовало спросить у него, что он опять задумал и куда идет. Комиссар надеялся, что Лелак направится домой. Очень надеялся, что он не преподнесет ему снова какой-нибудь сюрприз.

III

Альбер отправился в «Рэнди кок». Он знал, что, покуда доберется туда, коллеги-полицейские уже опросят свидетелей, и знал, что все скажут, будто ничего не видели. Коллеги прибыли, когда Бришо укладывали на носилки. По их решительным лицам было ясно, что они разорвали бы нападавшего на куски, если бы Альбер уже не пристрелил его, что они полны решимости найти его сообщников, если таковые были, и выяснить, в чем суть дела. Альбер знал, что они будут напористы, не удовлетворятся утверждениями свидетелей о том, что они-де ничего не видели, и был уверен, что в данном случае свидетели, очевидно, говорят правду. Ведь он и сам ничего не видел. Завтра допросят его, и он будет вновь и вновь повторять, что заметил только бегущую фигуру, услышал крик, а затем выстрелил. Ему не поверил Корентэн, почему же другие должны верить?

Он ехал обходным путем. Не намеренно, а потому, что ему была неизвестна эта дорога. Добрых двадцать минут вообще блуждал, пока не добрался до знакомого района. По крайней мере было время подумать.

«Что сказали Шарлю в том проклятом баре? Зачем он туда пошел, что и у кого хотел выведать, если из-за этого его решили принудить к молчанию? Не может это быть случайностью! У всего есть свой смысл».

Он остановился за углом, проехав немного дальше. Толпа уже рассеялась, но две полицейские машины еще были припаркованы у бара, коллеги вели допросы. Бар был открыт. Швейцара на месте он не нашел, наверняка всю ночь его заставят потеть в благодарность за то, что своим криком он спас жизнь Шарлю. Официант узнал Лелака, когда увидел, и испуганно попятился. Он вошел и наступила тишина: видимо, всем посетителям было известно, кто он и что сделал. Господи, что он наделал! Альбер овладел собой. Улыбнулся, и официант дрожащей рукой придвинул ему стул. Он не сел. Остановился возле этого мужчины средних лет и, ни капельки не наслаждаясь тем, что тот смертельно его боится, тихо спросил, с кем разговаривал Бришо, прежде чем уйти. Нельзя сказать, что его очень удивило, когда он услышал, что говорил Шарль с девушками. (Удивился лишь тому, что сам об этом не догадался.) Он прошел в глубь зала, зашагал по узкому коридору, постучал и, не ожидая ответа, вошел.

В другое время он бы смутился. В другое время некоторые извилины его мозга в продолжение всей беседы строили бы планы о том, как он расскажет о своем визите Бришо и Буасси. Но сейчас никакого смущения не было. Сейчас он видел в них врагов — они сидели в своих креслах, закутанные в халаты, из-под которых иногда выглядывали ноги, плечи; причесывали волосы и покуривали сигареты.

Ему не пришлось представляться. Они прекрасно знали, кто он, и глядели на него полными ожидания глазами.

— Я хотел бы выяснить… — начал было Альбер, но вынужден был прервать фразу, чтобы откашляться. Вынув из кармана носовой платок, он долго и неприятно кашлял, не в силах остановиться. — Прошу прощения, — сказал он.

— Я помахала ему рукой, — произнесла одна из девушек.

Альбер взглянул на нее. Это была восточная красавица, лишь теперь, увидев ее вблизи, он заметил, как она хороша. Изящная, стройная, но не худая. Однако самым прекрасным было ее лицо с полными губами и загадочными миндалевидными глазами.

«Что такой девушке здесь нужно?» — подумал Альбер.

— Я помахала ему, как Фанфарону, — сказала девушка, словно про себя.

— И его тоже убили, как Фанфарона.

Неожиданно она расплакалась. Остальные не шевельнулись. Альбер стеснялся подойти к ней поближе. Мысленно он ухватился за эту мысль. Неужели из-за этого убили Фанфарона? Из-за этого напали на Бришо? Такое предположение было все же логичнее, чем другие, о том, что кто-то наугад набрасывается на посетителей «Рэнди кока».

Итак, кто-то покушается на мужчин, с которыми девушка чересчур мила. Кто-то влюбленный в танцовщицу, но не смеющий к ней приблизиться. Кто-то достаточно застенчивый для того, чтобы ходить в подобный бар и смотреть на обнаженных девушек, но не знающий удержу, если захочет убить человека, который станет у него на пути. Это напоминало скорее психологический детектив, нежели ею собственную полицейскую практику, но могло и оказаться вероятным. Кто-то увидел жемчужину в грязи и пожелал, чтобы она принадлежала ему, если и не иным образом, то хотя бы в воображении. Он не хотел, чтобы другие мужчины приближались к ней.

Зашли две девушки, одна из сидящих здесь сбросила халат и, обнаженная, подошла к плачущей красавице.

— Пошли, наш номер.

Альберу не хотелось, чтобы она уходила. Но он промолчал. Девушка продолжала плакать, а обнаженная танцовщица, пожав плечами, двинулась к двери. Еще одна молча последовала за ней.

— О чем вы говорили с моим коллегой? — спросил Альбер.

— О том, кто убил того борца.

Альбер посмотрел в сторону. Маленькая улыбчивая девушка сидела на краю стола, теперь она не улыбалась, но из глаз ее не пропадал насмешливый огонек.

— И кто он?

— Колль, — сказала девушка.

— Да? Откуда вы знаете?

Она сморщилась, симпатичные мелкие морщинки появились вокруг носа. Ну что потеряла такая девушка в подобном месте?

— То же спросил и ваш друг. Кто убил Фанфарона, откуда мы это знаем, почему не помчались в полицию? — Она соскользнула со стола, остановилась перед Альбером.

— Что же ему сказали? — Он чувствовал, что голос его звучит нетерпеливо и невежливо. Чувствовал, что снова не владеет собой. — Что здесь, черт побери, с ним произошло, из-за чего его хотели убить?

— Я помахала ему, — сказала девушка с миндалевидными глазами.

— Ничего, — произнес кто-то.

— Мы сказали ему, что, по нашему мнению, Фанфарона убил Колль. После того, как они поссорились. А Кароль он убил из-за того, что сначала похвастался перед ней тем, что сделал, а потом пожалел об этом. Вонг обещала ему помахать рукой. Вот и все, — сказала улыбчивая.

— Больше он ни с кем не говорил?

— Говорил. С барменом и еще несколькими посетителями. Сказать, о чем?

Альбер старался говорить так же насмешливо, как девушка:

— Если вам известно, будьте любезны.

— Они тоже считают, что Фанфарона убил Колль. Они с Фанфароном поспорили, потом Колль подкараулил его на улице. — Она отбросила с лица волосы. — Думаете, его из-за этого хотели убить? Альбер с горечью улыбнулся:

— Должна быть какая-то причина. Если не другая, то хотя бы та, что ваша подруга помахала ему рукой. Все всегда имеет какой-то смысл.

— Вы уверены? — спросила девушка.

Альбер промолчал. Они глядели в глаза друг другу. Альбер хотел сказать, что благодарит за помощь. Надеется, что они еще встретятся, надеется, что она не считает его слишком смешным. Сказать, что если она попадет в беду, может на него рассчитывать. Но, ничего этого не сказав, он повернулся и ушел. В коридоре его оглушила веселая музыка, доносившаяся с эстрады.

Бришо поверил, что Колль убил Фанфарона. Поэтому позвал его сюда. Он обязан хотя бы ради Шарля проверить и выяснить, каким образом все это связано с убийством Фанфарона, нападением на самого Бришо и Спортивным центром «Академия». Он чувствовал, как в голове медленно начала расти и шириться какая-то тонкая, от первого же неловкого движения могущая порваться сеть фактов и соображений. Ему было знакомо это чувство, он знал, что его надо оберегать, чтобы не спугнуть мысли, что нельзя бояться совершенно диких взаимосвязей, нельзя отгонять от себя настроение, при котором его мозг не по приказу, не вынужденно переваривает какие-то отдельные задачи, а работает на полных оборотах одновременно исследуя, анализируя показания свидетелей, факты, вспоминая полуфразы, притаившиеся в конце его блокнотных заметок.

Ему хотелось поскорее попасть домой, но у него оставалось еще одно дело. Бришо по телефону сказал, что из «Рэнди кока» поедет к той девушке и, если и на этот раз не найдет ее, даст приказ о розыске. Он ехал медленно, не очень внимательно наблюдая за движением. Он следил за тем, как растет, зреет в нем недавно возникшая мысль. Минула полночь, но музыка и смех все еще просачивались из дверей кафе, на тротуарах толкались люди, одетые в яркие одежды, по улицам мчались машины, из зеркальца ослепительно били в глаза фары.

Дом Мирей Марешаль был тихим. Двери заперты. Альбер нажал кнопку звонка и принялся терпеливо ждать. Слышал шаркающие шаги консьержа по ту сторону двери, его вопрос, кто там, и сдавленное ругательство, когда он ответил. Подумал, позвать ли, с собой консьержа свидетелем, если он решит взламывать дверь. Наверное, это следовало сделать, но — как уже не раз бывало — он и теперь не прислушался к голосу рассудка. Он не жаждал общества этого шаркающего, бранящегося, отвратительного старика. Не хотел, чтобы отвращение вывело его из столь редкого вдохновенного состояния.

Перепрыгивая через три ступеньки, он поднимался вверх, тень Лелака, словно пригнувшееся опасное чудовище, мчалась, опережая его. Быстрыми шагами он прошел по коридору, правая рука нырнула под пиджак, когда он позвонил в дверь.

Дом был тих. Консьерж снова лег спать и во сне бранит полицейских. А может, притаился в ожидании на темной лестнице, следит за тем, что произойдет? Альбер еще раз нажал на кнопку и вынул пистолет, когда уловил какое-то движение внутри квартиры.

— Кто там? — спросил женский голос. Сонный и испуганный.

— Полиция. — Он с облегчением сунул оружие на место.

— Дурацкие шутки…

Дверь раскрылась, и на него уставилось удивленное женское лицо. Оно было хорошеньким, Альбер на мгновенье ощутил зависть к Шарлю.

— Извините, — сказала девушка.

— Могу я зайти? — спросил Альбер.

— Нет… Я не одна. А в чем дело?

Альбер не знал, что сказать. Что Бришо тревожится?

— Вы знаете человека по имени Колль?

— А что? Я должна его знать?

— Он встречался с вашей подругой.

— Возможно. Скажите, это так срочно? — Она вздрогнула от холодного ночного воздуха. В щель двери было видно, как под коротенькой ночной рубашкой тело ее покрылось гусиной кожей.

— Мы вас целый день искали.

Девушка пожала плечами.

— Вас ждал мой друг. Он думал, вас тоже убили.

— Да полно вам…

— Почему вы не пришли на свидание?

Он понимал, что это не такой вопрос, из-за которого нужно ночью поднимать человека. Но знал и то, что не уйдет, пока не получит ответа.

— Не захотела!

Девушка упрямо глядела на него. Показалось, в этот момент она не ощущает холода.

— Не захотела встречаться с полицейским. Один раз было приятно, ваш друг был милым, второй раз не захотела, и все.

— Мы думали, что вас убили, — тупо повторил Лелак.

— Да перестаньте! Почему пришел не ваш друг?

— Он в больнице. Его ранили ножом. Доброй ночи!

Он повернулся и исчез на темной, полной теней лестнице. Еще слышал, как захлопнулась дверь.

«Мы просто ненормальные, — думал он. — Нам мнятся кошмары, делаем из себя идиотов. Зачем убивать эту девушку? А почему нет?» — задал он себе встречный вопрос. Консьерж его не ждал, входная дверь была открыта. Он вышел на улицу. У подъезда был припаркован красный «БМВ», мотор его работал, над выхлопным клапаном белым дымком вился пар. Машина тронулась с места. Альбер только заметил, что там сидят двое, на него они внимания не обратили. Он направился к своей машине. За ним никто не следовал, он не видел ни фигур, подозрительно шатающихся без цели, ни слишком медленно приближающуюся машину. Из этого «БМВ» на него могли бы наброситься, когда он выходил. Надо быть осторожнее. Хотя, если они захотят, все равно подловят, в этом городе нет ничего легче. Что ж, ему теперь не гулять больше по бульвару Сен-Мишель, по берегу Сены, не осмеливаться ездить в метро? Тогда его подкараулят в машине или дома, если он не станет выходить из квартиры. Все-таки надо быть осторожнее. Из этого «БМВ»… Машина показалась ему знакомой, вроде он уже где-то видел ее. Он дошел до своей машины, когда вдруг сообразил, где именно. Когда тот мужчина бросился на Бришо, когда он выстрелил, красный «БМВ» сорвался со своего места возле тротуара…

Лелак тронул машину и завернул за первый же угол. Это была тихая, пустынная улочка. Он выключил зажигание, свет и поставил свой «рено» среди припаркованных машин. Ждал. Сейчас он пожалел, что не курит, сидел в темной машине, наблюдая в зеркальце за тем, что происходит сзади. Некоторое время никто не появлялся. Затем показалась пара, которая шла, взявшись за руки, словно в темноте им было страшно, желтый фургончик на очень малой скорости протарахтел мотором, затем долгое время снова никого, только кошка осторожно, но уверенно пересекла улицу.

Альбер вышел из машины и медленно прошел назад к дому девушки. Красного «БМВ» не было. Не заметил он и другой машины, которая бы не стояла здесь раньше, у которой был бы включен мотор и в которой сидели бы люди.

Полчаса он простоял, укрывшись в подворотне. Потом ему надоело. Он поехал домой; по дороге больше смотрел в зеркальце заднего вида, чем перед собой, у дома сделал два круга, прежде чем поставить машину в гараж.

В квартире было темно. Марта спала в кресле. Слушая ровное дыхание жены, Альбер думал, как хрупок этот мир, достаточно одного выстрела, чтобы пошатнуть его, нарушить навсегда. Не стоит хему разыгрывать героя, надо заканчивать это дело.

Марта проснулась тотчас, как только Альбер зажег настольную лампу.

— Бедненький мой, — сказала она и подошла к мужу.

Они обнялись. Ощущая прижавшееся к нему родное, теплое тело, Альбер вновь и вновь повторял про себя: закончу дело, брошу все и уйду. Больше не стану этим заниматься.

Уснуть он не мог, задремлет ненадолго и почти сразу проснется, снова задремлет и снова проснется, что было еще хуже, чем бодрствование. С невероятной четкостью вновь и вновь вставали перед ним события дня. Он видел нож, входящий в тело Шарля, видел красный «БМВ», видел себя, стреляющего в человека, и того неизвестного мужчину, в конвульсия умирающего у него на глазах.

Марта бодрствовала с ним вместе и утешала его. Говорила то, что Альбер и сам прекрасно знал, что если б он не убил того человека, умер бы Бришо. Что у него не было времени ни точно прицелиться, не было времени, ни взвесить, куда стрелять. Не было времени прицелиться так, чтобы только ранить покушавшегося, но непременно остановить. И чем больше она его утешала, тем явственнее пробуждались в нем самообвинения, ему хотелось спорить с женой. Он сел в постели и завопил:

— Я убил человека, понимаешь ты, убил!

Марта плакала. Альбер махнул рукой.

— Где-то его оплакивают, — сказал он, — где-то любили, воспитывали, думали, что однажды он станет президентом, а я убил его.

Тогда начала кричать Марта:

— Бришо любят не где-то, а на улице Сен-Марка, любит его мать, которая по вечерам, накрыв стол, ожидает его, чтобы пить чай. Шарля любят его женщины, чему ты так завидуешь, хотя думаешь, будто я этого не замечаю. Его любят друзья, и ты в том числе, а тому типу ни единой скверной минуты не доставили бы угрызения совести!

— Знаю, — сказал Альбер и повернулся к стене. — Давай спать.

И они начали сызнова.

Оба с облегчением вздохнули, когда наконец начало светать и, купаясь в каком-то бледном сонном свете, перед ними возникли очертания мебели.

IV

Они поднялись раньше, чем прозвенел будильник. У Марты не было первого урока, но она пошла на работу, сказав, что ей нужно проверить несколько сочинений. В такое время довольный Альбер обычно поворачивался на другой бок. Сейчас он стоял в ванной комнате, с удивлением, словно чужое, изучая свое лицо.

Выйдя на улицу, Лелак в одно мгновенье освободился от гнетущей его душу тяжести. «Я свободен, — думал он. — Я жив».

Ни красного «БМВ», ни «опеля» не было видно, когда он садился в машину. Если за ним и охотятся, то не думают, что он встанет так рано. Или все это только игра воображения и издерганных нервов и все его фантазии ничего не стоят?

Он поехал в больницу к Бришо. Оставил машину у здания полиции и направился дальше на метро. Так было скорее, правда, от остановки метро пришлось еще с километр пройти пешком. Он шел по просыпающемуся жилому району, широким шагом проходя мимо разогревающих свои машины мужчин, сонных молодых женщин, толкающих детские коляски. Где-то, оглушительно взревев, заработал мотор, откуда-то донеслись звуки радио, где-то выбивали ковер, где-то плакал ребенок.

Он точно не знал, что ожидал увидеть, быть может, пробуждающуюся больницу, швейцара с сонными глазами, который спросит, куда он идет, представлял себе, как прокрадывается по тихим коридорам, стараясь никого не потревожить. Но чего он точно не ожидал, так это того, что прибудет одновременно с Корентэном и что оба несколько смущенно поздороваются, словно их застигли на чем-то недозволенном. В больнице, конечно, уже кипела жизнь. Вверх поднимались переполненные лифты; по коридорам проходили больные и робкие посетители; они с Корентэном шли к палате, куда поместили Бришо. Мимо них пробегали хорошенькие медсестры.

Бришо спал. Врача пришлось подождать, они сели, Корентэн потянулся за трубкой.

— Вчера он просыпался? — спросил Лелак.

Корентэн потряс головой. Альберу не хотелось спрашивать, как долго комиссар здесь пробыл. Вероятно, всю ночь, а утром съездил домой помыться и переодеться.

«Сейчас надо сказать ему, что я выхожу из игры, — думал Альбер. — Он меня поймет. А если нет, я все равно возьму шляпу откланяюсь и отправлюсь к чертовой бабушке».

— Тебя интересует, кого ты застрелил? — спросил Корентэн.

Он хотел сказать, что не интересует. Чем меньше об этом знать, тем лучше.

— Его зовут Бергер. Он дважды сидел за тяжкие телесные повреждения и один раз за незаконное ношение оружия.

— Он был знаком с Коллем? — Альбер не знал, зачем задал этот вопрос, раз уж собирается выйти из игры.

— Они сидели в разное время. Но, возможно, тебя заинтересует, что он как будто работал на Реноде.

— Кто сказал?

Корентэн вздохнул. Он понятия не имеет, дал указание справиться относительно того парня, и вот таков результат. Если важно, можно узнать. Корентэн посмотрел на Альбера:

— Какое отношение ко всему этому имеет Реноде?

Альберу не понравился тон вопроса. Показалось, будто в голосе комиссара прозвучала нервозность, надежда на то, что Альбер ответит: никакого. Неужели комиссар Корентэн, могущественный руководитель отдела по расследованию убийств боится? Он вспомнил голос Бришо, когда они беседовали на ту же тему. В голосе Шарля не было страха, его не интересовало, какой властью обладает вожак мафии. И это карьерист Бришо!

— Могу я кое о чем вас попросить? — ответил он вопросом.

Лицо Корентэна сделалось настороженным. Он потянулся в карман за новой порцией табака и медленно набил трубку.

— Смотря о чем, — проговорил он наконец, и Альберт не совсем понял, почему надо столько думать над таким ответом.

— Об ордере на обыск, — медленно ответил Поднял руку, чтобы шеф не перебивал его, не поучал, указывая на то, что ордер на обыск надо просить не у него — будто он сам не знает. — Такое разрешение на обыск, на котором не проставлена дата.

Корентэн размышлял.

— Где? — хрипло спросил он.

— В Спортивном центре «Академия».

Комиссар не ответил. «Все взвешивает, проклятый», думал Альбер. Он все еще не мог себя понять. А теперь? Шеф просто забудет о вопросе или, в крайнем случае, сделает вид, будто даже не слышал его. Он не откажет, но и не даст разрешения. Ну, если так, Альбер и в самом деле выйдет из игры!

— И еще кое-что, — сказал он, и руки его задрожали. — Мне нужно для этого не менее дюжины людей, вооруженных полицейских.

— Парашютистов не хочешь?

Альбер вспомнил, как лежал в лесочке на траве, в опавших листьях и наблюдал за часовым. «В самом деле, это было бы лучше всего, — подумал он. — Команда САС…» Но об этом все-таки не заикнулся.

V

Флери шел к бунгало напрямик по траве. Кругом было пусто, только на Теннисных кортах виднелись люди. Чуть ранее он заметил Реноде, возвращавшегося после утренней пробежки; остановясь между деревьями, тот сделал несколько наклонов туловища вперед, а потом вошел в дом. Сейчас он наверняка принимает душ. Флери не спешил. Остановился, поднял какую-то брошенную бумажку, скомкал, сунул в карман. Из другого бунгало доносился детский плач. Высоко в небе гудел самолет. Он пошел дальше. В дом не заходил, сел на террасе и ждал. Немного погодя появился Реноде. Свежий, довольный, словно у него и забот других нет, кроме утренней пробежки, бокала хорошего вина да птичьего щебетанья. Волосы его были влажными от купанья, к летнему кремовому костюму он повязал шелковый шарфик с ярким рисунком. Обычно он одевался более консервативно. Флери не понимал, что на шефа сейчас нашло.

— Нам повезло, — сказал Реноде, когда лакей накрыл на столе завтрак и удалился. — Если бы тот полицейский не пристрелил нашего человека, а схватил его, пришлось бы теперь понервничать. — Он с аппетитом откусил хлеб, намазанный диетическим джемом. — Что с машиной?

— Видимо, Лелак засек ее. Мы отправили машину в мастерскую сделать небольшую переделку. Перекрасим в синий цвет, сделаем спортивный с воздушным охлаждением…

Реноде что-то одобрительно пробурчал. Он не любил, когда дела не клеились. Не любил, когда ошибались. Большая ошибка напасть на полицейского в присутствии его приятеля с оружием в руках.

— Что будет с этим Лелаком? — спросил он.

Флери ответил не сразу. Один раз он предлагал убрать полицейского, тогда Реноде его высмеял. Идиота из него делает? Флери пригладил редеющие волосы.

— Надо устранить, — сказал он. — Его не охраняют, не сопровождают, это абсолютно точно. Ловушки быть не может.

Реноде задумался.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Мы не можем постоянно висеть у него на хвосте. Он следит и дважды уже засек нас. Но нам известно, где он живет, где работает, где обедает. Рано или поздно появится.

— Да, уберем его, — решил Реноде. — По крайней мере отвлечем внимание полиции. Но, если удастся, надо подать это как несчастный случай. Сбейте его машиной, заставьте вмешаться в уличную драку, сбросьте что-нибудь ему на голову. И ради Бога, делайте это умело, потому что он настоящий профи. Раз его сделали приманкой и никто его не сопровождает, объяснение лишь одно: они считают, что он сумеет сам себя защитить.

— Он попал Жану в висок с пятнадцати метров.

Реноде вздохнул.

— Нельзя давать ему шанс.

— Ну, а другое дело? — с надеждой спросил Флери.

Реноде улыбнулся.

— Сделаем. Кого в полиции это сейчас взволнует?

VI

Они не стали дольше ждать, пока Бришо проснется. Корентэн увез Альбера с собой. Медленно, осторожно он вел свой шикарный «ситроен», твердо держа руль. Дорогой они не разговаривали. Альбер делал вид, будто дремлет, и в правое зеркальце заднего вида наблюдал, не следует ли кто-нибудь за ними. Корентэн раздумывал над тем, выполнить ли просьбу Лелака. Если бы не расследование по жалобе на Альбера, сделать это было нетрудно. Пустив в ход оружие, Альбер защищал своего коллегу. Но при нынешней, ситуации как поступить?!

«Поговорить с той женщиной, — думал он. — Заставить ее взять жалобу обратно. Пригрозить, что, если будет настаивать, ее привлекут к ответственности за препятствия, чинимые работе властей. Если у нее нет знакомого адвоката… Да есть у нее адвокат, — продолжал размышлять он. — Жалобу составлял специалист. Но и в случае надо обязательно поговорить с женщиной. Вытащить Альбера из беды, как уже не раз делал. Нам нужен успех, а успех принесет Лелак».

Однако оставалось дело, которое непременно следовало уладить.

— Ты должен сдать оружие, — сказал он. Они находились у моста Искусств и еле продвигались вперед, почти тащились. Некоторое время казалось, Альбер не услышал, что сказал Корентэн, потом он растерянно посмотрел на комиссара. — Я должен тебя отстранить, пока идет расследование, но не стану этого делать. Однако оружие ты должен сдать.

Лелак заговорил странным, чужим голосом:

— Я не сдам, — он набрал воздуха. — Извините, шеф. Я не могу остаться без оружия.

— Если тебе грозит опасность, доложи. Получишь охрану.

Предложение было соблазнительным. Лелак уже подумывал о такой возможности. Но он знал, с чем сопряжена подобная просьба. Надо ее мотивировать. Подать письменное заявление о том, с какой стороны грозит опасность, от кого и почему. Он не знал, что написать. Доказательств у него нет, лишь все усиливающееся и крепнущее сплетение мыслей и рассуждений, которыми он пока не хочет ни с кем делиться. Конечно, это разрешимо. Написать что-нибудь банальное, какие-то общие места, сослаться на новые повороты в следствии, на рост применений насилия, злополучную историю с Шарлем. Но правда заключалась в том, что он не желает оставаться безоружным, даже если его будет сопровождать целая сотня. Он и сам этому удивился. Вчера еще ему казалось, что он никогда больше не прикоснется к пистолету. Он питал отвращение к себе, к оружию, к тем годам, когда всякий раз, уходя из дому, он с легким сердцем надевал кобуру с пистолетом. Теперь он знает, что это значит.

Сегодня утром он вышел было без пистолета, но вернулся с лестницы. Не посмел выйти на улицу безоружным.

— На Бришо тоже напали, — сказал он.

— Пока я прикреплю к тебе Буасси и пошлю охрану к твоей квартире. Достаточно?

— Да, но… — Он знал, что делает глупость. Вынул из кобуры браунинг и бросил Корентэну на колени. Комиссар снял ногу с педали. Ничего не говоря, сунул пистолет в карман своего пиджака.

VIII

Альбер и не предполагал, что так популярен. Его приветствовали, трепали по плечу, приглашали пропустить стаканчик. Он не мог понять, почему не радовался, но не хотел никого обидеть. Поспешил в свой отдел. Но Буасси на месте не застал. Альбер начал было волноваться, не случилось ли и с ним какой беды, потом заметил объемистый, старомодный портфель и успокоился. Он уже погрузился в работу, когда прибыл Буасси.

— Ты угадал, старик, — он с уважением смотрел на Альбера.

— Что?

— Пропала девушка. На прошлой неделе ее показывали по телевизору. В соревнованиях по прыжкам в воду.

— Ну… — Альбер оттолкнул назад стул и привстал. — Когда?

— Сегодня. Удивительно, что так быстро заметили. До позднего вечера была тренировка, после нее она иногда ночует у подруги.

— Ну, и что?

— Утром у нее было назначено свидание с одним парнем. Когда она не явилась, он испугался, не случилось ли с ней чего, пошел на тренировку, поговорил с подругой девушки, а узнав, что той даже не было на тренировке, отправился к ней домой.

Альбер покачал головой. Если б он, будучи подростком, всегда совершал такой обход, когда девушка не приходили на свидание!

— Вероятно, у нее было рандеву с другим парнем.

Буасси развел руками.

— Возможно. Так сказали родителям в полиции. Чтобы они пришли вечером либо на другой день, если она до тех пор не объявится. Но есть указание о том, чтобы тотчас докладывать, если какая-то девушка пропадет.

— В самом деле? — Альбер об этом не помнил. Буасси глянул на него так, словно собирался поколотить.

— Его из-за тебя дали. Я попросил знакомого, который работает в диспетчерском центре, чтобы они как можно скорее извещали нас, когда получат сообщение о том, что снова исчезла какая-нибудь девушка. Узнав, что просишь ты, он пошел к своему шефу, и тот дал указание. Вообще-то их информируют с опозданием в два три дня.

Альбер снова покачал головой.

— Ты стал звездой, — сказал Буасси. — Можешь устроить все, что пожелаешь. Не веришь? Что тебе надо?

— Не мог бы ты раздобыть мне пистолет?

Зазвонил телефон. Альбер поднял трубку. Его передернуло, когда он услышал голос мадам Дефрок.

— Мосье Лелак? Зайдите, пожалуйста, к господину комиссару.

Он проглотил ругательство. Может, он получит от Корентэна ордер на обыск и людей? Если это известие достоверно… Нельзя объявить пропавшей восемнадцатилетнюю девушку, потому что она не явилась в одиннадцать, утра на свидание. И дело не считалось бы исчезновением, им бы не занимались, о нем даже не сообщили бы, если бы, не специальное указание.

«Я стал звездой, — размышлял он. — Любимцем, у которого могут быть неожиданные просьбы». Он очень хорошо знал, как трудно добиться, чтобы отдали такой приказ, который получат все полицейские участки страны. Собственно говоря, он просил Буасси лишь о том, чтобы диспетчеры, если к ним поступит подобная информация, тотчас сообщали о ней в их отдел по телефону. Он качнул головой, идущий навстречу коллега дружески ему кивнул. Так вот, значит, что нужно? Пристрелить кого-нибудь?

Приемная Корентэна казалась поразительно пустой без Бришо. Лелак и не представлял, что за такой короткий срок привыкнет к присутствию Бришо в этой комнате, к тому, что он сидит напротив мадам Дефрок и с любопытством оглядывается, когда открывают дверь.

В кабинете комиссара в широком обтянутом бархатном кресле, предназначенном для посетителей, сидел доктор Сен-Жакоб, повесивший пиджак на спинку одного из стульев. Он рассеянно глянул на Альбера, словно соображая, кто он и что ему здесь нужно. Корентэн сидел напротив него, перед обоими стояли рюмки с коньяком. Комиссар сделал Альберу знак рукой, чтобы тот проходил. Сесть, однако, не предложил.

— Ты еще не знаешь, — начал Корентэн, — комиссия по расследованию подала на тебя жалобу.

Альбер кивнул. Новость его не удивила.

— Тебе ясно, что это означает?

— Нет.

Теперь кивнул комиссар.

— Тогда я объясню. Это может стоить тебе места.

Он замолчал, пристально глядя Альберу в глаза, будто ожидая ответа. Альбер не знал, что сказать. Внутри у него все сжалось, внутренний голос подсказывал, что это не может быть правдой. Затем в нем заговорил другой голос: пойду в частные телохранители, буду больше получать, напишу книгу о выживании и стану богатым.

— Думаю, ты хочешь сохранить свое место? — несколько язвительно спросил Корентэн.

— Да-а, — немного неуверенно ответил Альбер. — Да, — добавил он решительнее.

— Мне жаль вашего друга, — заговорил Сен-Жакоб, покачивая головой. — Молодой человек, перед которым открывалось такое прекрасное будущее!…

— Быть может, он выживет, — сказал Корентэн, бросив на Альбера предупреждающий взгляд.

— Я понимаю, что насилие рождает насилие, — философствовал за рюмкой коньяка Сен-Жакоб. — Полицейские, находясь в опасности, легче хватаются за оружие, легче воспринимают, когда во время допроса умирает подозреваемый, а общественное мнение бывает не слишком потрясено, когда умирает полицейский. Но когда-то надо положить этому конец, вам не кажется?

Альбер утвердительно мотнул головой.

— Расскажи еще раз, что случилось в тот вечер, — сказал Корентэн.

Альбера смущало то, что он не может сесть. Он не привык стоя докладывать шефу, правда, еще никогда карту не была поставлена его должность. Он даже не знал, как начать и что сказать.

— Ну… Мы с Буасси поехали к Жиле, к борцу. Когда вернулись, время дежурства истекло. Буасси сразу поехал домой, а я зашел за кое-какими бумагами.

— Чтобы забрать их домой? — спросил Корентэн.

— Да.

Корентэн кивнул. Он строго запрещал брать докуметы домой.

— Вероятно, вы читали их не здесь? — спросил Жакоб.

— Да.

— Сколько времени вы провели в здании?

— Даже не знаю. Несколько минут, пока искал нужные бумаги.

— Что вы за это время слышали?

Хлопок, хотел сказать Альбер, но Корентэн опередил его.

— Документы уносить домой запрещено! За этом полагается строгое наказание. Лелак солгал, сказав, что читал документы здесь, сочтя за лучшее придумать, будто что-то слышал.

Сен-Жакоб кивком подтвердил, что понимает.

— Ты будешь наказан за то, что унес документы домой, и можешь радоваться, если тебе сойдет с рук, что ты ввел комиссию в заблуждение. Излишне настаивать на своей выдумке. Ибо если ты слышал, как того человека жестоко избивают и ничего не сделал, чтобы этому воспрепятствовать, можешь отправляться прямо домой и искать себе хорошего адвоката. Понял?

Как не понять!

— Словом, вы слышали что-нибудь или нет? — спросил Сен-Жакоб.

Альбер разглядывал рисунок ковра.

— Нет, — тихо ответил он.

— И сказали так только потому, что выносить документы запрещено и вы боялись наказания?

— Да.

Оба вздохнули, как доброжелательный учитель и инспектор комиссии, принимающие экзамен у тупого ученика, который наконец-то выжал из себя дату падения, Бастилии, и они могут поставить ему тройку.

— Можешь идти, — сказал Корентэн.

— Да, — ответил Альбер, но не двинулся с места. Он чувствовал себя униженным, трусливым, подлым, ему хотелось сделать так, чтобы весь этот разговор оказался несостоявшимся.

— Благодарю, — произнес доктор Сен-Жакоб. — До свиданья.

Корентэн взглянул на Альбера, сделал нетерпеливое движение, и тот медленно отправился к двери. Он вышел не простясь, но ему показалось, что они вовсе в этом и не нуждались.

«Марта была права, — думал он. — Мне следовало выйти и посмотреть, что там за шум. Я должен был их остановить. Должен был возмутиться, а не пожимать плечами, говоря, что это несчастный случай. Человека насмерть избивают полицейские, которые должны его защищать! И если я ежедневно буду видеть новые и новые убийства, если Бришо умрет от ран, если меня тоже убьют, это не изменит дела: того человека убили полицейские, а у него даже не было права дать им сдачи».

Он не хотел разговаривать с Буасси. Не хотел видеть коллег, не хотел, чтобы его похлопывали по плечу, дружески поздравляли. Марта была права. Механизм, пущенный в ход, чтобы замять дело, действовал. Чтобы оправдать его, оправдать всех, кто был в здании, за исключением, наверное, лишь тех двоих, которые избивали, — без жертв не бывает победы.

Он не хотел об этом думать. О том, что оправдал себя мелкой ложью, которую к тому же вложил ему в рот Корентэн.

Он вышел на улицу. Заморгал от неожиданного солнечного света. Постоял, позволяя лучам ласкать себя, посмотрел на листья деревьев, колышащиеся от слабого ветерка.

И двинулся в путь. Его машина стояла у главного входа, но теперь ему хотелось идти пешком. Он шел сердитым, быстрым шагом, словно желая себя утомить. Теперь он знал, куда идет.

VII

Маленький тренировочный зал Ламана как будто стал еще более облезлым, чем в прошлый раз. Проникающий сквозь окно солнечный свет обнаруживал скопившуюся в углах пыль, пятна на коврах. Ламан дремал, положив голову на письменный стол. Два спортсмена отрабатывали на ринге броски в падении; они делали это медленно, неторопливо, словно очень устали и все им надоело. Кроме них, в зале болталось еще трое. Двое — возле гантелей, третий — у мешка с песком, но не тренировался с ним, только глядел, как на врага, и время от времени с отвращением пинал ногами. Швейцар из «Рэнди кока» стоял у ринга, глядя на тренирующуюся пару. Почувствовав, что Альбер наблюдает за ним, повернул голову, и взгляды их встретились.

В тренировочном зале царили тишина и покой. Даже пролетавшие мимо окна поезда метро не нарушали по-настоящему спокойствия: через толстые стекла звуки доносились глухо.

Все словно доказывало, что жизнь может проноситься за окнами, там могут убивать, преследовать, но здесь существуют лишь броски, падения и разработанные бицепсы.

Швейцар подошел к нему. Он был чуть пониже Альбера, но значительно шире. В тренировочном костюме он не казался таким грузным и неловким, как ночью, в темном костюме с подложенными плечами.

— Я еще не поблагодарил тебя… — начал Альбер. Швейцар пожал плечами.

— Ради этого ты пришел?

— Ну… — Ему хотелось кое о чем спросить швейцара, но он не желал, чтобы тот подумал, будто он пришел только для этого.

— Твои коллеги всю ночь продержали меня в полиции. Не поверили, что я не знал хмыря. Допрашивали по очереди. Пытались подловить. Показывали фотографии, говорили, будто есть свидетели, что убитый тип наш завсегдатай. Ругали меня — почему не крикнул раньше.

Альбер молчал.

— Пытались спровоцировать. Оставили одного в комнате с тощим плюгавеньким сопляком, а тот нагличал и толкался. Я бы одной оплеухой размазал его по стене так, что при следующем ремонте мастерками пришлось бы соскребать. Я знал, что они этого ждут, но все-таки едва сдержался.

— Не сердись, — сказал Альбер. — Когда ранят полицейского, остальные сатанеют.

— Бог свидетель, я спас ему жизнь. Не закричи я тогда, хмырь перерезал бы ему глотку и, прежде чем ты выхватил пистолет, исчез бы.

— Знаю, — ответил Альбер. — Спасибо.

Оба замолчали. Смотрели на ринг, будто их интересовали броски и падения.

— Почему другие фараоны не такие, как ты?

Альбер опустил голову. «И я не лучше их, — думал он. — Марта права, возможно, когда-то я был лучше, но это было давно».

— В тот момент, когда я застрелил преступника, с места сорвался красный «БМВ», — сказал он наконец.

— Да. Машина простояла там весь вечер. В ней сидели двое, курили сигареты, вроде ждали кого-то.

— Убитый выскочил из той машины?

— Да.

«Явно они следили за Шарлем, — размышлял Альбер. — То есть, они хотели убить его вовсе не из-за того, что он в баре о чем-то узнал: они не могли знать заранее — ни куда он пойдет, ни что там ему скажут».

— Когда те трое искали у вас Колля, они на самом деле не сказали, зачем он им нужен?

— Нет, не сказали.

— Вчера все были уверены, что Фанфарона убил Колль. Откуда вы узнали?

— Кто-то сказал девочкам. Не знаю, кто именно.

— И не предполагаешь?

— Послушай, я не вчера родился.

— Почему ты нам не сказал? — Альбер махнул рукой. — Или почему не схватил Колля? Фанфарон был твоим приятелем, так ведь?

— Брось, — ответил швейцар. — Я достаточно долго работаю в ночных заведениях, научился не высовываться, когда не следует.

— Ты их боишься.

— А как не бояться? Одно дело швырнуть пьяного, который воображает себя силачом, другое впутаться в дела этих. Думаешь, мне с ними сладить? Черта с два! В честной борьбе — да, но где тут честная борьба? Они нападут на меня со спины, как на беднягу Фанфарона, набросятся вдесятером, прирежут или застрелят… Я не могу с ними связываться. Каждый вечер я должен быть в баре, меня в любое время найдут, они знают, где искать.

— Ну что ж, спасибо, — еще раз сказал Альбер.

Швейцар грустно пожал плечами. В зале было тихо. Два борца, прекратив тренировку, отдыхали, опершись на веревки ринга. Над головой Ламана, жужжа, летала муха, старик во сне сделал несколько сердитых движений, потом смирился. Альбер охотнее всего остался бы здесь, в этом сонном покое. Он медленно шел к выходу. У мешка с песком никого не было. Снизу подъемом ступни он подбил мешок и в том же темпе ударил по нему рукой. Мешок был набит очень туго. Даже через ботинок он чуть было не сломал себе ногу, и рука у него заныла. Он оглянулся. Швейцар стоял, уперев руки в бока. Альбер помахал ему и постарался выйти не хромая.

Они сидели в старом «ситроене». Припарковались на набережной так, чтобы удобно было следить за входом в Главное полицейское управление. Один из них посмотрел на часы.

— Обедать-то он пойдет?

— Чего тебе не терпится?

— Я просто сказал, что к обеду он, наверное, выйдет.

В майках-безрукавках, с длинными, грязными волосами, свисавшими на шею, они не были особенно мускулистыми, да и мышцы живота этих типов силой не отличались; грудь их охватывали пояса безопасности. Парни эти не были снайперами, не были мастерами автовождения, не обладали обостренными рефлексами. Зато под правым сиденьем машины у них лежал легкий короткоствольный автомат.

Оба одновременно увидели Альбера. Он приближался к входу в Главное управление со стороны улицы. Слегка прихрамывая, держа в руках пиджак. Кобуры с пистолетом на нем не было.

Один включил мотор, другой протянул руку под сиденье.

— Как он здесь очутился? Мы же не видели, как он выходил.

— Погоди! Смотри!

Оба уставились на двух полицейских с автоматами, стоящих в воротах. Когда же они успели выскочить. И сколько глаз следит за сыщиком Лелаком, который, демонстрируя, что у него нет оружия, прихрамывая, направляется в здание?

— Чуть было не влипли. — Пассажир выпрямился, второй заглушил мотор. Глубоко вздохнул.

— Здесь нам его не убрать.

— Откуда же он вышел?

Второй задумался.

— Позвони шефу. А я пока послежу.

Глава девятая

I

Буасси отложил кроссворд и, напустив на себя важность, рукой сделал Альберу знак, чтобы тот вышел в коридор. В комнате, кроме них, были еще трое коллег: всем бросилось в глаза, что Буасси с Лелаком что-то замыслили.

— Есть оружие!

Альбер простил Буасси, что он слишком близко придвинулся к нему и говорит чуть ли не прямо в лицо.

— Где?

— Завтра получишь.

Альбер вздохнул. Отступил и спиной уперся в стену.

— Тебя шеф искал.

— Да? — Он двинулся было к начальству — самый лучший предлог на несколько минут освободиться от Буасси.

— Он велел передать тебе вот это. — Из кармана старомодного пиджака он вынул конверт. — Сказал, чтобы ты хорошенько обдумал, как будешь действовать. А если тебе нужны люди, отыщи инспектора Гуафа.

Альбер не стал вскрывать конверт. Корентэн дал ему то, что он просил, по-видимому, это тоже входило в сделку, о которой ни слова не было сказано. Ордер на обыск с указанием о том, как им пользоваться. Он взглянул на Буасси. Шофер-маэстро, горластый, самоуверенный Буасси показался ему усталым, стареющим мужчиной.

— Девушка та объявилась? — спросил он.

Буасси какой-то момент не мог сообразить, о чем идет речь. Потом поковырялся в кармане.

— Нет. Но я сказал, что нас это дело интересует. Что-нибудь неладно?

— Не знаю. — Он тактично слегка отодвинул Буасси в сторону. — Где найти этого инспектора Гуафа?

II

Гуаф оказался человеком, лишенным юмора и фантазии; он тотчас начал задавать Альберу вопросы, которых тот больше всего желал избежать. Инспектор захотел узнать, где и когда состоится акция. Захотел узнать, в чем вообще дело. Альбер постарался вежливо уклониться от ответа. Гуаф заявил, что в таком случае не сможет помочь, Альбер сослался на Корентэна, Гуаф — на различные приказы Министерства внутренних дел, номера которых он, очевидно, выучил наизусть. Альбер завел речь об интересах следствия, Гуаф заявил, что не Альберу об этом судить. Альберу очень недоставало Бришо. Тот сумел бы привести в ответ подходящий приказ, был бы сам знаком с Гуафом или его шефом, обезоружил бы того несколькими фразами, которые Альберу никогда не приходили в голову.

После затянувшихся на час препирательств Альбер все еще не знал, получит ли он в случае необходимости людей, уверен же был лишь в том, что приобрел нового врага.

Обедать он не пошел. Велел принести себе сандвичей и попытался работать. Дело продвигалось с трудом, почти ежеминутно приходилось снова заставлять себя сосредоточиться. То, что он делал, не было по-настоящему важно, он успел бы закончить работу завтра или послезавтра. Но лучше заняться этим, чем думать о Гуафе, Бришо или разговоре, состоявшемся в кабинете Корентэна.

Минуты текли медленно. Казалось, за каждую из них нужно специально бороться, каждые прошедшие полчаса нужно праздновать. Он позвонил Марте. Хотел сказать, чтобы была поосторожнее. Оглядывалась, не следит ли за ней кто-нибудь, запирала бы за собой двери. Но так ничего и не сказал. Как может защитить себя Марта? Он отогнал эти мысли и продолжал напрягать мозг, желая хоть что-нибудь из него выжать. Когда время работы истекло, он почувствовал, что освободился от цепей. Вытащил из-под стола спортивную сумку, положил руку на плечо Буасси:

— Надеюсь, отвезешь меня?

Буасси был обидчив. Если Альбер не счел нужным ввести его в курс дела, спрашивать он не станет. Отвезет этого зазнайку куда тот хочет, хоть на тренировку таи чи чуан, коли тот ничего лучшего не придумал. Но сделает это не по дружбе, а потому, что приказал Корентэн. Раз Лелак так себя ведет, вся дружба врозь!

Им предстояло проехать через шумный, окутанный дымом город. Создавалось впечатление, будто именно сейчас все пустились в путь, все вывели свои машины из гаражей, все куда-то заспешили и стремятся выгадать несколько минут за счет остальных. Будто все, кто движется впереди, — либо неловкие, начинающие ученики, либо женщины-водители, либо старые дядюшки в шляпах. Будто все едущие за ними недоумки города, вообразившие, что могут претендовать на участие в автомобильных гонках, проявляют нетерпение. Альбер благодарил небеса за то, что не он ведет машину. И Буасси был не в духе. Он, не переставая, ворчал, внезапно тормозил, неожиданно брал повороты. Альбера замутило. Он глянул на часы.

— Спешишь? — спросил Буасси.

— Нет, — быстро ответил Альбер. Он совсем не хотел, чтобы Буасси прибавил скорость. В нем все еще жили остатки того панического страха, который охватил его, когда он впервые сел рядом с Буасси. Вихрь мелькающих лиц, машин, светофоров, перекрестков, приближавшиеся слева, справа, навстречу мотоциклисты, автобусы, трейлеры — страшный сон! Буасси совершенно менялся, когда «спешил», он становился красивым, ничего смешного в нем не было. Он превращался в компьютер, в который заложены все скорости движения транспорта, все направления и даже все суетливые, испуганные реакции водителей.

— Если ты спешишь… — Глаза Буасси остановились на зеркальце заднего вида, потом он глянул вперед, и рука скользнула к переключателю скоростей.

— Нет, — хотел сказать Альбер, но было уже поздно. Буасси разглядел щель между машинами, переключил скорость и с силой нажал на газ. Какое-то время Альбер пытался подметить трюки Буасси, но потом отказался от своей попытки. Они находились на встречной полосе, и Буасси не выказывал никакого желания вернуться обратно. Появилась встречная машина, Буасси прибавил скорость. Справа рядом с ними уже бежал спуск транспортного тоннеля. Альбер чувствовал себя как под ледяным душем. Его охватило приятное головокружение, потом он ощутил нехватку воздуха. «Скорее!» — думал он. Лицо Буасси раскраснелось, глаза блестели. Затем он внезапно затормозил, рванул руль вправо и схватился за ручной тормоз. Машина послушно задним ходом въехала в тоннель, Буасси сразу переключил скорость, дал газ, чтобы, подстроившись к остальным, затесаться между двумя фургонами.

— Вот дьявол, — только и проговорил Альбер.

Такой поворот он тоже разучивал по руководству мастерского автовождения, пока Марта не отобрала у него покореженный «рено» и не сослала книгу на самую верхнюю полку.

— Ну и зараза, — сказал шофер старого «ситроена». — Не думал, что он нас засечет.

— А ты не мог за ним поехать?.

Сидящий за рулем не ответил. Сбавил скорость, с завистью глядя на покрывающие тротуар террасы.

— Что будем делать?

Они свернули вправо, «ситроен» мягко покачивался на поворотах.

— Сменим машину. И припаркуемся у него перед домом.

Они поставили «ситроен» на первое же свободное для парковки место, положили в спортивную сумку автомат и, когда вылезли, закрыли дверцу. Машину они угнали, однако знали, что чем позднее это бросится кому-нибудь в глаза, тем лучше.

III

Ордер на обыск он оставил у Буасси — а вдруг его вещи будут просматривать. Буасси входить не захотел, даже до бара не пожелал дойти, лучше он останется в машине и почитает. И он вытащил приключенческий роман в рваной обложке. Но Альбер не сомневался в том, что, когда выйдет из «Академии», застанет Буасси склонившимся над мотором.

— Будь осторожен, — сказал он. — Чтобы с тобой ничего не случилось, пока я там. Глаза Буасси испуганно дрогнули.

— Поторопись, — сказал он вслед Альберу и тщательно запер дверцы машины.

Принимавшая его в члены клуба регистраторша приветствовала Альбера, как старого знакомого. Улыбнулась ему и пухленькая женщина из их группы. От стойки бара доносился смех. В раздевалке действовал кондиционер, Альбер чуть не замерз, пока раздевался. Почему он не может приходить сюда, как обыкновенный член Спортивного центра?

До гимнастического зала он шел вместе с бородатым философом. Тот рассуждал о снимающей напряжение энергии. Альбер делал вид, что слушает. В сторону бунгало он бросил всего один взгляд. «Мерседес» стоял на месте, впрочем, ничто не указывало на то, что в доме есть обитатели. Пустыми казались и остальные, бунгало, вероятно, их жильцы отдыхали. Дом, который сзади охранял страж, с дороги не был виден.

— Очень важно состояние Внутренней Улыбки, — произнес Альбер, когда философ умолк.

— Да, да, Внутренней Улыбки! — с воодушевлением подхватил бородач.

К сегодняшнему дню из первоначального состава их группы остались только пятеро любителей. Инструктор оглядел их, словно раздумывая, стоит ли проводить тренировку. Альбер стоял между философом и, хотя и пухленькой, но сравнительно смазливой женщиной лет тридцати. Они занялись медитацией, потом дыхательными упражнениями, затем приступили к тренировке. У остальных дело шло чуть лучше, по крайней мере они знали порядок шагов. «Теперь я уж никогда не научусь», — думал Альбер. Пять минут спустя он сделал вид, будто у него схватило желудок, извинился и вышел. Войдя в маленькую раздевалку, закрыл за собой дверь. Постоял, прислушался. До него доносились спокойный голос инструктора, ведущего отсчет, звуки шагов и ничего больше. Он успокоился. Зашел в туалет, запер дверь. Теперь уже сноровисто и быстро разобрал окно, выглянул, взмахнул ногой и выбрался, полувыполз наружу. Первую половину дистанции он преодолел бегом, потом лег на живот и начал — действие раздражающее и тягучее — ползти. Он двигался медленно, как в прошлый раз, преодолевал небольшие отрезки пути, останавливался и оглядывал местность. Знал, что надо рассчитывать и на сюрпризы, но все же чуть все не испортил. Первый страж был на своем месте по ту сторону маленькой лужайки, а второй сидел на толстой ветке дерева наискосок от изгороди. К счастью, сидел он спиной к Альберу, опершись о дерево, только плечи его виднелись с земли. Альбер осторожно оттянулся чуть-чуть назад. «Нет смысла идти дальше, — подумал он. — Явно два стража здесь не случайно». Однако назад возвращаться не стал. Очень уж хотелось подобраться ближе к тому дому и заглянуть в окно. Хотелось знать, что произойдет, когда инспектор Гуаф со своими людьми атакует дом. Сколько вооруженных людей их встретит и стоит ли результат жертв. Если исчезнувшей девушки там не окажется, он на всю жизнь станет посмешищем.

Он потянулся под мышку за оружием. Вдруг рука его замерла: он же в гимнастическом костюме! Да и пистолет у Корентэна! Сидящий на дереве страж шевельнулся. Он не уловил движения Альбера, просто заерзал, отыскивая более удобное положение. Потом взглянул на другого часового, и Альбер понял, что это самый подходящий момент для того, чтобы прокрасться дальше. Но времени уже нет. Глянул на часы: до конца тренировки оставалось двадцать пять минут. Медленно, осторожно он двинулся назад. С облегчением вздохнул, добравшись до деревьев. Побежал легким, неслышным шагом, слегка пригнувшись, обходя ветви деревьев, камни. На опушке леска остановился. До дома теперь всего несколько метров, их придется преодолеть без прикрытия. Чтобы поскорее добраться туда, надо пробежать или пройти прогулочным шагом, будто у него тут какое-то дело. Если кто и увидит его, причин для подозрений не окажется. Но кто тут увидит? Он двинулся было, но вдруг за спиной услышал звук.

— Пуфф, — произнес голос. Он мгновенно повернулся.

— Пуфф, пуфф.

Альбер бросился в сторону и покатился по земле. Его охватил панический страх, чуть ли не подвывая, он ждал смертельного выстрела. Но выстрела не последовало. Перед ним с удивленным, слегка испуганным лицом стоял ребенок примерно лет восьми, светловолосый, подстриженный под горшок. Он сжимал в руке игрушечный пистолет, производивший полное впечатление настоящего.

Видимо, ребенок сам испугался того, что его атака так хорошо удалась. Он не стал дожидаться, пока бранящийся Лелак с трудом поднимется, неожиданно повернулся и умчался в направлении деревьев.

«Проклятущая жизнь», — проворчал Альбер, подошел к окну, ухватился за край его, подтянулся и влез. Делал он это с трудом, от неудачного падения кружилась голова, он едва владел телом, спина при каждом вдохе отзывалась болью. Но вот он потерял равновесие, ноги стукнулись о дверь, руки соскользнули, и он с шумом растянулся на полу, ударив голову. На лбу горячо запульсировала жилка. Он встал. Спустил воду в унитазе. Вышел из кабинки. На лбу не было шишки, только блеклое красное пятно, которое — он знал по опыту — вскоре станет темно-синим. Лицо его было подозрительно белым и измученным. Он сделал глубокий вдох и вошел в гимнастический зал. Остальные в этот момент, встав на пятки, подтягивали руки к груди, потом, вытянув вперед ладони, сделали шаг, будто толкая что-то перед собой.

— Вам плохо? — сочувственным тоном спросил инструктор.

Альбер кивнул головой.

IV

— Тебе плохо? — спросил Бришо.

Он лежал прикрытый до подбородка, хотя в комнате была жара, давящая, неприятная, вызывающая сильное потоотделение.

— Да, — ответил Альбер. — А тебе?

Вопрос был идиотский. Из-под одеяла тянулась какая-то трубка к треноге, Бришо лежал как полутруп. Альбер хотел что-нибудь принести ему, но у него просто выскочило из головы. Буасси за всю дорогу не сказал ни слова, а потом явно обиделся еще больше, когда Альбер пожелал один подняться к Бришо. В палате у него он застал восточную девушку-танцовщицу. Она сидела на маленьком стульчике у кровати и держала Бришо за руку. Не сказав ни слова, когда вошел Альбер, тут же встала, расправила юбку, улыбнулась Шарлю и удалилась.

— Спасибо, — сказал Бришо.

Альбер пожал плечами. Что ему ответить? Пожалуйста? Не стоит, пустяки? Бришо на минуту прикрыл глаза. Альберу захотелось уйти. Не может он долгие часы тихо сидеть у постели больного, как эта девушка. Целый день он ждал, когда удастся поговорить с Шарлем, а теперь не знает, что сказать. Это не тот Бришо, с которым он рвался поговорить. Это больной Бришо, больничный Бришо, бедняга, напичканный болеутоляющими средствами.

— Сядь, — простонал тот.

Альбер послушно сел. Он чувствовал, что скоро зажарится, ощущал отчаянную панику, которая обычно охватывала его в больницах: вот что ждет его, болезнь, ранения, смерть. Казалось, над ним смеются блестящие иглы, зажимы, фарфоровые тазики — неважно, что сейчас он уйдет, это только отсрочка.

— Почему ты не раскроешься? — грубо спросил он. — Девица ушла.

— Потому что зябну, — сказал Бришо.

Альбер глянул на часы. За столько времени Буасси нашел, вероятно, инспектора Гуафа. Если все пойдет как надо, через полчаса люди будут на месте.

— Что случилось? — спросил Бришо. — В баре сказали, что Колль убийца. Они не видели, но…

— Он убийца, — сказал Альбер и наклонился вперед, опершись локтями о колени. — Ты спрашиваешь, почему? — продолжал он, хотя Бришо не произнес ни слова, лежал неподвижно, прикрытый до подбородка. — Спрашиваешь, какой в этом смысл? Кому это выгодно? — Он поднял голос, словно обращался к большой аудитории. — Видишь, двадцать лет мы делаем эту работу и до сих пор еще верим, что все имеет смысл. Эта работа не для нас. Мы слишком много рассуждаем, у нас слишком богатая фантазия…

— Почему он его убил? — спросил Бришо. На глаза ему упала прядь волос, но он не откинул ее, возможно, не мог даже шевельнуть рукой.

— Просто так, — сказал Альбер. — Потому что они поссорились. Фанфарон не так на него посмотрел. Потому что он был таким типом, с которым нельзя вести себя нагло. Достаточно оснований?

— А кто убил его самого и почему?

Альбер будто не слышал.

— Если у тебя спросят, почему совершается большинство убийств, тяжких телесных повреждений, что ты скажешь? Просто так. Пили. Ссорились. Поспорили о том, у кого больше прав на место для стоянки машины. Толкнули друг друга в танцевальном зале. Кому-то понадобилось сто франков, а он знал, что тот скупердяй все равно ему денег не даст. Вот из-за этого убивают, а не ради наследства, не ради состояния, которое сложно приобрести, и вовсе не из-за того, что кто-то стоит на пути другого. Это жизнь, мой друг. Нас смущало, что Фанфарон был огромным и сильным, мы забыли, что в глазах множества людей такой человек — прямой вызов. Смущало и то, что газеты полны статьями о состязаниях по кетчу, словно о другом и писать нечего, словно всех интересует только одно: организуют ли эти соревнования, имеет ли государство право их запретить или нет. Мы совершили ошибку, друг мой, когда во всем искали смысл.

Бришо закрыл глаза. Альбер, не спрашивая, спит ли он, продолжал:

— Колль привязался к Фанфарону в баре. Нормальный человек такого не сделает, но, говорю тебе, здоровенный, сильный человек нервирует многих. Однако же и у Колля ума хватило поджать хвост, когда Фанфарон привстал. Думаю, за это ему еще больше захотелось отплатить вольнику. Он подождал его на улице и, подобравшись со спины, перерезал глотку. Велико дело — подбежал сзади и полоснул ножом. Для этого не нужно ни силы, ни ловкости, ни даже смелости. Но он был собой очень доволен. И — смею тебя успокоить — ни секунды не испытывал угрызений совести.

Бришо открыл глаза. Он говорил тихо, медленно, было видно, что речь ему дается с трудом.

— А кто убил его и почему?

— И тут появились мы. Великие сыщики. Фанфарона, мол, убили противники состязаний по кетчу. Но почему? Чего они этим достигли? Взять хотя бы организаторов соревнований. — Он махнул рукой. — Все делается не так. Если спортсмена хотят уничтожить, его и пальцем не тронут. Просто с ним не заключат контракта, и вскоре после этого он сможет отправляться грузить вагоны. Реклама? Жиле, руководитель лагеря противника, работает на организаторов соревнований «Все дозволено»! Раскрою тебе еще секрет. Все эти соревнования сплошное жульничество. Кого в наше время интересует, что несколько идиотов забьют друг друга? Великая находка в этом деле вовсе не то, что на ринге все дозволено, а то, что режиссеры соревнований сами организуют и движение протеста! Впрочем, нет ничего естественнее, чем такой кетч. Что ты повсюду видишь? Насилие. Бессмысленное насилие, насилие без расчета на выгоду. Так что же теперь делать с вопросом: кому это выгодно? — Альбер все больше злился, еще счастье, что Бришо был в отдельной палате. — Бессмысленно взрывают, бессмысленно воюют, отправишься в путешествие, все время испытываешь страх, что украдут твою машину, ограбят тебя или захватят и угонят самолет, на котором ты летишь. Теперь в местах развлечений ты уже не танцуешь, не беседуешь, а следишь, чтобы к тебе не придрались. Сейчас молодежь жаждет выглядеть не элегантной, а устрашающей! Сейчас в кинокомедиях смеются, когда у кого-то в руках взрывается граната и отрывает ему обе кисти. Сейчас даже у меня не возникают подозрения, когда всего в нескольких шагах от моего кабинета кого-то забивают насмерть. Почему же насилию не проявляться именно в преступлениях?

Голос Бришо прозвучал сильнее, чем раньше:

— Если ты сейчас не скажешь, кто убил Колля и почему, у меня будет приступ, и я позову сестру. Но, — и удивительно проворным движением он вытащил руку из-под одеяла и предупреждающе поднял палец, — если посмеешь сказать, что его тоже убили просто так, из-за того что кому-то была несимпатична его физиономия, я сверну тебе шею. Наверное, не сейчас, а лишь в том случае, если меня вылечат, но шею я тебе сверну! И не говори, что на меня тоже напали случайно!!!

— Нет, — сказал Альбер. — Не случайно, а потому что мы были идиотами. Все это я говорил для того, чтобы ты понял, какими идиотами мы были. Этого о нас никто и никогда не предполагал. Все знали, в чем дело. Кто-то перерезал здоровенному дубине глотку — так ему и надо. И все. И вот тогда появляемся мы, начинаем повсюду разнюхивать. Как там дела с соревнованиями по кетчу? Кто их финансирует? И дразним Реноде, и дразним Ле Юисье, и дразним того типа из Министерства спорта, и Жиле, и кто знает, кого еще! Как ты думаешь, что они подумали?

— Что убийство Фанфарона только предлог. — Глаза Бришо блестели, похоже, он опять становится прежним.

— Именно. Они тонко попытались нас остановить, выбить этот предлог у нас из-под ног. Твой заместитель министра велит своему приятелю-депутату позвонить Корентэну. Таинственный заявитель доносит по телефону, кто убийца вольника. Но мы затыкаем уши, завязываем глаза, не видим, не слышим, становимся почти такими же, как три обезьяны, но не совсем, потому что все-таки продолжаем говорить. И что же происходит?

— Они еще больше убеждаются в том, что все это предлог.

— Да. Но теперь они действуют тверже. Пытаются на блюде поднести нам убийцу, только бы мы отвязались, слезли с них. Те трое субъектов искали Колля, по-моему, не для того, чтобы убить.

— А для чего?

— Уговорить, чтобы сдался.

— Да брось, не может быть! — Бришо, разволновавшись, пошевелился, и лицо его исказилось от боли.

— Еще как может! До каких пор такой Колль остается хулиганом-поножовщиком? До тех, пока поджидает кого-либо на темной улице с ножом в руках. Настоящей борьбы он боится. А когда такая личность, как Реноде, что-то ему прикажет, он от страха обделается.

— Но почему же он не послушался?

— По-моему… — На момент он умолк, еще раз обдумывая свою мысль, чуть ли не наслаждаясь тем, как все прекрасно сходится. — По-моему, когда Колль узнал, что его ищут трое крутых ребят, он, видимо, подумал, будто приятели Фанфарона хотят за него отомстить. Он исчез, притаился, не появлялся в обычных местах И когда те типы нашли его, он, не ожидая никаких объяснений, выхватил нож и бросился на них.

Бришо задумался. Вполне допустимо, что так и произошло. Это, правда, предположение, но приемлемое. Однако Альбер обычно выступает не с предположениями.

— А почему убили девушку? — спросил он. Альбер пожал плечами.

— Я думал, тебе ясно. Так и было, как говорили танцовщицы из «Рэнди кока». Он напился, пьяный похвастался птичке своим подвигом, а потом пожалел. Все. А что? Чего ты ждал? Карту украденного и запрятанного сокровища? Но пошли дальше. За мной следили, потому что заметили: слишком уж я кручусь вокруг Реноде. И на тебя напали из-за этого же.

Бришо вздохнул.

— И все? Считаешь, на этом мы можем закончить? Успокоиться на том, что Колля настигло возмездие, а ты застрелил того, кто напал на меня?

— Да, — после недолгого размышления ответил Альбер. — Не думаю, что мы найдем убийц Колля, а если и найдем, они с легкостью докажут, что это была самозащита.

— А заместитель министра Леблан и Ле Юисье?

— У всех у них рыльце в пушку! Когда выздоровеешь и у тебя найдется на это время, займешься расследованием. Это ведь как с закрытыми глазами ткнуть в точку на карте, показывая, куда едешь. Езжай в любое место! И куда ни ткнешь, обнаружишь свинство.

Бришо сел. Пижамной куртки на нем не было, гладкие, белые мышцы казались хрупкими.

— Перестань говорить банальности. Не потому же я здесь валяюсь. И не говори, что Реноде мафиози, это знает любой читатель газет. Расскажи, что он делает!

— Похищает по заказам девушек, — тихо произнес Альбер.

Бришо снова лег. «Возможно, мы идиоты, — думал он, — возможно, нашли новый след, потянули за „ниточку“, как говорит Альбер. И снова попали прямо в точку».

— Вообще, это тоже банальность, — сказал Альбер. — Предположение. Доказать его я не могу, и полностью сам не уверен в этом. Только… я так думаю.

— Как ты думаешь?

Альбер улыбнулся. Бришо во всем ему верит, убежден в его правоте, словно он непогрешим.

— Я думаю, он похищает молодых, красивых девушек-спортсменок. Тех, кого предварительно показывают по телевидению. Возможно, он их сам выбирает, но, скорее, его заказчики. Хотелось бы, мол, ту лапочку, которая была восемьдесят третьей. Но показывали ее в начале программы, такая блондиночка с хорошей фигуркой, на ней еще синее платьице было… Они прокручивают видеомагнитофонную запись, выясняют, кто эта девушка, и похищают.

— Дело такого размаха?

— Думаю, он и еще кое-чем пробавляется. И, по-моему, это приносит солидные барыши. Наверное, можно было бы похитить и женщин получше, но эти не просто хорошенькие девушки, а именно те, на которых, сидя у телевизора, облизываются, пуская слюни, богатые клиенты.

Бришо покачал головой.

— Просто не верится!!!

— Видимо, не только тебе, и другим будет трудно поверить, — сказал Альбер.

Некоторое время они молча глядели друг на друга. Затем Лелак снова заговорил:

— Ты даже не спрашиваешь, как я это обнаружил и что собираюсь делать?

— Нет, — ответил Бришо. — Я устал.

Альбер нерешительно встал.

— Тебя даже не волнует, что Корентэн забрал у меня пистолет, что Буасси меня охраняет и, если я в течение двух-трех дней не запрячу Реноде за решетку, меня тоже постараются убрать как тебя?

— Можешь все бросить, — тихо произнес Бришо. — Опубликуй в газетах, что Фанфарона убил Колль, и ты закрываешь следствие. Они поймут.

— Наверное, так и следует поступить, — сказал Альбер. Он направился к двери. — А может, уже поздно. Я боюсь за Марту.

— Тогда запрячь Реноде за решетку, — сказал Бришо. — Не говори, что ты предпримешь, но действуй.

Он сделал усилие, протянул руку и нажал кнопку звонка, находившегося над его головой.

Альбер тихо вышел. Когда у лифта он оглянулся, медсестра еще не появлялась.

Глава десятая

I

Марта Лелак вернулась домой в четыре часа. Уроки у нее были до шести, но она отпросилась пораньше, вдруг что-то понадобится Альберу. Могла бы, кажется, знать. Квартира пуста, так пуста, словно Альбер уже в больнице или на кладбище. Когда Бришо ранили, молния ударила очень близко от их дома. Она подошла к окну. Альбер уехал на машине, возможно, так он меньше подвергается опасности. По крайней мере не пырнут ножом в толчее, не собьют автомобилем. Марта и думать не хотела о том, что с ним еще могут сделать. Она глядела на символический садик у дома, на пустую автостоянку. Как раз в этот момент на нее въехала новая «ланча». Марту это не обрадовало. У всех обитателей дома были свои места на стоянке. Когда Альбер вернется домой, он не найдет свободного места. Они как-то собирались написать номер своей машины краской на бетоне, как сделали прочие жильцы, но посчитали это смешным. А соседи так не считали. Не случайно «ланча» встала на их место. В машине сидели двое мужчин, никто из них не вышел. Марта успокоилась. Ждут кого-то. Она направилась в кухню и поставила чай.

II

Случилось то, на что он надеялся. Буасси обо всем договорился вместо него. Видимо, сумел лучше поладить с инспектором Гуафом, чем он. Получил людей, несмотря на то, что Гуаф не знал, куда они поедут и зачем. Альбер и думать не желал о том, что мог Буасси наговорить о нем Гуафу.

Люди ждали их метрах в пятистах от Спортивного центра «Академия». Их было двадцать, как он просил; они были в пуленепробиваемых жилетах, с автоматами, в стальных касках. Альбер сунул в руки Буасси ордер на обыск.

— Пятерых посадишь к себе в машину, поедешь в «Академию». Скажешь, что хочешь обыскать и прочесать всю местность, весь комплекс. О'кей?

Буасси глянул на него исподлобья маленькими глазками. Его очень задевало, что он не знает, в чем дело.

— Нет, не о кей! Я не могу усадить пятерых в «пежо».

Альберт отошел от его машины, сел рядом с водителем в один из черно-белых полицейских автомобилей и сделал знак, что можно отправляться. Лишь музыки Моррисона не хватало: молчаливые мужчины отправляются на штурм вражеской крепости. Пожалуй, раньше он подумал бы обо всем этом именно так. Теперь он только испытывал страх. Боялся, что они ничего не найдут, и он — опозоренный — станет всеобщим посмешищем. Интересно, сейчас Альбера не пугало, что и его может постигнуть беда.

По карте он раз двадцать проверил дорогу, но все-таки они чуть не проскочили подъездной путь.

— Сюда! — вскричал он.

Водитель что-то гневно проворчал про себя, сворачивая на грунтовую дорогу. Они сбавили скорость, шофер пытался маневрировать между рытвинами и ухабами.

— Быстрее, — сказал Альбер.

Он не знал, сколько стражей ожидают их и насколько они отчаянны. И не хотел оставлять им много времени на размышления.

Хлопал и гремел амортизатор, когда они проваливались в рытвины, деревья терлись о бока машины, словно и они хотели кинуться на полицейских.

Здесь лужайка, думал Альбер. Здесь должны быть двое часовых, которые сейчас в испуге решают, что им делать. Если мы остановимся, выйдем, стражи непременно тотчас откроют огонь.

Пока он это обдумывал, они промчались мимо сторожевого поста. В следующий момент он увидел высокие, массивные решетчатые ворота, которые были открыты. И, когда они приблизились, в них появилась машина. Большая черная машина, казалось, сейчас устремится на них и опрокинет. Руки Альбера вспотели. Он вытер их о брюки и схватился за «бардачок». Лелак ощутил колоссальное облегчение: перед ним был черный «мерседес».

— Это он, — хрипло сказал Альбер.

Водитель кивнул. Альбер просил специально подготовленных людей. Теперь он узнает, что это значит. Водитель затормозил и рванул руль в сторону. Буасси сделал бы это не так. Машина чуть не легла на бок, затем ударилась о дерево, стоящее вдоль дороги, и с громким стуком и скрежетом остановилась. Альбер почувствовал, что какая-то сила швыряет его вперед, затем ощутил рывок на груди — его удержал пояс безопасности. Нос машины разбился, из-под капота мотора пробивался дым. Но по крайней мере дорогу они преградили. Пока Альбер спохватился, остальных уже не было в автомобиле: они выбросились, выкатились из него. Альбер посмотрел влево, увидел, как останавливается другая машина и люди в касках, будто на тренировочных занятиях, выпрыгивают и, пригнувшись, бегут к укрытию.

Прогремел выстрел. Это был одиночный выстрел, за ним последовала короткая, но мощная автоматная очередь. И началось светопреставление. Альбер наклонился вперед, закрыв руками голову. Не было смысла выпрыгивать, не было смысла искать прикрытие. Прикрытия уже не было, пули летали повсюду, словно он сидел посреди поля боя, где все охотятся именно на него. Не было смысла даже молиться. Альбер думал о Марте, о том, что она скажет, если он не вернется домой. Он съежился еще больше.

Когда наступила тишина, он не знал, верить ли в нее. Так и сидел, сгорбившись, прикрывая руками лицо. Проходили секунды. «Конец», — подумал он.

— Господин инспектор!

Он поднял голову. Его окликал один из полицейских. Он был таким же, как остальные: темная одежда, черный жилет, белая каска, твердое лицо. Альбер вышел. Ему было безразлично, что тот думает, будто он испытывал страх. Да, он боялся. На нем не было пуленепробиваемого жилета, в руках его не было оружия. Он видел изрешеченный, пробитый пулями «мерседес». Видел очертания неподвижных тел за стеклами. И пошел осматривать трупы.

III

Корентэн сидел в своем кабинете и ждал. Он просил инспектора Гуафа известить его, когда Альбер явится за людьми. Но Буасси еще раньше позвонил ему и сообщил, что Лелак потребовал двадцать человек. Специально обученных вооруженных людей. И комиссар тотчас выехал на операцию.

Реноде умер. Один из его телохранителей тоже, второй отделался царапинами, что граничило просто с чудом. Тяжело был ранен один из стражей, который стрелял с верхушки дерева. Видимо, он все-таки не слишком удачно выбрал свой сторожевой пост. Первая его очередь оказалась неожиданной, но потом его сбили, как охотники птицу. Другой сдался, прежде чем его постигла такая же участь. Были ранены трое полицейских. Их коллеги с ненавистью смотрели на Лелака, который привез их сюда. В машине был еще кто-то. Корентэн приехал, когда санитары вынимали из машины и укладывали на носилки девушку. Она была молода, с хорошей фигурой, полными ногами, развитой грудью, короткими каштановыми волосами, гордым хорошеньким личиком. В белой блузке, светло-зеленой юбке.

— Кто она? — спросил Корентэн. Альбер грустно глядел на него.

— Она? Спортсменка. Занимается прыжками в воду.

Он отошел от шефа и приблизился к санитару, который захлопывал заднюю дверцу машины.

— Она выживет? — спросил Альбер.

— А почему бы нет? — ответил санитар. — Вы с ней знакомы?

— Нет.

Он вернулся к Корентэну.

— Это девушка, которую похитил Реноде. И которая не была бы ранена, если б я не был таким чертовски хорошим сыщиком.

Корентэн усмотрел в его словах признаки начинавшейся истерии и охотнее всего надавал бы Альберу оплеух, но побоялся, что в подобном состоянии тот может дать сдачи.

— Пошли, — сказал он. — Здесь ты больше не нужен.

Они проехали через Спортивный центр. Во всех бунгало горел свет. На какой-то момент Альберу вспомнился светловолосый мальчишка, который так испугал его и которого он тоже напугал. Все произошло, как он представлял: Реноде не стал бы бежать из-за обыска, но сейчас в бунгало, по соседству с его собственным, находилась похищенная девушка. Он усадил ее в «мерседес» и хотел улизнуть через запасные ворота. А тут подоспели, основные силы полицейских. Все так и случилось. Только вот на убитых и раненых Альбер не рассчитывал, а главным образом на то, что с девушкой тоже может случиться несчастье. Про остальных — телохранителей, Реноде, отряде полицейских особого назначения — он мог сказать, что они сами избрали свою судьбу. Но не она, не девушка. Она была куклой, игрушкой, которую никто не спрашивал. По приказу Реноде ее похитили, они попытались ее освободить. А теперь она находится между жизнью и смертью.

IV

Была полночь. Марта позвонила Корентэну, но комиссара не оказалось дома, его жена сказала, что ему неожиданно пришлось уехать. Нет, никакой беды не произошло, несомненно, он бы ей сказал.

Марта снова подошла к окну, словно этим, как мановением волшебной палочки, можно было заставить появиться знакомый изношенный «рено». На стоянке все еще стояла «ланча». В темноте различались очертания сидящих в ней людей. Мгновенье она колебалась, но лишь мгновенье. Подошла к телефону. В центральную диспетчерскую звонить не стала, набрала номер отдела по расследованию убийств. Человек, поднявший трубку, ей не был знаком. В последнее время у Альбера появилось трое новых коллег. Этот по крайней мере хотя бы знал, кто она такая.

— Успокойтесь, мадам, это наши люди, — баритон его вызывал доверие.

— Господин комиссар приказал установить пост у вашего дома.

— Да?

Она не осмелилась спросить, почему. Положила трубку. Выключила свет и снова выглянула из окна. Белая «ланча». Альбер однажды сказал, что полицейских легко узнать, они пользуются только французскими машинами. Она направилась к телефону, но остановилась. Зажгла свет. На письменном столе Альбера в страшном беспорядке валялись листы бумаги. Марта взяла один лист, начала читать, словно желая таким образом, получить у мужа совет. В руках ее оказалось злополучное руководство по выживанию, написать которое она — сама теперь не знает зачем — уговаривала Альбера.

«Лучше выбирать простые решения,»

— читала она.

«Тогда выяснится, что простые решения самые удачные. Не надо стесняться: если нужно, подойдите к первому же прохожему. Не стоит признаваться ему в том, что за вами следят, ибо он, возможно, испугается и убежит. Просто попросите его позвать полицейского, потому что у вас потерялась собачонка. Или спросите, который час, поговорите с ним и отойдите со спокойной улыбкой, будто вам обещали помощь».

Марта положила лист бумаги на стол. Пригладила волосы, надела куртку и быстрым, решительным шагом вышла.

— Он не вернется домой, — сказал один.

Второй медленно поднял на него усталые глаза в красных прожилках.

— Оставь! Я тоже не для собственного удовольствия торчу здесь и жду. Но он не придет. Второй сжал руку в кулак.

— Его жена дома. У них горит свет.

— А если он…

— Идиот! Когда мы приехали сюда, он был в «Академии».

Электричество наверху погасло, потом снова зажглось. Они увидели, как в окне показалась голова.

— И женушка ждет его. Нервничает.

Затем в дверях появилась женщина. На мгновенье они остолбенели, но она направилась не к ним. Они посмотрели друг на друга.

— Пойдем за ней?

— Иди. Я останусь здесь.

Пассажир вышел. Он торопился. У женщины были длинные ноги, она шагала по-мужски, быстро. Затем неожиданно остановилась возле старого «пежо». Преследователь не мог разглядеть, но в машине явно кто-то сидел, потому что женщина наклонилась к дверце и, жестикулируя, что-то начала говорить. Мужчина остановился. Медленно повернул и направился обратно к машине. Когда он обернулся, то увидел, что женщина показывает в их сторону и фары «пежо» угрожающе вспыхнули.

— Фараоны, — подумал он и припустился бежать.

Глава одиннадцатая

I

— Ты совершила глупость, — сказал Альбер.

Был ранний вечер, и они лежали рядом в постели. Пробудившись от сна, сопровождавшегося головной болью, они обнялись. Альбер вернулся домой перед рассветом, до утра они разговаривали, потом приняли снотворное, так как, хотя оба смертельно устали, все же уснуть не смогли.

— Ты совершила глупость, — повторил Альбер. — Ты не могла знать, что в «пежо» сидят полицейские.

— Я догадалась, — ответила Марта. — Я сделала, как ты советовал в своей книге.

— В какой моей книге? — спросил Альбер. Он отодвинулся и повернулся на спину. — Думаешь, после всего, что произошло, я буду писать эту чушь? Я напишу лишь, что выживает тот, кому повезет.

Марта не спорила. Она знала, когда от мужа отскакивают все доводы.

— А что будет с руководством для отряда особого назначения? — спросила она. — Ты уже не веришь, что по книгам можно чему-нибудь научиться?

— Я больше ни во что не верю, — сказал Альбер. — И завидую тем, кто не ломает себе ни над чем голову, занят простыми, понятными делами. И они счастливы.

Марта не отвечала.

— Мне следует заняться садоводством, — продолжал Альбер. — Наблюдать, как тянутся вверх растения, ожидать сезонных изменений, поливать, удобрять, обрезать, подстригать и опрыскивать. Я превращу в маленький рай эти газоны у нашего дома. В японский сад.

Марта содрогнулась. У нее не было никаких сомнений в том, что не позднее, чем завтра, Альбер примется губить садик.

— Ты в этом не разбираешься, — осторожно рискнула она.

— Оставь, пожалуйста, — сказал Альбер и, потягиваясь, встал. — В книжной, лавке целая полка заполнена специальными брошюрами по садоводству. Таких руководств там больше всего. Их и еще поваренных книг.

Он исчез в ванной комнате, но голос его проникал сквозь дверь, преодолевал расстояние, и Марта смела поклясться, что в нем звучит торжество.

— Там есть книги и о японском саде, и еще одна, специально для таких начинающих, как я. В нем рассказывается, какой цветок как выглядит, когда его надо сажать. Еще у них есть одна книга о том, какие садоводу нужны инструменты, а другая о том, с помощью каких методов можно достичь быстрых результатов.

Альбер открыл душ, и, пока на голову ему лилась горячая вода, продолжал ораторствовать. Он не слышал ни облегченного, счастливого смеха Марты, ни как жена — со все еще слегка заметным иностранным акцентом — говорит:

— Ты не изменился, мой милый, слава Богу ты не изменился.

Андраш Тотис

Убить голыми руками

Тотис Андраш

Убить голыми руками

Двое в масках неожиданно появились из-за ограды. Адзато резко остановился, затем медленно пошел дальше, к воротам. Неизвестные двигались мягко, но очень уверенно. Один из них преградил Адзато путь, другой, держась на расстоянии, зашел сзади. Попав в освещенное пространство под фонарем, все трое на миг замерли, прежде чем начать грозный молчаливый ритуал. Адзато принял боевую стойку, правую руку ладонью наружу медленно поднял, защищая лицо, а левой прикрыл корпус. Бандиты подкрадывались к нему, делая обманные движения, чтобы вынудить Адзато все время кружиться на месте. И вот они рванулись вперед. В тот же миг Адзато взвился в своем знаменитом, столько раз вызывавшем зрительское восхищение прыжке, готовый к удару ногой, от которого нет спасения. Однако нападающий в маске отразил этот удар: Адзато отскочил, словно от резиновой стенки. Он упал и перекатился в сторону, чтобы увернуться от удара ногой второго бандита, затем снова принял боевую стойку.

И двое в масках вновь перешли в наступление. Они приближались медленно, уверенно, с убийственным спокойствием. Адзато отразил два удара и ответил ударом ногой с разворота. Когда он косточкой ноги угодил в локоть противника, лицо его исказилось от боли. Два десятка лет постоянных тренировок закалили Адзато, приучили тело сносить любые физические страдания. Понадобились считанные секунды, чтобы боль утихла, подчинившись воле, воспитанной многими тысячами изматывающих тренировок и перенесенных болезненных ударов. Однако на сей раз и нескольких секунд оказалось много. За это время его успели ударить по почкам так, что он согнулся пополам, и сбили с ног, когда он выставил обе руки вперед, чтобы отвести неизбежный удар коленом в лицо.

Странно, но ему позволили встать на ноги. Лишь после этого один из нападающих нанес удар ногой, и Адзато, побитый, посрамленный, снова рухнул на пыльный тротуар. Но сколько раз во время кровавых схваток не на жизнь, а на смерть и в моменты, казалось, совершенно безнадежные он вновь поднимался на ноги! Он прибег к защите ладонью, и на сей раз его контратака достигла цели. Его твердый как камень кулак с ужасающей силой ударил противника под ребра. Но теперь пошел в наступление второй бандит. Этот действовал-уже не столь опрометчиво, выискивая брешь в защите и не оставляя шанса на спасение. Адзато вновь отбил удар и ответил опять-таки прямым вертикальным кулачным ударом. Выставленное навстречу стальное предплечье отвело его руку, а сзади тотчас же настиг удар кулаком. Адзато отдернул голову, развернулся и пустил в ход ногу. Круговой удар пяткой с разворота по почкам.

И все началось сначала: Адзато в боевой стойке с подрагивающими мускулами лица, двое в масках медленно приближаются. Но на этот раз та же самая картина все-таки выглядела иначе. В последний раз Адзато, пожалуй, сражался так – загнанным в угол зверем – в Макао. Тогда десяток китайцев, вооруженных цепями и ножами, напали на него в узком переулке. Бандиты в масках вдруг переглянулись, и тот, второй, пронзительно вскрикнув, бросился на Адзато. Из груди Адзато также вырвался крик. Ноги, кулаки, локти, колени, натренированные, твердые как сталь концы пальцев столкнулись где-то на полпути. Затем этот клубок распался: бандит в маске, отпрянув, занял исходную позицию, готовый обрушить на противника поднятый кулак, Адзато же начал медленно, мягко оседать. К тому времени, как тело его распростерлось на земле, нападающие успели скрыться за оградой. Неподвижное тело осталось лежать в полумраке.

– Стоп! Пока хватит!

Съемочная площадка заполнилась людьми. Осветитель выключил софиты, а Ямамото со вздохом облегчения остановил камеру. «Что значит профессионалы, – подумал он. – Каждое движение у них отрепетировано. С Адзато в редчайших случаях приходится делать дубли побоищ, настолько тщательно он отрабатывает сцены с каскадерами еще до начала съемок. Ну а эта сегодняшняя драка – одна из лучших». Он направился к Адзато, чтобы поздравить его и выразить свой восторг. Тем временем два бутафора, присев на корточки, растерянно смотрели на неподвижно лежащего актера. Ямамото ускорил шаги. Подстегиваемый дурным предчувствием, последние мет ры он преодолел бегом. Кто-то резко вскрикнул, и весь штаб мгновенно собрался вокруг лежащего человека. Бутафор неуверенно окликнул его.

– Господин Адзато, вставайте же! Съемка окончена!

Затем тело перевернули на спину, увидели искаженное лицо Адзато, пробитую гортань и вызвали полицию.

* * *

Куяма, сделав легкий поклон, вошел в кабинет Шефа. Он вновь почувствовал себя смешным. «Черт знает что! – подумал он с досадой. – Я похож на японского клерка, каким его изображают в американских кинокомедиях». Тем не менее он растянул губы в улыбке и, почтительно склонив голову, приблизился к столу начальника. Он чувствовал, что переигрывает. Ну и наплевать. Куяма сел на стул, указанный ему Шефом, и замер с внимательным напряженным лицом. Интересно, сколько лет потребовалось, чтобы привить японским чиновникам раболепную позу человека, каждый миг готового вскочить на ноги? Как долго пришлось приучать к европейским стульям эту публику, привыкшую подобострастно жаться на корточках на полу? Куяма всем своим видом выражал настороженное внимание и смиренную почтительность, а чтобы легче было носить эту маску, в душе тешил себя дерзкими мыслями. Что, если взять да сказать Шефу, что ему, Куяме, наплевать на японские традиции, на чайную церемонию, на аранжировку цветов, что он предпочитает спать в кровати, а не на циновке на полу, что добрый бифштекс ему куда больше по вкусу, чем сырая рыба, кау-чукообразный бамбук, студенистое тесто и вообще вся прославленная японская кухня?.. Ну а что, если молодой сыщик отдела расследования убийств, удобно откинувшись на спинку стула и задрав ноги на край стола, заговорит с Шефом, как с уважаемым старшим коллегой, но не более того? А если бы разок обратиться к Шефу по имени, как это сплошь и рядом позволяют себе в стандартных американских детективных фильмах рядовые сыщики, запросто жующие резинку и хлещущие виски в присутствии старшего инспектора? Ответить на эти вопросы не составляло труда. Конечно же, он в два счета вылетит из розыска, а то и вообще из полиции. Тогда и отцовское имя не поможет, а напротив, лишь усилит скандал: подумать только, сын Куямы непочтительно обошелся со старшим по званию и возрасту!.. До чего же докатится страна, если даже в таких семействах, как Куяма, не могут привить молодежи должных навыков?..

Куяма предпочел держать язык за зубами и ждать. А Шеф явно не думал торопиться. Человек среднего роста, несколько грузный, лицо пухлое, доброе – Куяма знал его с малых лет, но лишь в последние месяцы с тех пор, как был зачислен в отряд расследования убийств, убедился, насколько жестким и энергичным может быть это лицо. Он увидел здесь совершенно иного человека, словно дядюшка Кадзэ, баловавший его шоколадом во время визитов в их дом, не имел ничего общего с господином Кадзэ, главою отдела. Тот Кадзэ носил удобные шерстяные брюки, светлые, стариковского покроя куртки и пестрые, несколько безвкусные рубашки. Этот неизменно был облачен в темный стандартный костюм и белую сорочку с темным галстуком. В данный момент пиджак висел на вешалке позади письменного стола, что на условном языке протокола означало: посетитель рангом не вышел. Куяма достал чистый носовой платок и вытер вспотевшие лицо и лоб. В кабинете стояла неприятная влажная духота: Шеф боялся простуды, поэтому включал кондиционер лишь на четверть мощности.

Кадзэ сидел с задумчивым видом, уставясь в одну точку. Иной раз он здорово действовал на нервы этой своей дурацкой привычкой. Замолчит вдруг после очередной фразы и сидит отрешенно, думая бог весть о чем. Иностранные гости, не выдержав затянувшейся паузы, как правило, начинали говорить свое. Японский этикет не дозволял этого, посему Куяма, запасшись терпением, учтиво ждал.

– Скоро год, как ты здесь работаешь, – неожиданно объявил Шеф и снова погрузился в молчание. Куяма, как и положено, согласно закивал головой: настоящий японец не оставит без внимания столь важное, глубокое, поразительно верное наблюдение. «Подумать только, как время-то летит!» – говорит каждая черточка его лица.

– Пора испробовать свои силы в самостоятельном деле. – Последовала очередная пауза, и на сей раз Куяме не надо было напрягаться, чтобы изобразить заинтересованность. В тишине скрипнул стул: Куяма наклонился вперед, мысленно внушая Шефу не томить молчанием, продолжать.

– Убит Джонни Адзато… актер…

– Джонни Адзато? – с дурацким удивлением переспросил Куяма. – Силы небесные! Да как же это?

Шеф, сузив глаза, взглянул на него, и Куяма испуганно смолк. Надо же было допустить такую оплошность! Если теперь он лишится самостоятельного дела, то лучше было ему откусить себе язык!

– Снимали для кино сцену драки, – Шеф презрительно махнул рукой, – и Адзато был нанесен смертельный удар. – Он замолчал, однако молодой человек на этот раз проявил выдержку. – Похоже на несчастный случай, – изрек господин Кадзэ, поразмыслив. – Поезжай и разберись, что там к чему. Если действительно произо шел несчастный случай, составишь протокол, доложишь о происшедшем и закроешь дело.

Вновь наступила пауза, и Куяма на второй минуте решил, что в данном случае это означает конец разговора.

– Благодарю вас, Кадзэ-сан. – Он встал, поклонился, попятился к двери. И все же не удержался от вопроса: – А если это не несчастный случай?

– Тогда, значит, это убийство – разве не так? Ну и ты, естественно, начнешь расследование.

Куяма встретил насмешливый взгляд старика. Он считает, что нашел гениальный ход: поручить серьезное дело начинающему. Если провалится, то навеки, больше уж ему шанса не получить. Зато если справится…

– Да-да, Кадзэ-сан, благодарю вас, – сказал он и еще раз поклонился, прежде чем выйти из комнаты. Теперь он в свои двадцать пять лет, если, конечно, повезет, сможет разыскать убийцу одного из популярнейших людей Японии.

* * *

В окружном полицейском участке сообщение об убийстве было получено в одиннадцать тридцать. Дэмура по обыкновению сидел, уставясь в пространство, когда дежурный полицейский поднял телефонную трубку. Дэмура не дрогнул ни единой черточкой лица, он словно бы и не слышал звонка, а может, просто не считал нужным реагировать до тех пор, пока не выяснится, что телефонный звонок имеет отношение лично к нему. Рядовые полицейские, изо дня в день наблюдая эти сеансы медитации, никогда не решались их прервать. Старикан каждый Новый год получал поздравительные открытки от самого шефа полиции, а не так давно самолично доставил в участок трех вооруженных ножами хулиганов, справившись с ними в одиночку. Не иначе как есть в старом детективе нечто такое, что трудно предположить на первый взгляд. Но каковы эти скрытые достоинства, не знал никто в участке.

Дэмура был щуплого сложения, низкорослый, лет шестидесяти пяти. Несколько лет назад кто-то из полицейских был очевидцем случая, когда Дэмуре не хватило терпения дождаться лифта и он взбежал по лестнице на десятый этаж даже не запыхавшись. Другой очевидец как-то раз встретил Дэмуру в бане и уверял, что мышцы у старика литые. А третий рассказывал, как однажды за кофе он нечаянно столкнул локтем чашечку, и Дэмура, сидевший от него на расстоянии метра, успел подхватить ее у самого пола.

Вот что представлял собой сыщик Дэмура. Но стоило на него взглянуть, и сразу забывались все связанные с его именем легенды. Сухонький, маленький седой старичок, лицо умное, глаза блестящие, живые. Костюм на номер больше, ворот у шеи оттопыривается. Типичный японский служащий: по часам приходит в учреждение, по часам уходит, чтобы направиться прямиком домой, вздремнуть в теплой ванне, накинуть юкату – удобное домашнее кимоно – и забыть обо всем на свете. В полдень съедает в соседнем кафе рамэн или заказывает принести оттуда рис, овощи, рыбу. Человек, воспитанный в духе неукоснительного соблюдения иерархических отношений, который не смеет даже подумать дурно о начальстве, который вежливо обращается с подчиненными и настоятельно требует к себе должного почтения. Никто в участке не знал, с каких пор Дэмура служит в полиции; в 1954 году, когда в округе проходила реорганизация, он уже был тут – молча и с тем же отрешенным видом сидел за письменным столом. Поговаривали, будто бы иногда он рассказывал анекдоты и отпускал язвительные замечания. Нынешние коллеги не решились бы даже спросить Дэмуру, правда ли это. Старик наверняка отделается уклончивым ответом, а глаза его наполнятся грустью. Всем своим видом он подчеркнуто напоминал окружающим об их вопиющей невоспитанности, о неуважении к традициям и непочтении к старшим.

– Что-о?! Да-да… Немедленно выезжаем. – В голосе полицейского, ответившего на телефонный звонок, проскользнуло совершенно неуместное для профессионала волнение. Дэмура бросил на него укоризненный взгляд, и в комнате вдруг смолкли все разговоры. Полицейский положил трубку, осознав смысл этой непривычной тишины, тоже выдержал паузу, нагнетая напряжение на манер опытного оратора.

– Актер Джонни Адзато убит… А может, стал жертвой несчастного случая.

– Так уж сразу и убит! – лениво потянулся Дэмура.

– Во всяком случае, он умер во время съемок.

Дэмура пренебрежительно махнул рукой. Все равно не его очередь. Он недавно вернулся с места происшествия, составив протокол о самоубийстве, и теперь очередь за Эноедой. Тот уже выскочил из-за стола – чуть проворнее обычного, а за ним, словно по пожарной тревоге, устремились шофер и один из рядовых полицейских.

– Кто он такой, этот Адзато?

– Неужели вы не знаете? – Эноеда от удивления даже остановился. – Знаменитый актер-каратист, миллионер. Да он на весь мир известен!

– Актер-каратист? Какое ребячество…

– Адзато во всех эпизодах снимается сам, без каскадеров. За ним утвердилась слава непобедимого… Дэмура снова лишь отмахнулся.

Тут полицейский, принявший телефонный вызов, счел нужным вмешаться в разговор.

– А ведь на этот раз он оказался побежденным. Во время съемок драки его сразили одним ударом. – Видя, что оба детектива в штатском молча уставились на него, он испуганно добавил: – Если, конечно, это не был несчастный случай.

Эноеда засмеялся и поспешно вышел из комнаты. Дэ-мура, чуть помедлив, двинулся за ним следом.

– Обожди! По-моему, мне тоже лучше будет пойти. Глаза Эноеды сердито блеснули.

– Вот как? А по-моему, вам лучше остаться. Во всяком случае, для меня лучше.

– Поверь, что я для твоей же пользы!..

– Это вам так кажется. Вам до пенсии всего четыре года, а мне – пятнадцать, и я не хочу гнить заживо в этом паршивом участке.

Сухонький старичок печально посмотрел на него.

– Я ведь только хотел помочь.

Эноеда устыдился собственной резкости.

– Поезжайте, конечно, если вам так хочется. Но право же, не знаю, какая от вас может быть помощь.

* * *

Первое, что увидел Куяма на месте происшествия, был полицейский автомобиль, второе – два сыщика в скромной штатской одежде. Сохраняя на лице невозмутимость, он мысленно перебрал все древнейшие проклятия. Затем подал знак техникам, а те, нимало не смущаясь присутствием окружной бригады, подошли к прикрытой полиэтиленом бесформенной груде, которая некогда была человеком по имени Адзато. Сын одного из техников украсил свою комнату огромным плакатом, где популярный актер был запечатлен в момент своего знаменитого атакующего прыжка. Второй техник носил майку с портретом Адзато. Но смерть кумира не потрясла их. Они спокойно принялись за работу.

Куяма показал свое удостоверение, ожидая вспышки почтительного интереса в глазах обоих инспекторов. Однако ждал он напрасно. Сыщик повыше и помоложе выказал лишь разочарование, а его коллега – судя по всему, он приближался к роковому порогу и помышлял о льготной пенсии – полнейшее безразличие.

– Инспектор Куяма. Отдел расследования убийств.

– Эноеда, окружной участок. Ну что ж, я думаю, нам здесь делать нечего.

– Я тоже так думаю. По распоряжению Шефа вести расследование должен я.

– Понятно. А кто оповестил Шефа о случившемся? – Голос пожилого сыщика звучал учтиво.

– Не все ли равно?

– Нет. Нас вызвали по телефону с места происшествия. Мы прибыли сюда, поскольку это является нашей обязанностью. А вот вы, сынок, как здесь очутились?

Куяма побледнел от злости. Тощая облезлая обезьяна в дурно сшитом костюме, со сбившимся набок галстуком. Мужчины этого поколения чувствуют себя голыми, если на шее у них не болтается злополучная удавка.

– Откуда Шеф черпает свою информацию, это его дело. Но коль скоро отдел расследования приступил к работе, ваше присутствие здесь совершенно излишне. Всю ответственность я беру на себя.

Лагерь противника явно терпел поражение. Сыщик помоложе, тоже в костюме с галстуком, но на редкость безобразным, с неприятной ухмылкой пожал плечами. Другой, глядя куда-то вдаль, удивленно качал головой.

– Слышишь? Оказывается, наше присутствие здесь совершенно излишне. – Затем он без всякого перехода обратился к стоявшему рядом мужчине. – Это вы известили их?

– Д-да… Не поймите это как недоверие, но все же речь идет о Джонни Адзато…

– Это господин Ямамото, оператор фильма, – представил мужчину Эноеда. Куяма, который до сих пор не удостоил его вниманием, сейчас с интересом посмотрел на киношника. Ямамото был холеным мужчиной лет сорока, довольно высокого роста, носил американские джинсы, белую рубашку с распахнутым воротом и крас- ный пуловер. Он выглядел как богатый и взбалмошный  двадцатилетний юнец, стремящийся сойти за взрослого. Было в кинооператоре нечто такое, что напомнило Куяме  Калифорнию, и он понял, что они найдут общий язык. Но; прежде чем он успел произнести хоть слово, Эноеда продолжил церемонию представления: – А это инспектор Дэмура из окружного участка.

Дэмура отвесил традиционный поклон, затем достал  из кармана дешевый блокнот и рекламную шариковую ручку

– Господин Ямамото… как ваше имя?: – Кэйноске.

– Адрес? – И он не моргнув глазом, точь-в-точь как  постовой полицейский при составлении протокола, записал домашний и служебный телефоны оператора, рассеянно сунув в карман полученную визитную карточку. Блокнот был почти целиком заполнен аккуратными красиво выписанными иероглифами, и Эноеда знал, что письменный стол его коллеги до отказа забит такими сплошь исписанными блокнотами.

– Сколько времени требуется, чтобы проявить эту пленку?

– Когда как… Обычно дня два-три.

– А точнее?

– Когда очередь дойдет.

– На этот раз придется обработать ее вне очереди. – Дэмура чуть подумал. – Завтра в полдень я буду у вас в студии. К этому времени позаботьтесь, пожалуйста, о проекторе и киномеханике. – Он свел пятки вместе, коротко поклонился оператору, затем Куяме и пошел прочь. Эноеда растерянно протянул руку и поспешил за коллегой. Молодой инспектор и кинооператор облегченно вздохнули, глядя им вслед.

– Ну а теперь приступим к делу, – предложил Куяма.

Они расположились в трейлере, служившем Адзато во время съемок гримерной. По стенам были развешаны фотографии: Джонни среди звезд Голливуда, Джонни с главами разных государств, Джонни с мастерами каратэ. Здесь находилось большое, в рост человека зеркало, в углу стояли холодильник, стол, стулья. Фургончик был обставлен вполне комфортабельно, и Куяма счел обстановку подходящей для того, чтобы выяснить наконец, что же случилось.

– Шли съемки очередного фильма Адзато – «Белый дракон». Джонни играл актера, который вступает в борьбу с контрабандистами наркотиков.

– Так. И что дальше?

– Группа выехала на натурные съемки сюда, в Синдзёкжу. – Оператор встал, подошел к окну. – Вот из-за той ограды должны были выскочить два каскадера и напасть на Джонни. Я поместил одну камеру по эту сторону улицы, другую – с противоположной стороны наискосок и еще одну на крыше здания, чтобы сделать парочку эффектных кадров сверху. Правильно расставить камеры очень много значит, они никоим образом не должны находиться одна против другой, чтобы не попасть в кадр. Я понятно объясняю?

– О да, очень, – вежливо кивнул Куяма. Ему и правда было понятно все, кроме одного: какое это имеет отношение к делу.

– Ну вот. Мы установили аппаратуру, включили юпитеры. Джонни, как и полагалось по сценарию, двинулся в том направлении, я снимал его с другой стороны улицы, затем появились двое в масках.

– Кто?

– Два каскадера в масках. Они выскочили из-за ограды, и тут подключились остальные камеры.

– Что было дальше?

Ямамото растерянно развел руками.

– До сих пор не пойму, как это случилось. Сцена драки разыгрывалась великолепно, а потом вдруг Адзато упал замертво… то есть тогда мы еще не знали… Я скомандовал «стоп!», мы выключили юпитеры и стали ждать, когда он поднимется. – Ямамото безнадежно махнул рукой, давая понять, что ждать можно было хоть до скончания века.

– А что говорят каскадеры?

– Да ничего. Они исчезли.

– Как? – Куяма подскочил на месте. – И вы только сейчас мне об этом говорите? Оператор испуганно улыбнулся.

– Не стоит придавать этому значения. Ребята наверняка запаниковали, когда увидели, что случилось, потому и сбежали. Готов держать пари, что самое позднее завтра они объявятся.

– Ну а я утверждаю, что они вовсе не объявятся.

– Вы не знаете эту породу людей. Каскадеры, что дети, их интересуют только автомобили, мотоциклы, лошади, драки, падения, головоломные трюки. Это их мир, и он обеспечивает им неплохое существование. Но эти ребята сначала бьют, а потом думают.

– Как их зовут, что вам о них известно?

– Ровным счетом ничего. В масках они все на одно лицо. А Джонни постоянно менял каскадеров, чтобы сцены драк не были однообразными. Но вы не беспокойтесь. Вот увидите, они вернутся.

– А режиссер – он тоже их не знает?

– Режиссером был Адзато. Он же и продюсер, и исполнитель главной роли. Весь фильм, целиком и полностью, делал сам. Если бы он сумел это осуществить технически, он бы и без меня обошелся, сам встал бы к камере.

– Но почему?

– На каждого актера рано или поздно находит такая блажь.

Куяма не сводил глаз с фотографии на противоположной стене: Адзато обменивается рукопожатием с американским президентом. Стоящая рядом с ним длинноволосая девушка-американка с улыбкой что-то шепчет на ухо красивому плечистому японцу. Непонятно почему, но эта фотография действовала ему на нервы.

– Это его жена Линда, – сказал Ямамото. – Они познакомились в Голливуде.

– А кто этот мужчина рядом?

– Фукида. Друг детства Джонни. Они, как правило, работали вместе.

– Вот как? Чем он занимается, этот Фукида?

– В сценах рукопашных схваток он лучший каскадер, какого я когда-либо видел.

– Но мне известно, что Адзато не требовалось каскадера, он все всегда делал сам. – Куяма почувствовал себя задетым.

– Они вместе разрабатывали каждую мизансцену, а затем Фукида натаскивал партнеров, – пояснил Ямамото. – Но в этом фильме он не участвовал.

Наступило молчание. Куяма надеялся, что он производит впечатление человека, который размышляет над хитросплетениями преступных нитей, а не над очередным допросом к свидетелю. Ямамото же не прочь был выпить, но не был уверен, понравится ли такая вольность этому молодому, со вкусом одетому инспектору. Очень симпатичный юноша! Оба облегченно вздохнули, когда в фургончик поспешно вошел полицейский. Он откозырял и, готовясь рапортовать, встал по стойке «смирно». Куяме за то время, что он служил в полиции, не раз доводилось видеть, как полицейские вытягиваются перед начальством, отдавая рапорт, да и самому приходилось тянуться в струнку, но перед ним еще никто и никогда не стоял навытяжку. В этот момент он вдруг сразу понял, ради чего стоит сносить причуды Шефа и подковырки разных ничтожеств из окружных участков.

– Мы обнаружили двоих мужчин в наручниках!

– Что-о?

– Оба в масках, лежали за кустами с кляпом во рту.

– Каскадеры! – Куяма вскочил с места. – Где они?

– Сейчас их увезут в больницу. Доктор считает, что у них сотрясение мозга.

Куяма вслед за оператором выбежал из трейлера. Залитая солнцем площадка теперь походила на автомобильную стоянку у стадиона во время бейсбольного матча. Она была сплошь забита легковыми автомобилями, грузовиками, микроавтобусами – от некоторых в разные направления тянулись кабели и провода. Тут же, сверкая «мигалками», припарковались полицейские машины и карета «скорой помощи», в которую санитары усаживали двух неуверенно ступающих мужчин, закованных в наручники.

– Наручники другой конструкции, так что наши ключи не подошли, – на бегу пояснил полицейский. – Мы вызвали слесаря.

Но Куяма его не слушал. Он сделал знак шоферу «скорой помощи», чтобы тот подождал, и пустился бегом. Через секунду ему подумалось, что для инспектора центрального отдела расследований это как-то несолидно, и он замедлил было шаги, но тотчас спохватился: такая чрезвычайная ситуация, а он тут не спеша разгуливает.

«А-а, какая тут, к черту, солидность, когда важнее всего распутать первое порученное дело!» – И Куяма припустил бодрой тренированной рысцой под стать иному американскому детективу.

– При чем тут несчастный случай! – Дэмура сделал раздраженный жест, который не слишком вязался с его сединой и тихим голосом. – Убийство чистой воды, это и слепому ясно.

– Отчего же? Разве его не могли в суматохе пристукнуть случайно?

Если Эноеда полагал, будто ему удалось скрыть ироническую интонацию в голосе, он очень ошибался. Что же касается Дэмуры, то он даже не пытался сохранить сдержанность.

– – Конечно, в суматохе могли не только пристукнуть, но и пристрелить или столкнуть под поезд метро, если бы оно там было! – Он решительно отмахнулся, прежде чем Эноеда успел открыть рот. – Убийца почти насквозь проткнул жертве горло. Это был жестокий и точно нацеленный удар кончиками пальцев; тот, кто его нанес, тренировался годами. Хорошо, что этот момент заснят на пленку. Сейчас я расскажу тебе, как это произошло, а завтра, когда просмотрим пленку, ты убедишься, что я был прав.

– Ну, не знаю…

– : Если окажется, что я прав, тогда расследование продолжу я, договорились? – Дэмура откинулся на сиденье, собираясь с мыслями.

Водитель, обнаружив брешь в сплошном потоке машин, тотчас прибавил газу; служебная «королла» сделала вираж на повороте, и оба сыщика на заднем сиденье повалились друг на друга. Дэмура поспешил форсировать столь важный для него разговор. Если и дальше машина помчится с такой скоростью, то через пять минут они будут в участке, а до тех пор нужно убедить Эноеду принять пари.

– Эти двое, то есть убийца и ваш непревзойденный супермен, столкнулись в прыжке. Убийца или вообще игнорировал атаку Адзато, или же отразил ее кое-как. Все свое внимание он сосредоточил на горле жертвы и атаковал прямым выпадом. Если рассчитать точно, то можно быть уверенным в успехе. Прямой удар должен опередить любую акцию с разворота. Здесь все строится на точнейшем расчете…

– Ну а если Адзато тоже атаковал прямым ударом? Дэмура пожал плечами.

– Тогда он, вероятно, угодил убийце в солнечное сплетение, что послужит ему на том свете некоторым утешением, – сказал он и в качестве окончательного и неопровержимого довода добавил: – Сиондза на Окинаве таким же приемом расправился с одним китайцем.

– Когда это? – удивленно спросил Эноеда, который старался следить за всеми убийствами, упоминаемыми в полицейских сводках.

– Когда? – Дэмура напряженно вспоминал, желая быть точным. – По-моему, зимой 1784-го. А может, 85-го.

Эноеда счел за благо оставить ответ при себе так же, как и упрек Дэмуре в том, что он привязался к этому типу из отдела расследования и в буквальном смысле слова спровоцировал его на грубость. Все верно, он, Эноеда, и сам терпеть не может хлыщей из так называемых лучших домов, их путь от колыбели до престижного колледжа и высокого служебного поста устлан ковровой дорожкой. Но ведь стену лбом не прошибешь! Старому дурню до пенсии осталось несколько лет, вот он и вообразил, будто все может себе позволить. Или новогодние поздравления шефа полиции придают ему такую самоуверенность? Эноеда старался подавить в себе раздражение. Конечно, они всего лишь мелкие полицейские служащие, но тем не менее люди культурные, прошедшие выучку, им не пристало грызться между собой в присутствии шофера. Эноеда смолчал, однако же про себя решил, что в дальнейшем не намерен терпеть участие Дэмуры в расследовании.

– Ну как, принимаешь пари? – насмешливый голос Дэмуры окончательно утвердил его в решении.

– Договорились. Если все произошло именно так, берите это дело себе. Если нет, вы выходите из игры, – ответил Эноеда, пытаясь вспомнить, как звали того молодого инспектора, к которому прицепился Дэмура. Фамилия не запомнилась. Хорошо, что визитная карточка надежно спрятана в кармане пиджака.

* * *

– Иными словами, если я правильно понял, двое неизвестных напали на каскадеров и обезвредили их. Затем убили Адзато и скрылись, так?

– Так точно, Кадзэ-сан.

Из всех привычек Шефа эта была, пожалуй, самой раздражающей: по пять раз переспрашивать одно и то же, всякий раз лишь варьируя слова и выражения, и при этом выдерживать долгие неприятные паузы.

– Почему ты так считаешь?

Куяма подавил в себе желание пристукнуть его на месте;'раньше, скажем, в университетские годы, он даже не подозревал, что подобное желание может овладеть им с такой силой. Прежде чем ответить, он сосчитал до десяти, надеясь, что паузу Шеф примет за обдумывание ответа, и принялся снова излагать происшествие так, чтобы было понятно даже слабоумному подростку. А Шеф внимал ему с глубоким интересом, кивая головой, точно слышал всю историю впервые, а не в пятый раз, правда, теперь уже в более обкатанном варианте.

– То есть, если я верно понял, ты считаешь, что двое неизвестных напали на каскадеров? После чего надели маски…

Куяма почувствовал, как в животе у него ухнуло, а по всему телу разлился леденящий холод. Наконец-то он понял, чего от него добивается старик. Но почему было не спросить прямо?

– Да, конечно… Совсем необязательно неизвестные, это могла быть и другая пара каскадеров… – Он растерянно умолк, спохватившись, что перебил Шефа. Тот ответил ему учтивым взглядом и сделал знак продолжать: давно, мол, не приходилось слышать столь занимательных толкований. Истинный японец так смотрит на вас даже в том случае, если вы несете несусветную чушь. Однако Куяма был уверен, что на сей раз Шеф действительно слушает его с интересом. – Это могли быть даже те же самые каскадеры… – Он оживился при этой мысли. – Покончив с Адзато, они скрылись в кустах, надели наручники, каким-то образом ухитрились нанести друг другу удары и, свалившись, стали ждать, пока их обнаружат. Версия вполне достоверная! Иначе откуда бы убийцам с такой точностью знать, где и когда намечена съемка драки? Вот только не пойму, как они ухитрились заполучить сотрясение мозга? – Хорошо зная Шефа, Куяма понимал, что лучше самому предварить возможные контраргументы и с ходу опровергнуть их. Да, по мнению врача, сотрясение мозга оказалось серьезным, он даже не разрешил взять у каскадеров показания. А может, они перехитрили доктора? Неважно. Шеф и мысли такой не допустит, он испытывает перед наукой прямо-таки священный трепет, носится с разными специалистами и экспертами… И Куяма сообразил, что нужно сказать:

– Мне кажется, этот вопрос стоит обсудить с кем-нибудь из специалистов по искусству борьбы. Если не возражаете, я привлеку такого эксперта к расследованию.

– Как, еще одного? – удивился Шеф. – Насколько мне известно, по этому делу уже работает один из лучших наших специалистов.

– Кто же это?

– Дэмура! – с досадой ответил Шеф. – Да ты ведь разговаривал с ним!

– Разговаривал, Кадзэ-сан. Но он обещал, что…

На этот раз Шеф прервал его. С приветливой улыбкой, но тоном, не терпящим возражений, он обрушил на Куяму поток вопросов.

– Ты, конечно же, обшарил окрестности в поисках ключей от наручников? Полагаю, ты запасся заключением врача относительно того, могли ли каскадеры сами нанести себе повреждения? И наверняка выяснил, кому было известно, где намечено проводить съемки и как будут, одеты нападающие? Думаю, ты поинтересовался, какими бойцовскими качествами отличались эти два каскадера и можно ли предположить, что они победили великого Джонни Адзато? И если им это не под силу, то есть ли в съемочной группе достойный противник? Действительно ли Адзато владел искусством каратэ или это реклама сделала из него мастера?

* * *

Когда Куяме наконец было позволено уйти, он понял, отчего ведущий расследование коллега иной раз пошатываясь выходил из кабинета Шефа, точно трусливый самурай после проигранной битвы, лишенный сил даже сделать себе харакири. Куяма рухнул на стул, и единственным, что поддерживало в нем дух, была необходимость срочно записать все пункты задания. Он не страдал забывчивостью, но по мере того, как Шеф добивал его, указывая на многочисленные упущения, молодой человек чувствовал, что даже память изменяет ему. Едва он успел записать первое задание – в оперативном порядке обследовать окрестности (ну надо-же быть таким дураком, чтобы даже этого не сделать!), как зазвонил телефон.

– Инспектор Куяма, – спокойным вежливым тоном произнес он. Это было одним из первых правил, которое ему вбили еще в специальной школе: как бы ни нервничал полицейский, люди, поверяющие ему свои беды, не должны этого заметить.

– Вы-то мне и нужны. Я по делу Адзато.

– Во-от как? – Тому, что полицейский должен скрывать также и свою искреннюю заинтересованность, в школе не учили.

– Я инспектор Эноеда, наверное, вы меня помните. Куяма был слегка разочарован, но не показал этого.

– Разумеется, господин Эноеда. Что вам угодно?

– Я хотел бы извиниться за поведение своего коллеги.

– Пустяки, не стоит вспоминать.

– Видите ли, между нами возникли небольшие разногласия. Дэмуре хотелось бы заполучить это дело, но оно досталось мне…

– Да, и что же?

– Но, наверное, и вам было бы легче сотрудничать со мной, если…

Куяма не мог понять, почему из всего набора вежливых форм и оборотов, предлагаемых японским языком, его собеседник выбрал те, которые употребляются лишь при обращении к весьма почтенному, старшему по возрасту и чину человеку. Сам Куяма даже при общении с Шефом только однажды прибег к подобным выражениям, когда официально благодарил его за свое зачисление в отдел. И вдруг его осенило: да ведь этот человек побаивается его, а точнее, отдела по расследованию убийств. Знает, что, коль скоро отдел начал работу, ему там делать нечего, однако отказаться от перспективного дела не хочет. Куяма наслаждался ситуацией, но в такой же степени и стыдился своих чувств. Как бы отшить незадачливого детектива?

– Дэмура во что бы то ни стало желает участвовать в расследовании, но у меня есть план, как от него отделаться, – продолжил Эноеда, и Куяма решил, что не станет его отшивать. Если этот сыщик из окружного участка и в самом деле поможет ему отвязаться от старого шута, он заслуживает того, чтобы и ему перепали крупицы славы. А эксперта по искусству борьбы они подберут другого – такого, с кем легко будет найти общий язык.

– Что же это за план? – Куяма почувствовал, что Эноеда медлит с ответом, и поспешно добавил: – Я действительно предпочел бы сотрудничать с вами.

– Мы с Дэмурой заключили пари. Тот, кто выиграет, будет вести расследование. Значит, нужно всего лишь, чтобы Дэмура проиграл.

– Да, но как?

– Завтра в полдень в студии состоится просмотр пленки, где отснята сцена драки.

– Знаю.

– Дэмура до просмотра расскажет, как был нанесен смертельный удар. Если он ошибется, то откажется от участия в расследовании.

– А что нам делать, если он не ошибется?

– Нужно помочь ему ошибиться. Я предложу, чтобы посредником был инспектор из отдела расследований…

Куяме хотелось выругаться. Он терпеть не мог подобных трюков. Но либо этот безобидный подлог, либо тот неприятный настырный тип, весьма сомнительный специалист по борьбе и вообще по какому бы то ни было виду спорта. Тут взгляд Куямы упал на раскрытый блокнот с записями, и он смекнул, как наказать Эноеду и одновременно извлечь из этого пользу.

– Ну что ж, предлагаю сразу же и приступить к сотрудничеству, – любезно произнес он и почувствовал, как обрадовался человек на другом конце провода. – Уточните, пожалуйста, кое-какие детали и, как только результат будет готов, доложите. Итак, необходимо, во-первых, обследовать место происшествия и попытаться найти ключи от наручников. Далее выясните, кто знал о месте съемок и о том, какие будут костюмы и грим у каскадеров.

Положив трубку, он почувствовал себя немного бодрее.

* * *

Дом, принадлежавший Адзато, находился неподалеку от полицейского участка Кодзи-мати. Дэмура добрался на метро до отеля «Даймонд». Эти места были не очень хорошо ему знакомы. Он знал, что слева в саду должен быть императорский дворец, и вокруг сада днем и ночью снуют сотни любителей бега трусцой, а у ворот толпятся туристы, безуспешно пытаясь заглянуть внутрь, и, за неимением лучшего, фотографируют стражу. Но как найти дом Адзато? Он беспомощно вертел в руках бумажку с адресом. Улицы здесь не имеют названий, и вся надежда лишь на отдельные ориентиры вроде станции метро или какого-либо примечательного здания, а в основном – на любезность прохожих. Каждый спрошенный отсылает тебя до ближайшего известного ему ориентира, пока наконец ты не доберешься до цели. Однако сейчас у Дэмуры времени было в обрез. Он проверил, сколько у него при себе денег, и остановил такси. Не то чтобы таксисты досконально знали город – для этого Токио слишком велик. Он состоит из переплетения самых разных, слитых воедино жилых массивов, нет центра города и окраин, нет главной улицы и центральной площади. Вокруг небоскребов располагаются старинные переулки, с безликими доходными домами начала века соседствуют роскошные современные здания с террасами и одноэтажные деревянные коттеджи. А всего в столице живет более десяти миллионов человек. Нет, даже таксисты не знают Токио. Зато они обладают огромным опытом, который помогает отыскать любое незнакомое место.

Дэмура удобно расположился на сиденье, сунул шоферу бумажку с адресом и решил воспользоваться всеми преимуществами человека, которого обслуживают. Вытянул усталые ноги, вытер платком потные лоб и шею, с наслаждением подставил лицо под струю прохладного воздуха из кондиционера. Да, именно этого удовольствия ему и не хватало! Такси между тем, проехав один квартал, остановилось; водитель подошел к телефонной будке, позвонил куда-то, затем они покатили дальше. Дальним уголком сознания Дэмура отметил, что и сам мог бы поступить так, как поступил таксист: набрать номер телефона, написанный на бумажке с адресом, и попросить человека, снявшего трубку, объяснить дорогу.

Район был намного лучше того, где жил Дэмура: широкие улицы, вдоль них высокие ограды с коваными воротами, деревья почти полностью скрывали дома изысканной архитектуры. Здесь умели тратить деньги со вкусом. Впрочем, вот и исключение: странное, довольно безвкусное соседство традиционного японского фасада и кованых решеток, типичных для европейских дворцов в стиле барокко; ворота с обеих сторон украшены головами драконов и каллиграфически выписанными иероглифами.

Такси остановилось, шофер нажал кнопку, и дверца распахнулась: они прибыли к дому Адзато. Нетрудно было догадаться, что декоративные причуды рассчитаны на гостей из Европы и Америки. Дэмура нажал какую-то кнопку под одной из голов дракона, надеясь, что привел в действие звонок, и от нечего делать стал изучать иероглифические надписи: «Движение есть сама Жизнь», «Лучший удар наносят незримо». Священные заповеди искусства борьбы использованы для украшения ворот!.. Дэмуру покоробило. В этот момент появился слуга в традиционном кимоно – простом, безо всякого рисунка, и молча поклонился гостю.

– Инспектор Дэмура.

– Пожалуйста, проходите, Дэмура-сан. Нам уже сообщили печальную весть.

Поразительное существо: гибрид английского дворецкого викторианской эпохи и японского слуги времен То-кугавы. Он повел Дэмуру через маленький, изящной планировки декоративный садик. Узенькая тропинка, причудливо извиваясь, вела через символические ручьи, огибая живописно расположенные группы камней, и вдруг – Дэмура решил, что глаза его обманывают, – оборвалась перед уютной, в английском стиле провинциальной усадьбой. Странный слуга проводил гостя через веранду с плетеной мебелью и сумрачную гостиную; дом поражал большими размерами, квартира Дэмуры целиком могла бы поместиться в одной этой гостиной. Соединение английской и японской архитектур здесь выглядело явно удачнее, чем снаружи, у ворот. Японские раздвижные двери и бумажные перегородки – седзи – казались изящным экзотическим украшением интерьера. Дэмура мимоходом успел отметить эти детали. По мере того как они углублялись внутрь дома, мебели вроде бы становилось меньше, а комнаты делались светлее и ниже…

– Эта часть отстроена в традиционном стиле, – предупредительно сообщил слуга.

– Угу-м…

– Фасад дома двухэтажный, а обратная сторона ниже, всего в один этаж; оформитель использовал особенность рельефа. – Нельзя было понять, гордится он домом или же привычно исполняет роль гида.

– Готов поспорить, что при доме есть и тренировочный зал, – проговорил Дэмура, и, если прочая роскошь оставила его равнодушным, при этих словах в голосе его словно бы проскользнула зависть.

– Разумеется! Половину той части дома, что построена в национальных традициях, занимает тренировочный зал. Рядом находятся ванная комната и апартаменты господина.

Они поднялись по лестнице и вошли в комнату, которая по замыслу оформителя, должно быть, считалась библиотекой. Книжные полки до самого потолка, причудливая игра света, проникающего через овальные окна, огромные кожаные кресла, какие Дэмуре до сих пор доводилось видеть лишь в фильмах или же в телехронике совещаний глав государств. Здесь мужчины после обеда попивают коньяк… Но Дэмура уже не способен был все это разглядеть, ослепленный возникшим перед ним чудом: молодая, очень красивая блондинка была словно порождена игрою солнечных лучей. Волосы цвета меди. Или золота? Впрочем, неважно. Свободно ниспадающая на плечи золотистая грива. Мягкий овал лица, большие испуганные глаза, пухлые губы – по канонам красоты, пожалуй, не так уж она была и красива, эта женщина, а ведь глаз не оторвешь. Дэмура в мгновение ока охватил ее взглядом: стройная, но не худая, напротив, под свитером угадывалась округлость плеч, женственная полнота рук. Упругие, твердые груди задорно торчат, словно тщатся сбросить с себя стесняющую ткань. Дэмура невольно сглотнул слюну, почти уверенный, что эта женщина не носит бюстгальтера, – вещь, немыслимая для японки. Затем его оценивающий взгляд скользнул ниже. Длинные ноги, небольшой восхитительно округлый зад. Каким образом мужчине удается определить это даже в том случае, если женщина не поворачивается к нему спиной, остается загадкой.

Взгляд детектива с дивной фигуры вновь перешел на лицо: черты его не назовешь правильными, но глаз никогда не пресытится ими; эта женщина нравилась бы ему даже с некрасивыми ногами и плоской грудью. Затем Дэмура пересилил себя и повернулся к мужчинам, утонувшим в глубоких креслах. Один из них был молодой японец – высокий, плечистый, весьма недурной наружности. Он поднялся с кресла так, что невозможно было уловить начало движения, в его плавной повадке ощущалась сила хищного зверя. Дэмура, имея за плечами опыт более чем четырех десятилетий, по одному этому мимолетному движению сразу понял, что перед ним истинный мастер. Они поздоровались за руку. Рукопожатие мужчины было крепким, но отнюдь не похожим на железные тиски, какими силачи любят щегольнуть перед ничего не подозревающими жертвами. Сидевший в другом кресле Куяма снисходительно кивнул и, обращаясь к женщине, заговорил по-английски:

– Позвольте представить вам инспектора Дэмуру из окружного полицейского участка Синдзкжу. Коллеги начали расследование, прежде чем наш отдел взял на себя руководство.

Женщина приветливо улыбнулась и протянула руку. Глаза у нее были зеленые, улыбка искренняя, а рука теплая – такую приятно задержать в своей руке. Поймав себя на этой мысли, Дэмура поспешно отпустил руку. Куяма, выполняя долг вежливости, сообщил Дэмуре, что он имеет честь быть представленным хозяйке дома и господину Фукиде, давнему другу дома. Фукида, мягко опустившись в кресло, задумчиво разглядывал стоящего перед ними полицейского с седыми редеющими волосами.

– Неужели мастер Дэмура из клуба Сетокан[1]?

– Да… это я.

Фукида вновь вскочил с места и церемонно раскланялся.

– Весьма рад встрече. – Он подвел Дэмуру к креслу и усадил. Настоящий мастер, умеет уважать старших.

– Линда, дорогая! – В английской речи Фукиды сквозило волнение. – Если существует человек, который сумеет поймать убийцу Джонни, то это господин Дэмура. Он один из лучших мастеров.

Дэмура считал, что давно утратил тщеславие. Но эта женщина одним лишь фактом своего существования совершенно перевернула всю его душу. И сейчас он, как ребенок, надеялся, что супруга Адзато одарит его взглядом искреннего уважения и восторга. Он был вынужден разочароваться. Линда не один год прожила с мужчиной, которого реклама провозгласила первейшим мастером в мире. Мужчина был молод, красив и полон сил, но, несмотря на все свое мастерство, оказался побежденным. Женщина смотрела на Фукиду с ласковой и печальной улыбкой, как терпеливая мать смотрит на подростка-сына, увлеченного очередной звездой поп-музыки. Проходя мимо Фукиды к бару, она легким естественным движением провела рукою по его волосам.

– Выпьете что-нибудь с нами?

– Виски с содовой и со льдом, – ответил Дэмура. Он знал, что его хорошее, американское произношение произведет должный эффект. Конечно, они не ожидают такой прыти от старого токийского сыщика. Но факт остается фактом: у него прирожденные способности к языкам, а охранники в лагере для военнопленных были родом из Техаса. Какое-то мгновение он заигрывал с мыслью скрыть свое знание английского и ответить по-японски: а вдруг они о чем-то проговорятся. Но затем решил, что это чистой воды ребячество, да к тому же и неэтично.

– Позвольте, госпожа Адзато, выразить вам соболезнование…

– Благодарю. Но вам, очевидно, следует знать, что мы с Джонни оформляли развод.

– Простите…

– Но, конечно же, мне жаль беднягу Джонни. Я прожила с ним удивительные четыре года! – Не будь в ее тоне искренней теплоты, эта фраза показалась бы обычным штампом.

– Не знаете, были ли у него враги?

– У кого из кинозвезд их нет?

Дэмура пожал плечами, давая понять, что он таких тонкостей не знает, поскольку до кинозвезд ему так же далеко, как до звезд обычных. Он увидел, что Куяма порывался что-то сказать, но вовремя осекся. По всей вероятности, молодой инспектор уже успел задать присутствующим необходимые привычные вопросы. Дэмуру все более раздражал этот самоуверенный тип. Куяма был высокий, смазливый; он, Дэмура, счел бы такую красоту слащавой, но женщины, к сожалению, придерживались иного мнения. Сейчас Куяма был одет в вельветовые брюки и свободный пиджак спортивного покроя с коричневыми кожаными нашивками на локтях. Дэмура мысленно оглядел себя со стороны и улыбнулся. Даже этот вполне приличный костюм, который на примерке сидел безукоризненно, сейчас выглядит на нем так, словно его основательно пожевала корова, а утюжку заменил проехавшийся по нему уличный каток. Зато Куяма в своем полубогемном одеянии выглядел так, что невольно возникала мысль: именно в таком виде и надлежит являться в дом к новоиспеченной вдове. Дэмура, как обычно, быстро принял решение: он продолжит расспросы, если хотя бы этим можно досадить Куяме.

– А вы что скажете по этому поводу? – обратился он к Фукиде.

– Желающего убить Джонни я бы еще мог найти. Но такого, кому это удалось бы, нет!

– Не преувеличивайте!

– Джонни действительно был выдающимся каратистом, такие рождаются раз в столетие. Полагаю, вы видели его фильмы?

– Нет.

Присутствующие посмотрели на него как на инопланетянина. Миллионы людей во всех странах мира смотрят фильмы Джонни Адзато. Он давно перестал быть просто актером или каратистом. Он превратился в самостоятельную отрасль развлекательной индустрии. Фукида первым пришел в себя.

– Понятно. Вы намеренно пренебрегаете такими зрелищами, как соревнования по каратэ или фильмы на эту тему.

– Вовсе нет!

– Ясно, ясно. Просто считаете, что это несовместимо с должным уважением к искусству каратэ. – И видя, что Дэмура хочет его прервать, продолжил. – Прошу вас, не станем сейчас спорить по этому поводу. Тем более что у вас есть возможность восполнить пробел и посмотреть хотя бы один такой фильм. Нужно видеть, как владел Джонни искусством каратэ, если вы хотите поймать его убийцу.

– Что же, если есть такая возможность…

– Разумеется! – вмешалась Линда. – Все фильмы Джонни есть у нас на видеокассетах. Фуки, проводи господина Дэмуру и покажи ему какой-нибудь из них. Тебе ведь ничего другого не надо, только дай лишний раз насладиться этими драками и побоищами.

Фукида вроде бы заколебался, но женщина по-приятельски подтолкнула их к двери.

– А я тем временем отвечу на вопросы инспектора из центрального отдела.

Не успели мужчины опомниться, как дверь захлопнулась. Они переглянулись с сообщнической ухмылкой: ни тот, ни другой по доброй воле не оставил бы белокурую красотку наедине с этим пижоном.

* * *

Черт побери, ну что за невезенье! Куяма едва сдержался, чтобы не выругаться вслух. Он думал, что сумеет допросить обоих каскадеров еще в больнице, и ему рисовалась весьма соблазнительная картина. Два главных свидетеля – они же подозреваемые – лежат на койках с марлевыми тюрбанами на головах орутанные всевозможными проводами и резиновыми трубочками; когда они успеют рассказать ему все самое существенное, в палату заглянет врач или миловидная сестра и напомнит, что больные устали и господину инспектору пора удалиться. Самое заманчивое во всем этом, что за один раз можно было бы опросить обоих свидетелей. И что из этого вышло? Врач в больнице – сущий шарлатан – бегло осмотрел пострадавших каскадеров и отпустил на все четыре стороны, а он, Куяма, теперь изволь бегать за ними, опасаясь, как бы они вообще не исчезли. Если он не возьмет у этой парочки показания, ему ох как достанется от Шефа. Он сбежал по лестнице и устремился к припаркованной у больничного подъезда «тойоте», на ходу вытаскивая из кармана блокнот, где были записаны адреса каскадеров. Поневоле пожалеешь, что приятная беседа с супругой Адзато так затянулась, тем более что эта женщина не вызывала в нем восторга. Старый дурень Дэмура, конечно, обмер при виде ее стройной фигуры и белокурой гривы. Но для Куямы такой тип женщины не в новинку, в Америке он насмотрелся на этих красоток, их там двенадцать на дюжину. Теперь его гораздо больше привлекали японские девушки – миниатюрные, хрупкие, казалось, беззащитные создания. Лягушачий рот госпожи Адзато был ему попросту отвратителен. Но будь даже американка страшна как дьявол, он все равно приударил бы за ней, подметив огонек вожделения в глазах Дэмуры. Зато теперь приходится расплачиваться.

Куяма попросил шофера поторопиться. Включив сирену, они «мчались» километров под тридцать, обгоняя плотные ряды машин, плетущихся еле-еле. Чтобы не терять времени даром, Куяма извлек из «дипломата» блокнот в твердой обложке и попытался сделать наброски отчета. Кто бы ни был убийцей Адзато, он замышлял не только физически уничтожить кумира публики. Адзато хотели уничтожить даже посмертно, выставить на посмешище, развеять миф о его непобедимости. Кто мог хотеть этого? Скорее всего человек, которого Адзато одолел в поединке, разорил в ходе своей предпринимательской деятельности или выставил в смешном свете. Не исключено, что история с таким печальным финалом началась давно, и каждый очередной фильм Адзато лишь подливал масла в огонь. Вся заумь, какой Куяма набрался во время университетских занятий, сейчас лезла ему в голову. Длительная фрустрация привела к неукротимому мономаниакальному стремлению действовать, и вот мститель подыскивает вместо себя исполнителя, который перед кинокамерами лишает Адзато нимба непобедимого. Куяма чувствовал, что он на верном пути. К черту всех этих экспертов по искусству борьбы, кому нужен анализ приемов и трюков! Почти наверняка это было наемное убийство, и ему, Куяме, нужно найти не исполнителя, а организатора. Возможно, им окажется владелец какой-нибудь мелкой кинокомпании, заживо проглоченной непомерно разросшейся империей Адзато. Или честолюбивый киноактер, карьеру которого загубил Адзато. Или кто-то из приятелей Линды, поколоченный ревнивым мужем. Куяма принял решение. Заранее известный рассказ каскадеров о том, как они в ожидании своего выхода околачивались на задворках, когда сзади их стукнули по голове, пусть выслушает кто-нибудь другой и представит ему протокол. А он, Куяма, лучше вновь побеседует с человеком, который проявил готовность помочь и к тому же прекрасно осведомлен обо всех делах Адзато. Ямамото, по всей видимости, сможет ответить хоть на какой-то из этих вопросов. Куяма дал шоферу адрес оператора, а сам снял телефонную трубку. Эноеда будет только рад, получив дополнительное задание.

* * *

Эноеда выехал в Синдзюку на своей машине. Толпа зевак уже рассеялась, и теперь улочка выглядела пустынной и тихой. Лишь один автомобиль с надписью «Пресса» стоял у перекрестка; очевидно, репортеры за неимением лучшего отправились выспрашивать окрестных жителей. Эноеда отыскал куст, под которым были обнаружены злополучные каскадеры, затем аккуратно поддернул штанины, опустился на колени и принялся тщательно обследовать каждый клочок земли. Он прекрасно понимал, что занятие это практически бесполезное. С какой стати здесь быть ключу? Для того чтобы защелкнуть наручники, ключа не требуется, это любому кретину ясно. Приподнятое настроение, охватившее его в тот момент, когда Куяма диктовал ему перечень заданий, испарилось. Тогда он испытывал волнение и радость, как на бейсбольном матче, где выигрывает твоя команда. Да, вот он, хваленый центральный отдел! Эноеда презрительно махнул рукой – разумеется, лишь мысленно, поскольку руки его старательно прощупывали каждый пучок травы. Если этот треклятый ключ все же валяется здесь, он его найдет.

Ключа он не нашел, зато сам был обнаружен неким пожилым толстяком, флегматичным, однако же весьма уверенным в себе.

– Эй, уважаемый, что это вы здесь делаете?

– Ищу кое-что.

– Я и сам догадался, что не молитесь. Вы полицейский? – И он дотошнейшим образом изучил служебное удостоверение Эноеды. Инспектор только диву давался. С таким наглым репортером его еще не сводила судьба.

– Вы от какой газеты?

– От газеты? С чего вы взяли? Я из съемочной группы. Мальчик для битья, на котором все отыгрываются. Продюсер – так называется моя должность.

– Полагаю, вас уже опросили?

– С какой это стати? Да меня и не было здесь, когда произошел несчастный случай.

В Эноеде пробудился охотничий инстинкт.

– Насколько мне известно, продюсером этого фильма был сам Адзато, – сказал он.

– Тогда вам известно больше, чем мне! Адзато финансировал съемки, и в этом смысле его, конечно, можно назвать продюсером. Но средствами распоряжался я, в мои обязанности входило следить за тем, чтобы каждому актеру, осветителю, бутафору был выдан гонорар, чтобы было уплачено по счетам за электричество. Уж не воображаете ли вы, будто Джонни сам обегал владельцев окрестных домов, добиваясь их согласия на то светопреставление, какое мы тут учинили?

Куяма, пожалуй, отпустил бы комплимент: ах, мол, сколько разных забот-хлопот, какая ответственность, и все на одного человека! Но Эноеда был вылеплен из другого теста. Он поднялся с земли, отряхнул брюки и сухо поинтересовался, где им можно побеседовать.

– А сейчас мы что, по-вашему, не беседуем? – проворчал толстяк, но тем не менее повел инспектора на автомобильную стоянку к освещенному трейлеру, похожему на передвижную гримерную Адзато, только поменьше и обставленную не с такой роскошью. Металлические упоры возле колес были спущены на землю – как видно, этот вагончик проектировали с учетом возможной длительной стоянки. Внутри размещался небольшой и скромный, однако оборудованный по всем правилам офис: письменный стол, сейф, несколько табуреток, развешанные по стенам загадочные таблицы – судя по всему, графики работы съемочной группы.

Эноеда примостился на табуретке, вытащил блокнот и без околичностей приступил к допросу.

– Имя?

– Таякама Сигэки. Токио, Маруноути, 52 года, 112 килограммов.

– Что вы сейчас здесь делали?

– Что делал? – Толстяк мгновенно сбился с тона подчеркнуто лаконичных, бесстрастных ответов. – Разведывал обстановку: не оцеплена ли территория, сможем ли мы завтра продолжить съемки. А что еще, по-вашему, я должен был здесь делать?

Эноеда смотрел на него как на одержимого.

– О каких съемках вы говорите? Кого вы собираетесь снимать, когда лишились исполнителя главной роли, продюсера, режиссера и сценариста в одном лице!

– Ну и что с того? Вы хоть представляете, сколько денег бывает угрохано на каждый такой фильм? Несколько миллионов иен, даже в слабую, паршивенькую ленту. И вся эта пропасть деньжищ пойдет прахом, если мы свернем дело. Зато если нам удастся завершить этот фильм – последний фильм Джонни Адзато! – затраты окупятся с лихвою.

– И кого же вы собираетесь снимать?

– Подберем какого-нибудь ловкого парнишку, отдаленно похожего на Джонни. Или же включим в сценарий смерть главного героя, и кто-нибудь из друзей будет мстить убийце.

– А каков сюжет по сценарию?

– С Луны вы свалились? Готовый сценарий – ишь чего захотели! Не было у этого фильма никакого заранее написанного сценария. По-моему, к моменту своей смерти Джонни и сам понятия не имел, какая будет концовка.

– Почему вы так думаете?

– Видите ли… все началось с того, что однажды он заявился с идеей сделать фильм по собственному сценарию. Я спросил, где сценарий, но он меня заверил, не стоит, мол, волноваться, со сценарием задержки не будет. И через неделю действительно принес вполне приемлемый текст. Конечно, там было что подправить, но в основном сценарий получился сносный. Правда, это было всего лишь начало.

– А потом?

– Потом недели через две оказалось, что существует продолжение. Джонни принес еще одну главу с несколькими довольно удачными поворотами сюжета.

– Как вы считаете, он сам сочинял или ему кто-то помогал?

– Если и был какой-то подсказчик, то ему удалось остаться неизвестным. Для Джонни это вопрос престижа: он, мол, не хуже других, уж с такой-то ерундой, как сценарий, справится. Можете мне поверить, я пытался раскопать, кого он мог привлечь в соавторы, и хотя всех профессионалов знаю как свои пять пальцев, так и не дознался.

Добродушная, похожая на морду бегемота физиономия Таякамы покрылась испариной. При проектировке трейлера решили сэкономить на кондиционере, и в этих четырех стенах словно сконцентрировалась вся духота влажного жаркого дня. Пора было приступать к более существенным вопросам.

– Кто знал о том, где именно будут проходить съемки?

– Вся съемочная группа. Ну и еще полгорода – все, кого это могло интересовать: киношники, репортеры, окрестные жители. Это не было тайной.

– Та-ак. А кому было известно в точности, где надлежит ждать каскадерам и откуда они должны будут напасть на Адзато?

– Поди теперь разберись… – в голосе Таякамы впервые прозвучала неуверенность. – Знал об этом оператор Ямамото и его ассистенты, знали сами каскадеры. Скажем, вчера в эту пору дня знали только эти люди. А сегодня, за полчаса до начала съемки, знал каждый, кого это могло интересовать.

Эноеда хорошо изучил эту породу людей и умел должным образом обращаться с ними. Он захлопнул блокнот, встал и смерил Таякаму суровым взглядом.

– Вынужден напомнить вам, что ваш долг помогать следствию. Требую прямо ответить на мой вопрос: по вашему мнению, убийцы были из съемочной группы или это могли быть люди чужие, со стороны?

– Могли быть и чужие.

– Ладно, идем дальше. Как посторонние могли узнать, когда и где им находиться и как быть одетыми?

– Скажем, они могли следить за каскадерами.

– Допустим. Ну а вам не бросилось в глаза, что вблизи съемочной площадки околачиваются двое неизвестных?

– Мне лично не бросилось. В такие минуты вздохнуть некогда, не то чтобы следить, кто вокруг околачивается. Советую опросить остальных из нашей группы, но не думаю, чтобы они заметили что-либо подозрительное. Вы хоть представляете себе, какие толпы зевак собираются во время каждой съемки? Но если убийцы хотели получить свободный доступ на съемочную площадку, им достаточно было попросту наняться статистами.

– Ведь вы сказали, что скорее всего это люди чужие, со стороны.

– А статисты и есть чужие, они не входят в съемочную группу. Скажем, какая-нибудь домохозяйка из соседнего дома приходит поглазеть на съемки, и мы ее приглашаем принять участие в массовке или каком-либо незначительном эпизоде. К примеру, она выходит из автобуса и помогает молодой мамаше спустить коляску с ребенком. Никакого особого искусства тут не требуется, в кадр эта сцена войдет лишь задним планом. Но участница получит за это несколько тысяч иен, и никаких документов мы не спрашиваем. Так что если эти двое нанялись статистами, они имели возможность сшиваться тут круглыми сутками, не вызывая ни малейших подозрений.

– Но хоть кто-нибудь должен же был запомнить их в лицо!

– Господин инспектор, вы имеете дело с артистическими натурами! Статист для них – пустое место, конечно, если это не девица со смазливой мордашкой и покладистым характером.

– Но если убийцы проникли сюда под видом статистов, – торжествующе воскликнул Эноеда, – они должны попасть в кадр, как вы выразились, задним планом, заснятые в тот момент, когда высаживаются из машины или покупают в киоске газету!

Таякама с неудовольствием покосился на него.

– Что же… такой вариант не исключен.

* * *

Видеосалон в доме Адзато был оборудован превосходно: удобные кресла, бар, книжные полки, где вместо книг выстроились рядами видеокассеты. Телевизор отсутствовал, зато экран во всю стену был чуть меньше, чем в обычном кинозале, а дорогостоящая аппаратура отвечала новейшим требованиям. Фукида предложил посмотреть первый фильм Адзато, принесший ему мировую известность. Сюжет фильма был довольно тривиален. Джонни влюбляется в девушку и решает на ней жениться. Они развлекаются в компании, но Джонни – он играет полицейского – должен заступать на службу, поэтому просит приятеля проводить его невесту домой. По дороге на них, как водится, нападают бандиты, и приятеля, который готов защитить девушку даже ценою жизни, убивают ножом. Девицу насилуют, но тем временем окрестные жители, привлеченные шумом драки, вызывают полицию. На место происшествия, разумеется, прибывает Джонни. Бандиты разбегаются, но Джонни успевает опознать в одном из них личного шофера одного из местных гангстеров. Однако напрасно герой обивает пороги начальства: Джонни высмеивают, пытаясь охладить его пыл, а затем прибегают к угрозам. Наконец он решает самолично свершить суд над бандитами и однажды вечером врывается в ресторанчик, где гангстер развлекается в компании своих дружков и телохранителей. Завязывается грандиозная драка, в которой наш герой убивает всех злодеев. Сам Джонни тоже получает смертельную рану, и утешением ему может служить лишь финальная сцена, когда в разгромленном ресторанчике появляется шеф полиции и заверяет героя, что его не накажут по службе, а, напротив, представят к награде и похоронят за казенный счет.

Сцены драк были разыграны так искусно, что у зрителя дух захватывало. Профессионалы сходились во мнении, что детективный жанр в кино достиг качественно нового уровня, удачно соединив жестокую правду жизни с эффектной зрелищностью приключенческих фильмов с использованием приемов каратэ и кун-фу. Фукида знал наизусть каждый кадр и все же всякий раз, когда смотрел «Последнюю схватку», не мог побороть волнения. На экране мелькнула надпись «Конец фильма», но он лишь минуту спустя включил свет.

– Господи, этому фильму уже десять лет, но он так и остался непревзойденным!

– Я верно разглядел: ведь это вы играли роль того усатого бандита, с которым у Адзато был долгий поединок в финале фильма?

– Да, я.

– Гм… – Теперь-то Дэмура окончательно убедился, что первое впечатление было верным и Фукида действи тельно мастер, каких поискать. Его движения на экране отличались быстротой, точностью и изяществом, как у барса. С тех пор он несколько отяжелел и раздался вширь, но его стремительность, сила удара, его опыт с годами, должно быть, еще возросли. – Растолкуйте, пожалуйста, как создаются на экране подобные драки.

– Да тут, в сущности, и растолковывать-то нечего! Главное, не жалеть времени и сил на предварительные репетиции. К примеру, над этой грандиозной потасовкой в конце фильма мы трудились почти два месяца. Видите ли, в этом жанре особенно много халтуры. В ту пору мы были молоды, только начинали свою карьеру и знали, что этот фильм дает нам великолепные шансы. Если он получится, то мы выбиваемся в первые ряды. Но в случае неудачи так и останемся на десятых ролях в фильмах низкого сорта, где отсутствие актерской ловкости и умения компенсируется кинотрюками. Мы продумали и обсудили эту сцену по секундам, чтобы каждое движение выглядело естественным и необходимым. Джонни страшно раздражало, когда на экране было видно, как нападающий выжидает, пока партнер подготовится к защите. Чтобы избежать этого, мы составили подробнейшую хореографию всей сцены, разметив, кто, когда и откуда появляется в кадре. Затем детально разработали для каждого участника систему элементов, которыми тот будет пользоваться. Эффектные приемы старались сочетать с логически ясным и практичным решением. Затем всю эту схему показали оператору.

– Ямамото или кому-то другому?

– Ямамото. Он тоже сделал себе карьеру на этом фильме. В ту пору господин оператор еще не гнушался приключенческими фильмами и способен был ночи напролет скакать вокруг нас со своей камерой, чтобы схватить удачный ракурс.

– А затем?

– Затем отсняли всю сцену целиком. Такого еще не было на экране! Представьте себе: потасовка на четверть часа с десятком участников, когда пускают в ход руки, ноги и оружие! И все это крупным планом, словно на театральной сцене. Одному из парней перебили нос, мне Джонни в азарте выбил два зуба, но он и сам после съемки был в таком виде, что врачи сочли необходимым уложить его на пару дней в больницу.

– Игра стоила свеч?

– Вы же видели своими глазами! Мы создали такой приключенческий фильм, какого еще не было. Нам очень хотелось выбиться в люди, и мы достигли своей цели: благодаря этому фильму все мы сделали карьеру. Джонни прочно вошел в число мировых звезд, стал кумиром зрителей. Ямамото зарабатывает столько, что, как ни старается, не в состоянии потратить на свои увлечения и десятой доли всех доходов. Одно время он снимал все приключенческие фильмы подряд, но теперь выбирает. Снимает душещипательные сцены для слабых художественных фильмов или экспериментирует со всякими новинками киноаппаратуры. Если его приглашают для какого-нибудь коммерческого фильма, он заламывает целое состояние и, как правило, получает его.

– Ну а вы?

– А я сделался другом великого Джонни Адзато, – . Фукида горько усмехнулся. – Прославился я именно в таком качестве. Когда меня представили так впервые на одном приеме в Америке, меня это лишь позабавило. Затем стало раздражать, ну а после я привык…

– И на какие средства вы живете?

– На те же, что и прежде. Дерусь в приключенческих фильмах, натаскиваю каскадеров или артистов, а кроме того, держу небольшой спортивный зал. Он пользуется популярностью, поскольку тренером там – друг самого Адзато.

– В других фильмах Адзато вы тоже участвовали?

– Да. Джонни был чрезвычайно разборчив и не доверял никому, считал, что может положиться только на самого себя, ну и на меня.

Дэмура чувствовал, что следующий его вопрос бестактен, и ему было заранее неловко. Однако избежать этого вопроса было нельзя.

– Почему же вы выпали из этого фильма?

– Не знаю. Возможно, Джонни захотел самоутвердиться, доказать, что он способен обойтись собственными силами…

– А как другие режиссеры снимают подобные сцены?

– По частям. Чем слабее состав участников, тем больше частей. Вы видите, как герой высоко подпрыгивает, затем следует монтажная вырезка и на экране показано его лицо, снова вырезка, камера показывает, как нога героя попадает в цель, – и можете дать голову на отсечение, что это всего лишь трюк. Актер при этом подвешен на лонже.

– Меня интересует вот какой вопрос: когда Адзато мог сообразить, что сцена развивается не по плану?

– С самого начала.

Фукида молча вежливо ждал очередного вопроса, и Дэмуре был понятен смысл его молчания. Вполне естественно, что мастер такого уровня, как Адзато, с самого начала понимая, что столкнулся с чужаками, не выказывает этого.

– Я был бы рад, если бы вы завтра посмотрели вместе со мной ту ленту…

– Даже не знаю, что вам сказать. Конечно, было бы интересно, но ведь Джонни был моим другом, пожалуй, самым близким другом, и я не хочу смотреть, как его убивают. Я заранее страшусь этой сцены.

Дэмура понимающе кивнул, а между тем он знал, что ему совершенно необходима помощь Фукиды. Только что увиденный фильм убедил его в правоте Фукиды. Дэмура не любил акробатические прыжки, какие проделывал Ад-зато, но он вынужден был признать, что актер справляется со своей задачей великолепно. И убил его не просто какой-то недруг из мести или конкурент, решивший свести с Адзато счеты. И не каратист среднего уровня. Все эти люди могли убить Адзато лишь чужими руками. Любой, над кем Адзато хоть однажды одержал верх в бизнесе, в рукопашной схватке, в спорте, в кино, мог нанять человека, чтобы тот публично, перед камерами, унизил Джонни, сразил его. Человек, располагающий достаточными средствами и должным терпением, чтобы подыскать подходящего кандидата на роль убийцы, может оказаться кем угодно: деловым партнером, обманутым мужем, соперником в киноискусстве или просто безумцем, которого раздражала слава Адзато. Но тот, кто перед камерами вступил с ним в борьбу не на жизнь, а на смерть, – недюжинная личность, таких нечасто встретишь. Необходимо отыскать этого человека! А завтра после просмотра ленты он, Дэмура, будет знать, среди мастеров какой именно школы следует его искать. И в этом Фукида мог бы очень помочь, если, конечно, не он – тот самый мастер!

– Кто из вас был лучшим бойцом?

Фукида метнул в его сторону насмешливый взгляд.

– По-моему, я. Но уточнять это на практике – в поединке с Джонни – я бы не стал.

– Что будете пить? Да полно вам, не заставляйте себя' упрашивать, располагайтесь поудобнее, а я угощу вас чем-нибудь повкуснее. Вас, наверное, запугали рассказами о моих извращенных наклонностях, – презрительной гримасой Ямамото дал понять, до какой степени его не интересуют сплетни. – Но вы не бойтесь. Я никогда в жизни не приставал к коллегам или к знакомым и не собираюсь этого делать.

Неприятно задетый, Куяма промолчал. Каким бы свободомыслящим он ни считал себя – в особенности после годичной стажировки в Штатах, – все же в нем сказывалась старомодная родительская закваска.

– А ведь если вдуматься, друг мой, то гомосексуализм в нашей стране имеет глубокие традиции. В период правления Токугавы это было обычным явлением и не подвергалось гонениям, теперь такое встретишь не во всех цивилизованных странах. Впрочем, оставим эту тему, а то вы еще чего доброго подумаете, будто я подбиваю вас…

Куяма послушно взял рюмку и отхлебнул глоток коньяка. Вздумай он отказаться, Ямамото решит, будто из-за этого… Молодой человек поперхнулся – напиток оказался гораздо крепче, чем он ожидал; прокашлявшись, он решил приступить к делу.

– Господин Ямамото, вы ведь хорошо знали Адзато?

– Лучше, чем собственная жена. Не поймите превратно, но Джонни даже первый свой фильм делал со мной. Безвестный, но жаждавший выбиться в люди, он не желал упустить свой шанс. А я почувствовал, что в этом пареньке таятся немалые возможности.

– Что вы подразумеваете под шансом?

– Фирма Хориго в ту пору работала с Хасакавой. Видели бы вы этого Хасакаву! Силища, как у быка, грудь – что бочка и мускулы на руках – не в обхват. Поначалу дела у него шли хорошо, но затем гонконгские силачи вытеснили его с рынка, а вместе с ним и Хориго. Джонни каким-то образом прознал, что Хориго подыскивает новую звезду. Он в буквальном смысле слова пробился к президенту и бог весть как уговорил дать ему попробовать. Терять им обоим было нечего. Хориго дал Джонни сценарий, предложив дополнить его эффектными сценами стычек. Джонни в ту пору подвизался при другой кинокомпании каскадером и актером на эпизодических ролях и знал, что если фильм не получится, совсем без куска хлеба он не останется. Он привел с собой своего друга Фукиду, и они на пару взялись за работу, да как! Я с тех самых пор не видел ничего похожего. Своим азартом они и меня увлекли, хотелось помочь этим симпатичным ребятам. Однако, не скрою, я тоже вдруг почувствовал, что это и мой шанс в жизни. Эти двое добьются своего! А тогда и я смогу забросить рекламные короткометражки и стану настоящим кинооператором. Оценив наш энтузиазм, загорелся работой и режиссер.

– Как надо понимать ваши слова, что Адзато пробился к президенту?

– Его не допускали к Хориго, а когда он повел себя чересчур настойчиво, секретарь президента решил его выставить. Ну а Джонни сразил его одним ударом.

– И президент стерпел это?

– – Секретарь был в то же время и телохранителем президента, в прошлом чемпион по борьбе, этакий всесокрушающий бегемот. На президента произвело неизгладимое впечатление, что Джонни справился с ним одной левой.

– И что же, со многими Адзато справлялся так… одной левой?

– Вы хотите спросить, любил ли он драться? Нет, что вы! Малый он был добрый, тихий и довольно смирный. За последнее время у него, пожалуй, обнаружилась некоторая склонность отождествлять себя со своими героями и претендовать на титул вершителя справедливости. Но это вполне безобидное стремление. Ведь он никогда не играл ролей подлецов и злодеев.

– Кому была на руку смерть Адзато? – Куяма догадывался, что получит уклончивый ответ, и когда Ямамото, прежде чем заговорить, поднес рюмку к губам и не спеша сделал глоток, инспектор лишь утвердился в своем подозрении.

– Половине жителей страны. В том числе и мне. Как вам кажется, долго ли он еще мог продержаться в своем амплуа? Самое большее лет пять. А теперь культ Адзато возродится вновь и сохранится навечно. Близкий друг и постоянный оператор – то есть я – напишет о нем книгу воспоминаний, а каждый, кому Джонни хоть раз отпустил затрещину, может рассчитывать на безбедную жизнь в качестве тренера, поскольку в свое время «был партнером самого Адзато». Вы даже не представляете, какой бум начнется, если удастся затушевать ту подробность, что непобедимый герой попросту потерпел поражение. Жена его и прежде не ходила в бедных, ну а теперь и вовсе станет миллиардершей. Если бы Джонни остался в живых, через два месяца они бы развелись, и миссис не получила бы ни гроша.

– Почему?

– Потому что она собирается выйти замуж за некоего американского продюсера. Теперь он в придачу к красавице жене огребет еще и целое состояние.

– Продолжайте, пожалуйста!

– Повезло, можно сказать, десятку актеров, которые мнят себя не менее одаренными, чем Джонни, только невезучими. «Адзато легко было пробиться, поскольку индустрии зрелищ как раз в ту пору требовалась новая кинозвезда!»

– И что же, они не правы?

– Конечно, нет. Адзато создал жанр и создал определенное амплуа, которое теперь, после его смерти, нетрудно присвоить себе. Готов поспорить, что добрый десяток подражательных фильмов будет состряпан без промедления, если удастся найти парня, хоть отдаленно похожего на Джонни… Ну а если этих мотивов – вам недостаточно, подброшу еще один. От смерти Адзато выиграет и та небольшая кинокомпания, на которую он в последнее время зарился. Ведь он уже успел проглотить четыре небольшие фирмы. Знаете такой тип киностудий? Нет? Не беда. У них дешевое оборудование, каждый из сотрудников владеет всеми кинопрофессиями, и время от времени, набрав денег в кредит, они делают фильм. Мне не нравилось, что Адзато охотился на них. Такие мелкие фирмы являются прекрасной школой киноискусства.

– И на кого же он охотился теперь?

– Понятия не имею. Но могу разузнать. – Ямамото разлил коньяк и, к ужасу Куямы, не обошел и его. Они выпили за успешное расследование; Куяму прошибла слеза, и он начисто забыл о том, что напоследок собирался расспросить оператора о Фукиде. В мозгу свербила одна-единственная мысль: отчего это человек с такими женственными наклонностями не питает пристрастия к каким-либо напиткам помягче и послабее?

* * *

Куяма вернулся домой вечером. Мать подала ему ужин и, пока сын ел, не-проронив ни слова, смотрела, как убывает еда в тарелке. Маленького роста, улыбчивая, чуть более пухлая, чем принято у японок. И, пожалуй, более образованная – читает по-английски, по-французски. Возможно, она даже умнее своего мужа – человека с положением, но это никому и в голову не придет. Пока мужчины заняты едой, она молча сидит рядом, опустившись на колени, готовая в любой момент вскочить, чтобы принести еще риса, подлить пива или сакэ, подвинуть поближе соевый соус или приправы. Если мужчины расположены к разговору, она поддержит беседу и промолчит, если мужчина, как сейчас ее сын, погружен в свои мысли. Вот такая картина семейной жизни должна предстать перед гостем.

Лишь когда Куяма запил чаем последний кусок, мать встревоженно улыбнулась ему.

– Отец ждет тебя.

Она могла бы и не говорить этого: конечно же, отец ждет его, поскольку прекрасно знает, какое расследование ему поручено. А может, старик-то и замолвил за него словечко перед Шефом. Ничего не попишешь, придется ^давать отчет. Мать осталась за дверьми кабинета, поскольку, по семейным традициям, женщинам не положено присутствовать при обсуждении служебных дел. Вести семью и домашнее хозяйство – обязанность женщины; работа, добывание денег, забота о престиже – дело сугубо мужское. Куяме вдруг вспомнился вечер в американском университете, когда студентам прочли лекцию о японском образе жизни. «Главная сила современной Японии заключается в том, что каждый знает свое место“, – заявил лектор. Бог ты мой, какая разразилась дискуссия! Одни завидовали японцам, так как американцам именно этого и недостает: они потеряли уверенность в себе и не находят своего места в жизни и в обществе. Другие, напротив, порицали его соотечественников, а японскую иерархическую систему и вовсе заклеймили как профашистскую. Девушки же, узнав о роли, отведенной в стране женщинам, резко, чуть ли не злобно напали на Японию. Они с таким жаром отстаивали свою правоту, словно опасались, что и у них того гляди введут восточные обычаи. „Ни за какие блага не вышла бы замуж за японца!“ – подытожила одна из девиц их общее мнение. „Где ты найдешь такого дурака-японца, который бы на тебе женился!“ – мысленно ответил ей Куяма.

Закрывая за собою дверь отцовского кабинета, он улыбнулся. Если бы знали американцы, что это всего лишь видимость! Когда он отправится на покой и родители останутся одни, отец все расскажет матери и они шепотом долго будут обсуждать его, Куямы, шансы на успех. Точно так же они на равных обсуждают денежные вопросы и служебные дела отца. Куяма лишь в Америке окончательно понял, что у них дома глава семьи – мать, якобы бесправная, безгласная японская женщина. Жизнь – это театр, где матери тоже приходится играть свою роль.

Вернувшись к себе, Куяма удобно расположился на циновке, налил пива и углубился в записи по делу Адзато.

* * *

Дэмура отправился домой на такси. В эти вечерние часы в автомобиле можно было добраться быстрей, чем на метро, а Дэмура спешил. Он нервничал, поскольку никогда не приходил домой так поздно, и знал, что жена ждет его к ужину. Надо было бы позвонить ей из дома Адзато. Дэмура мог быть уверен, что жена не скажет ему ни слова упрека, лишь взглянет печально и с укором. У него сжалось сердце, когда он открыл дверь в свою квартиру.

* * *

Эноеду ужин ждал на столе. За едой он вновь просмотрел свои заметки; завтра их надо будет перепечатать в нескольких экземплярах. Должно же быть документальное подтверждение его работы по заданию центрального отдела расследований. Он сложил в мойку грязную посуду, бережно спрятал в портфель бумаги с записями и лег спать. Жена не промолвила ни слова, и все же Эноеда знал, что она не спит.

* * *

Двое в масках внезапно появились из-за ограды. Один из них преградил Адзато дорогу, другой, держась на безопасном расстоянии, зашел с тыла. Адзато взметнулся в прыжке и тотчас же упал как подкошенный. Лишь двое из сидящих в небольшом просмотровом зале успели выхватить из серии молниеносных приемов резкий, как взмах меча, удар ребром ладони. Кадр сменялся кадром, и они видели, как у Адзато вздрагивают мускулы лица, видели его напряженный, внимательный взгляд; теперь оба специалиста были убеждены: актер уже понял, что это не игра, а смертельный поединок. „Боже правый, что ему стоило закричать или убежать, уклониться от схватки!“ – думал Куяма, чувствуя, как его подташнивает от волнения. На пленке было запечатлено подлинное убийство реального человека, и молодой инспектор полиции лишь в эту минуту осознал, что от него требуется не отыскать неизвестное лицо в абстрактной схеме, а поймать вдохновителей этого конкретного злодеяния.

Дэмура с грустью наблюдал за событиями на экране. Он видел страх в глазах Адзато, видел его усилие овладеть собой, побороть свой страх, что, очевидно, не раз удавалось актеру. Опытному глазу было видно, что сейчас Адзато не думает о красивых, эффектных приемах, а прикидывает расстояние до неизвестных, старается выбрать нужный темп и ждет мгновения, когда можно будет с криком броситься на противника и раздавить, уничтожить его. Это было лицо истинного каратиста, и знаменитый Джонни Адзато в этот момент снискал искреннюю симпатию Дэмуры. Старый сыщик занимался каратэ с 1934 года, то есть с десятилетнего возраста. Тогда каратэ единодушно считалось высоким искусством ведения боя, таковым оно осталось для Дэмуры и поныне. Он не ходил на соревнования по каратэ, не интересовался фильмами на эту тему, но и не вступал в споры, отстаивая свои взгляды. Давным-давно прошли те времена, когда он с пылкостью миссионера объяснял всем и каждому, что каратэ не имеет ничего общего с тем, во что его превратили мода, бизнес и европеизация жизни. Теперь Дэмура довольствуется собственными тренировками и редкой возможностью передать другим ту совокупность знаний, которую он считает истинным искусством каратэ. Он из тех мастеров, кто остался вне федераций, во множестве расплодившихся с конца шестидесятых годов. Если возникала нужда в партнере, его с радостью принимали в любом додзе[2]. Большинство его давних друзей занимались преподаванием каратэ. Одно время, пока был жив старый мастер Эгами, Дэмура посещал додзе Сетокан, где исповедовали те же принципы, что и сам Дэмура: приемы каратэ сопряжены со смертельной опасностью и потому оно не может быть видом спорта. Соревнования только убивают в учениках почтение к искусству, ведь человек накапливает знания вовсе не для того, чтобы демонстрировать их перед другими. Затем, когда в клубе Сетокан занялись модернизацией технических приемов и системы тренировки, Дэмура перестал туда ходить.

Впрочем, партнер ему требовался редко. За полстолетия ему довелось столкнуться с таким количеством противников, что его трудно было удивить чем-либо новым. В течение долгих лет у него выработалась привычка видеть перед собой живого человека, даже если он упражнялся в одиночку. Обязательные упражнения – ката – он воспринимал как истинную борьбу. Нанося удары макиваре – врытой в землю доске, он ставил себе задачу перерубить, сломать ее. Предаваясь медитации, он был способен совершенно отключиться от сумятицы внешнего мира. Каратэ было для него образом жизни, а ежедневные тренировки – частью личной гигиены, и если у него почему-либо не было возможности поупражняться, возникало ощущение, будто он утром не умывался.

А в наши дни любое размахивание кулаками норовят выдать за каратэ! Сколько раз Дэмуре казалось, что он способен утопить в луже воды всех, кто стремится превратить каратэ в бизнес: самозваных мастеров, чиновников от спорта, участников соревнований, заделавшихся профессиональными драчунами, и того же Адзато, чьими рекламными плакатами был наводнен весь город. Но сейчас, когда он видел, как Адзато, собравшись» с духом, вступил в свою последнюю схватку, у него сжалось сердце. Возможно, он, Дэмура, заблуждался?

Затем Адзато и нападающий в маске бросились друг на друга. В просмотровом зале царила мертвая тишина, мужчины внимательно следили за развертывающейся на экране трагедией, и, хотя фильм не был озвучен, при виде перекошенных в крике ртов всем казалось, будто они слышат боевой клич сражающихся. Адзато и его противник сшиблись в прыжке, затем отскочили друг от друга. Один из них победил, но держался по-прежнему настороженно, готовый в любой миг продолжить борьбу, другой рухнул на землю, но даже в этой позе еще несколько мгновений держал противника в напряжении. Включили свет, и Ямамото закашлялся. Кошмар какой-то! И ему придется еще три раза смотреть это от начала до конца: те же кадры, снятые сверху, с противоположной стороны улицы и крупным планом. В задачу одного из операторов входило снимать телеобъективом только глаза, искаженные лица, занесенные для удара руки, вскинутые для удара ноги. Адзато и Ямамото взяли себе за правило еще со времен их первого фильма монтировать по нескольку таких крупноплановых кадров, отснятых на натуре. Все остальное дорабатывалось позднее, в павильоне. Сейчас Ямамото впервые за многие годы работы мечтал, чтобы оператор, занятый крупным планом, не справился со своей задачей.

* * *

– Ну, каково твое мнение? – Шеф прибыл на просмотр за несколько минут до начала, на сей раз, правда, без обычного своего эскорта, но и так привел всех в нервозное состояние. Куяма не раз подмечал эту любопытную особенность: в присутствии Шефа человека охватывает желание сжаться в комочек, сделаться незаметным и в то же время показать себя с лучшей стороны. Он всегда приписывал это воздействию многочисленной внушительной свиты, усиливавшей магическое влияние титула. Судя по всему, Куяма ошибался.

По счастью, Шеф адресовал свой вопрос не ему, а Дэмуре. Тот вытащил носовой платок, вытер лицо и, прежде чем спрятать платок в карман, аккуратно сложил его. Лишь после этого он ответил на вопрос Шефа.

– Профессиональный каратист. Работает в традициях старой окинавской школы, причем очень хорошо.

– Могла ли смерть быть результатом… скажем, случайности, несчастного случая? – Нет. Бой был открытым, и оба понимали это.

– Адзато сознавал, что его хотят убить?

– Пожалуй, нет. Но он, безусловно, понимал, что над ним хотят одержать верх и унизить его. И, конечно же, от него не могло укрыться, что против него выступают не каскадеры, с которыми он репетировал., – Он понял это, как только они появились, – хрипло проговорил Фукида. – Мы всегда отрабатывали каждое движение с точностью до миллиметра.

– А как вы определили, что эти люди двигались не так, как надо?

Фукида холодно глянул на Куяму.

– Все их действия, их движения были недостаточно выразительными и грозными.

– Гм… Мне они показались достаточно грозными.

– Потому что вы знали, чем все это кончится. Одно дело фильм, совсем другое – жизнь. Зритель в кино начинает волноваться лишь в том случае, если злодеи появляются, эффектно демонстрируя свою силу.

– Тогда отчего же Адзато не прервал съемки?

Фукида взглянул на Дэмуру, тот посмотрел на Шефа, Шеф – на Куяму. Куяма покраснел. Ну и осрамился же он, черт бы их побрал с их самурайским кодексом чести! Ему следовало бы знать, что Адзато, даже рискуя жизнью, должен был принять вызов.

– Не желаете ли посмотреть отснятое с другого ракурса? – Ямамото, правда, уповал на то, что о нем позабудут, но надо же было как-то вызволить этого симпатичного молодого человека из щекотливой ситуации.

– Я хочу! – тотчас же отозвался Дэмура. Шеф взглянул на часы, затем утвердительно кивнул головой. У Куя-мы, естественно, не оставалось выбора. Зато Фукида вскочил так неожиданно и быстро, что Куяма инстинктивно сжался в кресле.

– А я не хочу! С меня и этого предостаточно. И пусть будет милостив господь бог к этому мерзавцу, если я наткнусь на него раньше вас! Потому как от меня он милости не дождется. – Прежде чем захлопнуть за собою дверь, Фукида почтительно поклонился присутствующим.

– Вы думаете, ему удастся найти убийцу? – обратился Куяма к Дэмуре. Он чувствовал, что совершает предательство по отношению к Эноеде, который так выручил его, но что тут поделаешь? Шеф чуть ли не демонстративно подчеркивает свое расположение к этому старикану. К величайшему удивлению Куямы, Дэмура утвердительно кивнул.

– Вполне возможно. Немного людей найдется в стране, которые бы так владели искусством боя. Значит, надо запастись терпением и обойти все клубы, всех мастеров.

– Вы полагаете, убийца занимается в каком-либо спортивном клубе?

– Только не в спортивном. Для этого человека каратэ – не спорт.

– А что же тогда?

– Мастер Фунакоси, у которого я в свое время учился, любил повторять: не искусство формирует человека, а, наоборот, человек создает искусство. В каратэ каждый находит то, что ищет. Адзато и его друг превратили его в средство зарабатывать на жизнь. Иные видят в нем способ физической закалки, самозащиты или вид спорта.

– А что нашел в нем убийца?

– Оружие.

Куяма, отбросив обязательную почтительность к старшим, понимающе усмехнулся. Что бы ни находил убийца в этом каратэ, но ведь он же учился у кого-то и должен же где-то тренироваться, так подсказывает логика. Если Дэмура решит обойти все тренировочные залы, еще ничего. Но когда он отыщет нужного человека, ему придется нелегко. Куяма достаточно разбирался в людях, чтобы понять: с ордером на арест старый детектив отправится в одиночку.

Все разговоры смолкли, как только Ямамото погасил свет и на экране вновь возник Адзато: спокойный и невозмутимый направился он к ограде, где его подстерегала смерть.

* * *

Куяма все утро трудился над справкой, которая послужит Шефу шпаргалкой на пресс-конференции во второй половине дня. Он десятки раз обдумывал каждое слово, прежде чем написать, и несколько раз перечитал весь текст от начала до конца. Если он не поймает убийцу, конечно, будет неприятно, однако это еще не катастрофа. Но если Шеф на пресс-конференции окажется в неловком положении, ляпнув какую-нибудь глупость, или же не сумеет ответить на простой вопрос, Куяме не поздоровится. К счастью, дело вроде бы не столь запутанное, каким казалось поначалу. Оба каскадера изложили свою незамысловатую историю в точности так, как и предсказывал Куяма. К ним подкрались сзади и оглушили ударом по голове – только и всего. Ничего больше из них выжать не удалось. По мнению врача, удар пришелся в затылок. Куяма купил в ближайшем книжном магазине книгу по каратэ со схемой всех жизненно важных точек человеческого организма. В нижней части черепного изгиба была помечена точка – на уровне первого шейного позвонка. Удар, точно нацеленный в это место, приводит к потере сознания или смертельному исходу. Важной деталью было также врачебное заключение, что каскадеры еще накануне побывали на месте съемки. Им впервые посчастливилось работать с Адзато, поэтому на репетициях они приглядывались к каждому его движению, В своем донесении Куяма подробно изложил, почему он считает случившееся во время съемок убийством, и, опираясь на новейшие достижения психологии, проанализировал духовный мир закомплексованной, жаждущей отмщения личности. Шеф, прочтя эти психологические изыскания, холодно взглянул на Куяму и распорядился:

– Выясни, почему он работал над фильмом не со своим постоянным штатом.

Так прошло утро. Затем в полдень состоялся этот мучительный просмотр, и конца испытаниям пока еще не предвиделось. В зале вспыхнул свет, все встали, соревнуясь в вежливости, старались пропустить друг друга вперед. Шеф, церемонно раскланиваясь, прощался с Ямамото. Прежде чем отбыть, уже в дверях он обернулся и бросил Куяме:

– Надеюсь, вы сработаетесь с мастером Дэмурой! – Пожелание было высказано в недвусмысленной форме, а Куяма был парень смышленый. Он не позволил себе состроить гримасу, пока Дэмура долго и основательно до-гваривался с оператором, как бы получить видеокопию. Запасшись терпением, выждал, пока Ямамото в свою очередь подробно опишет качества каждой из существующих видов пленки и раскроет преимущества и недостатки того – или иного типа киноаппаратуры. Куяма проявил максимальную лояльность, предложив коллеге зайти в какой-нибудь ресторанчик, где можно будет обсудить дальнейший ход расследования. Дэмура не возражал, и оба сыщика, пройдя некоторое расстояние пешком, обнаружили подходящее местечко.

Это был небольшой ресторан в старинном духе. Ямамото со съемочной группой, внеся в обстановку небольшие изменения, могли бы снять здесь красочный приключенческий фильм. Однако вместо самураев в цветных кимоно за низкими столиками сидели современные деловые люди в европейских костюмах, хлебали суп и, проворно работая палочками, поглощали рис. Перед ними – запотевшие бутылки с пивом и подогретое сакэ в крошечных чашечках. От этого зрелища сразу становилось теплее на сердце. Дэмура привычным движением опустился на пятки. Куяма сел в неудобной позе, по-турецки, и пробормотал слова благодарности, когда владелец заведения сунул ему под спину подушку. В ту же минуту на столе появились стаканы с водой, где плавали кусочки льда, и изящная бамбуковая корзинка с горячими салфетками для освежения лица и рук. Официантки – женщины средних лет, облаченные в шелковые кимоно, отгородили их ширмой, дабы создать иллюзию отдельного кабинета, а управительница, опустившись подле их столика на колени, долго распространялась, какая честь для заведения принимать столь желанных гостей. Дэмура похвалил красивую роспись ширмы, а Куяма – каллиграфию, украшавшую стены. Словом, все формальности японского гостеприимства были соблюдены. Старый детектив заказал себе чай и жареный пирожок с капустой. Куяма попросил принести рыбу двух видов, говядину, рис и овощи.

– Ну, так что будем делать? – спросил молодой человек, когда они наконец остались одни.

– Мне кажется, для начала хорошо бы составить перечень заданий. Тогда мы могли бы распределить, кому куда идти и что делать, не мешая друг другу.

Куяме определенно понравилось это предложение. Он приготовил лист бумаги, ручку и ждал дальнейших указаний.

– Я думаю так… – начал было Дэмура и замолчал. Принесли заказанный им чай, а при посторонних не следовало обсуждать служебные дела.

Официантка спокойным заученным движением опустилась на колени, поставила на циновку бамбуковый поднос и задвинула за собою створку ширмы. Она поднялась на ноги с такой легкостью, словно ее подняли сверху, как марионетку. Американки ее возраста со стула и то поднимаются кряхтя, подумал Куяма. А официантка вновь опустилась на колени. Проворно и ловко навела порядок на столе перед Дэмурой, отодвинула в сторону стакан с водой, использованную салфетку для рук заменила свежей. Движения ее были проворными, но каждому предмету и действию она воздавала должное. Куяма с трудом сдерживал нетерпение, бросая взгляды на запотевшую бутылку пива. На улице он мучился от духоты, во время просмотра горло у него пересохло от волнения, и ему казалось, что он вот уже несколько часов жаждет припасть к этой бутылке. Официантка поставила перед Дэмурой чай, крохотное печенье, сахар, лимонный сок, сливки. Затем поднялась, мелкими шажками торопливо подошла к Куяме и начала накрывать стол перед ним.

Когда она наконец удалилась, мужчины облегченно вздохнули. Куяма выпил первый бокал залпом, Дэмура неторопливо глотал чай; увидев, что Куяма опустошил свой бокал, он наклонился вперед и снова наполнил его пивом. Подобная предупредительность входит в правила японского этикета, и все же Куяма воспринял этот жест как символический.

– Я думаю, нам надо разыскать режиссера, – продолжил Дэмура с того места, на котором их прервали.

– Какого режиссера?

– Того, кто ставил бы теперешний фильм, если бы Адзато не пожелал все делать сам. Ведь у него наверняка был такой же постоянный режиссер, как, скажем, постоянный оператор Ямамото.

– Неплохая мысль, – Куяма сидя поклонился, дабы подчеркнуть свое одобрение. – Затем, по-моему, следует разыскать сценариста. То есть якобы несуществующего сценариста, вместо которого Адзато сам занялся сочинительством.

– Можно… Кроме того, следует выяснить, чем занимался Адзато в последние несколько дней. Возможно, истоки трагедии в прошлом, хотя большинство преступлений лишены романтической подоплеки. Ну и… неплохо бы повнимательней присмотреться к каждому, кто хоть как-то замешан тут. Что собой представляют Ямамото, Фукида, Линда, надо собрать о них все сведения, какие только можно.

– Кое-что уже есть, – не без гордости произнес Куяма и достал из «дипломата» аккуратную папку. Как хорошо, что он переписал своей рукой наиболее содержательные места донесения Эноеды! Ведь не сунешь под нос Дэмуре оригинал. – Вот, к примеру… Линда Адзато, урожденная Линда Харрис… оп-пля, любопытная деталь!

Дэмура с глубоким интересом следил, как с молодого человека вмиг слетело всякое позерство и самолюбование и на умном лице сохранилось лишь выражение любопытства и напряженного внимания. Возможно, юноша унаследовал от отцэ не только имя, деньги и авторитет, но и его способности?

Куяма с лихорадочной поспешностью рылся в своих записях.

– Как же я не заметил раньше?! Сценарист, которого мы ищем, не кто иной, как брат жены Адзато.

– И он оказывается не у дел именно в тот момент, когда Адзато разводится. Гм… а нет ли в ваших бумагах какой-либо информации относительно причины развода?

– Нет. Но, возможно, сценарист ответит нам на этот вопрос.

На том они и порешили. Расплатились за еду – угощение обошлось им недешево – и отправились на первый совместный допрос.

* * *

Американский писатель Харрис жил в Индабаси, достаточно далеко, чтобы ехать без предварительной договоренности. Посоветовавшись, оба детектива сошлись во мнении: надо позвонить Харрису по телефону, и если его не окажется дома или он занят, то вызвать его повесткой на следующий день. Пусть он едет к ним, а не они к нему. Но им не повезло. Уже после второго звонка Харрис снял трубку и на беглом японском, хотя и с сильным акцентом, сказал, что он всецело к услугам господ полицейских.

Проще всего было бы дойти пешком до ближайшей станции метро на линии Юракуте. Однако оба чувствовали себя усталыми и не испытывали ни малейшего желания прогуливаться пешком. Зато выяснилось, что всего лишь с одной пересадкой можно добраться до линии Тодзай. Они еще какое-то время изучали схему, чтобы не ошибиться, а затем двинулись в путь. Токийское метро образует столь сложное переплетение линий, что запомнить их не под силу обычному человеку. Дэмура, к примеру, хорошо знал линию Тоэй-Синдзюку, по которой добирался на работу, но совершенно не мог припомнить, когда он последний раз пользовался линией Тодзай. Это еще полбеды. Стены всех станций метро пестрят наглядными схемами и картами, на которых специально для тугодумов каждая линия помечена особым цветом. Истинные трудности начинаются в тот момент, когда доберешься до нужной станции: если тебе объяснили дорогу от выхода А, а ты выбрался на поверхность через выход Д или Е, то проще всего будет снова спуститься вниз и начать все сначала. Иначе очутишься совсем в другом районе и можешь заблудиться.

У станции метро «Индабаси» инспекторы сели в такси. Шофер был высоким здоровяком. Впрочем, Куяма не слишком-то приглядывался к нему, он обычно воспринимал водителя как необходимую деталь машины. В данном случае деталь оказалась весьма скверного качества.

Шофер рванул машину с места так, что колеса заскрежетали, на развороте дал задний ход, едва не сбив с ног какую-то старушку, и направил такси прямо под колеса грузовика. Дабы спасти положение, он резко крутанул руль, прижав к тротуару мотоциклиста в соседнем ряду, и при этом не переставал вполголоса сыпать ругательствами. Из общей массы традиционно-учтивых японцев выделяется привилегированная каста таксистов и вокзальных носильщиков, которые невесть почему ведут себя невежливо, а то и вовсе грубо. Куяма какое-то время пытался подобрать подходящую к случаю остроту вроде того, что, мол, не стоит так лететь, гоночные состязания уже закончены и ежегодный приз вручен. Но затем отказался от попытки сострить и лишь молился про себя, чтобы им удалось доехать без аварии. Дэмура же, наклонившись вперед, тронул водителя за плечо.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь не в свое дело, но не могли бы вы ехать помедленней?

Куяма ничуть не удивился, когда таксист резко затормозил и, включив первую скорость, повел машину черепашьим шагом. Будь он на месте водителя – здоровый, сильный, наглый, этакий таксомоторный камикадзе – и вздумай его какой-то старый козел учить правилам езды по улицам, он реагировал бы точно так же. Но он был всего лишь пассажиром, поэтому испытал облегчение, когда непосредственная опасность миновала. Но когда позади такси выстроилась длиннейшая вереница машин, тоже ползущих еле-еле, Дэмура, словно ему жизнь была немила, снова сунулся к водителю.

– Остановите машину, я выйду!

Такси протащилось еще несколько метров, пока шофер решал, как поступить, затем остановилось у тротуара. Водитель, обернувшись назад, уставился на Дэмуру долгим насмешливым взглядом, потом с силой плюнул ему в лицо. Затем, ухмыляясь, нажал кнопку автомата, и дверца распахнулась.

– Извольте!

Рука Дэмуры взметнулась вверх, шофер тоже молниеносно замахнулся, но старик всего лишь вытер лицо, после чего довольно спокойным тоном произнес:

– Ну а теперь давай выйдем, и я порву твою поганую пасть.

– Ух, напугал! – весело отозвался таксист и проворно выскочил из машины.

Дэмура вылез с другой стороны, и Куяма оценил его предусмотрительность. Куяма принадлежал к числу тех японцев, которые не занимаются ни одним из видов национальной борьбы. В университетские годы он играл в бейсбол, и, когда проходил стажировку в Штатах, американцы отказывались верить, что бейсбол самый популярный вид спорта в Японии, оставивший позади дзюдо, каратэ и фехтование. Но, несмотря на это, Куяма способен был трезво оценить, с кем не стоит вступать в рукопашную. Таксист был именно из таких людей! Мощные мускулы налиты силой, кулачищи, как гири, да и весь словно начинен взрывчаткой. А развинченная походка и спокойные холодные глаза яснее ясного должны были остеречь этого старого дурня. Куяма перевел взгляд на Дэмуру. Тот производил впечатление маленького и хрупкого, однако уверенно противостоял своему грозному противнику. Куяма на всякий случай отступил подальше и приготовил полицейское удостоверение. Дэмура пусть подставляется, если хочет, но его увольте. Шофер тоже счел шансы неравными.

– Ну что, дед, не передумал драться? – Он презрительно смотрел на старика.

Дэмура не произнес в ответ ни слова, лишь медленно пятился по мере того, как наступал противник.

– Язык проглотил, что ли? Я тебя в последний раз спрашиваю!

– Ладно, замнем дело…

Куяма не знал, какому чувству отдать предпочтение: разочарованности или облегчению. В глубине души он все же надеялся, что старик постоит за честь мундира. С горечью наблюдал он, как рослый наглец с пренебрежительной ухмылкой взирает на Дэмуру. Старик повернулся, чтобы уйти, и вдруг как волчок крутанулся на месте. Шофер вычислил этот трюк: мягко скользнув назад, он вскинул обе руки, заняв оборонительную позицию. Дэмура, скорчив печальную гримасу, безнадежно махнул рукой и взглянул на Куяму. Куяма пожал плечами, мол, ничего не поделаешь, но Дэмура с молниеносной быстротой пнул шофера по ноге – в самое чувствительное место, по косточке, и тотчас же метнулся вперед, чтобы подбить таксисту другую ногу. Он не дал даже упасть своему врагу. Левой рукой нанес ему удар в висок, правой ткнул в лицо, заставив таксиста запрокинуть голову, а затем – Куяма лишь задним числом смог восстановить цепочку действий – .Дэмура большим пальцем левой руки коснулся какой-то точки на голове противника, и верзила завопил от боли. В то же мгновение согнутые пальцы Дэмуры ухватили этот орущий рот и рванули в стороны.

Зрелище было поистине ужасающее. Из разорванного рта хлестала кровь, таксист понапрасну пытался остановить ее, зажимая рану руками. Постепенно вокруг них стала собираться толпа; люди не решались вмешиваться, но смотрели на них враждебно. Дэмура не спеша, спокойной походкой направился к перекрестку. Куяма последовал за ним, и толпа расступилась, открывая им путь.

* * *

Харрис оказался мужчиной некрасивым, с неправильными чертами лица. Существует немало типов американцев, и большинство были Дэмуре антипатичны. Сценарист же принадлежал к той разновидности людской породы, при виде которой становилось понятным, почему американцы выиграли войну. Харрис источал силу и самоуверенность. Этот человек знает, как ему жить, и готов обрушиться на любого, кто ему помешает. Среднего роста, худощавый, жилистый, очень подвижный, одет в видавший виды шерстяной свитер, растянутый от носки, – так выглядел хозяин дома. По всей комнате были разбросаны книги и газеты, кое-где стояли неубранные тарелки и чашки. Старомодные кожаные кресла, письменный стол, допотопная пишущая машинка – вся обстановка создавала тот уютный беспорядок, в котором Дэмура, как ни странно, чувствовал себя очень хорошо. Сам он, педант по натуре, питал невероятное пристрастие к чистоте и аккуратности, но эта симпатичная безалаберность казалась ему в такой же степени привлекательной, в какой раздражала тяга Куямы к богемности.

Харрис угостил их индийским чаем, заваренным по-английски, и Дэмура неторопливо прихлебывал напиток, словно явился сюда в гости. У японцев церемонией является приготовление чая, у англичан – питье. За чаем можно и поговорить, а можно и посидеть молча, обдумать то, что произошло.!?оже правый, он и не подозревал, что в нем еще сохранилась эта жестокость. Дэмуру волновала именно эта сторона дела, а не последствия. В Японии использование приемов борьбы равнозначно применению оружия, поэтому каратисту или дзюдоисту следует основательно подумать, прежде чем применить прием, но ведь полицейский, подвергшийся нападению, имеет право прибегнуть к оружию. Куямы он не опасался: парень порядочный и не подведет, если придется писать докладную. Дэмуру ужасала мысль, что прошлое довлеет над ним с такой силой. Сколько лет он занимается борьбой лишь в тренировочном зале. Иногда при исполнении повседневных полицейских обязанностей случается осадить разбушевавшегося хулигана, вот он и решил, что натура его изменилась. Но иногда внутри словно что-то взрывается, и он вступает в рукопашную с холодной расчетливостью, точностью и жестокостью автомата, запрограммированного на убийство.

Харрис, не дожидаясь просьб, снова налил чаю посетителям. Он молчал, как человек западного мира, на-слышанный о чайной церемонии и восточном терпении.

А может, попросту обдумывал очередное свое сочинение…

Лицо Куямы было бледно. Он тоже сидел молча и чувствовал, что охотно уступит инициативу старшему коллеге. Дэмура поставил на стол чашку и вытащил из кармана блокнот. У него не было ни малейшего желания приступать к расспросам, но, пожалуй, так будет лучше – работой отогнать неприятные мысли.

– Когда вы познакомились с Адзато?

– Во время съемок «Последней схватки». Я написал сценарий к этому фильму – факт не слишком известный, – а Джонни дрался в нем, и этот фильм вошел в историю кино.

– Как разворачивались события после успеха фильма?

– На Джонни со всех сторон посыпались предложения. В результате мы тем же составом, но на американские деньги сделали еще один фильм – «Счастливая акула». На его долю выпал успех еще более шумный, и каждый из нас заработал кучу денег. Мы располагали огромными средствами, великолепной техникой, хорошо организованной рекламой, но этому фильму было далеко до первого. Все мы повторяли самих себя: я – в сценарии, Ямамото – в операторской работе, Итотю – в режиссуре… Все это было бы полбеды. Но и Джонни, вместо того чтобы создать новый типаж, попросту перенес на экран все тот же первый свой удачный образ.

– Ну а чем это плохо?

– Оказалось, что он не актер. Может, больше чем актер, но не актер. Джонни Адзато – это явление, понятие. Симпатичный парень с открытым, честным лицом, который, применяя каратэ, становится поборником справедливости, защитником попранной чести. Этот штамп переходил из фильма в фильм, и зрители все охотнее отождествляли Джонни с его героями. В сознании людей сливались представления об Адзато-актере, человеке с миллионным состоянием, с тем бедняком, дерущимся на экране.

– Ну и что тут предосудительного? Адзато достиг такой славы, как ни один другой актер в стране! – Куяме казалось, что писатель порет чушь. Или попросту завидует.

– В «Последней схватке» мы создали живой, правдивый характер, а затем, вместо того чтобы и дальше работать с такой же отдачей, выжимая из себя все возможное, мы успокоились на достигнутом. Шлепали копию за копией со своего первого и единственного удачного творения, но ведь и копии-то раз от разу становились бледней. – Он махнул рукой. – Если бы Джонни остался в живых, он все равно бы через год-другой вышел в тираж.

Куяме припомнилась мысль, которую финансовый дока Таякама развил в беседе с Эноедой.

– А так, если удастся замять, что его убили голыми руками, он останется вечной легендой?

– Да, – писатель не без удивления посмотрел на молодого полицейского. – По-моему, мозговой трест КМК уже озабочен этим.

– Что это за КМК?

– Karate Movie Company. Она была основана через два года после премьеры «Последней схватки» и рекламировала себя как предприятие Джонни Адзато. Но в действительности Джонни был лишь одним из основных пайщиков.

– А кто остальные? Харрис пожал плечами.

– Воротилы кинобизнеса, продюсеры, финансовые дельцы – обычный состав. И каратэ и киноискусство интересуют их как прошлогодний снег. Все помыслы их об одном – побольше заработать, ну а КМК дает такую возможность.

– Почему Адзато решил свой последний фильм делать, по сути, в одиночку?

– А черт его знает, почему. Я уже давно отошел от их дел и несколько лет практически не встречался с Джонни. Спросите кого-нибудь из заправил КМК, а там – ваше дело, верить их ответу или нет.

– Почему распался брак Адзато? – Дэмура, пожалуй, чересчур поспешно переменил тему.

– Отчего бы вам не спросить об этом мою сестру?

– Действительно, отчего бы не спросить? – Дэмура смотрел на Куяму, словно бы искренне изумляясь, как это он сам не додумался. – У вашей сестры были романы?

Харрис громко и от души рассмеялся.

– Понятно. Такие вопросы женщинам задавать не принято. Мне казалось, японские нравы допускают здесь большую свободу. – Откинувшись на спинку кресла, он задумчиво смотрел на полицейских. – Не знаю, от кого вы слышали о том, что у моей сестры были романы. Но разводятся они не из-за этого и не из-за увлечений Джонни.

– А из-за чего же?

– Моя сестра актриса, причем неплохая. Возможно, ей так и не удастся сделать карьеру, но она считает, что стоит попробовать. А ведь возле знаменитого Джонни Адзато у нее и вовсе не было ни малейших шансов.

– И одной звезды на семью хватит?

– Вот именно.

– Адзато не был ревнив по натуре?

– Напротив. Просто через некоторое время он понял, что Линду надо принимать такой, какая она есть, измениться она не может. Ну и что говорить, у самого Джонни тоже рыльце в пушку… Зато несчастный Фукида – тот буквально заболевал от ревности.

Оба инспектора сделали стойку, как туристы перед витриной скандинавской порнолавчонки.

– К кому же он ревновал? Неужели к мужу?

– К каждому, кто попадал в окружение Линды. И кстати сказать, в большинстве случаев у него были основания. Но к Джонни Фукида не ревновал, на столько у него ума хватало. Он радовался, что Джонни позволяет ему обожать свою жену.

– Вы хотите сказать, что Адзато знал о чувствах Фукиды?

– Конечно, знал. Мы, люди западного склада, напичканы романтическими историями, где мужчина, влюбившись в жену своего лучшего друга, втайне сохнет с тоски или уходит с глаз долой. Фукида куда практичнее. Он дал понять Джонни, что влюблен в Линду, но семья друга для него святыня.

– И что на это ответил Адзато?

– Не знаю. Если верить досужим сплетням, то он якобы рассудил так: если жена все равно изменяет ему, то пусть по крайней мере изменяет с близким другом, а не с первым встречным.

– Гм… это как посмотреть. А жена и друг воспользовались этой возможностью?

– Откуда мне знать? Но факт, что отношения между ними были очень хорошие, а Фукида ревновал даже в тех случаях, когда ревновать полагалось бы Джонни.

– А новый жених вашей сестры, как он сносит это обожание Фукиды?

– Маццони? С трудом, – на лице Харриса промелькнуло злорадство. – Они даже подрались. Я, к сожалению, при этом не присутствовал, видел лишь следы потасовки на физиономии Джека. Смотреть на это было приятно!

Куяма решил, что самое время применить свои познания в психологии.

– Вы, кажется, не любите своего будущего зятя.

– Не я должен его любить, а моя сестра.

Харрис явно не хотел посвящать полицейских в тонкости своих родственных отношений. Куяма решил на всякий случай выяснить обстоятельства упомянутой драки. Дэмура что-то задумчиво чертил на странице блокнота. Харрис засмотрелся в окно; он откинул голову на спинку кресла так, чтобы ему были видны облака в небе. Дэмуре показалось, будто и по лицу его промелькнула как бы тень от облачка. Он сделал знак Куяме, что пора уходить.

* * *

День клонился к вечеру, и у Эноеды не оставалось сомнения, что его обманули. Утром, когда Дэмура уходил из участка на студию, Эноеда испытывал некоторое злорадство. Но проходил час за часом, а от Куямы не было ни ответа ни привета. Надежда, что вот-вот возвратится Дэмура, огорченный и подавленный своим проигрышем, постепенно исчезла. Молодой инспектор центрального отдела расследований должен был подыграть Эноеде в их споре с Дэмурой. Выходит, он предал Эноеду?.. Детектив достал копию своего вчерашнего донесения и еще раз внимательно просмотрел его. Он и сейчас не нашел в нем никаких пробелов. Вот как надо расследовать преступления: не жалеть ни времени, ни труда, докапываться до истины, по крупицам собирая свидетельства, скрупулезно восстанавливать картину событий. И тем не менее все говорит за то, что Куяма решил пожертвовать им.

Эноеде даже в голову не приходило обратиться к самому инспектору и спросить, отчего он так поступил. Характер, воспитание, строго регламентированный традициями образ жизни подсказывали Эноеде два возможных решения. Во-первых, можно отступиться и похоронить дело Адзато среди прочих погибших надежд. Другой вариант – волнующий, неожиданный и, пожалуй, все же выполнимый – привлекал его гораздо больше. Продолжить расследование, собрать все факты, привести их в порядок, выстроить логическую цепочку и в таком виде представить готовые результаты Куяме. Так вдохновенно трудится поваренок под началом кулинара, вынуждая старшего к похвале.

С утра Эноеда по телефону навел справки у приятеля, и тот подтвердил его предположения: Куяма – сын высокого министерского начальника и внук генерала Куямы, того самого, который после военного поражения покончил с собой. Эноеда отложил свое донесение, обдумывая дальнейшие шаги. Какое задание дал бы ему Куяма, если бы они встретились? В каком направлении могут работать мозги инспектора, которому поручено расследовать дело об убийстве? Погруженный в раздумья, Эноеда застыл на неудобном стуле. Оти – молодой шофер, – как обычно в спокойные минуты, зубрил руководство полицейских курсов. Эноеда встал, прошелся по комнате и через плечо парня заглянул в учебник. «Правила доставки арестованного…»

Оти испуганно вскинул глаза. Детективы время от времени принимались экзаменовать его, и бедняге Оти приходилось попотеть. Старые зубры подкидывали вопросы, что называется, «из жизни», выбирая самые что ни на есть заурядные дела: об ограблении старушки с соседней улицы, об изнасиловании юной девушки, о безработном, который сначала убил жену и детей, а затем покончил с собой… А в руководстве для полицейских рассказывалось о методах фиксации следов на месте преступления, о технике допроса и порядке ведения протокола… Что, если и на конкурсном экзамене станут задавать вопросы не по учебнику, а из практики? Однако Эноеда был далек от намерения экзаменовать парня; буркнув что-то себе под нос, он вернулся к письменному столу: «Действовать по науке? – размышлял он про себя. – Но как знать, чего нахватался Куяма в своем элитарном университете и каким премудростям его обучали в Соединенных Штатах?.. Да черт с ним, с этим Куямой и специальными курсами! Надо продолжить расследование так, как будто дело это ведет он сам». Эноеда не отличался какими-то выдающимися сыскными способностями, но проработал довольно долго для того, чтобы усвоить обычный порядок следствия. После двадцати лет практики уже назубок знаешь, что нужно делать: Итак, придется реконструировать последние десять дней жизни Адзато – вдруг да причина убийства кроется в недавнем прошлом и, возможно, актер в эти дни вступал в контакт со своим убийцей. До конца дежурства оставалось полчаса. Эноеда по телефону предупредил жену, что вернется домой поздно. Он проглотил бутерброд и выпил кофе. Времени было в обрез, по всей вероятности, полночи придется провести на ногах, если он намерен назавтра раскопать для Куямы что-то действительно стоящее. Все тревоги Эноеды рассеялись. Выяснять конкретные факты, выспрашивать подробности тихо, вежливо, неутомимо – тут он непревзойденный мастер. И если центральный отдел расследования действительно заинтересуется, как провел Адзато последнюю неделю жизни, об этом они узнают от него, Эноеды. Это заставит их призадуматься.

* * *

У станции метро «Индабаси» они расстались, попрощавшись за руку. Высокая элегантная фигура Куямы затерялась в толпе. Наступил час пик. Машины терпеливо простаивали на улицах, а стоило человеку внизу, в системе подземных переходов, остановиться хоть на миг, возникало ощущение, будто на тебя обрушился Ниагарский водопад. Словно бы все десятимиллионное население Токио кишело вокруг: служащие, перебросив пиджаки через руку, юные девушки в полотняных шортах, гимназисты в форме, детишки в цветных шапочках или соломенных шляпах, исполненные достоинства пожилые дамы в кимоно, с прямой осанкой. Десятки людей проходят мимо, ты стоишь посреди шумного, бурлящего людского потока и чувствуешь, как начинает болеть голова и рябит в глазах, больше тебе не выдержать. Надо стронуться с места, включиться в общий темп и следить лишь за тем, чтобы толпа своим течением увлекла тебя в нужный подземный коридор; затем ты становишься в очередь к двери вагона[3], и все проходит – и головная боль, и страх, и ощущение собственной отъединенности.

Дэмура повернул назад. Отыскал телефонную будку и попытался объяснить жене, почему он сегодня снова вернется домой поздно. Объяснить было нелегко, поскольку он и сам не очень-то понимал, что с ним происходит. На карьере он поставил крест, деньги и слава ему не нужны, все необходимое у них с женой есть. Дух соревнования никогда не был присущ ему. Но Дэмура чувствовал: он просто не в состоянии сейчас идти домой, принимать ванну, пить чай, вести разговоры с женой, смотреть телевизор и ложиться спать, зная, что увиденный им на экране убийца разгуливает на свободе. Дэмуре необходимо встретиться с ним один на один и покарать его за то, что тот обратил во зло искусство каратэ. Чем лучше мастер, тем большее преступление совершает он, злоупотребляя своим умением. А этот человек, к сожалению, большой мастер. В Дэмуре странным образом усиливалось и дру-,гое чувство: убийцу должен найти именно он, прежде чем это сделает Куяма или кто-то другой. Это чувство было настолько чуждо самому Дэмуре, что он был искренне поражен. Однако самого себя не обманешь. Да, он хочет доказать свое превосходство! А сегодня веуером он впервые понял, что Куяма не такой простак, за какого он, Дэмура, его принимал. «Познай себя, познай противника – и выиграешь сотни схваток. Познай себя – и тогда, даже если ты не познал противника, у тебя остается шанс на победу. Если же не познал ни себя, ни противника – наверняка потерпишь поражение». Эта истина, которую ему с детских лет внушали на тренировках, сейчас обрела особый смысл. «Познай самого себя». Знает ли он себя? После инцидента с таксистом он вовсе не был в этом уверен. Вот и Куяму он недооценил так же, как начинающий борец недооценивает любого противника, умеющего скрывать свои сильные стороны. Конечно, он допустил просчет. Куяма способен на дельные мысли, не исключено, что, вместо того чтобы идти домой, он продолжит расследование: начнет собирать факты, накапливать данные, чтобы получить фору хотя бы в один ход. Ибо Дэмура был уверен, что Куяма прекрасно сознает: между ними идет соперничество.

Дэмура положил трубку и несколько секунд простоял в нерешительности. Затем купил в ближайшем киоске несколько газет для любителей каратэ, зашел в дешевый ресторанчик и, наскоро перекусывая, просмотрел газеты. Однако нашел мало интересного: новости кун-фу из Китайской Народной Республики, интервью с киноактерами, репортажи о соревнованиях, рассказы о звездах профессионального кик-боксинга. Лишь одну из них он сохранил, а прочие оставил за ненадобностью на ресторанном столике. Вновь отыскал телефонную будку. Фамилия редактора и несколько телефонных номеров значились в самом начале газеты наряду с прочими малоинтересными сведениями. Сираи… Дэмура перелистал телефонную книгу. Номера, указанные в газете, наверняка установлены в редакции, однако не исключено, что один из них соединяет с квартирой редактора. Его предположение подтвердилось. В длинном перечне всех токийских Сираи телефон одного из них совпал с номером, обозначенным в газете. Дэмура обрадовался, как в давно прошедшие времена, в бытность свою начинающим полицейским радовался после той или иной удачной акции. Хороший признак! Он набрал номер, и после нескольких звонков в трубке отозвался приятный женский голос.

– Добрый вечер! Вас беспокоит инспектор Дэмура. Я хотел бы поговорить с редактором газеты «Сэнсэй».

– Муж сейчас на тренировке. Он будет дома поздно вечером. У вас что-нибудь срочное?

– Я расследую обстоятельства смерти Джонни Адзато, и ваш супруг как специалист, возможно, дал бы мне кое-какие советы.

– Понятно, – голос женщины зазвучал дружелюбнее. – Муж проводит тренировку в университетском клубе. Попробуйте застать его там, он охотно поможет вам, если это в его силах. Вы знаете, как туда проехать?

Дэмура нисколько не сомневался, что разыщет тренировочный зал. Подобно большинству каратистов, он обладал безошибочным чутьем, позволявшим ему в любом уголке города обнаружить тренировочный зал, куда стоит заглянуть. С полчаса он путешествовал на метро, затем минут десять шел до университета, а там решил положиться на инстинкт. Университет казался вымершим, Дэмура блуждал по безлюдным коридорам. Откуда-то из другого корпуса доносилась негромкая музыка. Дэмура несколько раз сворачивал, почти не колеблясь, какое выбрать направление, и наконец понял, что попал в нужное место. Из-за закрытой двери слышались такие знакомые звуки: слова команды, топот ног, боевые выклики, глухой звук ударов… Еще до того, как отворить дверь, Дэмура понял, что здесь идет настоящая, серьезная тренировка. Этот мастер может ему помочь. Какого бы мнения ни были о нем Шеф, Фукида или этот напыщенный юнец Куяма, сам-то Дэмура знал: он вовсе не тот специалист по искусству боя, от которого может быть толк в этом деле. Ведь он всего лишь тренируется каждый божий день, отшлифовывает приемы, предается медитации, дабы слиться со всеобщим «бытием». Но он всегда сторонился того пестрого и невероятно запутанного мира, который тоже носит название каратэ. Кто, как не редактор специальной газеты, лучше прочих осведомлен об этом мире соревнований, федераций, рекламных средств, приключенческих фильмов? К тому же эту газету Дэмура счел более солидной, чем остальные, и не столь деляческой.

Он снял ботинки и склонился в глубоком поклоне, прежде чем переступить порог зала. Это не был настоящий додзе, где против двери стоит алтарь, куда не допускаются праздные зеваки, где вдоль стен выстроились макивары, а ученики до начала и после окончания тренировки часами оттачивают удары об эти врытые в землю и покрытые циновками доски. Нет, это был обычный гимнастический зал, где днем занимались баскетболисты, а до тренировки по каратэ женщины, стремившиеся похудеть, проходили курс лечебной гимнастики. Но Сираи даже здесь проводил тренировку по всем правилам.

Невысокий, плотный мастер тренировал одновременно человек сорок. Дэмуре доставляло удовольствие наблюдать за ним. По отрывистым словам команды одновременно и в четком ритме взлетали безукоризненно чистые рукава курток – ученики отбивали серию ударов и в свою очередь сами наносили их. Каждое очередное упражнение Сираи вначале проводил медленно, затем голос его вдруг взметался резко, это означало, что разминке конец, и глаза учеников сужались в щелочку, лица искажались, из гортани вырывался боевой клич. Дэмура уже второй раз в ходе этого расследования ловил себя на мысли, что, пожалуй, он не совсем прав… Конечно, правда, что все эти соревнования, газеты, фильмы опошляют исконное древнее искусство, но ведь наряду со всем прочим существует Сираи, который со своей группой культивирует прекрасное, чистое, подлинное каратэ.

Дэмура отогнал от себя эту мысль и стал ждать конца тренировки. По его расчету, она должна была кончиться где-то через полчаса, и он не ошибся. После основных упражнений наступил черед техники боя и отработки приемов и поз. Ганкау – журавль на скале. Здесь это проделывали несколько иначе, чем Дэмура. При первом движении принимали заднюю стойку вместо стойки всадника, в более быстром ритме подтягивали ногу под колено противника и на более короткое время застывали в стойке журавля… но в целом на них было приятно смотреть. Движения каратистов были исполнены силы и стремительности.

Тренировка завершилась короткой медитацией. Дэмура тактично вышел из зала и подождал тренера в коридоре. Тот вскоре появился – с улыбкой, адресованной потенциальному Новому ученику или, во всяком случае, лицу заинтересованному. Словом, Сираи был профессионалом, который кормится преподаванием каратэ, но, по крайней мере, хорошо делает свое дело.

– Простите за беспокойство, я инспектор Дэмура. – Он предъявил удостоверение, хотя знал, что Сираи и без, того поверит ему. – Я веду расследование дела о смерти Джонни Адзато.

В глазах мужчины блеснул интерес. Опубликовав подробности о смерти Адзато, его газета может обогнать соперников. Сираи был не только каратистом, но и репортером, который готов броситься в огонь и в воду ради сенсационного материала. Дэмуре было не жалко: если Сираи поможет ему, то отчего бы и самому редактору не поживиться? Однако Сираи нерешительно почесал в затылке.

– Вы уверены, что нужный вам человек был каратистом? А не мог он иметь отношения к таэквондо, кун-фу, таиландскому боксу или чему-то в этом роде? Ведь в Азии полным-полно местных видов искусства боя, которые у непосвященного сходят за каратэ. Уж хотя бы нам, японцам, не стоит путать.

– Он был каратистом, – спокойно произнес сыщик. Дэмуру не удивило, что его имя ничего не сказало Сираи. Для того чтобы вести такую газету, этот человек поистине должен быть ходячей энциклопедией, но далекие от общественной жизни старые мастера наверняка выпадают из круга его интересов.

– Ну раз вы так говорите, очевидно, так оно и есть, – сказал Сираи без всякой убежденности в голосе.

– Более того, могу сказать, что убийца не занимался французским боксом «сават», бразильским танцем «ка-поэйра», индонезийским «пенчак-силатом» и филиппинским «арнисом». Кроме того, он не имеет отношения ни к айкидо, ни к дзюдо, джиу-джитсу или кэндо, если говорить об отечественных видах искусства борьбы. – Дэмура прекрасно знал, что из-за этой склонности ироническим тоном поучать других многие его не любят, но ничего не мог с собой поделать.

– Если вы располагаете столь серьезной информацией, какой вам прок от меня?

И Дэмура устыдился, как всякий раз, когда позволял себе высокомерный тон общения с порядочным человеком. В конце концов, Сираи абсолютно прав, уточняя столь важные детали, ведь в повседневном обиходе каратэ часто путают со всякого рода драками, где пущены в ход руки-ноги.

– Прошу прощения, Сираи-сан, – Дэмура учтиво поклонился. – Вам это обстоятельство, разумеется, неизвестно, однако фильм был просмотрен экспертом полиции, по мнению которого убийца занимается традиционным окинавским каратэ.

– Кто этот эксперт?

– Я. – Если до сих пор Дэмура считал себя лишенным здорового тщеславия, то сейчас вынужден был убедиться в обратном. Для преподавателя театрального училища это было бы находкой: на лице редактора отразилась целая гамма чувств и мыслей. Удивление, любопытство… и вдруг до него дошел смысл сказанного.

– Как вы сказали… убийство было заснято на пленку?

И Дэмура понял, что отныне этот человек предан ему душой и телом. Сираи согласился обойти с ним все клубы, если такой ценой получит право увидеть эпизод, запечатлевший поражение великого Адзато.

– Нужен список всех, кто мог бы голыми руками убить Адзато. Если в легендах есть хотя бы половина правды, то и тогда таких людей сыщется немного…

– Легенды! – пренебрежительно отмахнулся Сираи.

– Не исключена возможность, что убийца когда-то участвовал в соревнованиях или фигурирует в списках мастеров, сдавших квалификационный экзамен. А может, и сам тренирует в каком-нибудь клубе.

– Все это верно, – согласился Сираи. – Но при чем здесь я?

– Вы знаете поименно всех чемпионов с того времени, как у нас начали проводиться состязания по каратэ, и наверняка помните каждого мастера, который чем-то привлек к себе внимание, не так ли?

– В точности так, – с гордостью признал редактор. – Но как быть, если убийца из числа тех мастеров, которые никогда и ничем не привлекли к себе внимание?

– Тогда, значит, нам не повезло, – пожал плечами Дэмура. И тут ему пришла в голову еще одна идея. – Можно было бы еще проверить, не нанес ли Адзато в бытность свою участником соревнований серьезных увечий кому-либо, кто поклялся бы ему отомстить.

– Об одном таком случае я знаю. Давно еще, году в семидесятом, Адзато выступал на открытом состязании профессиональных борцов. Доводилось вам видеть подобные зрелища?

– Нет.

– Состязания проходят на ринге для бокса, и участники дерутся в буквальном смысле слова. Выступать имеет право любой: каратист, профессионал по кун-фу, боксер – были бы желание и уверенность в своих силах. Руки участников защищены лишь тонкими протекторами, а правила дозволяют применение чуть ли не всех приемов.

– Кошмар какой-то!

– Верно. Хотя ведь принимать участие вовсе не обязательно. Одним словом, Адзато выступил на таких состязаниях в Лос-Анджелесе и так отделал одного американского парня, что тот долго находился на волосок от смерти. По-моему, ему пришлось удалить одну почку.

– Весьма любопытно! А фамилии его вы не помните?

– Обождите, сейчас всплывет в памяти. Мы тогда очень много писали об этом американце… Харрис, Эдди Харрис! Но что с ним сталось, понятия не имею. Однако не думаю, чтобы он по-прежнему занимался каратэ.

Дэмура надолго погрузился в размышления. Явственно увидел перед собой натренированные руки писателя, его расслабленные движения и налитую силой внешне хлипкую фигуру.

– А мне кажется, наоборот, – произнес он наконец. – Если мы имеем в виду одного и того же человека, то Эдди Харрис и с одной почкой не оставил любимого занятия.

* * *

Куяма спустился в метро и облегченно вздохнул, когда толпа скрыла его от глаз Дэмуры. «С этим старикашкой держи ухо востро», – подумал он, зная эту породу людей. Любитель предаваться медитации, соблюдающий чайную церемонию, мастерски владеющий каким-нибудь из видов искусства боя, старательный, упорный в достижении цели, словом, столп нации. Такой способен трудиться дни и ночи напролет. Куяма готов был поспорить, что Дэмура отправился вовсе не домой, как сказал ему, а по делу. Нельзя позволить старику вырваться вперед хоть на полшага! Каждая клеточка его существа молила об отдыхе, и все же Куяма решил, что он тоже продолжит работу. Более того, он знал, куда должен пойти. Тяжело вздохнув, он направился к телефонной будке. Номер телефона не было нужды разыскивать: в объемистой папке, которую он таскал с собой с утра, лежала карточка и на Маццони. Родился в 1940-м в Чикаго – Куяма наскоро пробежал глазами незначительные, с его точки зрения, подробности. Вот уже пять лет как живет в Японии, кинопродюсер. Член правления КМК. Карточка была снабжена пометкой, смысл которой Куяма знал, но сейчас впервые увидел воочию. Пометка указывала на то, что о данном лице имеется еще кое-какая – неофициальная, не подкрепленная фактами и неподпадающая под статьи закона – информация. К примеру, слухи, которые не внесешь в официальную картотеку, но которые могут пригодиться, если детектив серьезно заинтересуется данным лицом.

«Какого же характера могут быть эти слухи?» – раздумывал Куяма, набирая номер телефона Маццони. Продюсер разговаривал вежливо, пожалуй, чуть свысока; по голосу его чувствовалось, что он не слишком встревожен желанием полицейского наведаться к нему домой в столь поздний час. Возможно, он привык к таким визитам. Глядишь, и судимость у него есть… Хотя нет, наличие судимости было бы указано в картотеке. Куяма в этот день основательно потратился, и сердце у него обливалось кровью, когда он остановил проезжавшее мимо такси. Но он спешил, а по его мнению, грешно скупиться, когда речь идет о первом серьезном расследовании. К тому же он ехал по направлению к дому. Маццони жил в нескольких кварталах от него, из чего Куяма заключил, что американец не принадлежит к многочисленному лагерю бедняков.

Маццони действительно не принадлежал к их числу. Дом когда-то был традиционно японским, а затем его – без должного чувства меры – переоборудовали в американскую виллу. Дверь открыл плечистый, крепкий японец. Быстрым взглядом он с головы до пят прощупал Куяму, который не удивился бы, если бы даже его обыскали. В комнате он обнаружил еще двоих таких же мускулистых парней. Фукиде придется туго, если он пожелает еще раз схватиться с Маццони. Комната была огромных размеров, а интерьер спроектирован профессиональным дизайнером. Художник разместил здесь бар со стойкой, зеркала, читальный уголок, оставил открытыми просторные площадки, но не привнес ничего индивидуального. Впрочем, этого, по всей вероятности, от него и не требовали. Маццони, должно быть, заказал интерьер в современном духе. Необычные лампы поблескивали на изогнутых хромированных подставках, гармонировавших со светлой кожей обивки, матовой поверхностью дерева. Все вместе взятое производило неплохое впечатление, равно как и сам хозяин дома. Маццони был высокого роста, привлекательной наружности. Куяма не удивлялся, что из-за него женщина бросила мужа, даже такого, как Адзато. Взгляд у Маццони был твердый, даже жесткий, и потому несколько театральный костюм не делал его смешным. Элегантные брюки, пестрая рубашка с воротом нараспашку, шелковый шейный платок… Интересно, что сказал бы Дэмура, увидев его?

Куяма назвал себя и попытался произвести впечатление невозмутимого сыщика высокого ранга, которому не в новинку допрашивать похожего на мафиози американца, охраняемого тремя «гориллами». Он чуть было не испортил это впечатление, лишь в последний момент удержавшись, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Вот оно что! Теперь ясно, какого характера эта негласная, сообщаемая лишь в частном порядке информация о Маццони! Ну конечно же, он мафиози или, во всяком случае, связан с мафией. От этого открытия Куяме отнюдь не стало легче.

Маццони встретил его любезно. Предложил сесть и сделал знак одному из телохранителей, чтобы тот налил им выпить. Сам хозяин плюхнулся в мягкое кресло, скрестил длинные ноги и с интересом воззрился на молодого сыщика. Куяма выждал несколько секунд. У него из головы вдруг выскочили все вопросы, с которых пристало начинать разговор. Пауза чересчур затянулась, и Куяма волей-неволей вынужден был начать с первого, что пришло в голову.

– Если я правильно осведомлен, вы являетесь членом правления КМК…

– Вы верно осведомлены, – Маццони тонко улыбнулся, что, по мнению Куямы, должно было означать следующее: отчего бы токийской полиции и не быть осведомленной на этот счет, к тому же никакого криминала тут нет.

– Нет ли у вас какого-нибудь предположения поводу этой странной идеи Адзато сделать весь фильм в одиночку? Куяма ждал, что последует стереотипный ответ, но вдруг взгляд Маццони сделался еще более жестким, и американец в свою очередь спросил:

– Вы думаете, это может быть важным для следствия?

– Не только думаю, но знаю, – ответил Куяма, чувствуя, что нащупал верное направление.

Маццони несколько секунд испытующе смотрел на Куяму, затем махнул рукой.

– Да вы наверняка уже слышали…

– Кое-что слышал…

– Тогда не понимаю, чего вы от меня хотите?

– Хочу дать вам возможность изложить ситуацию со своей точки зрения. – В Америке Куяма пристрастился к покеру, и ему казалось, он умеет блефовать. Однако такого успеха ему еще не выпадало.

– Ну ладно… – проговорил Маццони после некоторого колебания. – Месяца два назад состоялось заседание правления, надо было одобрить расходы на новый фильм Адзато.

– Адзато на каждый свой фильм должен был испрашивать согласие КМК? – Куяме опять повезло: по лицу Маццони он тотчас увидел, что попал в точку.

– Зто было чистой формальностью. Адзато годами делал что хотел, а члены правления только послушно кивали. Да разве осмелился бы хоть кто-нибудь сказать, нет, мол, приятель, на такую муть денег жалко! Правда, фильмы Адзато долгие годы приносили должную прибыль.

– Ну а теперь? Нашелся смелый человек, который не побоялся сказать «нет»?

– Никакой тут особой смелости и не требовалось, – Маццони одарил его хищной улыбкой. – И вообще я не робкого десятка.

Куяма вовремя подавил удивленное восклицание и учтивейшим тоном, который парадоксальным образом напоминал стиль Дэмуры, продолжил:

– Позволено будет поинтересоваться, что именно послужило причиной этого дворцового переворота?

– То, что добрый старый Адзато стал заигранной пластинкой. У нас в Штатах звезда его закатилась. Еще год-другой, и он займет место лишь в кинотеатрах повторного фильма. Я высказался за то, чтобы он сошел со сцены в расцвете славы. Пусть живет, как магараджа, пусть огребает денежки, но не скачет по экрану. Другой бы на его месте только обрадовался.

– Но Адзато не обрадовался.

– Вы же наверняка слышали, что произошло. Адзато обвинил меня в том, будто я выступаю против него из-за Линды, и заявил, что скорее умрет, чем откажется от съемок.

– Что было после?

– Никто не сказал ему: умри, туда тебе, мол, и дорога, – если вы это имеете в виду. Мы поставили вопрос на голосование. И КМ К прокатила его, хотя остальные члены правления не имели никакого отношения к Линде.

Куяма не был на все сто уверен в этом, но счел за благо не обсуждать вопрос с женихом. Он снова прибег к блефу, чутьем угадывая, что история отнюдь не является полной в таком ее изложении.

– Это делает понятным, отчего он сам финансировал съемки. Однако же не проясняет стремления Адзато самому выступать и за сценариста, и за режиссера. Ведь не ради же экономии это затеяно!

Маццони сделал знак снова наполнить бокалы. Похоже было, что разговор начинает ему надоедать. Но он все же ответил.

– Какое там сэкономить! Он получил колоссальный заем от одного безумца, так что мог бы оплатить все виды работ. Но этот великий умник решил доказать свою правоту. Он жил в вымышленном мире и воображал, что и в жизни все происходит так, как в его фильмах. Сколотил состояние, приобрел настолько громкое имя, что, умело продав права, мог бы удвоить капитал. Так нет же тебе, этот олух решил, что он еще способен удивить мир!

– И он был способен?..

– Да что вы! Видите ли, я уже двадцать лет варюсь в этой кухне и провал чую за версту. От этого фильма прямо-таки разило провалом.

– Значит, вы и мысли не допускали, что Адзато соберется с силами и сделает по-настоящему хороший фильм?

Маццони сделал раздраженный жест, расплескал дорогой коньяк, но даже не заметил этого.

– Вы по-прежнему не улавливаете сути! Никого не интересовало, какой фильм сделает Адзато. Его имя отслужило свой срок, и компании необходимо было подыскать новую звезду. Это бизнес, приятель, бизнес, не имеющий ничего общего с искусством.

– Вы хотите сказать, что Адзато не интересовала прибыль?

– Конечно, нет. Адзато рассчитывал, что, как и герой его фильмов, он, этакий борец-одиночка, хорошенько проучит КМК. И, видимо, забыл, что от этой выступившей против него монополии он получал прибыли больше, чем любой из нас.

– А преемника… уже нашли?

– Зачем его искать? Желающие годами обивают пороги. У некоторых из них сейчас дела пойдут хорошо.

– Да и у акционеров компании дела тоже пойдут неплохо. – Куяма произнес эти слова с приветливейшей улыбкой участливого друга, надеясь, что Маццони не обидится. Тот действительно не обиделся, но холодно взглянул на Куяму и спросил:

– Что вы хотите этим сказать?

– Для компании теперь все оборачивается к лучшему. Фильм будет доснят и прибыль принесет колоссальную…

С лица Маццони исчезло напряженное выражение, и он почти радушным тоном проговорил:

– Ошибаетесь, старина. Компания в фильме финансового участия не принимает, а стало быть, не заработает на нем ни гроша.

Куяма решил, что если уж он так далеко зашел, то нет смысла останавливаться. Пусть этот «жених». не принимает его за круглого дурака.

– Зато вдова Адзато, то есть ваша невеста, полагаю, в накладе не останется.

– Ах, вы так полагаете?.. – В этот момент Маццони совсем не походил на любезного хозяина дома, каким был в начале беседы. – Еще бы, ведь вам нужен козел отпущения! Ну, так вы не там его ищете. У Линды и без того денег хватает. А если уж вам непременно хочется раскопать что-нибудь пикантное, займитесь тем человеком, который финансировал фильм и теперь получает все права на его завершение.

– Может быть, вы даже знаете, кто этот человек?

– Отчего же не знать? Это секрет Полишинеля, все киношники только об этом и говорят. Оператор Ямамото.

Эноеда рухнул на постель и, не обращая внимания на то, что жена уже спит, застонал вслух. Кажется, еще никогда он не уставал так, как сегодня. Шутка сказать: на ногах до самого позднего вечера! Не упомнишь, сколько людей ему пришлось сегодня опросить; в голове смешалось множество голосов и лиц, и стоило Эноеде закрыть глаза, как бешеной чехардой замелькали дома, заборы, бензоколонки. Эноеда чувствовал, что ему не уснуть. Он ворочался с боку на бок, а затем разбудил жену, чтобы та дала какое-нибудь снотворное.

* * *

Дэмура осторожно пробрался в безмолвную квартиру. Выключил на кухне свет и относительно быстро отыскал ужин. Разогревать еду было неохота, он проглотил немного холодного риса, запил чаем и сразу почувствовал себя бодрее. Он встал из-за стола почти в хорошем настроении. Возможно, под впечатлением истории с Адзато он погасил лампу, мимоходом ткнув в выключатель кончиком пальца так, что тот чуть не треснул. Дэмура инстинктивно продолжил эту комбинацию, развернулся, левой рукой прикрыл корпус от воображаемого удара, правая рука тем временем, описав дугу, сбоку рубанула ребром ладони по шее «противника». Одновременно дернулась в резком ударе и нога, а Дэмура вновь круто повернулся. Канку дай… давно же он не проделывал этот «ката»! На тренировки времени совсем не остается. Затем и эта мысль вылетела из головы, движения его убыстрились, и вот настал черед удара ногой в сторону в сочетании с одновременным ударом кулаком назад. Удар ногой пришелся по кухонному шкафу, кулачный удар отбросил падающее фарфоровое блюдо к двери, и от звона бьющегося стекла, казалось, даже кровь застыла в жилах у сыщика. Почти в тот же миг в спальне вспыхнул свет, и на пороге появилась жена Дэмуры. Несколько секунд она укоризненно смотрела на разгром в кухне, а затем, ни слова не говоря, принялась наводить порядок. В конце концов, грех жаловаться, ведь за весь год такое случилось впервые.

* * *

Куяма был поражен и чуть ли не обижен тем, что дома его никто не дождался. Он не знал, что и думать: либо родители наконец-то признали взрослым сына, занятого расследованием столь серьезного дела, либо их попросту сморил сон? Он унес ужин к себе в комнату и, управляясь с едой, обдумывал известные ему факты. Его не покидало ощущение, будто в какой-то момент он напал на след, вот только не сообразить, когда это произошло. Словно бы ему вдруг открылась разгадка, он понял даже, кто убийца и из-за чего совершено это ужасное преступление. Вроде бы ему даже ясно представилось, как уличить преступника, но потом минутное озарение исчезло без следа. С этим неприятным чувством он и уснул.

* * *

– Значит, по-твоему, с последним фильмом дело нечисто? Гм… интересно.

– Да, Кадзэ-сан, – с жаром подтвердил Куяма, благодарный за то, что Шеф подал ему идею вести расследование именно в этом направлении. Но теперь он и сам склонялся к той же версии. Будь его воля, он бы наведался к Таякаме, чтобы как следует повыспросить обо всех тонкостях. Не то чтобы Эноеда допустил какой-то промах, но ведь совсем другое дело, когда вопросы ставит человек, который точно знает, в какую точку бить, и который к тому же имел пятерку по психологии.

– Но, надеюсь, ты разрабатываешь и другие версии.

Да, это был орешек покрепче. Куяма успел просмотреть утренние газеты, откуда узнал, что обстоятельства смерти знаменитого актера Адзато выясняет сам господин Кадзэ, начальник отдела расследования убийств. Молодой человек испытал легкое разочарование. Конечно, он вовсе не рассчитывал увидеть на страницах газет свое имя, и все же ему не удалось удержаться от гримасы до-седы. Отец тут же, за завтраком, хорошенько отчитал его. Аргументы были все те же, привычно старомодные: ему, Куяме, следовало бы поблагодарить старшего коллегу за доверие. И самое скверное, что Куяма был вынужден признать справедливость отцовских упреков. Стоит обнародовать, что розыск убийцы поручен начинающему инспектору, – и разразится скандал на всю страну. Предоставив в качестве вывески свое имя, Шеф крупно рисковал. Если он, Куяма, не размотает дело, то в глазах общественности это будет провалом Шефа, причем провалом непоправимым. Но вздумай он передать расследование какому-нибудь опытному, умелому сыщику, тот не согласится работать анонимно. Так выглядело дело в другом аспекте. Куяма утешал себя тем, что Шеф подвергается лишь видимости риска. Просто исключено, чтобы он, Куяма, провалился!

Отбросив дурные мысли, Куяма внимательно проштудировал выступление Шефа на пресс-конференции. Он догадывался, что сегодня утром ему предстоит явиться к начальнику на доклад, и хотел подготовиться. Еще в студенческие годы он понял, что, если мысли преподавателя сумеешь преподнести как свои собственные, осенившие тебя сию минуту, в редкий миг прозрения, отличная оценка обеспечена. Сейчас, конечно, ситуация несколько осложнялась тем, что Шеф выстраивал свою теорию и отвечал на вопросы журналистовТосновываясь на его, Куямы, донесениях. Но пока что все шло гладко. Куяма доложил, что подозревает закулисные махинации под вывеской КМ К. Доложил, что Ямамото, об извращенных наклонностях которого он неизвестно почему умолчал, из человека состоятельного превратился в баснословного богача, хотя этот факт, конечно, не нуждается в дополнительной проверке; доложил, что, по его мнению, финансовый эксперт Таякама знает гораздо больше того, что рассказал следствию. Добавил даже, что сегодня, прямо сейчас, хотел бы допросить его. Куяма надеялся, что после этого Шеф сразу же его отпустит. Но не тут-то было! Впрочем, этого и следовало ожидать. Две газеты закончили свой отчет о пресс-конференции в том духе, что усилия отдела представляются перспективными, но стоило бы направить их и в другую сторону. По поводу того, где ее искать, эту «другую сторону», журналисты никакой идейки не подбросили; правда, это и не входит в их обязанности.

Куяма лихорадочно размышлял. Необходимо что-то придумать сейчас, поскорее, пока Шеф не высказал свои соображения. Ну хоть что-нибудь…

– Или, по-твоему, достаточно, если мы и впредь будем заниматься только киношниками? – продолжал Шеф долбить в одну точку.

– Н-нет… мы установим, что делал Адзато в последний день, вернее, в последние дни.

– Реконструируете Последнюю неделю жизни жертвы? – Шеф с довольным видом кивал головой и улыбался так, словно выжал из Куямы долгожданное, заветное признание. Затем, верный своей привычке, закончил разговор наставлением: – Неплохая мысль. Но рекомендую не ограничиваться одной неделей. Восстанови всю картину последних десяти дней жизни, а то и двух недель.

* * *

Пожалуй, за все сорок лет службы Дэмуре никогда не было на работе так тошно, как сегодня. Изволь сидеть в участке, словно на привязи, зная, что Куяма тем временем ведет расследование! Вчера в полдень Дэмура отпросился на два часа, чтобы просмотреть киноленту, а вместо этого не вернулся вообще. Второй раз подряд такое самоуправство не сойдет, тут даже безупречное прошлое не поможет. У Эноеды хватило ума утром сообщить по телефону, что он болен, и взять отпуск. И ведь не постеснялся, мерзавец, ввернуть, что Дэмура, мол, наверняка охотно заменит его. А у Дэмуры не оставалось выбора, он сидел за столом как пришитый, делая вид, будто корпит над текущими делами, и ждал, вдруг что-нибудь случится. Однако ничего не происходило: ни поножовщины, ни самоубийства, ни банальной кражи. Вконец измученный ожиданием, Дэмура взялся за телефон. Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе… Как видно, в данном случае горою приходится считать Куяму. Ведь это он не дает о себе знать, не звонит, не интересуется, чем занят напарник, с которым ему велено сотрудничать. Дэмура даже не удивился сообщению, что инспектор Куяма выехал в город по делам, но ему могут передать… Ничего не надо передавать! Несколько удрученный, Дэмура повесил трубку и задумался. Конечно, можно бы позвонить Шефу, который сам велел Куяме координировать свои действия с ним, Дэмурой. Стоит Шефу сказать слово, и Дэмуру на время расследования включат в группу центрального отдела. Как ни убеждал себя Дэмура, что если до сих пор он ни о чем не просил Кадзэ или шефа полиции, хотя имел на это право, то сейчас не время лезть с просьбами, однако мысль эта по-прежнему представлялась соблазнительной. Как далеко можно было бы продвинуться в расследовании! Первым делом он отправился бы к Фукиде; с этим молодым человеком надо потолковать всерьез. Да и редактору Сираи он пообещал сегодня утром наведаться к нему. Ах ты, дьявол! Дэмура вновь схватился за телефон; набрал номер и через несколько секунд услышал голос Сираи – редактора газеты «Сэнсэй» и тренера университетского клуба.

– Добрый день, господин Сираи, говорит инспектор Дэмура.

– Добрый день! – В голосе редактора звучало удивление. – Если мне не изменяет память, мы условились, что к десяти вы будете у меня?

– Нет, память не изменяет. Но, к сожалению, возникли непредвиденные обстоятельства… Так что вы уж меня простите, Сираи-сан. Я не могу отлучиться с дежурства.

– Понятно… – Редактор не скрывал своего разочарования. – Вы считаете, что я должен приехать в участок?

– Видите ли… – Соблазн был велик. Но что, если за это время Дэмуру вызовут на происшествие? Ведь он обязан ехать, даже если Сираи пообещает доставить сюда самого убийцу Адзато! – Нет, нет, не хочу вас затруднять, – поспешно сказал Дэмура. И чуть не рассердился, когда Сираи принялся из вежливости настаивать.

– Помилуйте, меня это нисколько не затруднит.

– Вы очень любезны, но я не уверен, что смогу вас дождаться. А не могли бы вы сказать по телефону, каковы результаты ваших поисков?

– Что ж, если по-другому никак не получается… Я составил список, включив в него всех победителей состязаний по каратэ за последние двадцать лет, а также тех, кто создал новую школу, тех мастеров, кто из-за драк или других тяжких проступков был дисквалифицирован, тех, кто прославился, снимаясь в кино, и так далее.

– О, это, должно быть, огромная работа…

– Ну что вы! Всего-навсего пришлось просмотреть свой домашний архив. Но я очень удивлюсь, если на основании моей информации вам удастся обнаружить убийцу Адзато.

– Сколько человек у вас в списке?

– Сначала их было сто. Затем я еще раз прошелся по списку и сократил его до двадцати человек. Вычеркнул, к примеру, таких, кто, будучи неплохим каратистом, все же, на мой взгляд, не дотягивает до высшего уровня. Убрал тех, кто вроде Ямагути в свое время великолепно дрался, но теперь очень стар и способен разве что обучать других. И под конец вычеркнул крупнейших мастеров, пользующихся всеобщим уважением и мировой известностью. Думаю, вы со мной согласитесь, что таких людей, как Ояма или Канадзава, невозможно заподозрить в чем-либо предосудительном.

– Ну ладно, – недовольно пробурчал Дэмура. Основа добросовестной полицейской работы в том, что никакой ранг или имя не освобождают от подозрения. Но Сираи в конце концов был прав. Следовало как-то сократить список, хотя бы и таким способом.

– Из числа тех, у кого имеются судимости, я отмел всех, чья техника годится лишь для уличных драк или подлых расправ по найму какой-нибудь банды. Тот, кто победил Адзато, был незаурядной личностью.

– А из тех двадцати, что остались в списке, каждый мог бы управиться с ним?

– Не думаю. Это было бы под силу одному-двум из них. Но я не решаюсь утверждать, что убийца наверняка входит в эти два десятка. Существует бог весть сколько искусных мастеров/о которых я даже и не слыхал. Откуда мне знать, кто проходит подготовку в полиции, в Оборонном ведомстве или какое число наемников состоит на службе у гангстерских банд? Причем многие обучаются каратэ даже не в спортивных клубах, а дома, где любящие папаши готовят их к преступному поприщу!

– Вы правы. – Дэмуре тоже пришла эта мысль, и он ей вовсе не обрадовался. Если это действительно так, то и у него немного шансов напасть на след убийцы.

– Сколько их, мастеров, которых я не знаю!.. – укоризненным тоном продолжал Сираи. – Вот ведь и вы, должно быть, из их числа, коль скоро являетесь экспертом полиции, а я даже имени вашего никогда не слыхал.

– Не случайно. Я никогда не участвовал в состязаниях.

– Это я сразу понял, – в голосе Сираи послышался оттенок иронии. – Когда вы были в цветущем возрасте, соревнования по каратэ еще не вошли в моду.

– Верно. Однако мое додзе и сейчас уклоняется от участия в состязании.

– Неужели додзе Сетокан? – Так приятно было услышать в голосе Сираи искреннее почтение. Возможно, на них смотрят как на чудаков, возомнивших, будто они могут остановить время, и все же относятся к ним с уважением. Дэмура чувствовал, что это максимум, к какому может стремиться каратист или додзе.

– Разрешите привезти вам этот список, Дэмура-сан. Если не дождетесь меня, я оставлю его у вас на столе.

Дэмура знал, что эта предупредительность адресована не ему, Дэмуре, и не полиции, а той школе, которая его воспитала и выучила, и принципам, которым он хранил верность. Он больше не противился, радуясь, что главный редактор «Сэнсэя» желает оказать любезность мастеру старой выучки.

* * *

Кто бы мог подумать! На улочке, где два дня назад убили Адзато и где было не протолкнуться от полицейских, сейчас в полную силу трудилась съемочная группа. Фигуры суетливых, хлопочущих людей при резком свете юпитеров казались нереальными. Самоуверенные, шикарно разодетые киношники бросали на сыщика пренебрежительные взгляды. Интересно, за кого они его принимают? Куяма полагал, что ему не составит труда найти директора Таякаму, когда в ответ на его телефонный звонок ему было сказано, что тот выехал в Синдзюку. Инспектор настроился на приятную беседу в каком-нибудь уютном фургончике, а вместо этого попал в сущий бедлам. Двое подсобных рабочих, тащивших какой-то осветительный прибор, чуть не сбили его с ног, отскочив в сторону, он запутался в проводах; давно он не чувствовал себя таким беспомощным и неловким. Таякамы, конечно же, не было в отведенном ему фургончике, хотя каждый, у кого Куяма справлялся, отсылал инспектора именно туда. Делать было нечего. Куяма томился в бездействии и наблюдал за съемками в надежде, что директор рано или поздно объявится. Приглядевшись к обстановке, сыщик понял, что не напрасно приехал сюда. Если до сих пор у него и оставались некоторые сомнения, то теперь они рассеялись: здесь можно проторчать хоть целый день – тебя никто не заметит. Очевидно, убийцам тоже не составило труда разведать обстановку, смешавшись с толпой зевак.

И вдруг кровь застыла у него в жилах. За оградой мелькнули двое в масках и выжидательно затаились. По тротуару, приближаясь к засаде, шел молодой человек – невысокого роста, полноватый, с приятным, улыбчивым лицом. Куяма понимал, что это всего лишь игра, и тем не менее с трудом удержался от предостерегающего оклика. Видимо, такое ощущение возникло не только у него. Голос, усиленный динамиком, дал команду «стоп»; улыбчивый толстяк остановился, а бандиты, потягиваясь, выпрямились во весь рост.

– Опять ты прогуливаешься с блаженным видом, лопух несчастный! – сердито взревел голос откуда-то сверху.

Куяма вскинул голову и увидел на вершине дерева репродуктор, выкрашенный в красный цвет. Однако взгляд артиста был устремлен не на дерево, а на один из фургончиков, возле которого стояла небольшая группа людей. Один из мужчин ожесточенно размахивал руками, а громкоговоритель разносил на всю площадку его слова, не предназначенные для чужих ушей.

– Вышагиваешь, словно фонарщик на священной церемонии, от веселья тебя прямо-таки распирает. Ты же должен показать, что боишься, что ожидаешь какого-то подвоха. А если в тебе нет ни тени настороженности, то откуда ей взяться у зрителя, черт бы тебя побрал!

Толстячок по-прежнему улыбался. Подбоченясь, он внимательно огляделся по сторонам. Наконец его взгляд наткнулся на красный репродуктор. Несколько мгновений он молча изучал его, затем издал странный резкий вскрик и рванулся вперед. В одно мгновение он преодолел несколько метров до дерева, взбежал по стволу вверх, пнул репродуктор и, проделав сальто, приземлился на ноУи. Сбитый репродуктор отлетел далекЪ в сторону. Это прямое попадание на высоте более трех метров не так потрясло Куяму, как последующее поведение молодого человека: он даже не запыхался и голос его звучал абсолютно спокойно, когда он проговорил:

– Если я причинил ущерб, прошу удержать из моего гонорара!

Теперь и Куяма решил проявить твердость. Он ухватил за плечо ближайшего к нему участника съемочной группы и, сунув удивленному мужчине под нос свое удостоверение, заявил, что, если в течение пяти минут ему не отыщут Таякаму, он вообще прекратит съемки. Таякама появился через минуту. Это был толстый неряшливый человек; костюм заляпан жирными пятнами, рубашка вылезала из брюк, галстук завязан кое-как. Если во всем этом и была поза, то в завершенности ей не откажешь: Таякама резко выделялся на фоне разодетых модников.

– Чего вам от меня нужно? – Директор с неприязнью смотрел на сыщика. – Я уже все рассказал вашему коллеге, сообщил даже то, чего не знаю…

В толпе вокруг засмеялись, Куяма попытался сохранить достоинство.

– Тогда, быть может, расскажете то, что знаете, – отпарировал он, однако реплика его не возымела успеха.

– Что именно, черт побери?! Да меня вообще здесь не было, когда произошло убийство, я ездил договариваться насчет места натурных съемок.

– Угу… Где бы мы могли поговорить без помех?

Таякама проглотил просившуюся на язык грубость, безнадежно махнул рукой и молча проследовал к своему фургончику. Но когда они очутились внутри, высказал все.

– Я ведь тоже грамотный, газеты читаю, так что точка зрения вашего начальства мне известна. Преступника, видите ли, надо игкать среди людей, имеющих отношение к фильму. Дурак догадается, что скоро сюда нагрянет полиция.

У Куямы было одно несомненное достоинство, которое признал бы даже Дэмура, если бы присутствовал при этой сцене: терпение. Он улыбнулся в ответ, словно Таякама порадовал его приятной новостью.

– Ну, так что вы хотите от меня услышать? – Таякама плюхнулся на стул и уставился на полицейского с видом человека, которому каждая минута дорога. Что, кстати, было правдой.

– Кто финансировал этот фильм?

– Я уже говорил! Адзато.

– Откуда у Адзато были деньги?

– Как это – откуда? Да он за один год зарабатывал больше, чем два десятка сыщиков вроде вас способны заработать за целую жизнь. Ну и вопросики у вас!..

– Любопытно… А я слышал, ему пришлось прибегнуть к займу.

– Ну слышали так слышали…

– Вам на этот счет ничего не известно?

– Меня это не касается.

У каждого полицейского своя техника допроса. Куяма старался быть предельно любезным, чуть ли не ласковым, ему нравилось, когда опрашиваемый чувствовал себя партнером в приятной беседе. Таякама таким партнером быть не пожелал, и Куяма перешел на более жесткий тон.

– В чей карман пойдет прибыль?

– Откуда мне знать? Наследнику, наверное.

– А как быть с кредитором?

– Кредитору следует вернуть долг, и дело с концом. Все остальные деньги идут наследнику, если, конечно, кредитор не выговорил у Адзато право на участие в прибыли.

– Кто этот человек?

– Понятия не имею.

Куяма готов был поклясться, что директор картины лжет. Немыслимо предположить, будто он не знал, что капиталы отстегивает Ямамото. Ну да ладно, попробуем подъехать с другой стороны!

– Кто дал указание продолжить съемку?

– Я дал, а кто же еще!

– Почему? Или вы тоже лицо заинтересованное? Видно выло, как Таякама сдерживается, чтобы не вспылить.

– Да будет вам известно, что в этом состоит моя работа! Я обязан наладить бесперебойный ход съемок, даже если произойдет землетрясение, разразится война или, к примеру, если два психа прикончат главного героя. Понятно? И я выполняю свои обязанности, конечно, если меня не отвлекают всякой чепухой!

«Постой, я тебя проучу!» – подумал Куяма и назло директору продолжил расспросы. Если бы этот тип не вел себя так нагло, он, пожалуй, посовестился бы отнимать время у делового человека и поспешил бы свернуть разговор. Но Таякама держался в высшей степени нахально, и инспектор не без злорадства углубился в подробности, совершенно бесполезные для хода следствия, однако вполне пригодные на тот случай, если понадобится завалить Шесра лавиной фактов.

– Где вы нашли подходящих людей?

– Вам-то не все равно? Вас еще и на свете не было, а я уже знал всю кинопублику как свои пять пальцев. Если вы мне скажете, что вам нужен режиссер, который сумел бы сочетать секс, «хоррор»[4] и мистику с ультралевой политикой, я только уточню, желаете ли вы заполучить прославленного мастера этого жанра или довольствуетесь дешевым халтурщиком. В данном случае понадобился режиссер, которому не составит труда работать в манере Адзато, только и всего.

– Кто дописал сценарий? Харрис?

– О нет! Он годится, если нужен совершенно новый текст. А здесь уже была основа – обычная дребедень, сказочка про славного парня, который в одиночку выступил против целой банды гангстеров, – и оставалось лишь довести ее до конца. Бандиты убивают парня, а друг мстит за его смерть.

– Но ведь похожий сюжет и в «Последней схватке»…

– Сюжет примерно одинаков еще в сотне фильмов, которые я снимал. Думаете, в этом жанре возможно большое разнообразие?

– Как же кончался фильм по первоначальному замыслу?

– Представления не имею! Я уже говорил вашему коллеге, что Адзато приносил сценарий по частям. Когда его убили, он дошел, мне кажется, только до середины, так что теперь можно дописать как угодно.

– Не могли бы вы мне дать сценарий Адзато? – Куя-ма и сам не знал, как у него вырвалась эта просьба. Разумеется, если бы понадобилось мотивировать ее, он нашел бы объяснение. «Текст может рассказать о характере его автора» – это для Таякамы. «В случае чего, можно будет заткнуть Шефу рот» – это для себя самого. Но если уж быть до конца откровенным, то в нем попросту взыграло любопытство. Никакой особой ценности рукопись эта не представляла. Но когда он увидел, что Таякама не хочет с ней расставаться и пытается его отговорить, сыщик решил настоять на своем. Под конец пригрозил даже изъятием при обыске и намерен был свою угрозу осуществить. Это подействовало. Таякама достал из шкафа пухлую пачку листов и в сердцах швырнул на стол.

– Вот вам сценарий, получили что хотели! А теперь, надеюсь, я смогу заняться работой!

Куяма тоже был по горло сыт его обществом. Он поблагодарил директора за любезную помощь и проявленную готовность к сотрудничеству, с чем и отбыл. У него было такое ощущение, что, если понадобится еще раз допросить директора, он предоставит эту честь Дэмуре. И если очень повезет, глядишь, Дэмура еще и поколотит строптивца. Он сладострастно улыбнулся при этой мысли.

* * *

Эноеда все утро провел в беготне. Где только он не побывал: дома у Адзато – беседовал с вдовой, со слугою и соседями, после этого – с полицейскими из ближайшего участка, затем был у автомеханика и в увеселительных заведениях, в конторах и на квартире у начинающих актрис. Он и не предполагал, что задача окажется такой легкой. Адзато был слишком известной личностью, и его присутствие вызывало сенсацию всюду, где он появлялся. Люди пользовались случаем, чтобы дома похвастаться перед женой: «Представь себе, сегодня в ресторане встретил Джонни Адзатб. В жизни он гораздо ниже ростом, чем кажется на экране». Или жены сплетничали с мужьями: «Представь себе, я видела в ресторане Джонни Адзато, знаменитого актера! Он был с какой-то размалеванной бабенкой. Никогда бы не подумала, что он способен опуститься до таких…» И машина у него была приметная. Европейской марки – «порше». Эноеда знал лишь, что машина эта стоит бешеных денег, но с него и этих знаний было довольно.

Между делом Эноеда купил в писчебумажном магазине по дороге блокнот с почасовым расписанием, каким пользовался в школе его сынишка, и стал записывать, где и когда был актер на прошлой неделе. В полдень, зайдя в харчевню, он взял на обед рамэн. Как и все сидящие рядом, он быстро и ловко отправлял палочками в рот лапшу, кусочки мяса и крабов, а затем, взяв чашку обеими руками, выпил соус. После обеда, в отличие от прочих посетителей, которые, наскоро поев, расплачивались и уходили, Эноеда извлек из кармана блокнот и окинул его горделивым взглядом. Если и дальше так пойдет, то вскоре все почасовые графы окажутся заполнены. Знать бы, что эти данные действительно необходимы, он бы вручил их не этому лощеному субчику Куяме, а самому Шефу. Он отогнал от себя эту недостойную мысль еще быстрее, чем только что заталкивал, в рот еду.

Дэмура поймал себя на том, что берется за телефон привычным движением человека, который только таким способом и проводит расследование. Он набрал номер Фукиды, и, когда в течение минуты никто не снял трубку на другом конце провода, им овладело неприятное чувство, будто удача покинула его. Однако ему не хотелось так легко сдаваться. Он позвонил вдове Адзато, и воспоминание о красивом лице Линды, ее пухлых, чувственных губах всколыхнуло в нем приятные мысли. Но в голосе женщины звучали не волнующие, чувственные нотки; а искренняя тревога и даже страх.

– Ах, это вы?.. Какое счастье, что вы позвонили! Ради бога, помогите, сделайте что-нибудь!

– Что случилось? Пожалуйста, объясните толком!

Женщина говорила отрывисто, быстро и с таким умопомрачительным акцентом, что оставалось удивляться, как Дэмура вообще хоть что-то понял.

– Джек был у меня и забрал Фукиду… Сделайте же что-нибудь пока не поздно!

– Что значит «забрал»? Фукида не узел с барахлом, а здоровый, сильный мужчина!

– Господи, ну неужели вы до сих пор не поняли? Джек спбсобен на все. Фукида зашел ко мне и стал уговаривать, чтобы я не выходила замуж за Джека. Сказал, что он сам на мне женится, даст мне все, что душа пожелает. Представляете, до чего трогательно?

– И что же?

– Я посмеялась. Но потом мне сделалось его жаль, и я решила его слегка утешить.

– Ага, начинаю понимать суть дела! И тут неожиданно нагрянул ваш жених.

– Да не один, а с тремя «гориллами».

– Ничего страшного! – Дэмура был уверен, что даже три драчуна – не угроза для такого, мастера, как Фуки-да. – Не стоит волноваться, Адзато-сан. Фукида сумеет за себя постоять.

– Но вы не знаете, каких телохранителей подобрал Джек! Думаете, я ничего не смыслю в каратэ? Я несколько лет прожила бок о бок с Джонни Адзато, наблюдала за его тренировками, за репетициями перед каждым очередным фильмом, видела, как они упражнялись с Фукидой.

– Я верю вам. Конечно же, вы разбираетесь…

– О'кей. Тогда поверьте, что я в состоянии оценить, чего стоят эти три молодчика. Все они опытные мастера, а один так просто экстра-класса. Но это еще полбеды.

– Тогда в чем же беда? – Дэмура занервничал.

– Джек угрожал Фукиде пистолетом. – Голос женщины звучал все слабей, и последние слова она выговорила чуть слышно. Но все же выговорила. А ведь ей нелегко было решиться на такой шаг: выдать человека, с которым она собирается строить совместную жизнь. Человека, который, по ее мнению, способен на все.

– Куда они направились? – Теперь уже и Дэмура был взволнован, хотя внешне это никак не проявлялось. Взгляни на него кто-нибудь из скучающих дежурных по участку, он не заметил бы в Дэмуре никакой перемены. 'Невысокий щуплый старик с реденькими седеющими волосами и отрешенно задумчивым лицом.

– Не знаю. Джек сказал только, что они научат его приличиям.

– Ладно! Я позвоню, как только мне удастся что-нибудь разузнать. – Дэмура бросил трубку и выскочил из-за стола. Маццони скорее всего собирается просто поколотить Фукиду, так сказать, вернуть долг. Если бы в его намерения входило убийство, Джек Маццони был бы далеко отсюда, скажем, улетел бы к себе в Америку, пока здесь по его приказанию провернули бы это дельце. Но мысль эта не успокоила Дэмуру. Фукида не из тех, кто послушно даст себя поколотить. Конечно же, он воспротивится и, если ему удастся совладать с «гориллами», разделает Маццони под орех. Правда, тот может пустить в ход оружие и застрелить Фукиду в порядке самозащиты. Свидетели в его пользу найдутся – целых три. Дэмура выбежал из здания, увлекая за собой шофера, и на ходу назвал ему адрес Маццони. Если у американца есть хоть капля ума, он увезет Фукиду к себе. Тогда речь пойдет не только о самообороне, но и о защите жилища. Большинство американцев свято убеждены, что в своем доме они имеют право пристрелить любого, кто вошел без разрешения. А как доказать, что Фукида очутился в доме Маццони по воле хозяина? Даже если Линда решится свидетельствовать против жениха, все равно легко можно отговориться. Да, моя, они увезли Фукиду, но совсем недалеко, а. там отвесили ему пару оплеух и выставили из машины вон. Им и в голову не приходило, что тот вздумает мстить и ворвется в дом Маццони. Должно быть, так и поступит американец, если у него есть хоть капля ума и если он действительно способен на убийство. А почему, собственно, отказывать ему в уме? И близкий человек – его невеста – считает, что Маццони способен на все.

Фукида нервничал, ладони его противно вспотели. Ему еще никогда не доводилось стоять под дулом пистолета. Конечно, в фильмах это случалось сплошь и рядом. Но жизнь – сейчас он остро почувствовал это – совсем не похожа на кино. Мысль, что вооруженному человеку достаточно шевельнуть пальцем, чтобы оборвалась его жизнь, парализовала Фукиду. Но каждой клеточкой существа он сознавал, что не позволит избить себя. Впрочем, какая ерунда! Ведь искусство каратэ должно было бы привить ему необходимое самообладание и гибкость тактики. Пусть даже на сей раз он уйдет побитым, зато при случае отплатит гангстерам с лихвой. Но Фукида чувствовал, что это самообман. Если он поддастся им сейчас, то нечего надеяться на благоприятный случай впоследствии. Если позволит побить себя, у него уже никогда не достанет смелости в открытую схватиться с Маццони. Подобная порода бандитов только потому и существует, что их боятся. Люди видят их жестокость, понимают, что жизнь человеческую они не ставят ни в грош, к тому же все наслышаны об их связях с мафией, о гангстерском произволе – чем не достаточная почва для страха? Фукида понимал, что по-настоящему страшен именно этот вид жестокости, а не тот, что бедняга Джонни, да и он сам годами развивали в себе. Они обращали жестокость на самих себя. Приучали свое тело выдерживать кошмарные тренировки, более длительные и суровые, чем у обычных мастеров каратэ. Приучались побеждать свой страх и вступать в единоборство с любым противником, даже зная наперед, что тот обладает лучшими физическими данными или большей славой. Конечно, для этого тоже нужны и самообладание и сила. Они способны дать отпор разнузданным уличным хулиганам – такая победа работает на авторитет, они способны даже убить противника в открытой схватке, если возникнет такая необходимость. Но хладнокровно приказать своим подручным, чтобы те пытали и убивали людей, – такое занятие не для них с Джонни. Зато вполне в характере Маццони.

Фукида помнил свой страх, когда Маццони впервые пригрозил ему расправой. Американец держался самоуверенно, его ничуть не смущало, что перед ним прославленный мастер каратэ. Уверенности ему придавала собственная страшная слава и обеспеченный тыл – связи с мафией… Фукида знал, что, если Маццони и в самом деле располагал такими связями, с ним не сладить. Ведь это лишь в кинофильмах преступные кланы разделываются со своими противниками голыми руками; в жизни, когда возникает такая ситуация, человека попросту прошивают пулями – и дело с концом. Или подкладывают бомбу в автомобиль, а в крайнем случае прибегают к яду. Все эти способы были Фукиде не по нутру. Затем он вспомнил о своем решении и отмел прочь все неприятные мысли. Представил себе, как рассветное солнце встает над морем, и вспомнил ту тренировку, когда они стояли друг против друга, увязая по колено во влажном песке. Он, Фукида, нанес один-единственный удар, и этого было достаточно. Точно так же он поступит и сейчас, лишь тщательнее выверит момент атаки. Если же ему не повезет, если движение его запоздает или окажется неточным… что же, тогда он умрет с этим воспоминанием в душе: восходящее солнце, берег моря и та незабываемая тренировка с Джонни, когда они еще были друзьями…

Телохранители взяли его в кольцо, американец держался от него метрах в трех, и Фукида догадался, как все должно произойти. «Гориллы» кинутся на него, схватят, вывернут ему руки, чтобы Маццони мог отложить оружие и спокойно приблизиться к нему вплотную. Еще бы, ведь американец желает бить его своими руками! Фукида попытался оценить боевые качества телохранителей. Откуда их набрал Маццони? Должно быть, из каких-нибудь гангстерских семеек, где мальчиков с самого детства обучают каратэ, драке руками и ногами, как в давние времена обучали самурайских отпрысков. Если да… Тут он опять задержал ход мысли. Необходимо трезво оценивать противника, но не для того, чтобы его бояться, а для того, чтобы взвесить свои шансы и избрать единственно правильную тактику.

«Гориллы» действовали лучше, чем он ожидал. Двое схватили его за руки и зажали в замок, третий же упер ребро ступни в подколенный сгиб, одной рукой схватил Фукиду за волосы и резко запрокинул ему голову назад, а косточками пальцев с силой давил на шею, повыше позвоночника.

Фукида наметил план: для видимости поддаться, пусть они скрутят ему руки, он выждет, пока Маццони подойдет поближе, и тогда проведет прием. С любителями этот номер прошел бы, но ведь это не любители, а профессионалы. Фукида издал мощный вскрик и напряг все мускулы тела. Сжимающие его тиски ослабли только на мгновение, и вся троица тотчас же снова навалилась на него. Но даже этого короткого мгновения Фукиде оказалось достаточно, чтобы ударом ноги вбок отбить руки одного из бандитов. Он хотел было повернуться, когда тот, что стоял сзади, коленом нанес ему удар в позвоночник и со страшной силой рванул его голову назад. Затем вновь упер ногу в коленный сгиб, куда жестче, чем прежде, и Фукида распластался на полу, корчась от боли. Но зато теперь он по крайней мере знал, кого надо первым выводить из игры, если представится шанс. Кроме него здесь есть еще один мастер выше среднего: тот тип с хитрой физиономией, пристроившийся сзади.

Впрочем, все выглядело так, что шанса на борьбу ему не представится. Бандиты ногами встали ему на руки и на ноги, а третий надавил на горло ребром ступни. Маццони, настороженно выжидавший, когда его подручные обезвредят Фукиду, теперь двинулся к нему. Он подошел к распростертой жертве почти вплотную, и у Фукиды перед глазами уже плясали красные круги, когда где-то в отдалении раздался негромкий голос хорошо воспитанного человека:

– Добрый день, господа. Надеюсь, я вам не помешал?

На пороге стоял Дэмура – старенький, хрупкий, смущенно улыбающийся, Маццони вмиг развернулся на сто восемьдесят градусов – пистолет снова был у него в руке – и холодно воззрился на нежданно вторгшегося незнакомца.

– Кто вы, черт побери, и что вам здесь нужно?

– Полиция, – произнес Дэмура, и спокойным, но все же быстрым шагом приблизился к американцу.

– Стой! – взревел Маццони, но было уже поздно. Не успел он договорить, как Дэмура ударил его по руке. Раздался истошный крик боли, и двое телохранителей бросились на помощь шефу. Фукида понял, что настал момент действовать. Он издал громкий крик и напряг мускулы шеи. Когда-то во время публичных выступлений ассистенты гнули железные прутья о его шею. Сейчас этот аттракцион пришелся весьма кстати. Ребром левой ладони он рубанул по ноге, придавившей его горло, надеясь, что ему удастся попасть в болевую точку с тыльной стороны под икрой и что внимание бандита в этот миг будет отвлечено.

Иначе тот со всей силой надавит ребром стопы ему на горло, и тогда уж как ни напрягай мускулы… Фукиде повезло. Давившая на горло нога отлетела прочь, а сам Фукида в тот же миг перевернулся, стараясь откатиться подальше. Благодаря опыту многолетних упражнений он тотчас же вскочил на ноги, приняв защитную позицию. И вовремя. Бандит с хитрой рожей, высоко вздернув колено, летел на Фукиду, по-видимому целя ему в голову, но в последний момент согнулся вдвое, избегая встречного удара, и нацелился в пах. Фукиде был знаком этот прием, поэтому он присел, сместив центр тяжести вниз, и, приняв кошачью стойку, парировал удар упругой защитой. Противник отступил, и Фукида наконец-то получил секундную передышку. Краем глаза он покосился на Дэмуру. Старик сидел в кресле и с искренним любопытством следил за их поединком. Два других телохранителя в глубоком обмороке валялись на полу. Маццони натужно пытался встать на ноги, его правая рука, неестественно согнутая, висела вдоль тела.

Фукида увидел, что бандит с хитрой рожей тоже косится вбок, но когда спохватился, было уже поздно. Противник смекнул, что с той стороны опасность пока что не угрожает, и вновь сосредоточился на Фукиде. Оба осторожно кружили, делали ложные выпады, не решаясь идти на прием, поскольку каждый из них слишком быстро и точно парировал выпады другого. Фукида скользящим шагом приближался к противнику. Он всегда предпочитал бой на короткой дистанции, когда идут в ход плечи и локти, когда можно перебросить противника через себя или поразить его неуловимым движением колена. Хитромордый принял предложенный способ борьбы и тоже пошел на сближение. Оба переместили центр тяжести назад, и в тот момент, когда бандит готовился провести прием, нога Фукиды рванулась вперед, нацеленная как бы для прямого удара, ступня описала дугу и плотно припечатала лицо противника. Окажись этот удар чуть более точным, единоборство на этом было бы закончено. Теперь же Фукида использовал расслабленное положение бедра и, плавно продолжив обманное движение, пронес поднятую ногу над головой пошатнувшегося противника и резко отдернул ее. На сей раз удар пяткой был нанесен в болевую точку за ухом. Для финала этого было бы достаточно, однако комбинация состояла из тройного удара ногой, и действия Фукиды направлял автоматизм, отработанный за годы тренировок. Лицо бандита залила кровь, когда и третий удар – корпус прямо, нога разит сбоку – достиг своей цели. Телохранитель рухнул на пол.

– Что здесь происходит? Немедленно вызываю полицию! – По лицу Маццони было видно, что американец никак не может решить, хвататься ли ему за телефон или за лежащий на полу пистолет. А может, лучше вообще не двигаться?

– Як вашим услугам: полицейский инспектор Дэмура. Так что вам самому придется объяснить, что здесь происходит.

– Этот субъект совершил на меня нападение в моем же собственном доме… Я всего лишь пытался обезвредить его… – моментально нашелся американец. – Предъявите удостоверение!

Дэмура сунул ему под нос полицейское удостоверение.

– Значит, вы пытались обезвредить его. Ну а ваши приятели?

Однако при виде документа Маццони вновь почувствовал под ногами твердую почву.

– А вы по какому праву ворвались в мой дом? Сию же минуту вызываю своего адвоката! Вы еще поплатитесь за свое самоуправство. По-моему, вы сломали мне руку.

– По-моему, тоже, – согласно кивнул Дэмура. – Я, знаете ли, терпеть не могу, когда на меня наставляют револьвер. Такое со мной случается слишком часто.

Маццони подошел к телефону и принялся энергично набирать номер. Дэмура поднялся с места.

– Говорят, страшно неудобно, когда у человека перебиты обе руки. Даже задницу не подотрешь.

– Грозить вы можете, но выполнить свою угрозу у вас кишка тонка, – Маццони явно колебался. – Стоит мне кому следует порассказать о ваших делишках, и вы вылетите из полиции как миленький.

– Ваше право. Поступайте как вам будет угодно. – Дэмура двинулся к американцу. Движение было быстрым, однако Фукида опытным глазом определил, что Дэмура вложил в него отнюдь не всю стремительность, на какую был способен. Маццони, конечно, не, ощутил, разницы. Вскрикнув, он выронил телефонный аппарат и отскочил назад. Присев на корточки, он схватился за револьвер. Держа оружие в левой руке, он нацелился на Дэ-муру.

– Ах ты, гнусная ищейка! Сделай хоть шаг, и я тебя изрешечу!

– Оригинальная складывается ситуация, – насмешливо протянул Дэмура, однако замер на месте. – Допустим, вы застрелите меня, застрелите господина Фукиду, а там, глядишь, и полицейского, что стоит у входа в дом… Хотя, возможно, он услышит выстрелы в доме, а он ведь, знаете ли, тоже вооружен. Правда, возможен и такой вариант: вам не удастся достаточно быстро нажать на курок, и тогда я все же сломаю вам и другую руку…

Маццони попятился, а Дэмура повернул голову к двери, словно собираясь позвать своего напарника. Маццони слегка покосился на дверь, не выпуская инспектора из поля зрения, а Фукида, про которого американец на мгновение забыл, ногой выбил у него оружие. Дэмура рванулся теперь уже со всей своей стремительностью и молниеносно отбил руку Фукиды, готовую кувалдой обрушиться на голову американца.

– Хватит! В конце концов, мы живем в цивилизованном обществе. Пойдемте, мистер, отвезу вас в больницу. А вы останьтесь тут и побеседуйте с этой бравой троицей. Узнайте у них, кто сейчас считается лучшим профессиональным телохранителем, предпочитающим обходиться голыми руками, и лучшим бойцом.

– А если они не пожелают отвечать? – Дэмура улыбнулся:

– Ведь это вашего друга отправили на тот свет…

* * *

Куяме с трудом удавалось скрывать свою нервозность. Он знал, что коллеги исподтишка наблюдают за ним, стоит зародиться слуху, будто он раздражителен сверх меры, до того что грызет ногти на руках, и Шеф тотчас же перестанет ему доверять. Нет, он, Куяма, должен излучать неколебимый оптимизм и уверенность в себе. Дело пошло бы куда легче, если бы удалось связаться с этим треклятым Эноедой. У Куямы не было ни малейшей охоты выяснять самому, чем занимался Адзато в последние десять дней жизни. Даже в благоприятном случае такая работа отнимет не один день, а ему необходимо гораздо раньше представить Шефу какой-либо результат. Найти если не убийцу, то по крайней мере какой-то след, мотив, объяснение. Куяма сознавал, что не совсем годится для такой работы. Мысль эта была ему неприятна тем, что заставляла признать: доведись ему начинать свое поприще с патрулирования улиц или дежурства в окружном участке, по всей вероятности, он там бы и застрял до конца дней. Разумеется, это еще ни о чем не говорит. У него способности совсем другого рода, не связанные с беготней по городу и собиранием фактов по крупицам. Дипломы с отличием в Токийском университете не раздаются за здорово живешь.

Дэмуру он тоже не застал на месте. Правда, в дежурной комнате сказали, что старый инспектор на службе, просто отлучился по вызову, однако Куяма был уверен, что тут кроется подвох. Чтобы чем-то занять себя, он вытащил сценарий и положил на стол перед собой. Поначалу он намеревался прочесть его дома – ради развлечения перед сном, нно лучше будет ознакомиться с ним сейчас.

Главное – не сидеть сложа руки, будто не знаешь, за что взяться.

Сценарий оказался весьма неудобочитаем. На одной половине страницы излагался сюжет, другая была отведена диалогам. Бессмысленное марание бумаги! Поначалу Куяма опасался, что его нервы не выдержат, потому что взгляду приходилось метаться от столбца к столбцу, как глазам судьи на состязаниях по пинг-понгу. При этом он все время боялся пропустить строку. Затем втянулся и через несколько минут с головой ушел в чтение.

По сценарию Адзато отведена роль знаменитого актера. Естественно, это звезда фильмов о каратистах и в жизни тоже потрясающе порядочный парень. Скромный, всегда готовый помочь, поборник справедливости. При описании жилища героя Куяма едва не рассмеялся вслух. Куда этой скромной уютной квартирке до роскошного особняка Адзато? Возможно, моделью послужила прежняя обитель актера? Этот идеализированный Адзато оказывается втянутым в дела торговцев наркотиками. Конечно, и тут причиной послужило его доброе сердце. Он узнает, что одного из ассистентов режиссера собираются уволить, поскольку тот пристрастился к наркотикам. Ему становится жаль несчастного парня, и он решает помочь ему. Добивается для молодого ассистента испытательного срока и берет его под свою опеку. Какое-то время все идет как надо, но затем торговцы наркотиками снова нападают на след парня и в отсутствие Адзато пичкают его кокаином. И тут Адзато решает положить преступному делу конец. В первую очередь он отыскивает мелкого торговца, который снабжает покупателей «белой смертью», и выбивает из него имя шефа. Затем направляется к главарю банды. Тот уже поджидает визитера: несколько дюжих парней с дубинками и цепями пытаются «отговорить» нашего героя продолжать частное расследование – разумеется, безуспешно, поскольку тот выходит из схватки победителем. После этого он направляется в некое злачное заведение – по слухам, место сходок торговцев наркотиками, – затевает расспросы и, конечно же, привлекает к себе внимание. Вскоре за ним начинают охотиться, и, чтобы опередить недругов, он решает отсечь голову дракона.

На этом месте рукопись обрывалась. Актер, взявший на себя роль самодеятельного писателя, довел повествование до этих пор. Но почему он писал сценарий по частям? Куяма вновь почувствовал еще сильнее, чем вчера вечером, перед тем как уснуть, будто он знал, что случилось, но потом это вдруг выскочило у него из памяти. Так бывает, когда надо вспомнить имя давнего приятеля, а оно никак не приходит на ум, или враз забываешь обра тную дорогу к дому. У него возникла одна идея, однако прежде чем ее проверить, нужно снова позвонить Эноеде. Если он, Куяма, окажется прав, то восстановление картины последних дней Адзато будет отнюдь не лишним.

Инспектор Эноеда чувствовал, что этот день он не забудет до конца жизни. Удача! Он напал на след! С трудом верилось, но он нашел чуть ли не десяток поводов для убийства Адзато, и каждого из них в отдельности оказалось бы более чем достаточно. Если так пойдет дальше, то к вечеру, пожалуй, он будет знать не только имя преступника и его адрес, но и, если потребуется, даже его любимое блюдо. Ну а тогда придется хорошенько подумать, как использовать сведения; ведь теперь у него и в мыслях нет уступать свою славу другому. Он раскаивался, что отослал донесение Куяме. Ах, какой необдуманный поступок! Придется побегать, чтобы завершить расследование прежде, чем донесение прибудет в канцелярию центрального отдела расследования убийств. Счастье еще, что у него хватило ума не включать туда все, до чего он докопался…

В этот момент его ударили сзади. Мощный удар пришелся по теменной части черепа у швов, в самом слабом месте, и, как позднее было установлено при вскрытии, вызвал мгновенную смерть.

* * *

Когда Дэмура вернулся в участок, на столе его дожидался список, составленный Сираи. По счастью, он содержал не просто перечень имен, но и краткие характеристики. Дэмуре было очень интересно узнать, кто, по мнению знатока, способен в открытом поединке убить «каратиста века». Таких оказалось немного – несколько мастеров, о которых был наслышан и Дэмура: победители мировых состязаний, тренеры прославленных клубов, преподаватели приемов самообороны… Кое-кто из каратистов, пошедших по кривой дорожке, наемные кулачных дел мастера, телохранители – их имена мало что говорили Дэмуре. И против каждого имени стояло краткое замечание, отбивавшее охоту к дальнейшему расследованию. Одному, по мнению Сираи, не хватало навыков борьбы, чтобы в открытую выступить против Адзато. Другому, пожалуй, и хватило бы уверенности в своих силах – что, впрочем, для каратиста всегда опасно, – но трудно предположить, чтобы этот человек был способен на убийство. Ни одна из предложенных кандидатур не казалась вероятной. Дэмура спрятал список в письменный стол и, приняв свою излюбленную позу – спина удобно опирается о спинку стула, руки скрещены на груди, глаза полузакрыты, – погрузился в размышления. Он знал, что ключ к разгадке содержится в списке Сираи, только бы сообразить, как к нему подобраться. Дэмура понимал это и тогда, когда пробегал глазами перечень имен, характеристики, причины, исключающие участие того или иного каратиста в убийстве. Похожее ощущение возникает, когда в метро встречаешь человека вроде бы знакомого: кажется знакомым-лицо, фигура или жесты… Иногда даже раскланяешься со встречным и после мучаешься, не в силах припомнить, кто он такой. Пожалуй, будь он иначе одет или причесан, этот случайный встречный, его легче было бы узнать…

Ладно, не к спеху. Теперь разгадка в его руках, необходимо лишь выждать подходящий момент. По мере того как накапливаются сведения, растут и шансы на удачу: четче вырисовывается облик убийцы. И Дэмура теперь уже был уверен, что облик этот ему знаком. Сегодня же он узнает, что удалось вытянуть Фукиде из «горилл», и если этих сведений окажется недостаточно, завтра надо будет снова наведаться к Сираи и еще раз пройтись с ним по списку. Завтра он уж точно не будет целый день торчать в участке, если есть какая-то возможность схватить человека, который с таким хладнокровием выступил против Адзато.

В памяти Дэмуры резко запечатлелся каждый кадр той трагической киноленты. Он знал, что никому не посмеет открыть чувства, какие охватили его тогда: смесь гордости и отвращения, а затем острое чувство стыда, когда он уловил нотки удовлетворения в собственном голосе. «Ну, каково твое мнение?» – поинтересовался у него Шеф, и он чуть ли не с гордостью ответил: «Каратист. Работает в манере традиционной окинавской школы… и работает очень неплохо». Хорошо хоть сдержался от похвальбы: я, мол, так и знал и мог это заранее предсказать. И действительно, если пораскинуть умом, кто же еще мог прикончить Адзато, как не очень хороший каратист, обученный подлинному искусству боя, а не жалкой пародии на него! Дэмура внутренне торжествовал, что этот трагический случай доказал превосходство древних принципов боя нагляднее, чем любая газетная статья, интервью или показательные соревнования. Но сам факт убийства в то же время и дискредитировал школу, показав людям, что каратэ не просто вид спорта, как подает его реклама, а смертоносное оружие, тень мрачного прошлого. А оружия при теперешней жизни и без того хватает. В этом бою справедливость была на стороне Адзато, ведь убийца дрался за деньги, по сути, продав свое искусство, как продают лом или пистолет. И Дэмурой вновь овладело то же чувство, что и после просмотра: даже не будь он официальным стражем порядка, он все равно должен покарать неизвестного каратиста за надругательство над древним искусством.

Дэмура прикрыл глаза и вновь увидел перед собой человека в маске, вынырнувшего из-за ограды, и Адзато, принявшего боевую стойку. Затем, словно при киносъемке, когда один план сменяется другим, Адзато исчез, а против бандита в маске стоит он сам, Дэмура. Он чувствовал, как дыхание его замедляется и окружающий мир перестает существовать. Дежурные с улыбкой переглянулись. Задремал наш старик!

Бездыханное тело Эноеды валялось в подворотне. Сотни людей проходили мимо, не обращая на него внимания, а иные досадливо отворачивались: еще один пьянчужка! Затем мужчина, который жил в том доме, наклонившись, потрепал Эноеду по плечу: «Эй, приятель, и долго ты намерен тут спать?..» Вызванный им полицейский лишь бросил взгляд на проломленный череп и тотчас же дал знать в окружную следственную часть, а прибывший на место происшествия сыщик, изучив документы убитого, известил полицейский участок в Синдзюку. Дэмура, не колеблясь ни минуты, позвонил в центральный отдел расследования убийств, и Куяма впервые в жизни без вызова, самочинно вторгся в кабинет к Шефу. Дело приняло слишком серьезный оборот, чтобы руководствоваться в своих поступках соображениями престижа. И Дэмура и Куяма прекрасно понимали, что гибель Эноеды непосредственно связана с расследованием по делу Адзато. Куяма, хотя и неохотно, но все же попытался убедить в этом Шефа.

– Значит, ты утверждаешь, будто этот инспектор работал на тебя?

– Да, – бледнея, ответил Куяма. Если Шеф сейчас и не задаст ему столь логичный вопрос, – с какой это стати сотрудник центрального отдела расследования перепору чает то, что входит в его прямые обязанности, и без того перегруженному работой инспектору окружного участка? – он сделает это исключительно из уважения к погибшему полицейскому. Но рано или поздно этот вопрос прозвучит.

– И что же он делал?

– Не знаю.

Не будь ситуация столь кошмарной, Куяму позабавило бы выражение лица Шефа. Господин Кадзэ если уж не каждый день, то по нескольку раз на неделе говорил или цавал понять своим подчиненным, что нет в их профессии ничего такого, с чем бы он не сталкивался. Однако заяв-пение Куямы явно было ему в новинку.

– Ты хочешь сказать, будто поручил ему работу, а сам и понятия не имел, чем конкретно он занимался?

– Да, – признался Куяма.

Шеф продолжал бы свои расспросы до бесконечности, но, к счастью, им пора было выезжать на место происшествия. В машине все сидели молча. Шеф, возможно, придумывал десяток разных вариантов постановки последнего вопроса, а Куяма воспринимал происходящее как дурной сон. С включенной сиреной, визжа тормозами, полицейский автомобиль подкатил к роковому месту. Кордон почтительно расступился перед ними, и они с уверенным видом подошли к небольшой группе людей, столпившихся вокруг трупа. В течение всей своей предшествующей служебной карьеры Куяма был бы счастлив, попади он в участники столь эффектной сцены. Сейчас же он не испытывал никакой радости. Слушал, как Шеф задает протокольные вопросы, словно по ответам мог бы установить нечто такое, что ускользнуло от внимания усталых детективов. Труп обнаружил водитель автобуса, возвращавшийся с работы. У Куямы зародилось чудовищное подозрение. Рассеянно слушал он заключение врача о том, что череп пострадавшего проломлен, и все более утверждался в своей мысли.

– Как вы сказали, господин доктор… чем был нанесен удар?

– Затрудняюсь сказать определенно. Судя по всему, каким-то тяжелым и твердым предметом. Но что это за предмет, установит лишь лабораторный анализ.

– Руками его убили. Голыми руками, – вмешался Дэмура. До этой фразы Куяма и не заметил старого сыщика, который с угрюмым видом стоял возле полицейского оцепления. Остальные сотрудники отдела, кто видел Дэ-муру впервые, с удивлением воззрились на старика в потертом костюме. Куяма же при виде старого инспектора неожиданно для себя испытал чувство уверенности. Кто-то пренебрежительно отмахнулся от слов Дэмуры, а полицейский врач неохотно пожал плечами, не исключено, мол, хотя он со своей стороны считает такое предположение маловероятным. Шеф не вмешивался в пререкания. Он молча опустился на корточки и осторожно, не дотрагиваясь, осмотрел голову жертвы. Затем поднялся и утвердительно кивнул, не говоря ни слова. Зато Куяма чувствовал, что больше не в силах молчать.

– Кадзэ-сан… – поймав взгляд Шефа, Куяма тихо продолжил. – Поначалу я счел случайностью, но теперь далеко не уверен в этом.

– В чем дело?

– Вчера на нас тоже было совершено нападение. Мы с господином Дэмурой ехали в такси…

Четверть часа спустя все трое уже сидели в кабинете Шефа. Куяма и Дэмура, диктуя на магнитофон, изложили обстоятельства происшествия по всем протокольным формам, как это сделал бы любой свидетель или подозреваемый; затем последовала знакомая процедура составления словесного портрета и фоторобота. Нет, усов у него не было, а вот лоб вроде был ниже. Что же касается рта… но если говорить по правде, то Куяма гораздо лучше запомнил кулаки таксиста, чем его лицо. Вид этих здоровенных кулаков буквально заворожил его.

– Можно ли предположить, что это он убил Адзато?

Все, кто находился в кабинете – художник, Куяма, два более старших по рангу сотрудника отдела, – чувствовали, что Шеф задал вопрос, вертевшийся на языке у каждого из них.

– Какое там! Это заурядный уличный драчун! – ответил Дэмура, к всеобщему разочарованию.

Куяма почувствовал, как в нем просыпается былая антипатия к Дэмуре.

– Тогда отчего вы цацкались с ним, а не расправились сразу? Ведь вы-то истинный мастер, не так ли?

– Жизнь не игра и не спорт, здесь нет правил, кроме единственного: один из двоих останется лежать. Ну так вот я предпочитаю, чтобы лежать остался другой.

Куяма не стал с ним спорить. Он вспомнил, с каким ужасом взирал он на здоровяка таксиста, и попроси его в ту минуту кто-нибудь описать бандита, он убежденно сказал бы, что это самый страшный человек – если не во всем мире, то уж в Японии наверняка. А маленький, неприметный Дэмура разрывает страшиле физиономию и заявляет, что тот всего лишь уличный драчун. Или взять, к примеру, знаменитого актера-каратиста или его друга Фу-киду… Каждый из них начинен взрывной силой и уверен в собственной непобедимости, а затем вдруг из ниоткуда появляется мастер еще более умелый, более стремительный и жестокий. Что же это за мир? Откуда у них берется мужество, что придает им такую уверенность в себе? Блестящая техника, опытность? Почему каждый из ни, х считает себя лучшим и не допускает мысли, что может столкнуться с мастером еще более подготовленным технически? Куяма не понимал этого и чувствовал, что никогда не поймет. Дэмура, например, ждет не дождется часа помериться силами с убийцей Адзато. Куяма был далек от того, чтобы недооценивать старика. Но ведь и убийца Адзато не уличный драчун, его на обычный прием не подловишь.

Шеф тем временем приказал одному из инспекторов обойти таксомоторные парки, другому – больницы и амбулатории, после чего вернулся к делу несчастного Эноеды. С молниеносной быстротой раскидал своим подчиненным десятки поручений, и в считанные минуты огромная машина расследования была запущена на полную мощность. Куяма диву давался, наблюдая во всем блеске профессиональный опыт и сноровку Шефа. Или все дело в том, что гораздо проще давать указания, чем действовать самому, и легче разослать десяток людей с конкретными поручениями, чем самому протирать подошвы? Во всяком случае, первой задачей Шефа было реконструировать последний день Эноеды, выяснить, где он побывал и с кем встретился, а если и это не наведет на след, то заглянуть на день раньше. Одному пожилому инспектору он поручил наведаться домой к погибшему, деликатно известить госпожу Эноеду о смерти мужа и тотчас же справиться, из дома ли звонил он утром в участок. Прежде чем посланец удалился, Шеф тонко намекнул, что полагалось бы и кому-то из ближайших коллег Эноеды составить депутацию к вдове. Дэмура умел понимать намеки. Он поднялся, бросив многозначительный взгляд на Куяму. Момент был мучительный. Куяма чувствовал, что лицо его горит, но не шелохнулся. Каждой клеточкой существа он противился этому визиту.

– Ну что же, проиграем все еще раз.

* * *

Дэмура и Куяма сидели в каком-то третьеразрядном ресторанчике. Они не были голодны, а Куяма и вовсе чувствовал, что не в силах проглотить ни кусочка. Он всячески упирался, не желая идти к жене Эноеды, и подчинился, лишь перехватив повелительный взгляд Шефа. На деле все оказалось еще хуже, чем он себе представлял: безграничное горе вдовы, которую они тщетно пытались утешить, обостряло чувство собственного бессилия, и вдобавок мучил вопрос – почему? Из-за чего погиб Эноеда? Возможно, из-за какого-то необдуманного поручения, данного ему Куямой, только потому, что ничего более толкового не пришло на ум. Пожилой детектив из отдела расследований завершил свою миссию в считанные минуты. Задал вдове несколько вопросов, выяснил, что Эноеда звонил не из дома, более того, жена думала, будто он пошел в участок. На том сыщик – один из любимчиков Шефа – распрощался и ушел с такой естественностью, что никто не решился его удержать: не иначе как человек прямиком направляется брать убийцу! Дэмура с Куямой вынуждены были остаться, хотя у обоих было подсознательное ощущение, что они подступили к убийце гораздо ближе, чем могло показаться со стороны.

Затем, когда маленькую квартирку Эноеды заполнили родственники, полицейским удалось освободиться. Они покинули дом с облегчением, и оба стыдились этого своего чувства. Не сговариваясь, они двинулись на поиски ближайшей пивной, словно давние, испытанные соратники.

Заведение оказалось паршивенькое, но не из тех притонов, где только успевай озираться, как бы не пырнули ножом в спину. Узкий, вытянутый зал, вдоль стен столики в два ряда, кухня в дальнем конце, а сразу у входа в небольших стеклянных витринах выставлены муляжи блюд, сделанные из пластика или воска; бутафория, конечно, но все же аппетит она возбуждала. Выбор был не ахти какой. Несколько посетителей в сосредоточенном молчании поглощали еду, почти на каждом столике во вместительных бутылях стояло пиво. Иссохшая – кожа да кости – старушка поставила перед посетителями традиционные стаканы воды со льдом и принесла влажные салфетки для рук. Салфетки были из дешевой махровой ткани, бамбуковый поднос – самый простенький. Дэмура заказал подогретое сакэ и пиво. Оба инспектора молча прихлебыва-пи слабую рисовую водку. Любой средний европеец может выпить ее сколько угодно и будет ни в одном глазу, а японец способен опьянеть от одной-двух чашечек. К счастью, сакэ скоро кончилось, и Куяма с удовольствием потянулся к пиву. Он наполнил оба стакана и начал разговор, которого нельзя было избежать.

– В преступлении может быть замешан Маццони, Негодяй отъявленный, по-моему, он самый настоящий преступник, который выступает продюсером лишь для того, чтобы отмыть деньги. Мотив для убийства у него был, а нанять исполнителя нехитро. При нем неотлучно состоят гри «гориллы» – по-моему, кошмарные типы. Легко могу себе представить, что один из них убил Адзато и Эноеду.

– А я не могу.

– Почему? Вы видели их. в деле?

– Конечно, – ответил Дэмура и тотчас спохватился. Эткуда Куяме знать о стычке, происшедшей в доме Мацоони? Но ведь и молодой инспектор/должно быть, видел немало такого, о чем он, Дэмура, и не догадывается. Нет, так дело не пойдет. Сейчас самое время выложить другому все, что каждый из них знает, а уж потом можно и проолжить розыск. Иначе это импровизированное соперничество заведет в тупик: они попросту упустят убийцу. Дэмура вздохнул и сделал официанту знак принести еще два пива. Затем перевел взгляд на Куяму.

– Ну ладно, начнем сначала. Что и о ком нам изветно?

– Взять, к примеру, каскадеров. Они годятся разве что на роль сообщников, хотя по голове их ударили безжалостно. И, по мнению доктора, они не могли сами причинить себе такие травмы. – Куяма смотрел на Дэмуру с любопытством и с легким страхом, как на экзамене в школе. Он всегда волновался, пока на лице экзаменатора не появлялась первая одобрительная улыбка. На сей раз он мог ждать сколько угодно – Дэмуре было не до улыбок.

– Доктор в таких вопросах мало смыслит. Конечно, можно допустить, что каскадеры сами нанесли себе удары, вызвавшие легкое сотрясение мозга. Но им никогда бы не победить Адзато, а уж так играючи, как это удалось убийце… – старик махнул рукой, и в этом жесте заключалось множество разных чувств: снисходительное превосходство по отношению к доктору, легкое презрение к каскадерам и искреннее уважение к изуверскому мастерству убийцы. Куяму обозлило это плохо скрываемое преклонение, но он сдержался.

– Неважно… Каскадеров пока что можно оставить в стороне, – продолжил он, и Дэмура согласно кивнул. – Пройдемся по списку киношников. Главная фигура тут оператор Ямамото. Какого вы мнения о нем?

– Я? Да никакого, – удивленно ответил Дэмура. – Это, скорее, по вашей части.

Куяма не решился спросить, что именно старик имеет в виду. То ли он причисляет Куяму к натурам артистическим, то ли подозревает его в извращенных наклонностях. А может, попросту считает, что вся эта киношная компания в его компетенции? Как бы то ни было, Куяма решил не отвлекаться от темы.

– Основания для убийства у Ямамото, конечно, были. Он якобы ссудил Адзато деньгами на съемку фильма. Если договор был заключен на условиях долевого участия в прибыли, то гибель актера выгодна Ямамото.

– Возможно… Необходимо проверить эту версию.

– Да, необходимо проверить… – эхом отозвался Куяма, подумав, что поручит это Эноеде. И тут же опомнился. К счастью, Дэмура не обладал способностью читать мысли, и Куяма поспешно продолжил: – К тому же Ямамото более десяти лет снимает фильмы с участием каратистов, он знает всех каскадеров и мастеров и вполне мог подобрать такого, кто сильнее Адзато.

– Верная мысль, – одобрительно кивнул Дэмура, и Куяма еще больше воодушевился.

– Если оставаться в рамках съемочной группы, то, по-моему, следующая кандидатура – Таякама. – Со стороны Дэмуры не последовало никаких возражений, так что директор картины на время стал фигурой номер один. – Заинтересован ли он в гибели Адзато, не знаю. Но, по-моему, он тормозит расследование. – Куяма сделал паузу, чтобы Дэмура мог вставить свои замечания, и был слегка разочарован, когда старик воздержался от назидательной реплики, что, мол, нежелание помочь следствию еще не означает попытку затормозить его. Ну а так Куяма лишился возможности блеснуть своими контрараргументами. – Словом, он тормозит расследование, и если задаться вопросом, мог ли он организовать убийство, ответ будет однозначным.

– То есть утвердительным?

– Конечно! Этот человек в силу своей профессии способен раздобыть и уладить буквально все. Он выбираает место для съемок, он подбирает статистов, он знает юех и каждого. Видели бы вы, как он гонит съемки, – а ведь минуло всего лишь несколько дней после смерти Адзато! Таякама нашел человека, который дописал сценарий, подобрал паренька на главную роль вместо Адзато. А тот играет, да еще как играет. Советую хоть раз взглянуть.

– Не исключено. Во мне пробудился интерес к киносъемкам.

Куяма слегка поперхнулся и решил закончить с кандидатурой Таякамы.

– Во всяком случае, надо проверить, не связаны ли его финансовые интересы с какой-либо конкурирующей фирмой. Если мы обнаружим мотив, то Таякама войдет в число подозреваемых.

Дэмура сделал знак продолжать. К Таякаме можно будет вернуться, если подтвердится его заинтересованность гибели Адзато. У Куямы не было сомнений, что искать одтверждение придется ему. Предполагаемые инспираторы или организаторы убийства гораздо меньше интересуют Дэмуру, нежели его непосредственные исполнители.

– Оставим пока съемочную группу в покое и рассмотрим еще одну фигуру – жену Адзато.

– Рассмотрим! – живо откликнулся Дэмура, и Куяма ыл уверен, что старик не прочь рассмотреть эту фигуру разных ракурсах. – Все знаю, – продолжил Дэмура аким-то уж чересчур покладистым тоном. – Причина у ее была, поскольку наследство ей свалилось немалое. Да и организовать убийство для нее не составляло труда, так как под рукой был один из немногих людей, кто мог победить Адзато.

– Да, – твердо сказал Куяма. – Что вам не нравится таком ходе рассуждений?

– Все не нравится. Мне нужны факты. У половины обитателей города могли быть основания желать смерти этому несчастному, и каждый из них тем или иным способом мог подыскать для этой цели подходящего исполнителя. А-а! – Дэмура в сердцах стукнул по столу, бутылки и стаканы со звоном разлетелись в стороны. Владелец испуганно бросился к ним, а расстроенный Дэмура попытался промокнуть пролившееся на костюм пиво. Всполошившиеся посетители отпускали шуточки в адрес незадачливого старика. Лишь Куяма, видевший все вблизи, отметил про себя любопытную деталь: Дэмура обрушил свой удар не с высоты, и не с размаху, а с совсем короткого расстояния, максимум в пять сантиметров. До этого он рассеянно барабанил пальцами по столу и чуть приподнял руку, чтобы без всякой задней мысли, просто для вящей убедительности стукнуть, как бы поставить точку. Куяма внимательно разглядывал столешницу: прочное, массивное дерево. Молодой инспектор украдкой огляделся по сторонам. Никто на него не смотрел. Он поднял руку над столом сантиметров на десять и ударил. Никакого эффекта. Правда, стаканы и бутылки разлетелись уже до этого, но стол даже не дрогнул. От такого удара пиво не выплеснулось бы на костюм. Куяма ударил снова, подняв руку чуть выше. Результат был тот же самый. Куяму охватила ярость. Вскинув руку, он со всей силой стукнул по столу и на сей раз достиг определенного результата. Громкий вопль боли привлек всеобщее внимание, и сочувствующие люди столпились вокруг Куямы. Официант принес мокрую повязку для компресса. Некоторые доказывали, что в таких случаях пиво – наивернейшее средство. Прошло минут десять, прежде чем детективы смогли вернуться к работе. Куяма чувствовал, как распухает и болезненно пульсирует под компрессом рука. На миг его охватило сомнение: где уж им отыскать этого дерзкого, хладнокровного профессионального убийцу

– Прошу меня простить, – в этот момент тихо проговорил Дэмура. – Это была моя вина, нельзя было прерывать вас. К фактам мы вернемся попозже, а сейчас продолжайте, пожалуйста.

Обычно такие церемонные извинения раздражали Куяму, но сейчас они были ему приятны. Он продолжил как ни в чем не бывало:

– Остановимся на Фукиде. Не станем даже обсуждать, насколько весомы его основания желать гибели Адзато. Я хотел бы знать, по силам ли ему убийство.

– Да. Я полагаю, по силам. – Дэмура задумался. Странным образом до сих пор он практически не принимал в расчет Фукиду, хотя с первого же момента распознал в нем искушенного мастера каратэ, а после того как он увидел Фукиду в поединке с телохранителем, это убеждение еще более окрепло. Должно быть, Дэмура старался отвести от него подозрения, потому что парень этот ему симпатичен. Да, несмотря на участие в фильмах, на использование каратэ как средства заработать деньги, Фукида ему нравился. Он уже готов был рассказать об гой своей симпатии Куяме, когда неожиданная мысль пронзила его мозг. Но ведь и к неведомому убийце он испытывал точно такое же странное, двойственное чувство – смесь ненависти и почтения. Мог ли быть Фукида этим человеком в маске, которого он видел в фильме? Над этим вопросом следовало подумать.

– Фукида достаточно хороший мастер, – как бы раззышляя вслух, произнес Дэмура. – А точнее говоря, очень хороший. Но у меня такое впечатление, что убийца проходил иную школу каратэ, ту же самую, что и я, – школу Сюри той поры, когда еще не было деления на стили. Фукида изучал кэмпо – японизированный вариант шаолиньского бокса. Правда… – ему вспомнилась характеристика Фукиды, данная Сираи. – Правда, он обучался вадо-рю.

– А что это такое?

– Один из популярных стилей. Он возник в результате развития Сетокана, который, в свою очередь, восходит к древнему окинавскому каратэ из округа Сюри. – Дэмура открыл глаза, пытаясь воспроизвести в памяти детали боя Фукиды.

– Возможна ли в принципе такая вещь: мастер намеренно меняет манеру боя, чтобы сбить с толку зрителей?

– Безусловно, возможна. В особенности, если речь идет о таком мастере, как Фукида, который уже в силу своей профессии должен в совершенстве владеть различными видами каратэ. Но это, когда дело касается игры в кино. А в поединке не на жизнь, а на смерть, и с серьезом противником… тут уж не до нарочитого смешения стилей. Я видел Фукиду в деле и все же… все же затрудняюсь ответить со всей опредеденностью.

– Понятно. – Куяма не стал анализировать сомнения, раздиравшие душу Дэмуры, мысленно подведя итог рас-ждениям: по мнению эксперта, Фукиде под силу было совершить это преступление. Мотив? Он лежит на поверхности: ищи женщину! Отсюда намечался логический переход к семейству Харрисов.

– Следующая кандидатура – писатель Эдди Харрис. отивов для убийства я не вижу, да, кстати сказать, – по моему, такая работа ему не по плечу. – Куяма из вежливости сделал паузу, чтобы Дэмура мог вставить слово, несказанно удивился, когда старик воспользовался пре-ставленной ему возможностью.

– Эдди Харрис выступал на состязаниях каратистов-офессионалов в 1970 году в Лос-Анджелесе. Одним из его противников был Джонни Адзато.

– Во-от как? И чем кончился поединок?

– Харрис проиграл и долгое время находился на волосок от смерти. Пришлось даже удалить одну почку.

– Ничего себе! Для мотива больше чем достаточно. Ну а что касается практического осуществления… отчего бы и не подыскать подходящего исполнителя?

– В самом деле, отчего бы и не подыскать? – Дэмура умолчал о том, что, на его взгляд, Харрис и поныне сохранил хорошую форму. А чего он стоит как боец, все равно предстоит решать ему, Дэмуре.

Еще какое-то время они перебирали киношников, каратистов, знакомых Адзато. Дэмура уже сделал знак официанту, что они хотят расплатиться, и тут Куяма вспомнил еще одного человека. Актер-толстячок, получивший главную роль в неоконченном фильме Адзато. Ему смерть Адзато открыла дорогу к блестящей карьере. Дэмура вежливо кивал головой, покуда Куяма не пересказал эпизод с репродуктором, сбитым с дерева. Равнодушное внимание собеседника в этот момент сменилось неподдельным интересом, и Куяма был уверен, что Дэмура в самое ближайшее время наведается на съемочную площадку.

Осоловелые от пива, они разошлись по домам. И все же Куяма долго не мог уснуть. Из головы не шел несчастный Эноеда и его неутешная вдова, неотступно преследовал строгий взгляд Шефа, снова и снова пытавшегося узнать, какое же задание он дал Эноеде и по какому праву, а когда ему удалось отогнать эти мучительные видения, им вновь овладело необъяснимое чувство, будто он уже напал на след, но прошел мимо убийцы, допустив какую-то оплошность…

Дэмура насильно заставил себя съесть бутерброд и сел к письменному столу, безо всякой нужды перекладывая разные бумаги, делая вид, будто работает, чтобы избежать разговоров с женой. Когда настала пора ложиться спать, он под каким-то предлогом задержался в кабинете. Распахнул окно, чтобы проветрить комнату, плавно опустился на корточки и закрыл глааа. Перед его мысленным взором, сменяя друг друга, проносились человеческие лица, фигуры, и чаще других мелькал человек в маске. Раз от раза он подходил все ближе, весь его облик был пронизан холодной жестокостью и грозной силой. Дэмура испытывал страх и почти физически ощущал мощь нацеленных в него ударов. Он все явственнее видел, как человек в маске налетает на него, круша его сопротивление. Наконец он овладел собой и как бы задержал кадр. Нападающий в маске вновь приблизился, однако воображаемый Дэмура стоял не дрогнув. Противники сшибались снова и снова, и схватка все чаще заканчивалась поражением незнакомца. Дэмура еще раз за разом одерживал верх, все более уверенной и четкой становилась его техника. К тому времени как он закончил медитацию, наступила полночь. Дэмура был весь потный, предельно измученный, каждая мышца его дрожала от напряжения, словно он и в самом деле провел тяжелый бой, зато душу его наполняло чувство уверенности в себе.

* * *

Куяма открыл глаза невыспавшийся, с головной болью. Отца уже не было дома. Может, сказаться больным и провести денек в постели? Конечно, Шефа это не обрадует, но с другой стороны, вряд ли он так уж жаждет сейчас лицезреть своего незадачливого протеже. Самое милое дело не показываться на глаза Шефу, пока нельзя будет похвалиться конкретными результатами. Господи, да где их взять, эти результаты?! И тут вдруг его осенило. Ведь он еще при чтении сценария принял определенное решение, а потом оно совершенно улетучилось из памяти, и, пытаясь вернуть утерянную мысль, он ощутил необычную боль; так «болит» у человека ампутированная рука или нога. Сонливость и дурное самочувствие как рукой сняло. Куяме казалось, что даже «гориллам» Маццо-ни не удержать его в постели. Он умылся, но времени на завтрак пожалел. Машина – черный «ниссан-прези-дент» – стояла в гараже, отец, судя по всему, отбыл на служебной. Куяма на какой-то миг заколебался. Он еще ни разу не брал отцовскую машину без спроса, но ведь рано или поздно должно же это случиться. Разумеется, отец другого мнения на этот счет, но если и брать машину, так именно в тот момент, когда первое серьезное дело в его практике вроде бы близится к развязке.

Он гнал машину по шоссе, направляясь к резиденции КМК. Куяме удалось полностью восстановить душевное равновесие. Утренний поток схлынул, дорога была относительно свободной. Машина слушалась малейшего движения водителя, и Куяма наслаждался ездой. Он вставил в магнитофон американскую кассету, и теперь ему казалось, будто вчерашний день – всего лишь дурной сон.

Он припарковал «ниссан» перед зданием офиса. Швейцар в униформе бросился стремглав, чтобы распахнуть дверцу. Вот что значит прибыть в роскошном черном лимузине. Кабинет директора-распорядителя помещался на третьем этаже. Куяма решил, что он достаточно глубоко проник в закулисные тайны КМК и кинопромышленности, чтобы позволить себе строить предположения. Директор наверняка окажется профессиональным менеджером, именно он представляет интересы Джонни Адзато и правления акционерного общества – этого скопища бездельников. При виде директора Куяма подумал, что не ошибся. Господин Миура казался типичным образчиком прилежного японца. Невысокого роста, в очках, учтивый, скромный. На таких вот трудягах и держатся заводы, конторы, акционерные общества. Такой господин Миура по пять лет не пользуется отпуском, а потом едет отдыхать в Европу. Дорвавшись до крепких европейских напитков, напивается допьяна, фотографирует всех своих спутников подряд, а те в свою очередь запечатлевают его, послушно таскается по всем музеям Парижа, а затем в Лидо, глотая слюнки, пожирает глазами обнаженных танцовщиц, похожих одна на другую как две капли воды. Конечно, в баре ему достается самое скверное место, а шампанское наливают из початой бутылки. И тут взгляд Куямы перешел на развешанные по стенам старые фотографии и афиши.

– Вас тогда и на свете не было, – директор приветливо улыбнулся. – Мое имя больше скажет вашим родителям.

Теперь и Куяма сообразил, что к чему. Ну, конечно же, это Сигэки Миура, прославленный киноактер довоенной Японии! Можно бы предположить, что эта легендарная личность давно уже перекочевала на страницы истории кино, и вот вам – неожиданная встреча в директорском офисе. Куяма и это воспринял как признак, что удача не покинет его сегодня. Стоит ему рассказать дома об этой встрече, и ему простят самовольство с машиной. Кто бы мог подумать, что этот невзрачный человечек в молодости был кумиром его матери!

Миура наслаждался, видя его смущением

– Удивлены? Не вы первый…

– Не случайно люди удивляются. Вам бы заниматься искусством, а не в конторе… – Куяма запнулся. Он хотел сказать: «а не прозябать в конторе», однако, обведя взглядом кабинет, вынужден был признать, что не прав.

– Полно, мой друг! Надо уметь вовремя уйти. Я ведь выступал в амплуа первого любовника. Вы хоть представляете себе, что это значит? Если представляете, тогда хорошо. А теперь взгляните на меня и скажите: можете вы вообразить меня в роли первого любовника? Нет? Вот видите, поэтому я занимаюсь бизнесом, а не искусством.

– Гм… Вероятно, какого-то похожего решения ждали и от Адзато?

– Конечно. Правда, он еще не исчерпал своих возможностей. Ему просто надо было сделать передышку. Или изменить типаж… я уж не знаю. А вы, я слышал, расследуете дело о смерти несчастного Джонни?

– Да, – Куяма не сумел скрыть гордости. – Я хотел бы получить кое-какую информацию.

– Пожалуйста, – Миура королевским жестом обвел кабинет, словно желая сказать: все, что здесь есть, – к услугам полиции.

– Меня интересует вот какой вопрос: не собиралась ли компания в последние месяцы уволить кого-либо из работников студии – к примеру, ассистента режиссера – за злоупотребление наркотиками?

В Миуре мгновенно проснулся директор, тотчас же отодвинув на задний план актера.

– Что вы подразумеваете под «последними месяцами»? Два месяца, полгода?

– Н-ну… – Куяма подождал, вдруг этой невнятной подсказки окажется достаточно, однако Миура предпочитал точность. – Скажем, пусть будет год, – рискнул он.

– К вашим услугам. – Миура действовал быстро и энергично. Тотчас же отдал по телефону распоряжение собрать необходимую информацию. Куяме казалось, он видит, как человек на другом конце провода в свою очередь звонит куда-то, и так далее, до бесконечности. Но, судя по всему, дело обстояло проще. Ответ пришел через несколько минут, и полицейский инспектор вынужден был признать, что, хотя КМ К и является кинофирмой, заправляют ею отнюдь не артистические натуры.

– Вы интересовались, собирались ли мы кого-нибудь уволить за пристрастие к наркотикам, не так ли?

– Да, – удивленно ответил Куяма.

– Ну так мы не только собирались, но и уволили одного ассистента. Три месяца назад.

– И Адзато не сумел ему помочь?

– Джонни? Чем он мог бы ему помочь? Он не имел к этому делу никакого отношения. Куяма был просто поражен.

– Вы хотите сказать, что Адзато даже не пытался как-то вступиться за этого беднягу?

– С какой стати ему было вступаться? – настал черед Миуры удивляться.

Бывший первый любовник явно не принадлежал к категории людей мягкосердечных. Куяма рассудил, что в задачи центрального отдела расследования убийств не входит объяснять чиновникам, с какой стати люди иногда должны вступаться друг за друга. Поэтому он предпочел попросить адрес уволенного ассистента. Миура снова набрал какой-то номер, а затем с насмешливой улыбкой продиктовал:

– Миямото Кэндзо. Живет в Асакусе. Но ведь эти сведения мы уже сообщили вашему коллеге.

– Какому коллеге? – спросил Куяма, чуя неладное. Директор вновь запросил по телефону невидимого всезнайку.

– Некоему инспектору Эноеде. Знаете такого?

* * *

Дэмура встал в обычное время. Вышел в миниатюрный садик и с часок потренировался, затем принял душ и с удовольствием позавтракал. На часы он даже не смотрел, и без того зная, что ему уже давно надо быть в участке. Его не слишком беспокоило это обстоятельство. Когда Дэмура решил, что готов к выходу из дома, он недолго думая совершил поступок, на который, как ему казалось двадцать лет, никогда не решится: он позвонил начальнику полиции. Конечно, можно бы позвонить и господину Кадзэ, начальнику отдела расследования убийств, но Дэмура считал, что Кадзэ и сам в состоянии был бы додуматься до такой элементарной мелочи: отозвать его из участка на время следствия. Да, Кадзэ должно быть стыдно! Не станет он, Дэмура, просить его об одолжении.

Весь разговор занял одну минуту. Дэмура знал, что использовал свой шанс, но не жалел об этом. Ведь он мог просить что угодно. Пожелай он перейти в центральный отдел расследования или стать постоянным высокооплачиваемым экспертом по искусству рукопашного боя, его желание давным-давно осуществилось бы. Точно так же, как сейчас, когда едва ему стоило заикнуться, что он не хотел бы появляться в участке на время расследования дела Адзато, тотчас же последовало разрешение. Конечно, на этом власть Дэмуры кончилась. Отныне, какие бы затруднения у него ни возникли, начальник полиции по своему усмотрению либо поможет, либо откажет ему, как и любому другому сотруднику полиции. До сих пор дело обстояло иначе. Начальник полиции был обязан ему за помощь в трудную минуту, и это было куда более надежным капиталовложением, чем банковский вклад. Дэмура долго не прикасался к этому своему вкладу и теперь, когда он вынужден был пустить его в ход, начальник полиции расплатился с превеликой радостью. Дэмура улыбнулся. Новогодние поздравительные открытки за подписью начальника полиции, вероятно, и впредь будут присылаться в участок. В конце концов, он человек воспитанный.

Наконец-то, не связанный условностями службы, Дэмура мог делать что хочет. А он в первую очередь хотел взглянуть на того чудо-каратиста, который так поразил Куяму во время съемок. Были у него и другие соображения, но он решил не отвлекаться на второстепенное, пока в деле остались невыясненные вопросы. Дэмура вывел машину из гаража. Прежде чем тронуться в путь, он проверил, хорошо ли надуты шины, достаточен ли запас бензина, масла, жидкости для ветрового стекла. Найдя все хозяйство в порядке, Дэмура выехал.

Все удивлялись тому, как плохо он водит. И это мастер экстра-класса, привыкший принимать решения в сотые доли секунды, человек с рефлексами много выше среднего, освоивший науку концентрировать внимание одновременно на разном! Да, вопреки этому Дэмура был плохим водителем и знал это. Но зато машина у него была хорошей марки – добрый старый английский «остин». Управление простое, без выкрутасов, не то что в теперешних автомобилях, приборная доска из настоящего дерева, салон удобный, просторный. Машина эта когда-то принадлежала одному англичанину, который в течение десяти лет каждый божий день приезжал на ней в их додзе на тренировки. А когда пришла пора ему возвращаться на родину, он дешево продал машину Дэмуре. Конечно, англичанин был благодарен за то, что его, иностранца, допустили в святая святых. С тех пор прошло почти восемь лет, и Дэмура успел нежно привязаться к своей машине. Вот и сейчас он не спеша тащился через весь город, величественно-холодно посматривая на безумцев, мчащихся с бешеной скоростью, нажимающих на клаксоны и грозящих ему кулаком. Дэмура тщательно выбрал место на площадке, сплошь забитой грузовиками с кинооборудованием, жилыми фургончиками и легковыми автомобилями всевозможных цветов и марок. Как бы не повредили тут его машину! Дэмура успокоился, лишь когда поставил свой автомобиль на достаточно безопасное расстояние от прочих; теперь можно было заглянуть в таинственный мир, именуемый съемками фильма.

Прежде всего Дэмуре бросилось в глаза, что здесь никто не работает. Инспектору было невдомек, что на съемочной площадке – во всем мире – большая часть времени тратится на ожидание. Запаздывает кто-то из актеров, режиссер заново продумывает мизансцену. Главную героиню не успели загримировать, готовится смена декораций, а все остальные ждут. Суть в том, что, если сторонний человек ненароком забредет на съемки, он наверняка увидит группки слоняющихся без дела, и скука его лишь на первое время будет приглушена необычностью декораций и костюмов и созерцанием кинознаменитостей.

Дэмура прохаживался взад-вперед и с изумлением убедился, что никто не обращает на него ни малейшего внимания. Он уже решил было вытащить удостоверение и велеть проводить его к кому-нибудь из начальства, но вовремя сообразил, что это лишено смысла. Ведь он хотел всего лишь присмотреться, а к чему тут присматриваться, если на съемочной площадке ровным счетом ничего не происходит! Дэмура испытал явное облегчение, когда издали увидел Фукиду; тот с озабоченным видом стоял в группе мужчин. Наконец-то хоть один человек, с которым можно словом перемолвиться в этой чуждой обстановке! Фукида поздоровался вежливо, но, как показалось Дэмуре, без особой радости. Ничего, не каждый же раз радоваться приходу полицейского. Хоть в прошлый раз он подоспел как раз кстати.

– Скажите, что здесь происходит? Почему все слоняются без дела? Я думал, что сегодня идут съемки.

– Они бы и шли, если бы нам удалось сговориться, – полноватый молодой человек рядом с Фукидой весело рассмеялся, но остальные даже не улыбнулись.

– Сговориться не можете? Так у вас что, забастовка? Тут рассмеялись и все остальные, а Фукида, явно чувствуя себя не в своей тарелке, начал оправдываться.

– Какая там забастовка! Просто новые каскадеры и Такаси не согласны с концепцией режиссера.

– Угу, – глубокомысленно отозвался Дэмура. Он и не стал бы вдаваться в подробности, однако Фукида словно открыл какой-то шлюз, и все наперебой пустились объяснять ситуацию. Дэмура мало что понял из общего гвалта и с надеждой бросил взгляд на Фукиду. Тот глубоко вздохнул.

– Видите ли, мы решили, несмотря на смерть Джонни, доснять фильм. Нашли человека, который дописал сценарий, подобрали актера на главную роль и приступили к работе.

– Понятно. Ну и что же?

– Однако Такаси – новый главный герой! – не согласен с указаниями режиссера.

– Такаси – это я, – ухмыляясь вставил толстяк.

Дэмура удивленно посмотрел на него. Что ж, каратист Такаси хороший, этому он готов был поверить. Наружность бывает обманчива, кому, как не Дэмуре, это было знать лучше других. Кстати, ему действительно приходилось встречать мастеров похожего сложения. Некоторые толстяки способны на короткое время развивать невероятную стремительность, а под обманчивой полнотой, если внимательней присмотреться, угадываются литые мускулы. Такими же пузатыми толстяками были и первые мастера кун-фу. Ведь если средоточием жизни человеческого тела считать не сердце, как утверждают представители Запада, а хару – низ живота, как учит восточная философия, тогда чем вместительнее живот и мощнее развит брюшной пресс, тем красивее и сильнее сам человек. Каратист такого телосложения буквально сметает противника массой тела, охотно идет на подножки и броски, используя более низкий центр тяжести.

Дэмура окинул Такаси наметанным глазом: приветливый человек с вечно приклеенной улыбкой. Однако Дэму-ру не проведешь. Он видел, что парень – сплошь тугие мускулы, а пухлые руки, выглядывающие из-под закатанных рукавов рубахи, налиты силой. Дэмура был уверен, что эти веселые глаза, не моргнув, выдержат чей угодно взгляд. Многое разглядел он в Такаси, кроме одного: перспективы стать звездой экрана.

– Вы теперь главный герой? Заменили Адзато? – Дэ-мура недоверчиво покачал головой. Такаси не обиделся.

– Неужели и вы не понимаете, что в этом-то вся соль? Кого в наши дни заинтересует тип героя – явного супермена? Но вот появляется увалень вроде меня и проделывает то же самое, что великий Адзато.

– И у него это действительно получится? – вежливо поинтересовался Дэмура.

Толстячок лишь ухмыльнулся, а Фукида с бессильным вздохом ответил:

– Судя по всему, получится. Оттого и нельзя попросту от него отмахнуться. Джонни умер, и КМ К требуется новая звезда.

– Но я по-прежнему не понимаю, в чем тут камень преткновения.

– От меня ждут, чтобы я стал вторым Джонни Адзато, – ответил молодой человек на этот раз серьезно. – Пригласили сценариста, который завершил сюжет в духе тошнотворных историй доброго старого Эдди Харриса. Наняли режиссера, воспитанного на школе Джонни Адзато, он с закрытыми глазами состряпает фильм по этим шаблонам. Ну и, наконец, призвали прославленного мастера Фукиду, чтобы драки не отличались от знаменитых потасовок Адзато. Только ведь я не Джонни Адзато, а комичный толстячок, сам себя не принимающий всерьез.

До инспектора наконец дошло. Здесь идет та же самая борьба за свободу, какую десять лет назад вели Адзато, Фукида, Харрис и Ямамото. Только за это время Адзато из бунтаря превратился в миллионера, и теперь новая волна намеревается смести его со своего пути. И надо же, чтобы именно Фукида проявил такое непонимание!

– Отчего вы не разрешаете ему делать так, как он хочет? Разве у него плохо получается?

– Я же сказал, что получается хорошо! – Фукида в сердцах махнул рукой. – Должно быть, по-вашему, во мне говорит зависть. Но это не так! Пусть выбивается в звезды, мне не жалко, он того заслуживает.

– Тогда в чем же дело?

– Этот фильм не совсем обычный: последний фильм Джонни Адзато, который и задуман-то им для того, чтобы доказать, что рано его списывать в тираж. По той же причине он все решил делать сам: написать сценарий, играть, режиссировать, разрабатывать мизансцены поединков, и, если верить полиции, каким-то образом этот фильм по служил причиной его гибели. На этом фильме новичок не должен делать себе карьеру. Этого я не допущу!

Фукида и Такаси в упор уставились друг на друга. Дэмура охотно полюбовался бы их единоборством. Толстяк, должно быть, действительно первоклассный мастер, если Фукида столь высокого мнения о нем. Но не доводить же до рукопашной! Дэмура встал меж ними. Он почти физически ощущал исходящие от обоих мастеров волю к бою, неукротимое стремление помериться силой. Дэмура подавил в себе инстинктивное желание отшатнуться и тоже напряг волю и мышцы. Результат оказался неожиданным: инспектор не произнес ни слова, не сделал ни малейшего жеста, но оба соперника попятились назад.

– Господин Фукида, – мягко произнес Дэмура, – по-моему, пора представить меня вашему коллеге. Толстяк рассмеялся.

– Мастер Дэмура из школы Сетокан, – сказал он с ухмылкой, но в голосе его не было и тени насмешки.

– Откуда вы знаете? – изумился Дэмура. Он не принадлежал к числу популярных мастеров, в газетах о нем не упоминалось, и даже редактор Сираи – эта ходячая энциклопедия каратэ – не слышал его имени.

– Это входит в мою профессию. Если уж я решил строить свою карьеру на фильмах с каратэ, я просто обязан знать ведущих мастеров каждой школы. Я посещал каждый мало-мальски значительный додзе. Бывал я и в вашем – по рекомендательному письму, присутствовал на многих тренировках.

– Какой стиль вы изучали?

– Прежде всего Сетокан. Но этого, сами понимаете, в кино недостаточно, для того чтобы прокормиться. Тогда я и начал обходить клубы, изучать различные школы, отрабатывать эффектные технические приемы и оригинальные позиции. Теперь во мне так смешались все элементы, что я и сам'не мог бы сказать, в какой технике я работаю. Иной раз сомневаюсь, каратэ ли это вообще.

– Почему?

Толстяк снова рассмеялся:

– Видите ли, родители мои – цирковые артисты. Я вырос в цирке и научился крутить сальто раньше, чем писать и читать. Родители заставляли меня упражняться чуть ли не целые сутки, я тренировался больше любого другого ребенка из цирковой семьи, хотя вообще леность в тех кругах не в чести. И несмотря на это, я расплывался как на дрожжах. Пробовали оставлять меня без еды, но я все равно толстел, должно быть от воздуха. – Такаси покатывался со смеху, словно рассказывал остроумнейший анекдот. – И тогда кто-то посоветовал родителям сделать из меня клоуна. Не обычного, а клоуна-акробата; знаете, на вид такой растяпа и нескладеха, а цирковым искусством владеет в совершенстве.

– Вот и вышел из него клоун-каратист!

Дэмура вздрогнул. Похоже, этим двоим не терпится схватиться врукопашную. Но Такаси и не думал бросаться на Фукиду. Он улыбнулся и усиленно закивал головой – этакий самодовольный Будда. Все ясно, ведь для прирожденного циркача в слове «клоун» нет ничего оскорбительного, даже когда другие вкладывают в него именно такой смысл. В их понимании клоун – неутомимый труженик, мастер, артист, достойный всяческого уважения. Но на что, собственно, способен этот Такаси? К каратисту с таким вопросом не сунешься, он, Дэмура, без церемоний отшил бы любопытствующего… И все же инспектор рискнул.

– Вы меня заинтриговали. Не продемонстрируете какой-нибудь из своих аттракционов?

– С удовольствием! – Толстяк ухмыльнулся и в тот же миг, проделав обратное сальто, вышиб сигарету изо рта стоящего позади мужчины. Тот удивился, но затем на губах его тоже заиграла ухмылка и, прокатившись катком, он подсек Такаси. Оба вскочили, как резиновые мячи, и ноги их столкнулись в синхронном толчке. Оба шлепнулись на землю: противник – осторожно пятясь в оборонительной позе, Такаси с дурашливой миной клоуна застыл на пятой точке. От группы отделился еще один каскадер (тут Дэмура догадался, что перед ним штаб Такаси) и головой вперед прыгнул на толстяка. В мгновение ока тела их переплелись, покатились, сделав подсечку первому противнику, попытавшемуся снова вмешаться в борьбу. Затем на первый план выдвинулся Такаси: пыхтя и отдуваясь, с жалобным лицом, он коленом прижимал противника к земле и при этом старался привести свою одежду в порядок. Рубашка, разумеется, оказалась прижатой коленом, и нужно было либо пожертвовать ею, либо выпустить противника. На помощь Такаси двинулся третий каскадер, затем еще один, и вскоре все участники группы взлетали, прыгали, падали, катались по земле вокруг Такаси. Было ясно, что артисты демонстрируют отлаженный и великолепно отрепетированный аттракцион. Дэмура украдкой покосился на Фукиду: лицо его выражало нескрываемую зависть. Перехватив взгляд Дэмуры, он горько улыбнулся.

– Победа за ними. Публике приелось боевое каратэ, так же как к моменту появления Джонни зрителю надоели силовые трюки. Теперь на сцену выйдет клоун и какое-то время продержится. А там, как знать, что еще потребуется публике для остроты ощущений: бои голых женщин или поражение положительного героя и торжество зла – не хочу гадать. У этого парня лучшие побуждения, хоть он и не ведает что творит.

– Но ведь начало этому положили вы!

– Да, – печально согласился Фукида. – Пожалуй, не стоило этого делать.

– Представление закончилось. Такаси, тяжело дыша, присоединился к ним. Дэмура чувствовал, что Фукида прав, и все же улыбнулся толстяку-акробату.

– Не убедись я воочию, ни за что не поверил бы, что такое возможно! – Дэмура видел, что Такаси рад похвале. Что ж, похвала заслуженная и паренек симпатичный. К тому же Дэмуру мало волновало будущее фильмов о каратэ. Он пытался представить себе, как мог бы драться этот человек в случае реальной опасности. Хорошо – это не подлежит сомнению, но сможет ли он сыграть роль каратиста традиционной школы? Почему бы и нет, ведь он изучал Сетокан.

* * *

По правде говоря, Куяма не рассчитывал застать уволенного ассистента дома. И все же, когда в третий раз понапрасну нажал кнопку звонка, он почувствовал себя обманутым. День начался так удачно, сегодня все должно бы идти как по маслу. Не зная, что предпринять, Куяма вышел на улицу, огляделся по сторонам. Уезжать ни с чем не хотелось. Пожалуй, стоит немного подождать: что, если он объявится, этот Кэндзо. Конечно, можно и не ждать, но тогда придется тащиться на службу.

И вдруг Куяма замер как вкопанный. На противоположной стороне улицы находилась маленькая убогая чайная, какие десятками встречаются в бедных кварталах Токио. Деревянный домишко наверняка отведен под заведение без ведома пожарной охраны, и власти в любой момент могут прикрыть его. Над низкой дверью развешаны выцветшие флажки с зазывными надписями. На окнах занавески, внутри полумрак, несколько коротконогих столиков на потертых циновках. Куяма воспрянул духом, поняв, что удача ему не изменила. «Чайный цветок» – гласила обшарпанная вывеска. Не обращая внимания на прохожих, Куяма сосредоточенно рылся в портфеле. Вот он, на месте! К счастью, толстая серая папка со сценарием оказалась у него при себе. Зажав коленями портфель, он взволнованно перелистывал страницы. Все верно, память его не подвела. «Чайный цветок» – так называлось заведение, где герой фильма встречает торговца кокаином. С левой стороны страницы находилась подробная инструкция декораторам с описанием чайной.

Куяма почти не удивился, когда вошел внутрь и огляделся по сторонам. Крохотные столики, желтоватое освещение, клубы дыма, бар со стойкой в американском духе, совершенно не вписывающийся в стиль чайной, – по описанию в сценарии Куяма узнал бы это место из сотен других. Взгляды присутствующих обратились к нему. Молодой человек в очередной раз убедился, что в крупнейшем городе мира люди и поныне, случается, живут как в деревне. Одни и те же посетители изо дня в день ходят в это заведение, а если порою и забредет какой-нибудь чужак, он тоже, скорее всего, обитатель такого же убогого квартала. Куяма чувствовал, что он выделяется из этой среды. Он сел и заказал чаю с печеньем. Официантка, к счастью, оказалась учтивой, но решительной женщиной средних лет, а мускулам бармена мог позавидовать борец. «Такая обслуга не допустит, чтобы клиента ни за что ни про что поколотили», – успокоил себя Куяма.

Чай оказался хороший, гораздо лучше, чем можно было ожидать, и лучше, чем в той первоклассной чайной, куда он наведывался с друзьями. Печенье тоже было вполне съедобным, и Куяма принялся изучать сценарий с приятным ощущением сытости.

На этот раз читал он внимательно. Заглянув в сценарий впервые, он мельком пробежал глазами эту сцену; удивительно, что название чайной как-то сохранилось в памяти. Сейчас он начал с того места, когда Адзато, то бишь герой фильма, вместе с ассистентом режиссера входит в чайную. Его встречают любопытными взглядами, но, видя, что чужак не один, а с постоянным посетителем, теряют к нему интерес. Они садятся за столик, заказывают чай. Кэндзо подзывает какого-то мужчину, говоря, что его друг хочет с ним потолковать. Адзато не спешит брать быка за рога. Несколько минут болтает с мужчиной о том о сем, по ходу разговора делая намеки, что не прочь бы разжиться «снежком». Лишь сейчас, при внимательном чтении, Куяма заметил, с каким знанием жизни написан этот диалог. Адзато как бы оправдывается, сам-то он, мол, не балуется, но устраивает дома вечеринку и хотел бы поднять приятелям настроение, артисты есть артисты, ничего не поделаешь… Мужчина отнесся к его словам с пониманием. Уж ему ли не знать, когда он связан с такими знаменитостями, Адзато-сан сроду бы не догадался, но он чужие тайны блюдет строго. Затем оба проходят в уборную, чтобы без помех осуществить сделку. Актер достает деньги, мужчина – пакетик с наркотиком. В этот момент Адзато резко меняется. Схватив мужчину за руку, он выкручивает ее… Интерес Куямы упал. Если до сих пор сюжет и отвечал действительности, то с этого места Адзато начал фантазировать. Поначалу, вероятно, все так и было: он обманом заманил злополучного торговца в уборную, заломил ему руку и пригрозил убить, а тот от боли и от страха выдал имя главаря банды. Но чудовищная потасовка в туалете, во время которой торговец наркотиками пытается пустить в ход нож, по всей видимости, плод воображения Адзато. Зато, по крайней мере, Куяме было ясно, что делать.

Прежде чем расплатиться и уйти, Куяма еще раз огляделся по сторонам. Кто бы мог быть тем незадачливым торговцем? Если верить сценарию, это мужчина с отекшими глазами, ростом метр девяносто, не меньше, толстяк с животом, но мускулистый. Если есть такой среди посетителей, его нельзя не заметить. Человек ростом в метр девяносто даже в Америке сошел бы за гиганта! Где-то в дальнем углу действительно мелькнуло похожее лицо: одутловатая физиономия, мешки под глазами, настороженный взгляд. Но нет! Маленький жалкий человечек, истрепанный, задавленный жизнью – какой же это противник для Адзато? И тут Куяму осенило. Разве можно представить себе в фильме такую сцену, когда непобедимый герой пытает слабого, беспомощного человека? Она вызвала бы у зрителей лишь отвращение, даже знай они, что герой поступает так во имя справедливости. У великого Адзато не хватило фантазии, чтобы сочинить весь сюжет от начала до конца. Он вспомнил про ассистента, недавно уволенного за пристрастие к наркотикам, и ухватился за эту идею. С помощью этого несчастного он отправился по следам подлинной банды торговцев наркотиками, как десятки раз проделывал это в своих фильмах. Разве не говорили в один голос писатель Харрис, оператор Ямамото и многие из давних знакомцев Адзато, что Джонни склонен был отождествлять себя со своими героями?

Разумеется, у него хватало ума понять, где именно следует подменять реальность вымыслом. Так, роскошная вилла миллионера превратилась в скромное, но уютное жилище актера, безжалостно уволенный ассистент – в работника студии, находящегося под угрозой увольнения, а ущемленный в своих амбициях Адзато, не брезгуя обманом ради удачного сюжета, – в бескорыстного человека, готового прийти на помощь ближнему. Пустяковые отклонения! Зато теперь понятно, как ничтожный завсегдатай убогонькой чайной вырос в гиганта с мощными кулаками.

Куяма направился прямиком к мужчине с отечным лицом. Тот испуганно воззрился на инспектора.

– Я бы хотел потолковать с вами. Разрешите присесть?

– Ну… – Мужчина быстрым взглядом обвел помещение и нехотя кивнул. – Если уж вам так необходимо…

Куяма сел и, не вытаскивая удостоверения, тихо, но решительно заговорил.

– Я из полиции.

Всполошенный взгляд мужчины не ввел Куяму в заблуждение. Ничтожный, жалкий мошенник, но все же мошенник, заслуживающий своей участи. И хотя для Адзато он, конечно, не противник, но не такой он хлюпик и размазня, каким кажется, – в этом Куяма был уверен. Сейчас у него, ясное дело, поджилки трясутся: Адзато выколотил из него имя шефа, а сам Адзато убит, и полиция чего доброго вздумает подозревать его, но и натуре своей, и занятию своему этот жулик верен. Разумеется, в уборную его не выманить, на эту удочку он второй раз не попадется, и товаром своим теперь наверняка базарит в другом месте. Не исключено, что нанял одного-двух парней, чтобы были под рукой на всякий случай. Сидят здесь, в чайной, и выжидают, когда торговец подаст знак. Интересно, вступится ли за него этот мускулистый бармен? Куяма отнюдь не был в этом уверен.

– Что вам нужно?

Этого Куяма и сам не знал. Спросить про Адзато? Нет смысла, торговец все равно не признается, что встречался с ним. И тут, словно по чьей-то подсказке, он произнес уверенно, как нечто само собой разумеющееся:

– Вчера здесь побывал мой коллега инспектор Эноеда.

– Ну и что? Я ему сразу заявил, что ничего не знаю.

В одном Куяма был уверен: что-то здесь не так. У этого типа Эноеда наверняка ничего не выведал. И все же, цержась какой-то ниточки, какого-то следа, он двинулся цальше и шел до тех пор, пока его не сочли нужным убрать. Что это за след? С кем мог говорить Эноеда? Задавать здесь эти вопросы было бесполезно.

Куяма расплатился и вышел. Благодаря сценарию, он знал, куда вел путь Адзато и куда мог направиться Эноеда. Огава, имя которого Адзато выбил из отечного люпика, нанимал контору в Тораномоне.

* * *

– Где вы откопали этого Такаси? – Фукида пожал плечами.

– Таякама где-то на него наткнулся. У нашего директора феноменальная способность всегда находить подходящего человека, или дом, или автомобиль – всех и вся, в чем возникает необходимость.

– Занятная фигура.

– Таякама?

– О нет! Такаси.

– Это для вас, Дэмура-сан, кажется занятным, – рассмеялся Фукида. – А я на таких чудаков насмотрелся, меня теперь ничем не удивишь. Знавал я сына китайской танцовщицы и норвежского оперного певца, который зарабатывал на жизнь тем, что выбрасывался из мчащихся автомобилей. Отпрыск влиятельного министра с детства мечтал стать каскадером и три раза в неделю брал у меня уроки, чтобы приблизиться к своей мечте. Такаси, с моей точки зрения, дерется лучше других – но не более того.

А с точки зрения Дэмуры, в Фукиде говорила зависть, но он не стал вступать с ним в спор. Представление, устроенное в его честь группой Такаси, вселило в его душу беспокойство. Сколько еще таких мастеров, о существовании которых он и не подозревал, пройдет перед ним в ходе следствия? Мир каратэ, до сих пор представлявшийся ему четким и обозримым, становился все более похожим на джунгли.

Разговаривая, они подошли к автомобильной стоянке. Дэмура с гордостью остановился у своего «остина». Фукида с восторгом разглядывал допотопную конструкцию.

– Вот это да! Вы, наверное, участвуете в гонках типа «ретро»?

– Нет, – коротко ответил Дэмура. Не пускаться же в объяснения с этим остолопом! Для молодежи любая модель, если она не новейшей марки, годится лишь на свалку. Пусть его «остин» несколько вышел из моды, зато он в прекрасном состоянии и ездить на нем – одна радость. Уму непостижимо, отчего все уговаривают его сменить машину. Дэмура включил мотор и двинулся по направлению к городу. Первые несколько перекрестков поглотили все его внимание, но затем, выбравшись на открытое шоссе, он рискнул отвлечься и задать несколько вопросов.

– Как прошла ваша беседа с законопослушной компанией у Маццони? Удалось вам что-либо выведать?

– Немногое. – Фукида был бледен и старался насколько возможно съежиться на сиденье. В первые минуты он раздумывал, не покажется ли неприличным, если он лишь сейчас, с некоторым опозданием, поблагодарит Дэмуру за помощь. Но потом ему стало казаться, будто Дэмура только затем и спас ему жизнь, чтобы угробить в автокатастрофе.

– Но хоть что-то новенькое они сообщили?

Фукида закрыл глаза, чтобы не видеть стремительного мелькания машин, и сосредоточился на отчете инспекто-РУ

– Они работают на некоего типа по имени Огава. Слышали вы о таком?

– А ведь он, должно быть, видная фигура в преступном мире, если у него на службе десятки таких головорезов, – их он, так сказать, сдает внаем. Кроме того, он заправляет фирмой, которая защищает от других рэкетиров транспортировку денег, дежурные бензоколонки и ночные рестораны. Ему принадлежит целый ряд увеселительных заведений, а в последнее время он занялся… чем бы зы думали? Кинобизнесом!

– Любопытно. И все это вам поведала наша славная троица? Однако же в разговорчивом настроении они были.

– Да-а, – рот Фукиды растянулся в ухмылке. – Мне удалось их разговорить.

Фукида открыл глаза. Теперь, когда первый страх прошел, ему показалось, что Дэмура ведет машину не то что неумело, а скорее оригинально. Внимательно приглядывается к машинам в непосредственной близости и в мгновение ока рассчитывает, какой скорости и какого ряда ему держаться, чтобы это было оптимально удобно для других водителей. Наверняка оказалось бы, что Дэмура водитель первоклассный, если бы остальные вели себя за рупем так же, как он. Но другие предпочитают ехать каждый в своем темпе и потому либо сердито мигают фарами, поторапливая Дэмуру, либо испытывают его нервы, неспешно плетясь впереди, и вынуждают внезапно и резко притормаживать или идти в объезд. В преддверии часа пик с неизбежными пробками вокруг урчал, гудел, тарахтел и надсадно визжал тормозами густой транспортный поток: микроавтобусы, сверкающие чистотой японские атомобили средней категории, несколько мотоциклов. Знаменитые японские мотоциклы встречаются, как это ни парадоксально, чаще на дорогах Западной Европы, чем в Токио. Точно так же обстоит дело и со знаменитыми японскими малолитражками. Японцы изготавливают их в расчете на европейского потребителя, а сами предпочитают большие, комфортабельные автомобили. Те, кому позволяют средства, приобретают машины иностранных марок. В автомобильном потоке то и дело мелькают черные «мерседесы», «порше» и «пежо». А среди них – чудо из чудес: «остин» инспектора Дэмуры… Фукида так глубоко задумался, что чуть не прозевал очередной вопрос.

– И кто же, по их словам, самый лучший?

– Простите?.. Ах да, кого они считают сильнейшим из наемных каратистов? Они и сами не знают. Называли одно-два имени, но без всякой уверенности. Вот разве что…

– Да, слушаю вас.

– Малый с мерзкой хитрой рожей проговорился, что он как-то слышал от Огавы, что в серьезном деле тот мог бы положиться только на одного человека. Но имени он не назвал, не сумел вспомнить. Упомянул лишь кличку, да и то не наверняка…

– И что же это за кличка?

– Однократный, Одним-махом или что-то в этом роде. «Горилла» не помнил в точности это прозвище, но смысл его такой, что каратист во время боя наносит всего лишь один удар, и этого оказывается достаточно, чтобы отправиться к праотцам.

Дэмура так резко свернул в сторону, что Фукида чуть не вышиб ветровое стекло. Господи, почему в машине нет даже привязного ремня?! Что, если их остановит дорожная полиция? Фукида счел за благо оставить эти вопросы при себе. А старик дал задний ход, затем рванул машину так, что шины заскрипели, обогнал огромный грузовик, держась от него в считанных сантиметрах. И при этом он ухитрялся еще вести беседу.

– Заедем в участок за моими записями, – сообщил Дэмура. Остальную часть пути оба молчали, погруженные в свои мысли. А серия малых чудес продолжалась. Дэмура в хорошем гоночном темпе ворвался на автомобильную стоянку возле полицейского участка, и тормоза «остина» взвизгнули так громко, что прохожие обернулись. Затем старый инспектор, которого сослуживцы ни разу не видели спешащим, взлетел по ступенькам в здание участка, в спринтерском темпе промчался по коридору и распахнул дверь в комнату дежурных. Полицейские оторопело уставились на него; вероятно, они меньше удивились бы, возникни вдруг на пороге несчастный Эноеда. Дэмура выхватил из ящика стола какой-то конверт, пробормотал нечто похожее на приветствие коллегам и был таков. Уму непостижимо! Когда кто-то из дежурных, опомнившись, выглянул за дверь, Дэмуры и след простыл.

У Фукиды пробудилась надежда получить хоть какое-то объяснение. Сейчас, когда старик снова сел в машину и раз пять пробежал глазами свои записи, он вроде бы вернулся в свое обычное уравновешенное состояние, хотя как знать. Читает, похмыкивает, кое-какие места ему явно хотелось бы пометить, но под рукой нет авторучки, и он попросту вырывает листки из блокнота. Вот Дэмура закрыл глаза, губы его беззвучно шевелились, словно формулируя словами некие логические построения, и наконец старик рассмеялся вслух.

– Макамура С-Одного-Удара! Конечно же, это он! – Дэмура откинулся на сиденье и с довольным видом потянулся. – Не эту ли кличку упомянул Огава в разговоре с хитромордым?

– Возможно и эту. А что, вы его знаете?

– Последний раз мы виделись лет сорок тому назад, я не знал даже, жив ли он.

– Что он был за каратист?

– Высшего класса. Он уже тогда вполне оправдывал эту кличку, а с тех пор наверняка усовершенствовал свое мастерство. Ай-яй-яй!

Фукиде показалось, что Дэмуру не слишком-то радует перспектива единоборства с этим Макамурой, если действительно убийца он. От этого слегка приуныл и сам Фукида.

– В ту пору он был лучшим мастером, чем вы?

– Да, – с горечью признался Дэмура. – Он был лучшим из нас и самым жестоким. Мне часто казалось, что ему доставляет удовольствие убивать людей.

– Да что вы говорите!

– Дело было во время войны. Мы вместе служили в отряде особого назначения. В нашу задачу входило брать «языков». Отряд состоял сплошь из мастеров каратэ, все как на подбор. – Он взглянул на Фукиду и улыбнулся. – Знаю, о чем вы сейчас думаете, ну и тип, даже фильмы с участием каратистов и то осуждает, а сам, оказывается, способен был использовать на погибель людям искусство, призванное служить им во благо… Да, теперь легко рассуждать…

– У меня и в мыслях…

– Полно вам! Именно это и было у вас в мыслях, и вы абсолютно правы. Видите ли, сейчас, задним числом, я мог бы и приврать – выдать себя за пацифиста, которого насильно заставили участвовать в войне, – но не вижу смысла искажать истину. Я не хотел воевать, это факт, но по первому зову вступил в армию. Конечно, теперь все прежние поступки предстают в ином свете, но тогда каждый японец считал своим долгом служить отчизне. Я лишь отцу осмелился признаться, что предпочел бы остаться дома, так он меня чуть не избил за такие слова.

Инспектор умолк. Фукида счел бестактным подгонять его вопросами. На улице смеркалось. Водители включили фары и чуть ли не шагом плелись по широкой, в шесть рядов, мостовой. Толпы людей спешили к станциям метро, вдали засияли огнями небоскребы Синдзюку.

– Мы находились в привилегированном положении. Снабжали нас лучше/чем прочие армейские части, одевались мы как хотели и делали что хотели. И чуть не круглые сутки тренировались, словом, вроде бы нам повезло. Но затем нас бросили в дело. Самое странное, что в джунглях действительно сплошь и рядом приходилось вступать в рукопашную, как в старые времена. Все походило на кошмар, но мне казалось, что это гораздо лучше, чем с криками «банзай» бросаться в атаку. Я воображал, будто тут у меня больше шансов остаться в живых. Потом я понял, что заблуждался. То, чем мы занимались, было близко к самоубийству, но по крайней мере и от меня кое-что зависело, а не только от шальной пули, которая то ли сразит, то ли нет. Не последнюю роль играли здесь мои умение и ловкость. Я научился беззвучно подкрадываться, скрываться, читать чужие следы и уничтожать свои собственные.

– И действительно была такая нужда в этих пленных? – не удержался от вопроса Фукида.

– Поначалу я тоже клюнул на эту удочку и поверил, будто это и есть наша задача. Лишь позднее до меня дошло, что суть совсем в другом. Истинная наша роль заключалась в том, чтобы сеять страх среди американцев. Поэтому-то мы и должны были вступать в рукопашную: убивать невооруженной рукой, ножом, мечом или веревкой – что пугало противника больше, чем стрельба. Цель состояла в том, чтобы лишить их спокойствия, чтобы они каждую минуту опасались подкравшейся неведомо как таинственной смерти, когда люди из центра лагеря…

– И что же?..

– Мы проиграли войну, если вы это имеете в виду. Что же касается нашего спецотряда, то в живых остались очень немногие. Американцы нас боялись, это правда. Но зато со страха они охотились на нас, как на диких зверей. Чудо, что хотя бы нескольким из нас удалось выжить. Мне-то вообще повезло, я попал в плен, и у меня хватило ума скрыть, в какой части я служил. Хотя лично я действительно только доставал «языков». Но остальные все более ожесточались: оставляли за собой изуродованные трупы и чуть ли не соревновались, кто больше врагов угробит.

– А Макамура?

– Он был среди нас самым лучшим мастером и самым жестоким. Я не любил его, а он меня, говорил, что я мягкотелый слюнтяй. С тех пор мы не виделись. Я думал, что он погиб, и мне не было его жаль. Должно быть, он и есть тот самый человек, которого Огава имел в виду, при условии, что он остался в живых… – Дэмура удивленно покачал головой. – Вчера, когда просматривал список, я должен был догадаться. Ведь чувствовал же, что какая-то важная информация в этом списке есть, а вот проглядел. Меня в первую очередь интересовало, кто из мастеров, по мнению эксперта, способен был бы убить Адзато.

– И что же?

– Ни одна из кандидатур не выглядела убедительной. Скажите, а ваш глаз ни на чем не спотыкается в этом списке?

Фукида с любопытством просмотрел список и разочарованно покачал головой. Дэмуру это утешило.

– Меня тоже только что осенило. Смотрите, вот эти три человека проходили обучение в одном и том же додзе. Migce трое по разным причинам проштрафились.

– Интересно.

– Не правда ли? Но еще интереснее посмотреть, кто этим додзе руководил. – Дэмура с торжествующим видом ткнул в примечания Сираи. – Некий Ёсэй Макамура.

Но истинной радости в его голосе не прозвучало, и Фукида прекрасно его понимал. Фукида знал, что сам он очень неплохой мастер, но так же хорошо знал, что старый Дэмура куда более опасен, чем он. Ну а если все, что он сейчас услышал, правда, то этот Макамура – смерть во плоти.

* * *

Адзато не давал себе труда изменить реальные имена и названия. Куяма терялся в догадках, пытаясь проникнуть в его замысел. Неужели он так и рассчитывал вывести в фильме преступников под их подлинными именами и указав их подлинные адреса? Руководствуясь сценарием, инспектор с легкостью отыскал Огаву в деловом квартале Токио на четвертом этаже высоченной коробки из стекла и бетона. Солидное здание, отведенное под столь же солидные фирмы. За дверью, открывающейся посредством фотоэлемента, посетителей встречает швейцар в униформе. Неподалеку от входа в стеклянной клетушке находится справочное бюро, стоят кресла, вазы с цветами, огромное табло на стене содержит перечень фирм, арендующих это здание. В цокольном этаже, как обычно, размещается ресторан, отсюда подают наверх в офисы кофе и сандвичи, сюда же предприниматели приводят на деловой обед своих партнеров. Словом, это не был бандитский притон, это было типичное административное здание, каких в Токио сотни.

Куяма в нерешительности топтался в вестибюле. Что ни говорите, а ведь именно в этом районе был убит, Эноеда. Сейчас молодому инспектору хотелось бы очутиться в компании Дэмуры или Шефа – кого угодно, кто подсказал бы ему, что делать. Он на верном пути – тут сомнений быть не может. Правда, по сценарию, люди Огавы подкарауливали Адзато, вооруженные ножами, дубинками, цепями, а такую ситуацию трудно было вообразить в этом хорошо охраняемом здании. Но если актер и преувеличил грозящую герою опасность подобно тому, как в сценарии он изменил внешность торговца наркотиками, ему, Куяме, достаточно и той доли истины, что скрыта в сюжете. Его ни на минуту не утешало сознание, что он полицейский. Ведь бедняга Эноеда тоже был полицейским и шел по этому следу. Как знать, может, он даже успел побеседовать с Огавой и был убит по дороге отсюда.

Инспектор подозрительно оглянулся по сторонам. Зрелище светлого, чистого современного вестибюля, деловито снующих бизнесменов, швейцаров и охраны в униформе несколько успокоило его.

Не отступать же с позором, коль скоро его сюда привела нить расследования! Но и нагрянуть в контору Огавы он тоже не решался.

Куяма вышел на улицу, постоял, пытаясь собраться с мыслями. Вокруг царила привычная обстановка токийского делового квартала. Всюду конторы, банки, рестораны, гаражи. Массы людей, как и водится в центре города: сухопарые чиновники в европейских костюмах и при галстуках, юные девушки в полотняных шортах, детишки в неизменных соломенных шляпках. Объявления на японском и на английском языках. И на противоположной стороне улицы – небольшой цветочный магазин с икебаной и каллиграфической надписью в витрине. Оформление рассчитано не на туристов, надписи, как видно, часто меняют, следя за тем, чтобы они гармонировали и с выставленными цветами, и с окружающей обстановкой. Из всех старинных обычаев Куяма дорожил именно этим. Древняя традиция являлась как бы неотъемлемой частью его жизни, хотя он лично не делал ничего, чтобы поддержать ее. В доме его родителей всегда стояло блюдо с цветочной композицией. Куяма любил эти «стихотворения в цветах», любил смотреть, как мать составляет букеты. В удобном домашнем кимоно, уютно расположившись на приятно пахнущей циновке, она проворно и в то же время мягкими, спокойными движениями перебирает цветы, формирует букет. Затем надолго застывает в одной позе, не сводя взгляда с цветов. Можно подумать, будто она любуется творением своих рук, но это не так. Вот мать укорачивает стебель одного цветка, другой отодвигает чуть в сторону. Икебана почти не меняется, но смотредь на нее приятнее, она больше радует глаз и дает отдохновение душе.

Продавщица оказалась маленькой хрупкой девушкой. Она поклонилась посетителю и, как птичка, склонив голову набок, снизу вверх смотрела на Куяму. Губы ее улыбались. Куяма достал удостоверение и с ходу понес какую-то чушь.

– Простите за беспокойство. Я по поводу жалобы граждан…

– Да-а? – глаза миниатюрной, как куколка, продавщицы выжидательно уставились на него.

– Якобы за последнее время в округе участились случаи нарушения общественного порядка. Хулиганы нападают на людей, учиняют драки… Что вам известно на этот счет?

– У нас ничего подобного не случалось. – Девушка говорила застенчиво и быстро, щебечущим голоском, которому специально обучают теледикторш и актрис. В конце каждой фразы она наклоняла голову и робко улыбалась Куяме. Молодой человек не раз задумывался над тем, что же, собственно, привлекает его в таких девушках, но так и не мог прийти к окончательному выводу. Улыбка этих куколок – пустая маска, их учтивость – всего лишь поза, а все манеры – заученный с детства стереотип идеальной японской жены. Стоило об этом подумать, и Куяма тотчас же испытывал раздражение. Насколько не похожи они на американских девушек – по-спортивному подобранных, естественно раскованных, улыбающихся нормальной человеческой улыбкой! И все же Куяма не мог устоять перед этими миниатюрными созданиями. В глубине души он понимал, что рано или поздно женится на такой вот куколке, если ему подвернется по-настоящему очаровательная японочка. Этой продавщице обаяния было не занимать, что и заставило Куяму продолжить расспросы.

– Ну как же не случалось? А драка, что произошла здесь на днях?

– Ах вот вы о чем! Но ведь это был единственный случай, да и тот завершился благополучно. Знаете, к кому вздумали приставать хулиганы? К Адзато, знаменитому актеру и каратисту! Ну он и всыпал им по первое число!.. Жаль, что он погиб так нелепо.

Девушка произнесла эти слова таким выразительным гоном, что Куяму кольнула ревность.

– Вы видели, как все это происходило?

– Нет. Но видела моя подруга, так что если нужно…

– Вы не могли бы дать ее адрес?

– Разумеется! – Девушка достала из письменного стола изящный фирменный бланк и красивыми иероглифами выписала адрес. – Но вряд ли стоит обращаться к ней, она уже рассказала все, что знала.

– Кому?

– Другому полицейскому. Вчера ведь сюда уже наведывались из полиции.

Куяма знал, что девушку распирает от любопытства, с чего бы это к ним зачастила полиция, но она никогда не задаст этого вопроса вслух. Воспитанный японец не спрашивает о том, чего собеседник не хочет говорить. А уж японская женщина и подавно не позволит себе подобной вольности. Эта куколка, владеющая искусством икебаны и каллиграфии, конечно же получила традиционное воспитание. Она никогда не заговаривает первой, не садится к столу развлечься беседой, если муж пригласил гостя к ужину, она почтительно относится к старшим, к более образованным, к людям, занимающим более высокое общественное положение, к мужчинам, к гостям. А Куяма старше по возрасту, образованнее, чем она, занимает более высокий общественный ранг и здесь, в лавке, он гость.

Куяма решил воспользоваться случаем и потешить свое тщеславие.

– Должно быть, из окружного участка, – небрежно обронил он. – Меня-то прислали из центра.

– Настолько серьезной была жалоба? – ужаснулась девушка. – Впрочем, понятно: ведь репутация округа поставлена под угрозу.

– Да, конечно, – Куяма взял листок с адресом и, прежде чем спрятать, внимательно разглядел строчки. – Красивый у вас почерк.

На сей раз девушка смутилась искренне, Куяма готов был поклясться в этом.

– Вам нравится?

– Очень, – ответил он и посмотрел ей прямо в глаза. Но ему не удалось вновь вызвать румянец. – Возможно, мне придется еще раз обратиться к вам; дело очень серьезное, сами понимаете. Не дадите ли на всякий случай свой адрес?

– О, пожалуйста!

Красиво оттиснутая визитная карточка, домашний адрес, телефон. Малышку зовут Мррико. Теперь оставалось выяснить лишь одну небольшую деталь.

– Э-э… скажите, у вас есть поклонник?

И в этот момент в цветочную лавку вторгся двадцатый век, сокрушив барьеры возраста, пола, общественного ранга… Одним-единственным вопросом Куяма проиграл свое право на традиционное почтение. Из солидного по-пицейского чина он вмиг превратился в робеющего юнца. Девушка, доселе строго державшаяся в рамках подобострастной церемонности и позволявшая себе разве что несмелую улыбку, звонко, естественно рассмеялась и глянула на Куяму так лукаво, что это было куда дороже пюбой традиционной почтительности.

– Есть, – сказала она и долгим взглядом ответила на ззгляд Куямы. – Но несерьезный.

Куяма как во сне побрел к выходу. Уже распрощав-иись, он сообразил, что не выяснил существенную подробность: когда именно произошла драка. Но инспектор не стал возвращаться: совестно признаваться, что при исполнении служебных обязанностей он совершенно по-герял голову. Куяма отыскал телефонную будку и позвонил в ближайший полицейский участок. Его расчет оказался верным. Дежурный полицейский ответил на его вопрос не задумываясь. Драка случилась в среду на прошлой неделе около трех часов дня… Что ж, если в этом эайоне нарушения общественного порядка происходят эедко, немудрено, что это событие засриксировано с такой точностью.

– А что, собственно, произошло?

– С чего началось, мы не знаем. Очевидцы спохватились, когда драка уже была в разгаре. Конечно, сразу же ызвали полицию, но когда мы прибыли на место происшествия, то никого из дерущихся не обнаружили. Правда, многие свидетели узнали среди участников драки Джон-ш Адзато.

– Вы не пытались связаться с ним?

– А как же, конечно связались. Он сказал, что на-фавлялся в Сингаку Синке Билдинг, когда на него неожиданно напали; кто и почему – он не знает. Адзато дал отпор, и нападающие разбежались. Кстати, вы знаете, что ю этому же поводу к нам обращались и из участка Синдзюку? – настороженно добавил дежурный.

– Знаю, успокоил его Куяма. – Это был инспектор Эноеда. Скажите, Адзато шел пешком?

– Да. Он оставил машину в двух кварталах от того леста. Есть там на углу автомойка. Адзато сдал машину и: казал, что зайдет за ней через час. В этом районе часто ак делают, если не удается найти место для стоянки. Вот!вдь судьба как распорядилась. Доехал бы Адзато на машине прямо до места, и тогда жертвой нападения оказался бы не он, а обычный прохожий, которому не отбиться с такой легкостью.

– Вероятно, – согласился с ним Куяма, хотя был иного мнения на этот счет. Он поблагодарил, попрощался и повесил трубку. Прижавшись лбом к стеклу, погрузился в размышления, игнорируя удивленные взгляды прохожих. Выходит, к Огаве можно вообще не наведываться. Из сценария известно, что на боевом пути Адзато не Огава был последней остановкой. В тот же день Адзато посетил некое увеселительное заведение, а затем, чтобы «отсечь дракону голову», нанес визит главарю всей преступной сети. Но кто он, этот главарь? Увеселительное заведение, несомненно, удастся обнаружить. Наверняка при описании этого, места Адзато следовал своему принципу верности деталей. Но вот кто возглавляет торговлю наркотиками, этого из рукописи не узнать. Эта глава останется ненаписанной. Но почему ее не написал сам Адзато? Не успел? Или, может, он и не побывал у главаря банды? Если еще в прошлую среду он решил, что должен спешить, поскольку следующий, за кем станут охотиться бандиты, это именно он, Адзато, а значит, надо опередить их и «отсечь голову дракону», то с какой стати он отложил столь горящее дело? Колебания подобного рода никак не вписывались в характер Адзато, довольно четко вырисовывающийся по киносценарию. Нет, актер в тот же вечер или самое позднее на следующий день отправился к главарю банды – на этот счет у Куямы не было сомнений.

Он опустил в автомат еще один жетончик и набрал номер центральной дежурной службы, но тут удача изменила ему. Дежурный не пожелал дать по телефону справку, не участвовал ли Адзато на прошлой неделе в какой-либо потасовке. Куяма вздумал было пошутить со своим строгим коллегой и этим окончательно испортил положение. По возвращении с американской стажировки он не раз попадал в аналогичные неприятные ситуации. Во время скучных рабочих совещаний он позволял себе отпускать шутливые замечания и всякий раз ловил удивленные или укоризненные взгляды коллег. Затем однажды Шеф одернул его: сейчас, мол, мы заняты делом, и не время шутить. Вероятно, дежурный центральной службы придерживался того же мнения, и после допущенного промаха Куяма мог ссылаться на что угодно: что в успехе дела заинтересован лично господин Кадзэ, что речь идет об убийстве… Дежурный полицейский не мог доверять человеку, который отпускает шутки во время работы.

Куяма сдался, поняв, что борьба неравная, и приберег тательства до того момента, как повесит трубку. Тупоголовый упрямец, из-за таких вот и теряешь драгоценное время! Адзато было легче: он попросту избивал своих собеседников, пока те не назовут какое-нибудь имя, и к шел по цепочке от звена к звену. Огава отправил его в увеселительное заведение, где он вечером учинил разгром, и тогда… Нет, концы с концами не сходятся. Куяма листал сценарий и начал его перелистывать. Похоже, это был рабочий экземпляр, испещренный вставками и исправлениями. До сих пор инспектор не обращал на них внимания, а сейчас сосредоточился в первую очередь на нем. Вдруг да удастся найти какую-нибудь зацепку… Но сценарии больше решительно не за что было ухватить-. Разочарованный Куяма спрятал рукопись в портфель, ничего не попишешь, дело застопорилось. Придется дать в отдел и объясняться с Шефом в надежде, что ему зачтется хотя бы тот скромный результат, который получил. Не следует забывать, что Эноеда за тот же самый ре-льтат поплатился жизнью.

Впрочем, Куяма тоже чуть не умер… от страха. Чья-то рука схватила его сзади за плечо, и он отчаянно вскри-|ул: «Нет-ет!» Сердце бешено заколотилось где-то у горла. Молодой человек метнулся в сторону, заслонив голо-массивным «дипломатом». Однако сокрушительного удapa не последовало, зато где-то на уровне его груди разздался тихий, испуганный голосок.

– Вам плохо? Вызвать «скорую помощь»?

Куколка из цветочного магазина робко стояла в двврях телефонной будки, не зная, как поступить: убежать прочь или, взяв Куяму за руку, увести с собой… Только ого не хватало, что она теперь о нем подумает!

– Что случилось? Вам сделалось дурно?

– О, нет!.. Просто я задумался.

– Вот как? – Видно было, что девушка не очень-то поверила этому объяснению.

– Расследование не двигается с места, вот я и задумался… Теперь вам понятно?

– Конечно, – проговорила куколка с традиционной учтивой улыбкой. – И без телефона тут не обойтись. – И прежде чем Куяма успел решить, рассмеяться ему или обидеться на ее слова, девушка, к счастью, прибавила: – зайдемте в магазин. У нас тоже есть телефон, так что можите обдумывать свои дела сколько угодно.

Они вернулись в цветочную лавку. Девушка заварила и, и Куяма открылся ей во всем. Рассказал, каким образом он очутился здесь, следуя сценарию и в то же время – бог весть почему, но как бы идя вслед за погибшим Эноедой. Куяма понимал, что нелепо рассчитывать на какую-то помощь, и все же было до того приятно отвести душу. Ему еще не доводилось так откровенно говорить ни с одной своей подружкой. Впрочем, ничего удивительного: эту девушку специально вышколили, чтобы подготовить ее к роли идеальной жены. Ее обязанность – внимательно выслушивать мужчину, согласно кивать в такт его словам и каждой клеточкой существа переживать услышанное: «Подумать только!» – без конца повторяла она в соответствии с правилами японского этикета. Ведь в Японии даже на телеэкране можно видеть одновременно двух дикторов: один сообщает новости, другой рядом одобрительно кивает или осуждающе качает головой, радуется, ужасается и время от времени вставляет неизменное «подумать только!». Так же ведет себя и эта миниатюрная девушка с хорошеньким личиком и широко раскрытыми глазами: внимательно слушает, а потом наверняка скажет какую-нибудь глупость. Предвидя это, Куяма заранее досадовал на собственную болтливость, а девушка, когда он умолк, испуганно спросила:

– Отчего бы вам не позвонить моей подруге? Ведь я дала вам номер ее телефона.

– Зачем? Пригласить ее на свидание? – Как ни хороша собою была эта малышка, Куяма чувствовал, что терпение его иссякло.

– Неплохая идея, – задумчиво произнесла девушка – Моя подруга очень красивая, даже Адзато она понравилась.

– Что-о?

– Он просил ее о свидании, и моя подруга согласилась. Еще бы: знаменитый актер, кумир женщин! – голос девушки звучал язвительно, и все же Куяма почувствовал ревность.

– И что же, они встретились?

– Да. И пошли в бар.

– Как назывался бар, не помните?

– «Зубы дракона».

Заглядывать в сценарий не было нужды, этот раздел Куяма знал на память. «Зубы дракона» – относительно приличное заведение в одном из кварталов, пользующихся дурной репутацией.

– Как же разворачивались события дальше?

– Как обычно: они пили, танцевали, разговаривали…

– А драка?

– При чем здесь драка? Никакой драки не было.

– Должна была быть. Наверное, Адзато, после того как проводил девушку домой, снова вернулся в бар.

– Да не возвращался он! – девушка вспыхнула до корней волос. – Моя подруга провела с ним всю ночь.

Куяму опьянила мысль о возможности аналогичного и оль же быстрого успеха. Почему бы и нет? «Скажи мне, кто твой друг…» Ну и мерзавец этот Адзато, хорошо еще, что нарвался не на девочку! Выходит, он дважды побывал гом баре? Маловероятно. Скорее, напротив: если бы Адзато считал этот бар бандитским притоном, он бы не повёл туда девушку. И тут Куяму осенило. Ведь согласно сценарию, в баре действительно ничего особенного не юисходит: Адзато делает кому-то замечание, завязывается ссора, переходящая в драку. Здесь нет никакой новой информации, никакого поворота действия. Эта сцена – результат писательской фантазии Адзато. Актер правился с девушкой потанцевать, тщательно зафиксировал детали обстановки, а затем домыслил несколько раз и завершил эпизод дракой. Сделать это было нетрудно, вот только для чего? Куяма понимал, что среди его знакомых лишь один человек способен ответить на этот вопрос: Эдди Харрис, брат красавицы Линды и непревзойденный сочинитель сценариев фильмов о каратэ.

* * *

Додзе Макамуры размещался в старом двухэтажном деревянном доме. Нижняя часть дома была отведена под тренировочный зал, вверху находилась квартира мастера, Макамура был дома. Одетый в простую, ничем не украшенную одежду и домашние дзори, он застыл на пороге, не приглашая посетителей войти.

– Хм… Дэмура! Давненько не виделись. Я думал, ты погиб.

– Меня захватили в плен.

– Да я и сам мог бы догадаться! – Фукиду поразило учавшее в его голосе презрение. – Что тебе нужно?

– Войти.

Макамура на миг заколебался, потом неохотно отступил. Полицейский и его спутник сняли обувь и вошли в крохотную, метров четырех, комнату. Потертая, но хорошего качества циновка, маленький черный лакированный столик, в углу цветы. На рисовой бумаге раздвижных дверей – седзе – классические иероглифы: один означает силу, другой – спокойствие. Фукида догадался, что двери дут в тренировочный зал и в ванную. Макамура был среднего роста, с массивными мускулами, с сильными, разработанными ладонями. Поступь мягкая, движения замедленные, спокойные, а взгляд, хоть и устремлен на тебя, но словно бы и не замечает. Неужели он и есть убийца? Фукида заглянул ему в глаза, и у него отпали все сомнения. Его охватил страх. Он чувствовал, что в поединке с этим человеком у него нет ни малейшего шанса на победу. Макамура прикончил бы его точно так же, как беднягу Джонни, расчетливо и хладнокровно. Наблюдая за Макамурой, Фукида все больше убеждался в том, что тому достаточно нанести один-единственный удар, чтобы сразить противника наповал; до этого он лишь тянул время, изматывал, чтобы сделать снимаемый эпизод подлиннее. И великий Адзато, лучший из лучших, пал от его удара! Кто бы мог предположить, что в стороне от бурной современной жизни сохранились такие страшные мастера смерти, которые к тому же передают свое умение другим. Словно бы в зоопарке вдруг откуда-то появились давно вымершие хищники! Фукида не так давно прочел, что война унесла почти всех ведущих мастеров каратэ. Это и дало возможность нынешней когорте выдвинуться на первый план. Однако, судя по всему, кое-кто уцелел. В чем же преимущества этого Макамуры? Вероятно, он даже незнаком с современными методами тренировки, да-м немолод уже. Откуда тогда в нем это пренебрежение к таким мастерам, каким был Джонни Адзато, или как он, Фукида, проворству ног которого может позавидовать любой каратист мира? Разве сладит Дэмура с этим чудовищем? Скорее всего, нет. А если Дэмура потерпит поражение, продолжить борьбу придется ему, Фукиде. Не приведи господь, чтобы Макамура все же оказался убийцей.

* * *

Харриса Куяма застал дома. Писатель был поглощен работой, и ему явно не хотелось отрываться. И все же держался он учтиво. Вытащил из машинки лист бумаги и вложил его в папку, похожую на ту, в которой находился сценарий Адзато. Затем, не спрашивая согласия Куямы, приготовил напитки: коньяк, «бурбон» со льдом и содовой, а молодой инспектор тем временем, чтобы не сидеть без дела, достал принесенную с собой рукопись.

– Как вы думаете, что это?

– Издали видно – сценарий. Уж не собираетесь ли вы сменить поприще?

– – Я? – изумился Куяма. – Это сочинение вашего зятя. Оно вам знакомо?

– Нет. Разрешите взглянуть?

– Для этого я и принес.

Харрис без околичностей погрузился в чтение, словно Куямы и не было тут. Куяма от многих своих приятелей-американцев слышал, что, по их мнению, это наиболее раздражающая японская привычка. Один из них рассказы л в красках, как он брал для университетской газеты ин-рвью у некоего японского музееведа. Вначале все шло как по маслу: он спрашивал, ученый отвечал. Затем парень задал вопрос позаковыристее. Собственно говоря, ответ не имел такого уж большого значения, репортер нинить не огорчился бы, скажи японец попросту, не знаю. Но не тут-то было! Музеевед глубоко задумался: взгляд устремлен в пространство, вид отрешенный. Так проходила минута за минутой. Парень негромко кашлял, затем окликнул ученого – безрезультатно. Тогда он робко заметил, что, пожалуй, есть смысл перейти к следующему вопросу, – то есть вел себя просто-таки по-варварски, с точки зрения японца. Однако вскоре репортер вынужден был сдаться в этой неравной борьбе: достав журнал, он принялся читать. «Вы не поверите, что было потом, – рассказывал он приятелям. – Минут через десять этот тип продолжил разговор как ни в чем не бывало: думаю, что правильнее всего будет ответить на это вопрос так…»

Похоже, Харрис был из того же теста. Во всяком случае, вел он себя как истинный японец, чего нельзя было сказать о Куяме. Тот, на манер невоспитанного американца, вытащил книгу из тесно заставленного стеллажа хозяина и углубился в чтение. Он успел прочесть страниц двадцать, когда Харрис деликатно похлопал его по плечу.

– Сюжет довольно банальный. Не бог весть что, но сойидет.

– Вы ожидали от Адзато лучшего?

– Удивляюсь, как его на это хватило! Писать сценарий совсем не простое дело.

– Скажите, а как бы вы завершили этот сюжет? Вернее… – Куяма спохватился, что вопрос в такой форме звучит оскорбительно, и наспех сформулировал его иначе. – Вернее, как бы его завершил Адзато, останься он в живых?

– Откуда мне знать?

– Вы же сами сказали, сюжет банальный. Тогда, очевидно, не так уж трудно определить развязку, если исходить из привычных шаблонов.

Харрис скрестил свои длинные ноги, руки свесил через поручни кресла, запрокинул голову назад и, уставясь потолок, заговорил в тоне бывалого рассказчика.

– Адзато – то есть герой фильма – узнает из заслуживающего доверие источника, кто в действительности является главарем всей преступной банды. Конечно, имеется в виду не какой-нибудь заурядный уголовник и не делец сомнительной репутации, с одинаковой легкостью (участвующий и в грязных аферах, и в легальном бизнесе, нет, истинный главарь банды- человек совсем другого типа. Это лицо, пользующееся всеобщим уважением, скорее всего, известный политик или меценат, глава солидной фирмы, вполне возможно даже врач или ученый. А вот Адзато… впрочем, постойте! Вы уверены, что вам требуется самая расхожая дребедень, а не доподлинно стоящий сюжет?

– Уверен.

– Тогда получайте. Адзато заявляется на квартиру главаря. Тот радушно встречает гостя, угощает дорогими напитками, всячески подчеркивает, как он рад визиту. Однако нашего героя не подкупить дешевой лестью. Он прямо в глаза заявляет хозяину дома, что знает всю правду и не успокоится до тех пор, пока не выведет преступника на чистую воду. Главарь банды в завуалированной форме угрожает ему, но нашему герою море по колено. Опершись о стол, он произносит несколько высокопарных фраз, чтобы последнее слово осталось за ним, и уходит. Можно еще на прощание отвесить гостеприимному хозяину пару оплеух – тут, так сказать, дело вкуса.

– Никаких грандиозных потасовок?

– Помилуйте, о чем вы! Главарь банды – человек безупречной репутации, к его дому не приставишь гангстеров для охраны. Разумеется, в финале, когда наступит час расплаты, может выясниться, что главарь тоже мастак драться. Должна же быть свобода творчества. Но к чему эти ваши расспросы?

Куяма колебался, стоит ли говорить. Ведь речь идет не о прогнозе погоды и не о новой теории воспитания детей, это один из этапов серьезного полицейского расследования. Наконец он все же решился.

– Я сообразил, что сценарий Адзато опирался на реальные факты. Ваш зять действительно начал расследовать махинации преступной сети торговцев наркотиками. Поколотил кое-кого из мелких гангстеров – охрану «промежуточного» главаря, которого вы охарактеризовали как дельца сомнительной репутации. Словом, все происходило почти так, как он описал.

– Дуралей несчастный!.. Вот теперь все встало на свои места. Только чудом ему удалось бы выкарабкаться. Но… если все это правда, то почему вы спрашиваете, как бы я завершил сценарий?

– Потому что Адзато мыслил шаблонами. Он и в жизни придерживался стереотипа, заимствованного из своих фильмов. Значит, если он действительно узнал имя главаря банды, то мы можем быть уверены на все сто процентов, что он нанес визит главному мафиози в точности так, как вы сейчас рассказали. Ну а главарь предпринял встречный ход.

Харрис предостерегающе поднял руку.

– Но почему именно главарь? Организовать убийство мог и Огава или тот торговец с подпухшими глазами.

– Нет, – убежденно проговорил Куяма. Подобно тому, как Дэмура был уверен, что убийцей Адзато не мог оказаться заурядный драчун, Куяма готов был поклясться, о идея исходила не от какого-то мелкого мошенника, этому человеку хватило чувства стиля, чтобы не подставлять под пули прославленного каратиста, у него достало смелости пойти на риск – ведь Адзато мог бы и (выиграть поединок, – и он располагал достаточными связями и средствами, чтобы подыскать и нанять самого надежного профессионала-каратиста. Нет, все это под силу только главарю банды. Человеку, пользующемуся уважением в обществе, известному бизнесмену, политику или ученому, которому Адзато пригрозил разоблачением, а то и отпустил оплеуху.

– Я вот все думаю, – продолжал он, – зачем Адзато включил в сценарий эту драку в баре? Я проверил, и окалось, что не было там никакого скандала. Адзато был там с девушкой, они пили и танцевали.

– Куяма чувствовал, что рассуждает достаточно убедительно и профессионально. Пожалуй, сам Шеф оценит факты точно так же.

– Это как раз понятно, – Харрис пренебрежительно махнул рукой. – Ни один заурядный фильм о каратистах не обходится без шаблонной сцены драки в ночном баре, это великолепное место действия, не говоря уж о том, что обывателю внушается мысль, будто каждое такое заведение – злачный притон, где в задних комнатах гангстеры режутся в карты. По-моему, Джонни либо не знал, кто глава банды, либо попросту поменял последовательность сцен. Уж в этих-то пределах он разбирался в сценариях для кино.

Куяма допил остатки «бурбона», но Харрис не спешил налить ему новую порцию. Он даже свой коктейль позабыл выпить. Куяме знакомо было это состояние человека, который чувствует, что напал на след.

– Если Джонни удалось выбить из этого Огавы фамилию шефа, он направился прямо к нему. Разыграл кульминационную сцену и с чувством выполненного долга отправился вечером с девушкой потанцевать. Но когда он снова взялся за сценарий, то увидел, что в рамки киноштампов это не ложится. Тогда он перенес в начало сцену в баре, вставив сюда же легкую потасовку, чтобы, как положено, перебить в притоне все зеркала. Ну а теперь уже можно ввести и главаря банды.

Харрис выглядел довольным, все ему казалось простым и ясным. Куяма раскланялся с улыбкой, словно получив ответ на каждый свой вопрос. К чему отравлять человеку радость? И все же он садился в машину с подпорченным настроением. Он заранее знал, что Шеф двадцать раз уточнит, действительно ли он, Куяма, считает сценарий своего рода дневником, и призовет его к ответу за то, что он не поговорил с Огавой. Не может же Куяма сказать ему, потому, мол, что боялся и не хотел для себя такой участи, какая выпала Эноеде. Таким заявлением он бы окончательно дискредитировал себя в глазах Шефа. Успокаивала его только мысль о том, что наверняка ему удалось добиться наилучших результатов. Маловероятно, чтобы Дэмура достиг в расследовании таких успехов.

* * *

Они расположились на татами. В традиционной японской комнате, если компания собирается дружественная, гости уютно рассаживаются, скрестив ноги. Не похоже было, что сейчас будет именно так. Макамура смотрел на посетителей холодно, но без особой неприязни. Он не спрашивал, зачем они пришли, это было бы нарушением приличий. Гостя вводят в дом, иногда угощают чаем или едой, но не выспрашивают, с чем он пришел. Возможно, хозяина это вообще не интересует. При одном взгляде на Макамуру было ясно, что он способен хоть несколько часов просидеть неподвижно, лишь краем глаза наблюдая за посетителями. Дэмура же погрузился в столь глубокое раздумье, что, похоже, и не собирается нарушить молчание. Фукида также счел за благо не раскрывать рот.

Прошло минут двадцать. Дэмура, опустив веки, предавался медитации, и у Фукиды забрезжила догадка: старик готовится к поединку. Должно быть, понял это и Макамура; взгляд его сделался холодным, жестким.

– Чего тебе нужно?

– Я полицейский, – ответил Дэмура.

– Можешь быть кем угодно. Зачем пришел?

– Мне нужен убийца Адзато.

– Ищи ветра в поле! – рассмеялся Макамура. – Я тебя не задерживаю.

– Ты убил его.

Если полицейские рассчитывали увидеть на лице Ма-камуры тень страха или хотя бы смущения, они вынуждены были разочароваться.

– Попробуй докажи!

– Я и не собираюсь доказывать. Мое намерение – расквитаться с убийцей.

Макамура не произнес ни слова. Он не стал отрицать обвинение или прибегать к угрозам, но и прежняя насмешливая улыбка больше не появлялась на его лице. Будучи истинным мастером, Макамура не привык недооценивать противника. Он остался сидеть неподвижно, с напряженными мускулами, точно бомба, готовая взор-заться от прикосновения.

– Я даю тебе шанс, – продолжал Дэмура. – Если ты победишь, даже имя твое будет забыто. Если верх одержу я, ты сделаешь добровольное признание. Если же ты не согласишься на поединок – что крайне удивило бы меня, – то я передам дело в отдел расследования убийств, и там займутся поисками доказательств.

– Ты не подумал об одном возможном осложнении. Ведь такой поединок может стоить жизни…

– Я подумал и об этом, – голос Дэмуры звучал столь же спокойно. – Оба мы наденем спортивные кимоно. Если я погибну, значит, виною тому досадный несчастный случай во время тренировки. Фукида засвидетельствует, что ты невиновен… Ну а ты все-таки подготовь признание в письменной форме. В случае своей победы ты сможешь его уничтожить. Согласен?

Макамура медленно, церемонно поднялся.

– Там ты найдешь для себя подходящую одежду, – он указал Дэмуре на дверь, украшенную иероглифом «спокойствие».

* * *

Господина Кадзэ не оказалось на месте. Куяма какое-то время околачивался в приемной Шефа, обдумывая свой устный доклад, но затем сообразил, что, чем ждать попусту, лучше составить письменное донесение. Преимущества такой формы отчета были неоспоримы. Куяма вернулся в свой кабинет и попытался освободить место на столе: отодвинул в сторону письма, все еще ждущие ответа, неоформленные протоколы, непрочитанные сводки – словом, попытался устранить недостойный японского полицейского беспорядок. Еще немного, и под ворохом бумаг скрылся бы ничем не примечательный коричневый конверт с донесением Эноеды, но в последний момент взгляд молодого инспектора задержался на фамилии отправителя. Потрясенный Куяма держал конверт в руках, боясь вскрыть: как бы это послание с того света не обратилось в пепел.

Затем, придя в себя, он вытащил из ящика стола нож для разрезания бумаги и вскрыл конверт. Оттуда выпало школьное почасовое расписание и письмо. Куяма начал с последнего. Он сразу узнал ровный правильный почерк Эноеды. Тон послания был учтивый, чуть ли не извиняющийся.

«Уважаемый Куяма-сан! В соответствии с нашей договоренностью продолжаю совместную работу по расследованию дела об убийстве Адзато. К сожалению, вы не сумели связаться со мной, поэтому мне пришлось своим умом додумываться, какого рода помощь я мог бы оказать специалисту отдела расследований. Я полагал, что, если мне удастся установить, как провел Джонни Адзато последнюю неделю жизни, это может принести пользу делу. Ваше доверие – большая честь для меня, и, надеюсь, наше сотрудничество, к обоюдному удовлетворению, приведет к положительному результату».

Ну и витиеватое послание, Куяме бы такого ни в жизнь не сочинить! Жаль все же, что в наше время в школах не обучают эзопову языку, который дает представление об определенных вещах, не называя их своими именами. В этом письме четко вырисовывался характер Эноеды, каким его успел узнать Куяма. Отчаянная попытка прирожденного неудачника на ходу вскочить в экспресс удачи. Лесть, традиционное, вошедшее в плоть и нфовь преклонение перед начальством и перед счастливчиками^ от рождения. С другой стороны, сказывалась и уверенность в себе, свойственная профессионалу. Кто, как не Куяма, способен был оценить достоинства Эноеды: за полтора дня составить почасовой распорядок жизни Адзато за последнюю неделю. Бедный Эноеда! Если бы его не убили, это расследование обернулось бы для него горьчай-шим воспоминанием жизни. Шеф, в лучшем случае, удовольствовался бы благодарственным письмом и разве что небольшим вознаграждением/но о переводе в центральный отдел Эноеде смешно было бы и мечтать.

Не без некоторых угрызений совести Куяма отложил письмо и взял расписание. Изумлению его не было границ: в почасовом графике почти не осталось пробелов. Внизу страницы мелкими иероглифами стояла пометка Эноеды: он готовит отдельное донесение, где будет указано, от кого, какие данные получены и кто их может подтвердить.

Взгляд Куямы невольно перескочил на среду. Утром – тренировка в саду, затем посещение конторы КМ К. После этого обед в ресторане КМК на верхнем этаже здания. Вслед за этим посещение чайной. Визит на квартиру Кэндзо выпал из расписания, и, поскольку был очень кратким, Эноеде не бросился в глаза этот минутный пробел. В три часа дня – массовая драка неподалеку от станции метро «Хандзомон». Оттуда Адзато направился в Сингаку Синке Билдинг и, по свидетельству очевидцев, вел себя там скандально. Впрочем, на этот счет у Куямы не было сомнений. От Огавы Адзато направился домой и лег спать. Пробудившись ото сна, заперся у себя в комнате. Вечером ушел из дому, встретился с девицей, которую повел в бар «Зубы дракона». Там они развлекались до трех часов ночи, а затем отправились на квартиру девицы.

Куяма еще раз пробежал глазами расписание. Все отрезки времени складывались в единое целое. Но ведь если Харрис прав, то Адзато от Огавы должен был прямиком направиться к главарю банды. Однако времени у него не оставалось: в три часа тридцать пять минут он вышел из офиса, а в три пятьдесят уже был дома… Куяма безнадежно махнул рукой. Внимательно изучив расписание по шсам – четверг, пятницу и конец недели, – он несколько эастерялся. Нигде ни следа такого визита, который можно было как-то увязать с предполагаемым главарем банды. Неужели Адзато так и не удалось узнать его имя? Или же… Куяму бросило в жар – его и не было, этого главаря банды. Как же он раньше не додумался! Адзато проводил свой частный сыск по шаблонам приключенческих фильмов, но жизнь ведь не обязана придерживаться шаблонов. Огава наверняка был последним звеном в цепочке и не мог отослать воинственного Адзато к кому-либо другому. Огаве артист грозил разоблачением, и Огава нанял таинственного убийцу. Куяма понятия не имел, как это доказать, но чувствовал, что выиграл. Правда, с посторонней помощью, но он все же раскрыл дело об убийстве Адзато.

* * *

В гардеробной Дэмура нашел чистое, свежевыстиранное кимоно и подобрал к нему гладкий, без иероглифов, черный пояс. Взглянув в зеркало и убедившись, что одежда его в порядке, он вошел в додзе. Не обращая внимания на Фукиду, он опустился на корточки и с закрытыми глазами стал ждать противника. Тренировочный зал Макамуры был первоклассным: чистые, светлые стены, на одной из них зеркало, вдоль другой выстроились макива-ры; в деревянных бадьях песок и мелкие камешки для тренировки кончиков пальцев. Красиво выведенные тушью иероглифы: «Малейший промах может обернуться пагубной ошибкой». У третьей стены поместился крохотный алтарь, над ним – японский флаг. Взгляд Фукиды вернулся к старому сыщику. Неряшливый, плохо одетый человек на глазах превратился в личность, внушающую уважение. Было видно, что спокойствие его не напускное. В таких тренировочных залах он чувствовал себя как рыба в воде, это был его привычный мир. Затем появился Макамура. Он тоже облачился в белое, безо всяких украшений кимоно, а на потертом черном поясе сверкало лишь его имя, вышитое золотом.

Ни один из противников не стал тратить время на разминку. Оба бойца считали гораздо важнее духовную подготовку. Дэмура с просветленным лицом был погружен в медитацию вплоть до последней секунды перед появлением противника. Макамура, 'по всей вероятности, осво водился от посторонних мыслей наверху, в своей комнате. На пол позади себя он положил какую-то бумагу.

– Это мое признание. Можешь взять, если сумеешь, – медленным, спокойным шагом он двинулся к Дэмуре. А тот стоял как вкопанный, лишь взгляд его менялся по мере приближения противника. Фукиде не раз приходилось наблюдать, как меняется взгляд каратиста даже во время тренировочных встреч. В нем чувствуется напряженное внимание, а после нескольких ударов, нанесенных сильнее, чем требуется, в глазах бойца появляются гнев, холодная ярость, желание сокрушить противника. Но то, что Фукида увидел сейчас, ему было в новинку. Взгляд Макамуры и прежде не отличался дружелюбием, теперь же он был полон открытой угрозы. Этот хладнокровный, мертвенно-спокойный взгляд казался страшнее, чем самый злобный. Глаза Дэмуры изменились еще больше: словно змея глядела с его обычно приветливого лица. Фукиде довелось однажды наблюдать старика в поединке, но тогда в нем не было и следа этого грозного выражения.

Макамура тоже почувствовал, что противник сильнее, чем он думал. Он остановился и застыл в неподвижности. Странный это был поединок – психологическое единоборство двух неподвижно замерших людей. А стоило любому из них сделать молниеносный выпад – и бойцу такого класса, как Фукида или Адзато, пришел бы конец. Да, борьба была в высшей степени необычной. Противники не делали обманных движений, не принимали угрожающих поз, лишь упорно следили друг за другом. Их напряженная неподвижность напоминала замерший перед взлетом реактивный самолет, в котором уже запущен мотор. Оба держались в нескольких сантиметрах от той черты, за которой каждый из них чувствовал себя в безопасности. Это точно выверенное расстояние окружало их подобно незримому защитному колпаку или некоему силовому полю, в которое никто не смеет вступить безнаказанно.

«Вот почему они не прибегают к обманным маневрам», – подумал Фукида. Он понимал, что если выйдет целым из этой передряги, то не забудет удивительного поединка вовек… Пока один из противников не высунется из-за защитного колпака, не переступит невидимую, но ощутимую границу, он волен делать что угодно. Время тянулось нескончаемо долго. Прошло не менее пяти минут, а у противников не дрогнул взгляд, не ослабло внимание, не сбился дыхательный ритм, ни один из них не давал другому ни малейшего шанса к нападению. Первым не выдержал Макамура и начал едва заметно подбираться к противнику. У Фукиды кровь застыла в жилах: сейчас сшибутся! Но нет, Дэмура не принял вызова и точно так же медленно, расчетливо отступил на несколько сантиметров. Расстояние между противниками оставалось прежним. Макамура снова двинулся вперед, на этот раз быстрее, а Дэмура попятился, с невероятной точностью сохраняя все ту же дистанцию. Шаг его был не короче и не длиннее, чем требовалось. Даже в ритме движения он приноравливался к противнику. И все же он был в худшем положении, Фукида понимал это. В таких случаях преимущество на стороне нападающего. Он все настойчивее теснит противника, пока не заставит его спасаться чуть ли не бегством, тем самым ломая и его душевное сопротивление. Единственная возможность – удачная контратака. Но Дэмура, по всей видимости, не собирался останавливать противника предостерегающим ударом. Вместо нападения он сделал шаг в сторону, удаляясь больше, чем до сих пор. Он хотел занять новую позицию, чтобы затем начать все сначала, но… судя по всему, опоздал. У Фуки-ды перехватило дыхание, он едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Макамура тоже оценил представившуюся возможность. Он устремился вслед за Дэмурой и теперь уже не теснил его, а гнался за ним. Дэмура скользнул назад, еще раз и еще…

Даже Фукида с его двадцатилетним опытом за плечами с трудом сориентировался в том, что произошло. В очередной раз Дэмура не отступил назад, а в тот момент, когда преследующий его Макамура нарушил заветную границу, обрушил встречный удар. Классический, общеизвестный прием, просто Дэмура выполнил его стремительнее, резче, неожиданнее, чем это удавалось обычным каратистам, и лучше сумел скрыть свое намерение. Окажись любой другой на месте его противника, и поединку пришел бы конец. Любой – но не Макамура. В то же мгновение ударил и он. Оба парировали встречные удары и вновь перешли в атаку. Последовала короткая, жестокая схватка. Дэмура внешним ребром стопы ударил противника по косточке на щиколотке, при этом правая рука Дэ-муры из положения отбивающей защиту вышла из зоны удара, скользнула назад и вновь устремилась вперед, нанеся рубящий удар ребром ладони, тогда как его левая блокировала руку Макамуры. Но Макамура тоже был воплощенная стремительность: он провел удар снизу вверх коленом, ладонью свободной руки целя в лицо Дэмуре, и выставил локоть левой для защиты. Когда удар, нацеленный в пах, пришелся в солнечное сплетение, Дэмура почувствовал облегчение. В последнюю долю секунды он успел сложиться вдвое, выводя нижнюю часть корпуса из-под удара. Впрочем, его удар ногой тоже не был эффективен: лодыжки у Макамуры в результате длительных тренировок стали твердыми как камень и утратили чувствительность к боли. Дэмура решил продолжить поединок, перебросив противника через себя. Упершись стопой в ногу Макамуры, он сделал рывок. Прием был проведен чисто, но Макамура свободно подался на рывок, дал себя перебросить и мягко откатился в сторону.

И вот они снова стояли друг против друга. Дыхание их было равномерным, ни один не давал другому возможности уловить момент, когда он выдыхает воздух. Макамура снова пошел в нападение. Дэмура, судя по всему, не был готов к отпору, так как быстро попятился. Знаменитый убийца С-одного-удара теперь держался осторожнее. Внезапно Дэмура остановился: ровно столько потребовалось ему, чтобы собраться с силами. Чувствовалось, что больше он отступать не намерен. Макамура бросился на него, и в то же мгновение взметнулась рука Дэмуры. Он парировал атаку противника ребром ладони. Страшной силы встречный удар, подобный удару мечом, обрушился на локоть Макамуры на мгновение раньше, чем рука того успела подняться. Громкий боевой крик, вырвавшийся у обоих противников, заглушил хруст ломающейся кости. Боль, должно быть, была чудовищной, но Макамура и не думал сдаваться. Прижав сломанную правую руку к бедру и выставив левую на уровне груди, он ждал нападения. Дэмура даже не пытался предлагать ему сдаться. Он настороженно подбирался к Макамуре, стараясь зайти справа. Удар руки был нацелен в голову, левая нога метила в сломанный локоть. Ступня попала в цель. Макамура до крови прикусил губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Дэмура, не давая ему опомниться, вновь перешел в атаку. Макамура теперь повернулся боком/чтобы защитить перебитую руку, но тем самым лишился возможности бить ногой с поворотом корпуса. Однако он по-прежнему оставался грозным противником. Стоило допустить малейший промах в атаке, и он способен был одной рукой или ногой прикончить противника. Однако Дэмура слишком хорошо изучил его, чтобы переоценить собственные силы. Теперь уже он теснил Макамуру, гоня его все быстрее, принуждая к бегству, стараясь подавить его психику. Макамура был лишен возможности ответить контрударом рукой назад. Он попытался использовать прямой удар: стремительный, резкий тычок двумя пальцами в глаза противника. Однако попытка эта заранее была обречена на неудачу: Дэмура почти наверняка знал, что она последует… Он пустил в ход обе руки: левая перебила Макамуре запястье, удар правой пришелся по локтю. И вновь раздался ужасающий хруст сломанной кости. Боль и горечь поражения лишили Макамуру отстатков самообладания. Головой вперед он бросился на Дэмуру и…наткнулся на колено противника. Лицо его залила кровь; затем последовал несильный удар в затылок, и Макамура потерял сознание.

* * *

Совсем другое дело войти в административное здание так, как сейчас, когда Куяму сопровождала четверка детективов из центрального отдела и целый отряд полицейских. Они торжественно продефилировали через вестибюль и поднялись на четвертый этаж; полицейские мигом заняли посты на каждой лестничной площадке, а Куяма, коротко постучав в дверь, вежливо, но решительно вошел в офис Огавы.

У Куямы в глазах потемнело, когда Шеф приказал ему арестовать главаря банды. До этого, конечно, была прокручена вся обычная программа. «Значит, ты полагаешь, что именно он дал распоряжение устранить Адзато? Очень интересная мысль. А Эноеду убили сразу же после того, как он вышел от Огавы? Как ты сказал, где находится почта, откуда Эноеда отправил свое донесение? Ах, в том же здании?»

Затем Шеф вел по телефону долгие переговоры с начальником отдела по борьбе с наркоманией – судя по всему, человеком столь же осторожным, как сам господин Кадзэ, – затем с юрисконсультом, но никак не мог прийти к определенному решению. Обладая богатым опытом службы в полиции, он понимал, что Куяма прав, и по этой же причине понимал и другое: виновность Огавы нелегко будет доказать. Конечно, при желании можно: наверняка отыщется свидетель, который видел, как Эноеда незадолго до своей гибели заходил в офис Огавы. Какой-нибудь мелкий гангстер из банды Огавы рано или поздно проговорится. Кроме того, ничего не стоит арестовать околачивающегося в «Чайном цветке» торговца наркотиками, из которого Адзато выколотил имя главаря. У полиции масса возможностей, однако реализация их требует времени. Если арестовать подозреваемого даже при недостаточности улик, то можно запросто лишиться должности. Если же упустишь убийцу Адзато, результат будет тот же самый.

– Прямо не знаю, что делать, – наконец откровенно признался Шеф.

– На вашем месте, Кадзэ-сан, я бы арестовал Огаву, – снисходительно посоветовал Куяма. И тут Шеф принял окончательное решение.

– Ладно. Тогда поезжай и арестуй его, – сказал он.

Куяма чуть не умер от волнения. Но затем оказалось, что и эта малоприятная процедура имеет свой отработанный метод. Не помня себя, бледный от напряжения Куяма вышел из кабинета Шефа и обратился к одному из коллег постарше.

– Норио, я должен арестовать убийцу Адзато!

– Ну и дела! – коллега посмотрел на Куяму с завистью.

– Это опасный преступник… Ты не мог бы поехать со мной на задержание?

Норио набрал какой-то номер, скупо обронил, что, мол, просит выделить людей для операции по задержанию опасного преступника, и пригласил Куяму к выходу. Пока они спускались по лестнице, во дворе у грузовиков выстроился отряд полицейских в защитных шлемах, со щитами и длинными дубинками в руках, а в двух легковых автомобилях ждали наготове детективы в штатском. Вся эта масса хорошо организованных людей увлекла за собой Куяму; от него только и требовалось назвать адрес и фамилию, все остальное шло как бы само собой. Полицейские машины промчались по городу, в мгновение ока здание было окружено, все входы-выходы перекрыты, у лифта и на лестничных площадках расставлены посты, и, поднявшись в офис Огавы, Куяма застал хозяина растерянным и перепуганным насмерть. Двое полицейских держали Огаву под прицелом, а третий обыскал его.

– Огава Фумио! Вы арестованы по подозрению в убийстве актера Джонни Адзато и полицейского сыщика Мацутаки Эноеды. Вам как организатору инкриминируется соучастие в преступлении. Мой долг – поставить вас в известность о ваших юридических правах…

И прежде чем Огава успел опомниться от неожиданности, ему надели наручники и вывели из кабинета. Сыщики остались допросить служащих и провести тщательный обыск, а Куяма повез арестованного в центральный отдел. Молодой инспектор был на седьмом небе. Игра стоила свеч, даже если он на этом деле сломает себе шею. А такой исход вполне вероятен: если вину Огавы доказать не удастся и его придется отпустить на свободу. Шеф не станет покрывать своего незадачливого подчиненного. Ведь не случайно он поручил Куяме провести задержание – пусть молодому инспектору перепадут крупицы славы, но зато и вся ответственность также ложится на него. Куяма не без основания предполагал, что к тому времени, когда они приедут в отдел, Шефа уже не будет на месте. Иначе ему придется решать: отпустить ли Огаву на свободу или держать под арестом.

– Есть у вас хоть какие-нибудь доказательства? – спросил задержанный, словно прочитав мысли Куямы.

– У Шефа есть, – без колебаний ответил Куяма. В нем вдруг проснулся игрок, и он решил блефовать дальше. – Если бы вы ограничились организацией убийства, Адзато, глядишь, вам и удалось бы выкарабкаться. Но вы посягнули на Эноеду.

– Какого еще Эноеду?

Огава, по-видимому, тоже блефовал либо же действительно не знал, в чем дело. У Куямы не оставалось времени поразмыслить, как это могло быть на самом деле, поэтому он интуитивно держался своей линии поведения.

– По делу Адзато адвокат мог бы еще найти смягчающие обстоятельства. В конце концов, актер ворвался к вам силой, учинил скандал, избил вас, – понятно, что в вас взыграла жажда мести. Однако за убийство полицейского придется расплачиваться сполна.

– О каком полицейском вы говорите?

Куяма промолчал. Он не знал, что ответить. Ведь если Огава не имеет отношения к убийству Эноеды, дело запутывается окончательно. Профессионал, поднаторевший на ведении допросов, в таком случае промолчал бы сознательно. Куяма же просто ушел в свои мысли, не замечая, что Огава беспокойно вертится на месте, покашливает, робко пытаясь заговорить. Картина получалась неутешительная, Куяма думал и не находил выхода. А Огава вновь попробовал заговорить с ним – теперь уже громче и весьма учтивым тоном.

– Простите, господин инспектор, не могли бы мы побеседовать доверительно?

– Что?., Ах, побеседовать! Пожалуйста, я к вашим услугам. Сейчас приедем на место и приступим. – Куяма снова умолк, мучительно раздумывая, как быть. По прибытии в отдел он действовал автоматически, выполняя все то, чему его учили в школе полицейских. Велел подозреваемому сесть, включил магнитофон и, заполняя протокол, задал множество формальных вопросов: фамилия, имя, дата и место рождения, образование… У Огавы не выдержали нервы.

– Чем задавать глупые вопросы, лучше объяснили бы, с какой стати вы собираетесь пришить мне убийство полицейского?

Куяма устремил на него дружелюбный взгляд.

– Вы признаетесь в убийстве Адзато?

– Не в чем мне признаваться! Понятия не имею, чего вы от меня добиваетесь.

– Не признаетесь – и не надо, это не меняет сути дела. – Куяма поднялся из-за стола и прошел к двери, чтобы вызвать конвой и отправить арестованного в камеру. – Шефу явно не понравится, если вы сделаете признание мне, а не ему.

– О каком признании вы твердите, черт побери?!

– Не станете же вы отрицать, что причастны к убийству двух человек? Шеф располагает неопровержимыми доказательствами, иначе не распорядился бы доставить вас сюда, – сами понимаете. Но вы, конечно, вправе поступать, как считаете лучшим для себя.

– Да поймите же, это невозможно!.. – воскликнул Огава и, чуть подумав, спросил: – Какие доказательства вы имеете в виду?

Куяма пожал плечами.

– Шеф сказал, что на вашей совести два убийства, а он слов на ветер не бросает. – Куяме не стоило особого труда представить начальника отдела расследования этакой грозной фигурой. Он знал, что любой из сотрудников согласился бы с его характеристикой. А ведь Шеф, по сути, человек добрый, в особенности по отношению к нему, сыну давнего друга. Однако остальные инспектора придерживались мнения, что дружеские беседы в светлом, уютном кабинете Шефа были не легче допроса третьей степени.

Возможно, Огаву убедила искренность сказанного Куямой. Возможно, на него подействовала безупречная слаженность полицейского механизма, под колеса которого он угодил. Может быть, произвело впечатление могущество мифического Шефа: тот настолько уверен в исходе дела, что даже не торопится самолично допросить его, а поручает это зеленому юнцу. А скорее всего, Огава, исходя из богатого жизненного опыта, легко представил себе парадоксальную ситуацию: ему сойдет с рук убийство, которое он совершил в действительности, зато его засудят за другое, о котором он и понятия не имеет. Кроме того, видимо, сказался страх, что, если он будет отпираться, полиция копнет глубже и докопается до торговли наркотиками, а тогда уже ему и точно крышка. Куяма, по счастью, не упомянул, что полиции уже известно об этом. Лишь всеми этими причинами, вместе взятыми, можно объяснить невероятный факт: бывалый гангстер улыбнулся начинающему сыщику и покладистым тоном произнес:

– Ладно, так уж и быть… Признаю, что я повинен в смерти Адзато… Но все произошло чисто случайно…

Куяма включил магнитофон, и сердце его радостно забилось. Победа!.. Но по мере того как Огава излагал обстоятельства дела, им все сильнее овладевало дурное предчувствие. Он поверил арестованному преступнику. Конечно, тот далеко не безвинный агнец, каким себя выставляет: ему, видите ли, хотелось лишь слегка проучить Адзато! Но за гибель Эноеды в ответе не он, а кто-то другой. И Куяма прекрасно понимал: до тех пор пока он не отыщет этого другого, он не вправе считать дело Адзато закрытым.

* * *

Они встретились в ресторане «Олд Инглэнд Стэйк Хаус» – излюбленном месте Куямы. Дэмура отчужденно оглядывался по сторонам. Он любил чистые японские харчевни и чайные, приятно пахнущие татами, изящно расставленные ширмы, голые, ничем не завешанные стены, бесшумно раздвигающиеся двери. Панели и перегородки темного мореного дерева, стены, сплошь увешанные картинами, гул разговоров, музыка, хотя и тихая, но беспрестанно раздающаяся из невидимых репродукторов, клубы табачного дыма, полумрак, цветные свечи на столиках – все это было не для Дэмуры. Посетители – в основном молодежь – сидели за столиками в боксах, пили пиво и ели бифштексы с жареным картофелем. Юноши в легких, свободных рубашках с короткими рукавами, хорошенькие, пикантные девушки… Откуда у них берутся деньги на такие дорогие рестораны?

Куяма гордо вышагивал рядом с Дэмурой, неряшливо одетым и пялящим глаза даже на самых невзрачных девчонок. Да, старик показал себя в наилучшем свете, доставив на своей допотопной тачке в центральный отдел убийцу Адзато, разделанного под орех: руки перебиты, нос сломан! Такое зрелище в токийской полиции – не каждый день.

Признание Макамуры было кратким и точным. Он обезвредил каскадеров и на пару со своим учеником занял их место. Ему было велено поиграть с Адзато, прежде чем его прикончить. Однако актер неожиданно оказался сильным противником, и Макамура не стал тянуть время. В признании содержались все подробности, которые могли заинтересовать специалиста вроде Дэмуры, но не было ответов на вопросы, кто нанял убийцу и сколько заплатил за работу. От Макамуры таких сведений не добиться – это было совершенно очевидно. Разоблачить самого себя он мог: проиграл – изволь расплачиваться. Но выдать нанимателя?! Полицейские старшего поколения понимали, что для Макамуры даже сам вопрос оскорбителен.

«Чистосердечное признание» Огавы тоже мало что дало. Преступник в первую очередь стремился обелить себя. Он не отрицал, что пьяный Адзато вломился к нему со скандалом и бог весть почему избил его. Да, конечно, надо было бы обратиться в полицию, теперь он и сам это понимает. Какая жалость, что он сразу об этом не подумал! А его дернула нелегкая нажаловаться друзьям. Что поделаешь, если друзья принимают его неприятности близко к сердцу? Но как бы дурно они ни поступили, ими двигала тревога за него, ведь этот безумец грозил прикончить его, Огаву. Свидетели могут подтвердить.

На этот счет никто и не сомневался. Правоту Огавы наверняка засвидетельствуют все его служащие, и не исключено, что при этом они скажут правду. Шумная драка и угрозы – вполне в стиле Адзато. Но кто именно из друзей мог оказать Огаве скромную услугу, наняв убийцу, этого главарь банды не сказал. Он всячески уклонялся от ответа. Сначала плел, будто бы приятели намеревались лишь поколотить Адзато, а тот, кого они наняли, перестарался. Однако признание Макамуры опровергало эту версию. Тогда Огава стал расписывать, какое множество друзей-приятелей у него по всему городу, и он, мол, рассказывал о своей обиде всем и каждому. Но при этом ни одного имени не назвал. Сыщики знали, что, как ни допытывайся, Огава в своих признаниях дошел до определенной границы, которую он не переступит никогда. Если не старинные понятия чести, то уж здравый рассудок наверняка удержит его. Себя самого топи, если прижали к стенке, но выдать кого-либо из банды… тут дело пахнет мучительной смертью в камере, которая надежно охраняется днем и ночью. Все дальнейшие попытки докопаться до правды означали пустую трату времени.

Оба инспектора съели мясо и допили пиво. Дэмура – в пиджаке и при галстуке – изнывал от жары. Ему так хотелось скорей очутиться дома, принять ванну, облачиться в дзори и наконец рассказать жене всю историю, опустив, конечно, подробности опасного поединка с Макамурой. Но разговор по душам был необходим им обоим – Куя-ме и Дэмуре. Они пропустили по второй кружке пива: взаимные поздравления были уже позади. Осталось самое трудное: ответить на вопрос, кто был третий человек. Тот, кто дал приказ убить Эноеду и кто в деле Адзато играл роль связника между Огавой и Макамурой.

– Мне кажется, мы его знаем, – осторожно произнес Куяма.

– Кто-то из съемочной группы? – Фраза Дэмуры прозвучала полувопросом, но оба сыщика понимали ее как утверждение.

– Человек, который знал, что в основе сценария лежат подлинные факты.

– Да. И знал, что полиция забрала сценарий.

– Он был знаком с Эноедой.

– А когда узнал, что Эноеда восстанавливает события последних дней жизни Адзато, сообразил, что мы обратим внимание на сходство киносюжета с реальной действительностью.

– Этот человек готов на все ради денег…

– Он привык принимать решения в считанные минуты…

– И если потребуется, в считанные минуты найдет вам даже наемного убийцу.

Подобно ребенку, который знает, какой подарок его ждет, и нарочно медленно разворачивает упаковку, чтобы продлить удовольствие, оба детектива старались подобрать все новые и новые определения для одного и того же лица. Теперь уже оба они были уверены, что ход их мыслей развивается правильно. Столь же очевидно было, что завтра утром они вместе арестуют его. Съемки начинаются с рассветом, но им не поздно будет встретиться и восемь часов у жилого фургончика, который служит конторой продюсеру Таякаме.

Они распрощались, выйдя из ресторана. Куяма поклонился – церемонно и с искренним почтением. Торжественность минуты несколько снизил Дэмура, который на этот раз запросто и от чистого сердца протянул руку младшему сыщику.

Андраш Тотис

На острие меча

Глава первая

Полицию известили в 23:20. Через пять минут к месту происшествия подоспела первая пара полицейских, на бегу выхватывая длинные дубинки из особо твердых сортов дерева; случайные прохожие поспешно уступали дорогу стражам порядка. Затем к подъезду высотной башни подкатила патрульная машина и, развернувшись, перегородила тротуар. Яркий свет прожектора слепил окружающих, «мигалка», вспыхивая ежесекундно на крыше полицейского автомобиля, освещала величественную скульптуру Ямаоки: бронзовый мужчина со спасенным стариком на руках последним усилием высвобождается из цепких объятий бушующего бронзового океана, навстречу ему протянуты готовые подхватить смельчака бронзовые руки, позади бронзовой стеной вздыбился океанский вал, грозящий смыть измученного героя с веревочной лестницы. Скульптура эта поразительно напоминала фирменный знак, украшавший всю печатную продукцию фирмы «Ямаока». В 23:32 на черной «королле» без специальных опознавательных знаков прибыл дежурный инспектор окружного участка, а минут через десять подкатил и начальник участка, потративший несколько драгоценных минут на то, чтобы облачиться в черный костюм и нацепить черный галстук. Площадка у входа уже оказалась занята, а припарковать машину на газоне перед скульптурой начальник участка не решился. Он распорядился оставить автомобиль на проезжей части, прямо под знаком, запрещающим парковку; шофер в форме полицейского вылез из машины и тотчас принялся осаживать толпу зевак.

Время близилось к полуночи, когда одновременно нагрянули министр внутренних дел и представители телевидения. На крыше белого микробуса была укреплена вращающаяся камера, напоминающая автоматическое орудие на башне танка; боковую стенку кузова украшал Хиномару — знак восходящего солнца. Телевизионщики примчались со стороны центра города и, едва успев припарковаться позади машины начальника окружной полиции, сразу же засуетились, стремясь запечатлеть на пленку момент прибытия министра, черный министерский «ниссан-президент», шедший со стороны Мегуро — квартала вилл и зеленых скверов, — еще должен был развернуться. Водитель чуть сбавил газ на повороте, и шины мощного лимузина скрипнули. Звук был короткий, не режущий слух, всего лишь дающий понять, что скорость превышена; машину поменьше и подешевле с жалобным стоном занесло бы на асфальте. Вновь прибывшие, не пощадив газона, припарковались у подножия скульптуры. Шофер с квадратной головой, проворно выскочив из машины, обежал ее, чтобы распахнуть перед министром правую заднюю дверцу.

Последним прибыл господин Кадзе — начальник центрального отдела по расследованию убийств. Он остановил такси на перекрестке, не доезжая до офиса Ямаоки, и не спеша побрел к высотной башне в надежде хоть чуть протрезветь за время пешеходной прогулки. Невысокий, коренастый, с волнистой седой шевелюрой и широкими, как лопата, ладонями рук, Кадзе был облачен в темно-серый костюм и белую рубашку с галстуком-бабочкой веселой расцветки. Господин Кадзе сунул в рот кусочек печенья — по мнению Митико-сан, оно устраняет действие алкоголя, а в подобных вопросах на ее мнение можно было положиться.

Кадзе тяжело вздохнул при виде черного «ниссана». Конечно же, шеф отдела по расследованию убийств должен был прибыть сюда раньше. Стыд и позор на его седую голову! Он едва удержался, чтобы не припуститься бегом, как и следовало бы, но вместо этого, остановившись на месте, неторопливо закурил сигарету. В нескольких сотнях метров отсюда гигантским восклицательным знаком вздымалось Мэрин энд Трэвел Сентр Билдинг. Само здание служило вертикалью знака, а точку составляло скопление людей внизу. Точка эта росла на глазах, увеличиваясь за счет зевак, репортеров, телевизионщиков и служащих фирмы «Ямаока» — испуганных и парадно разодетых, словно сам глава фирмы предписал им явиться сюда в надлежащем виде. Пятнадцатиэтажная громада, где два верхних этажа были залиты светом: там находились апартаменты старины Ями Перебитый Нос, или господина Ямаоки, президента фирмы, Господин Кадзе проглотил остатки приторного печенья и почувствовал, что трезвеет от одного этого зрелища.

Ямаока лежал на боку, подогнув колени. Белое кимоно обагрилось кровью. Его отсеченная голова покоилась рядом. В судорожно застывшей руке мертвеца был зажат сото — короткий меч, которым Ямаока совершил харакири. На подставке для оружия лежал другой меч — катана, которым секундант отсек голову. Оружие старинной работы, не позднее восемнадцатого века; ножны изукрашены драконами, на цубе — четырехугольной металлической пластине, защищающей рукоятку меча, — изображение тигра. Кадзе сделал знак рукой, и техник-эксперт подошел к оружейной подставке. Руками в белых перчатках осторожно взял катану. Бережными движениями, как бы поглаживая меч, покрыл его слоем белого порошка. В зале царила тишина — сейчас здесь находились только двое: господин Кадзе, начальник отдела по расследованию убийств, и технический эксперт. Министр, с минуту потоптавшись в дверях, удалился под благовидным предлогом: отбить атаки прессы; начальника окружного полицейского участка отослали еще раньше, а следователи из отдела Кадзе прочесывали здание, опрашивая служащих. Кадзе застывшим взглядом уставился на самоубийцу.

«Почему? — бился в голове вопрос. — С какой стати богатейшему человеку Японии вздумалось совершить харакири?»

— Отпечатков пальцев нет. — Эксперт бережно опустил меч в целлофановый пакет. — На лезвии только следы крови.

— Понятно, — кивнул головой Кадзе.

— Кадзе-сан, не сочтите за дерзость с моей стороны… — Кадзе медленно перевел взгляд с тела самоубийцы на техника. Глаза воспаленные, белки глаз в красных прожилках. — …Но, по-моему, тут пролито слишком много крови.

— Благодарю, — коротко отозвался Кадзе. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Техник-эксперт закрыл пакет и скрепил верхнюю кромку лейкопластырем.

— Циновку прикажете тоже упаковать? — спросил он.

— Попозже. Как только я закончу осмотр. — Кадзе вновь повернулся к покойнику.

«Ну почему? — настойчиво спрашивал он себя. — Почему вдруг решил покончить с собой человек, только что выставивший свою кандидатуру на пост мэра Токио?»

Его знаменитые «как» и «почему» приводили сотрудников в трепет. Кадзе редко ругал подчиненных, еще реже хвалил. Кадзе ставил перед ними вопросы, ниспровергая вроде бы стройную версию преступления, и в поисках ответа на эти вопросы иногда приходилось не щадя сил корпеть неделями.

— Ах, да!… — пробормотал он. Вышел в коридор и огляделся по сторонам. Томившиеся в праздном ожидании сыщики мгновенно оживились — вскочили с мест и вытянулись по струнке. Кадзе знаком подозвал одного из них — на первый взгляд, казалось, ткнув пальцем наугад в первого попавшегося.

— Кто сообщил в полицию? — задал он свой первый вопрос.

Сыщик кивнул, однако не двинулся с места, понимая, что шеф еще не закончил. Кадзе доверительно наклонился к подчиненному и понизил голос, словно желал подчеркнуть: я, мол, посвящаю тебя в свои сокровенные мысли.

— Если бы тело господина Ямаоки обнаружил его секретарь, лакей или какое-либо другое лицо из его окружения, то сразу последовал бы звонок министру внутренних дел. Ни один из них не стал бы звонить в окружной полицейский участок.

— Ясно. — С корректным поклоном сыщик поспешно удалился.

Коротким тупым пальцем Кадзе ткнул в сторону другого сотрудника. Тот поклонился с чуть меньшей церемонностью, нежели предыдущий, и подошел к начальнику не столь торопливо. В руках он держал блокнот и, докладывая шефу, сверялся со своими записями.

— Голова отделена от тела одним-единственным ударом. Разрезы на животе глубокие, однако не представляют опасности для жизни.

Кадзе молча кивнул. При совершении сепуку человек вспарывает себе живот, просто отдавая дань традиции. Главное здесь — отсечение головы. Некий секундант, владеющий точным ударом, ловко управился с баснословно ценным старинным мечом, на право ношения которого у господина Ямаоки было разрешение полиции. Да, по-видимому, все именно так и произошло.

— Когда намечено вскрытие? — поинтересовался Кадзе.

— Сегодня утром. Но если необходимо срочно…

— Нет, спешить не стоит.

— Значит?…

— Отложите на трое суток.

Полицейский вовремя опустил голову в почтительном поклоне, благодаря чему удалось скрыть удивление. Когда он выпрямился, узкие глаза за стеклами очков светились пониманием.

— Так точно, Кадзе-сан. Мне кажется, я уловил вашу мысль. — Он отступил назад и затерялся в сутолоке.

Санитары в халатах осторожно переложили на носилки мертвое тело, а их коллега поместил в пластиковый пакет отсеченную голову. Татами разобрали на части и тоже упаковали. Оставшиеся сыщики подступили ближе, чтобы получить указания от шефа или отчитаться перед ним о результатах проделанной работы. Усердные, исполнительные, надежные люди. Отличные знатоки своего дела, опытные следователи. Вот только нет среди них такого, кто сейчас больше всех пригодился бы. Нужен человек пожилой, не вызывающий подозрений. Не работающий, а потому располагающий свободным временем. Человек, способный создать впечатление, будто он только тем и занимается, что ходит на заседания разных любительских обществ и клубов. Ну и, конечно, способный защитить себя в случае нападения.

— Куяма, — негромко произнес шеф.

Сыщик отделился от группы сотрудников, приблизившись к шефу. Это был относительно молодой человек: еще годы и годы отделяли его от той поры, когда морщины вокруг глаз и глубокие борозды у носа — следы разочарований и приметы накопленного жизненного опыта — совершенно изменят его облик. Лицо пока что сохраняло мужественную красоту, однако юношеская стройность, спортивная свобода движений уже отходили в прошлое. На его высокой, пропорционально сложенной фигуре хорошо сидел строгий темный костюм. Когда-то его одолевала мечта: лишь раз, один-единственный раз при разговоре с шефом непринужденно расположиться в кресле и, в подражание сыщикам из американских фильмов, закинуть ноги на стол. Куяма давным-давно расстался с этой мечтой.

Господин Кадзе не смотрел на него, наблюдая за действиями сотрудника, упаковывавшего голову.

— Слушаю, Кадзе-сан, — отозвался Куяма. Санитар сунул под мышку пластиковый пакет с головой Ямаоки и направился к выходу.

— Утром пойдешь к Дэмуре, — приказал Кадзе. — Скажешь, что я прошу его бросить все дела, чем бы он сейчас ни занимался. Мне нужен Дэмура!

Дэмура сидел перед телевизором. Не только в тот момент, когда, усталый и расстроенный, явился Куяма: для старого сыщика это стало почти постоянным занятием. Полгода назад, выйдя на пенсию, он включил телевизор и словно забыл его выключить. Дэмура смотрел все подряд: с утра — программы для детей и юношества и научно-фантастические фильмы. Исторические фильмы о самураях и научно-популярные передачи — после обеда. Нескончаемые трансляции состязаний по гольфу и бейсболу. Репортажи о подготовке сборной по каратэ. Рекламные ролики и заседания дискуссионных клубов. Состязания сумоистов — ближе к полуночи. Он засыпал под звуки телевизора и просыпался к началу передач.

Все вокруг уговаривали его повременить с уходом на пенсию или же подыскать себе какое-нибудь постоянное занятие.

— Ума не приложу, что ты будешь делать целыми днями, — вздыхала жена.

— Буду отдыхать, — говорил Дэмура.

— Понятно. Ну а что все-таки ты станешь делать?

Дэмура целыми днями сидел перед телевизором. Пришли в гости родственники жены, приехал из провинции младший брат Дэмуры. После обеда мужчины, раскрасневшись от вкусной еды, потягивали холодное пиво, и, оставшись с Дэмурой наедине, родственники, понизив голос, принялись допытываться у него:

— Тебе хочется отдохнуть — это мы все понимаем. Но что ты будешь делать?

Дэмура мечтал вовсе не об отдыхе. Дэмуре хотелось бы начать все сызнова — всю свою жизнь. Тогда, будучи восьмилетним мальчуганом, в коротких штанах и парусиновой шляпке, он не стал бы изо дня в день ходить на тренировки по каратэ, а забавлялся бы этими новомодными электронными играми. Вместо того чтобы сражаться в джунглях, обзавелся бы вместительным рюкзаком с трубчатым каркасом и отправился в велосипедный тур по Европе. Месяцы жизни, потраченные в американском плену, можно было бы — подобно Куяме — посвятить изучению криминалистики в Лос-Анджелесе. Впрочем, с какой стати изучать именно криминалистику? Куда лучше отпустить длинные патлы и расхаживать по ночным клубам. Можно было научиться играть на гитаре и создать собственную рок-группу… Но теперь упущенного не воротишь. Не удастся ему автостопом исколесить весь свет, не суждено заводить знакомства с длинноногими, белокурыми девушками. В шестьдесят три года у человека все возможности уже позади. Но когда ему хочется поразмышлять на досуге об упущенных шансах, родные и знакомые сверлят его недоуменными взглядами и с искренним беспокойством допытываются: «Чем же ты все-таки намерен заняться?» Да ничем! Если уж он лишен возможности выбрать себе занятие по душе.

Особенно волновали его мысли о белокурых девушках с их длиннющими ногами. Поначалу Дэмуре казалось, что это чисто плотское влечение, и он как-то раз наведался в Кабуки — в специальную купальню, где гостей обслуживают девушки только европейского и американского происхождения. Дэмура выбрал девушку, в точности отвечавшую идеалам иллюстрированных журналов: высокую, стройную, с пышной грудью и миниатюрным, округлым задиком, с длинными, изящной формы ногами, голубоглазую, с волосами цвета золотистого меда. После этого на душе сделалось еще тяжелее. С такой девушкой, облаченной в джинсы и линялую майку, хорошо бы целоваться на заднем сиденье автомобиля и получать ее ласки задаром.

Дэмура ни с кем не пытался делиться своими переживаниями, зная, что никто его не поймет. Японец бывает счастлив лишь сознанием исполненного долга, когда занят полезным трудом. А вряд ли встретишь японца более типичного, чем сыщик Дэмура, — низкорослый, щуплый на вид, но весь вылепленный из мускулов и сухожилий! Единственным, кому Дэмура излил душу, был Куяма — высокий, подтянутый молодой человек, на чью долю выпали все те радости жизни, какими был обделен сам Дэмура. Отпрыск знатного рода, Куяма после прохождения практики в американском университете был зачислен в центральный отдел по расследованию убийств. Модные костюмы и спортивные свитера сидели на молодом человеке как влитые. Оба сыщика параллельно расследовали дело об убийстве Адзато и в конце концов из ревнивых соперников стали друзьями. Когда после выхода Дэмуры на пенсию Куяма нанес ему визит, старик решил с ним единственным поделиться заветными думами. Куяма внимательно слушал, кивал головой, видно было, что молодому человеку все ясно. Кому же еще, как не ему, понять старого сыщика, когда сам Куяма с таким трудом носит бремя старомодных обычаев и традиционного японского этикета, когда ему больше всего хотелось бы выслушивать указания господина Кадзе, взгромоздив ноги на стол шефа. О да, Куяма прекрасно понимал Дэмуру.

У Куямы был один-единственный вопрос.

— Все верно, Дэмура-сан, но что вы будете делать целый день? — поинтересовался он, широко раскрыв от удивления глаза.

С тех пор Дэмура перестал приглашать к себе Куяму. Дни напролет сидел, уставясь в телевизор, и едва заметил, что в округе сносят старые дома, что в его домишке упаковывают вещи и складывают на грузовик. Новое жилье оказалось чуть больше прежнего — почти сорок квадратных метров, — но зато тут не было садика, где жена могла бы возиться с цветами, а Дэмуре негде было вкопать макивару. Впрочем, Дэмура об этом не жалел. Вот уже добрых полсотни лет он отбивал руки об эту растреклятую доску.

Куяма явился около десяти. Он рассчитывал попасть к Дэмуре раньше, но все его планы опрокинуло одно обстоятельство: на месте квартала извилистых улочек, где прежде жил Дэмура, он обнаружил строящийся жилой массив. Понадобилось десять минут, чтобы узнать новый адрес Дэмуры, и еще сорок, чтобы отыскать его дом. Погода стояла прохладная, накрапывал дождь, и на черные кожаные ботинки налипла грязь, мокрый черный зонт пришлось выставить для просушки в душевую.

Дэмура убавил звук и не без некоторой досады оторвался от телевизора. Сейчас шла реклама, за нею должна была последовать его любимая передача. Однако Дэмура совладал со своими чувствами. Его изборожденное морщинами лицо осветилось улыбкой, когда он протянул гостю руку. Куяме он всегда подавал руку.

— Пива! — крикнул он, обернувшись к двери в кухоньку. — Или, может, чего-то другого?…

— Если моя просьба не затруднит, то я предпочел бы чай. Чашечку горячего чаю, — попросил Куяма.

Он решительно не узнавал своего доброго старого знакомца. Куда девался спокойный, уверенный в себе Дэмура, который способен был часами недвижно сидеть в дежурной комнате, дожидаясь нужного звонка! Старик умел приберегать свои жизненные силы, подобно животному, погруженному в зимнюю спячку. Тем, кто не знал Дэмуру, могло показаться, будто он спит. Лишь легкое колыхание живота выдавало, что старик дышит. Веки его опущены, и перед внутренним взором проносятся видения: лес, горы, море, скала, на вершине которой стоит мужчина — поджарый, весь из мускулов и сухожилий; оборотясь лицом к восходящему солнцу, мужчина принимается выполнять ката. Где тот Дэмура, что одолел непобедимого Макамуру С-Одного-Удара?

По правде говоря, Куяма всегда с пренебрежением относился к боевым искусствам. Сборище старых кретинов, вздумавших в конце двадцатого столетия размахивать самурайским мечом! Однако в случае с Дэмурой дело обстояло иначе: тот излучал чувство надежности. В его жизни было нечто постоянное, что жило вместе с ним и тенью сопровождало его повсюду, — некая незримая стороннему глазу внутренняя сила и неколебимый покой, словно в старинной статуэтке Будды.

Бывшие коллеги обменялись ничего не значащими фразами. О погоде. О переезде на новую квартиру (насколько же она лучше и просторнее прежней!). О здоровье.

Хозяйка на подносиках, плетенных из бамбука, подала разогретые салфетки для рук, зеленый чай, крохотное печенье и с поклоном удалилась.

— Господин Кадзе шлет вам привет и желает доброго здоровья. — Куяма сидя изобразил легкий поклон и улыбнулся.

«Парень постепенно отказывается от своих американских привычек», — с грустью подумал Дэмура. Изобразив ответный поклон, старик в свою очередь улыбнулся.

— Большая честь, что он помнит обо мне.

— Господин Кадзе просит вас вступить в общество «Зеленое поле, голубое небо».

Дэмура не отвечал. Лицо его стало похожим на старинную маску.

— Вам ничего не требуется делать, только смотреть в оба.

Глаза Дэмуры медленно сузились в щелочки, словно старик погружался в дремоту. Однако Куяма не купился на этот трюк.

— Полагаю, вы слышали о самоубийстве Ямаоки.

Дэмура кивнул. Он видел репортаж по телевидению. Видел толпу, собравшуюся у Мэрин энд Трэвел Сентр Билдинг, видел министра внутренних дел и самого господина Кадзе, торопливо входившего в здание. Уже в тот момент кое-что показалось ему странным: ведь персонал Ямаоки должен был поставить в известность о случившемся в первую очередь министра.

— Надо бы дознаться, кто подбивает этих людей на самоубийство. Кто решает, когда и в какой очередности они должны идти на смерть. Кто выступает в роли секунданта и один ли он или же их несколько?

Дэмура кивнул. Восемь самоубийств за каких-то полгода. Для города с десятимиллионным населением эта цифра была бы не так уж велика. Но восемь харакири, совершенных по всем традиционным правилам бизнесменами, политиками, журналистами… Пресса изо дня в день печатала материалы об этой загадочной серии самоубийств. Все восемь жертв были членами общества «Зеленое-голубое». Первый — Морими Симода — покончил с собой во время строительства атомной электростанции в Цукубе. Газеты были полны сообщений об этом событии, а телевидение посвятило ему времени больше, чем рекламе пива «Саппоро». Родители Симоды погибли в Хиросиме, а сам он спасся благодаря тому, что гостил у родственников в провинции. Затем он окончил Токийский университет и стал самостоятельным предпринимателем. В 1980 году вступил в только что созданное общество «Зеленое поле, голубое небо».

— Не думаю, чтобы мы могли помешать человеку, решившему свести счеты с жизнью, — заметил Дэмура.

На сей раз промолчал Куяма. К чему спорить? Господин Кадзе обратился к Дэмуре с просьбой, и тому придется выполнить ее, хочет он этого или нет. Куяма тоже хорошо помнил дело Симоды. Тогда не удалось установить, кто был секундантом. Единомышленники Симоды заявили, что следует ожидать очередных харакири, поскольку в нынешней ситуации «зелено-голубые» не видят другого действенного способа для выражения протеста. «Ваше право, — согласились полицейские. — Но все-таки кто именно изобрел этот действенный способ?» «Мы сами», — был ответ. Куяма смутно представлял себе, на каком основании можно было бы осудить инспиратора этих самоубийств и как можно бы это сделать, не вызвав протеста у массы японцев, чтящих традиции предков. По мнению Куямы, следовало опасаться, что арест инспиратора повлечет за собой лавину очередных харакири.

— Еще чашечку чая? — поинтересовался Дэмура. — Или, быть может, пива?

— Выпьете чаю?

— Благодарю. Вы очень любезны.

Кадзе сделал знак, и некрасивая девушка в темно-синем платье молча начала сервировать стол. С большого бамбукового подноса переставила на курительный столик заранее распакованные салфетки для рук и изящные фарфоровые чашечки. Все это мало напоминало традиционный комплект, каким сотрудница полиции обычно сервировала стол, к тому же далеко не столь элегантно. На сей раз господин Кадзе заказал чай из дорогого заведения.

Покончив с делом, дурнушка исчезла. Она удалилась столь тихо и тактично, что присутствующие даже не заметили ее ухода, словно, завершив свою работу и с улыбкой согнувшись в поклоне, девушка попросту растаяла в воздухе.

— Поздравляю, — сказал Кадзе; седая прядка выбилась из прически: видимо, волосы плохо просохли после душа. — Никак не мог предположить, что члены вашего общества способны на такое самопожертвование.

— Не с чем тут поздравлять.

У Нисиямы была какая-то на редкость плоская голова. Так обычно выглядит человек на телеэкране, если сбита вертикальная настройка изображения. Короткие черные волосы, крупные желтоватые зубы, впалые щеки. Впрочем, за те семь раз, что им довелось встречаться, Кадзе подметил и кое-что еще. Летом, в немилосердную жару, когда после долгих уговоров Нисияма снял пиджак, оказалось, что щуплое тело его состоит сплошь из налитых силой мускулов. Когда, извинившись перед посетителем, Кадзе вынужден был заставлять его ждать часами, выяснилось, что Нисияма способен сидеть абсолютно неподвижно — не шевелясь, не почесывая спину, не меняя положения ног. Много раз не успевал еще Кадзе до конца сформулировать свой вопрос, а Нисияма с первых же слов понимал, что от него требуется. Он производил впечатление талантливого руководителя, которого, скажем, в военных условиях Кадзе охотно выбрал бы своим непосредственным командиром. Однако Нисияма явно не принадлежал к числу вожаков, кого боготворят массы и по одному слову которого солидные люди совершают харакири. А уж тем более такой человек, как Ямаока.

Нисияма был управляющим делами общества «зелено-голубых».

— Но почему именно сейчас? — допытывался Кадзе. Нисияма вежливо моргнул. — Я пролистал все газеты и не обнаружил ничего примечательного. Так что объясните мне, против чего выражался протест самоубийством Ямаоки.

— Против визита американских атомных подводных лодок, предполагаемого на будущей неделе. Против строительства нового аэродрома в Осаке, против атомной электростанции в Касиме, которую все-таки начали строить…

Кадзе поднял руку. Чудовищная неучтивость — прервать собеседника на полуслове, однако полицейский не обязан всегда строго придерживаться правил вежливости, в особенности же если его явно стремятся одурачить.

— Да полно вам, дружище! Подобными мотивами можно объяснить самоубийство какого-нибудь Симоды. Или, скажем, Оситани. (Так звали журналиста, который три месяца назад взрезал себе живот.) Но Ямаока! Стоило ли стрелять из пушки по воробьям? Ямаоку следовало приберечь для более значительного случая.

Нисияма согласно кивал.

— Нам не дано вникать в мотивы поступков сильных мира сего.

— Выходит, вы не знали, что Ямаока будет очередным самоубийцей?

— Господин Ямаока не осчастливил меня своим доверием.

Кадзе уже успел выпить свой чай, Нисияма же к своему вообще не притронулся. Выпрямившись в струнку, он сидел на стуле и изучал экспозицию вокруг письменного стола Кадзе. Японский флаг. Эмблема токийской полиции. Всевозможные грамоты. В отдельной рамке — диплом об окончании Кадзе университета, с отличием. Фотографии. Кадзе в полицейском мундире с парадным мечом. Кадзе в темном костюме — в обществе министра внутренних дел. Кадзе на открытии состязаний по кэндо.

— Я не имею права вмешиваться в дела членов общества, — продолжил Нисияма. — Я всего лишь платный служащий, и моя обязанность — выполнять принятые ими решения.

— Мне казалось, в обществе, подобном вашему, именно управляющий в курсе всех дел, — осторожно заметил Кадзе.

— Но не до такой степени, — со вздохом ответил Нисияма.

— Что же теперь будет с «зелено-голубыми»? — поинтересовался Кадзе.

— Насколько мне известно, господин Ямаока финансировал общество.

— Это не совсем верно. — Растерянное недоумение мелькнуло на вытянутой физиономии Нисияма: экая неосведомленность, неужто люди способны так заблуждаться!… — Господин Ямаока был одним из наших наиболее щедрых покровителей, но полагать, будто он целиком финансировал… — Нисияма прервал свою речь и сокрушенно покачал головой.

— Да-да, благодарю за уточнение. И все же: как отразится на делах общества смерть господина Ямаоки? Оставил он какой-либо солидный вклад, чтобы дальнейшая работа могла идти беспрепятственно?

— Я уверен, что господин Ямаока великодушно позаботился обо всех организациях, которым он оказывал поддержку.

— По всей вероятности, так, — рассеянно кивнул Кадзе, бросив взгляд на свои аккуратные, размеченные по пунктам записи. Ему пришли на ум вопросы, какие надо будет поставить перед своими сотрудниками. Извинившись, он придвинул к себе чистый лист бумаги.

Нисияма снова углубился в изучение развешанных по стенам фотографий. Кадзе, похмыкивая, делал какие-то пометки, а Нисияма пытался отыскать знакомых на фотографии, изображавшей открытие состязаний по кэндо. Он внимательно изучал лица спортсменов, выстроившихся позади президиума.

— Как вы думаете, — вновь приступил к разговору Кадзе, и взгляд собеседника спокойно, неторопливо вернулся к нему, — кто известил полицию?

— По-моему, секундант. Наверняка он получил на этот счет указания от самого господина Ямаоки, чтобы дело получило широкую огласку и родственникам не удалось замять его.

— Так-так. — Кадзе умел кивать с видом человека, которого из любезности просветили по важнейшим вопросам бытия: благодарно и чуть удивленно, с глубочайшей верой в услышанное. — Да-да, конечно, — он даже сконфуженно покачал головой: как, мол, он сам не додумался до такой очевидной истины. — Но почему он не оставил прощальной записки? Симода написал прощальное письмо, Оситани — ни строчки. Как же это получается, что один человек подробно излагает, против чего он выражает протест, а другой безо всяких объяснений вспарывает себе живот?

Нисияма не спешил с ответом, чувствуя, что вопрос еще не высказан до конца.

— В трех случаях из восьми прощальные записки отсутствуют.

— Оситани ведь был журналистом и каждую неделю имел возможность подчеркивать в своих статьях, против чего именно он протестует.

— О да, конечно! — вновь изумленно-благодарный кивок. Статьи Оситани в свое время были подвергнуты текстологическому анализу на электронно-вычислительной машине.

— Ну, а Хисикава и Кагемото были скуповаты на слова.

— Значит, они, можно сказать, не на словах, а в поступках выразили свои убеждения, не правда ли?

— Да, — неохотно признал Нисияма. Оба упомянутых бизнесмена незадолго до смерти пожертвовали организации значительные суммы. Кадзе в свое время часами допытывался у Нисиямы, почему эти деньги были выделены не по завещанию: на какие конкретные цели предназначались, каким образом были перечислены, оговаривались ли какие-то определенные условия их использования? «Не знаю. Понятия не имею. По чеку. Не оговаривались», — звучали лаконичные ответы.

Кадзе встал, внезапно прекратив допрос. Ему надоела напрасная трата времени. Уметь задавать вопросы — это еще полдела, надо знать, кому их задать. Собеседники склонили голову в знак взаимного уважения, Нисияма поблагодарил за чай, Кадзе — за готовность пойти навстречу, затем оба обменялись прощальным поклоном. «От тебя мне сроду не дознаться, что творится в обществе „зелено-голубых“, — думал Кадзе. — Ничего, найдем кого посговорчивей».

Дэмура поправил галстук. Извлек из кармана пиджака черный потертый бумажник и достал оттуда аккуратно сложенные банкноты. Куяма не предупредил, что вступление в общество связано с денежными затратами. Юная девушка по другую сторону письменного стола безо всяких просьб заполнила расписку. Она выписывала иероглифы быстрыми, решительными росчерками пера, слегка склонив голову набок. Очень симпатичная девчушка, Дэмура не дал бы ей и пятнадцати, будь она в школьной форме. Но, коль скоро она сидит не за школьной партой, а в деловой конторе и вместо черной юбки в складку и белой блузки облачена в элегантный светло-серый костюм, ей смело можно дать все двадцать. Ну а деловитость, с какой она взяла у него деньги, проворство, с каким пересчитала банкноты, умело найденные слова, вынудившие Дэмуру раскошелиться щедрее, чем он рассчитывал, позволяли дать малышке и вовсе лет двадцать пять.

— Надеюсь, вам ясно, что это не членский взнос, а поддержка целей организации. — Девчушка улыбнулась, словно выдала на редкость приятный комплимент доверительного свойства. — Это не дает вам никаких прав или преимуществ. — Она по-прежнему улыбалась, кивая головой, словно хорошенькая заводная кукла.

— А как насчет этого?… — Дэмура нерешительно указал на разложенные вдоль письменного стола проспекты. Зеленое поле, голубое небо, гостиницы, рестораны, спортивные клубы. Дивной красоты белоснежные здания, идеально вписанные в ландшафт, улыбающиеся туристы… Фоном непременно служат зеленое поле и голубое небо, а на каждой иллюстрации фотография в кружочке: портрет улыбающегося Ямаоки.

— У организации нет постоянных членов, — нашлась с ответом девушка. — Всего лишь покровители. Размеры помощи устанавливаются каждым на добровольной основе, но минимальный взнос из года в год определяет правление общества. — Именно такую сумму и внес Дэмура. — Гостиницы и спортивные объединения являются отдельными клубами, членом которых может стать любой, кто платит членские взносы, подписывается под основными правилами клуба и оказывает материальную поддержку движению «зелено-голубых».

Дэмура уставился на нее с видом человека, чей кошелек отнюдь не истощен.

— Записаться в клубы тоже можно у вас?

— О нет, весьма сожалею! У руководителей клубов. А что, собственно, вас интересует?

Дэмура замешкался с ответом. Он не совсем понимал, чего именно добивается от него Кадзе. Девица еще раньше сообщила, что у организации десятки тысяч добровольных спонсоров. Кто знает, какие знакомства-связи и какие траты необходимы для того, чтобы проникнуть в узкий круг лиц, пользующихся правом принимать решения? Тут у них считается привилегией разрешить человеку покончить с собой в интересах общества. После всесильного Ямаоки некий Дэмура — безвестный, неимущий сыщик-пенсионер? Даже вздумай он предложить обществу свою жизнь, его стали бы вежливо отговаривать и, по всей вероятности, в тот же день вернули бы внесенные им деньги. Дэмура еще раз перелистал проспекты. Того, что он искал, здесь не было.

— Поединки на мечах.

— У нас превосходный клуб любителей кэндо. Вам наверняка там будут рады.

— А Общество любителей катаны?

Лицо девушки на миг омрачилось.

— Это закрытая группа, куда очень трудно попасть. Я бы все же порекомендовала вам клуб кэндо. Занятия проводят превосходные мастера, а среди посетителей немало людей вашего возраста.

— Меня привлекает Общество любителей катаны.

— Им руководит господин Камада Тадаси. Его офис — двумя этажами ниже.

— Понятно. — Дэмура углядел название общества в таблице у входа. — Вы очень любезны.

Старый сыщик поднялся, подошел к двери и отвесил прощальный поклон, прежде чем девушка успела спохватиться. Он проделал все это плавным движением, которое на первый взгляд казалось медленным, но если бы куколка не столь проворно отодвинула стул и вскочила, чтобы ответить поклоном, Дэмура уже успел бы захлопнуть дверь. Проспекты он оставил на столе.

Дэмура поднялся в кафе, чтобы спокойно обдумать ситуацию. Чего добивается от него Кадзе? Хорошо, он вступит в Общество любителей катаны. Допустим, его попытаются убедить, чтобы он совершил харакири. Ну а что дальше?… Нет, задача его должна быть гораздо шире, только Кадзе самому она не ясна либо он не желает говорить в открытую, ждет, чтобы Дэмура дошел своим умом… Но нет, не в привычках Кадзе загадывать загадки. Обычно он четко и ясно ставит задачи. Видимо, у него возникли какие-то подозрения и ему требуется узнать, вспыхнут ли подобного рода подозрения и у Дэмуры. Да, но почему именно у него, у Дэмуры?

Кафетерий находился на крыше здания, за его голубоватыми стеклянными стенами била ключом жизнь столицы. Дэмура сидел спиной к панораме города и разглядывал посетителей. С чашечками кофе и тарелками сандвичей в руках они усаживались за столики, чтобы не спеша потолковать о том о сем. В кафе действовала система самообслуживания. Дэмура с досадой поднялся и подошел к стойке. Мэрин энд Трэвел Сентр Билдинг предоставил кров трем крупным предприятиям Ямаоки: некоей пароходной компании, бюро путешествий и объединению по разведке минералов и месторождений нефти на дне океана. Здесь же помещался всеяпонский — а может, и всемирный — центр спасателей на водах. Дэмура заказал кофе с обильной порцией сливок и соевое печенье. Молодая женщина в платье из льняного полотна поставила перед ним подносик; «Будьте любезны, прошу вас». Дэмура невнятно пробурчал слова благодарности. Место его успели занять, и ему пришлось подыскивать другой столик у стены, чтобы держать весь зал в поле зрения. Дэмура и сам не знал, почему он так поступает. Должно быть, по укоренившейся привычке…

Ямаока был президентом федерации спасателей на водах. Спасание на водах было для него, что называется, увлечением. Если верить усиленно распространяемой легенде, Ямаока в бытность свою подростком, рискуя собственной жизнью, вырвал из цепких объятий бушующего океана родного деда по материнской линии, который якобы был рыбаком. Сей великий миг долгие годы питал вдохновение многих художников, творческая мысль которых парадоксальным образом двигалась в одном направлении. Все они стремились запечатлеть тот момент, когда Ямаока с безвольно поникшим телом старика на руках, вынырнув из бурных волн, цепляется за веревочную лестницу. Судя по всему, творческое вдохновение исполнителей направлялось в это русло профессионалами из отдела рекламы и пропаганды фирмы «Ямаока». Дэмура не совсем понимал, каким образом дед Ямаоки мог оказаться бедным рыбаком, коль скоро всем было известно, что Перебитый Нос ведет свою родословную от самурайского рода.

Кофе оказался превосходным. Дэмура испытал наслаждение, вдыхая постепенно забытый им аромат. Как же давно не пил он такого вкусного кофе, как давно не слыхал утреннего гомона посетителей таких вот кафетериев, расположенных при крупных офисах. Завтраки на скорую руку в случайных местах и среди незнакомых людей, наспех перехваченные обеды в придорожных ресторанах, вечерние беседы в пивных вдалеке от дома… во всем этом была какая-то своеобразная прелесть. Дэмура знал город как свои пять пальцев, и ему не составило бы труда сказать, в каком из административных зданий буфет лучше, а в каком хуже.

За соседними столиками сидели мужчины — все как один в костюмах и при галстуках. Ни за что не определить, кто из них спасатель на водах, а кто — администратор из бюро путешествий или член комиссии по вопросам экологии. В пятнадцатиэтажном здании были сосредоточены офисы десятков всевозможных мелких организаций и обществ. Одна комната для секретарши, фотоколиста и запаса рекламных материалов, другая для шефа — вот вам и вся контора. Эти многочисленные организации финансировал Ямаока: если и не напрямую, то бесплатным предоставлением помещений. Кроме того, в этом же здании находился офис самого Ямаоки, залы для приемов, комнаты отдыха, квартира на верхнем этаже — на случай, если президент фирмы вздумает остаться здесь на ночь, и небольшой фехтовальный зал. Тот самый, где был обнаружен труп Ямаоки.

Дэмура снял пиджак и повесил его на спинку стула. Ему не хотелось лишиться и этого места за те несколько минут, пока он сходит за очередной чашкой кофе. Уж не подозревает ли Кадзе, что Ямаоку убили? У этого богача, слывшего щедрым благотворителем, была уйма недоброжелателей, но от ненависти до убийства — дистанция огромного размера. Дэмура с сомнением покачал головой. Женщина за стойкой по-своему истолковала его жест, попросила прощения, отставила в сторону приготовленную было чашечку и налила Дэмуре кофе в чашку побольше. Каким образом смог бы проникнуть сюда убийца? У входа в подъезд круглосуточно дежурит охрана, и наверняка перед офисом Ямаоки тоже есть пост… Бормоча что-то себе под нос, Дэмура направился к своему месту. К деятелю масштаба Ямаоки не так-то просто подступиться. Он всегда в окружении телохранителей, надежных людей. Неужели Кадзе считает, что Ямаоку убили? Но почему? Дэмура вздохнул, допил кофе и двинулся на поиски конторы Общества любителей катаны.

Глава вторая

Оба мужчины были убиты катаной. Это стало ясно с первого взгляда — разумеется, если знаешь, какой след остается от удара самурайского меча, и если хватает самообладания внимательно изучить трупы. Жертвы были обезглавлены, на обнаженных торсах зияли жуткие резаные раны. Полицейские оградили место происшествия кордоном, хотя, по мнению Куямы, нормального здравомыслящего человека сюда силком не затащишь.

На Кадзе — что с ним очень редко случалось — нашел менторский стих. Стоит, мол, досконально осмотреть трупы — и обнаружишь немало интересного. Сам Кадзе преподал пример: присел на корточки, внимательно разглядывал останки, многозначительно похмыкивал, кивал головой. Куяма недвижно застыл, стоя рядом. Он не в силах был отвести взгляд от чудовищных ран, но видеть ничего не видел. Кадзе обратил его внимание на мощные запястья и локтевые части рук обеих жертв, однако Куяма отметил лишь, что рука одного из мужчин глубоко рассечена вдоль всего локтя. А Кадзе продолжал излагать свою версию событий, исходя из расположения ран и их характера.

— Они дрались на мечах, — изрек он наконец, и нельзя было понять, вопрос это или утверждение.

Куяме наконец удалось совладать с собой настолько, что он смог раскрыть рот без боязни перепачкать рвотой свой элегантный костюм в неброскую полоску.

— Может быть, это опять харакири?

— Нет, исключено! — Кадзе решительно тряхнул головой. — В первый момент мне тоже пришла было такая мысль: взрезанный живот, отсеченная голова… Но нет, это не харакири! Мы попросту находимся под впечатлением предыдущих восьми случаев. Эти раны получены во время схватки. С безоружным человеком обошлись бы иначе. Видишь, здесь две резаные раны, и обе серьезные. Безоружного человека приканчивают одним ударом, либо все тело его испещряют порезами. На теле второго убитого — несколько небольших порезов, в том числе на кисти руки. Если бы удар пришелся точно в цель, рука была бы отсечена напрочь… А вот и еще одна рана — на плече… Н-да… — задумчиво пробормотал Кадзе. — Первого убийца застал врасплох, зато со вторым ему пришлось повозиться подольше.

— Якудза?

— Не знаю. Татуировки на них я что-то не вижу… — Кадзе снова присел на корточки и осторожно осмотрел ладонь одного из убитых. — Да, этот человек несомненно был профессиональным фехтовальщиком. Все ясно: их прикончили где-то в другом месте, а трупы перевезли сюда.

Это было ясно даже Куяме. Они находились в парке Уэно, в нескольких метрах от дороги, где сейчас припаркованы полицейские автомобили. Отсюда виднелась крыша буддистского святилища. Трава была не вытоптана, следы крови не просматривались. И тут Куяма неожиданно вспомнил, что совсем недавно они побывали на месте происшествия, где крови было чересчур много. Куяма повернулся к шефу, но Кадзе было не до него, он был поглощен скрупулезным осмотром трупов.

— Костюм сшит на заказ, — пробормотал он и отвернул полу пиджака. — Бьюсь об заклад, что подкладка в этом месте протерлась от соприкосновения с кобурой. — Кадзе поднялся и пошел к машине. Куяма с облегчением последовал за ним. Шеф рассеянно сунул руку в карман и вытащил завернутое в бумагу крохотное анисовое печенье. С удивлением уставился на сверток, затем снова сунул его в карман. Чуть поодаль полицейские в униформе двинулись к придорожным кустам, выставив перед собой металлоискатели на длинных ручках, словно некое смертоносное оружие.

— Разыщи Дэмуру, — неожиданно сказал Кадзе.

— Слушаюсь, Кадзе-сан.

— Передай ему… — Шеф на мгновение умолк, поскольку один из полицейских вскрикнул и нагнулся к земле; его находкой оказалась банка из-под пива. — Передай, чтобы он поостерегся.

Офис Общества любителей катаны помещался на пятом этаже, возле зала электронно-вычислительных машин. По коридору сновали уверенные в себе молодые люди в белоснежных рубашках и при галстуках, откуда-то доносился заливистый женский смех. Повсюду — надписи на английском, в том числе и у входа в офис фехтовального кружка. В здании Мэрин энд Трэвел Сентр даже средневековые изречения были написаны по-английски. Или это всего лишь видимость, а заветные традиции бережно хранятся за псевдосовременным фасадом. Интересно, зачем понадобился этот островок старины богатому предпринимателю, претенденту на пост мэра? И какие намерения у самого Дэмуры? Старый сыщик недовольно покачал головой и спрятал свои сомнения подальше в потаенный отсек подсознания, откуда им дозволено будет всплыть лишь поздно вечером, когда жена уже уснет, а он, Дэмура, будет лежать на спине, вдыхая знакомый запах татами и прокручивая в памяти события минувшего дня. Что-то он слишком много раздумывает да колеблется, а ведь опыт всей его долгой жизни учил, что, если решение принято, надо его осуществлять, а не разжевывать всевозможные варианты. Надо идти напролом, не считаясь с риском.

Открыв дверь, Дэмура очутился в еще меньшем офисе, чем предыдущий. Руководителю общества «Зеленое-голубое» по крайней мере достался отдельный кабинет, а Камаде Тадаси — всего лишь угол, отгороженный металлическим стеллажом. На стеллаже в ряд выстроились книги: по истории Японии, о бушидо, об искусстве изготовления мечей. На полках пониже лежали проспекты — точно такие же, что видел Дэмура у поборников защиты природы; большая часть этих изданий была украшена изображением Ямаоки. Если Дэмура рассчитывал увидеть здесь мужчин, облаченных в хаками и с мечом у пояса, то его ждало разочарование. Дама в стандартном сером костюме сидела за таким же ультрасовременным письменным столом, как, по-видимому, все секретарши в этом огромном здании. Даме было, должно быть, под сорок, волосы она красила в рыжий цвет, а прическа ее выглядела так, словно парикмахер в сердцах оттаскал клиентку за волосы.

— К вашим услугам! — У нее был хорошо поставленный голос, как у певицы или профессиональной дикторши, и это заставило забыть о безобразно всклокоченных волосах.

— Я к вам прямо из общества «Зеленое-голубое», — пояснил Дэмура. — Только что вступил туда и хотел бы заодно записаться и в какой-нибудь кружок.

— Вполне понятное желание! — Лицо женщины просияло. — Если вам по душе фехтование, вы обратились в самое подходящее место. Я дам вам адрес нашего клуба кэндо, по-моему, сегодня там как раз тренировка. — Молниеносным движением она извлекла изящную визитную карточку, что-то написала на обороте и протянула Дэмуре. Тот взял и изучил ее. Это была карточка клуба кэндо с миниатюрной картой-указателем на обороте, чтобы желающий попасть по нужному адресу не заблудился. Красивым, плавным почерком дама вписала от руки чье-то имя — по всей вероятности, тренера.

— Меня, знаете ли, больше привлекает Общество любителей катаны, — настырно гнул свое Дэмура. Он чувствовал себя неловко, понимая, что невежливо проявлять настойчивость, когда его столь деликатно отсылают подальше. Общество любителей катаны — наверняка закрытый клуб, где богатые бизнесмены иногда упражняются в аидо — искусстве выхватывания меча, но, еще вероятнее, под этим предлогом устраивают ужины в узком кругу и беседуют на темы, не предназначенные для чужих ушей.

— Весьма сожалею, но у нас сейчас нет приема. — Дамочке удалось так искусно прочирикать эти слова, что можно было подумать, будто она и вправду сожалеет.

— Видите ли, для меня клуб кэндо слишком… как бы это выразиться… ни в коем случае не хочу вас обидеть, наверняка дело там поставлено прекрасно, просто для меня это чересчур современно. Что ни говорите, а бамбуковый меч все-таки смахивает на игрушку.

— А вам когда-нибудь приходилось фехтовать настоящим мечом? — произнес за его спиной хрипловатый мужской голос.

У Дэмуры непроизвольно дрогнул бедренный сустав, но он вовремя сдержался, надеясь, что незнакомец не успел заметить это как бы случайное движение. Ничего не попишешь, стареем. Или, пожалуй, все же не стоило прекращать тренировки. Казалось бы, что значит полугодовой перерыв после пятидесяти лет ежедневных тренировок, и вот вам пожалуйста. Внимание притупилось. Он не почувствовал, как позади него кто-то вошел в комнату и некоторое время наблюдал за ним, а он, Дэмура, даже не ощутил затылком и спиной чужого взгляда. Не тому его учили в былые времена. И наконец, он едва не крутнулся на месте, чтобы мгновенно, по всем правилам занять оборонительную позицию, и тем самым не только выдал бы себя, но и поставил в смешное положение, поскольку никакая опасность ему явно не угрожала.

— Да, случалось иной раз держать его в руках, — ответил Дэмура. Он медленно, спокойно обернулся и оглядел собеседника. Худощавый, жилистый, среднего роста, лет пятидесяти. Узкое, продолговатое, словно нарочито вытянутое, лицо. Плохо скроенный костюм из хорошей ткани. Холодный, спокойный взгляд. При малейшем движении под пиджаком перекатывались тренированные мускулы. Легкая походка — результат многолетней утомительной закалки. Этот человек никогда не теряет равновесия и без нужды не напрягает мышцы. Запястья чересчур мощные по сравнению с тонкими руками. — Господин Камада? — спросил Дэмура.

— Нет, — ответил тот и улыбнулся. — Меня зовут Нисияма Кендзи. Рад приветствовать нашего нового сторонника.

Взаимные улыбки, поклоны, долгие рукопожатия. Пожатие Нисиямы было крепким, хотя он и не старался показать свою силу.

— Очень рад встрече с вами, — рассыпался в восторгах Дэмура. — Для меня это большая честь.

— Помилуйте, о чем вы говорите! Это для нас большая удача и честь, что вы решили вступить в наши ряды. Видите ли, мы слегка опасались, что недавние события отобьют у людей охоту.

— По-моему, как раз наоборот: это лишь упрочит доверие к вашему обществу. Наконец-то нашлись люди, способные перейти от слов к делу.

— А вы не боитесь, что мы вдруг вздумаем подбивать вас…

— Страх никогда не удерживал меня от исполнения долга, — холодно отрезал Дэмура, давая понять, что даже сама постановка вопроса оскорбительна для него.

— Простите. — Вытянутое лицо Нисиямы не выражало и тени смущения. — В наше время это не столь естественно, как было прежде.

Дэмура не удостоил его ответом.

— Собственно, я потому и зашел, что думал, вдруг сумею вам помочь.

Дэмура смотрел на него без всякого выражения.

— Я слышал, вы желаете вступить в Общество любителей катаны. Мне не хотелось бы, чтобы вы очутились в неловком положении, пытаясь толкнуться в закрытые двери. Общество это рассчитано на весьма узкий круг людей, и члены его проходят строгий отбор. Требуются две рекомендации и высокий уровень мастерства.

— Угу, — буркнул Дэмура. — Кто дает рекомендации?

— Члены общества. Не хочу сказать, что попасть туда невозможно, однако дело это весьма нелегкое. Не случайно мы предлагаем вам клуб кэндо. Если желаете тренироваться в аидо, клуб предоставит вам такую возможность. Члены общества тоже проходят там тренировки. Вы могли бы завести знакомства, подобрать среди них покровителей.

— Ясно, — сказал Дэмура и спрятал во внутренний карман пиджака карточку клуба кэндо.

— Надеюсь как-нибудь встретиться с вами на тренировке, — улыбнулся Нисияма. Улыбка у него была неприятная.

— О, это было бы прекрасно! — Дэмура увидел, как от его ответной улыбки лицо Нисиямы застыло.

Кадзе продрог в парке, поэтому повернул рычажок рефлектора, усилив обогрев. Он снял пиджак и ботинки, расслабил узел галстука и откинулся на спинку кресла. В его распоряжении было пять минут. К четырем обещал прибыть господин Наруто, секретарь общества «Зеленое-голубое», а сейчас уже без пяти, нет, без четырех минут четыре. Ямаока был президентом. Президентом всех обществ, которым оказывал свое покровительство. Он предоставлял субсидии и за это сносил славословия в свой адрес. Нисияма — управляющий конторы, платный служащий, чиновник, чье будущее напрямую связано с процветанием общества. Наруто занимает между ними промежуточное место на иерархической лестнице: солидный предприниматель, ни гроша не получающий за свою секретарскую деятельность. Ямаока не вмешивался в ведение дел, разве что неодобрительным кивком, намеком, устным посланием направлял эти дела в нужное русло; у Наруто же существует собственный офис при обществе, где он появляется почти каждый день. Он принимает зарубежных гостей, ведет переговоры с фирмами, сулящими свою поддержку, дает интервью журналистам. Но кто из них решает, кому из членов общества и когда совершить самоубийство? Кто и каким образом склоняет намеченную жертву к согласию?

Кадзе вскочил с кресла и привел себя в порядок. Причесался, прежде чем открыть дверь. Было ровно четыре. Кадзе попросил секретаршу подать кофе и освежающие напитки, и в этот момент дверь в приемную отворилась. Наруто мог считаться здесь старым знакомым: Кадзе восемь раз допрашивал его — всякий раз, когда кто-либо из членов общества делал харакири в знак протеста против строительства атомных электростанций, визита американских атомных подводных лодок или по другим поводам. Подчиненные Кадзе опрашивали соседей и коллег погибших, сам шеф беседовал с руководящими лицами. Однажды ему удалось добраться даже до Ямаоки. Министр организовал эту встречу — правда, скрепя сердце и настрого предупредив, что в последний раз оказывает Кадзе такого рода любезность. Ямаока проявил известную предупредительность. Известил заранее, что может уделить Кадзе всего лишь десять минут, однако превысил установленный им же регламент чуть ли не на пять минут. Кадзе было предложено заранее сказать, о чем он собирается расспрашивать Ямаоку. Вопросы в письменном виде были переданы Ямаоке накануне встречи. Разумеется, при встрече он задал не эти вопросы. Крайне учтиво, соблюдая все формулы почтительности, полностью отдавая себе отчет в том, что он всего лишь ничтожная пылинка по сравнению с сим великим мужем, Кадзе поинтересовался, считает ли Ямаока правильной такую форму протеста.

Ямаока ответил утвердительно и в свою очередь полюбопытствовал, известно ли Кадзе, что древние римляне, желая покончить с собой, ложились грудью или животом на меч. Такое совпадение не может быть случайным… Женщина, одетая в простое кимоно, подала чай — настоящий, взбитый веничками, — плод кропотливого женского труда. Ямаока же обратил внимание посетителя еще на целый ряд поразительных совпадений между феодальной Японией и Древним Римом. Затем секретарь деликатно дал понять, что время аудиенции истекло и Кадзе пора уходить. Некий учтивый молодой человек вручил аккуратно отпечатанные ответы на столь же тщательно напечатанные вопросы. За все время Кадзе ни на миг не оставался с Ямаокой наедине: человек пять постоянно околачивались поблизости. По имени был представлен лишь секретарь, остальные фигурировали в качестве безликих советников президента фирмы. Кадзе был уверен, что по крайней мере один из присутствующих — юрист, парочка других присутствует лишь для того, чтобы быть свидетелями знаменательной встречи, и, несомненно, есть среди них и хорошо тренированный «горилла». Он был также уверен, что в соседних помещениях разместился целый отряд телохранителей. Нет, убить Ямаоку было невозможно.

Наруто занял свое привычное место в одном из кресел уголка, предназначенного для приема гостей. Нисияма обычно усаживался на стул перед письменным столом. Секретарь общества — во всяком случае, до тех пор, пока не попал в число подозреваемых, — приятный гость с постоянным желанием помочь. Секретарша поставила перед ним кофе со льдом и освежающие напитки, а перед Кадзе — чай.

— Примите мои соболезнования, — сказал Кадзе, приступая к беседе. — Это большая утрата для вас.

Наруто скромно кивнул. Кадзе был уверен, что Наруто тоже нечасто представал пред очи президента, а если и попадал к Ямаоке, то этот прием отличался от его собственной аудиенции лишь тем, что вместо болтовни на посторонние темы Ямаока отдавал подчиненному распоряжения.

— Что вы теперь намерены делать?

— Надо продолжать работу, — решительным тоном заявил Наруто, словно командир, понимающий, что, несмотря на гибель генерала, сражение должно быть выиграно. — Я убежден, что такова была бы воля господина президента. Наши лозунги остаются прежними: пусть поле остается зеленым, а небо — голубым, пусть вода и воздух будут такими же чистыми, как прежде.

Кадзе улыбнулся. В лице его не изменилась ни единая черточка, и все же оно приобрело иное выражение. Приветливая, дружеская улыбка сделалась угрожающей.

— Если вы имеете в виду, как мы станем обходиться без своего основного покровителя, то… я и сам не знаю… — нерешительно произнес Наруто.

— Разве господин Ямаока не позаботился упомянуть в завещании свои подопечные организации?

— Не знаю.

— Он не посвятил вас в эти вопросы? Вы не догадывались о том, что он замышляет?

— Нет. — Наруто покраснел.

Кадзе откинулся в кресле, лицо его снова стало любезным.

— А чем занимается ваше предприятие?

— Перевозками.

Кадзе это было отлично известно, он уточнил информацию еще при первой встрече с Наруто. Два небольших судна и пять грузовиков приносили господину секретарю солидный доход.

— Что, собственно, случилось с «Ямато-мару»?

— Загадочная история, — понурился Наруто. У него была крупная голова, и сейчас она словно обрела самостоятельную жизнь, независимую от худого, длинного туловища. — Подозревают поджог, однако улики не обнаружены.

— Как повела себя страховая компания?

— Выплатила страховку. Все тщательно расследовали, убедились, что я не поджигал собственное судно, и тогда уплатили положенную сумму.

— Вот как? — произнес Кадзе с таким видом, словно это было для него новостью.

— Что же, я сам себе враг? Уничтожить превосходное судно, которое отслужило всего четыре года, когда у меня заказов выше головы! Я и без того лишился целого состояния.

— Значит, корабль подожгли.

— Кому это понадобилось делать? — Наруто недоуменно пожал плечами.

— Вот и я спрашиваю о том же.

— К сожалению, полиции не удалось напасть на след. Кадзе все это прекрасно знал. Он не только прочел донесение, но даже и побеседовал с сыщиком, который это донесение составил. Судно, стоявшее в иокогамском порту, два месяца назад среди ночи вдруг загорелось. На борту находился всего лишь один охранник, которому удалось спастись. Огонь вспыхнул одновременно в разных концах корабля, и очень быстро заполыхало все судно. Не было ни капли сомнения, что поджог — дело рук профессионалов. Но что это за профессионалы — на этот счет у полиции не было мало-мальски приемлемой версии. Наруто здесь явно ни при чем. Возглавляемая им транспортная компания, если полагаться на сведения портовой полиции и таможни, перевозкой контрабандных товаров не занималась и в сделки с уголовным миром не вступала. А между тем поджог выглядел типичным предостережением, столь распространенным среди преступников. Возможно, Наруто хотели к чему-то принудить, а он не соглашался? И вдруг это «что-то» каким-либо образом связано со смертью Ямаоки?

— С тех пор у вас не возникало никаких осложнений? На вас не совершали нападения, вы не получали писем с угрозами?

— Нет. — Наруто вроде бы собирался еще что-то сказать, но передумал.

— Ну, тогда этот вопрос исчерпан, — произнес Кадзе и заглянул в свои записи. — Вернемся к вопросу о гибели господина Ямаоки. Что вы делали в тот вечер, когда он погиб?

Глава третья

Дэмура уже решил было, что не найдет нужную вещь. После переезда на новую квартиру все вещи лишились привычных мест. Впрочем, тогда его интересовал только телевизор. Ему было совершенно безразлично, куда засунет жена уйму ненужного скарба, вещей, абсолютно бесполезных, однако хранимых по привычке. Искомый предмет он обнаружил на дне большой плетеной корзины. Здесь же валялись пистолетная кобура без оружия, пара острых, как иглы, саи, короткая, меньше метра, полицейская дубинка и блестящий стальной брусок в палец толщиной, на первый взгляд напоминающий саи. Но у этого бруска не было заостренного конца, а на другом отсутствовала рукоять, завершающаяся вилкой. Просто два ремешка со старомодной пряжкой. Дэмура не надевал эту штуку лет тридцать, с тех пор как из особой группы борьбы с якудза его перевели в районный участок Синдзуку. Впрочем, нет, даже после этого он еще какое-то время носил это оружие — то ли по привычке, то ли опасаясь, как бы оно не потребовалось и на его новой работе. Саи он не брал в руки еще дольше. Сейчас Дэмура поднял его со дна корзины, крутанул в воздухе. Положил на предплечье, как бы отбивая воображаемый удар, затем сам ударил тем концом, что ближе к рукоятке. Н-да… не так ловко, как это получалось прежде. Во время вращения оружие качнулось на ладони, и удар пришелся не с такой точностью, как следовало. Оставалось лишь надеяться, что его не придется пускать в ход. А сможет ли он метнуть оружие? Дэмура хотел выйти в садик и опробовать его на каком-нибудь дереве, и тут впервые с момента переезда его пронзила мысль, что никакого сада больше нет. Дэмура бережно положил на место саи и начал раздеваться. Снял пиджак, рубашку, напряг мускулы. За тридцать лет фигура его не очень изменилась — сухощавая, жилистая, неприметная. Неожиданно выявляющиеся при движении и вновь исчезающие связки мышц. Способны ли они в случае необходимости действовать с той же быстротой и силой, что и прежде?

Дэмура приложил к руке металлический щиток и прикрепил его ремешками у локтя и запястья. Поправил, чтобы оружие приникло к руке в точности над мизинцем. Когда-то давным-давно оно было специально пригнано по его мерке. Дэмура осознал, что все-таки изменился за эти годы. Он снял предохранительный щиток, присыпал его тальком, снова прикрепил ремешками и облачился в удобную юкату. Жена хлопотала на кухне, в комнате царила тишина. Когда он последний раз проводил день дома в тишине? Трудно сказать. Пожалуй, никогда. Пока работал, он всегда возвращался домой за полночь. Если на его долю выпадало ночное дежурство, то после обеда он отправлялся на тренировки или же упражнялся дома, в саду. А когда вышел на пенсию, включил телевизор. Он намеренно не допускал, чтобы его обволакивал этот расслабляющий душу покой. Дэмура опустил глаза и обвел взглядом предметы, напоминающие о его прошлом, свидетели всей его жизни. Хрупкое тело, доведенное упорными тренировками до каменной твердости, полицейская дубинка, саи, щиток для защиты предплечья, пустая кобура. Он никогда не пользовался пистолетом. Неужели он так и не сумеет отделаться от этих воспоминаний, освободиться от этих вещей? Взяв дубинку двумя пальцами, Дэмура повертел ее. Хорошая была дубинка — гладкая, удобная, сама ложилась в руку. Ухватив ее обеими руками и выставив перед собой, Дэмура принял позицию для защиты снизу, затем правая рука его, прильнув к концу дубинки, резко отдернула ее на себя — верхняя защита, а теперь удар сверху и тычок другим концом мгновенно перевернутой дубинки. Все его действия слились в единое, плавное, непрерывное движение, хотя на самом деле это была целая серия энергичных выпадов. Выходит, от манипулирования дубинкой он отвык меньше, чем от обращения с саи? Или же ему хватило всего лишь десяти минут, чтобы вновь сродниться со своим прежним оружием? Десять минут, и все мускулы вновь обрели подзабытые навыки. Присев на корточки, Дэмура бережно, не спеша уложил все вещи обратно. Через несколько минут ничто не напоминало о том, что он примеривался к оружию. Вот разве что давящее ощущение в предплечье… Дэмура сел на пол. Вдали слышался гул самолета. Чем же заняться, куда себя девать? Прежний Дэмура сейчас медитировал бы или же занялся тренировкой. Но сейчас и то и другое казалось ему ненужным. Ах, если бы хватило духу отказать Кадзе в его просьбе! Нет у него ни малейшего желания вступать в это треклятое общество, не желает он сшиваться среди фехтовальщиков, рискуя жизнью, и не желает становиться этаким смертоносным автоматом. Но он никогда не сможет высказать это вслух. Его приучили повиноваться, всегда выполнять свой долг, голыми руками одолевать вооруженных противников. Такая уж ему выпала доля.

Дэмура включил телевизор, открыл бутылку пива и удобно расположился в кресле. Именно в этот момент и заявился Куяма с поручением от Кадзе: передать Дэмуре, чтобы тот поберегся.

Куяма с трудом смог сдержать раздражение. Он и сам не знал, на что, собственно, рассчитывал. Пожалуй, увидеть прежнего Дэмуру, вежливого, но уверенного в себе, чуть ироничного, глубоко порядочного человека, каким он знал старого сыщика. Лицезреть легендарного борца, который в свое время одолел Макамуру С-Одного-Удара и которого, судя по всему, господин Кадзе считает единственным сотрудником, подходящим для выполнения особо опасных заданий. И уж совсем не ожидал Куяма застать здесь ту же картину, что и в прошлый раз. Убогая комнатенка, телевизор, а перед телевизором — старик в чистой, но изрядно поношенной юкате. В прежнем жилище Дэмуры чувствовалась по крайней мере своя особая атмосфера. Извилистые улочки, одноэтажные деревянные домики, лавчонки, в которых почти никогда не бывает покупателей, старики, на корточках сидящие у домов. При доме у Дэмуры был крохотный садик, квартирка тоже была маленькой: одна комната, туалет, душ, небольшая кухня. В комнате — приятно пахнущее татами, шкафчик, изящный низенький стол.

Новая квартира была захламлена бог весть откуда взявшимися безделушками. Должно быть, хозяйка до поры хранила их в сундуке, а теперь, когда семья наконец обзавелась отдельной гостиной, можно было извлечь эти подарки, копившиеся неведомо сколько лет. У стены стоял новый телевизор, а перед ним — кресло: вертящееся, с новомодной массивной спинкой.

На сей раз Дэмура хотя бы выключил телевизор. Он предложил Куяме сесть на низкий стул, а сам пристроился напротив. Поставил перед собой бутылку пива, но пить не стал.

— Значит, я должен соблюдать осторожность?

— Да. Господин Кадзе просит вас об этом.

Оба улыбались и согласно кивали.

— Он не сказал, чего именно я должен остерегаться?

«Ну наконец-то!» — с удовлетворением подумал Куяма. Их отношения были слишком доверительными, чтобы, соблюдая этикет, отвешивать друг другу поклоны и слать улыбки да вести разговоры на незначащие темы. Но Дэмура — старший, и первый шаг должен сделать он.

— Нет. Но по-моему… — Куяма вдруг так явственно представил себе изуродованные трупы со страшными ранами, что к горлу подкатила тошнота. На лбу мгновенно выступила испарина, и ему пришлось оборвать речь.

Дэмура терпеливо ждал. Не косился на экран телевизора, не стал наливать себе пива, просто сидел не шевелясь и устремив взгляд куда-то вдаль, позади Куямы, словно пытался постичь, что же вынудило молодого сыщика столь внезапно замолчать.

— Простите, — сказал Куяма. — Одну минуту… — Он делал один за другим глубокие вдохи.

— Господин Кадзе считает, что Ямаоку убили? — спокойно спросил Дэмура.

— Не знаю, — с трудом выговорил Куяма и попробовал собраться с мыслями. — Нельзя знать, о чем думает господин Кадзе. Он поочередно допросил руководителей общества «Зеленое поле, голубое небо», затем беседовал с членами семьи Ямаоки и ведущими сотрудниками фирмы. — Куяма говорил, говорил без передышки, чтобы поскорее прийти в себя. Поток мыслей вернул его к реальной действительности: Кадзе беседует с членами семьи Ямаоки, а сам он разговаривает с Дэмурой в безвкусно обставленной гостиной, значит, все в порядке и незачем волноваться. — Но тут возникло еще одно дело, и, судя по всему, господин Кадзе улавливает между ними какую-то связь.

— Куяма полностью овладел собой и рассказал Дэмуре всю историю с ее чудовищными подробностями: отрезанные головы, ужасающие раны и вывод Кадзе, что жертвы были фехтовальщиками и их убили во время поединка на мечах.

Дэмура сочувственно похмыкивал, качал головой. Куяма — его единственная возможность хоть что-то узнать о деле, и возможностью этой надо воспользоваться. А Куяма все говорил, испытывая неодолимую потребность облегчить душу. Упомянул о том, что в помещении, где погиб Ямаока, оказалось слишком много крови, что неизвестные злоумышленники совершили поджог судна, принадлежавшего Наруто, секретарю общества «зелено-голубых».

— Что это было за помещение?

— Простите, не понял.

— Ну… где умер Ямаока. По телевидению не показывали.

— Небольшой фехтовальный зал. Почти совсем пустой. По одну сторону — миниатюрное святилище, по другую — подставка для мечей. На полу тэтами.

— Выходы?

— Всего один — в холл, который обставлен под комнату отдыха. Ямаока вроде бы частенько принимал там гостей. Из холла можно попасть в коридор, примерно в пяти метрах оттуда находится лифт.

— Угу, — кивнул Дэмура.

— Это личный лифт Ямаоки, не тот, что ведет к офисам. И расположен он в противоположной стороне.

— Угу, — повторил Дэмура, пытаясь воспроизвести в памяти холл. — Кровь на полу обнаружили?

— Не знаю. — Куяма покраснел. — Мы были заняты тем, что обходили все здание.

— Да-да, конечно. И сколько же человек находилось внутри?

— В четырех офисах работали люди — во всяком случае, они так утверждают. Десять уборщиц занимались своим делом, а еще мы застали четырех охранников.

— Всего лишь?

— Да. Как нам объяснили, этого достаточно. У Ямаоки была своя группа телохранителей. Двое стояли у входа в подъезд, один — на выезде из подземного гаража, а другой отдыхал, был вроде как в запасе.

— Вот как? — Дэмура смотрел в глаза Куяме, словно стремился его загипнотизировать, внушить ему нужный ответ. — Полагаю, в гараже регистрируют, кто въезжает и кто выезжает.

«Этот же самый вопрос задал и Кадзе-сан», — вспомнил Куяма.

— Нет, не регистрируют, — ответил он не без некоторого злорадства. Отчего этим старикам мгновенно приходит в голову, будто он, Куяма, не поинтересовался такой важной деталью. — Не регистрируют, — повторил он. — Просто смотрят, имеет ли машина право заехать в гараж.

— Нечего сказать, серьезная охрана, — проворчал Дэмура. — Заезжай каждый, кому не лень… Не заметили там ничего стоящего?

— Видели, как выезжала машина Ямаоки.

Выражение лица Дэмуры изменилось. Куяма сначала решил было, что это признак удивления, но затем, услышав позади тихие шаги, умолк. В присутствии жены не принято обсуждать служебные дела. Если Дэмура вечером захочет поделиться с ней, это его личное дело. Женщина опустилась на корточки и с извиняющейся улыбкой разлила чай. Ловко навела на столе порядок, забрала стоявшую перед Дэмурой непочатую бутылку пива, поклонилась и вышла. Еще несколько секунд были слышны ее мягкие шаги. Марико-сан была милая, простая женщина, улыбчивая, доброжелательная, однако ничуть не навязчивая в своей доброжелательности. Куяма уже раза три побывал в их доме, прежде чем ему удалось обменяться с ней несколькими словами.

— Значит, видели, как машина Ямаоки выезжала из гаража, — Дэмура вернул его мысли в прежнее русло. Взяв чашку обеими руками, старик сделал глоток и скорчил гримасу. Он терпеть не мог зеленый чай.

— Автомобиль выехал около десяти вечера. Кто сидел внутри, охранники не видели, но предположили, что Ямаока. Им было известно, что тот собирается провести ночь не здесь, а в Ямаока Билдинг.

Ямаока Билдинг — башня из стекла и металла — находилась в районе Синдзуку, в квартале небоскребов по соседству — с кварталом увеселительных заведений. Здесь помещались центральные конторы всесильной империи Ямаоки, здесь же была и его основная жилая резиденция; несколькими этажами выше располагались апартаменты его дочери и зятя, которых Кадзе недавно допросил с величайшей почтительностью.

— Какой был этот автомобиль?

Шеф задал Куяме тот же вопрос и, если память его не подводит, с точно такой же интонацией. Какая муха укусила Дэмуру? Из любезности он, Куяма, и без того готов выложить ему все без утайки, а старик выпытывает его со своим характерным, вечно недовольным выражением лица, отчего начинает казаться, будто ты что-то упустил или вовсе напортачил.

— «Мерседес», — ответил Куяма и постарался самим тоном дать почувствовать, что от этой информации Дэмура не станет намного умнее. — Стекла из затененного стекла, так что внутрь не заглянешь. У ворот машина не остановилась и даже не притормозила, но ведь так бывало всегда. Как только появлялся «мерседес» Ямаоки, стоявший у ворот охранник выбегал, чтобы перекрыть движение.

— Обнаружили машину?

— Да. Перед башней Ямаока Билдинг.

Дэмура кивнул. При дневном свете, просачивавшемся из маленького оконца, лицо его на миг показалось смертной маской, на месте глаз — как бы пустые глазницы, с угрозой обращенные в никуда. Затем, словно постепенно выныривая на поверхность, Куяма вновь вернулся к реальности, хотя еще секунду-другую его не отпускало сомнение, что именно это реальность, а другая картина — фантом, но он отогнал абсурдную мысль прочь. Луч света чуть сместился в сторону, Дэмура улыбнулся и допил остатки холодного чая.

— Передай господину Кадзе, — официальным тоном произнес он, — что я все понял и буду осторожен.

Тренировки по кэндо проходили в Сибуе. Две пересадки в метро, всей дороги — на полчаса. Запасясь терпением, Дэмура отправился в путь. Если живешь в Токио, то привыкаешь изо дня в день довольно долгое время проводить под землей. Подобрав колени, в учтивой позе Дэмура застыл на красном плюшевом сиденье, разглядывая рекламный плакат напротив. Улыбающееся девичье лицо на фоне моря с белыми парусами яхт, а справа — изящный, высокий флакон. Это был один из нравившихся ему кадров, рекламирующий масло для загара. На телеэкране кадр мелькал какое-то мгновение, зато сейчас можно было любоваться им вволю. В первый момент у Дэмуры возникло чувство, знакомое смолоду, как будто бы он наконец-то дождался свидания с девушкой, которой прежде восхищался лишь на расстоянии, да и то из окна, когда она легкой походкой скользила по улице мимо. Вот и сейчас он испытал схожие чувства восторга и разочарования. Присмотревшись, увидел, что рот у рекламной красотки чересчур тонкогубый, приветливая на первый взгляд улыбка не скрывает жесткость черт, а глаза и вовсе откровенно холодные. Дэмура отвернулся. Слишком далек он был сейчас от телевизионной рекламы, от беззаботно смеющихся девушек, от многочасового сидения перед телевизором. Быть начеку, остерегаться… До сих пор он всегда старался остерегаться. При пересадках покорно давал себя увлечь толпе, стиснутый, стоял среди других пассажиров, если вагон оказывался переполнен. Его отнюдь не воодушевляла мысль, что он может подвергнуться нападению злодея, вооруженного мечом.

Дэмура не солгал Нисияме: ему действительно приходилось держать в руках меч и с основами фехтования он был знаком. Курс обучения он проходил дважды. В первый раз потому, что начальство решило: бойцы особого отряда, действующие втихую, без применения оружия, должны уметь обращаться с катаной. Вторичную подготовку пришлось пройти для того, чтобы овладеть навыками защиты от преступников, вооруженных мечом. Но чтобы ходить на тренировки по кэндо…

Выбравшись из вагона, Дэмура отыскал выход номер три. Основной поток пассажиров двигался в том же направлении — вдоль длинного туннеля до конца, затем сворачивал вправо и, поднявшись по ступеням, оказывался на улице. Шел дождь. Дэмура встал в сторонке, чтобы не мешать прохожим, раскрыл над головой большой старомодный зонт и огляделся по сторонам. Перекресток с оживленным движением по обеим улицам, напротив — небольшой сквер с садовыми скамейками, слева — какой-то памятник. Неподалеку находится универмаг. Пока что все правильно. Дэмура сверился с план-картой на обороте рекламной карточки клуба. Надо пересечь сквер, свернуть направо и идти вдоль короткого переулка… Дэмура зашагал в нужном направлении. Капли дождя монотонно и убаюкивающе ударялись о натянутую ткань зонта. К руке с наружной стороны плотно прилегал защитный стальной щиток, что также внушало чувство покоя и уверенности в себе. Дэмура пересек сквер. На газоне резвились детишки. В длинных, ярких плащах и широкополых непромокаемых панамах они походили на большущие сказочные грибы, которые вдруг задвигались. На одной из скамей сидела девушка лет двадцати в жакете и юбке из плащевой ткани. У нее не было ни зонтика, ни шляпы, и капли дождя мягко струились по лицу, скатываясь за ворот блузки.

Клуб кэндо находился в четвертом доме от угла, по правую сторону переулка, о чем сообщала яркая вывеска, наряду с рекламой прочих услуг здешнего спортивного центра: «Разгрузочная гимнастика для женщин», «Аэробика», «Боди-билдинг». Дэмура, не заходя в здание, неспешным, прогулочным шагом продефилировал мимо. Левую сторону переулка занимали жилые дома, на углу размещалась небольшая продовольственная лавка. Со спортивным клубом соседствовал магазин запасных частей для автомобиля. Дэмура свернул вправо, затем, дойдя до следующего переулка, снова повернул направо. Цепочка жилых домов и магазинов и подъездная дорожка для автомобилей — примерно на одной прямой с тем зданием, где располагался спортивный клуб. В застекленной будке у подъезда сидел молодой человек в фирменном темном костюме.

Дэмура, по-стариковски волоча ноги, медленно прошлепал к кабинке.

— Не откажите в любезности: это вход в клуб кэндо?

— Здесь въезд для автомобилей, — с подчеркнутой вежливостью пояснил молодой человек. При виде приближающегося Дэмуры он поднялся с места и распахнул дверь стеклянной клетушки. — Потрудитесь обойти вокруг и попадете к главному входу. Там будет вывеска: «Спортивный центр „Красота и здоровье“». Клуб кэндо находится на втором этаже.

— Вы очень любезны, — поклонился Дэмура, однако уходить не торопился.

— Но, коль скоро я у нужного дома, нельзя ли мне войти с этой стороны? Уж очень не хочется тащиться в обход по дождю.

— К сожалению, это невозможно. — Молодой человек держался по-прежнему учтиво, лишь в голосе его прозвучала едва уловимая жесткая нотка, дабы у Дэмуры не оставалось сомнений в незыблемости установленных правил. Если служащий японского официального учреждения дерзает на отказ подобного рода, у него должны быть на то серьезные основания.

— Благодарю. — Дэмура медленно побрел под дождем к главному входу. Нелишне знать, что в случае чего можно выбраться из здания и с тыльной его стороны.

По дороге к главному входу Дэмура думал о девушке на скамье в сквере. Что заставляет ее сидеть под дождем, ждет она кого-то, что ли?

У главного входа не было будки со швейцаром, зато обе стены оказались испещрены табличками-указателями. Под крышей спортивного центра нашли себе место и сауна, и купальня, и, разумеется, ресторан. Стряхнув с зонта воду, Дэмура поднялся на лифте на второй этаж. Он услышал выкрики, стук ударяющихся друг о друга бамбуковых палок. Тренировка шла полным ходом. Дэмура на это и рассчитывал, желая быть зрителем, а не участником. Зал оказался на редкость просторным, здесь свободно могли бы разместиться два обычных гимнастических зала. Бойцы, облаченные с головы до пят в доспехи, смотрелись в этом суперсовременном зале с мощным кондиционером и батареями отопления, упрятанными под пол, как меч у пояса солдата, вооруженного автоматом. Правда, Дэмуре уже доводилось сталкиваться с подобной нелепостью. Фехтовальщиков насчитывалось пар тридцать. Тренера не было видно, должно быть, он тоже вел поединок с кем-то из членов клуба.

Дэмура какое-то время понаблюдал за тренировкой, затем не спеша вышел из зала. С таким же успехом он мог бы посетить занятия по настольному теннису. Вряд ли здесь отыщется какая-то связь с кошмарной историей с отсеченными головами и изуродованными трупами. Дэмура выделил из общей массы несколько отличных бойцов, видел пары бездарных, неловких фехтовальщиков, отметил быстрые, едва уловимые глазом атаки и защитные приемы, но все это показалось ему в высшей степени несерьезным. Вводимые после войны все новые и новые правила делают кэндо совершенно бескровной борьбой. Нельзя пускать в ход ноги, перебрасывать противника, разрешается прибегать лишь к одному-единственному удару, а из множества боевых позиций выбирать лишь какую-то одну. Искусство, некогда яркое и многогранное, превратилось в однообразное размахивание палками-мечами, приемами которого владеет кто лучше, кто хуже. Нет, у человека, которого Дэмура ищет, столько же общего с превращенным в бескровный спорт кэндо, что и у него самого — с каратэ, которое, того гляди, станет еще одним видом Олимпийских игр. Вот если только… да, если только искомое лицо не ходит сюда на тренировки, чтобы, не подвергая себя опасности, поупражняться с проворными и ловкими партнерами.

Выйдя в коридор, Дэмура отыскал соответствующий офис.

— Чем могу быть полезен?

За столом сидел лысый мужчина средних лет в синем тренировочном костюме с эмблемой спортивного центра «Красота и здоровье» на груди и спине. Из двух символов он мог претендовать разве что на последний.

— Я бы хотел повидать господина Тадаси Камаду.

— Камаду Тадаси? К сожалению, не знаю такого.

— Он возглавляет Общество любителей катаны.

Мужчина пожал плечами.

— Здесь находится спортивный центр «Красота и здоровье», так что вы обратились не по адресу.

Дэмура проявил настырность, свойственную благодушным старикам, из тех, что знай себе кивают головой и попросту не слышат того, чего не желают слышать. Будь у человека хоть капля добросердечия, и у него язык не повернется грубо отшить такого старикана.

— Насколько мне известно, он ходит сюда тренироваться в кэндо.

— Вполне возможно. Загляните в зал!

— По моим сведениям, все члены Общества любителей катаны приходят сюда, если желают потренироваться в кэндо.

— Уважаемый господин, сюда вправе прийти каждый желающий. Уплатил членский взнос — и тренируйся себе сколько угодно. Нас совершенно не касается, состоит человек в клубе любителей поединка на мечах или нет. У нас разрешается фехтовать лишь бамбуковыми палками.

— Значит, вы не знаете этого человека?

— К сожалению, нет.

Мужчина заполнял какую-то анкету, и присутствие Дэмуры мешало ему. Помещение было очень небольшим, бросалось в глаза отсутствие привычных для подобных офисов всевозможных кубков, вымпелов, фотографий.

— В обществе «зелено-голубых» мне посоветовали обратиться к вам.

— Вот как? — мужчина оторвался от своих записей и взглянул на Дэмуру. Набрякшие веки, холодный, пустой взгляд, короткая, мускулистая шея с мощным загривком делали его похожим на ископаемую рептилию. — Желаете к нам записаться? Если у вас при себе удостоверение члена общества «зелено-голубых», вы получите сорок процентов скидки.

— Даже не знаю. Разрешите, я подумаю.

Мужчина кивнул, пробормотав нечто вроде прощального приветствия. На Дэмуру он больше не смотрел, тщательно вписывая цифры в графы анкеты. Как только за настырным посетителем захлопнулась дверь, мужчина отложил авторучку и схватился за телефон.

Дэмура вернулся в тренировочный зал. У стены стояла скамья для зрителей; Дэмура уселся и стал ждать. Борьба, смена партнеров, борьба, смена партнеров — скучища, да и только. И вдруг в дверях появился какой-то человек. Не спрашивая у тренера разрешения войти, он молча поклонился, прошел в угол зала и, обратясь лицом к стене, предался медитации. Затем встал и взял в руки бамбуковый меч. Поднял оружие над головой и резко опустил вниз. Взмах над головой — резкий рывок вниз, взмах над головой — резкий рывок вниз. Мужчина проделывал упражнения не спеша, с расслабленными мускулами, как бы для разминки, но Дэмуре этого было достаточно, чтобы оценить мастерство незнакомца. Мужчина перешел на прямые удары, затем последовала серия горизонтальных подсечек и отработка позиций. Поначалу — обычная исходная позиция: рукоятка меча обхвачена обеими руками и держится на уровне пупка, острие нацелено в горло противника. Затем — короткая стойка лицом к лицу с противником, пятка ноги — той, что отставлена назад, — чуть приподнята, ровно настолько, чтобы можно было просунуть под нее лист бумаги. Далее — поза наездника, одно плечо чуть отведено назад, бамбуковый меч занесен над этим плечом. Поза «журавля», меч зажат в одной руке. И все эти движения проделываются плавно, с едва заметными, естественными переходами. Темп постепенно ускоряется, так что под конец от молниеносно мелькающего меча глаз улавливает лишь размытые контуры.

Дэмура невольно потрогал защитную пластинку, прикрепленную к руке. С фехтовальщиком такого высокого класса ему еще не приходилось сталкиваться. Да он и не жаждал столкновения. Хотя, по мере того как он наблюдал за незнакомцем, в нем все сильнее разгоралось то самое любопытство, что унесло в могилу немало отличных борцов: интересно, кто из нас сильнее?

Произошла очередная смена партнеров. От скуки не осталось и следа, теперь Дэмуре было на что посмотреть. Мужчина проявлял в поединке редкую изобретательность: внезапно падал на пол, сбивая противника с ног; парировал удары с полоборота и неожиданно делал резкий отскок назад. Однако временами движения его словно бы выкристаллизовывались, становились скупее, менее зрелищными, зато куда более убедительными для Дэмуры. Фехтовальщик напоминал молодого пса, которого приучают к дисциплине, но в нем нет-нет да и прорывается желание побегать, порезвиться вволю. Дэмура по себе знал это чувство: в тридцать лет он сам был таким. В нем уже начало пробуждаться уважение к целенаправленному, скупому каратэ, он стал понимать, что, чем меньше движений делаешь, тем лучше, но его по-прежнему манили эффектные приемы: пинок с разворота, резкие скачки, внезапные падения с перебросом противника через себя.

Дэмура дождался конца тренировки. Фехтовальщики сняли маски, и сыщик постарался запечатлеть в памяти облик мужчины: моложавое лицо, густые черные волосы, слипшиеся от пота.

Дэмура вышел в коридор. Конечно, он предпочел бы дожидаться на улице, у здания спортивного центра, но, как знать, вдруг да незнакомец приехал на машине. Привалясь к стене, Дэмура занял выжидательную позицию. Люди выходили из раздевалки группками по двое, по трое с тем веселым оживлением, какое приносит приятная физическая усталость. Они бодро размахивали спортивными сумками, и каждой клеточкой своего существа источали дерзкую уверенность в себе — чувство столь привычное после тренировки с полной нагрузкой.

Незнакомец был один. Он прошел мимо Дэмуры, который не сводил глаз с дверей раздевалки, словно ждал кого-то. Мужчина был одет в костюм и темно-синее драповое пальто, сумки у него не было. Чуть выждав, Дэмура двинулся за ним следом, на расстоянии в несколько метров. Плотный поток людей устремился к метро, и стоило чуть поотстать, как мужчина мигом затерялся бы в толпе. Дорога вновь вела через сквер. Девушки в костюме из плащевой ткани не было видно; правда, и дождь уже кончился, даже влажный запах его успел раствориться в тысяче других запахов. Мужчина купил в автомате билет за двести иен. Дэмура не решился встать непосредственно за ним — вдруг тот его узнает, но и слишком отставать тоже было опасно: ничего не стоило потерять объект наблюдения в лабиринте подземных переходов. Дэмура взял билет за пятьсот иен и старался выдерживать трехметровую дистанцию. Спустившись по ступенькам, мужчина свернул к линии Яманото. Интересно, куда он направляется? С билетом всего за две сотни иен он вряд ли намерен пересаживаться с линии на линию.

Дэмура вошел в соседний вагон и остановился у двери с плакатом, где дамочка в защитном шлеме и кожаном комбинезоне рекламировала машины марки «хонда». На следующей остановке он вышел на перрон, бросил взгляд в сторону незнакомца и позволил встречному потоку пассажиров вновь увлечь себя в вагон. Это оптимальная тактика в случае, если садится много народу: тогда не бросается в глаза, что ты взад-вперед мечешься у двери; видно, как ты выходишь, — и тотчас теряешься в толпе. Дэмура трижды проделал этот трюк и лишь с четвертого захода засек на перроне стройную, мускулистую фигуру в темно-синем пальто и с густой шапкой черных волос. Старому сыщику незачем было смотреть на табличку, чтобы узнать, где он находится. Эту станцию — «Икебукуро» — он знал как свои пять пальцев. Шесть лет прослужил он в здешнем полицейском участке. Уверенно ступая по знакомым плитам подземного перехода вслед за мелькающим впереди синим пальто, Дэмура испытывал чувство, будто и не было в его жизни последних шести месяцев и он вновь вернулся к периоду предыдущих шести лет. Не то чтобы ему припомнились какие-то отдельные моменты, нет! — на него снова нахлынули вся скука и волнение, радости и горести, нечеловеческое напряжение и малые победы тех лет, все его переживания словно бы отразились в серых плитах подземного перехода. На стенах чередовались рекламные плакаты, точно солдаты в некоем причудливом, пестром строю; на лестничной площадке на своем привычном месте примостился бродяга. У спуска в метро по-прежнему околачивались девицы, крашенные под блондинок; в коротеньких кожаных юбчонках они являли собой малопривлекательное, гротескное зрелище. Девицы, по-видимому, были совсем юные, почти девчонки, и все же скорее походили бы на стареющих проституток, не будь у них какой-то наивной гордости.

Взгляд Дэмуры скользил по рекламным плакатам, жалким фигуркам белокурых девиц, знакомым плитам пола. Ему пришла в голову мысль: не уйди он полгода назад на пенсию, и, пожалуй, сейчас он точно так же крался бы здесь, выслеживая какого-нибудь подозрительного типа; и при этом думал бы, что, вот выйди он на пенсию, и мог бы себе сидеть, благодушествуя, дома. Дэмуре незачем было напрягать внимание, выслеживая мужчину в синем пальто. Он следовал за «объектом» совершенно машинально, то ускоряя, то замедляя шаги. Назад он не оборачивался. Дэмура был полицейским, а не шпионом и не преступником, кому необходимо развивать в себе седьмое чувство, чтобы нутром почуять слежку. Это ему всегда приходилось выслеживать других. Так что для двоих мужчин, неотступно следовавших за ним от спортивного центра, старый полицейский оказался легкой добычей.

Глава четвертая

— Вы их знаете?

Мужчина подступил на шаг ближе и, разглядывая трупы, неопределенно хмыкнул. Ему не сделалось дурно, он ничуть не утратил самообладания. Застыв в неподвижной позе, он изучал трупы внимательным взглядом, словно сыщик, которому по характеру ранений надлежит реконструировать совершенное преступление. Впрочем, возможно, именно это он и делал.

Кадзе в свою очередь наблюдал за ним, но не подметил ни испуга, ни потрясения, мужчина реагировал на неприятные факты с хладнокровием профессионала.

— Так знаете вы этих людей?

— Да. Мне кажется, знаю. Трудно судить с полной уверенностью, когда видишь человека без головы. А можно взглянуть на их вещи?

Кадзе утвердительно кивнул. Два угрюмых служителя выкатили из комнаты стол с телами убитых, и на какое-то время Кадзе и его собеседник остались одни. Полицейский ждал, когда Камада заговорит, но тот пока что предпочел отмалчиваться. Высокий — не ниже метра восьмидесяти пяти, к тому же еще и плечистый, Камада относился к породе людей, которые на расстоянии выглядят коренастыми и ниже ростом, и лишь когда такой тип подойдет к тебе вплотную, видишь, какого он богатырского сложения. С мускулатурой у него тоже явно было в порядке. Не сказать, чтобы он был широк в плечах и узок в бедрах. Кадзе был уверен, что, предстань он перед полицейскими обнаженным, они не увидели бы клубков мышц. Все линии тела у Камады были как бы скругленные: округлые плечи и живот, круглое улыбчивое лицо, правда, при виде изуродованных трупов улыбка сбежала с лица. И все же нельзя было отделаться от впечатления, будто весь он начинен какой-то взрывной силой.

Камада заведовал службой безопасности в империи Ямаоки. Ему платили за то, чтобы он охранял предприятия Ямаоки от промышленного шпионажа и обеспечивал безопасность пароходных рейсов, но главной заботой его была неприкосновенность самого Ямаоки.

В просторном лифте, где могли бы уместиться человек двадцать, они поднялись этажом выше. Кадзе на миг замешкался, забыв, в какую сторону идти. Ему редко приходилось здесь бывать. В бытность его рядовым сыщиком, когда он по долгу службы вынужден был заниматься опознанием убитых и осмотром их одежды и личных вещей, этого лабиринта помещений еще не существовало, а в подвалах старого, сложенного из темного кирпича здания морга гнездились огромные крысы. Камада, терпеливо выжидая, стоял рядом. В мозгу Кадзе медленно, но отчетливо, как проявляемый снимок на фотобумаге, вырисовался нужный путь, и начальник отдела расследования убийств двинулся вдоль бледно-зеленого коридора со скрытой подсветкой. Камада, отстав на полшага, следовал за ним.

Фамилию и прочие данные Камады Кадзе узнал от секретаря Ямаоки. Секретарь доводился Перебитому Носу зятем и вместе со своим семейством жил в Ямаока Билдинг. Он был несказанно удивлен, когда Кадзе поинтересовался, кто заведует службой безопасности компании. «Но ведь господин Ямаока сделал себе харакири, разве не так?»

Кадзе заговорил снова лишь после того, как перед ними распахнулась дверь на фотоэлементах и пожилой мужчина в рабочем халате принес вещи убитых.

— Знакомы вам эти люди?

Служитель достал из широкой пластмассовой корзины белье и одежду. Темный костюм, белая рубашка, галстук неярких тонов. Черные кожаные ботинки. Подошвы кожаные с ребристой резиновой наклейкой, чтобы не скользили.

— Прошу прощения. — Камада приподнял рукав пиджака и внимательно осмотрел те места, где ткань не пропиталась кровью. Темно-синяя в узкую, едва заметную черную полоску материя была из дорогих. Из такой же точно материи был сшит костюм самого Камады…

Камада вздохнул и выронил рукав. Затем протянул руку и аккуратно расправил пиджак.

— Все так, — сокрушенно мотнул он головой. — Это мои ребята.

Затем они молча прошли в кабинет Кадзе. Коридор, соединявший оба здания, казался вымершим, шаги полицейского гулко отзывались меж голых стен. Камада следовал за ним, неслышно ступая по каменным плитам, подобно печальной тени.

Кадзе не питал никаких иллюзий насчет результатов предстоящего допроса. Камада, вероятно, потрясен зрелищем своих убитых и изуродованных сотрудников, однако же не настолько, чтобы сболтнуть лишнее. Если клан Ямаоки ввязался в войну между соперничающими гангстерскими бандами, то Камада будет последним человеком, кто признается в этом.

Кадзе уселся за письменный стол, предложив Камаде занять кресло для почетных гостей. Выждал, пока стенографист закончит приготовления, и начал диктовать.

— Господин Камада Тадаси, будучи в центральной лаборатории токийской уголовной полиции, такого-то числа осмотрел на предмет опознания трупы двоих мужчин, павших жертвой преступления и до сего дня не опознанных, — плавно лилась его речь. Позднее, расшифровывая стенограмму, служащий проставит все точные данные и выправит возможные погрешности стиля. — Кстати, — неожиданно перебил себя Кадзе, не ставя интонационную точку в конце длинной фразы, — как бишь их зовут?

— Ирие Горо и Чатани Масахи, — медленно, четко произнес Камада, адресуясь к стенографисту.

— Возраст, место рождения? — спросил стенографист.

— Все данные хранятся в моем офисе, — Камада взглянул на часы. — Но боюсь, что служащие уже разошлись по домам.

— Как только мы с вами закончим беседу, не откажите в любезности съездить к себе и уточнить эти данные. Старший сержант сопроводит вас. — Кадзе бросил указание походя, небрежно, как начальник, привыкший к безоговорочному повиновению подчиненных. Он задумчиво просматривал свои заметки, сделанные на месте обнаружения трупов. — Есть у вас какие-либо соображения по поводу случившегося?

— Весьма сожалею: нет.

— Не-ет? — Кадзе укоризненно покачал головой. — И вы даже на догадываетесь, как они погибли и почему?

— Не догадываюсь.

Кадзе бросил на собеседника взгляд, исполненный презрения; в старину этого было бы достаточно, чтобы броситься на обидчика с мечом.

— Вы ведь видели характер повреждений. Вероятно, это навело вас на какие-то мысли?

— Да, навело. — Камада умолк, словно дал исчерпывающий ответ, и теперь ждал дальнейших вопросов.

А Кадзе ждал продолжения, но так и не дождался.

— Так что же это были за мысли? — спросил он резче, чем следовало бы. — Соблаговолите поделиться с нами.

— Увиденное навело меня на мысль, что их убили мечом, — прозвучал невозмутимый ответ.

— Ну ладно. В таком случае я поделюсь с вами своими соображениями.

Стенографист вскинул голову и удивленно посмотрел на шефа. Господин Кадзе не имел обыкновения излагать свои версии вслух.

— Мне думается, что ваши люди были профессиональными мастерами фехтования, имели при себе оружие и где-то в другом месте вынуждены были вступить в схватку, которая закончилась для них весьма печально. Кроме того, мне приходит на ум, что не так давно был подожжен пароход, принадлежавший секретарю общества «зелено-голубых». Все эти обстоятельства, вместе взятые, наводят на мысль, что дело дошло до кровавого столкновения между империей Ямаоки и бандами якудза.

— Весьма любопытно, — откликнулся Камада, благодушно кивнув головой. — Ваши предположения, безусловно, не лишены интереса. Я могу быть свободен или у вас ко мне есть еще вопросы?

— Хотелось бы уточнить кое-какие детали. Ваши люди носят оружие?

— В определенных случаях. В зависимости от того, какова их задача.

— И какую же задачу выполняли эти двое?

— Они входили в группу личной охраны господина Ямаоки.

В комнате воцарилось тяжелое молчание.

— Совершенно исключено, — наконец решительно тряхнул головой Камада, как бы отвечая на невысказанный вслух вопрос. — Да, оба они были профессиональными мастерами фехтования и знатоками своего дела. Но телохранители, находящиеся при исполнении служебных обязанностей, вооружены пистолетами, а не катаной, и, вздумай кто-либо из посторонних напасть на господина Ямаоку с мечом, злоумышленника пристрелили бы на месте, а не стали бы вступать с ним в поединок.

— Сколько людей под вашим началом?

— Всего? Пятьдесят два человека.

— А какова численность личной охраны господина Ямаоки?

— Десять телохранителей. Но в случае необходимости я привлекал и дополнительный контингент.

— Ну а позавчера сколько человек охраняло господина Ямаоку?

— Обычная команда. Двое постоянно находились в непосредственной близости от господина Ямаоки. Когда же он покидал здание, охрана пополнялась за счет шофера и группы сопровождения на двух автомобилях: один шел впереди, другой — следом за машиной господина Ямаоки.

— Насколько мне известно, господин Ямаока в тот вечер собирался ночевать в других своих апартаментах. Значит, по установленному распорядку должны были быть наготове, по меньшей мере, трое телохранителей.

— Совершенно верно.

— Где же находились эти люди?

— В гараже у машин.

Кадзе сделал знак, и стенографист вскочил с места. Делопроизводство здесь велось идеально, и полицейский в считанные секунды отыскал протоколы показаний, снятых сразу же после гибели Ямаоки. В тот вечер в здании находилось человек сорок с лишним, никто из служащих не видел и не слышал ничего подозрительного, и ни один не заявил, что он, мол, является личным телохранителем президента фирмы. Документы были разложены «поэтажно», так что протоколы допроса служащих гаража лежали в самом низу. Стенографист с поклоном положил стопку бумаг перед шефом. Господин Кадзе быстро пробежал их глазами.

— Ваши люди не заметили ничего подозрительного. Сидели в комнате для отдыха при гараже и развлекались телепередачами. Занятное времяпрепровождение, не так ли?

— Подобного промаха они больше не допустят, — заявил Камада.

— Если бы я сказал, что господина Ямаоку убили, как бы вы к этому отнеслись? — поинтересовался Кадзе.

— Я был бы в высшей степени удивлен. Система охраны господина Ямаоки отвечала всем необходимым требованиям. Несколько раз совершались попытки покушения на его жизнь, и все они оканчивались неудачей.

— В таком случае не скажете ли, как, по-вашему, развертывались события на сей раз?

— Охотно. — По широкому лицу Камады вновь расплылась добродушная улыбка, придавая ему сходство со статуей Будды. — Ямаока-сан решил совершить харакири. Какие побуждения толкнули его на такой шаг, я не знаю, да меня это и не касается. — Он пожал плечами. — Господин Ямаока так решил, и это самое главное. Он всегда поступал как ему заблагорассудится. Попроси он меня быть его секундантом, я бы почел это за честь для себя… Итак, господин Ямаока отослал телохранителей, переоделся, и тем временем подоспел секундант. После того как все было кончено, секундант отбыл в автомобиле господина Ямаоки.

— А троица надежных телохранителей не отрывалась от телевизора, чтобы ненароком не увидеть, кто именно отбывает на машине хозяина, — язвительно заметил Кадзе. — Допускаю, что все могло произойти именно так. Но если это предположение верно, то вам не мешает поостеречься. Тогда выходит, что какие-то маньяки, вооружившись мечами, затеяли охоту на телохранителей Ямаоки.

— Благодарю за предостережение.

Оба поднялись и с улыбкой обменялись поклонами. Кадзе проводил Камаду до порога. Но как только дверь кабинета захлопнулась, лица обоих помрачнели.

Человек в темно-синем пальто поднялся по ступенькам на улицу и повернул налево, к кварталу увеселительных заведений. Широкая улица была заполонена прохожими, по обеим сторонам яркие неоновые вывески сверкали над входами в бары, харчевни, игровые залы, притоны и публичные дома.

Дэмуре пришлось приблизиться к преследуемому, чтобы не потерять его из виду. Мужчина шел быстрым, ровным шагом и изящным, едва уловимым движением избегал столкновения со встречными. Не останавливался, чтобы взглянуть на фотографии девушек, обслуживающих бары, не замедлял шаги у витрин, где на экранах телевизоров демонстрировались фрагменты из ночных программ. Отовсюду слышалась музыка, девичьи голоски, усиленные репродукторами, нежным щебетом извещали, что посетитель, располагающий всего лишь двумя тысячами иен, тоже может рассчитывать на некоторые удовольствия. Одна из неоновых реклам сулила услуги американских девушек, рядом помещался реер зпоуу, затем узкая дверь, ведущая в ресторанчик, далее следовал бар, где напитки разносили полуобнаженные прелестницы. А между тем мужчина в темно-синем пальто и Дэмура углубились в кварталы увеселительных заведений всего лишь на Несколько метров. Входные двери повсюду узкие, за ними столь же узкая лестница ведет в подвал или на первый этаж, где расположены основные помещения. Здесь не место широким порталам, каждый клочок пространства ценится на вес золота.

Мужчина в темно-синем пальто перешел на левую сторону улицы и, не колеблясь, не озираясь вокруг, скрылся в одном из подъездов. Дэмура подошел поближе. Салон «Тысяча утех». Узкая, выстланная красной ковровой дорожкой деревянная лестница, по стенам — фотографии улыбающихся девушек.

— Пожалуйста, сэнсей! Заходите — не пожалеете, наши девушки хороши собой и любезны в обхождении, вы не обманетесь в своем выборе…

Дэмура отступил, чтобы остаться вне сферы влияния стоящего в дверях зазывалы.

— Не проходите мимо, господин! За две с половиной тысячи можете вдоволь налюбоваться зрелищем красивейших девушек, за пять тысяч они вас очаруют беседой, а уж за десять тысяч…

Дэмура отошел в сторонку.

— О господин, вы только взгляните одним глазком! Разве где-нибудь в другом месте увидишь такую прелестницу?! — Дэмуре всучили проспект. Изображенная на фотографии девушка и правду была чудо как хороша: молодая, чувственная, в меру стройная, но с округлыми формами. Он сделал несколько шагов в сторону заинтересовавшего его салона. Что могло понадобиться тому мужчине в подобном месте? Если клиенту вздумалось поразвлечься, он не раз и не два прохаживается взад-вперед мимо входа, позволяя зазывалам окликать, заманивать к себе, а сам при этом внимательно разглядывает фотографии и уж потом решает, на ком остановиться. В таких случаях человек не мчит по улице очертя голову и не суется в первую попавшуюся дверь. Если, конечно, он не является там постоянным клиентом. Но с какой бы стати симпатичному молодому человеку заделаться постоянным клиентом дешевого борделя? К здешним служащим его тоже не отнесешь. Дэмура отлично видел, как ему со всех сторон протягивали проспекты, как один зазывала из тех, что понаглее, ухватил молодого человека за рукав пальто, видел, как встретили его у входа в заведение. Нет, этот человек здесь посторонний.

Стряхнув с плеча руку зазывалы, Дэмура переступил порог салона «Тысяча утех». Здесь, под аркой, музыка звучала громче, заглушая уличный шум. Казалось, куда-то вдаль отодвинулась беззаботно-разгульная сутолока улицы, и оживленные группы туристов, покидающих увеселительные заведения и, заполняя весь тротуар, горячо обсуждающих, не податься ли еще в какое-либо злачное местечко, и мрачные фигуры неудачников, торопливо выходящих из игорных притонов.

Дэмура поднялся по лестнице. Никто не поспешил ему навстречу, чтобы должным образом принять посетителя. Не «салон», а занюханный притон. Дэмура отлично знал, где находятся шикарные места; клиентов там принимают лишь по предварительной записи, и проникнуть туда труднее, нежели в какой-либо элитарный клуб. Там уважаемого гостя почтительным поклоном встречают у самого входа — подъезд, из соображений такта, разумеется, не освещен, — и такая же шеренга служителей, застывших в почтительном поклоне, выстраивается при проводах посетителя вплоть до поджидающего вблизи черного лимузина. Знакомы Дэмуре и такие места, куда, не боясь уронить свое достоинство, наведываются солидные, стареющие чиновники под стать ему самому. Чистый, уютный дом, где хозяйка почтительно беседует с гостем, потчует чаем и всегда самолично встречает и провожает клиента. Вздумай Дэмура поразвлечься, он бы опрометью бежал прочь из этого залитого красным светом безлюдного, будто вымершего подъезда. Мрачное, на редкость бездушное место, прямо-таки невозможно представить, на какую публику оно рассчитано. Разве что на прыщавых юнцов, которые, прежде чем прошмыгнуть в купальню, десять раз оглядятся по сторонам, не смотрит ли кто на них. Мужчины поколения Дэмуры без стеснения, в открытую наведываются в бордели, именуемые турецкими банями. (Впрочем, из-за протеста турецкого посольства их переименовали в «мыльни».) Для его сверстников это столь же естественно, как зайти в ресторан или посетить театр. Нет такой жены, которая осмелилась бы протестовать против подобной слабости супруга. Однако сейчас Дэмура поймал себя на том, что, застыв на месте, озирается по сторонам. Вот словно бы какая-то тень мелькнула в подъезде у подножия лестницы. Дэмура отвернулся и пошел вперед, настороженно прислушиваясь. Но ничего подозрительного позади не услышал. Должно быть, кто-то заглянул в подъезд, но при виде неуютной лестницы раздумал сюда заходить. Дэмура вполне понимал этого человека.

Поднявшись по лестнице, он очутился в гостиной, обставленной светлой современной мебелью: низкие кресла, в которых утопаешь с головой, столики из стекла и хрома, телевизор с большим экраном, поставленный прямо на пол. Обстановка напоминала холл дешевой гостиницы. Откуда ни возьмись появилась улыбчивая женщина в сером костюме и усадила гостя в кресло напротив телевизора. На миг Дэмуру поразила абсурдность ситуации: на старости лет развлекаться в дешевом борделе, вперясь в телевизор, после того как последние шесть месяцев он ничем другим и не занимался, только смотрел в ящик и, вероятно, этому же занятию и посвятил бы остаток жизни, лишь бы не задумываться о серьезных вещах.

Но вот взгляд его упал на телеэкран, и все мысли о доме и сходном времяпрепровождении мигом выветрились из головы. В кадре появилось изображение молодой женщины с чуть коротковатыми ногами и грубоватыми, на взгляд Дэмуры, чертами лица, но безусловно смазливой. Весь гардероб красотки составляли крохотные трусики, и крохотной ручкой она посылала приветствия в объектив.

Дэмура плотнее уселся в кресло, а гостеприимная хозяйка, проворно расставив на низком столике перед ним печенье и напитки, исчезла. Дэмура разглядывал женщину на экране, ожидая дальнейшего развития событий, затем огляделся по сторонам. Похоже, он пребывал здесь в одиночестве, хотя полной уверенности у него не было. В глубоких креслах, расставленных в нарочитом беспорядке, мог уютно устроиться не один клиент, с таким же интересом взирающий на телеэкран. Теперь, когда Дэмура повнимательнее присмотрелся, он увидел, что комната не так мала, как казалась на первый взгляд; это впечатление малого пространства достигалось умелой расстановкой мебели. Но даже если кроме него здесь нет ни души, то, как знать, не следят ли за ним с помощью скрытой камеры.

Дэмура протянул руку к переключателю программ, лежащему на столе, и нажал кнопку. Изображение на экране сменилось. Грубо размалеванная женщина в халате и с лицом хищницы метнула в Дэмуру многозначительный, зазывный взгляд и колыхнула бедрами. Дэмура еще раз переключил программу. Похоже, он постепенно входил во вкус. В первый момент вся эта система заочного знакомства показалась ему отталкивающей, особенно в сравнении с уютным заведением Ханако, к которому он привык. Но, если вдуматься, разве это не чудо? Стоит загадать желание, и невидимая добрая фея мигом исполнит его. Желание, немыслимое для обычного телезрителя: остановить ход программ и заполучить понравившуюся «телезвезду».

Дэмуре вспомнился человек в темно-синем пальто. Теперь-то можно с уверенностью сказать, что никакой он не клиент. Если, конечно, не возлежит сейчас где-нибудь в кресле. Но это вскоре выяснится. Когда гость останавливает свой выбор на ком-либо из женщин, ему необходимо вступить с ней в контакт. Но как? Хозяйка на этот счет ни словом не обмолвилась, значит, должен быть какой-то простой способ. Еще раз оглядев комнату, Дэмура нашел ответ на свой вопрос. Способ и в самом деле был предельно прост. На столике стоял старомодный телефонный аппарат розового цвета. Очевидно, следовало набрать номер того канала, по какому демонстрировали приглянувшуюся вам красотку. Дэмура снова щелкнул переключателем. Надо полагать, дамочки каким-то образом узнавали, когда подходил их черед, поскольку каждая из них улыбалась, слала воздушные поцелуи или делала непристойные жесты, то есть на свой лад пыталась завлечь клиента. Дэмура насчитал всего-навсего двенадцать каналов, выбор был убогий, несмотря на новомодную электронику. Ни одна из девиц ему не понравилась по-настоящему. Он бы и не прочь был поразвлечься, и затея с телефоном показалась ему оригинальной, хотя, вздумай он позвонить кому-либо из девиц, он вряд ли нашелся бы что сказать. Вся его предыдущая практика складывалась иначе: до и после он вел беседы с хозяйкой заведения, а девушки, тихонько хихикая, выполняли свои обязанности.

Дэмура не подметил в комнате ни малейшего движения. Он встал и направился к выходу. Его никто не удерживал и не спешил проводить. Дэмура медленно спускался, внимательно глядя по сторонам, но нигде не заметил выступа, ниши или ловко замаскированной двери, ведущей в офис. Значит, мужчина в синем пальто неизбежно должен был пройти через гостиную с телевизором… А вот и снова вроде бы тень мелькнула в самом низу лестницы — как в тот раз, когда он, поднимаясь по ступенькам, вдруг оглянулся назад. Словно бы кто-то, внезапно отпрянув, поторопился исчезнуть с глаз долой. Что ж, ничего удивительного, ведь по вечерам сюда, должно быть, заглядывают сотни любителей острых ощущений.

Нижний пролет лестницы тонул во мраке. Странная, узкая темная полоса пролегла между слепящим сверканием рекламы у входа и таинственным красноватым освещением на верху лестницы.

Дэмура, не замедляя шага, поднял руки и поправил галстук. В подобных случаях это поистине незаменимая процедура. Если поправлять волосы, тем самым сузишь поле обзора. Если свободно размахивать руками в такт походке, то легко может случиться, что не успеешь их поднять. Да и настороженность свою удается скрыть: ведь человек, опасающийся нападения, размахивает руками совсем иначе. Поправить галстук — другое дело. Вполне естественное движение, в особенности если выходишь из борделя. Перебираешь ткань пальцами, а значит, не подвергаешь мускулы нервному напряжению и мгновенно можешь пустить их в ход. К тому же из очень выигрышной позиций.

Не сказать, чтобы Дэмура нервничал или ожидал нападения. С его стороны эти действия были привычной предосторожностью, подобно тому как человек смотрит направо-налево, прежде чем ступить на мостовую. Дэмура спустился по лестнице. Площадка у входа была безлюдной. Если смотреть в сторону улицы, то видна была широкая спина зазывалы, а за ней оживленная уличная сутолока. Дэмура опустил руки и вышел на улицу. Немного постоял, размышляя. Мужчина в темно-синем пальто прошел в офис, но вряд ли он наведывается сюда слишком часто, если швейцар не знает его в лицо. Значит, его привели сюда какие-то деловые интересы. Надо поручить Куяме выяснить, кто владелец салона.

Пора домой. Дэмура направился к линии метро на Ямоноте. Он свернул налево и неожиданно очутился в царстве тишины; лишь издалека время от времени доносились взрывы смеха. Улица, постепенно сужаясь, перешла в тесный, кривой переулок, где двум встречным не разойтись. Освещенные окна домов несколько рассеивали глухой мрак, но Дэмуру темнота не смущала, дорогу он знал и уверенной, решительной походкой шел к метро. Затем он вдруг почувствовал неладное — вроде бы кто-то, стараясь ступать бесшумно, догонял его сзади; вот послышался шорох и едва уловимый свистящий звук рассекаемого воздуха… Обернуться он не успел. Узкая полоска металла мелькнула перед глазами, и Дэмуре не было нужды гадать, что это, и незачем раздумывать, как себя вести. Руки его сами собой проделали все необходимое, раньше чем мозг осознал факт: да ведь это же вооруженное нападение! Защищая лицо, руки взметнулись вверх, и в тот же миг Дэмура ощутил резкий удар возле локтя. Звякнул металл — лезвие ткнулось в предохранительный щиток на руке. Дэмура стремительно крутанулся на месте, чтобы стать спиной к стене и держать в поле зрения всех нападающих одновременно.

Противников оказалось двое. Один прижал лезвие ножа к шее Дэмуры, развернулся вместе с ним и пытался притиснуть его к стене. Другой подступал слева, держа в правой руке меч. Не катану, а сото — короткий меч. Впрочем, и это, острое как бритва, оружие, с клинком добрых сантиметров тридцать, было не менее опасным. Обычно сото держат про запас: если противник выбил из рук катану, можно пустить в ход меч покороче; им очень удобно орудовать в темном пространстве, в закрытой клетушке, его же используют и при совершении харакири. Ну а в многолюдном городе сото можно незаметно спрятать под пальто.

— Не дергайся, и тебе ничего плохого не будет, — сказал тот, что стоял поодаль.

— Вам — тоже, если смоетесь восвояси, — парировал Дэмура. Похоже, он разгадал их намерения. Нож был прижат к его шее плашмя, и ему не перерезали бы горло, даже не сумей он отбить удар. У нападающих иная цель: пригрозив оружием, высказать свои требования. Их ничуть не смущает, что Дэмура не выведен из строя и способен дать отпор.

— Не трепыхайся, иначе глотку располосую, — прохрипел тот, что стоял к Дэмуре вплотную, и на висках у него набухли жилы.

— Чего вам от меня нужно?

— Сущий пустяк: скажешь нам, на кого работаешь и что вынюхивал в клубе кэндо.

— Я разыскиваю Общество любителей катаны.

— Зачем?

Дэмура молчал. Ведь он и сам не знал зачем. Молчали и нападающие. Затем они обменялись быстрым взглядом и оба отступили назад. Дэмура опустил руки.

— Убирайся, покуда цел, и передай своему шефу, что это не мы устроили ему подлянку. Жалеем, что произошло недоразумение, но виновные получат свое сполна. Скажи ему также, что мы его не боимся, а если кто вздумает совать нос в чужие дела, пусть пеняет на себя.

— Я передам ему все слово в слово, — сказал Дэмура.

— Вот и молодец!

Незнакомцы поклонились, как того требовала элементарная вежливость, и повернули прочь. Сдержанный поклон Дэмуры был точно такой же данью условностям. Сыщик тоже повернулся к ним спиной и зашагал к метро. Завтра же он нанесет визит Кадзе. То-то обрадуется шеф устному посланию бандитов!

Глава пятая

Но Кадзе ничуть не обрадовался. Он был настолько занят, что не принял Дэмуру и даже не удосужился передать через секретаршу, когда старый сыщик сможет снова зайти. А он-то, Дэмура, вырядился, как на праздник, в лучший свой костюм и почти неношеные черные парадные ботинки. Он учтиво поблагодарил секретаршу, не пожалевшую уделить ему несколько минут, извинился за беспокойство и отбыл. Погода стояла слишком холодная, чтобы сидеть в сквере. Вдобавок пошел дождь; крупные, холодные капли медленно стекали по лицу. Дэмура раскрыл зонт и побрел куда глаза глядят. Вот бы сейчас ему попалась девушка, которая вчера под дождем сидела в сквере!… Как славно было бы посидеть вместе и помолчать. А может, наоборот, они разговорились бы, и девушка призналась бы ему, кого она ждет, а Дэмура не постеснялся бы сказать ей, что намерен отказаться от поручения Кадзе. Он ведь теперь не состоит на полицейской службе и не обязан выполнять приказы. Не обязан подвергать свою жизнь опасности, даже не зная, чего ради он нарывается на неприятности, не обязан на старости лет сражаться с безвестными гангстерами. И уж подавно не обязан сносить оскорбления, когда начальник отдела по расследованию убийств не удосуживается принять своего самого преданного сотрудника.

Девушка непременно поняла бы его, поделись с ней Дэмура своими переживаниями за последние полгода. Поняла бы, каково человеку на склоне лет, оглянувшись на прожитую жизнь, честно признаться перед самим собой: у него никогда не было права выбора. Ему не приходилось искать себе места в жизни, поскольку это место всегда ему указывали другие… Подобные мысли совершенно несвойственны японскому складу ума, Дэмура и сам удивлялся, как они могли прийти ему в голову, ну а уж поделиться ими с кем-то, хотя бы и с женой, и вовсе было недопустимо.

Разумеется, вчерашней девушки не было ни на одной из скамеек сквера. Прохожие второпях ненароком задевали неспешно бредущего старого сыщика. Дождь покапал-покапал и перестал, люди складывали зонтики, и лишь наиболее рассеянные по-прежнему держали их раскрытыми над головой. Дэмура с облегчением опустил руку. Зонт был тяжелый, с кованой ручкой, необычно изогнутой, и годился не только для защиты от дождя.

Прогулочным шагом Дэмура направился к Очаномидзу, разглядывая по пути встречные лавчонки, на долгое время застрял у витрины магазина, торгующего телевизорами. По одной программе показывали кикбоксинг: мощной комплекции атлет вел поединок с мускулистым негром в боксерских перчатках и защитных крагах на ногах. Негр явно надеялся на быстроту и гибкость ног, он атаковал внезапными, быстрыми подсечками и пинками с разворота и при этом не забывал обрабатывать противника кулаками. Вольник перекидывал негра через себя, брал его в замок и гнул в поясе, чтобы удобнее было снизу лупить его пяткой. Наверняка ход и условия борьбы были оговорены заранее, видно было, что атаки проводятся поочередно, чтобы каждому из противников удалось козырнуть хитроумной комбинацией приемов. Но независимо от того, существовал предварительный сговор или нет, оба борца были по-своему сильны и выносливы.

Дэмура не стал дожидаться исхода поединка: любопытствующие зрители загородили ему экран, а проталкиваться вперед не стоило труда. Он зашагал дальше по улице к станции метро, спустился по лестнице, купил билет, втиснулся в красный вагон и сел на освободившееся место, поставив зонт между колен. Поездка заняла минут двадцать с лишним, но, добравшись до нужной станции, Дэмура по-прежнему не в состоянии был объяснить самому себе, что именно привело его сейчас в Икебукуро.

Господин Кадзе действительно был очень занят. К восьми явился на службу, провел с сотрудниками отдела обычное оперативное совещание, а в девять надел пиджак, причесался и отбыл из кабинета. В подземном переходе, соединяющем оба здания, было холодновато, и Кадзе ускорил шаги. Еще более низкая температура держалась в прозекторской. К приходу Кадзе вокруг бренных останков Ямаоки в почтительной тишине застыло человек десять, словно сия значительная персона, при жизни всегда сопровождаемая эскортом, и после смерти требовала к себе должного внимания. Здесь находился секретарь Ямаоки; рядом с ним стоял невысокий человек в очках — Кадзе узнал адвоката, с которым ему несколько раз доводилось встречаться. Кадзе не счел нужным поинтересоваться, есть ли у них разрешение присутствовать при вскрытии. Наверняка такое разрешение имеется, к тому же выдано каким-нибудь высокопоставленным лицом. Здесь же находились старший патологоанатом префектуры и два его сотрудника — этих Кадзе хорошо знал. Трое молодых людей, державшихся обособленной группой и на почтительном отдалении, были, по всей вероятности, практикантами.

Старший патологоанатом бросил взгляд на Кадзе, и тот едва заметно кивнул. Накануне они беседовали по телефону, и Кадзе пояснил врачу, что он хотел бы выяснить. Вскрытие должно установить, какое из телесных повреждений нанесено раньше: разрез, вспоровший брюшину, или удар мечом, отсекший голову от туловища. Именно поэтому и необходимо было выждать трое суток. За этот срок скопления крови в тканях образуют более четкую картину, что и позволит дать ответ на столь существенный вопрос.

Кадзе не интересовали действия патологоанатома, он наблюдал за окружением Ямаоки. Адвокат побледнел, покрылся испариной и, делая глубокие вдохи, пытался побороть подступавшую тошноту. Взгляд секретаря безостановочно метался, перебегая с Кадзе на ассистентов, с ведущего вскрытие врача на жалкую груду мяса, все более теряющую сходство с бывшим промышленным магнатом, с близкого к обмороку адвоката вновь на Кадзе. «С чего бы это вдруг все они сюда пожаловали?» — задавался вопросом Кадзе. Возможно, клану Ямаоки показалась подозрительной трехдневная отсрочка вскрытия. А может, они проконсультировались со своим доверенным патологоанатомом и теперь в курсе дела. Тогда, выходит, они сообразили, что полиция склоняется к версии об убийстве. Если убийство подстроили члены семьи (что почти немыслимо для традиционного японского клана, однако там, где на карту поставлены столь огромное состояние и практически неограниченная власть, возможно всякое), то в таком случае им необходимо знать, к какому заключению пришел Кадзе и какие контрмеры следует предпринять. Ну а если родичи Ямаоки невиновны, они сделают все возможное, чтобы, опередив полицию, схватить убийцу и свершить над ним самосуд.

Патологоанатом скороговоркой диктовал результаты. Кадзе за долгие годы службы достаточно начитался протоколов вскрытия, но и он мало что понял из слов врача. Тот намеренно сыпал специальными терминами, чтобы ввести в заблуждение посторонних. Кадзе был уверен, что усилия эти безнадежны. Среди присутствующих наверняка находится специалист, который после процедуры вскрытия за чашкой кофе разъяснит заинтересованным лицам что к чему. Да и без того родственникам Ямаоки достаточно сделать один телефонный звонок, чтобы получить копию протокола. Кадзе слегка кашлянул. Патологоанатом вскинул голову, и взгляды их встретились. Стекла очков, скрывающих глаза прозектора, поблескивали при ярком свете ламп, и, когда он несколько раз кивнул головой, Кадзе показалось, будто он видит лишь узкую вертикальную полоску. Затем врач монотонным голосом продолжил диктовку, а Кадзе неприметно удалился. Подробности его не интересовали, ему было достаточно утвердительного кивка. Ведь это означало, что он не ошибся в своем предположении.

Когда Дэмура из метро поднялся на поверхность, снова зарядил дождь. Такая яркая, расцвеченная рекламными огнями улица сейчас, при свете дня, казалась убогой и безлюдной. Лишь из нескольких подъездов по-прежнему слышалась музыка и доносился стандартный текст, призванный завлекать клиентов. Девушек, наговаривающих текст, специально обучают придавать своему голосу зазывно-волнующий тембр. В джунглях большого города эти кокетливо щебечущие голоски заменяли щебет птиц.

Лениво бредя мимо салона «Тысяча утех», Дэмура бросил рассеянный взгляд на вход. Дверь была плотно закрыта, и дом казался таким же вымершим, как и соседние. Здесь не было заваленных товарами витрин, что оживляют любую улицу, из репродукторов не лилась задорная музыка, перед телевизионным экраном не стояли кучки зевак. Вчера вечером здесь по телевизору демонстрировали стриптиз. Камера находилась под прозрачным полом, но всякий раз, когда дело доходило до трусиков, девушки словно бы ненароком ступнями закрывали экран. Лишь в игральном зале и сейчас было полно народу. Если смотреть через стеклянную стену, то происходящее внутри можно было принять за церемонию своеобразной медитации: игроки, недвижно застыв, взирают на шарики, мечущиеся в автоматах, и им словно бы и дела нет до внешнего мира.

Дэмура зашел в кофейню. На стенах — фотографии с изображением кофейных плантаций, над стойкой бара — красочная надпись на каком-то иностранном языке, на одном из столов — огромный медный котел для варки кофе. Столы и стулья на европейский лад, у стойки бара — высокие, неудобные табуреты. Посетители заходили сюда явно не за тем, чтобы выпить кофе. У Дэмуры тоже не было такого намерения. Оглядевшись по сторонам, он буркнул нечто невнятное и направился к выходу. Официант — крепкий мужчина средних лет с густой щеткой волос — и не подумал предложить посетителю столик, не позаботился его проводить и даже не дал себе труда ответить на приветствие. Видно, служил он здесь недавно. В былые годы, когда Дэмура частенько наведывался сюда, за стойкой бара стоял высокий седой человек, которому Дэмура иногда оказывал небольшие услуги и время от времени подбрасывал деньжат. А мужчина снабжал его нужными сведениями и сводил с другими людьми, которым Дэмура платил наличными или помогал выпутаться из мелких неприятностей, в благодарность за что получал немало любопытной информации. Самое занятное заключалось в том, что бармен даже не пытался скрыть свои связи с полицией. Кланяясь на ходу, он бросался навстречу Дэмуре, сажал за лучший столик, не дожидаясь просьбы, ставил перед гостем пенящееся пиво, тарелку с солоноватым горячим печеньем. «Какая честь для нашего заведения, Дэмура-сан!» — громогласно восклицал он, и Дэмура не раз задумывался, не подает ли он тем самым предостерегающий знак определенной части клиентов, с которыми вовсе не собирался знакомить сыщика.

Четыре года он не был здесь. Последний год перед пенсией прослужил в другом участке. Первое время еще нет-нет да и заглядывал сюда, а потом перестал. Интересно, удастся ли встретить кого из бывших осведомителей? В этом кафе ни одного знакомого не попалось. Дэмура заметил татуировку на руке официанта и понял, что здесь изменилась и сама публика. Он счел за лучшее не разглядывать попристальней зал, а уж тем более не соваться в темные, укромные уголки. Лишь один субъект показался ему знакомым. Тот сидел на табурете у стойки, потягивая виски, а когда Дэмура вошел, он поставил рюмку и воззрился на Дэмуру, словно бы тоже счел его знакомым. Поражала спина этого мужчины — прямо-таки необъятной ширины. Он был одет в костюм из добротной ткани и покроя не то чтобы консервативного, а, скорее, пятилетней давности. Черты лица его отличались грубостью, кулачищи пудовые, нос перебит, да и уши были потрепаны отнюдь не отеческой рукой. Фигура, осанка его явно казались Дэмуре знакомыми, а вот лицо — нет.

В дверях Дэмура еще раз обернулся и увидел, как мужчина усиленно что-то втолковывает официанту. Так и не вспомнив, где он мог видеть этого типа, Дэмура ушел ни с чем.

Дэмура заглянул еще в три таких же притона. После того как он встретил двух своих прежних осведомителей, к нему начало возвращаться чувство уверенности в себе. Оба знакомца были не одни, а в компании и вроде бы не обратили на Дэмуру ни малейшего внимания, просто сняли с себя пиджаки, будто им ни с того ни с сего вдруг стало жарко. Если эти агенты все еще помнят систему условных знаков, есть надежда, что и другие его стукачи не забыли. Дэмура чуть заметно покачал головой и вышел. Той информацией, в какой он нуждался, эти субъекты снабдить его не могли. Дэмура знал, где обитает необходимый ему человек, но никогда не бывал у него на дому, не желая ненароком раскрыть их связь. Стоит определенным кругам прознать, что к Камикадзе наведывался полицейский, и ему каюк. Настоящая фамилия этого типа — Кадзе, как и у вседостойнейшего начальника отдела по расследованию убийств. Фамилия довольно распространенная, а само слово означает «ветер». Камикадзе — это божественный ветер: тайфун, некогда потопивший флотилию китайских завоевателей. В дальнейшем эту задачу, то бишь потопление вражеских кораблей, должны были взять на себя люди-торпеды, сознательно идущие на самоубийство. В глазах многих людей упомянутый Камикадзе тоже служил неким божественным ветром. За соответствующее вознаграждение он способен был, словно на крыльях, перенести любого желающего в самый отдаленный уголок страны, снабдив его необходимыми документами, и подыскать ему работу. Но стать самоубийцей — Камикадзе не собирался. Определенный процент своей клиентуры — Дэмура так и не смог вычислить, какой именно, — Камикадзе завалил и выдал полиции, проделав это с такой осторожностью, что, как говорится, комар носа не подточит. Дэмуре он строго-настрого запретил появляться у него на дому. Правда, в ту пору Дэмура был полицейским, а теперь он всего лишь пенсионер, со скуки не знающий, чем бы заняться. Да и заветный дом неподалеку, в каких-нибудь двух кварталах отсюда. А-а, была не была… Дэмура принял решение и сразу почувствовал прилив бодрости. Он зашагал в обход, петляя по улицам, дважды сворачивал в случайные подворотни, проверяя, не висит ли кто у него «на хвосте», но ничего подозрительного не обнаружил. С не меньшими предосторожностями он вошел и в дом, где жил Камикадзе. Здесь жизнь бурлила вовсю, по тротуару спешили толпы прохожих, и никто не обратил внимания на щуплого старичка, шмыгнувшего в подъезд. У входа в дом притулилась крохотная лавчонка, торгующая оптикой, несколько праздношатающихся глазели на витрину, однако никто из них не показался сыщику знакомым.

Камикадзе жил на пятом этаже, но Дэмура по укоренившейся привычке поднялся по лестнице минуя лифт. Гудение лифта предупреждает хозяина, что пожаловал незваный гость, а кроме того, человек, выбирающийся из клетки подъемника, всегда легкая добыча для злоумышленников. Не то чтобы Дэмура в данный момент опасался нападения, но предосторожность никогда не бывает излишней. Из тесного коридора к квартирам можно было попасть по зигзагообразным металлическим лесенкам. Нужная квартира находилась в дальнем углу справа — если, конечно. Камикадзе по-прежнему снимает здесь жилье. Дверь открыла какая-то морщинистая, беззубая старуха — всклокоченные волосы давно не встречались с расческой, а заношенное, выцветшее кимоно когда-то шилось для кокетливой женщины.

— Кого вам?

Дэмура протиснулся в дверь. Старуха и не подумала посторониться, прикасаться к ней было противно.

— Эй, эй! Чего надо?

В коридоре распахнулась дверь одной из квартир, и на пороге появился какой-то мужчина. Смерив взглядом Дэмуру, он повернул к себе и захлопнул дверь.

— Где Камикадзе?

— Знать не знаю никакого Камикадзе, нет здесь таких! Вали прочь!

Дэмура прошел в глубь квартиры к двери напротив. Старуха повисла на нем, пытаясь задержать. Прикосновение ее вызывало чувство гадливости. Дэмура оттолкнул ее, пожалуй, сильнее, чем требовалось. Послышался звон разбитого стекла, звук падения тела и отчаянный вопль: «Караул, убивают!» Даже не повернув головы, Дэмура толкнул дверь и огляделся с порога.

Маленькая комната была обставлена на европейский лад подержанной мебелью: низкая кровать, шкаф, стул, письменный стол. Дэмура знал, что у Камикадзе имеется и другое жилье, адрес которого он тщательно скрывает от полиции и от своих клиентов. Там пол устлан чистыми циновками, а посетитель, входя, пригибается в дверях и снимает обувь. Эта же комната — всего лишь конторское помещение, где можно и переночевать. Будь оно обставлено лишь как контора, любопытствующие попытались бы выведать адрес его обиталища. А так, видя, что это обычная жилая квартира, на том и успокаивались. Камикадзе был человек крайне осмотрительный. Но и осмотрительные люди могут попасть в беду. Осведомитель стоял на коленях на полу. Из носа у него хлестала кровь, одежда была порвана. Глаза заплыли, а лицо приняло асимметричную форму, как внешнее отражение двойной жизни, которую вел его обладатель. С тех пор как Дэмура с ним не встречался, Камикадзе отрастил усы, превратившиеся сейчас в широкую красную полосу от пропитавшей их крови. Обеими руками он ухватился за ножки стола, словно пытался встать на ноги, да не в силах был одолеть земное притяжение. Взгляд его был устремлен на Дэмуру, но без всякого выражения, как на незнакомого человека.

В комнате находились еще двое мужчин. Они стояли спиной к двери и смотрели на Камикадзе.

— Ну, в чем дело? — процедил сквозь зубы один из них. Им не было нужды оглядываться, в запыленном оконном стекле отражалась фигура пришельца.

— Я пришел к Камикадзе, — ответил Дэмура и шагнул ближе. Теперь расстояние между ним и бандитами было подходящим для нападения.

— Проваливай отсюда.

Они по-прежнему не оборачивались назад, тем самым давая понять, насколько они уверены в себе и слишком заняты, чтобы отвлекаться по пустякам. Внезапно Дэмура сделал резкое движение. Не шагнул вперед, а лишь сделал вид, перенеся центр тяжести вперед и отставив назад ногу. Тем самым создается впечатление, будто человек приближается, хотя, по сути, он остается на месте. Оба гангстера обернулись, но недостаточно быстро. Дэмура на это и рассчитывал. Пока они разворачиваются, им трудно держать его в поле зрения, а к тому моменту, как они завершат поворот, их противник будет уже не там, где они ожидают его увидеть. Дэмура резко двинул бедром и молнией метнулся вперед. Ему удалось продвинуться вперед метра на два и на метр вправо. Развернувшись на девяносто градусов влево, он занял боевую стойку. И тотчас ударил ногой. Это был прямой, проникающий пинок. Он замедленнее, чем резкий выброс ноги вперед, потому и вышел из моды. Зато действие его гораздо сильнее, чем и нравился этот прием Дэмуре. Впрочем, к этому приему инстинктивно прибегает каждый, кому приходится ногой вышибать запертую дверь. Поднять колено повыше, на уровень груди, затем бить прямо и всей ступней. Но Дэмура провел прием, отведя назад мысок и целя в противника пяткой, а резкий толчок бедра усилил мощь удара. Поднятие колена и последующий выброс ноги слились в единое, сотни раз отрепетированное движение. Удар пришелся по почкам. Мужчина сложился пополам, но остаточная центробежная сила мастерского удара заставила его полететь вперед. Он врезался в стену, словно катапультированный. Послышался страшный хруст сломанной кости. Дэмура перевел взгляд на другого противника, который неподвижно застыл, в полном ошеломлении взирая на своего напарника, который, утробно стеная, с кровавым месивом вместо лица рухнул на пол.

— Не трогай меня! — взвизгнул второй бандит, когда Дэмура сделал шаг к нему.

— Это твой напарник?

— Он — мой брат.

— Вызови врача.

— Что-о? Врача?! — Он выбежал из комнаты, и, когда дверь распахнулась, снова послышались вопли и причитания старухи.

— Мерзавец, толкнул меня так, что чуть не убил! Держите его, проклятого. Пересчитайте ему все зубы!

Никто не обращал внимания на ее крики. Дэмура занялся осмотром пострадавших. Когда он склонился к распростертому на полу бандиту, его охватили угрызения совести. Неужели нельзя было управиться как-то по-другому? Дэмура знал, что еще много дней его будет терзать этот вопрос, но сейчас некогда было отвлекаться. Незадачливому бандиту было, по-видимому, лет тридцать, длинные, волнистые темные волосы слиплись от крови. Дэмура облегченно вздохнул. На своем веку он насмотрелся всяких ранений, и, насколько мог судить, раны бандита были неопасными для жизни. Конечно, несколько недель придется проваляться в постели, пока не срастутся переломы костей, не заживут отбитые почки и не минуют последствия сотрясения мозга, но парень выкарабкается! Дэмура подошел к Камикадзе. Выглядел он куда страшнее своего поверженного врага, однако состояние его было несравненно лучше. Его попросту избили, не нанеся серьезных повреждений. Синяки, кровоподтеки, выбитые зубы, треснутые, а возможно, и сломанные ребра, перебитый нос — не в счет. Камикадзе по-прежнему стоял на коленях. Он явно собирался с силами, чтобы встать, только не знал пока, стоит ли это делать.

— Узнаете меня, Камикадзе? Я — Дэмура.

Ответа не последовало. Камикадзе двумя пальцами зажал ноздри. Должно быть, эта процедура оказалась болезненной, поскольку лицо его исказилось гримасой.

— Собирайтесь, поедем на вашу основную квартиру.

— Нет! — ответ прозвучал с каким-то странным присвистом.

— Знаю, что вы держите тот адрес в секрете, но прошу верить: я никому его не выдам.

— Я не могу показаться там в таком виде.

— Не беда. Скажем, что вас сбило машиной.

Камикадзе встал на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов. Дэмура не поспешил ему на помощь. Он хладнокровно наблюдал, как «Божественный Ветер», вытерев руки бумажным платком, принялся складывать в небольшой чемодан какие-то бумаги. Сыщик не стал помогать ему, даже когда увидел, что ослабевший от побоев человек не в силах поднять чемодан. В коридоре послышались шаги. Дэмура отступил в сторону. На пороге появился невысокий человек в очках. Он огляделся по сторонам и, не обращая внимания на Дэмуру и Камикадзе, поспешил к валявшемуся на полу бандиту. Увидев, что тот без сознания, врач вздохнул и склонился над пострадавшим.

— Поторапливайтесь! — бросил Дэмура и вышел первым. Он слышал позади тяжелое дыхание Камикадзе и глухой перестук набитого бумагами чемодана о лестничные ступеньки. Выйдя на улицу, Дэмура махнул рукой, подзывая такси. Автомобиль подкатил к тротуару, дверца распахнулась. Останавливаться здесь было запрещено, и водитель сделал нетерпеливый жест.

— Одну минуту, сейчас подоспеет мой приятель.

Шофер молча захлопнул дверцу и укатил прочь. Их подобрало лишь третье такси. Водитель застелил заднее сиденье пледом, опасаясь, как бы израненный пассажир не запачкал кровью обивку. Сам шофер был облачен в темный костюм и обязательные белые перчатки; он достал из «бардачка» газету и постелил на пол, чтобы можно было поставить на нее чемодан. Камикадзе, прижимая к носу платок, примостился на краешке сиденья и время от времени, глухо роняя слова, подсказывал, куда ехать.

— …Итак, по характеру гематом можно судить об очередности телесных повреждений, то есть можно определить, какое из них было нанесено раньше. — Кадзе умолк и обвел взглядом своих подчиненных. Сотрудники учтиво кивали, что следовало воспринимать не столько как знак безоговорочного согласия, а, скорее, как выражение благодарности шефу, соблаговолившему поделиться с ними своим компетентным мнением. — Иными словами… — вновь заговорил Кадзе, и дружные кивки столь же дружно прекратились. — Иными словами, — продолжал Кадзе, и теперь витиеватый, официальный стиль его речи сменился четкими и ясными формулировками, — некто, вооруженный мечом, вторгся к Ямаоке, обезвредил телохранителей, затем отсек Ямаоке голову и только после этого взрезал живот.

Одобрительных кивков, которые сейчас казались бы уместными, не последовало. Когда Кадзе обращался к своим сотрудникам в таком тоне, он ждал совместного обсуждения.

— Ямаока для своих лет сохранил отличную физическую форму, — заметил кто-то из сыщиков. — Пока злоумышленник сражался с телохранителем, Ямаока мог спастись бегством.

Кадзе пренебрежительно отмахнулся.

— Возможно, убийца, ворвавшись в комнату, нанес ему удар ногой в живот. Ямаока сложился пополам, и, пока он приходил в себя, у убийцы хватило времени расправиться с телохранителями. К тому же, если человек находится в согнутом положении, отсечь ему голову — пара пустяков.

— Но как убийца, вооруженный мечом, исхитрился проникнуть в апартаменты Ямаоки? — допытывался все тот же сыщик.

— Скажи лучше, как он вообще смог проникнуть в здание? — перебил его коллега. — Какого дьявола «гориллы» вздумали вступать с ним в поединок? Отчего сразу не пристрелили его на месте, как только он ворвался?

— Да, — удовлетворенно кивнул Кадзе. — Примерно таков круг вопросов, на которые нам предстоит ответить.

Сыщики молчали, не зная, что сказать. Вся их работа, по сути, в том и заключалась, чтобы найти ответ на вопросы, которые ставил перед ними Кадзе. На сей раз вопросов накидали они сами. Но кто даст ответ?

— Насколько мне известно, господин Ямаока любил заниматься фехтованием, — робко нарушил молчание Куяма.

— Да, и что же? — поощрил его к дальнейшим рассуждениям шеф.

Никто из коллег не спешил выручить Куяму, пришлось выпутываться одному.

— Возможно, он решил потренироваться. Поэтому он был соответствующим образом одет и находился в фехтовальном зале.

— Ямаока тренировался в айкидо, — вмешался кто-то из присутствующих. — А для этого партнер не требуется.

— Не исключено, что он брал у кого-то уроки, — подбросил идею Кадзе.

— В тот момент, когда Ямаока был убит, в здании находились сорок три человека. Надо выяснить, не было ли среди них мастера по фехтованию.

— Но кто-то укатил на машине Ямаоки, прежде чем подняли тревогу. И по-прежнему остается загадкой, каким образом посторонний человек мог проникнуть в здание.

— Необязательно предполагать, что это был кто-то посторонний.

Кадзе кашлянул, и все разговоры тотчас смолкли. Сыщики смущенно потупились.

— Чтобы получить нужный ответ, в первую очередь надо научиться ставить вопрос, — менторским тоном произнес Кадзе. Сняв очки, он принялся машинально протирать стекла. — А между тем есть ключевой вопрос, который коллеги обошли молчанием. — Он выдержал паузу, давая подчиненным возможность проявить инициативу.

Куяма заерзал на месте, чувствуя, что взгляд Кадзе остановился на нем. С той минуты, как молодой сыщик узнал, что Ямаока убит, одна мысль не давала ему покоя, но он не решался высказать ее вслух. Первое время после возвращения из Америки он вел себя более раскованно, однако постепенно снова втянулся в атмосферу, полную традиционных условностей, и воспоминание о двух годах жизни в совершенно ином мире потускнело, как давний сон.

— Ну-ну? — нетерпеливо подогнал его Кадзе.

— Не знаю, этот ли вопрос имел в виду Кадзе-сан, — нерешительно начал Куяма, — но меня интересует, сколько еще убийств было среди предыдущих семи харакири?

Камикадзе умылся, переоделся, смазал ушибы и раны целебной мазью, заткнул ноздри ватой и, бормоча ругательства, разглядывал перед зеркалом дырки на месте выбитых зубов.

— Вероятно, мне следует вас поблагодарить, — сухо сказал он и достал из холодильника две банки пива.

Дэмура вскрыл банку и наблюдал сквозь узкую щель, как на поверхности пива пузырится пена. Стаканы хозяин не подал.

— Если, конечно, не вы сами и натравили на меня этих бандитов, чтобы в подходящий момент выступить в роли спасителя.

— Что это за люди?

— Я помог им смыться из города, но их замели на вокзале.

— Бывают же такие случайности! — Дэмура насмешливо покачал головой.

Камикадзе поднес ко рту банку и сделал глоток.

— Легко вам издеваться!… И с чего они взяли, будто это я завалил их? — Камикадзе умолк и с сомнением пожал плечами. — Я тут вовсе ни при чем.

Дэмура тоже попробовал было отхлебнуть пива, но лишь облил подбородок и отказался от непосильной задачи.

— Что вам известно о салоне под названием «Тысяча утех»?

— Ничего особенного, — ответил Камикадзе. — Девицу там можно заказать по телефону. В прошлом году он еще назывался «Павильон утех», а после того как завели всю эту новомодную электронику, его переименовали в салон.

— Кто там владелец?

Камикадзе задумчиво уставился в пространство перед собой.

— Да ведь не выдавал я их! Стукни я кому следует, и их замели бы позднее, а не сразу на вокзале. Попросту не повезло парням.

— Кто владелец салона?

— Парни отсидели пять лет от звонка до звонка. Чего же тут удивляться, после такой подлянки любой озвереет.

Дэмура не знал, что делать. Ему не хотелось запугивать Камикадзе, все предыдущие годы информатор его не подводил.

— Фамилия владельца! — повторил Дэмура и против воли сорвался на резкий тон.

— Фамилии не знаю. Но за ним ходит дурная слава, на вашем месте я бы не стал с ним связываться.

— Что это значит — дурная слава?

— Дружки у него — крутые парни.

— Якудза?

— Поговаривают, будто бы салон принадлежит им, а владелец — всего лишь подставное лицо.

— Хватит темнить! Камикадзе! Почему после стольких лет знакомства я должен каждое слово вытягивать из вас клещами? Отчего бы сразу не сказать, какой это клан?

— Единственное, что я знаю: они из Иокогамы. А вы решили это раскопать после вчерашней заварушки?

— А что именно стряслось вчера ночью?

Мгновение они пристально вглядывались в глаза друг другу, затем Камикадзе пожал плечами, словно говоря: решил валять дурака — твоя воля.

— В салоне устроили погром, разнесли все оборудование.

— Кто именно?

— Многим хотелось бы знать…

— Когда это случилось?

— Около полуночи.

— Что вам на этот счет известно?

— Мало что. Громил было трое, вооружены дубинками. Разбили телевизоры, камеры, переломали всю мебель. Исколошматили владельца, заперли девиц, а сами смотались.

— Что говорит вышибала?

— Он не заметил ничего подозрительного. Бандитов принял за клиентов. Улица там всегда шумная, так что грохота изнутри он не расслышал. Об учиненном разгроме узнал лишь после того, как девицам удалось выбраться на свободу.

— Разве в офисе не установлена сигнализация на случай тревоги?

Камикадзе пожал плечами.

— Сроду не бывал в том офисе.

— Ну ладно, — сказал Дэмура, вставая. — Благодарю за информацию.

— Обождите, — удержал его Камикадзе. — Вы не выпили свое пиво.

Камикадзе жил в районе Кийосе. Вдали от Синдзюку, далеко от дома Дэмуры, словом, у черта на рогах. Даже метро не доходило сюда, только какая-то частная железнодорожная узкоколейка. Дэмура медленно брел к станции. Лишь малая, постоянно бодрствующая часть его сознания удерживала сыщика на краю тротуара, заставляя оглядеться по сторонам, или помогала обогнуть детскую коляску, которую толкала перед собой молодая мать. Мозг его переваривал услышанное. Дэмура видел, что ему придется пересечь заросший сорняками пустырь или тащиться вдоль длинного ряда торговых киосков, но как раз в этот момент в голове у него начала складываться целостная картина происшедших событий. Краешек сознания, регистрирующий чисто внешние мелочи — улицы, дома, машины, подсказал, что путь через пустырь будет короче. Той же частью сознания Дэмура отметил, что рядом тормозит какая-то машина, что люди выскакивают оттуда проворнее обычного, что в руках у человека, обращенного к нему лицом, зажат какой-то блестящий предмет и что сзади вроде бы тоже подкрадывается опасность.

Не будь Дэмура столь поглощен своими мыслями, его не застали бы врасплох. Тут и требовалось-то немного: пинком захлопнуть дверцу, и гангстер, что собирался выскочить, надолго оказался бы прикован к больничной койке. Тогда Дэмура успел бы изготовиться к встрече второго бандита, прежде чем тот снова обретет равновесие. Ведь человек, на ходу выскакивающий из машины, в первый момент всегда держится на ногах неуверенно.

Но Дэмуру застали врасплох. Если бы он нуждался в подсказке разума, то пиши пропало. К счастью, ему незачем было раздумывать. Сработали отшлифованные за пять десятилетий рефлексы; так в самолете, переведенном на автоматическое управление, механизм реагирует на экстремальную ситуацию раньше, чем подключается пилот. Дэмура бросился на землю и откатился в сторону, а мгновением позже, когда он снова очутился на ногах, из головы начисто выветрились все посторонние мысли — о Камикадзе, о якудза, о клубе кэндо, улетучился неприятный осадок после того побоища, какое он учинил на квартире Камикадзе. Дэмура видел, что нападавших двое, у одного в руке нож, у другого — продолговатый мешочек с песком. Нож должен был отвлечь его внимание: пока жертва соображает, как парировать возможный удар ножом, второму нападающему ничего не стоит подкрасться сзади и оглушить ее увесистым, как гиря, мешочком. Но даже эта мысль мелькнула на миг и тотчас исчезла. Остались только двое нападающих, нож и мешочек с песком. Дэмура не чувствовал страха, но не испытывал и обманчивой уверенности в своих силах. Нож и мешочек с песком приковывали его внимание лишь сугубо практически: чтобы держаться от них на безопасном расстоянии, чтобы разгадать тактику нападающих и обдумать приемы защиты. Бандит с ножом занял позицию справа от Дэмуры, держа оружие в правой руке. Дэмура метнулся влево, ближе ко второму бандиту, который тоже сменил позицию с таким расчетом, чтобы Дэмура очутился между двух огней. Мешочек с песком он держал на уровне груди. «Кретин!» — успел подумать Дэмура. Эффекта неожиданности, как бывает, когда в дело пускают нунчак, здесь не добьешься, да и полной силы в удар не вложишь. Чтобы обрушить на противника мешочек с песком, надо взмахнуть им над головой, а это — лишнее движение и потеря темпа. Другой бандит отвел руку с ножом чуть вбок, свободно сжимая ладонью рукоятку. «Обычный поножовщик», — подсознательно отметил Дэмура. Не преуменьшая опасности, он был начеку. Хотя намного опаснее, если противник, пряча рукоятку в ладони, прижимает нож лезвием к запястью и делает вид, будто вовсе не вооружен и намерен драться голыми руками. Дэмура небрежно выставил вперед левую ногу, затем перенес на нее центр тяжести и обрушил удар. Широкий шаг правой ногой, удар правой же рукой, кулаком, в челюсть противника — коронный прием каратэ. Новички тратят годы, отрабатывая этот прием, но редко и неохотно применяют его во время поединка: слишком уж он затянутый и недостаточно эффективный. Однако по достижении определенного уровня мастерства опытные каратисты возвращаются к этому приему. Искусный мастер способен одним-единственным шагом покрыть расстояние в четыре-пять метров и начать атаку до сближения с противником совершенно неожиданно для него.

Вот и на сей раз прием сработал. Вооруженный мешочком бандит не успел даже вскинуть руки. Удар при такой комбинации движений, какую провел Дэмура, затяжной, но именно поэтому мощный. Одного такого удара хватило бы с лихвой. Второй удар настиг гангстера в тот момент, когда у него подкосились ноги и он начал падать. Настиг с другой стороны, поскольку Дэмура, нанеся первый удар, легким движением корпуса развернулся. Он повторил тот же самый прием, который сослужил ему такую хорошую службу несколькими часами раньше: делаешь боковую стойку, как бы поперек линии ожидаемой атаки, правая нога выдвинута вперед. Правую руку отводишь назад к бедру и из этой позиции обрушиваешь второй удар. Едва завершив комбинацию, Дэмура тотчас бросился к машине. Мотор работал, и водитель сидел на своем месте. Когда до него дошло, что теперь настал его черед, было уже поздно отбиваться. Дэмура, просунув обе руки в окно, ухватил водителя за волосы и рванул на себя. Тот инстинктивно попытался сопротивляться, мышцы его тела напряглись. А Дэмура резко потянул его голову вниз, и шофер ткнулся подбородком в нижнюю планку оконной рамы. Дэмура занес было руку, чтобы рубануть ребром ладони, но вовремя остановил удар и обернулся. Бандит с ножом вынырнул из-за машины и бросился на него. Дэмура вскинул руки так, чтобы между ними оставалась щель. Удар ножом не заставил себя ждать. Защитный контрудар Дэмуры пришелся по запястью противнику сбоку. С раннего детства Дэмуру учили, что этот прием эффективен лишь в том случае, если завершается переломом руки. Во время тренировок партнеры изо всей силы сшибались запястьями. У многих не хватало выдержки, но Дэмура блестяще освоил этот прием. Даже не будь на руке у него предохранительного щитка, он все равно выбил бы у нападавшего нож. Впрочем, нож его ничуть не беспокоил. Проведя защиту, Дэмура тотчас же перешел в атаку: неудержимый, мощный удар с разворота, и костяшка согнутого указательного пальца ткнулась противнику в подчелюстную кость.

Дэмура глубоко втянул воздух и медленно выдохнул. Теперь можно было и оглядеться по сторонам. С безопасного расстояния за дракой наблюдали перепуганные люди, наверняка уже не одному из зевак пришло в голову вызвать полицию. А что он скажет в свое оправдание? Ведь официально Кадзе не поручал ему заниматься расследованием, и в полиции он уже давно не служит. Остается надеяться, что он не сильно покалечил того парня с мешочком песка. Хорошо еще, что сдержался и не разделал под орех шофера… Пока мысли эти проносились в мозгу Дэмуры, руки его действовали. Распахнув дверцу машины, он выволок наружу бесчувственное тело шофера, скользнул на водительское сиденье, дал газ, и автомобиль рванул с места.

Глава шестая

Куяма заявился к нему домой через несколько минут после того, как Дэмура залез в ванну. Горячая вода приятно ласкала тело, но мускулы еще не успели расслабиться, а мозг — замедлить свою лихорадочную работу, когда у двери раздался звонок. Дверь открыла жена Дэмуры. Куяма — в темном костюме и со стрижкой короче обычного — просунул голову в ванную и с извиняющейся улыбкой заверил Дэмуру, что время у него есть и он охотно подождет. Дверь ванной захлопнулась, и Дэмура услышал звяканье посуды и обрывки негромкого разговора. «Должно быть, Марико очень расположена к Куяме, если преодолела свою застенчивость и не сбежала на кухню», — подумал Дэмура. Пока что ванна не давала желаемого эффекта: тело не обретало легкости, а мозг работал на полную мощность, явно не собираясь отключаться. Дэмура вновь и вновь прокручивал в памяти все известные ему факты, пока наконец они не стали складываться в некое логическое целое, весьма похожее на истину.

Через четверть часа он выбрался из ванны и, не вытираясь, прямо на мокрое тело набросил уютную старую юкату. После влажной духоты ванной в комнате ему показалось прохладно. Укрывшись пледом, Дэмура знаком велел жене подать пиво. Перед Куямой стояла чайная чашка, и Дэмура готов был поклясться, что жена заварила зеленый чай дорогого сорта и самого свежего сбора.

— Тебя прямо не узнать, — ворчливо буркнул Дэмура.

— Вас тоже, — учтиво поклонившись, парировал Куяма.

Хозяйка удалилась на кухню, а Дэмура задумчиво разглядывал сидящего перед ним молодого человека.

— Куда девались твои спортивные костюмы, раскованное поведение, мечты об иной жизни!… — осуждающе покачал он головой. — Ты становишься таким правоверным японцем, что иным самым рьяным приверженцам старинных традиций за тобой не угнаться.

Куяма сидел, не поднимая глаз от чашки с чаем. Голос его звучал тихо, как будто молодой человек и сам не был уверен в собственной правоте:

— Когда я вернулся из Америки, поначалу все здесь было мне не по душе. Я ненавидел условность традиций и все эти наши церемонии. Что за кретинизм — гнуть спину перед начальством, постоянно держать себя в узде, скрывать свои мысли, слепо преклоняться перед авторитетами, не вкладывать в свой труд ни малейшей творческой инициативы. Господин Кадзе — друг моего отца, но с тех пор, как я служу под его началом, мне ни разу не удалось поговорить с ним попросту, по-человечески. — Он поднял глаза на Дэмуру и улыбнулся. — Впрочем, вам все это известно… Только вот ведь какой парадокс: когда я находился в Штатах, я испытывал совершенно противоположные чувства. Выслушивал мнение американцев о нас, японцах, и хотя в душе готов был спорить с ними, но вместо этого, черт возьми, только помалкивал да улыбался. За эти годы мне удалось продумать свой ответ и сформулировать его. Раньше я и представить себе не мог, что выскажу эти сокровенные мысли именно вам, человеку, которого я поначалу и невзлюбил-то как раз за то, что видел в вас типичного приверженца старых традиций, а впоследствии научился уважать вас именно за это качество. Теперь я твердо убежден, что в современном безумном мире человеку могут служить опорой лишь наши традиции и вечные ценности. Вы ведь смотрите телепередачи, слушаете последние известия, верно?

— Верно, — кивнул Дэмура, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. Согласно старинным обычаям, восхваляемым Куямой, считается в высшей степени неприличным убеждать в чем-либо собеседника с рьяным пылом и с такой громогласностью.

— Кошмарные пошли времена! — страстно продолжил Куяма. — В отелях, ресторанах, на улицах взрывают бомбы — неважно, кто падает жертвой, лишь бы убитых было побольше. Люди потеряли всякий стыд. Женщины разгуливают по пляжу в чем мать родила и во всеуслышание обсуждают, как у кого проходят месячные. Считается вполне естественным в жару мыть на улице машину, разоблачась до трусов, или в таком же виде переть в супермаркет за провизией. Мужчины полуголыми лезут в автобус и без зазрения совести притискиваются своими омерзительными, потными телами к другим людям, кому это вовсе не доставляет радости. Вы вправе задать вопрос: а при чем тут бомбы? Очень даже при чем: все эти явления одного порядка и коренятся в одном и том же чувстве — всеобщего безразличия и вседозволенности. Всем на все плевать, с чужими чувствами, с чужой жизнью можно не считаться! Насмотрелся я в Штатах, да и в Англии, когда побывал там в прошлом году. Толкнут на улице и не извинятся, оставишь на улице машину без присмотра — снимут колеса, а стекла камнями разобьют.

Дэмура и не думал отрицать очевидные факты, но, по его мнению, у медали была и оборотная сторона.

— Зато в древней Японии самурай мог совершенно безнаказанно отрубить голову простому крестьянину.

— Совершенно верно! — подхватил Куяма, увлеченный темой разговора. — Но это было частью строго определенного, устоявшегося образа жизни. Не хочу утверждать, что это справедливо. Однако в те времена каждому было известно, каковы права самурая и — соответственно — крестьянина. А в наше время допустимо все что угодно и по отношению к любому человеку. Самурай мог вести себя неучтиво с простолюдином, но не с таким же самураем, как он сам. Когда во всем мире вспыхнула борьба против всевозможных каст, классов и привилегий, то, бог знает почему, победителем оказалась не взаимная учтивость равных по рангу, а небрежение вышестоящего по отношению к нижестоящим. Вот вам типичное порождение демократизма: непочтительность. Я свободен, так как не должен склонять голову перед кем бы то ни было, значит, вольно мне хоть штаны перед ним спустить. — Куяма умолк и отхлебнул глоток остывшего чаю. — Прошу прощения, — смущенно пробормотал он. — Но знаете, в прошлом году, когда я вернулся из Лондона, я совсем не рвался обратно в Европу, напротив, истинным облегчением было сознавать, что я живу в другом мире, не похожем на тот. У нас сохранилось уважение к людям, сохранились старинные обычаи, хотя одному богу известно, долго ли они еще просуществуют. До чего же приятно было не видеть этих потных, толстомордых варваров! Какое счастье быть дома, где знаешь, кому и что ты должен сказать и что тебе скажут в ответ, где… — Куяма махнул рукой, прерывая собственные излияния.

— И тут совершенно некстати вылез я со своими сетованиями, что жизнь моя зашла в тупик. Что я состарился, так и не повидав света, что не помню, совершил ли я самостоятельно какой-либо жизненный выбор, вот разве что единожды, когда после кончины сэнсея Фунакоси мне пришлось подыскивать себе другое додзе… В тот момент у меня не было ощущения, что все предшествующие годы мне помогали твердые устои наших традиций, напротив, мне казалось, будто сплошные барьеры ограничивали мою возможность проявить себя.

— Вы и сейчас испытываете те же чувства?

— Не знаю. По правде сказать, мне сейчас некогда об этом думать.

Оба удивленно смотрели друг на друга. Что, собственно, связывало их? Ведь с самого начала знакомства их мнения по всем важнейшим вопросам бытия расходились диаметрально.

— Кадзе не принял меня.

— Весьма сожалею.

— Я был вынужден из газет узнать, что Ямаока вовсе не покончил с собой, а был убит. Мне дают поручение и не объясняют толком, в чем оно заключается. Вернее, делают намек, чтобы я ошивался вокруг разного рода подозрительных организаций, рисковал своей жизнью, и при этом не удостаивают чести ввести меня в курс дела. Но самое ужасное, по-моему, что я не чувствую себя глубоко задетым. Даже после таких оскорблений я не способен заявить Кадзе, чтобы в дальнейшем он не рассчитывал на меня.

— Возможно, шеф попросту был занят.

— Не исключено.

Дэмура налил Куяме пива.

— А ведь теперь я вправе выйти из игры. Дело сделано, Кадзе получил все, что хотел. Я подвергся нападению, угрозам — словом, провел время с пользой.

— По-моему, вы заблуждаетесь, — осторожно заметил Куяма. — Вряд ли господин Кадзе желал подобного.

— Тогда чего же еще?! — ворчливо огрызнулся Дэмура. — Чтобы я подслушивал под дверью в коридоре? Но где, в каком коридоре? Э-э, да что там говорить!… Он намеренно подослал меня в надежде, вдруг да что-нибудь выгорит. Заявляется какой-то посторонний тип, выспрашивает, вынюхивает… Может, это и не даст результата, но зато в случае удачи, глядишь, я кому-нибудь и наступлю на мозоль.

— И все же я не могу понять, почему на вас напали.

— По ошибке. Однако мне повезло. — Дэмура улыбнулся. — Я оказался проворнее их. Выпей я пива у Камикадзе — и мог бы опоздать на полсекунды.

— Кошмар какой-то! — Куяма поставил на столик стакан из-под пива. — Разве можно было так рисковать?

— Нападавших было трое, один из них показался мне знакомым. Широкоплечий верзила, нос перебит, уши бахромой. Я все ломал голову, откуда я его знаю, и только сейчас, сидя в ванне, сообразил. А до этого я еще утром наткнулся на него в одном баре, и уже тогда у меня возникло ощущение, что где-то я уже его видел.

— И вы оказались правы?

— Да. Фигуру его я заприметил, а лица не видел, поэтому сразу и не мог узнать. Это зазывала, или вышибала, из салона «Тысяча утех». Вчера вечером, когда я входил туда, то в лицо ему не заглядывал. К тому же на голове у него красовалась широченная круглая фуражка. Помнится, на обратном пути я обратил внимание, что фигура у него буквально квадратная.

— Ну а дальше?

— Дальше все развивалось логическим ходом. Вышибала видел, что я вошел, а через пять минут уже выкатился. Он явно запомнил меня в лицо — скорее всего, по профессиональной привычке. Не прошло и десяти минут, как в борделе учинили разгром. Наверняка вышибала посчитал, что я тоже из числа этих бандитов. Послали на разведку этакого безобидного старикашку, тот все разнюхал и высмотрел, а затем вступили в дело крутые ребята. Стройная картина выстраивается, не правда ли? Ну а уж когда сегодня утром он снова засек этого «вынюхивателя» в баре, ему ничего не оставалось, кроме как предупредить своих дружков, а те увязались за мной следом.

— Но кто же они?

— Якудза. Типичная картина перед схваткой гангстерских банд; поначалу идет прощупывание, запугивание противника, но до человеческих жертв дело пока не дошло. Скорее всего, это своего рода предупреждение, ну и демонстрация силы, конечно: поджечь пароход конкурента, разгромить увеселительное заведение, отправить на больничную койку парочку приспешников.

— Вы полагаете, будто между якудза и обществом «зелено-голубых»… — лицо Куямы выражало недоумение.

— Почему бы и нет? — мягко вопросил Дэмура, и в глазах его мелькнуло явное удовлетворение.

— Да, но «зелено-голубые»…

— Организация, заслуживающая всяческого уважения… — Дэмуру так и подмывало сказать, что эта новообретенная патриотическая романтика мешает его молодому собеседнику мыслить непредвзято, но он вовремя спохватился.

— Возьмем, к примеру, вседостойнейшего господина Ямаоку, — вместо этого сказал он. — Один из богатейших людей Японии. Владелец судоверфей, рудников, сталелитейных комбинатов, коммерческих предприятий. Столп общества, способный формировать правительства и разгонять их. Но в то же время всем известно, что под началом у Ямаоки мафия, заправляющая регатами, а также публичные дома и сеть увеселительных заведений в Японии и в Соединенных Штатах. Да и к наркобизнесу он тоже, по всей вероятности, приложил руку.

— Пустые сплетни, — неуверенно возразил Куяма. — Когда у человека столько денег, зачем ему впутываться в темные махинации?

— Чтобы огрести еще больше денег. Как по-твоему, на чем сколотил Перебитый Нос свои первые миллионы после войны? Откуда взялись капиталы, которые он потом смог вложить в большой бизнес? Откуда он черпал информацию, когда и за какое дело браться? Ямаока до самой смерти оставался крупнейшим гангстером, просто со временем он отдалился от черной работы. Ею занимались дочерние предприятия, возглавляемые доверенными лицами, подручными главаря, а сам главарь и знать не знал, кто они, эти люди, таскающие для него каштаны из огня, важен был лишь результат.

— Поэтому его и убили?

— Я не знаю, почему его убили. Зато догадываюсь, каким образом оказалось замешанным в эту историю общество «зелено-голубых».

— Вот как?! — У Куямы мигом схлынул прилив любви и жалости по отношению к неудачнику Дэмуре, жалующемуся на жизнь. Этот высокомерный зазнайка с его менторским тоном казался сейчас почти таким же невыносимым, как в первые дни их знакомства. — Догадываетесь, значит? — Вопрос молодого сыщика прозвучал несколько насмешливее, чем допускали приличия.

— Посуди сам. — Дэмура, похоже, не уловил насмешки и пустился в обстоятельные объяснения, начав, по славной японской привычке, «с хвоста дракона». — Движение «зелено-голубых» сформировалось восемь лет назад на базе одной из местных организаций, выступившей с протестом против строительства крупного промышленного комбината. Демонстрации, кампания в прессе, судебный процесс… словом, все развивалось по шаблону. Однако в данном случае «зеленые» победили: строительство комбината было начато в другом месте. На том бы и делу конец, если бы кто-то не додумался, что эти объединенные силы стоило сохранить. Списались с другими аналогичными группами, назначили общий съезд, занялись организацией совместных акций. Но вся эта деятельность пока что не выходила за рамки развлечения праздных домохозяек, со скуки решивших посвятить себя охране окружающей среды. А затем, года четыре назад, на организацию «зеленых» наткнулся Ямаока и решил прибрать ее к рукам. По всей вероятности, тогда он руководствовался пропагандистскими целями и вряд ли рассчитывал использовать ее в качестве какого-либо прикрытия.

— Каким же образом, по-вашему, он «прибрал ее к рукам»?

— О, это делается проще простого! Ямаока предлагает организации свою поддержку. Вносит в кассу солидную сумму, превосходящую общие взносы всех членов года за два. И не требует взамен ровным счетом ничего. Затем предлагает организации помещение для административных нужд — в центре города и совершенно бесплатно. Такой оборот дела настораживает кое-кого из «зеленых», они опасаются, что движение утратит свой естественный, спонтанный характер, но возражающим быстро затыкают рты. Дальнейшему развитию процесса воспрепятствовать уже нельзя. Офис есть, теперь требуются штатные администраторы — разумеется, расходы по их содержанию берет на себя все тот же Ямаока. А затем срабатывает сила инерции. Коль скоро организация создана, она должна действовать, чтобы оправдать свое существование.

— Разве охрана природы…

— …Охрана природы не давала достаточно широкого поля деятельности. Ведь нельзя же остановить все промышленные предприятия Японии. И уж тем более нельзя посягать на интересы какого-либо из предприятий самого Ямаоки. Кроме того, не забывай, что теперь ходом событий управляли не разгневанные обыватели, а платный аппарат. На смену активной борьбе пришла спокойная клубная жизнь. Члены Общества получили право на льготных основаниях вступать в различные спортивные объединения, находящиеся в ведении Ямаоки. Тренируйся в кэндо, занимайся парусным спортом, отправляйся в туристские круизы по Европе — плохо ль дело?!

— Откуда вам все это известно?

— Так ведь совсем нетрудно было узнать. Я просмотрел рекламные проспекты Общества, вспомнил, какая шумиха в свое время была поднята против строительства завода в экологически заповедной зоне, а дальше оставалось всего лишь сопоставить факты.

— Ну а при чем тут харакири?

— В этом вся закавыка! Вряд ли удастся докопаться, кому принадлежал замысел. Полагаю, когда первый бедолага покончил с собой в знак протеста против строительства атомных электростанций, для организации дело обернулось выгодой. По-моему, руководители «зелено-голубых» и сами-то лишь из газет узнали о случившемся. Борец за чистоту природы, вероятно, именно потому совершил харакири, что разуверился в эффективности движения, которое почти свело свою деятельность на нет. Правда, эти свои соображения он не стал излагать в предсмертной записке, а ограничился общими словами о вреде атомных электростанций и трагедии Хиросимы. Зато члены организации вовремя сообразили, что теперь они оказались в центре общественного внимания. «Зелено-голубые» вмиг превратились в национальных героев, носителей древних японских добродетелей.

— И из этих соображений в дальнейшем уговорили других членов Общества совершить харакири? — Куяма недоверчиво покачал головой. — Понимаю, что на любой случай подходящий человек найдется, но… — Он умолк, не зная, что противопоставить этой прописной истине. — Действительно, подходящего человека подыскать нетрудно, в особенности если пресса провозгласит его героем. Ага, понял! — Лицо его просияло. — Не найдя добровольцев, они сами стали убивать своих людей.

— Такая мысль мне даже в голову не приходила, — удивленно признался Дэмура. Видно было, что он всерьез обдумывает версию Куямы. — Я-то представлял себе дело иначе. Какая-то из банд якудза смекнула, что открывается прекрасная возможность исподтишка расправиться с неугодными личностями. Последовала целая серия харакири, кто тут станет разбираться, одним больше или одним меньше.

— К примеру, руководители «зелено-голубых».

— С чего бы это? Разве совершить харакири может только тот, кого убедили вышестоящие? Сам человек на подобный поступок никогда не решится?

— Нет, отчего же. Но знаете…

Отбросив правила вежливости, Дэмура не дал ему закончить фразу.

— Готов поспорить, что из семи известных нам случаев харакири два или три — замаскированные убийства. Готов поспорить, что руководители «зелено-голубых» все же заподозрили неладное, однако они и не подумали обратиться в полицию, а начали самостоятельное расследование.

— С какой стати?

— Дабы не уронить свой престиж. Иначе дело вылилось бы в историю чудовищных убийств, и после этого никто не поверил бы, что подлинные герои действительно ушли из жизни по собственной воле, а не погибли от руки бандитов. Нет, «зелено-голубые» решили сами во всем разобраться, а, начав расследование, столкнулись с якудза.

— Вот тут-то и следовало обратиться в полицию!

— Большинство людей в таких случаях стараются не связываться с гангстерами, предпочитая замять конфликт. Но наши «зелено-голубые» не робкого десятка. За ними поддержка мощной организации, солидные финансовые средства, масса влиятельных покровителей и в конечном счете — сам Ямаока. Нельзя же позволить, чтобы банда преступников поставила под угрозу успешную деятельность Общества, запятнав героические деяния его членов, совершивших харакири. С прочими руководителями Общества я незнаком, но с Нисиямой встречался. Крепкий орешек, этот не потерпит надругательства над священными принципами.

— Допустим, ваше предположение верно, — кивнул Куяма. — Начав расследование, «зелено-голубые» столкнулись с бандой якудза. Что дальше?

— Взаимное прощупывание, осторожные предупреждения, а затем и угрозы. Одни поджигают пароход, принадлежащий секретарю Общества, другие в отместку учиняют разгром в одном из публичных домов, являющихся собственностью банды.

— А при чем тут Общество любителей катаны?

— Но ведь это вооруженные силы империи Ямаоки. Не случайно руководитель этого Общества — не кто иной, как шеф службы безопасности Ямаоки.

— Но для чего понадобилось создавать специальное общество? — Куяма все еще не мог окончательно принять версию Дэмуры.

— Бог его знает! Возможно, секрет простой: чтобы платить меньший налог. Но скорее всего, чтобы не бросалось в глаза, насколько раздуты штаты службы безопасности. Группа крепких парней требовалась клану Ямаоки для того, чтобы обделывать темные делишки. — Дэмура язвительно ухмыльнулся. — Тут одними телохранителями да ведомственной охраной не обойдешься.

— Уж не они ли учинили погром в борделе?

— Не думаю. Вряд ли Ямаока решился бы на противоборство с бандой якудза из-за такого пустяка, как два-три убийства. Когда я вышел из салона «Тысяча утех», ко мне привязались парни из Общества любителей катаны. Я слишком демонстративно проявлял интерес к этим «любителям», и они, вероятно, вообразили, будто я действую от имени якудза. Во всяком случае, мне было велено передать своим заправилам, что противную сторону на испуг не возьмешь, но и на рожон лезть они не намерены. Правда, без серьезной стычки теперь не обойтись, слишком уж далеко зашло дело.

— Все ясно, — с невинным видом сказал Куяма. — Осталось ответить на один вопрос: кто же все-таки убил Ямаоку?

Глава седьмая

Опершись обеими руками о трибуну, Нисияма наклонился вперед, ближе к слушателям, словно бы так легче было довести до их сознания свою мысль.

— Необходимо отыскать и привлечь к ответственности преступников, совершивших эти чудовищные злодеяния, — гремел голос оратора, усиленный микрофоном. От волнения Нисияма начал свою речь в слишком быстром темпе, но затем овладел собой. — Убийство — само по себе страшное преступление, которое общественность не оставляет безнаказанным. Но тот, кто посягнул на подобное злодеяние, свершил еще более тяжкий грех, посрамив память честнейших людей, не пожалевших жизни во имя благой идеи.

Дэмура оглядел зал. Народу собралось не меньше тысячи человек; кто бы мог подумать, что на четвертом этаже Мэрии энд Трэвел Сентр Билдинг имеется такой вместительный конференц-зал, оборудованный по последнему слову техники: воздушные кондиционеры, скрытая подсветка, превосходная акустика, у каждого кресла аппаратура для синхронного перевода…

Вчера после ухода Куямы Дэмура снова забрался в ванну с горячей водой и часа два провел в полудреме. У него было такое ощущение, будто по нему прошелся дорожный каток. Нет, такие волнения ему уже не под силу. Его утомила не сама схватка: противники оказались слабаками, стыд и позор, что он столько проваландался с ними! Но вот автомобильная гонка по городу до ближайшей станции метро доконала его окончательно. Дэмура никогда не отличался особыми способностями к вождению, а мчать по многолюдным, забитым транспортом токийским улицам на чужой машине и вовсе было сущей пыткой… Болезненно ныло плечо: должно быть, наткнулся на камень, когда, уворачиваясь от бандитов, он бросился на землю и откатился в сторону. Эта мысль не принесла Демуре утешения. Прежде на какие камни ни натыкался, боли не чувствовал.

Удачно получилось, что вечером он включил телевизор, а то чуть было не улегся спать, начисто позабыв про «ящик». После ванны он долгое время занимался медитацией и впервые за последние месяцы почувствовал, что он снова в ладу с самим собой: не жалеет о прошлом и не жаждет для себя никакой иной участи. И тут, неизвестно зачем, включил телевизор… Впрочем, жалеть об этом не пришлось. В телевизионных новостях дали подробную информацию о деле Ямаоки. «Полиция возобновит расследование семи предыдущих случаев харакири», — заявил господин Кадзе. А Наруто, секретарь Общества, сообщил, что на следующий день проинформирует «зелено-голубых» о положении дел в организации и общее собрание решит, как им быть дальше.

Поднялся Дэмура спозаранку и впервые за последние полгода вновь начал день с тренировки. Жена уже успела зашить дырку на рукаве его серого пиджака — память о встрече в темном переулке с любителями катаны. Разумеется, Марико и словом не обмолвилась об этом странном, ровнехоньком разрезе на рукаве. Вообще-то в семейном кругу, наедине с мужьями, японские женщины мало похожи на покорных, бессловесных рабынь, какими они кажутся чужестранцам. Однако супруга Дэмуры за прошедшие сорок лет усвоила, что лучше ни о чем не выспрашивать мужа. Они поженились в сорок шестом году, когда Дэмуру зачислили в отдел по борьбе с организованной преступностью. Дэмура тогда вернулся из плена и всего лишь несколько месяцев ухаживал за Марико после того, как их свел брачный агент.

Попив чаю, Дэмура стал собираться. Чуть поколебавшись, вновь прикрепил к руке предохранительный щиток. С ним он чувствовал себя увереннее. Дэмура был подлинным мастером каратэ, одним из немногих представителей старого поколения борцов, кто признавал каратэ как искусство, а не в качестве вида спорта или физической закалки. Для него поединок означал борьбу не на жизнь, а на смерть, и боевая деятельность в отряде особого назначения во время войны, равно как и годы службы в полиции, не заставили его изменить свое мнение на этот счет. В додзе для полицейских он немало попотел, тренируясь в обращении с ножом, дубинкой, цепью и пистолетом. Но катана… Естественно, он владел приемами защиты и от меча. Знал основные стойки и комбинации движений, знал, как сделать противнику подсечку, мог раскрытыми ладонями поймать занесенный над головою меч. Но Дэмура был слишком хорошим мастером, чтобы обманывать самого себя. Все его приемы сработают лишь против фехтовальщика средней руки, однако лучше не мериться силой с подлинным мастером катаны.

Предохранительный щиток не раз сослужил Дэмуре добрую службу, помогая успешно отбить вооруженное нападение. Правда, с непривычки ремешками натерло руку, но Дэмура усилием воли подавил боль и попытался снова сосредоточиться на речи Нисиямы.

— Мы никогда не забудем неоценимую поддержку, которую оказал господин Ямаока нашему движению. Без его деятельного участия общество «зелено-голубых» не смогло бы стать организацией, распространившей свое влияние на все сферы экономической, социальной, спортивной и культурной жизни нашей страны. Вряд ли стоит перечислять достигнутые результаты…

Мысли Дэмуры вновь переключались на другое. Осторожно окинув взглядом присутствующих, он не встретил знакомых лиц. Большинство аудитории составляли люди примерно одного с ним возраста; изобразив на лицах учтивое внимание, они выслушивали «откровения» оратора. На подиуме ближе всех к Нисияме сидел высокий, сухощавый мужчина с непропорционально крупной головой. Солидный костюм консервативного покроя, неброской расцветки галстук. Должно быть, это Наруто, владелец транспортного предприятия, недавно поплатившийся одним из своих пароходов. Похоже, ему не занимать мужества, если его не удалось запугать угрозами. Или Нисияма, не спросясь его совета, самостоятельно принял решение продолжать борьбу? Чуть поодаль вплотную друг к дружке примостились четверо пожилых людей — по виду чиновники в отставке; не иначе как ветераны движения, его прежние руководители добрых старых времен, вся деятельность которых сводилась к организации демонстраций протеста. Позади Нисиямы сидела барышня с девически юным личиком — именно она позавчера оформляла вступление Дэмуры в Общество, — а в самой глубине сцены, словно бы не имея отношения к происходящему, скромно занимали места крепкие молодые парни с цепким взглядом. Неужели Нисияма опасается нападения? Или это тоже всего лишь демонстрация силы? Ведь будучи платным служащим и занимая самый низший ранг в правящей верхушке Общества, Нисияма недвусмысленно взял на себя ответственность, выступая в роли оратора вместо Наруто.

Речь заняла минут двадцать и закончилась под сдержанные вежливые аплодисменты. Неизвестно почему, Дэмура испытал разочарование. Неужели присутствующие с такой легкостью довольствуются версией Нисиямы и никому не приходит в голову мысль, что руководители Общества еще раньше заподозрили неладное и начали самостоятельное расследование?

Дэмура выждал, пока народ схлынет и толпа желающих обменяться с Нисиямой рукопожатиями разойдется. Парни с цепким взглядом словно держали на мушке каждого из задержавшихся, и Дэмура чувствовал, что за ним настороженно следят. Он сделал попытку приблизиться к Нисияме; сыщика мгновенно взяли в кольцо и деликатно, но решительно преградили ему дорогу. Вступать с ними в схватку не хотелось, а громко окликнуть Нисияму, чтобы привлечь к себе внимание, было бы вопиющим нарушением приличий.

— Добрый день, господин Демура. — Телохранители расступились, и секретарша Нисиямы одарила сыщика улыбкой, словно давнего доброго знакомца. В элегантном костюме, с распущенными по плечам волосами, сейчас она казалась старше, чем при первой их встрече. На сей раз от внимания Дэмуры не укрылись женственно-округлые очертания ее бедер и дерзкая форма упругой груди.

— Очень мило с вашей стороны помнить каждого члена организации по имени.

— Вы ведь у нас новичок. К тому же бывший полицейский… — девушка лукаво улыбнулась. — Господин Нисияма отзывался о вас как о человеке, заслуживающем внимания.

— Вот как? Большая честь для меня.

Секретарша держалась гораздо любезнее, чем во время их предыдущего краткого разговора. Тогда она никоим образом не выказала своего пристрастия к вышедшим на пенсию полицейским.

— Нельзя ли мне побеседовать с господином Нисиямой наедине?

— Извольте пройти со мной.

Она даже не сочла нужным заручиться согласием своего шефа. Дэмура, поотстав на шаг, следовал за нею. Сам того не желая, он не сводил глаз с очаровательной девичьей фигурки впереди. И, сам того не желая, боковым зрением отмечал дверные ниши, ответвления коридоров, укромные уголки, прислушивался к малейшему шороху. Дэмура не имел никаких видов на эту девушку и не опасался нападения, но, похоже, события последних дней пробудили в нем прежние привычки и рефлексы.

Дэмуре трудно было сориентироваться. Они поднялись другим лифтом — не тем, которым сыщик воспользовался в прошлый раз, — и коридор показался ему незнакомым. Затем, свернув за угол, Дэмура и его провожатая вдруг очутились перед полированной дверью с круглой эмблемой: верхняя половина кружка — лазурно-голубая, нижняя — изумрудно-зеленая. Нисияма пока еще не вернулся к себе. Девушка предложила Дэмуре сесть и смущенно улыбнулась. Старику ясна была причина ее растерянности. Секретарша затрудняется определить, какую значимость для шефа представляет бывший полицейский, а стало быть, не знает, чем угостить посетителя и вообще стоит ли его угощать.

Нисияма подоспел через пять минут. Он появился в приемной в сопровождении нескольких человек, однако при виде Дэмуры, явно решив отложить все дела, тотчас пригласил сыщика в кабинет и плотно прикрыл дверь.

— Господин Дэмура, бывший сотрудник полиции, а ныне пенсионер, — в тоне его сквозило искреннее уважение. Дэмура промолчал. — Наверняка у вас были причины скрывать, что вы по-прежнему служите в полиции.

Дэмура опять не нашелся что сказать и счел за благо снова отмолчаться. Нисияме пришлось продолжить монолог.

— Когда в клубе кэндо мне передали, что некий человек настойчиво интересуется Обществом любителей катаны, я сразу подумал, что это вы.

Нисияма умолк, ожидая, что посетитель вставит хотя бы слово, но Дэмура молчал как рыба, даже кивком головы не дал понять, что внимает речам собеседника.

— Прошу прощения, но видите ли… любители катаны болезненно реагируют на интерес, проявляемый к их Обществу в такое напряженное время, как сейчас.

— У вас с ними тесный контакт?

По всей видимости, Нисияма не верил, будто Дэмура и вправду отставной сыщик, не имеющий права допытываться. Ответ прозвучал незамедлительно.

— О нет! Кое с кем из них я встречался в додзе, только и всего. Мы, «зелено-голубые», являемся широко разветвленной общественной организацией, а в Общество любителей катаны входит сугубо узкий круг людей.

— Составляющих службу безопасности Ямаоки, не так ли?

На сей раз промолчал Нисияма.

Дэмура не знал, как развить свою мысль. Он задумался, подбирая слова, а собеседник не торопил его.

— Вчера на меня снова было совершено нападение, — произнес наконец старый сыщик. — В одном из нападающих я узнал швейцара из салона «Тысяча утех».

— Надеюсь, вам не причинили вреда.

— Вам не кажется неосмотрительным вступать в открытый контакт с якудза?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Жаль. А я думал, вы поймете.

— Прошу прощения: нет.

Дэмура поднялся. Оставалось лишь надеяться, что собеседник все же понял его предостерегающий намек. Нисияма проводил его к двери, где собеседники обменялись традиционным поклоном.

— Очень любезно с вашей стороны проявлять беспокойство о моей скромной персоне. — Глаза Нисиямы блеснули в дружелюбной усмешке.

— Прошу вас, не поймите меня превратно…

— Мне кажется, я сумею постоять за себя.

Дэмура вздохнул. Нисияма производил впечатление хорошо тренированного бойца, разумеется, он сумеет постоять за себя. Черт бы побрал этих самоуверенных дилетантов! Да ведь этот тип и понятия не имеет, какая опасность его подстерегает.

— Вижу, мне не удалось вас убедить. — Нисияма выжидательно уставился на старого сыщика, явно рассчитывая на отрицательный ответ.

— Не совсем, — сказал Дэмура и увидел, как на лице Нисиямы расплывается самодовольная улыбка. Кожа вокруг глаз собралась морщинами — точь-в-точь старая обезьяна из телепередачи, которую Дэмура смотрел на прошлой неделе.

— Попытаюсь доказать Вам обратное, — тихо произнес Нисияма, словно поверяя сыщику свою сокровенную тайну.

Подойдя к письменному столу, он наклонился и достал самурайский меч. Бережно держа его на вытянутых руках, он предоставил Дэмуре любоваться оружием. Дэмура не слишком разбирался в тонкостях, но столь мастерскую работу сумел оценить в полной мере. Это вам не какая-то там дешевая имитация старинного образца, штамповка, сошедшая с заводского конвейера, и не кустарная поделка прошлого века. Золотая цепочка иероглифов на потускневшем черном лаке увековечила фамилию одного из древних кланов. Цуба — пластинка, защищающая рукоять, — украшена двумя тигровыми головами из темного серебра. Наполовину вытащив меч из ножен, Дэмура был потрясен холодной, грозной красотой старинного клинка.

— Полагаете, это надежная защита на все случаи жизни? — спросил Дэмура, вкладывая меч в ножны.

— Попробуйте атаковать меня, — с улыбкой предложил Нисияма. — Берите меч и нападайте.

Видно было, что предложение делается всерьез. Похоже, все время, пока шла их беседа, Нисияма только и ждал подходящего момента, чтобы продемонстрировать свое умение. Дэмура тяжело вздохнул.

— Если опасаетесь действовать мечом, возьмите вот это, — хозяин извлек из ящика стола бамбуковый меч, как две капли воды похожий на настоящий. Конечно, при случае его тоже можно пустить в ход, и если меткий удар придется по голове, то пострадавший может и не заметить разницы между деревом и сталью. Однако по сравнению со старинной катаной этот бамбуковый меч был попросту игрушкой. Дэмура не знал, как быть. У него и в мыслях не было устраивать с этим психом тренировочный поединок в тесном служебном кабинете. Неохотно подняв над головой бамбуковый меч, Дэмура взмахнул им. Он замахнулся лишь для виду и вполсилы, однако ответная реакция противника оказалась быстрой и точной. Судя по всему, Нисияма держал наготове еще такой же меч, и не успел Дэмура закончить выпад, как Нисияма уже выхватил оружие. Он отбил атаку коротким, но мощным блоком ударов, и Дэмура почувствовал, что противник едва не выбил меч у него из рук, и в тот же миг ощутил на плече силу ответного выпада. Нисияма ударил вполсилы, но, если бы поединок происходил на настоящих мечах, рука Дэмуры была бы отсечена напрочь.

Дэмура опустил оружие.

— Признаю, что фехтовальщик вы превосходный, но ведь это ничего не доказывает. С чего вы взяли, будто на вас могут напасть только с мечом? И вам придется иметь дело не со стариком-полицейским, который и катану-то толком держать не умеет…

— Полно вам прибедняться, Дэмура-сан. Вашего искусства хватит, чтобы сразиться с любым мастером. Разрешите мне атаковать вас?

Дэмура постепенно сообразил, ради чего затеяна эта игра. Нисияме явно не терпится посмотреть, на что способен старый сыщик в деле, и он решил подвергнуть его своеобразной проверке. Или — мелькнула новая мысль — он желает проучить Дэмуру? Деликатно, не нанося ранений, намекнуть, что лучше бы полицейской ищейке не совать свой нос в чужие дела.

Нисияма сделал выпад — на редкость слабый и явно преследующий лишь одну цель: расшевелить противника. Однако Дэмура застыл недвижно. Бамбуковый меч завис у него над головой, и видно было, как трудно Нисияме сдержаться и не завершить атаку. Дэмуре тоже страстно хотелось проучить этого самодовольного типа, чтобы не слишком уж заносился, но и он сумел обуздать свои желания. Не следовало недооценивать Нисияму, это безусловно сильный противник, не чета напавшим на него бандитам. А сам Дэмура не знает пощады, когда дело доходит до поединка.

— Рад видеть, что вы умеете постоять за себя, — проговорил Дэмура и направился к двери. Нисияма опустил меч и поклонился. Опасные огоньки в его глазах потухли, он вновь превратился в типичного бизнесмена; заваленный бумагами письменный стол лишь подчеркивал это сходство.

Посетителей в приемной заметно прибавилось. Похоже, все до единого ветераны движения «зелено-голубых» сочли своим долгом лично засвидетельствовать почтение руководителю. У дверей торчали трое дюжих парней — живое свидетельство того, что Нисияма надеется не только на собственные силы. Секретарша одарила Дэмуру застенчивой улыбкой, уголки рта ее вздернулись кверху. Затем она отвесила учтивый поклон, и сыщику видна была только ее макушка: барышня была невысокого росточка, ниже Дэмуры. Дверь приемной закрылась за ним, и Дэмура побрел восвояси, сам не зная куда: сыщику-пенсионеру незачем было появляться в участке, не требовалось писать отчет и докладывать о достигнутых результатах.

Кадзе еще не доводилось близко общаться с новым начальником отдела по борьбе с финансовыми и экономическими преступлениями. Правда, официально они были представлены друг другу и, встречаясь в коридоре, столь же официально раскланивались. С его предшественником у Кадзе тоже не было точек соприкосновения, шеф даже не знал толком, чем их отдел занимается. Невысокого роста, в очках, этот службист не вызывал у Кадзе ни симпатии, ни антипатии. А вот новый начальник отдела, Накамура, не походил на полицейского или цивильного служащего. Высокий, сутуловатый, лет сорока, во время церемонии представления он держался предельно корректно, и все же чутье полицейского подсказывало Кадзе, что в душе тот потешается над этой условностью.

Разумеется, Накамура тотчас с готовностью принял коллегу. Поспешил к дверям навстречу Кадзе, провел в кабинет.

И долго рассыпался в уверениях, какая честь для него этот визит. Коллеги выпили по чашке чая, обсудили, какая радость для них обоих трудиться в этом учреждении и сколь нелегкое дело борьбы с преступностью. В особенности когда дело касается убийств, подчеркнул Накамура. Или крупных финансовых хищений, подхватил Кадзе. И наконец оба сошлись во мнении, что сотрудничество различных отделов Центрального полицейского управления прямо-таки насущно необходимо.

— Поэтому-то я и осмелился побеспокоить вас…

— К вашим услугам, буду рад помочь.

Видимо, предстояло ввести Накамуру в курс дела.

— Вы наверняка наслышаны о целой серии харакири, — осторожно начал Кадзе.

— Как же, как же, дело Ямаоки! — Глаза Накамуры заблестели.

— Дело о харакири, — поправил его Кадзе. — Еще до убийства Ямаоки зарегистрировано семь случаев харакири. Вернее, следует предположить, что некоторые из них были не самоубийствами, а самыми настоящими убийствами…

— Простите, хотел бы задать вопрос. Знаю, что ваши сотрудники с максимальной тщательностью расследовали и предыдущие дела… — Видно было, что Накамуре неприятен этот вопрос и он боится задеть самолюбие Кадзе. — Но разве в остальных случаях не производилось вскрытие?

— Конечно, производилось, — со вздохом ответил Кадзе. — Но если с момента смерти прошло менее трех суток, то вскрытие не покажет, какие из телесных повреждений носят прижизненный характер. Выяснилось, что никто из погибших не находился в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, и, учитывая, что харакири следовали одно за другим, в тот момент результаты экспертизы показались достаточными.

— Ясно, — пробормотал Накамура. Он ослабил узел галстука и снял пиджак.

— Разумеется, мы проведем повторное расследование всех этих случаев. Правда, дела уже закрыты, но, ссылаясь на убийство Ямаоки, мы вправе просить разрешения вернуть нам их на доследование. Особых надежд я не питаю. Я заново проштудировал все составленные по свежим следам протоколы и убедился, что расследования проведены добросовестно. Беседы с коллегами, опросы родственников, любовниц — по каждому из семи случаев. И никакой зацепки. Никто из умерших не находился на грани краха, никому из них не угрожали расправой, наследники представили убедительные алиби, да и вообще семейные отношения погибших не давали оснований подозревать убийство.

Накамура кивал, но слушал не перебивая. Затем, по-прежнему не отрывая взгляда от собеседника, протянул руку назад и выудил из завалов на столе трубку. Кадзе ни разу не доводилось видеть такого беспорядка на рабочем столе, заваленном грудами книг, небрежно расшвырянными бумагами и перфокартами. Поверх одной из книжных стопок брошен утративший форму старый вязаный жакет; по всей вероятности, Накамура работал в нем, а пиджак надел в честь гостя.

— Для начала я сравнил все семь расследованных дел, — продолжил Кадзе. — Вдруг да между ними обнаружатся какие-то различия. Ну и оказалось, к примеру, что в трех случаях самоубийцы не оставили предсмертных записок.

Накамура все так же смотрел на него выжидательным взглядом. Кадзе подавил досадливый вздох. Он намеренно разжевывал всю историю, подозревая, что Накамура ничего не смыслит в полицейской работе. Человек с экономическим образованием, специалист в финансовых вопросах, за неимением лучшего довольствуется должностью служащего полиции. Откуда ему знать, каково бывает разглядывать труп выловленного из воды утопленника, любоваться видом висельника, гадая при этом, сам он полез в петлю или ему помогли. Опытному полицейскому известно, как неодолима в самоубийце жажда объяснить всем живым мотивы своего поступка, высказать самые сокровенные мысли. Ну а если ты оттрубил в полиции столько лет, как Кадзе, то знаешь, до чего часто самоубийцы отступают от этого правила. Сам-то Кадзе понимает, что нельзя делать далеко идущие выводы на основании одного лишь отсутствия предсмертной записки. Но чтобы не моргнув глазом выслушивать такое…

— В упомянутых трех случаях двое самоубийц накануне гибели пожертвовали значительные суммы на счет общества «зелено-голубых».

— Сколько именно?

— Сто миллионов иен.

Не понять было, считает ли Накамура эту сумму значительной. Он по-прежнему выжидательно смотрел на Кадзе. Тот глубоко вздохнул.

— Понимаю, сколь это маловероятно, однако же допустимо, что этих людей убили, а деньги «зелено-голубым» перечислил убийца. Все-таки лучшее решение, чем поддельная предсмертная записка.

— Ну а я чем могу вам помочь?

Кадзе подавил раздражение.

— Допустим, не могли бы вы установить, действительно ли погибшие самолично сделали пожертвования. Конечно, я понимаю, что источник отыскать невозможно, зато никто не мешает проверить, как обстоит дело с наследством. Имеет ли место недостача в сто миллионов иен, как ей положено быть?

— Что ж, это я могу проверить. — Накамура сосредоточенно прочищал трубку, не выказывая ни малейшего интереса к разговору. Улыбка застыла на лице Кадзе, который изо всех сил старался делать вид, будто не замечает невежливости собеседника. — Проверю, хотя результатов не обещаю. Даже если владельцы сами внесли эту сумму, и то не факт, что мне удастся докопаться. Бог весть, по какой статье она была проведена, как списана… — Он взглянул на Кадзе, затем выколотил трубку о край пепельницы и тотчас начал набивать снова. Длинные тонкие пальцы его двигались проворно, как у фокусника, манипулирующего монетами, и словно бы жили отдельной жизнью от мечтательно-задумчивых карих глаз. — Ну и не безразлично, ведем ли мы это расследование втайне или имеем возможность учинить полную ревизию.

Откинувшись в кресле, Накамура умолк. Последняя его фраза звучала как констатация факта, но в ней заключался скрытый вопрос: в каких пределах он может действовать? Этого Кадзе и сам не знал, а потому сделал вид, будто не понял намека.

— Не сомневаюсь, вы и ваши коллеги сделаете все, что в ваших силах.

— Надеюсь, что сможем вам помочь. — Накамура снова был сама учтивость.

Наступило молчание. Накамура наверняка ждал, что Кадзе наконец вручит ему прихваченные с собой два досье и удалится, а Кадзе надеялся, вдруг да собеседник сбросит маску официальности и вновь перейдет к более непосредственной форме общения.

— Должен еще кое-что довести до вашего сведения, — проговорил он наконец. — Вполне вероятно, что за убийствами стоит организованный преступный мир.

— Ясно, — Накамура улыбнулся, словно услышал добрую весть. — Темные делишки почтенных деловых людей…

Оба встали, распрощались. Кадзе испытывал чувство безысходности и бессилия. Он не привык просить о любезности, его дело — давать подчиненным поручения и указывать срок, и до сих пор ему не приходилось слышать в ответ, что он требует невозможного или что задание невыполнимо. У него не было уверенности, что назначение Накамуры на эту должность было удачным.

Глава восьмая

Завидев стоящий у дома полицейский автомобиль, Дэмура невольно ускорил шаги. Неужели что-то случилось с женой? А может, Кадзе послал за ним? Дэмура понимал, что понапрасну тешит себя этой надеждой: посланцы Кадзе приехали бы на машине без специальных опознавательных знаков, да и вообще чего ради стал бы Кадзе присылать за ним автомобиль. Максимум — снизошел бы позвонить и велел зайти. Дэмура заставил себя идти помедленней. Шагая в привычном темпе, он повернул ко входу и коснулся пальцем звонка. Однако нажать на кнопку не успел. Дверь распахнулась. Перед ним стояла жена — целая и невредимая, за ней — полицейский в униформе: молодой, с юношески округлым лицом и явно смущенный. Дэмура и Марико переглянулись, и женщина ушла на кухню. Безмолвная, спокойная, она словно олицетворяла собою незыблемость бытия.

— Что тут стряслось?

Из-за спины молодого полицейского вынырнул второй страж порядка. Этого Дэмура помнил: водитель одной из патрульных машин их окружного участка.

— Мы вынуждены просить вас поехать с нами.

Дэмуру так и подмывало заявить, что никуда он не поедет. Выставить бы их за порог, после чего лечь и вздремнуть. Нелишне было бы поинтересоваться, что им от него нужно. Намереваются просить его совета, нуждаются в его свидетельских показаниях или же полиции удалось докопаться, что именно он мчал на угнанной машине как одержимый, оставив на месте происшествия трех основательно поколоченных людей?

Полицейский постарше отступил назад. У него хватило ума не пускать в ход дубинку.

— Прошу вас, господин Дэмура, — сказал он. — Вас хочет видеть шеф…

— Я уезжаю, — повысив голос, произнес Дэмура. Тотчас появилась Марико, словно ждала его зова, притаясь за кухонной дверью.

— Ступайте вперед, пожалуйста. Я вас догоню. — Полицейские, откланявшись, скрылись в узком коридоре, а Дэмура подошел к жене. — Запри дверь на все замки, — наказал он ей.

Его хотели усадить на заднее сиденье, но он плюхнулся рядом с шофером. Как в былые времена, когда с включенной «мигалкой» под оглушительный вой сирены следственная бригада мчала к месту кровавого преступления, Дэмура сидел, без видимого интереса глядя на транспортный поток, временами веки его опускались, словно старик дремал.

У входа в участок его встретили с должными знаками уважения:

— Рады снова видеть вас, господин Дэмура.

Он машинально повернул было к своему прежнему кабинету, однако ему вежливо, но достаточно решительно преградили путь. Его провели к капитану; встречные полицейские смотрели на него, в меру своих способностей стараясь скрыть любопытство, бывшие коллеги излишне оживленно махали рукой, крича, чтобы после он непременно наведался к ним. Теперь ему действительно не терпелось узнать, в чем же дело.

Капитан Танака едва сдержался, чтобы не наорать на Дэмуру. У него частенько возникало такое желание еще в ту пору, когда они работали вместе, но ни разу это желание не было столь настойчивым. С самого раннего утра за Дэмурой отрядили патрульную машину, а старик объявляется лишь в полдень, когда нервы у всех уже напряжены до предела. Входит сюда этаким невинным агнцем, который ничего знать не знает, ведать не ведает, и вообще того гляди уснет на ходу. Вроде бы здоровается с тобой честь по чести, но при этом видно, что мысли его блуждают далеко; сетует, как давно, мол, он не имел счастья побывать здесь, и даже не дает себе труда притвориться искренним. Ведь захоти Дэмура, и он мог бы протянуть на службе еще несколько годков. Танака молча пододвинул ему посылку.

Дэмура взял в руки и внимательно осмотрел ее. Это была коробка из-под конфет, на крышке чернилами жирно выведено: «Окружной участок Синдзюку, сыщику Дэмуре». Отправитель был не указан, почтовые штемпели отсутствовали.

— Прошу прощения, но посылку мы вскрыли, решив, что вряд ли она личного характера.

— Охотно прощаю, — буркнул Дэмура.

— Какая-то женщина сунула коробку постовому у входа в участок и тотчас удалилась…

— Ясно, — бесстрастным тоном произнес Дэмура. Он знал, чего ждет от него капитан. Танаке хочется, чтобы он спросил, что же там было, в этой коробке. Конечно, капитан и без того скажет, но постарается по возможности оттянуть этот момент, потому что по правилам игры Дэмура должен задать свой вопрос. — Ну и что же там было?

— Человечий язык! — возвысив голос, ответил капитан Танака. Неизвестно, чего он ждал: что Дэмура испуганно вскрикнет, в ужасе отпрянет назад или выронит коробку из рук… словом, хоть как-то отреагирует, даст понять, что ужасная новость дошла до его сознания. — Вырванный у кого-то язык!… — Овладев собой, Танака продолжал более спокойным тоном. — Наверное, вам адресовали по ошибке, не зная, что вы уже на пенсии. А может, мстит кто-то из ваших прежних «подопечных»: вышел на свободу и решил сквитать должок. Не исключено также, что злоумышленник вообще не знаком с вами, а фамилию вашу прослышал в связи с делом Адзато…

Все до одной газеты в свое время писали об убийстве Адзато и успешном его расследовании, так что имя Дэмуры тогда прогремело на всю страну. Правда, фотографов и репортеров он избегал, а от интервью уклонялся, поэтому в печать проникли не очень четкие снимки сыщика, запечатлевшие его входящим в зал суда.

— Как выглядела женщина, доставившая посылку? — поинтересовался Дэмура.

— Невысокого роста, волосы темные, видимо, нестарая, — холодно проговорил Танака. — В шляпе с полями, в больших темных очках, закрывающих пол-лица. В длинном сером плаще, под которым могла быть какая угодно одежда. Постовой и видел-то ее мельком… Есть у вас какие-нибудь соображения на этот счет?

— Есть, — Дэмура поднял на своего бывшего начальника грустный взгляд. — Вчера я встретился с одним из своих прежних осведомителей.

— Святое небо! — вырвалось у Танаки. — Но зачем?

— Поговорить. Вспомнить о былом…

Минутой позже Дэмура снова сидел в полицейской машине — и вновь рядом с водителем, как в добрые старые времена. Танака занял место на заднем сиденье рядом с полицейским инспектором. Мощного телосложения, с короткой бычьей шеей, этот тип был преемником Дэмуры. Подыскивая Дэмуре замену, капитан просил подобрать человека, который и в одиночку сумеет навести порядок. Вот и прислали этого страшилу: голова похожа на какой-то шишкообразный вырост, кожа под редкими волосами собирается складками… Он хмуро, исподлобья глянул на Дэмуру, когда Танака представил их друг другу… Кавалькада из трех машин двинулась к предполагаемому месту происшествия; за машиной капитана шел автомобиль с оперативниками и еще один — с группой полицейских экспертов. Дэмура не мог взять в толк, к чему вся эта шумиха. Камикадзе жил в районе Киеси, если он действительно убит и труп его будет обнаружен у него дома, то расследованием займутся полицейские из местного участка. Если, конечно, Кадзе не заберет это дело себе. А чутье говорило Дэмуре, что Кадзе как пить дать заинтересуется этим делом.

Полицейские угодили в затор и надолго застряли, хотя привыкшие к дисциплине автомобилисты старались уступить дорогу машинам с «мигалками» и включенной сиреной.

— Где вы с ним встретились?

«В баре», — хотел ответить Дэмура, но вовремя удержался: ведь его слова легко проверить.

— На улице, — сказал он, даже не стараясь, чтобы голос его звучал убедительно. Пренебрегая элементарными правилами вежливости, он повернулся к Танаке спиной и уставился в окно. Следовало быть внимательным, чтобы не проскочить мимо. — Теперь направо, — предупредил Дэмура.

За окном машины промелькнул пустырь, где на Дэмуру было совершено нападение. Автомобиль замедлил ход перед тем, как влиться в оживленный транспортный поток. Минута-другая, и полицейские подкатили к нужному дому. Дэмура, а следом за ним и капитан Танака с инспектором поднялись наверх.

Конечно же, им пришлось долго звонить. Конечно же, дверь никто не открыл. И конечно же, у капитана был при себе ордер на право нарушения неприкосновенности жилища. Танака бросил взгляд на Дэмуру, тот вежливо посторонился, уступая место «шишковатому» монстру. Старый сыщик вчера имел возможность разглядеть систему запоров. Изнутри дверь была укреплена широкими стальными полосами.

— Приступайте! — хмуро бросил Танака.

Силач бросился на дверь, как носорог, которому осточертела неволя, — на решетку вольера. Деревянная обшивка кое-где пошла трещинами, однако стальные полосы помогли двери устоять перед натиском. Еще один удар — на сей раз другим плечом. «Шишковатый» действовал по принципу тарана, который методичными ударами рано или поздно пробивает брешь даже в несокрушимой стене. После четвертого натиска он сделал перерыв, чтобы взглянуть на результаты.

Широкие пальцы-коротышки прошлись вдоль кромки двери, определяя, в каких местах она укреплена.

— Может, вызвать слесаря?

— Я управлюсь быстрее, Танака-сан.

Теперь «вышибала» прибег к способу, каким в аналогичной ситуации воспользовался бы и сам Дэмура: он ударил ногой в участок двери между двумя стальными пластинами. Удар был классный и выдавал в инспекторе дзюдоиста, который при случае не брезгует пускать в ход и ноги. Еще один сильный толчок ногой, и в двери образовался пролом. Инспектор расширил отверстие и пролез внутрь. Костюм на нем был такой потрепанный, что Дэмура по сравнению со своим преемником мог сойти за денди. Полицейский не спешил отпирать дверь. Дэмура слышал, как он мягко, осторожно ступая, удалился в глубь квартиры. Интересно, каким образом профессионал высокого класса умудрился попасть на службу в занюханный окружной участок?… Затем снова послышались шаги и скрежет отодвигаемых засовов.

Мертвый Камикадзе сидел, ткнувшись головой в стол. На столе застыла лужа свернувшейся крови. В комнате царил порядок. Даже юката на Камикадзе выглядела не мятой и не порванной. Дэмура прошелся по квартире, заглянул во все помещения. На кухонном столе — банка консервированного супа; несчастный хозяин явно готовил обед, когда его застигли убийцы. Рамэн с устрицами. Дэмура неожиданно почувствовал острый голод; даже вид мертвеца и жалость к нему не отбили аппетита. Старый сыщик заглянул в ванную — крохотную, еще меньше, чем в новой квартире Дэмуры. Душ, раковина, полка с туалетными принадлежностями, деревянные решетки на полу — всюду безукоризненная чистота. Из комнаты донеслись возбужденные голоса: полицейские подняли труп и увидели следы избиения. Тяжко вздохнув, Дэмура переступил порог.

— Когда вы встретились, он выглядел так же?

— Да.

— В какое время состоялась ваша встреча?

— Вчера утром.

— Где?

— У станции метро «Синдзюку».

— Что заставило вас прийти к нему на дом?

Дэмура и допрашивающий его капитан посторонились, пропуская врача и экспертов-техников.

— Он попросил меня проводить его, — ответил Дэмура. — Сказал, что боится один. А я вышел прогуляться, спешить мне было некуда. После того как я его проводил, он пригласил меня выпить пива в память о давнем знакомстве.

— И ни слова о том, кто его так отделал?

— Нет. Сказал только, что вышло недоразумение.

Танака сверлил его недоверчивым взглядом. Ему не по душе были эти отговорки Дэмуры, но ведь не станешь же упрекать во лжи старого, испытанного сотрудника.

— В помойном ведре две пустые банки из-под пива.

Оба обернулись на голос. Неслышно подошедший к ним «шишковатый», сунув руки в карманы, стоял рядом, устремив на Дэмуру взгляд, лишенный всякого выражения.

— Сколько времени вы провели здесь?

— Минут десять-пятнадцать…

— А потом?

— Потом поехал домой.

С лестницы послышались торопливые шаги: подоспела сыскная группа из окружного участка Киесе; Танака известил коллег, как только был обнаружен труп. Наступили весьма неприятные минуты. Церемония знакомства, обмен рукопожатиями, недоверчивые, настороженные взгляды. Подробное и внешне корректное изложение случившегося — правда, Танака обронил пустяковую деталь: что Дэмура на пенсии. Бесконечно повторяющиеся вопросы — все об одном и том же. Дэмура испытал огромное облегчение, когда ему и его бывшим коллегам разрешили покинуть место происшествия.

По пути в участок полицейские отвезли Дэмуру домой. Капитан Танака за всю дорогу не проронил ни слова, остальные тоже молчали. Сирену включать не стали, и прошло добрых минут сорок, пока они добрались до нужного места. Поездка успокоила Дэмуру. Его не смущало упорное, напряженное молчание в машине. Он смотрел в окно. Густые толпы людей у каждой станции метро. Дисциплинированные пешеходы, терпеливо ждущие, когда дадут зеленый свет. Группа одинаково одетых школьниц, направляющихся на экскурсию. Город жил привычной, будничной жизнью, где нет места изуродованным, оскверненным трупам. На сорок минут Дэмура отогнал от себя мысли, как быть дальше, отмахнулся от вопроса, за что был убит Камикадзе и почему прислали его язык именно ему, Дэмуре. Как оказалось впоследствии, он не имел права позволить себе эту роскошь.

Куяма все еще не мог переварить информацию, которой ошеломил его Дэмура. Банды якудза, организованная преступность… Этот мир был ему далек почти так же, как заурядному обывателю. Разумеется, он много раз слышал нечто подобное, читал в газетах, и все же не в состоянии был окончательно поверить, будто почтенные бизнесмены каким-то непостижимым образом связаны с таинственными обществами. Его воображение отказывалось представить преступником Ямаоку точно так же, как, например, главу фирмы «Сони» или главного комиссара полиции.

Еще более непостижимым казался Куяме такой парадоксальный факт: относительно организованной преступности все всем известно, однако общество бессильно что-либо предпринять. И все же не стоит думать, будто Куяма отличался наивностью. Нет, никогда — во всяком случае, с тех пор, как научился самостоятельно мыслить, — Куяма не считал безупречным отлаженный механизм социальной жизни. Он усвоил, что люди делятся на бедных и богатых, что иным счастливчикам повезло от рождения и поэтому они изначально получают от жизни большие возможности. Усвоить эту истину было тем более несложно, что сам Куяма тоже относился к разряду таких счастливчиков. Но у него в голове не укладывалось, как это общество при его прочном и отлаженном механизме терпит подобное зло. Ну а уж если общество терпит, то что тут может поделать молодой и не слишком опытный полицейский? Хорошо бы сплавить это дело самому Кадзе!

Куяме нелегко было подвигнуться на такое решение. Кроме того, ему не давали покоя некоторые неувязки в версии Дэмуры.

К примеру, позиция Нисиямы и его окружения попросту непонятна. Если все обстоит именно так, как представляет себе Дэмура, то эти люди — сущие безумцы. Ввязаться в борьбу с опаснейшими преступниками, профессиональными убийцами, рисковать своим имуществом и самой жизнью без малейшего шанса на успех! Или же они считают, что у них есть шансы победить? Неужели они надеются уцелеть в этой схватке не на жизнь, а на смерть? Но ведь им тоже должно быть ясно, что подпольная банда — по крайней мере, в данный момент — неодолима; она подобна сказочному дракону: отсекаешь одну голову, а вместо нее вырастает семь новых. Так чего же добивается Нисияма?

Неужели за почетной вывеской общества охраны природы скрывается такая же преступная банда? А может, наоборот, «зелено-голубые» — горстка храбрецов, осмелившихся принять вызов и вступить в борьбу с мощным противником? Истинные продолжатели древних традиций, мужественные бойцы, сознающие, что самая страшная опасность — не смерть, а утрата чести… Полно, да существуют ли подобные идеалисты на свете! И вообще, существовали они когда-нибудь реально или же народ в своих преданиях и легендах приукрасил героев, наделив их сверхъестественными качествами? А может, Куяма заблуждается и на свете до сих пор не перевелись люди, для которых освященный веками традиционный кодекс чести является совершенно естественным? Вот ведь Дэмура вроде бы не видел в этом ничего удивительного и растолковывал ему, Куяме, с обезоруживающей естественностью.

Сокрушенно тряхнув головой, Куяма вновь углубился в изучение разложенных на столе бумаг. Он все чаще ловил себя на том, что во время чтения бормочет вслух, жестикулирует. Так и спятить недолго. Хорошо еще, что сейчас он был в комнате один. Коллеги разбрелись кто куда, прослеживая отдельные нити в сложном переплетении дела Ямаоки, а он, Куяма, оказался единственным, кому Кадзе не дал никакого поручения. Вот он и придумал себя занятие сам: взял в архиве досье Нисиямы и сейчас раскрыл папку в нелепой надежде получить ответ на все мучившие его вопросы. На миг в голове мелькнула мысль, что, пожалуй, не случайно он не получил никакого задания; возможно, Кадзе рассчитывает использовать его в роли этакого офицера связи между Дэмурой, ведущим расследование неофициально, и отделом по расследованию убийств, действующим в рамках закона, чем плохо: неофициальный связник, которому даже не считают нужным сообщить, что именно в этом и заключается его задача!… Куяма уткнулся в бумаги. Он считал себя неплохим сыщиком и, уж во всяком случае, более полезным сотрудником, чтобы попросту убивать время в качестве мальчика на побегушках.

Досье на Нисияму было тонюсеньким — здесь, видно, не очень-то поживишься. Да и откуда им было взяться, компрометирующим материалам, ведь Нисияма — добропорядочный гражданин, чтящий законы; единственный его грех в том, что члены организации, которой он руководит, как-то уж чересчур склонны к самоубийствам. Куяма ни на миг не усомнился, что материалы исчерпывающе полны. Досье на Нисияму завели, как только произошел первый случай харакири, а с тех пор документы семь раз проверялись и дополнялись.

Нисияма. Сорок пять лет. Отец — летчик-истребитель — погиб на войне, мать умерла десятью годами позже; мальчика воспитывали родственники. Нисияма получил юридическое образование в Токийском университете, после чего служил в Киото, в федерации морских катеров. Восемь лет назад переселился в Токио и поступил на службу в отделение Международного общества спасания на водах. Три года назад, когда империя Ямаоки начала оказывать поддержку, или — как цинично выразился Дэмура — прибрала к рукам общество «зелено-голубых», Нисияма стал там главным администратором. Официально он являлся служащим Общества, выплачивавшего ему жалованье, а на деле со всей очевидностью был ближайшим приспешником Ямаоки. Причем давно — еще со времен службы в Киото и в обществе спасания на водах.

Куяма откинулся на спинку стула и с отвращением воззрился на папку. Тоже мне, Америку открыл: Нисияма — доверенное лица Ямаоки! И без того нетрудно было догадаться. Но вот что это означает конкретно? Ямаока стоял за этой серией самоубийств или, как раз наоборот, Ямаока распорядился провести расследование?! Куяма на миг привалился к столу, затем снова откинулся на спинку стула, явно не находя себе места. Он чувствовал, что напал на след. Да, в таком случае дерзкая храбрость Нисиямы становилась объяснимой. Разумеется, он начнет расследование, если ему велели свыше. Разумеется, дерзнет схватиться даже с бандой якудза, ощущая за собой всю мощь империи Ямаоки. Такая версия проливает свет и на многие другие неясности. Ну например, почему Ямаока должен был умереть. Якудза вынуждены были расправиться с ним, почувствовав опасность. Какой смысл убивать подручных вроде Нисиямы, служащему всегда замена найдется.

Любопытно, как отнесется к этой версии Дэмура. Подавив искушение, Куяма отдернул руку от телефона и взялся за другую папку, которую вчера выпросил в участке Киесе, сославшись на то, что дело связано с убийством Ямаоки (сущая правда!) и что согласно указаниям господина Кадзе, он не может дать более подробные пояснения (совершеннейшая ложь, ибо Кадзе даже понятия не имел о существовании этого досье).

Куяма, с известной точки зрения, знал больше, чем было написано в полицейском отчете. Знал, например, кто избил троих мужчин, а затем укатил на их автомобиле. Знал также, почему возникла драка. Вот только неизвестны были пострадавшие.

Оказалось, что это мелкие сошки преступного мира: швейцар-вышибала из салона «Тысяча утех», а двое других — ранее судимые за хулиганство громилы из района Икебукуро. Все трое показали, что на них напал какой-то незнакомый мужчина. Они его сроду в глаза не видели, не знают, кто он и что он, и, конечно, понятия не имеют, почему он на них набросился. Нет, они не нападали первыми, у них было дело в тех краях — навестить кореша. И что бы вы думали — само собой, нашелся и «кореш», с готовностью подтвердивший, что троица действительно побывала у него. Оба бывших хулигана теперь состояли на службе в некоем транспортном агентстве Иокогамы — вернее, его токийском филиале.

Далее следовало длинное и подробное описание нанесенных телесных повреждений. Куяма мысленно воздал должное Дэмуре. И как только он ухитрился управиться с ними в одиночку! Губы его невольно растянулись в улыбке. Скажи он расследующему дело сержанту, что все эти чудовищно звучащие на слух повреждения нанесены низеньким, хрупким, молчаливым старикашкой, и его словам, конечно, веры не будет. Один из пострадавших все еще находился в больнице. Куяму на миг прельстила идея навестить болящего и хорошенько выспросить его, но он тотчас сообразил, что затея лишена смысла. Сам он ничего не выведает, зато бандитам станет ясно, что полиция напала на след. Впрочем, на какой след? Куяма взял чистый лист бумаги и записал точное название иокогамского агентства.

Затем, отодвинув в сторону проработанные папки, придвинул к себе третью. Эту с трудом удалось выцарапать в полицейском участке Икебукуро. Когда Куяма изложил по телефону свою просьбу, дежурный соединил его с начальником участка, и тот пожелал узнать, с какой целью потребовались материалы. Блеф насчет указания Кадзе здесь не, прошел так гладко, как в участке Киесе. Капитан уточнил, действительно ли господин Кадзе отдал официальное распоряжение, и если это так, то нельзя ли получить его в письменном виде. Что ж, капитан совершенно прав, вынужден был признать новый, временами самому себе удивляющийся Куяма. Он обещал в тот же день переслать запрос по всей форме, в ответ на что капитан, выказав себя истинным джентльменом, поверил ему на слово и незамедлительно переслал папку с материалами о погроме, учиненном в салоне «Тысяча утех». Эта папка была значительно увесистее предыдущих; должно быть, капитан участка в Икебукуро требовал исполнительности не только от посторонних, но и от своих подчиненных тоже. Итак, Куяма узнал из протоколов, что полицию вызвал швейцар, которому о происшествии сообщила одна из девиц минут через двадцать после ухода бандитов. Девицам пригрозили, что, если хоть одна из них вздумает высунуть нос за дверь, тотчас же его и лишится. Характерно для нравов салона, что барышни восприняли угрозу всерьез. Хаякаву, владельца заведения, ударили по голове, так что он потерял сознание, мадам надавали пощечин и связали. У Куямы возникло впечатление, что ярость налетчиков относилась не к персоналу, а к самому заведению и его обстановке. Громилы дубинками разбили телевизоры и камеры, вспороли ножами обивку диванов и кресел, сломали замки, отбили ножки у кроватей, сорвали со стен свитки каллиграфии. Так оно и есть, подумал Куяма: речь попросту шла о нанесении материального ущерба, противника хотели предупредить, что ввязываться в конфликт себе дороже. Не выхвати Хаякава пистолет, глядишь, и его не огрели бы по башке дубинкой с такой силой.

Налетчиков было четверо. Один из них — тощий коротышка, старик с птичьей головой — с самого начала показался швейцару подозрительным. Не успел войти, как тут же выскочил обратно, пяти минут не пробыл, а в таком возрасте за короткий срок не управишься, втолковывал швейцар полицейским, заявляя, что ему можно верить, уж он тут достаточно насмотрелся. Словом, старикашка выскочил почти сразу, а ведь это вам не сопливый юнец, у которого с перепугу душа в пятки ушла, и не иностранец, который заглянул на минутку из любопытства. Такие, как этот посетитель, знают, чего хотят… Да уж, Дэмура несомненно вызвал у швейцара подозрение: старик рассчитывал либо что-нибудь стащить, либо воспользоваться услугами девушки и сбежать, не заплатив, но мадам вовремя его раскусила, — швейцар терялся в догадках и на всякий случай запомнил странного клиента в лицо. А на память ему грех жаловаться, хвастался вышибала, стоит ему разок взглянуть на человека, и он годы спустя узнает его в лицо. Куяма вспомнил протокол из предыдущего досье, где подробно перечислялись телесные повреждения, нанесенные неизвестным человеком безвинной троице хулиганов, и, усмехнувшись, подумал, что в данном случае хорошая память сыграла со швейцаром дурную шутку. По мнению сержанта, проводившего расследование, старика послали разведать обстановку. Другим злоумышленником, по описанию свидетелей, был молодой человек высокого роста, в темно-синем пальто. Этот не вызвал у швейцара подозрений, хотя именно он затолкал мадам в офис, оглушил дубинкой Хаякаву и по телефону дал знать сообщникам, чтобы приходили. Человек в темно-синем пальто до самого конца «акции» не выходил из кабинета, просто сидел, присматривая за пленниками. Хаякава без сознания валялся на полу, истекая кровью, однако молодого человека это ничуть не смущало. Либо ему наплевать было, чем кончит Хаякава, умрет тот или выживет. Видимо, он точно рассчитал, какой силы и куда нанести удар, чтобы получить нужный результат. В таком случае остается предположить, что этот профессионал был уверен в своих способностях. Хаякава отделался перебитым носом и сотрясением мозга, однако вид у него был такой, будто он при смерти. В свете этого становилось понятно, почему вышибала вызвал полицию. А может, хозяева заведения всего лишь рассчитывают получить страховку в возмещение ущерба?

Молодой человек в темно-синем пальто, по словам свидетелей, был высокого роста и весьма недурен собой. Швейцара это обстоятельство нисколько не насторожило. По его мнению, даже красавцу из красавцев приедаются кокетливо-застенчивые подружки и тянет побаловаться с истинными профессионалками. Куяма на миг оторвался от чтения. Он ни разу в жизни не бывал в борделе, как и в турецкой бане, и последнее время его все сильнее манили утехи, предлагаемые в местах подобного рода… Отогнав посторонние мысли, он снова уткнулся в протоколы. Два других налетчика появились минут через пять после того, как парень в темно-синем пальто вызвал их по телефону. Наверняка дожидались где-то поблизости, делал вывод автор полицейского донесения. Куяма же склонялся к мысли, что телефон у них был в машине. Обоим парням тоже было лет по тридцать; за последнее время Куяме этот возраст стал казаться молодым. Парочка громил также не вызвала у швейцара подозрений, хотя именно они разнесли весь бордель и угрозами застращали девиц.

Куяма вздохнул и отодвинул папку. Умники великие, все-то они знают, кроме одной самой важной детали, которая интересовала сыщика больше всего. Откуда налетчикам было известно, что бордель принадлежит шайке якудза — именно той банде, которая гнусными убийствами осквернила чистые цели «зелено-голубых»? Откуда молодому человеку в темно-синем пальто, а точнее, Нисияме или Наруто, было известно, кому именно следовало сделать такое грозное предостережение? Полицейские протоколы не давали ответа на этот вопрос.

Куяма встал из-за стола и подошел к окну, откуда был виден как на ладони весь полицейский гараж. Машины выстроились правильными рядами. Вокруг — ни одной живой души, а между тем в эту пору автомобили обычно перегоняют в мастерские или в мойку, диспетчеры перестраивают ряды, чтобы любой водитель без труда мог выехать, и подводят к воротам те из машин, которым вскоре на выезд. Повсюду царила тишина. Не слышно было ни стука пишущей машинки из соседней комнаты, ни гула разговоров в коридоре, ни хлопанья дверей. Все здание словно вымерло, а полицейские все до единого разбежались кто куда, лишь бы оставить Куяму одного, наедине с вопросами, на которые он не находил ответа. Куяма одел пальто. Пора было переходить к делу.

Дэмура поездом отправился в Иокогаму. Давненько же он не бывал в здешних краях! В послевоенные годы, когда Дэмура одно время служил в отряде особого назначения, ему приходилось разъезжать повсюду, где свирепствовали банды. Да, тогда он часто наведывался в Иокогаму. Вряд ли Дэмура смог бы объяснить, зачем едет туда сейчас. Возможно, по укоренившейся привычке: если напал на след, то и иди без раздумий туда, куда он тебя приведет. А в данный момент у него была одна-единственная зацепка: бандиты, что напали на него в Киесе. Только они могли убить Камикадзе и послать Дэмуре вырванный язык. Зачем это было сделано, пока не ясно. Чем помешал им какой-то мелкий доносчик, что означал этот чудовищный жест, Дэмура и понятия не имел. А надо бы разгадать смысл кровавого «послания» как можно скорее. В его же собственных интересах.

Бандиты жили в Токио, один из них все еще находился в больнице. Однако состояли они на службе у некоей иокогамской фирмы. Докопаться до этого не составило труда, один из бывших коллег Дэмуры сумел выяснить этот факт, не привлекая к себе внимания излишними расспросами. Конечно, не исключено, что за иокогамской фирмой никаких грехов не водится, просто она время от времени подтверждает наличие в штате одного-двух крутых парней, которых в респектабельных офисах фирмы никто и в глаза не видел. Но что-то уж слишком много случайных нитей вело в Иокогаму. По словам Камикадзе, истинные владельцы салона «Тысяча утех» — из Иокогамы; пароход, принадлежавший Наруто, был подожжен тоже в порту Иокогамы.

Иокогама, по сути, представляет собой дополнительный порт. Расположенная вблизи Токио, она, можно сказать, срослась со столицей и могла бы считаться ее окраинным районом. В портовый город вела линия электрички, пассажиры со скучающим видом взирали на ряды безликих домов за окном. Дэмура занял место у двери и погрузился в размышления. Убитый Камикадзе не выходил у него из головы. Он не питал особой симпатии к доносчику, и все же сейчас у него было ощущение тяжелой утраты. Для него это чувство не было внове, Дэмура испытывал его всякий раз со смертью знакомых. А с годами число ушедших из жизни знакомых все множилось. Давно миновали светлые дни, когда не думалось о смерти, когда он активно искал подступы к преступному миру. Было время, когда казалось, вся жизнь впереди. А что у него сейчас впереди? Дэмура беспокойно заерзал на сиденье. Не исключено, что его ждет поражение. Не исключено, что придется попусту околачиваться в приемной администратора фирмы по кадрам — занятому человеку недосуг принимать каждого встречного. Или же служащий постарается отделаться какой-нибудь незначительной информацией, а у него, Демуры связаны руки, он теперь не полицейский и не вправе задавать вопросы.

Сойдя на конечной остановке, Дэмура в нерешительности огляделся по сторонам. Отыскал телефонную будку и набрал номер полицейского участка. Нужные имена он выискивал по записям в старом, потертом блокноте. «Сержанта Огаву. Не знаете такого? Прошу прощения. А инспектора Такаги? Ах, ушел на пенсию? Прошу извинить». Дежурный на другом конце провода отличался терпением и учтивостью. Он искренне сожалеет, но сыщик X. пять лет назад переведен на другую работу, а лейтенант Y. — скончался. Дэмура поблагодарил и повесил трубку.

Он решил было отправиться в порт. Точнее, в тот порт, какой ему был знаком по давним временам. Но что ему делать на морском вокзале, где взволнованные отцы семейств волокут багаж на таможенный досмотр, где толпы провожающих с улыбкой машут вслед медленно отчаливающему пароходу? Это не гавань, а, скорее, аэропорт, благоустроенный и безопасный. А ему нужен тот, давний порт, где с наступлением темноты приличные люди не рискуют высунуться на улицу, где во времена бна изо дня в день проводились облавы и обнаруживаемые на рассвете трупы людей, погибших в поножовщине, свидетельствовали о том, что от полицейских облав не слишком много пользы.

Дэмура пришел к пониманию, что прежняя Иокогама исчезла, канула в прошлое, как и его собственная молодость. А ведь здесь и теперь по утрам обнаруживают трупы, и теперь бесследно исчезают люди, рискнувшие углубиться в полумрак портовых закоулков, только все это происходит не столь явно, не в открытую, как в былые времена.

Дэмура зашел в первое попавшееся бистро выпить кофе. Тесная конура, вся обстановка которой — три маленьких столика и стойка. Хозяин — изнывающий от скуки молодой человек — держался вежливо, обслуживал проворно, однако мысли его явно были заняты другим. Дэмура попросил принести телефонно-адресную книгу. Молодой человек кивнул и скрылся за дверью позади стойки. Дэмура отхлебнул глоток кофе и блаженно вытянул ноги.

По нужному адресу он отправился на такси. Всю дорогу сидел недвижно, глядя в пространство перед собой, словно видел какие-то иные картины помимо мелькавших за окном улиц Иокогамы.

Таксист остановил машину у административного здания типичного современного типа. Дэмура расплатился, вылез из машины и хорошенько осмотрелся. Одинаково безликие белые дома, полупустые автомобильные стоянки… этого он не ожидал. В сущности, он и сам не знал, что рассчитывал увидеть. Пожалуй, складские здания или высотную башню типа Ямаока Билдинг. Дэмура вошел в подъезд и очутился в просторном, абсолютно пустом вестибюле. Слева — длинная стойка гардероба, сиротливо заброшенная стеклянная кабинка с надписью «Справочная», справа — лифты. И никаких указательных таблиц. Пришлось подниматься по лестнице. Шаги его гулко отдавались в вымерших коридорах, Дэмура терпеливо совершал свой обход, постепенно поднимаясь все выше и выше. Дом был в десять этажей, и сыщик прикинул, что за полчаса он управится.

Фирма по переработке морских продуктов «Дары моря» отыскалась на пятом этаже. Вывеску фирмы заменял клочок бумаги, прикрепленный к двери канцелярскими кнопками; в одном месте возле двери осыпалась штукатурка. Дэмура постучал. Ответом ему было молчание. Он попытался открыть дверь, но она была заперта. Сыщик прислушался. В здании царила гробовая тишина, стены надежно защищали даже от уличного шума.

Дэмура взломал дверь. Ему не пришлось долго возиться с ней, как «шишковатому», когда тот лез в квартиру Камикадзе. Дверь была из обычной древесины, замок — самый простой. Дэмура уперся ногой в дверь и с силой толкнул, после чего очутился в скудно обставленном конторском помещении. Его бы не удивило, будь комната даже совсем пустой, но нет, здесь стояли старые канцелярские столы со старомодными, вращающимися стульями и наглухо запертый шкаф для бумаг.

Надо бы выяснить, кто владелец дома и кто арендует в нем помещения. Куяма наверняка охотно сделает это, радуясь, что хоть чем-то может помочь старшему коллеге. Дэмура снял пиджак, ослабил узел галстука и принялся за систематический обыск.

Куяма пребывал в смущении. Давно ему так не нравилась ни одна девушка. Секретарша Нисиямы — очень невысокого росточка, грациозная — радовала глаз упругостью тела и вместе с тем некоей гармоничной округлостью форм. Круглым был миниатюрный задик, округлой и плавной линия бедер, чего не могла скрыть даже юбка из плотной шерстяной ткани. Круглые яблоки грудей, мягкая покатость плеч, даже стройная шейка, выглядывавшая из распахнутого ворота блузки, тоже была округлой. Круглый овал лица, совсем не плоского, как у большинства японских девушек, завершал это общее впечатление.

Карие глаза девушки казались чуть светлее часто встречающегося оттенка. Но самой притягательной, пожалуй, была линия рта — с чуть поднятыми кверху, словно в улыбке, уголками губ. Когда же девушка и в самом деле выжидательно улыбнулась Куяме, уголки губ дернулись кверху, словно подхваченные пружинками. Право же, удивительный рот. Не слишком полный, он не доминировал над лицом, а, скорее, придавал облику девушки определенный характер. При виде этого лица нельзя было удержаться от улыбки. И Куяма улыбнулся.

— К сожалению, затрудняюсь сказать, когда вернется господин Нисияма, — как бы извинилась девушка. — А вы по какому делу? Возможно, я сумею вам быть полезной?

— Понятно. — Девушка опустила голову. — Если желаете подождать…

О да, Куяма желал! Пожалуй, других желаний у него сейчас и не было, кроме как сидеть здесь и долго-долго ждать Нисияму. Он расположился в кресле, взял одну из лежащих на столе газет и, делая вид, будто читает, украдкой поглядывал на девушку. Год-другой назад он не раздумывая пригласил бы ее в кино или в ресторан и, по всей вероятности, не получил бы отказа. Теперь же он был не способен на столь решительные поступки. Разучился с легкостью заводить знакомства, утратил бездумную самоуверенность, какая была ему свойственна прежде. Да и охота пропала. У него оставалось все меньше терпения, чтобы вести долгие, ничего не значащие пошлые разговоры, выслушивать скучные рассказы заурядных людей, снова и снова пускать в ход все те же затасканные шутки, изобретенные им лет в восемнадцать для того, чтобы затащить девчонку в постель.

Секретарша села за машинку. После каждого четвертого-пятого удара по клавишам она поправляла ниспадавшую на лоб непослушную прядку. Вот она вскинула глаза, и их взгляды встретились. Секунду-другую они в упор смотрели друг на друга, затем девушка потупила взгляд и зарделась.

— Господин Нисияма вам нужен в связи с делом Ямаоки? — спросила она.

— В связи с делом о харакири, — уточнил Куяма.

— Его уже несколько раз допрашивали.

— Я не собираюсь его допрашивать. — Прежде чем прийти сюда, Куяма хорошенько продумал, что надо сказать. — Мне хотелось бы предостеречь его.

— Предостеречь? — В голосе ее прозвучали удивление и недоумение.

— Господин Нисияма в опасности.

— Он сумеет постоять за себя. — Девушка произнесла эти слова с безграничной убежденностью, словно ей невозможно было представить, что кто-то сумеет причинить вред Нисияме, словно она не допускала мысли, что сыщется человек, представляющий опасность для шефа. Но при этом… она все же тревожилась.

— Вы так уверены? — насмешливо поинтересовался Куяма. Язвительность его была легко объяснима. Кроме родной матери, не было женщины, которая верила бы в него, как в прославленных легендарных борцов, и вместе с тем тревожилась бы за него. — Выходит, настолько хорошо знаете своего шефа?

Девушка снова потупилась.

— Я хотел бы помочь ему, — сказал Куяма и тотчас сообразил, что этого не следовало говорить. Не стоит навязывать свою помощь, иначе у людей сразу возникает впечатление, будто рассчитываешь что-то получить взамен.

Секретарша бросила на него недоверчивый взгляд.

— По мнению моего коллеги, господина Нисияму собираются убить. — Девушка промолчала, а Куяма продолжил: — Да вы ведь знакомы с ним: это сыщик Дэмура.

По лицу девушки промелькнула улыбка. Взгляд был незамутненно чист, как у пробудившегося младенца.

Куяме был ясен ход ее мысли. Ведь он сам в свое время допустил этот же промах, недооценив Дэмуру.

— Дэмура считает, что убийства, замаскированные под харакири, совершены бандой якудза и следующей их жертвой будет Нисияма.

— Он сумеет защитить себя!

— Ямаока ведь тоже не был беззащитным сироткой. К тому же его охраняла целая армия телохранителей.

— А вы смогли бы защитить господина Нисияму? — Вопрос прозвучал совершенно искренне, у девушки и в мыслях не было подтрунивать над ним.

— Да, — с уверенностью заявил Куяма. — На пару с Дэмурой я смогу защитить его.

Глава девятая

Кадзе вернулся к себе в дурном расположении духа. Конечно, большая честь побывать на приеме у самого министра даже в том случае, если высокое начальство всего лишь пожелало узнать, как продвигается расследование. Жаль только, что результатами нельзя было похвастаться. Кадзе не привык переливать из пустого в порожнее. Ему даже в голову не пришло пересказывать излишние подробности или останавливать внимание министра на отдельных мелких успехах, тем самым придавая им большее значение, чем они имели. Министру необходима точная информация, и Кадзе свою задачу выполнил, а дальше не ему решать, какая часть этой информации станет достоянием общественности. Единственное, о чем Кадзе умолчал, было участие Дэмуры в расследовании. Можно было бы оправдаться в собственных глазах отговоркой, что министру, мол, ничего не скажет имя Дэмуры, но Кадзе прекрасно понимал, что это не так. В глубине души он побаивался Дэмуры и не был уверен, правильно ли он поступил, привлекая старого сыщика к расследованию. Ведь он хорошо знал, на что способен Дэмура, получив свободу действий. А в данный момент у Дэмуры развязаны руки. Кадзе знать не желал о его действиях, ведь тогда пришлось бы брать на себя ответственность за некоторые нарушения буквы закона, ну а пока что можно было отмахнуться от беспокойной мысли, что он сам втянул Дэмуру в эту историю.

Едва Кадзе успел расположиться за рабочим столом, как зазвонил телефон. Капитан Танака из участка Синдзюку желал сделать важное сообщение. Первым побуждением Кадзе было оборвать капитана, заявить, что он, Кадзе, со своей стороны, не желает выслушивать никаких объяснений. Однако начальник центрального отдела по расследованию убийств не мог позволить себе такую роскошь. Что бы там ни делал Дэмура, это его личное дело, сказал Кадзе, стараясь при этом, чтобы голос его звучал убежденно. Капитан Танака был иного мнения на этот счет, и Кадзе пришлось-таки выслушать, что натворил Дэмура. Когда Танака рассказал о посылке с вырванным языком, руки Кадзе сжались в кулак, а костяшки пальцев, стиснувшие телефонную трубку, побелели. До сих пор Кадзе мучило сомнение, теперь же оно перешло в уверенность: ошибкой было привлекать Дэмуру к расследованию. Поблагодарив капитана Танаку за информацию, шеф положил трубку.

Первым делом он позвонил Дэмуре. Старика не было дома, а жена, как обычно, не знала, куда он ушел, когда вернется домой и вообще вернется ли он сегодня. Шеф велел вызвать Куяму, но молодого сыщика тоже не оказалось на месте, и он не отметил в регистрационном журнале ни время, ни причину своего ухода. Аккуратным, четким почерком Кадзе сделал пометку, чтобы при первой возможности отчитать подчиненного за нарушение установленного порядка, и только извлек было бэнто — лакированную коробочку, в которой принес из дому еду, как снова зазвонил телефон. Кадзе с сожалением взглянул на белоснежные шарики риса и аппетитные кусочки рыбы, после чего закрыл коробочку крышкой и снял трубку.

Накамура таким бесстрастным тоном поинтересовался, не сможет ли Кадзе уделить ему несколько минут, что было абсолютно ясно: беспокоит коллегу он не понапрасну.

— Разумеется! Сейчас зайду, — отозвался Кадзе. Он убрал в портфель коробочку с едой в надежде, что у него еще отыщется время управиться с едой до конца дня. Кадзе не обедал сегодня, и голод давал о себе знать, но еще того больше его угнетала мысль, не пришлось бы нести еду домой нетронутой. О том, чтобы выбросить содержимое коробочки, а дома сказать, будто съел, не могло быть и речи.

Когда Кадзе вошел в кабинет к Накамуре, тот набивал трубку. Оставив свое занятие, он тотчас вскочил с места, чтобы встретить коллегу с подобающим уважением, однако в остальном держался иначе, чем в прошлый раз. Даже не дал себе труда надеть пиджак и поправить галстук; он так и остался в старом, утратившем форму вязаном жакете и, выйдя из-за стола, расположился в одном из кресел рядом с подчиненным.

— У меня для вас кое-какие новости, — начал Накамура. Он выколотил трубку о край пепельницы, затем вдруг вскочил и бросился к двери. Высунувшись в соседнюю комнату, отдал какое-то короткое распоряжение и тотчас вернулся к Кадзе. Утонув в удобном кресле, он минуту собирался с мыслями, в то время как его гибкие пальцы проворно работали, набивая трубку.

— Начнем с неблагоприятных… Видите ли, нам не удалось установить, кто именно внес пожертвования. — Он бросил на Кадзе взгляд, как бы прося извинения. — Для этого сумма оказалась слишком уж незначительной.

— А наследники не прояснили дело?

— Даже внимания не обратили! Во-первых, они еще не успели вникнуть в финансовые тонкости завещания, а во-вторых, даже если бы и заметили небольшое несоответствие… — в голосе Накамуры зазвучали назидательные нотки, и Кадзе пожалел, что задал вопрос. — Мне ни разу не доводилось сталкиваться с человеком, который бы жаловался, что получил денег больше, чем надеялся получить. А ведь это единственный способ вскрыть неувязку: завещатель якобы еще при жизни внес пожертвование, а между тем капитал остался нетронутым и данная сумма не снималась со счета.

Накамура, увлекшись объяснением, принялся оживленно жестикулировать. Из трубки сыпались искры, размахивающий руками долговязый человек походил на фокусника. Да, Кадзе не ошибся, когда еще при первой их встрече подумал, что в облике Накамуры нет ничего от полицейского. Но и на банковского клерка он не похож. Больше всего напоминает университетского профессора, привыкшего обстоятельно излагать свои мысли, а также прислушиваться к мнению оппонента и даже вступать в нелицеприятную полемику.

— Если я правильно понял, у вас имеются для меня не только плохие новости…

— Похоже, удалось выяснить мотив убийств. — Накамура вытащил из кармана листок бумаги и, сверяясь с записями, продолжил: — Хисикава — первый, кто совершил харакири, — был владельцем некоего строительного предприятия. Дела фирмы развивались успешно, год от года лучше. Если бы так шло и дальше… — он сокрушенно покачал головой.

— Чем кончилось бы дело? — не утерпел Кадзе.

— Процветающая фирма стала бы одной из крупнейших в стране… Или же нам пришлось бы подвергнуть аресту всю правящую верхушку.

— А от чего зависел бы окончательный результат?

— Пожалуй, от нашей работы… Важно суметь к ним подкопаться, собрать доказательства… Ведь если фирма процветает, это еще не преступление.

— В чем же тогда преступление? — Кадзе забавлял такой ход мысли, однако — что было гораздо важнее — он наконец поверил в этого человека, ощутив за его внешней несобранностью твердый характер и ясный ум.

— Ягодки созревают потом… — Накамура стремительно поднялся и снова бросился к двери. — Долго нам еще ждать?! — досадливо воскликнул он и, возвратясь на место, продолжил спокойным тоном: — Вы ведь не слишком сведущи в финансовых вопросах, верно?

Кадзе кивнул.

— Тогда постараюсь говорить попроще. Если некая фирма постоянно приобретает земельные участки задешево и в таких районах, где планируется крупная застройка, это подозрительно. Если, помимо того, означенной фирме вновь и вновь поручают снос здании в старых районах города и строительство новых кварталов, это выглядит еще подозрительнее. Ну а если у этой фирмы вложены немалые капиталы в черте города и на участках, подлежащих реконструкции, то… — Накамура сделал широкий жест рукой, и, словно повинуясь этому движению, дверь распахнулась и на пороге появился худощавый молодой человек в очках. Он неловко балансировал бамбуковым подносом, на котором стояли два стакана и две банки пива. Молодой человек сделал попытку ногой захлопнуть дверь, отчего стаканы угрожающе накренились.

Накамура побагровел от гнева.

— Я ведь, кажется, ясно сказал: подать освежающие напитки!

Молодой человек замер в нерешительности. Он узнал господина Кадзе и только сейчас понял, что допустил промах. Господин Кадзе всего второй раз с визитом у них и пришел не ради дружеской беседы. Следовало подать кофе, а еще лучше чай или же освежающие напитки, предварительно разлив их по бокалам.

— Благодарю, благодарю! Я совсем не прочь выпить пива, — вмешался Кадзе, несколько покривив душой.

Когда молодой человек удалился, собеседники вскрыли запотевшие банки и наполнили стаканы пенящимся пивом.

— И подозрительнее всего, — продолжил Кадзе мысль собеседника, — когда владелец подобной фирмы скоропостижно умирает или же кончает жизнь самоубийством.

— Вот именно, — сухим тоном подтвердил Накамура, словно этот аспект дела его совершенно не интересовал. — Аналогичная ситуация прослеживается и в случае с Кагемото.

— Еще одна строительная фирма?

— Торговля недвижимостью.

— Вы хотите сказать, что банды якудза прикончили обоих, чтобы прибрать к рукам их бизнес?

— Не исключено. Правда, можно предположить и такой вариант: Хишикава и Кагемото были связаны с преступниками и делились с ними доходами. Затем у «партнеров» взыграл аппетит, и они решили избавиться от опекунов. Но ваша версия, по-моему, более правдоподобна.

— Скажите, а фирмы не прекратили свое существование после гибели владельцев?

— Нет. Но кто теперь обеспечит им выгодные сделки?

Наступила пауза. Кадзе обдумывал услышанное, а Накамура смотрел на него с довольной улыбкой, как хлебосольная хозяйка — на гостя, с аппетитом уплетающего ее стряпню. По комнате плыли клубы голубоватого дыма и чувствовался какой-то неприятный запах. Пиво в стакане у Кадзе выдохлось и даже перестало пениться, вид у него был завлекательный, как у старой проститутки.

— А не могли бы вы сказать, какая из групп выигрывает на этом деле?

— Пока нет. — Накамура вытянул свои длинные ноги, и коленные суставы громко хрустнули. — Возможно, не одна преступная группа, а несколько. — Он пожал плечами. — Как только узнаю что-нибудь, непременно вам сообщу…

Не без угрызений совести Дэмура захлопнул за собой дверь и замер, прислушиваясь. Ему почудились голоса, а может, попросту разыгралось воображение. Во всяком случае, не хотелось быть застигнутым с поличным… Он просмотрел десятки контрактов, квитанций, расписок, изучил содержимое всех ящиков и шкафов, предварительно взломанных, и теперь знал, по какой оптовой цене идут различные виды крабов, устриц и рыбы, каковы гарантии фирмы за свежесть товара, сколько запрашивают фабрики за емкости для транспортировки крабов, какие рестораны и в каких количествах заказывают продукцию «Даров моря». Сведения о последних он даже выписал на всякий случай: как знать, вдруг да товар поставляется только тем ресторанам, что являются собственностью якудза. Конечно, предположение это маловероятное, однако в этой бухгалтерии больше нечем было поживиться. Дэмура не обнаружил замурованных в стене сейфов или тайников под полом, не нашел охранной сигнализации, а главное — не напал на какой бы то ни было след.

Сомнений не оставалось: снизу действительно доносились голоса. Дэмура осторожно прокрался к лестнице.

По ступенькам поднималась группа мужчин — человек десять, не меньше. Поднимались они не спеша, с остановками; один из них — как видно, сопровождающий — вежливыми жестами направлял процессию к верхним этажам.

— …Как вы могли убедиться, в каждом крыле здания расположено по десять служебных помещений, а в конце коридора — компьютерный зал с установкой для телекса. Проводка налажена, вам остается только перевезти свои приборы и подключить к сети…

Что-то в офисе «Даров моря» ему не попались на глаза ни компьютерные установки, ни хотя бы штепсели для подключения аппаратуры к сети, подумал Дэмура. Посетители — все как один в респектабельных темных костюмах, — учтиво кивая, следовали за сопровождающим.

— …Кстати сказать, на пятом этаже, занятом фирмой «Дары моря», люди уже работают, — соловьем разливался «гид», облаченный, как и остальные, в солидный темный костюм.

Дэмура уловил легкую тень недоверия на лицах слушателей.

— Прошу прощения, но вы вроде бы упоминали о гарантиях…

— К сожалению, мы пока что не можем представить письменные гарантии.

— Но прежде вы утверждали…

— Мы и сейчас не отступаемся от своих слов.

Группа остановилась, прислушиваясь к пререканиям, исход которых интересовал посетителей куда больше, чем осмотр пустого здания.

— Поймите нас правильно: мы должным образом ценим ваше предложение, да и запрашиваемая цена представляется нам приемлемой, если, конечно, в дальнейшем все пойдет так, как вы сулите…

— Поговаривают, будто бы новый порт будет заложен не здесь, а в Касиме, — извиняющимся тоном произнес другой господин.

— Пожалуй, имеет смысл подождать, пока этот вопрос не решится окончательно.

Типичные японские бизнесмены. С улыбкой вонзают партнеру нож в спину. Идут рядышком, бок о бок, согласно кивают, вроде бы все им понятно, а затем — бац! — с вежливой улыбкой заявляют: да, мол, все ясно, кроме одной пустяковой детали, и можешь прокручивать рекламный текст по новой. К тому же старания твои, по всей вероятности, окажутся напрасными. Эти деловые люди чертовски упрямы, никакими аргументами их не проймешь, а побудить к активным шагам способна лишь уверенность, что дело сулит им выгоду. Но и партнер им попался достойный.

— Разумеется, вы вправе дождаться окончательного решения, — кивнул сопровождающий, словно разделяя опасения собеседников. — Правда, в таком случае круг заинтересованных лиц расширится, что, естественно, скажется! на ценах… Предлагаю пройти наверх, господа.

Дэмура, неслышно ступая, начал спускаться по лестнице.

— Вы хотите сказать, что нам стоит рискнуть, коль скоро мы вносим меньшую плату?

— Я бы выразился иначе. При последующих переговорах преимущество получит тот, кто поддержал нас в трудную минуту. Впрочем, как я уже говорил, риск вообще исключается целиком и полностью. Решение, в сущности, уже принято…

— В свое время господин Хишикава говорил то же самое о территории Касима.

— Господин Хишикава мертв, а с мертвых какой спрос!

Группа снова остановилась.

— Ну а его фирма… — неуверенно начал было кто-то из присутствующих и умолк.

— Между прочим, есть фирмы, идущие на так называемый риск. Например, «Дары моря»…

«Экскурсовода» оборвали самым невежливым образом:

— Но ведь «Дары моря» — это одна из фирм вашей корпорации!

— Пусть так, однако она обладает правом принимать самостоятельные решения. Главное, что руководители ее доверяют нам и не сомневаются, что мы сумеем достичь желаемых результатов.

Дэмура и сам не мог понять, отчего последняя реплика прозвучала столь угрожающе. Упомянутое в разговоре имя Хишикавы тоже было ему откуда-то знакомо, вот только некогда было сейчас раздумывать над этим. Дэмура спустился на лестничную площадку, и теперь лишь считанные метры отделяли его от приближающейся группы. Как быть, если его вздумают задержать, приняв за взломщика? Сбежать не сбежишь, а удостоверение не покажешь.

— Я только одного не понимаю: если вы так уверены в своей правоте, то отчего бы вам не обождать еще немного? Ведь тогда вы сможете запросить подороже.

— Здание вот уже год пустует. — Говоривший замолк при виде вынырнувшего из-за лестничного пролета Дэмуры, который бочком, держась ближе к стенке, несмело пробирался вниз.

Дэмура ощутил на себе десяток испытующих взглядов, но едва он сделал несколько шагов, как снова услышал спокойный, хорошо поставленный голос «гида»:

— А пока помещения пустуют, каждый месяц, каждая неделя, каждый лишний день приносят колоссальные убытки. И дело не только в арендной плате. Устаревает оборудование, офисы приходят в запустение. Да вот вы и сами свидетели: тут уже успели поселиться бродяги!

— Все так, но если порт тем не менее…

Дэмура миновал очередной лестничный пролет и ускорил шаги. Необходимо побыстрей покинуть здание и уносить ноги подальше, пока дотошные бизнесмены доберутся до пятого этажа и обнаружат взломанную дверь. Ну, подождите, вы у меня еще попомните «бродягу»!

Куяма прождал битый час. Девушка тем временем работала или, вернее, делала вид, будто работает, а он читал, точнее, притворялся, будто читает. Об убийстве больше разговор не заходил. Молодые люди представились друг другу официально. Девушку звали Миеко; на ее изящно отпечатанной визитной карточке, к сожалению, значился лишь служебный телефон. Она предложила Куяме освежающие напитки, поинтересовалась, насколько беспокойна и опасна жизнь детектива, но главным образом ее занимал Дэмура. Почему Куяма так верит в этого милого, безобидного старичка? Какая жалость, что он на пенсии… Выходит, сейчас он занимается расследованием неофициально, на свой страх и риск?… Или его действительно волнуют проблемы экологии?…

Куяма не был уверен, что поступает правильно, отвечая на ее вопросы. Но он уже принял решение не хитрить с Нисиямой. Да, признался он девушке, Дэмура на пенсии и работает неофициально, однако же с ведома и одобрения полицейских властей. Кстати, именно Дэмура схватил убийцу знаменитого Джонни Адзато; вероятно, она помнит тот нашумевший случай. Миеко кивнула, но было видно, что она впервые слышит об этой истории.

Нисияма так и не появился. Несколько раз раздавались телефонные звонки, однако звонил не шеф, иногда в коридоре слышались приближающиеся шаги, но всякий раз это был кто-то из служащих и каждый, прежде чем заговорить о деле, мерил Куяму с головы до пят настороженным взглядом.

— Э-э… не могли бы вы сказать, каким образом Общество определяет конкретные цели протеста? — поинтересовался Куяма, улучив момент, когда они с Миеко вновь остались наедине.

Девушка рассеянно тронула пальцем кончик носа. Странный жест! Похоже, Миеко нравилось, что у нее такой упругий, задорно вздернутый носик.

— О, нет ничего проще! — охотно откликнулась девушка. — Мы поддерживаем стихийные выступления членов Общества. Вернее, те акции, которые вызывают наибольший резонанс. — Тон ее утратил милую нерешительность, звучавшую ранее, когда речь шла о Дэмуре.

— То есть Общество всеми силами поддерживает выступления протеста, и без того достаточно сильные?

— Да! — Глаза Миеко округлились. — По-вашему, это неправильно?

— Не знаю, — сокрушенно признался Куяма. — Мне подумалось, что ваше руководство, очевидно, располагает более обширной информацией, чем рядовые члены Общества. Как говорится, сверху виднее…

Капкан был грубый, но девушка доверчиво клюнула на приманку.

— Вот-вот, то же самое говорят и господин Нисияма, и господин Наруто, но часть руководства не согласна с ними… Видите ли, для того чтобы внести изменения в устав, необходимо набрать три четверти голосов.

— Сколько членов в правлении Общества?

— Двадцать, — нерешительно ответила Миеко, словно бы сомневаясь, вправе ли она открывать посторонним подобные секреты.

Куяма поднялся с места, Миеко тоже встала. Одернув юбку, она проводила Куяму до двери. Чрезвычайно любезно с его стороны наведаться к ним, она непременно все передаст господину Нисияме и уверена, что шеф должным образом оценит внимание инспектора… Куяма видел, что девушка не вдумывается в смысл своих слов, говорит как заведенная. Вот вам результат хорошего воспитания: эта изящная куколка кланяется, улыбается, произносит нужные слова даже в том случае, если мысли ее заняты другим, если в душе кипят страсти. Однако подобное способен подметить разве что влюбленный мужчина. А Куяма впервые за весь год почувствовал, что влюблен.

Поздним вечером, примерно в тот час, когда Дэмура — усталый, с натруженными ногами — вытянулся во весь рост в ванне с горячей водой, когда Куяма выключил телевизор и, лежа в постели, погрузился в чтение прихваченных с работы бумаг, когда Кадзе, засыпая, подумал, что надо будет на днях посетить заведение мадам Ханако, четверо мужчин сосредоточенно уставились в экран телевизора. Дэмура во второй половине дня обошел с полдесятка иокогамских забегаловок, пользующихся дурной славой, и в каждой из них опрокинул по стаканчику. Теперь от горячей воды его развезло, и он попросту уснул. Куяма изучал дело Оситани — третьей по счету жертвы в этой подозрительной цепочке харакири. Кадзе поначалу собирался именно сегодня почтить своим присутствием чистую, уютную, но безумно дорогую «купальню» мадам Ханако, но слишком устал на службе. Ну а четверка молодых людей вот уже чуть ли не десятый раз подряд смотрела видеоролик, который прокручивал им некий мужчина мрачного вида.

— Здесь прошу помедленнее!

Мужчина нажал на кнопку дистанционного регулятора. Кадр застыл.

— С этого места?

— Нет, чуть раньше. Начните с того момента, как он поднимает меч.

Человеческие фигурки с гротескной быстротой задвигались в обратном порядке, лежащие на полу вдруг повскакивали на ноги, мечи сшибались друг с другом, выписывая в воздухе немыслимые кривые. Однако ни один из зрителей не находил это зрелище забавным.

— Вот оно, это место!

Кадр снова замер, изображая мужчину в черном шлеме и одежде для занятий кэндо. Боец, подняв высоко над головой бамбуковый меч, выставил вперед бедро, словно готовясь атаковать. Его окружили четверо противников, в точно таком же снаряжении, с мечами в руках, спокойные, уверенные, готовые к броску. Мужчина снова запустил видеопленку. Нападавшие скользящими движениями, временами застывая на миг, приближались к стоящему в середине кольца мужчине. Затем внезапно все пятеро сшиблись в рубке. Даже при замедленном прокручивании видно было, как быстро развивается действие. Один из зрителей, не отрывая взгляда от экрана, протянул руку за сигаретами. Наметанным взглядом он выхватывал мельчайшие детали из этого стремительного кружения пяти сражающихся бойцов.

— Вы знаете, что я не из трусливых, — сказал он, разминая сигарету короткими, сильными пальцами. — Но все же не проще ли было бы его пристрелить?

— Нет! — отрезал мужчина тоном, исключающим дальнейшие пререкания.

— А нельзя ли так, чтобы… — спрашивающий умолк на полуслове.

Мужчина, почувствовав, что внимание к фильму ослабло, вновь остановил кадр.

— Нельзя, — сказал он. — Его нужно убить мечом. Если вы не возьметесь, это сделают другие. Но непременно мечом. — Он снова запустил ленту, и четверка молодых людей впилась в экран, будто от увиденного там зависела их жизнь. В сущности, так оно и было. Мужчина, которого им предстояло убить, во время заснятой на видеопленку тренировки за неполные пять секунд управился с нападающими столь решительно, что, будь он вооружен настоящим мечом, тем пришел бы каюк.

Утро выдалось прекрасное. Воздух был прохладный и чистый, словно бы очередной Божественный Ветер унес куда-то далеко-далеко за море все запахи и смог, окутывавшие город. Солнце приятно пригревало в затишье меж стен. Дэмура шел, перекинув пальто через руку, и невольно замедлял шаги в таких вот укрытых от ветра и прогретых солнцем местечках. Легкое похмелье давало себя знать. Спал он плохо — как видно, старость берет свое. Вряд ли он смог бы объяснить, почему он вечером не стал возвращаться домой. Возможно, потому, что не хотелось полтора часа тратить на дорогу, а может, из-за того, что утром все равно пришлось бы сюда возвращаться.

Переночевал он в «капсуле», то есть самым дешевым способом из всех возможных. Чистое, гигиеничное, даже можно сказать, удобное изобретение — жуткое, с точки зрения европейца. Но Дэмура ведь не был европейцем. Внеся дополнительную плату за пользование ванной, он блаженно погрузился в горячую воду, а после ванны заполз головой вперед в снабженный кондиционером пенал безо всяких окон — это, собственно, и был гостиничный номер — и навзничь улегся в постели, которая и занимала все пространство «капсулы». Конечно, лучше бы пойти в рекан. Однако дешевую, в традиционном национальном стиле, гостиницу, знакомую Дэмуре еще по прежним временам, снесли, а если в узких закоулках старого квартала еще и остались кое-где подобные ночлежки, то как их найдешь? Мало-мальски приличный рекан обойдется дороже иного перворазрядного отеля, а Дэмура, в отличие от тех редких случаев, когда расследование вынуждало его выезжать в другие города, оплачивал счета из своего кармана.

Дэмура взял из автомата чистые носки и белье, позавтракал в крошечной кофейне, которая, если верить рекламе, специализировалась на сандвичах, и переоделся в туалете. Оставалось лишь разыскать где-нибудь поблизости прачечную. Он не стал расспрашивать прохожих, времени в запасе было немало, да и прогулка доставляла удовольствие. Дэмура брел спокойно, не спеша, и чувствовал, как голова постепенно становится ясной, словно бы свежий, утренний ветерок разогнал усталость, остатки похмелья, ощущение горечи и безысходности, накопившиеся за долгие шестьдесят пять лет.

Вечером Дэмура позвонил жене и наказал ей кое-что передать Куяме, если тот объявится. Таким образом удалось предупредить жену, чтобы она не беспокоилась, и избежать на дальнейшее подобных прецедентов. С другой стороны, и Куяма через Марико будет знать, что он, Дэмура, находится в Иокогаме и намерен посетить заключительную регату сезона, так что старику не придется докладывать самолично. Вчера вечером, после нескольких чашечек сакэ и пива, такое решение казалось оптимальным. Сейчас, поутру, беспокоила мысль о том, что Куяма ведь может и не позвонить, а тогда не получит известие от Дэмуры и не приедет сюда, в Иокогаму.

У третьего перекрестка Дэмуре наконец попалась прачечная. Здесь было пусто: для домашних хозяек еще не приспела пора, а ночные посетители — приезжие и те, кто страдает бессонницей, — уже схлынули. Дэмура повесил на вешалку пальто, снял пиджак, аккуратно свернув галстук, сунул его в карман, затем стянул с себя рубашку и заложил в стиральную машину. Взяв из автомата стирального порошка, он высыпал его на рубашку, затем опустил монету в щель и увидел, как в машину хлынула горячая вода и бурлящий поток захватил сорочку. Дэмуре не хотелось терзаться мыслями, с какой стати он притащился в Иокогаму вместо того, чтобы сидеть дома. Сейчас утренняя тренировка в саду, пожалуй, уже подходила бы к концу… Дэмура опустился на Стул. Так ведь и сада больше нет. Ну, значит, сидел бы перед телевизором, щелкал переключателем каналов, выбирая подходящую передачу. Дэмура сокрушенно покачал головой. Во всей квартире не сыскать места, где можно бы установить макивару. Во всей квартире не найдется клочка пространства, чтобы проделать обязательную серию ката. Угораздило же его на старости лет переселиться в такую тесную нору! Отчего при переселении он отнесся к этому столь равнодушно и палец о палец не ударил, чтобы как-то изменить ситуацию?

Дэмура достал из кармана пальто купленную по дороге газету и по старой привычке начал с хроники преступлений. Сыскался очередной безумец, который решил сначала загубить всю свою семью, а затем покончить с собой. Однако удалась только первая часть замысла. И надо же ухитриться — выброситься с восьмого этажа и остаться в живых! Дэмуре не раз доводилось видеть изуродованные тела посреди мостовой, и он отчетливо представлял, как может выглядеть человек, упавший с такой высоты. Иное дело харакири. Тут требуется проявить достоинство и подлинную силу воли. Самоубийце, бросающемуся из окна, достаточно одного шага, одного-единственного отчаянного порыва, а там… отступного не будет. Человек, который предпочел харакири, обдумал свое намерение всерьез, иногда дважды наносит себе удар мечом, чтобы действовать наверняка.

Дэмура продолжил чтение. Пришлось удалить всех людей из огромного супермаркета из-за того, что другой безумец подложил там парочку бомб. Происшествия не заинтересовали Дэмуру, он предпочитал уголовные преступления, требующие расследования, ждущие своей разгадки. Тут ему вспомнился присланный в полицейский участок язык, но он тотчас отринул неприятные мысли.

Дэмура вернулся к первым страницам газеты, где обсуждались политические события, и наткнулся на статью относительно рейтинга нынешнего премьер-министра. Дэмура раз и навсегда разочаровался в этом деятеле, когда тот не соизволил почтить своим присутствием церемонию возложения венков к памятнику героям войны. К своему неудовольствию, старый сыщик узнал, что, по мнению корреспондента, популярность премьер-министра растет, после чего повесил сорочку в сушилку и заглянул в спортивную хронику, надеясь выяснить подробности о предстоящей регате. Ничего особенного он не вычитал. Регата завершает нынешний сезон, призы на сей раз будут выше обычных; в перерыве спасатели на водах проведут образцовые выступления; присутствующие минутой молчания почтят память Ямаоки; почетным председателем соревнований является зять Ямаоки, отныне берущий бразды правления в свои руки; в знак уважения к покойному президенту фирмы в празднестве примут участие руководители фабрик, заводов и предприятий империи Ямаоки, а также различных организаций, которым он оказывал поддержку.

Озабоченно качая головой, Дэмура вынул из автомата прогретую сухую рубашку. Оставалось надеяться, что полиция также не обойдет своим вниманием столь значительное событие.

Когда Куяма пришел на службу, его уже ждала записка: господин Кадзе желает с ним побеседовать. Молодой сыщик снял пальто, поправил галстук и поспешил к шефу. На работу он не опоздал и все поручения вроде бы выполнил в срок — правда, никаких конкретных заданий ему и не давали. Словом, грехов за собой Куяма не чувствовал, и все же внутри у него что-то дрогнуло и противно вспотели ладони. По отношению к нему Кадзе всегда вел себя корректно, однако подобные вызовы с самого утра не сулили ничего хорошего.

Похоже, и на сей раз приглашение было не к добру. Шеф выглядел измученным и невыспавшимся, пухлый блокнот в кожаном переплете лежал перед ним раскрытый, и у Куямы на миг возникло ощущение, будто он в ответе за весь перечень дел, помеченных в блокноте.

Кадзе сверился со своими записями.

— Вчера ты отлучился и не счел нужным вписать в регистрационный журнал, куда ушел и по какому делу, — начал шеф.

Куяма залился краской. Получив замечание, он покраснел бы и года два назад, да и впоследствии так же будет реагировать в аналогичных обстоятельствах. Прежний Куяма вспыхнул бы от бессильного гнева, что его, как мальчишку, отчитали из-за пустяка. Тот Куяма, в какого он превращается медленно, но верно, станет краснеть со стыда за допущенный промах. Ну а нынешний… попросту растерялся.

— Прошу прощения, Кадзе-сан, — сказал он.

Шеф по-прежнему не отрывался от записей в блокноте, а Куяма судорожно перебирал в памяти свои возможные грехи.

— Какие вести о Дэмуре? — задал вопрос Кадзе. Куяма вздохнул с облегчением. Вчера вечером он позвонил Дэмуре, и Марико-сан передала ему сообщение мужа.

— Он поехал в Иокогаму.

— Зачем?

— Дэмура считает, что за этими убийствами стоит некая иокогамская банда.

— Вот как? — Кадзе со скучающим видом взял из стаканчика аккуратно заточенным карандаш и сделал какую-то пометку в блокноте.

Куяма на мгновение замялся, пытаясь определить, интересны ли шефу дальнейшие подробности.

— По его мнению, Хишикаву и Кагемото убили якудза из Иокогамы и, воспользовавшись тем, что «зелено-голубые» один за другим в знак протеста кончают с собой, замаскировали убийства под харакири. Руководители Общества начали частное расследование. Якудза в качестве ответной меры сожгли пароход, принадлежавший Наруто, ну и…

Куяма умолк, намеренно оборвав себя на полуслове, но Кадзе и не подумал докончить фразу. Молодой сыщик успел свыкнуться с версией Дэмуры, но сейчас, при виде непроницаемого лица шефа, все хитроумные построения вдруг показались ему ребяческой глупостью. Кадзе не проронил ни слова, не кивнул ободряюще: продолжай, мол. По лицу его вообще нельзя было понять, дошел ли до него смысл услышанного.

— Когда бандиты увидели, что Общество не прекращает расследования, они убили господина Ямаоку. Ведь совершенно очевидно, что все действия «зелено-голубых» велись с его ведома и согласия.

— Как?

— Что? Простите, не понял.

— Я спрашиваю: как они его убили?

— Этого Дэмура не сказал.

— А по-твоему?

— Я… э-э… не думал об этом.

— Тогда о чем же ты думал?

— Я пытался установить, кто еще, кроме Хишикавы и Кагемото, мог стать жертвой якудза. — Куяма почувствовал более твердую почву под ногами. Вчера он до поздней ночи штудировал материалы по делу о гибели журналиста Оситани и анализировал его статьи.

— Что это за драка, в которую ввязался Дэмура?

Куяма доложил. Кадзе выслушал его с полузакрытыми глазами и все тем же непроницаемым выражением лица.

— Выходит, сначала на него набросились парни из Общества любителей катаны, поскольку они решили, будто он тоже из банды якудза, и хотели через него передать предупреждение главарям. Затем на Дэмуру напали якудза, предположив, что он был заодно с людьми, разгромившими бордель. — Кадзе резко наклонился вперед, навалившись грудью на стол. — А что он делает в Иокогаме?

Куяму вновь охватила нерешительность.

— Он велел передать, что заночует там, а с утра посетит регату. — Молодому человеку вдруг вспомнился обеспокоенный голос Марико-сан. — Надеюсь, ничего не… — начал было он, но оборвал фразу, видя, что шеф не слушает его.

Кадзе схватился за телефон. Всю его сонливость и внешнее безразличие как рукой сняло. Он велел подать машину к подъезду и сделал Куяме знак собираться. Выходя из кабинета, молодой человек услышал вдогонку, что шеф просит связать его с полицейским управлением Иокогамы.

Билет обошелся в кругленькую сумму, а ведь Дэмура купил самый дешевый, далеко от центральной ложи, где расселись приближенные Ямаоки. Старик взял напрокат бинокль, затем сделал ставку на один из катеров. В гонках он ничего не смыслил и поставил наугад; фамилия гонщика была такая же, как у одного из давних учителей Дэмуры. Он занял место на трибуне и ощутил незнакомое прежде приятное волнение. Да, жизнь обделила его и такими радостями, как возможность бездумно развлекаться, как шанс загрести денежки безо всякого труда. Дэмура направил бинокль в сторону центральной ложи и попытался опознать сидящих там. Вон тот господин в очках — зять Ямаоки и его наследник. Дэмура встречал в газетах его фотографию. Доктор философии, подающий надежды искусствовед, женившись на дочери Ямаоки, переключился на другое поприще: гонки моторных судов — неплохой бизнес. Новоявленный президент что-то сказал стоявшему рядом мужчине, и тот с почтительным поклоном торопливо вышел из ложи. Дэмура чуть перевел бинокль, разглядывая окружение президента. Нисиямы среди присутствующих не было: видимо, в торжественных случаях фирму представляет Наруто.

Дэмура еще раз основательно рассмотрел ложу, но на сей раз обходя вниманием людей, сидящих там. Теперь он заметил защитную загородку из прозрачного пуленепробиваемого стекла, отделявшую ложу от трибун. Заметил плечистых парней у входа. Телохранители взяли ложу в кольцо. Все до единого облаченные в одинаковые темные костюмы, они выделялись из публики, как жених, заявившийся на свадьбу с выпирающим из-под пиджака револьвером. Выходит, Дэмура понапрасну тревожился?

Сыщик опустил бинокль и попытался расположиться поудобнее. Сиденья были сделаны из тонкого пластика с прикрепленными сбоку урнами для банок из-под пива, использованных пластмассовых стаканчиков и тарелок. Морская гладь внизу отливала густой синевой и не была засорена, свидетельствуя о том, что зрители использовали мусоросборники по назначению. Трибуна, зависшая над морем, напоминала огромную разверстую пасть, готовую поглотить снующие перед ней суденышки. Кассы и букмекерские конторы находились на берегу, но, чтобы зрителям не приходилось бегать взад-вперед, их на местах обслуживала целая армия букмекеров; облаченные в яркую, приметную униформу, они проворно сновали между рядами, готовые метнуться по первому зову. С молниеносной быстротой принимали ставки, выдавали билетики, регистрируя операцию нажатием кнопочной клавиатуры, вмонтированной в крышку сумок; тем самым информация моментально передавалась в центральный компьютер букмекерской конторы.

Дэмура предпочел шустрым букмекерам девчушку в черной юбке, торговавшую пивом из переносного холодильника. Банка охлажденного «Саппоро» тоже обошлась недешево, зато в качестве приложения Дэмуре достался проспект, знакомящий с основными этапами жизни покойного Ямаоки. На оборотной стороне проспекта красовалась знакомая картинка: молодой Ямаока выносит обессилевшего старика из бушующих волн океана. Если верить биографу, Ямаока совершил сей исторический подвиг в возрасте тридцати лет, а если верить художнику, то уже к тому времени у него был перебит нос. Спрашивается, когда же он успел схлопотать эту отметину? Проспект на этот счет умалчивал. Единственная новая информация, какую Дэмуре удалось почерпнуть, сводилась к тому, что знаменитый миллионер на заре молодости служил в военном флоте и до ранения состоял в должности первого офицера крейсера. Дэмура одобрительно кивнул: активное участие в боевых действиях — это вам не шутка.

Внезапно прямо над головой у Дэмуры взревел динамик, изрыгая оглушительные звуки музыки, и старик, которому при мысли о крейсере и военной поре вспомнились годы изнурительной войны в джунглях, едва удержался, чтобы не нырнуть под сиденье. Его бросило в жар, на лбу выступила испарина. Давным-давно он не испытывал подобного страха. Дэмура осторожно огляделся по сторонам, но, к счастью, никто не обратил на него внимания. Взгляды присутствующих были устремлены вдаль, где перед состязаниями опробовались моторные суда. Музыка смолкла так же внезапно, как началась, и кто-то из устроителей выступил с приветствием от имени федерации гоночных катеров, общества спасания на водах, муниципалитета Иокогамы и лично от семейства Ямаока. Дэмуру по-прежнему не отпускало давнее и, казалось бы, погребенное в глубинах подсознания ощущение близящейся схватки. Ровная, чуть подернутая волнистой зыбью поверхность моря, солнце, рассеивающее дымку утреннего тумана, — погода, на удивление мягкая для этой поры года; едва уловимая вибрация трибуны, до отказа набитой людьми, напоминающая ритмичное подрагивание мотора на транспортном судне, металлические интонации мужского голоса в репродукторе, подчеркнуто выделяющие слова «родина», «успехи», «победа», и отдаленный рев мощных моторов… Когда их отряд высадился в Бирме, стояла точно такая же погода, как сейчас.

Начался торжественный парад. Катера медленно, с достоинством проплывали мимо трибуны, на корме разводящего судна задорно развевался флажок. Дэмура снова поднес бинокль к глазам. Не заметив какой-либо подозрительной возни близ центральной ложи, старый сыщик облегченно вздохнул. Впрочем, даже заметь он что-либо неладное, ему все равно не удалось бы вмешаться. Из того сектора трибуны, где он находится, к ложе не подобраться иначе, как по берегу, а вздумай он пробиваться силой — как пить дать напорешься на телохранителей. Дэмура принялся медленно и методично обшаривать биноклем дорогостоящие ряды трибуны. Вот уж поистине мир тесен! Сыщик наткнулся на господина, который не далее как вчера обозвал его, Дэмуру, «бродягой». Ну конечно, тот самый господин, кто так бойко торговал помещениями пустующего дома, будучи абсолютно уверен, что — в отличие от фирмы «Хишикава» — преимущества на его стороне. Кстати, Дэмура еще вчера вспомнил, откуда ему знакома эта фамилия… Судя по всему, в энергичном господине сыщик встретил родственную душу. Вместо того чтобы любоваться великолепием парада, тот приставил бинокль к глазам и воззрился куда-то вправо, где в отдалении маячили складские и подсобные помещения. Дэмура постарался мысленно отметить на трибуне место, где можно будет снова отыскать вчерашнего знакомца, а затем перевел бинокль вправо.

Белый прямоугольник склада находился километрах в двух, не меньше, и слабые линзы бинокля не могли преодолеть такое расстояние. Дэмура различил контуры подъемных кранов, крошечные фигурки людей, сновавших туда-сюда, видел, что с грузовика сгружают какой-то тяжелый предмет, но что именно — разобрать не удалось. Он снова перевел бинокль на трибуну. Деловой господин тоже отвернулся и теперь наблюдал за парадом катеров. Малое расстояние оказалось биноклю под силу. Дэмура видел мужчину отчетливо, точно сидел с ним рядом; видел редеющие волосы, висячую родинку на шее, массивный перстень на пальце, и, хотя поднесенная к глазам рука с биноклем наполовину закрывала лицо, Дэмура явственно различил усмешку, недобро скривившую рот респектабельного господина.

Сыщик — на сей раз невооруженным глазом — вновь прочесал ряды. Зрители терпеливо дожидались начала гонок, в проходах между секторами выстроились разносчики, чтобы в считанные минуты перед началом соревнований предложить публике свой товар: пиво, освежающие напитки, рыбу, тушенную с рисом. Телохранители со скучающим видом взирали на ажиотаж публики. Нет, на трибуне ничего не должно случиться.

Катера закончили парад и, описав широкую дугу, повернули к месту старта. Ревели моторы, резко увеличивая число оборотов, вспенивалась гребешками водная гладь, потревоженная ходкими катерами. Дэмура внезапно оцепенел. Не столько от того, что наконец-то разгадал преступный замысел якудза, сколько от сознания собственного бессилия. Как большинство японцев, он считал абсолютно недопустимым кричать во весь голос при большом стечении народа. Ну а даже если бы и отважился… Ведь его бы приняли за сумасшедшего! Кто поверит, заяви он, что какой-то из катеров будет взорван. Дэмура снова навел бинокль и явственно увидел волосы с проседью, родинку на шее, злобную усмешку… Но вот мужчина опустил бинокль, и усмешка исчезла с его лица.

Дэмура поднялся и стал пробираться к выходу. С какой стороны ни подступись, все равно упрешься в тупик. Надо бы разыскать судью, главного устроителя или как там его называют… словом, распорядителя, кто поддерживает радиосвязь со стартующими катерами. Ну и что он скажет этому типу? Ведь он теперь не полицейский, а заурядный пенсионер, который едва наскреб денег на самый дешевый билет. Дэмура спустился вниз, к самому краю трибуны, и по мостику дошел до берега. По пути ему не попался никто из администраторов, к кому можно было бы обратиться за разъяснением, не встретилось ни одной таблички-указателя. И нигде ни одного полицейского, кто мог бы вмешаться. Дэмура направился к центральной ложе. Но ведь «гориллы» не поверят ему. Он замер на полпути. Телохранители предполагают, что в любой момент может вспыхнуть заварушка, вот и получится, что провоцирует беспорядки именно он. Охранники — парни крепкие, к тому же вооружены, и позиции они заняли с таким расчетом, чтобы держать друг друга в поле зрения. Мозг Дэмуры работал, как электронный компьютер. Сыщик просчитывал собственную скорость, предполагаемую реакцию «горилл», общую численность охраны, расстояние до центральной ложи. Он прикинул, каким образом можно будет совершить прорыв, еще до того, как решил, стоит ли вообще идти на это. По его прикидке выходило, что в случае необходимости, пожалуй, справится, хотя шансов у него немного. У Дэмуры отлегло с души, когда он решил, что необходимости в активных действиях нет. Однако не мысль о предстоящей схватке заставила его отказаться от этой идеи. Просто он на миг представил себе картину: окровавленный, в изодранной одежде, оставив за собой искалеченных телохранителей, он врывается в ложу и прерывающимся голосом сообщает невероятную весть.

Конечно, напрашивался самый соблазнительный вариант: отыскать на трибуне злодея с кривой усмешкой и выколотить из него подробности адского замысла. Ясное дело, господин этот тоже не обретается в одиночестве, просто его телохранители не афишируют свое присутствие, в отличие от «горилл» клана Ямаоки, поскольку в их задачи не входит демонстрация силы. Однако и эту идею Дэмура отмел не из-за неизбежности предстоящей схватки, а из-за сложности осуществления и ненадежности результатов.

Кадзе молчал всю дорогу, значит, и Куяма не смел рта раскрыть. Вместо полагающейся шефу длинной черной «тойоты» с автоматическим переключателем скоростей они воспользовались обычной патрульной машиной, с помощью сирены прокладывая себе путь в плотном потоке транспорта. Вместо постоянного шофера Кадзе машину вел какой-то сержант средних лет, вел, по мнению Куямы, крайне непрофессионально. Запаздывал с переключением скоростей, включал тормоза тоже с запозданием и совершенно не считался со встречным движением. Он помнил только, что должен поторопиться. Так распорядился шеф, вот водитель и гнал вовсю, как видно, полагая, будто этот приказ обязывает всех остальных водителей к содействию. Возможно, он был прав. Встречные автомобилисты жались в сторону, мчащиеся наперерез тормозили, уступая дорогу, едущие впереди с готовностью позволяли себя обгонять.

За окнами машины мелькали улицы Иокогамы и до места водных гонок оставалось рукой подать, когда Кадзе наконец заговорил.

— На взгляд Дэмуры, эти стычки с якудза начаты по частной инициативе Нисиямы и его людей.

Шеф произнес эту фразу в утвердительной форме, однако тотчас умолк и бросил взгляд на Куяму. Тот поспешно кивнул.

— Совершенно верно, Кадзе-сан.

— Возможно, Дэмура прав, — заметил Кадзе с едва уловимой насмешкой в голосе. — Однако благодаря ему вся империя Ямаоки ввязалась в войну. Ведь у него застряло предложение Камады о перемирии, именно он нанес самый ощутимый ущерб якудза, и главари банды явно пребывают в уверенности, будто бы он работает на клан Ямаоки.

Куяма не решился спросить, с чего шеф это взял. Он не мог понять, к чему Кадзе говорит ему об этом. Желает преподать наглядный урок молодому, только начинающему карьеру сыщику? Или рассчитывает, что его высказанное эзоповым языком пожелание будет передано Дэмуре: пусть, мол, старик продолжает разжигать вражду между бандой якудза и империей Ямаоки? А может, шеф попросту размышляет вслух, не стесняясь присутствия сына своего лучшего друга детства? Поди тут разбери.

— Дэмура полагает, что якудза нанесут ответный удар во время гонок, и если он окажется прав, то дело действительно выйдет за рамки частной инициативы Нисиямы.

— Да, Кадзе-сан, — Куяма не всецело разделял мнение шефа, но ведь ему и не предлагалось привести контраргументы. Трудно было представить, чтобы Нисияма пошел на конфликт с якудза или на частное расследование без согласия Ямаоки.

— И скажу тебе еще кое-что, сынок. Дэмура делает это не случайно. Дэмура намеренно науськивает их друг на друга.

Это приветливое, давно не употребляемое обращение придало храбрости Куяме.

— Мне показалось, Дэмура и не помышляет о подобном.

— А ему и нет нужды обдумывать такие дела. Дэмура действует не раздумывая, это у него в крови. После войны, когда всяких банд расплодилось видимо-невидимо, такая тактика была нашим сильнейшим оружием. — Словно бы ностальгия прозвучала в его тоне. — Мечом и ножом бандиты сводили между собой личные счеты, даже трупы аккуратно подбирали и сами хоронили, а нам зачастую только и оставалось, что наблюдать за событиями да подогревать страсти.

Куяме доводилось слышать нечто подобное в Соединенных Штатах, где фактические свидетельства войны между гангстерскими бандами в период сухого закона демонстрировали с такой же гордостью, как японцы — меч сегуна Хидетаки. Уже тогда эта история пришлась ему не по душе. В детстве торжество справедливости Куяма представлял себе приблизительно так: если двое громко ссорятся или дерутся, то непременно тотчас же вмешается полицейский и наведет порядок. Провоцировать кровавые стычки полиции не пристало, ведь тем самым стражи закона косвенно признают собственную беспомощность и неумение ликвидировать преступные банды каким-либо иным способом. Во всяком случае, для японской полиции это недопустимо.

— Метод, разумеется, противозаконный, зато весьма эффективный, — продолжил Кадзе. — Никаких тебе судебных проволочек или апелляций защиты… И улики собирать не надо. Преступление уж как бы и несет в себе наказание.

— А какова участь победителей? — вежливо поинтересовался Куяма.

Последовала долгая пауза, прежде чем Кадзе ответил на вопрос.

— Часть из них была арестована.

Куяма погрузился в размышления. Те времена давным-давно миновали, а современная полиция обладает достаточной силой, чтобы вступить в открытую борьбу с бандами якудза. Однако слишком свежи были в памяти слова Дэмуры о тайной войне, объявленной империей Ямаоки преступному миру.

Кадзе, по всей видимости, не намерен был развивать тему, и Куяма, ухватясь за поручень, чтобы не толкнуть шефа при крутом вираже машины, вдруг подумал: а не с этой ли целью Кадзе привлек Дэмуру к расследованию?

Полицейские приближались к месту катерных гонок. Вот уже показался вздымающийся над водой изящный обвод трибуны и въезд на подземную автостоянку, и у обоих полицейских только мелькнула было мысль, что они вовремя успели, когда раздался взрыв.

Катера проходили последний круг. Выполнив разворот на самой отдаленной позиции, они на полной скорости мчали к берегу, словно бы ничуть не боялись врезаться в трибуну. Рев моторов усилился, позади катеров тянулся пенящийся след. Когда эта неудержимо несущаяся вперед фаланга впервые приблизилась к трибуне, большинство зрителей непроизвольно содрогнулись от страха. На четвертый заход лишь несколько человек ощутили внутри легкую дрожь, а остальные следили за буйком в том месте, где катера, кренясь набок, делали крутой поворот, чтобы вновь набрать скорость. Поначалу устроители разработали трассу соревнований с таким расчетом, чтобы технически сложнейшие повороты проделывались на виду у зрителей, близ трибуны. Затем выяснилось, что зрителей гораздо больше привлекают те этапы гонок, когда катера мчатся на предельной скорости. Теперь любители острых ощущений получили то, что хотели.

Катер-фаворит, лидирующий в гонках, естественно, был собственностью Ямаоки. Впрочем, никто и не сомневался в конечном результате, ведь истинной данью памяти умершего должна быть победа, а не минутное молчание, когда каждый мысленно прикидывает ход очередного этапа гонок.

Катера надвигались на трибуну, быстро увеличиваясь в размерах, и зрители опустили бинокли. Теперь никто не смотрел на световое табло, на трибуне смолкли все разговоры, каждый, затаив дыхание, не сводил глаз с приближающегося фаворита. Можно было даже разглядеть рулевого; наклонившись вперед, тот старался не пропустить отрезок трассы, где следовало резко затормозить. Место это ничем не отмечено, здесь может выручить лишь опыт, с точностью до дюйма подсказывающий нужный момент. Затормози гонщик метром раньше — и его догонят остальные, проскочи он лишний метр — и катер прибьет к берегу… События разыгрались столь стремительно, что многие зрители не сразу поняли, что произошло, и расспрашивали сидящих рядом. Люди вскакивали на сиденья, чтобы получше разглядеть происходящее. С левого крыла трибуны доносились крики, крайние сектора тонули в клубах дыма, откуда вырывались языки пламени. А произошло вот что. Лидирующий катер не замедлил ход и не заложил вираж. Те из зрителей, кто уловил смысл происходящего, застыв от ужаса, смотрели на гонщика, безуспешно пытавшегося повернуть штурвал. Видимо, почувствовав, что попытки его безнадежны, рулевой стал торопливо выбираться из кабины. При такой скорости удариться о воду — все равно что грохнуться об асфальт. И все же этот вариант казался лучше, нежели… Гонщик не успел спрыгнуть за борт. Буй находился от трибуны метрах в ста. Катер мчал со скоростью не меньше ста двадцати километров, то есть проходя километр за полминуты. Стало быть, короткий, стометровый отрезок до трибуны он преодолел за какие-нибудь три секунды. Мгновением раньше судно горделиво приближалось к месту разворота, а в следующий миг ракетой устремилось к берегу. Ну а затем раздался взрыв, к небу взметнулись языки пламени, охваченных паникой людей окутали черные клубы дыма.

Дэмура этой картины не видел. Он находился на берегу, стараясь отыскать телефонную будку. Ему пришла мысль позвонить в полицию и сказать, что по заданию террористической организации он подложил бомбу на один из гоночных катеров. Дэмура полез было в карман за мелочью, и в этот момент раздался взрыв. Вытащив носовой платок, старик вытер мгновенно вспотевший лоб. Он сожалел, что все так случилось. Ему жаль было погибшего гонщика, жаль несчастных женщин на трибуне, истошно кричащих от ужаса и боли, жаль тех людей, что неминуемо будут задавлены в случае паники, жаль пострадавших от осколков. Но в некотором отношении он, можно сказать, успокоился. Наступил конец состоянию беспомощности и бессилия, когда не знаешь, как быть и что предпринять. Состояние это было абсолютно непривычным для Дэмуры, и оно измотало его больше, чем мысль о том, что в какой-нибудь сотне метров от него произошла чудовищная трагедия. Послышался рев сирены, и Дэмура увидел, как полицейский автомобиль, внезапно затормозив, наполовину перекрыл дорогу; из машины выскочили Кадзе и Куяма. Было интересно наблюдать за ними со стороны. Ни тот ни другой не бросились к горящему катеру, вокруг которого сновали пожарные, не поспешили на помощь полицейским, пытавшимся предотвратить панику и поскорее вывести людей из аварийной зоны. Кадзе озирался по сторонам, словно искал кого-то. Дэмура отодвинулся поглубже в тень. Затем из людской сутолоки выбрался полицейский офицер и побежал к Кадзе, на ходу отдавая честь. Дэмура отвернулся. Смотреть, как высокий столичный чин принимает на себя руководство действиями, было совсем неинтересно. Мог бы подоспеть и пораньше! Дэмура сокрушенно покачал головой. Долгое время ему казалось, что нападение будет совершено на правящую верхушку империи Ямаоки: грех не воспользоваться таким случаем, когда ведущие деятели собрались все вместе. Возможно, бандиты именно на это и рассчитывали, и лишь в последний момент выяснилось, что осуществить замысел им не под силу. Или же они по-прежнему уклоняются от прямого столкновения и взрыв катера — всего лишь грозное предостережение? Трудно судить. На его взгляд, кровавая трагедия слишком чудовищна, чтобы расценивать ее как предостережение, но ведь времена меняются. Вот ведь и якудза не те что прежде. В былые годы гангстер, прибегающий к столь трусливым, подлым методам борьбы, когда гибнут безвинные, совершенно посторонние люди, а неприятелю наносится лишь чисто символический материальный ущерб, — такой гангстер мгновенно потерял бы всякий авторитет… Дэмура взглянул на табло, где отмечались результаты гонок. Все остальные катера благополучно пришли к финишу, результаты соревнований — если, конечно, их не опротестуют — пока считаются действительными. Дэмура не помнил, на какое судно он делал ставку, но в одном был уверен: его катер не принадлежал Ямаоке.

Из репродуктора над трибуной загремел добрый голос диктора, призывавший зрителей оставаться на местах; программа, несмотря на прискорбный несчастный случай, будет продолжена, сейчас вниманию публики предлагается показательное выступление спасателей на водах. Ясное дело, подумал Дэмура. Если вся людская масса разом хлынет к выходу, то пожарным и санитарам не подступиться к разрушенному взрывом сектору трибуны. Да и с какой стати прекращать соревнования из-за обычного несчастного случая!

Дэмура собрался было вернуться обратно на трибуну, когда вдруг на мостике, ведущем к берегу, показался «господин с ухмылкой». Сыщик застыл на месте. Взгляд незнакомца на миг задержался на нем, словно тот пытался вспомнить, где он видел этого старика. Дэмура дал ему пройти и последовал за ним в некотором отдалении. Пришлось пойти на риск, спрятаться было не за кого. А впрочем, что тут особенного: двое зрителей по чистой случайности одновременно повернули к выходу. Оба знают, что самая интересная часть программы завершена. Господин свернул к кассам. Дэмура вытащил свой билетик и поспешил следом. Наконец-то ему представилась возможность разглядеть этого субъекта вблизи. Типичный бизнесмен. Или преуспевающий юрисконсульт крупной фирмы… Дэмура был уверен, что незнакомец получил блестящее университетское образование и ему не понадобилось марать руки в кровавых схватках, чтобы достичь верхних ступенек в иерархии якудза. Ведь если предположить, что с Хишикавой расправились бандиты якудза, то господин этот из их компании. Респектабельный делец, не считающий зазорным в случае необходимости устранить конкурента. Дэмура вынужден был признать, что конкурент, скорее всего, был с ним одного поля ягода.

Деловой господин щеголял в легком пальто, подбитом каким-то темным мехом, выигравший билет он извлек из роскошного бумажника мягкой черной кожи, в карман были небрежно засунуты дорогие кожаные перчатки… Незнакомец выглядел как манекен в витрине элегантного дома моделей. Каждая вещь гардероба — дорогая, лучшей европейской фирмы, и все же обладатель сей рекламной роскоши не выглядел по-настоящему элегантным. Впрочем, самого господина это явно не смущало. Он демонстрировал, что обладает деньгами и властью, и если у вас наметанный глаз, то сами догадаетесь, каким путем достигалось богатство.

Вот и сейчас счастливчик огреб чуть ли не целое состояние. Если бы он покинул гонки вместе со всеми зрителями, его бы наверняка окружила толпа зевак. Ну а так лишь охранники службы безопасности угрюмо наблюдали, как он складывает в черный «дипломат» пухлые пачки банкнот. Эту процедуру он проделывал с таким скучающе-деловым видом, словно ему каждый день сваливались с неба этакие капиталы. Взгляды охранников выражали зависть и злобу: они явно догадывались, что выигрыш этот получен нечестным путем. Лица некоторых парней показались Дэмуре знакомыми. Ну, конечно, это не профессиональные телохранители, а молодые любители фехтования, околачивающиеся вокруг Нисиямы. Дэмура вдруг понял что к чему. Крупный выигрыш — тоже своего рода вызов. Якудза хотят показать, что могут даже нажиться на этом противоборстве. Что империя Ямаоки, основанная на бизнесе, по преимуществу легальном, более уязвима, чем подпольная банда. Господин в модном пальто защелкнул замки «дипломата» и отошел, учтиво уступая место следующему счастливчику. Дэмура протянул в окошко свой билет, и кассир удивленно покачал головой.

— Имеется у вас при себе портфель или сумка? — поинтересовался он.

Глава десятая

Находясь на работе, Миеко обычно не включала радио. Однако сегодня был особый случай. Весь дом словно вымер: начальство отбыло в Иокогаму, служащие разбрелись кто куда. Тишина оглушала до звона в ушах. Тишину источали стены, оклеенные кремовыми обоями, окна, двери. Похоже, все разошлись по домам. И охранники тоже? Миеко вздрогнула при этой мысли. Конечно, кое-кто из охраны остался в огромном, вымершем здании, но какая от них помощь, если сюда вздумают ворваться?

Миеко не знала, почему следует опасаться нападения, и лишь смутно догадывалась, кто мог бы напасть. Нисияма не обязан был ей отчитываться, но Миеко и сама чувствовала неладное. Почувствовала еще раньше, до того, как молодой, симпатичный полицейский нагнал на нее страху. Нисияма громко расхохотался, когда она передала ему их разговор. Шеф редко повышал голос, часто улыбался, но чтобы так смеяться… Сейчас он хохотал во все горло, и Миеко сделалось страшно. «Он, видите ли, меня защитит!» Миеко испуганно сжалась. «Он и тот старик. Дэмура». Нисияма помрачнел. «Дэмура, — повторил он. — Это меняет дело. Тут я готов поверить».

Миеко эта мысль по-прежнему казалась нелепой. Она сама занималась кэндо, и с Нисиямой они познакомились в фехтовальном зале; вот почему девушка усвоила, что клубки мышц не обязательно таят в себе опасность. Но какая сила может быть в этом старикашке, который того гляди уснет на ходу? Да с ним и ребенок справится! Судя по всему, Нисияма узрел нечто важное в узких щелочках его глаз. Как говорится: голова ящерки, а хвост драконий. Иными словами, старик не так прост, как кажется.

Итак, Миеко томилась в полном одиночестве, вот и включила радио. Она пыталась прикинуть, когда может вернуться Нисияма, если он, конечно, отправился в Иокогаму. Передавали последние известия. Она слушала рассеянно, вполуха. События международной жизни ее не волновали: дипломаты выступают с очередными заявлениями в печати, террористы опять угнали какой-то самолет, — ничего интересного. Внутриполитические дела и того скучнее. На выборах Миеко голосовала за консерваторов, и лишь очень весомые причины могли бы заставить ее изменить свои убеждения. Новости спорта также оставили ее равнодушной, из всех видов спорта девушку привлекало только кэндо, но и тут она предпочитала сама фехтовать мечом, а не наблюдать, как это делают другие. Миеко хотела было поймать какую-нибудь другую станцию, когда вдруг вспомнила про регату. Она перестала печатать — тонкие пальчики замерли на клавишах пишущей машинки — и, слегка склонив голову набок, прислушалась.

— Произошел трагический несчастный случай… — произнес возбужденный голос диктора, и в тоне его звучало не столько огорчение, сколько зависть к коллеге — очевидцу событий. Впрочем, коллега проявил не меньший энтузиазм. Еще бы, этакое событие — сенсация для спортивного репортера! В самых что ни на есть патетических выражениях корреспондент живописал, как катер на полном ходу врезался в один из опорных столбов, поддерживавших красавицу-трибуну, возведенную по последнему слову техники. Столь же красочно были обрисованы густые клубы черного дыма, языки пламени, взметающиеся к небу, метеоры осколков. Однако на девушку наиболее сильное впечатление произвел звуковой фон репортажа: истошные крики людей, завывание сирен и рев моторов, то усиливающийся, то затихающий вдали. Начался второй этап гонок.

Миеко была уверена, что катастрофа произошла не случайно. Девушка проскользнула в кабинет Нисиямы и после некоторого колебания взяла с подставки катану. Легкий меч — сото — Нисияма прихватил с собой: в последние дни он не выходил из дома без оружия. Миеко не знала, как поступить. Ей было страшно. Вдруг враги Ямаоки и Нисиямы ворвутся в офис, а она здесь одна-одинешенька… Девушка надеялась, что прикосновение к оружию вернет ей покой и уверенность в себе, но, оказывается, она ошибалась. Сейчас к прежним ее тревожным чувствам добавилась боязнь показаться смешной. Не дай бог Нисияма застанет ее с фамильным мечом в руках! Она явственно представила, как глаза его вспыхнут гневом, но в следующее же мгновение он овладеет собой, медленно подойдет к ней, отберет у нее меч и очень тихо чуть охрипшим голосом скажет, что это оружие не для женских рук.

Девушка чуть вытащила меч из ножен и тем самым лишь усугубила свою вину. Настоящий боец не обнажает оружие ради забавы: извлеченный меч должен разить врага. Но ведь она-то, Миеко, — не боец… Вытащив меч из ножен, она взмахнула им и ударила клинком плашмя. Удар получился неудачным. Для девушки Миеко неплохо владела мечом, случалось, даже она сама бывала довольна своими успехами. Но тренировки в зале — совсем иное дело. Сейчас же, предчувствуя подлинную опасность, подстерегая реального убийцу, она держала в руках не бамбуковую имитацию, а доподлинный самурайский меч… Оружие было не бог весть как изукрашено, но большой ценности: фамильный меч семейства Нисияма вот уже два столетия переходил от поколения к поколению, хотя вряд ли часто использовался в боевых поединках. Нисияма вел свою родословную от обедневших самураев, которые не гнушались обрабатывать землю; в революцию Мэйдзи кто-то из предков перебрался в Токио и заделался чиновником… Ножны темного серебра украшала тусклая, едва заметная позолота. Цуба — пластинка, защищающая руку, — из красной меди, лишенная броских украшений, но от искусного ремесленника. Клинок — хотя и не произведение кого-либо из прославленных мастеров, но добротной ручной работы. Рукоять, покрытая полосками черной кожи, была слишком массивной для девичьих ладоней. Миеко медленно вложила меч в ножны и снова водрузила его на подставку. Нет, прикосновение к оружию не избавило ее от чувства страха. Ее терзала недостойная мысль: каково должно быть, если противник вооружен таким вот мечом и обоюдострый, сверкающий клинок, занесенный над головой, грозит тебе неминуемой гибелью. Миеко захотелось сжаться в комок и стать маленькой, незаметной. Сейчас она предпочла бы, чтоб Нисияма был рядом и высмеял ее страхи. Хорошо, если бы в случае необходимости этот меч оказался в руках Нисиямы

Миеко подошла к окну. Комната была снабжена кондиционером, и окно не открывалось, но если привстать на цыпочки, то можно было увидеть противоположную сторону улицы. Возможно, девушка надеялась успокоиться при виде привычной картины города, живущего размеренной, будничной жизнью. А может, боялась обнаружить подозрительных субъектов, следящих за входом в дом?

Никаких подозрительных типов она не обнаружила, однако зрелище снующих, точно муравьи, пешеходов и забитой транспортом улицы не успокоило ее; привычный офис по-прежнему казался смертельной ловушкой. Сколько людей поплатились жизнью за последние месяцы!

Миеко достала из ящика стола визитную карточку. «Инспектор Куяма. Центральный отдел по расследованию убийств». Высокий, привлекательной наружности, уверенный в себе… Пусть потом Нисияма смеется сколько угодно. Приняв какое-либо решение, Миеко после этого уже не колебалась. Проворные тренированные пальцы секретарши мигом набрали нужный номер, и голос ее звучал уверенно, когда она попросила к телефону инспектора Куяму.

— Слушаюсь, Кадзе-сан, — с облегчением произнес Куяма и отправился к складам. Складские помещения находились вообще-то недалеко — километра полтора-два отсюда, однако молодой инспектор взял машину. Нельзя было терять ни секунды и нельзя было упустить хоть малейший шанс продемонстрировать зрителям, праздным зевакам, телевизионщикам и затаившимся преступникам, что полиция владеет ситуацией и не щадит усилий, чтобы распутать чудовищное преступление. Поэтому Куяма проделал короткий путь на оперативной машине и в сопровождении двух мрачного вида полицейских в униформе, а когда инспектор вылез из машины, один из сопровождающих, учтиво поотстав на шаг, последовал за ним. Второй полицейский остался в машине — доложить по рации о благополучном прибытии. Оба стража порядка выглядели хоть куда — молодые, сильные, мускулистые: Куяма готов был поручиться, что парни наслаждаются ситуацией и оба надеются в душе, что заварушка на этом не кончится и у них еще будет шанс себя показать. Куяма же был сыт по горло уже тем, что случилось. Несколько лет назад, при расследовании убийства Адзато, он тоже был бы счастлив очутиться в центре внимания, мечтал бы покрасоваться перед телекамерами: молодой, подающий надежды сыщик с озабоченным видом ищет улики или отдает приказания подчиненным. Он прекрасно понимал этих парней — пожалуй, лучше даже, чем самого себя. Почему же он так изменился за столь короткий срок?!

Кадзе дал молодому сыщику задание составить список всех находившихся в доках или поблизости, спросить, не видели ли там каких-либо подозрительных лиц, выяснить, как охраняется территория складов ночью. Обоих механиков, обслуживавших злополучный катер, уже забрали в полицию. Они молча проследовали к полицейской машине и были настолько напуганы и подавлены несчастьем, что даже не пытались закрыть лицо от телекамер и фотоаппаратов. Куяма не допускал мысли, что они могли быть причастны к преступлению; даже если взрыв произошел в результате диверсии, эти бедняги здесь ни при чем. Какие соображения были на этот счет у Кадзе — неизвестно, во всяком случае, он первым делом распорядился забрать их в полицию. Кадзе в считанные минуты принял на себя руководство. Младшие полицейские чины, дежурившие у трибуны, с готовностью подчинялись его приказам, и к тому времени, как подоспел начальник иокогамской полиции, Кадзе уже успел поставить в известность о происшедшем министра внутренних дел. Для того достаточно было упомянуть имя Ямаоки.

Куяма радовался, что удалось сбежать с места происшествия. Трудно было предположить, как много жертв вызывает подобный несчастный случай. Но еще труднее было бы предположить, насколько быстро привыкаешь к зрелищу окровавленных, жалобно стонущих людей. Трибуну строили с таким расчетом, чтобы зрители, глядя вниз, видели бы под собой плещущуюся воду, и поэтому многие оказались практически ничем не защищенными от летящих во все стороны осколков врезавшегося в опорную сваю катера. Раненых оказалось слишком много для того, чтобы предаваться эмоциям. Не было времени пожалеть несчастную девчушку, которой острым осколком металла отрезало ногу, а на лице у пострадавшей не отражалось иных чувств, кроме удивления. Не было времени прислушаться к голосу рассудка, подсказывавшего, сколь ужасен вид мужчины, у которого лицо превратилось в сплошное кровавое месиво; не было времени посочувствовать несчастному, который не переставая выл на одной ужасающе высокой ноте. Куяма испытывал единственное желание: хоть бы дали этому страдальцу успокоительное, снотворное, морфий — все равно что, лишь бы смолк этот кошмарный вой. Совокупность страданий притупила восприятие каждой человеческой драмы в отдельности, однако жуткие впечатления постепенно копились, накладывались одно на другое, и через какое-то время Куяма почувствовал, что единственное его желание в жизни — поскорее вырваться отсюда, бежать как можно дальше, зажав уши и закрыв глаза. В этот момент Кадзе велел ему отправиться к докам.

Шеф держался ровно, спокойно. Предоставил пожарным полную свободу действий, не вмешивался в их дела, не лез с ненужными указаниями, но в последний момент отстранил их, чтобы остов взорвавшегося катера первыми смогли осмотреть его люди. Он не препятствовал работе спасателей, однако в секунды организовал дело так, чтобы санитарные машины при въезде-выезде не мешали друг другу, чтобы место происшествия было окружено надежным кордоном, чтобы один из инспекторов с чертежом трибуны в руках отметил, кто из зрителей какого характера ранения получил и в каком месте трибуны он при том находился. Энергии Кадзе хватало на все: нанести официальный визит почетным гостям в центральной ложе, дать короткое интервью журналистам — «да, по всей вероятности, произошел несчастный случай, но пока расследование не закончено, всегда существует возможность»… — и даже допросить кассира, выплачивавшего выигрыши. Куяма в этот момент находился рядом с шефом, и у него не было сомнений, что один из счастливчиков, получивших выигрыш, знаком Кадзе не хуже, чем ему самому.

Дэмуру тяготила неотступная мысль: как же он не сумел предотвратить случившееся? Надо было попытаться предпринять хоть что-нибудь — пусть без надежды на успех, все равно! При недавнем их разговоре Куяма сказал, что если отойти от обычаев и традиций, составляющих опору жизни, то почва выскользнет из-под ног и полностью утратишь уверенность в себе. Странно, что именно от Куямы ему довелось услышать эти слова. Странно, что жизнь подтвердила правоту этих слов столь трагическим образом. Но теперь поздно переучиваться. Ой, Дэмура, слишком стар, чтобы менять свою натуру, чтобы переиначивать свою судьбу. А безудержное стремление к иной участи — какой, он и сам представлял себе очень туманно — сейчас завело его в тупик. Или причина в чем-то другом?

Больше всего поражала Дэмуру эта его новая склонность к самоанализу. До сих пор он всегда точно знал, чего хочет, и упорно добивался намеченной цели. И ему это довольно легко удавалось. А может, попросту жизнь ни разу не ставила его перед трудным выбором? Запросы его всегда были скромными. Его вполне устраивала должность рядового инспектора, в то время как бывшие однокашники достигали высот карьеры. Он испытывал удовлетворение, сознавая, что сейчас делает ката искуснее, чем несколько лет назад, хотя его бывшие товарищи за эти годы выбились в прославленные мастера с мировым именем и к ним со всех уголков земли съезжались десятки учеников. Он, Дэмура, не стремился к богатству, не жаждал славы, не ведал страха в борьбе. Выполнял свой долг и в этом находил счастье. А с прошлого года вдруг начался душевный разлад…

Дэмура научился обуздывать себя. Вот и сейчас он усилием воли отогнал прочь гнетущие мысли и принялся заново перебирать в памяти все подробности дела Ямаоки. Выпрямив спину, сыщик застыл на пыльном плюшевом сиденье — тщедушный старичок с сединой в поределых волосах, с набрякшими веками, в дешевеньком темном костюме с аккуратно завязанным галстуком и в начищенных до блеска ботинках. Напротив него расположилась женщина средних лет в простеньком, затрапезном кимоно — в наше время не часто такое встретишь. Дэмура смотрел на женщину — и как бы не видел ее. Уставясь в пространство перед собой, он вспоминал забитого до смерти Камикадзе, в то время как бодрствующая часть сознания, не подвластная старости и душевным колебаниям, помимо воли фиксировала, что сидящая напротив женщина не представляет опасности. Точно так же не опасны и сидящий справа от него мальчишка-школьник и стоящий у окна мужчина — по виду бизнесмен. Парень, пристроившийся у двери, неповоротлив и к тому же находится на безопасном расстоянии. Эта завидная способность мозга, выработанная многолетней тренировкой и подкрепленная природным талантом, управляла Дэмурой подобно автопилоту.

Вагон равномерно покачивался на ходу, непосредственной опасности не ощущалось, и Дэмура погрузился в размышления. Гибель Камикадзе… а имеет ли она вообще какое-либо отношение к делу Ямаоки? Смысл самого послания предельно ясен: доносчик получил поделом. Но кому адресовано это послание? Возможно, бандиты, отправившие в полицию странную посылку, рассчитывали, что сообщение об этом попадет в газеты и доносчики всех мастей станут держать язык за зубами… Дэмура сидел, по-прежнему не шелохнувшись и не дрогнув ни единой черточкой лица, хотя мысленно он тряхнул головой. Странное движение, свойственное человеку, который привык к медитации. Дэмура почувствовал, как шейные мускулы на миг напряглись, но тотчас же и расслабились… Нет, это кровавое предостережение адресовано какому-то конкретному человеку. И с тобой, мол, будет то же самое, попробуй только… Почувствовав, что зашел в тупик, Дэмура начал строить новую цепь рассуждений. Так его приучили с детства: если какое-то дело застопорилось, начни сначала. Этот принцип еще ни разу не подвел Дэмуру.

Подобное предупреждение шлют тому, кого хотят предостеречь. Стоп, здесь что-то не так! Похоже, ошибочна сама исходная позиция. Язык прислали в полицейский участок на его имя, а стало быть, не тому, кого хотели запугать. Бандиты якудза не станут угрожать полицейским. Полицейского ведь не сочтешь доносчиком, он выполняет свою работу, так что с ним лучше не связываться, а запугивать — уж и вовсе бессмысленно и даже недостойно. Дэмура понимал, конечно, что и якудза теперь не те, что прежде: и в перестрелку могут ввязаться, и контрабандой наркотиков не брезгуют, и делишки свои обделывают в компании с американскими гангстерами. Но должны же сохраниться у якудза хоть крохи разбойничьего кодекса чести! Нет, полицейским подобных угроз не рассылают.

И вдруг его осенило. Любая мало-мальски стоящая идея рождается внезапно и, возникнув, кажется настолько очевидной, что диву даешься, как это ты раньше не додумался до такой простой истины. Ведь он, Дэмура, больше не полицейский. Ни одна живая душа, кроме Кадзе и Куямы, не знает, что он ведет расследование по делу Ямаоки. Разве что Нисияма догадывается об этом. В Обществе любителей катаны решили, будто он заодно с якудза, а последние без колебаний причислили его к шайке, устроившей погром в борделе. Дэмура попробовал взглянуть на дело под новым углом зрения и убедился, что все сходится. Бывший полицейский, который запродал себя фирме «Ямаока», не вправе рассчитывать на снисхождение. Ведь он такой же наемный громила, как и другие, кого в случае необходимости запросто ликвидируют. Впрочем, он еще хуже других: перебежчик со стороны закона на сторону беззакония. И грозное предупреждение адресовано именно ему!

Дэмуру не слишком испугало это открытие. Он не раз смотрел в лицо смерти и умел постоять за себя. Истина постепенно и ненавязчиво проникала в сознание, не желавшее примириться с ней, гнавшее ее прочь. Что и говорить, истина была неприятная. Увы, он теперь не полицейский, и ему предстоит схватка, не похожая на те, в каких он привык защищать себя. Ему вспомнилась собственная реакция на слова Нисиямы, когда тот горделиво хвастал своим фехтовальным мастерством. И наконец-то он понял, почему посылка для него была доставлена в полицейский участок. От Камикадзе бандиты узнали его имя. Оставалось только выяснить адрес. Дэмуру подстерегли у полицейского участка и проводили до дома. Безошибочный расчет: человек, получивший посылку с таким сюрпризом, наверняка самолично явится за ней в полицейский участок, а затем рано или поздно вернется домой.

И тут дисциплинированный рассудок Дэмуры взбунтовался, отказываясь строить дальнейшие логические выкладки и анализировать факты. Разум уступил место фантазии, услужливо рисовавшей картины одна чудовищней другой. Дэмура явственно видел, как вооруженные до зубов и покрытые татуировкой якудза врываются к нему в дом. Видел жену, которая… с криком спасается от них… с достоинством встречает убийц… разгневанно набрасывается на них. Нет, жена предстала его мысленному взору в ином виде: покрытая многочисленными ранами, она навеки застыла в какой-то странной позе с неестественно вывернутой головой, подобно прочим жертвам якудза.

Дэмуру ни разу в жизни не покидало самообладание. Сейчас он впервые был близок к этому. Сыщик вскочил, и соседи испуганно встрепенулись от этого резкого движения, но затем со снисходительной усмешкой проводили взглядом старика, смущенно бормочущего извинения. Дэмура прикидывал про себя, когда будет ближайшая остановка и сколько времени понадобится, чтобы оттуда добраться домой на такси. Ему пришла было мысль позвонить Куяме или Кадзе, но он тотчас вспомнил, что оба полицейских сейчас находятся в Иокогаме. Второй раз за сегодняшний день Дэмура ощутил это ужасное чувство беспомощности, когда знаешь, что произойдет несчастье, и бессилен что-либо предпринять.

Поезд замедлил ход. Дэмура увидел за окном спортивную площадку, пятиэтажные кирпичные здания позади и приткнувшийся подле них маленький домишко, неведомо как уцелевший среди новостроек. К домику прилепилась телефонная будка. Дэмура больше не раздумывал. Он видел, что поезд идет вдоль невысокой насыпи, видел, где стоит внизу ближайший придорожный столб, видел вереницу машин на шоссе, идущем вдоль насыпи, но всякие раздумья он отбросил. Автоматически действующая частица сознания регистрировала увиденное, как отмечает во время схватки позиции противников, их исходные стойки и потенциальную силу. Дэмура шагнул к двери, преодолев сопротивление сжатого воздуха, отодвинул ее, бросил последний взгляд вниз и прыгнул.

Глава одиннадцатая

Марико-сан привыкла к одиночеству. Она пробыла одна почти сорок лет, пока муж работал, и так же одинока была теперь, когда Дэмура вышел на пенсию. Нынешнее одиночество, пожалуй, переносилось хуже прежнего. За сорок лет успели сложиться определенные ритуалы; Марико-сан знала, что требуется мужу, когда он, усталый, возвращается домой со службы, знала, когда он встает, когда ложится, что ест на завтрак. Им было о чем поговорить. Она подробно рассказывала, в каких хлопотах провела день, а иногда, правда, очень редко, и Дэмура делился с ней кое-какими обстоятельствами своей жизни. Помнится, был забавный случай с неким автомобилистом, который сел за руль в пьяном виде, а когда его задержали, стал предлагать полицейским выпить с ним за компанию… Но теперь им нечего было рассказать друг другу. Дэмура, будь ему интересно, и сам мог бы прекрасно видеть, чем заполнен день жены, но это его явно не интересовало. Ну а для самого Дэмуры жизнь и вовсе застыла на мертвой точке. Никак не приноровившись к новому, опрокинувшему привычные отношения образу жизни, супруги молчаливо сосуществовали под одним кровом, стараясь избегать друг друга. Марико радовалась, что муж снова занялся расследованием. Воспользовавшись его отъездом в Иокогаму, она прибралась в квартире, сварила обед, подготовила мужу ванну и чистую кжату. Она едва успела присесть чуть отдохнуть, прежде чем привести себя в порядок, когда раздался звонок в дверь.

На пороге стояла юная девушка, почти ребенок. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. За последние годы госпожа Дэмура перестала видеть разницу: что шестнадцать лет, что двадцать четыре — все одно, молоко на губах не обсохло.

А Миеко увидела перед собой седую женщину в традиционной японской одежде. Лицо сплошь изборождено морщинами, которые вдруг сместились, как в трюковом мультфильме, когда женщина растянула рот в улыбке. Улыбалось все лицо, улыбалась каждая морщинка, только старческие глаза сохраняли настороженное, недоверчивое выражение. Миеко пожалела, что пришла.

— Простите за беспокойство. Мне нужен господин Дэмура.

— Его нет дома. Желаете обождать?

Миеко заколебалась. Как знать, сколько продлится ожидание, а она совершенно не знала, о чем говорить с этой старушкой. Но и возвращаться в офис ей не хотелось.

— Ну конечно же, вам лучше дождаться его, — Марико-сан вежливо потянула девушку к дверям комнаты.

— Господин Куяма сказал, чтобы я обращалась к нему или к господину Дэмуре… — Миеко оборвала себя на полуслове, видя, что хозяйке неприятно ее слушать.

А госпожа Дэмура соображала, как бы потактичнее заставить девушку замолчать. Ведь она никогда не вмешивалась в дела мужа.

— О, господин Куяма в высшей степени любезный молодой человек, — сказала она и удалилась на кухню.

Марико поставила греть воду для чая. Сейчас, когда нежданная гостья не маячила перед глазами, можно было и пораскинуть умом. Интересно, в какую передрягу попала бедная малышка? На вид такая приличная девушка, но ведь наверняка что-то с ней неладное… У госпожи Дэмура зародилась догадка. Скорее всего, девушка служит где-нибудь в «купальне» и вот влипла в беду. Стыд и позор, совсем юная девчонка!… И видно, не обошлось тут без Куямы.

Оставшись одна, Миеко испытала некоторое облегчение. Она огляделась по сторонам. Убогая обстановка, в углу цветной телевизор с большим экраном. На душе у девушки было тревожно. Она затруднилась бы объяснить, каким ждала увидеть жилье человека, который, как считает Нисияма, способен был бы защитить его. Стены, сплошь увешанные оружием. Или додзе для постоянных тренировок. Или фотографии молодого Дэмуры с мускулами, налитыми силой… Старый сыщик казался Миеко симпатичным. Она почувствовала в нем какую-то трогательную задушевность, добросердечие и старомодную учтивость, столь редкую в наше время. Жена Дэмуры в молодости, вероятно, была хороша собой, следы былой красоты ощущаются до сих пор. Японки поздно старятся. Даже в среднем возрасте они выглядят двадцати летними; густые черные волосы, круглый овал лица, точеные фигурки придают им вид тех же юных куколок. А затем внезапно, без всякого перехода, они превращаются в старух. Стареют некрасиво — должно быть, потому, что лишены времени и возможности свыкнуться с новым своим состоянием. А может, они более смиренны, чем европейские женщины, и покорно сносят удары судьбы. Миеко не принадлежала к борцам за эмансипацию, не обрушивалась с критикой на японское общество за неравноправное положение женщин, более того, всегда требовала от мужчин, чтобы те в известной мере властвовали над женщинами. Но сейчас она впервые поистине пришла в ужас. "Не хочу превращаться в морщинистую старуху, бессловесную прислугу, которой место только на кухне! Не хочу… "

Миеко не успела продумать, чего еще она не хочет. Бандиты не стали звонить, они попросту взломали дверь и, прежде чем девушка опомнилась, ворвались в комнату. Их было четверо, все вооружены мечами. Одеты в просторные темные шаровары, белые рубашки и плотные черные куртки. Тела налиты грубой силой, мечи словно приросли к ладоням, и чувствовалось, что молодчики не побоятся пустить их в ход. Они ураганом пронеслись по квартире. Безжалостные, все сметающие на своем пути, они искали врага. И все же бандиты не забывали об осторожности: подстраховывали друг друга при обыске ванной и туалета, подозрительные взгляды рыскали из угла в угол. Налетчики чувствовали себя неуверенно, и Миеко вдруг окончательно уверовала в слова Нисиямы: Дэмура опасен… При виде первого налетчика с мечом девушка вскочила, озираясь в поисках оружия. Однако бандит, не обращая на нее ни малейшего внимания, толкнул ее на бегу. Миеко упала и сочла благоразумным остаться лежать на полу. Даже будь у нее сейчас в руках меч, лучше не лезть на рожон…

Госпожа Дэмура, скрестив руки на груди, холодно взирала на двух бандитов, ворвавшихся в кухню. Страха она не испытывала. С какой стати им ее трогать? Даже гнева в душе ее не было. Негодяи жестоко поплатятся за разгром, учиненный в квартире.

— Ступай в комнату! — Голос говорившего был усталый, охрипший. Бандиты не посторонились, чтобы дать ей дорогу, и госпоже Дэмуре пришлось протискиваться между ними. Субъект помоложе был весь прокурен насквозь.

— Где твой муж?

— В Иокогаме.

— Когда вернется?

— Может вернуться с минуты на минуту.

Взгляды незваных гостей испуганно метнулись к двери, в руках, непроизвольно дрогнувших, сверкнули клинки…

— Закрой дверь. — Судя по всему, хрипатый был у них за главаря.

Миеко поднялась с пола и одернула юбку. Теперь, когда непосредственная опасность, пожалуй, миновала, можно было трезво оценивающим взглядом присмотреться к налетчикам: как те держат меч, как движутся, какую занимают стойку, ожидая нападения… Похоже, мечом они владели сносно, однако, если бы Миеко увидела их на тренировке, вряд ли они произвели бы на нее впечатление. С бамбуковым мечом и в соответствующем облачении она бы справилась, по крайней мере, с двумя из них — конечно, если бы нападали они поодиночке. Но с взаправдашним, обоюдоострым мечом… Миеко вдруг поняла, что сила этих наемных убийц кроется не столько в технике, сколько в способности без малейшего колебания перерезать глотку любому, кто подвернется под руку. Однако телодвижения другой пары налетчиков выдавали иную школу и несравненно лучшую подготовку, так что, вместе взятые, эти четверо представляли собой опасную группу. Миеко не совсем понимала их замысел. Неужели они надеются, что Дэмура не заметит взломанные замки и преспокойно угодит в капкан? Или воображают, будто жена не решится его предостеречь? В жилах девушки застыла кровь, когда она сама же и ответила на свои вопросы. С чего она решила, что их оставят в живых? Свидетелей все равно придется убрать, тогда какой же смысл с этим тянуть? А Дэмура при виде взломанной двери не раздумывая бросится спасать жену. И велики ли шансы у безоружного старика против четверки профессиональных убийц, с мечами наготове! Девушка осторожно покосилась на госпожу Дэмура. Как бы ее предупредить, какая участь их ждет! И стоит ли вообще предупреждать об этом?

— Дэмура приедет на машине?

— Нет.

— Дверь откроет ключом или позвонит?

— Позвонит. — Госпожа Дэмура вздохнула. — Для вас же лучше убраться подобру-поздорову, пока он не вернулся домой.

Марико-сан ни разу не видела мужа во время боя. Рассуждай она разумно, как Миеко, она, пожалуй, ногтями и зубами вцепилась бы в этих мерзавцев или же, бросившись на колени, молила бы пощадить мужа. Но логика ее рассуждений была иной. Она не взвешивала соотношения сил между мечом и голыми руками, не учитывала, что бандитов — четверо против одного и они здоровее и сильнее ее низкорослого и тщедушного на вид мужа, а тот факт, что они гораздо моложе Дэмуры, и вовсе игнорировала. Марико-сан не разбиралась в боевых искусствах и не понимала, что в них находят хорошего. Она попросту верила в своего мужа. За долгие десятилетия привыкла верить в него. Знала, что работа Дэмуры в том и заключается, чтобы обезвреживать подобных типов, и знала, что муж хорошо справляется со своей работой. Сорок лет назад она поняла, что лучше не вникать в детали этой работы. Не спрашивать, отчего порваны брюки, каким образом на пиджаке и рубашке появились эти длинные разрезы с ровными краями, не задевшие даже кожу, или откуда взялись на лице и теле кровавые ссадины. Муж был отличным профессионалом, которому платили за то, чтобы он упрятывал за решетку таких вот безумцев, размахивающих мечами. И очень даже хорошо платили! Какая жалость, что Дэмуру потянуло на покой, а начальство предпочло ему человека, который явно работает с прохладцей.

Налетчики не рассмеялись наивности ее предостережения, они вообще словно не слышали ее слов.

— Садись!

Госпожа Дэмура села, и один из бандитов тотчас же встал у нее за спиной.

— Садись рядом с ней!

— Нет, нет, — замотала головой Миеко и попятилась к стене. — Вы собираетесь нас убить! — Голос ее едва не сорвался на истерический визг, и она заметила, как один из бандитов бросил встревоженный взгляд на главаря. Другой бандит метнулся к ней. Девушка отскочила в сторону: проворно, как зверек, которого пытаются схватить. — Я буду кричать! — предупредила она.

— Не смейте подходить ближе, иначе закричу!

Девушка не успела разглядеть, что произошло, лишь почувствовала какой-то удар в плечо. И удар-то был несильный, словно бы ее предостерегающе толкнули в плечо. Миеко бросила взгляд вниз. Из тела торчал небольшой, можно сказать, изящный нож с черной рукояткой. Крови она не увидела, зато почувствовала, как под одеждой растекается какая-то теплая влага, а вслед за тем ощутила и острую, колющую боль. «Не надо!» — хотела воскликнуть она, но язык и губы не повиновались ей.

— Садись, — приказ прозвучал по-прежнему тихо, но Миеко показалось, будто кричат над самым ухом. Девушка медленно отделилась от стены. Она понимала, что надо кричать, вопить во всю мочь, чтобы соседи услыхали и вызвали полицию. Понимала: это единственное, что может спугнуть бандитов. Но ей было совершенно ясно: стоит ей только раскрыть рот, и в нее снова всадят нож.

— Не убивайте меня! — вскричала девушка.

— Вот дура! — Ее схватили в охапку и грубо швырнули на стул.

Миеко пыталась не думать о ране. Она постаралась сосредоточить все свое внимание, чтобы предугадать, когда бандит за спиной изготовится к удару, и отшатнуться в сторону. Ей не хотелось умереть без сопротивления. Однако удара не последовало. Девушка каждым нервом ощущала, что бандиты держат оружие наготове, но, похоже, пускать его в ход пока не собираются. Она видела, как двое гангстеров ищут у двери удобное место для засады, а другая пара замерла позади пленниц. Дэмура увидит взломанную дверь и ворвется в квартиру… И что же затем последует? Ему прикажут сдаться, пригрозив в противном случае убить женщин? Или же их обеих прикончат у него на глазах, чтобы страшным зрелищем повергнуть старика в шок и дать возможность двум затаившимся в засаде бандитам расправиться с ним? Рана болезненно пульсировала, и Миеко прикусила губу, чтобы подавить стон. На глазах у нее выступили слезы. Она не была влюблена в своего шефа. Ей импонировал его решительный характер. Нисияма вызывал в ней уважение, но не любовь. Однако сейчас Миеко подумала, что, пожалуй, она все-таки любит его. Иначе как объяснить, что в минуту опасности она вспомнила о нем и, возможно, с мыслью о нем и умрет. Ибо Миеко, застыв на стуле в неудобной позе и ощущая за спиной смертоносный меч, пыталась представить себе, где сейчас может быть Нисияма, когда он вернется в офис и успеет ли он вовремя прочесть ее записку.

Нисияма прочел записку, и содержание записки ему не понравилось. Чего хочет Миеко от Дэмуры? Впрочем, лучше сформулировать вопрос наоборот: чего хочет от них Дэмура? Нисияму ни на миг не ввели в заблуждение щуплая на вид фигура старика и этот его как бы сонный взгляд. Старый сыщик с первой же минуты произвел на него впечатление опасного противника, а наведя о нем справки, Нисияма убедился, что впечатление это оказалось верным. Именно Дэмуре удалось схватить убийцу Джонни Адзато. Нисияма не поленился сходить в библиотеку и проштудировать газетные материалы на эту тему. Оттуда он почерпнул, в сущности, все, что его интересовало. Дэмура, оказывается, был учеником мастера Фунакоси, в годы войны служил в отряде специального назначения, задачей которого было выполнение бесшумных операций по уничтожению противника без применения оружия. В джунглях, на островах Тихого океана. Затем Дэмура попал в плен, а по возвращении из плена был зачислен в полицию — также в отдел специального назначения по ликвидации преступных банд. После чего Дэмура не одно десятилетие просидел на «тихой» работе, в окружном полицейском участке, и теперь вот вышел на пенсию. Нисияма недоумевал. Человек типа Дэмуры не уходит на пенсию ни с того ни с сего. Он остается на посту, пока здоровье позволяет и пока не слишком замедляются реакции. А Нисияма подверг Дэмуру проверке. Старик проверку выдержал: стоял не шелохнувшись и смотрел на Нисияму кротким взглядом, вроде бы и не замечая занесенного над его головой меча, но провести Нисияму ему не удалось. По глазам старика, хитро прищуренным, было видно, что он отреагировал мгновенно, отреагировал в тот миг, когда атакующее движение только еще зарождалось, когда меч готовился к взмаху вверх.

Напрашивался логический вывод: Дэмура вышел на пенсию, чтобы продолжать сыскную работу скрытно. Однако Нисияма терпеть не мог пробелов в логических построениях. Если задача Дэмуры заключалась в том, чтобы исподтишка внедриться в организацию, тогда почему он с самого начала повел себя так, чтобы привлечь к себе внимание? Чего ради так грубо раскрыл Дэмуру этот противный хлыщ Куяма? Да и роль самого Куямы во всем этом деле совершенно непонятна. И вообще любопытно бы узнать, много ли известно полиции.

Ладно, бог с ней, с этой взбалмошной девчонкой. Нисияма сел за письменный стол проверить, все ли бумаги на месте. Движения его были медленными, сдержанными. Чем сильнее его подмывало вывалить на стол все содержимое сразу и, наскоро проглядев, смести весь ворох обратно в ящик, тем тщательнее и аккуратнее выкладывал он на стол бумаги и убирал обратно. Все оказалось на месте, и тем не менее что-то в кабинете было не так. Нисияма по-прежнему старался владеть собой, как и при обыске ящиков. Внимательным, цепким взглядом обшарил комнату — не помогло. Тогда он решил применить другой метод. Вышел в приемную, сделал там какие-то мелкие дела, затем внезапно распахнул дверь в кабинет и застыл на пороге, обводя комнату взглядом. И тут его осенило. Меч лежит на подставке не в том положении, как он его оставил. Нисияма тщательно осмотрел оружие. По всем признакам, Миеко брала меч и вытаскивала его из ножен. Уже сам этот факт вызывал недоумение. С какой стати понадобилось девушке брать меч и как она дерзнула к нему притронуться? Но еще непонятнее, почему она потом не вложила оружие в ножны как положено. Миеко — незаурядная девушка, она не из тех, что берут в руки меч, как гремучую змею, или со скукой и пренебрежением, как некую старую рухлядь. Миеко знает цену оружию и знает, что значит его обнажить.

Может, на девушку напали? Не зная, что и думать, Нисияма в очередной раз обвел взглядом кабинет и, как прежде, не увидел никаких следов беспорядка. Нет, здесь не вели поединка. Если даже Миеко и извлекла меч из ножен, ее заставили убрать его на место. А вдруг… Из шкафа в приемной Нисияма достал карточку со всеми данными Дэмуры и подошел к телефону.

Дэмура, свернувшись клубком, катился по насыпи. Подбородок прижал к левому плечу, чтобы головой не коснуться земли, и надеялся, что место для прыжка выбрано удачно. Оно и впрямь оказалось относительно удачным. После третьего кульбита движение тела настолько замедлилось, что Дэмура ударился о камень на сравнительно небольшой скорости. Но ощущение было такое, словно его с невероятной, силой пнули в бок. Умом Дэмура совершенно четко понимал, что именно произошло: он просто не заметил валявшийся в траве большущий камень и ударился о него. Умом же и понимал: нужно лишь благодарить судьбу, что это случилось сейчас, а не когда он летел как метательный снаряд. Инстинкт же не желал мириться с доводами рассудка, помня лишь об одном: Марико в беде и необходимо ее спасать, не теряя ни секунды. Дэмура вскочил на ноги, словно его дернули за ниточки как марионетку: позиция наездника, левой рукой заслонена нижняя часть тела, правая прикрывает голову. В следующую секунду он опустил руки и выдохнул воздух.

Бок болел нестерпимо. Боль не давала двигаться, делать глубокий вдох, единственная поза, при которой боль становилась терпимой, это стоять недвижно, чуть ссутулясь, и медленно оглядываться по сторонам. Возможно, удар получился сильнее, чем если бы его нанес человек. Возможно, он был такой же силы, какую вкладывают в свои кулачищи громилы с железными мускулами и весом в добрый центнер. Однако Дэмуре было под шестьдесят пять и он отвык получать удары. Вот уже несколько лет он тренируется в одиночку, лишь изредка наведываясь в додзе к кому-либо из бывших приятелей. Не сказать, чтобы давние приятели радовались его визитам. Все они стали знаменитыми мастерами, и теперь у них были свои заботы: как бы обскакать друг дружку и втиснуть побольше своих воспитанников в сборную команду страны и как бы набрать необходимое число учеников, чтобы клуб мог просуществовать. Дэмура иногда участвовал в поединках с лучшими из учеников, а изредка — после тренировки, когда они оставались вдвоем, — и с бывшим приятелем. Такие «встряски» себе он устраивал прежде раза два в месяц, но последние полгода не заглянул в додзе ни разу.

Дэмура постарался не обращать внимания на боль. Сделав глубокий вдох, он медленно выпустил из легких воздух и почувствовал, как напрягаются мускулы на ушибленном боку, как вздымается и опадает грудная клетка. Разве что трещина ребра, бесстрастно констатировал Дэмура. В данный момент его не волновали собственные ощущения. Неспешной трусцой и — по странному своему обыкновению — едва поднимая колени, он припустился к телефонной будке.

Когда зазвонил телефон, Миеко в первый момент охватила безумная радость. Словно бы нормальный, здравый внешний мир вторгался в квартиру, давая понять: там известно, что здесь приключилась беда…

Девушка шевельнулась было, чтобы поднять трубку, но тотчас почувствовала за спиной угрожающее движение.

— Сидеть на месте!

Странно, подумала девушка, налетчик отдал приказание шепотом, словно опасался, как бы на другом конце провода не услышали его. Госпожа Дэмура сидела не шелохнувшись и не сводя тоскливых глаз с двери. Кем бы ни был звонивший, терпения ему было не занимать. Через какое-то время звонки стали действовать на нервы Миеко, подобно изощренной и невероятно жестокой пытке: каждый звонок эхом отдавался в голове, а в паузах словно часовой маятник отбивал секунды, повторяя: «Сейчас зазвонит, сейчас зазвонит…». Ей казалось, если трубку не снимут, если не заставят телефон замолчать, она сойдет с ума и набросится на этого негодяя, который вынуждает подчиняться его приказам под страхом смерти.

Затем наступила тишина. Прижавшийся за дверью якудза тоже заговорил лишь через какое-то время, словно и ему понадобилось прийти в себя после некоторого потрясения.

Этот бандит также изъяснялся шепотом, и Миеко поняла, что из-за соседей. Ведь если к телефону не подходят, значит, дома никого нет.

— Вы кого-нибудь ждете?

— Нет. Только мужа.

— Часто к вам заходят без предупреждения?

Госпожа Дэмура пожала плечами. Бандит смерил ее грозным взглядом, однако пожилая женщина не удостоила его ответом. Она сидела, погруженная в свои мысли, и на губах ее блуждала слабая улыбка. Якудза, пробормотав ругательство, снова спрятался за дверью, и вновь все застыли в ожидании.

Примерно через полчаса опять зазвонил телефон, и одновременно с этим раздался звонок в дверь. Присутствующие замерли, подобно фигурам некоего зловещего паноптикума: женщины — на стульях, мужчины в черном и с обнаженными мечами — за спиной у пленниц; два других бандита — один за дверью, другой за шкафом — напряженно прислушивались к малейшему шороху со стороны входной двери. Звонивший, видно, запасся терпением так же, как и визитер, который, выждав некоторое время перед взломанной дверью, снова нажал на кнопку звонка. В комнате никто не шелохнулся, и через несколько секунд в паузе между двумя телефонными звонками Миеко услыхала скрип медленно отворяемой входной двери и приближающиеся шаги. Двое бандитов затаились так, что даже ей их не было видно, а тот, что стоял позади нее, сделал резкое движение: опустил меч, чтобы сразу не бросался в глаза, догадалась девушка.

Разумеется, это был не Дэмура. Собственно, Миеко даже не удивилась, увидев, кто стоит на пороге. Нисияма выглядел невозмутимо спокойным, правая рука пряталась за обшлагом длинного пальто. Миеко поразили глаза Нисиямы — большие, навыкате. Странно, как это она не замечала прежде!… Нисияма мгновенно оглядел комнату. Взгляд его скользнул по госпоже Дэмуре, двум мужчинам позади, по предметам обстановки и наконец остановился на Миеко. На мгновение, когда взгляды их встретились, Миеко выразительно повела глазами в сторону двери. Надеясь, что Нисияма понял смысл предупреждения, секундой позже она бросила столь же выразительный взгляд в сторону шкафа. Вновь посмотрев на Иисияму, она не заметила никакой перемены в выражении его лица…

— Чего надо? — прозвучал дерзкий вопрос.

— Я хотел бы повидать господина Дэмуру. — Нисияма, не перешагивая порога, в вежливой позе застыл в дверях комнаты.

— Его нет дома.

— Тогда я, с вашего позволения, подожду его.

Голос шефа звучал мягко и неуверенно — Миеко никогда не слышала у него таких интонаций, — однако глаза Нисиямы блестели, как обычно перед началом поединка. Он снова перевел взгляд на девушку, явно желая подбодрить ее и поощрить к действию.

— Нет уж, лучше… — начал было стоявший позади Миеко мужчина, но так и не успел закончить фразу.

Дальнейшие события разыгрались с такой же стремительностью, как на чемпионате по кэндо, когда после долгих приготовлений исход борьбы решается в считанные доли секунды. С той только разницей, что на сей раз разыгрывался не призовой кубок. Нисияма сделал шаг вперед и уловил сбоку какое-то движение — недостаточно проворное и решительное. Рука Нисиямы взметнулась из-под пальто, выхватив вакидзаси — средний меч из самурайского арсенала оружия, с клинком полуметровой длины и с удобной резной рукоятью, Миеко стоило немалых трудов приладить к подкладке хорошо сшитого пальто Нисиямы ножны, прикрепив их таким образом, чтобы меч был не заметен и не стеснял своего обладателя в движениях. Оружие было на редкость удобным: достаточной длины, чтобы в поединке противостоять катане, но и не слишком громоздкое, так что можно было носить меч при себе, не привлекая внимания. Клинок отличной стали, выписав широкую дугу, всей своей силой обрушился на предполагаемого противника, скрытого шкафом, и Нисияма как на шарнирах развернулся в ту же сторону и, нанося удар правой рукой, левой поддерживал рукоять меча.

Раздался страшный хруст, когда клинок обрушился на выскочившего из засады человека; из рук якудза выпал меч и, звякнув, ударился об пол. Рухнул и сам бандит, плотная куртка на первых порах удерживала хлынувшую кровь: клинок рассек гангстера чуть ли не надвое. Нисияма не удостоил поверженного врага даже взглядом. Он повернул меч тем же движением, каким вкладывают оружие в ножны, однако и не подумал убрать его. Нисияма вслепую ткнул мечом за спину, в то место за дверью, откуда должен был вынырнуть второй бандит, о чьем присутствии его предупредила взглядом Миеко. Стойка была идеальной, картина эта запечатлелась в памяти девушки, и впоследствии она не раз восхищалась точностью движений. Очень широкая и глубокая трапеция, мыски расставлены почти на 180 градусов, бедро — почти в горизонтальном положении, бедренный сустав выставлен вперед, спина прямая. Левая ладонь, упершись в кончик рукоятки, толкает ее вперед, правый локоть с идеальной точностью нацелен в направлении удара. Если удар не достигнет цели, то Нисияма из этой позиции наверняка сумеет отразить нападение и вновь перейти в атаку. Но удар попал в цель. Наверняка Нисияма именно так и рассчитал все заранее, пока холодным, оценивающим взглядом обшаривал комнату, пока, не подавая виду, осмысливал полученный от Миеко сигнал, пока учтивейшим тоном вел разговор. Якудза выскочил из-за двери и только успел обеими руками занести над головой длинный меч, как был насквозь проткнут вакидзаси.

Миеко на стала ждать, что будет дальше. Она метнулась в сторону, увлекая за собой госпожу Дэмуру. Услышала позади свист клинка и, не обращая на него внимания, постаралась откатиться как можно дальше от места схватки. Марико-сан чуть слышно охнула, когда Миеко перекинула ее через себя, и девушку залила волна внезапной жалости и симпатии к старой женщине. Еще один разворот, и обе они очутились вне опасной зоны. Внимание обоих якудза было всецело поглощено Нисиямой, а тот, вооружившись мечом поверженного врага, медленно надвигался на них. Миеко, с трудом подавив приступ тошноты, в страхе закрыла глаза. Сейчас начнется кровавая бойня. При такой слабой технике у этих двоих нет никаких шансов уцелеть. Должно быть, бандиты тоже это почувствовали и начали пятиться. При звуке скользящих шагов наступающего Нисиямы девушка открыла глаза. У нее не возникло и тени жалости к этим гнусным типам, и все же неприятно было сознавать, что в считанные мгновения они превратятся в стонущее кровавое месиво, как оба их дружка. Нисияма слегка поднял меч. Миеко знала, что он перейдет в атаку, припав на ногу. И знала, что при такой стойке, какую заняли его противники, удар Нисиямы будет сокрушительным… Пожалуй, фехтование теперь уже никогда не доставит ей радости. Отныне она навсегда запомнит безжалостное острие клинка и боль, пронзающую до кости. Нисияма проделал еще одно скользящее движение вперед, и Миеко знала, что это последнее мгновение перед атакой. Она изучила все повадки Нисиямы. Следующее движение начнется все с того же осторожного, скользящего шага и внезапно перейдет в атакующий выпад, но не молниеносный, а несколько сдержанный: так, чтобы противник еще успел среагировать и поднял обе руки для защиты и контрудара. Бросок в сторону последует уже с неуловимой быстротой, Нисияма проводит его столь стремительно, что Миеко, хотя и десятки раз наблюдала этот прием, сумела уловить последовательность движений лишь после того, как шеф продемонстрировал ей все при замедленном темпе. Нисияма бросается вперед, падая на одно колено, при этом он делает рывок в сторону и, перекатившись через спину, вновь оказывается на ногах. А во время броска, сбоку, на уровне колена, подсекает обе ноги противника. Сначала он расправится с тем, что слева, а поднимаясь на ноги, одновременно сделает подсечку второму.

Нога Нисиямы медленно скользнула вперед. Оба бандита поняли, что сейчас последует атака, только не догадывались, какой прием будет применен и как он стремителен. Они чуть раздвинулись в стороны, а Миеко знала, что это лишь на руку Нисияме.

— Стой! Ни с места! Полиция!

Вся троица сражающихся замерла. Миеко почувствовала на себе вопросительный взгляд Нисиямы и украдкой кивнула. На пороге действительно стояли полицейские: двое в униформе и один в штатском — плотный, приземистый, лысый мужчина с большим черным пистолетом в руке. Затем показалась еще группа полицейских, стражи порядка заполнили комнату, стараясь держаться в недосягаемости от обнаженных мечей. Вооружены они были какими-то короткими автоматами, и чувствовалось, что полицейские не прочь пустить оружие в ход. Не будь этих двух смертельно раненных и истекающих кровью якудза, Миеко при их появлении показался бы смешным старомодный поединок на мечах. Ну и, конечно, если бы она не видела, с какой опаской держатся полицейские: как бы кто из сражающихся не повернул на них.

— Без рывков, медленно всем опустить руки! Бросай оружие! — Приказы отдавал лысый. Голос у него был тихий и на редкость высокого тембра… Кожа на бычьей шее легла толстыми складками. Такую шею, похоже, и мечом не прошибить.

Подчиняясь приказу, сражающиеся выпустили оружие, и мечи со стуком попадали на пол. Нисияма, вздохнув с облегчением, повернулся навстречу полицейским.

Лысый, направив пистолет на Нисияму, шагнул вперед.

— Я сказал, ни с места! — От его массивной фигуры веяло силой, взгляд был упрямый, пронзительный. — Надеть им наручники!.

Госпожа Дэмура поднялась с пола.

— Надеюсь, ко мне ваш приказ не относится… — Не дожидаясь ответа, она машинально поставила на место опрокинутый стул. — Этот господин только что спас нас от смерти.

— Невероятно интересно! — Лысый смотрел на госпожу Дэмуру, словно прикидывая, не надавать ли ей пощечин. — Прошу сесть на место. — И, поскольку женщина не подчинилась, голос его сорвался на крик: — А ну, сесть на место!

— Этой девушке нужна неотложная медицинская помощь.

Миеко находилась на грани потери сознания, но чувствовала себя Неловко от того, что рискует очутиться в центре внимания. Опасения ее оказались напрасными. Лысый — сквозь пелену дурноты голова его виделась Миеко похожей на какой-то уродливый, шишкообразный вырост — даже и не глянул в ее сторону. Он подступил вплотную к Марико-сан, так что лица их едва не соприкоснулись, и гаркнул во все горло:

— Сесть, я сказал!

Пожилая женщина ответила негромко, но с не меньшей угрозой в голосе.

— Советую не показываться на глаза моему мужу.

Глава двенадцатая

— Он всего лишь выполнял свой долг, — произнес Дэмура сухо, отстранение, словно не желая развивать тему. Он сидел выпрямившись, в застывшей позе, поджав под себя ноги. По обыкновению, перед ним была выставлена банка охлажденного пива, но, вопреки своему обыкновению, Дэмура к нему не притрагивался.

— Ягучи не нравится, когда человек запросто разгуливает с мечом.

Ягучи много чего не нравится, подумал Куяма. Речь шла о преемнике Дэмуры; вероятно, капитан Танака остановил свой выбор на этой кандидатуре, желая заполучить вместо старика впечатляющего силача с мощными кулачищами. По мнению Куямы, Ягучи и был обыкновенным кулачных дел мастером. Лет десять назад ему удалось победить на чемпионате по дзюдо среди полицейских, а затем чемпион был переведен в некое особое подразделение, так и не опробованное в настоящем деле. «Бойцы» подразделения целыми днями отрабатывали тактику обезвреживания диверсантов, захвата террористов и освобождения заложников. Куяма как-то раз находился у Дэмуры, когда по телевидению демонстрировали учебные занятия группы. Согласно сценарию, злоумышленник попытается совершить в аэропорту покушение на некоего высокого гостя, а телохранители должны этому помешать. Вот показался «высокий гость», и из толпы встречающих с грозным криком, занеся над головой нож, выскочил «злоумышленник» и бросился к намеченной жертве. С точностью часового механизма подоспели «гориллы», обезоружили нападавшего и оттащили в сторону. «Гость» вернулся к самолету, «террорист» занял свое место среди «горилл», а один из телохранителей выступил в ролл злоумышленника — рванулся к «гостю» с таким же громогласным боевым кличем и высоко занесенным ножом. Куяме не забыть, с какой пренебрежительной усмешкой следил Дэмура за событиями на экране, с какой нескрываемой издевкой расхваливал тот бравых молодчиков, научившихся защищаться от кретинов-террористов.

Но Ягучи был опасным человеком. По всей вероятности, бойцов особой группы обучали и кое-чему другому, поскольку после демобилизации он сохранил пылкую страсть к огнестрельному оружию и, куда бы ни поступал на службу, повсюду стремился создать целый арсенал. Коллеги недолюбливали Ягучи, однако работа его никогда не вызывала нареканий.

— Но ведь Нисияма спас жизнь госпоже Дэмуре и Миеко, — возразил Куяма.

— Да полно тебе! — Дэмура, похоже, подавил легкий стон. — Не подоспей Нисияма, женщин спасли бы полицейские.

Куяма сомневался на этот счет. Не исключено, что при появлении полиции якудза использовали бы женщин как заложниц, а Ягучи только дай повод пострелять. Молодой сыщик знал, что Дэмура связался по телефону с полицейским участком Синдзюку и просил капитана Танаку выслать наряд к нему домой для охраны жены. Знал и еще кое-какие подробности: что Дэмура на ходу соскочил с поезда, проезжавшего мимо телефонной будки, что он наотрез отказался мотивировать свою просьбу и отослал капитана Танаку за разъяснениями к самому Кадзе. Куяме непонятно было поведение старика. С чего это он вздумал защищать честь мундира? Или, несмотря на все свои попытки взбунтоваться, Дэмура не в силах отбросить вошедшие в плоть и кровь традиции и обычаи, поэтому так безоговорочно утверждает, будто бы Ягучи вел себя правильно? Ведь вот даже он, Куяма, при всем его почтении к нравам доброй старины оставляет за собою право иметь собственное мнение и иной раз усомниться в правоте других. Или же все дело в том, что легко уважать законы в принципе и трудно осуществлять их на практике? А может… Куяма надеялся, что нашел разгадку: Дэмура ведет себя так именно потому, что в душе твердо решил свести счеты с Ягучи?

А у Дэмуры по-прежнему болезненно ныл ушибленный бок, и он не слишком внимательно прислушивался к словам Куямы. Он даже подумывал было, не обратиться ли к врачу, и не был уверен, что правильно поступил, отказавшись от этой мысли. Старый сыщик прекрасно понимал, что лет двадцать назад без колебаний отверг бы эту идею, а уж сорока годами раньше такое вообще не пришло бы ему в голову: поболит-поболит и пройдет. Теперь же волей-неволей думаешь, нет ли внутри какой трещины или перелома… В душе поселился мистический страх перед тайнами собственного организма. А причина этого страха предельно простая: ведь он, Дэмура, знает, что вскоре один из жизненно важных органов его подведет. Трудно гадать, какой из них откажет первым, но тут важно начать, а дальше в атаку ринутся все остальные… Ведь и к врачу хотелось обратиться не из-за боли, а за утешением. Именно поэтому Дэмура и не позволял себе такой слабости.

Ягучи его ничуть не волновал. Ведь с Марико в конце концов не случилось ничего плохого, а раненую девушку доставили в больницу. Ягучи выполнил свою задачу: с целым отрядом подкрепления без проволочек примчался к месту происшествия, и не его вина, что Нисияма, этот рыцарь без страха и упрека, опередил полицию.

Куяма наконец заметил рассеянность хозяина и начал прощаться. Гостю приличествует оставаться до тех пор, пока хозяин не даст понять, что пора откланяться. Куяма прибег к вежливым отговоркам: Дэмура, мол, неважно себя чувствует и должен отдохнуть, все разговоры можно отложить до другого раза, — но вынужден был снова сесть, после того как старик решительно тряхнул головой.

— Необходимо кое-что обсудить не откладывая.

Время близилось к полудню. За окном моросил дождь, в крошечной квартирке горел электрический свет, но отопление было отключено: в японских домах, как правило, поздно начинают топить. Повсюду царил порядок, ничто не напоминало о схватке, разыгравшейся здесь накануне. Марико-сан хлопотала на кухне, готовя обед, и Куяма знал, что он тоже будет приглашен к столу. Госпожа Дэмура выглядела как обычно — аккуратная прическа, сдержанные, но не медлительные жесты, слегка застенчивый, дружелюбный взгляд. Ведь она, вероятно, всю ночь не смыкала глаз. Долгие часы провела в полицейском участке, давая показания и без конца пересказывая одни и те же подробности, а по возвращении домой наводила порядок в квартире. Дэмура же велел ей готовить чай, потчевать гостя печеньем, а теперь с меланхолическим видом ждет обеда.

— Удалось выяснить, кто он, этот мужчина?

— Удалось. — Куяма потянулся за своим «дипломатом», щелкнул замками с цифровой комбинацией и достал блокнот. Получив выигрыш, «респектабельный господин» сел в автомобиль и был таков. Дэмуре пришлось отказаться от преследования, ведь это лишь в кинофильмах такси всегда подворачивается вовремя. Однако номер машины — черного «мерседеса» с шофером за рулем — старый сыщик записал. «Аракава Масатоши, — прочел Куяма. — Советник по финансовым вопросам».

— Что еще? — ворчливо поинтересовался Дэмура, и Куяма мысленно похвалил себя за то, что догадался прихватить подробную справку.

— Один из пятерки подручных при главаре клана Адзума. Мафиози второго поколения, начинавший карьеру не с наемных убийств. Клан оплачивал его обучение в Токийском университете, в Оксфорде и Лос-Анджелесе. Наш герой защитил диссертацию по международному коммерческому праву; женат, детей не имеет.

Молодой человек умолк. Дэмура терпеливо ждал продолжения. Куяма отложил свои записи в сторону и вскрыл банку пива. Он ощущал себя шутом, играющим неблаговидную роль этакого всезнайки, который со всеми гангстерами запанибрата. Каждое произносимое им слово казалось фальшивым, и он не удивился бы, вздумай Дэмура поднять его на смех. А между тем все его слова от первого до последнего были правдой, и Куяма понимал: шеф для того и снабдил его этой информацией, чтобы он в точности передал ее Дэмуре.

— Кое-что выяснилось и насчет пустующего административного здания, — неохотно продолжил Куяма. — Принадлежит оно одной из фирм клана Адзумы. Фирма зарегистрирована в Иокогаме и действует легально. Здание это наряду с несколькими другими было построено в ту пору, когда в муниципалитете Иокогамы начал обсуждаться вопрос о расширении гавани. Возникла вероятность, что при реконструкции порта строительный участок окажется в непосредственном соседстве с ним, так что застройка сулила огромные доходы. — Куяма оторвал взгляд от бумаг и смущенно посмотрел на собеседника. — Похоже, это крупнейшая сделка Аракавы за все годы его деятельности. Удастся она или сорвется — тут на карту поставлено очень многое.

— Вот именно, — ворчливо заметил Дэмура. — На карту поставлена его жизнь. Ведь он не свои капиталы вкладывает в эту аферу.

— Очевидно, поэтому Аракава и решил прибегнуть к гангстерским методам.

— По всей вероятности, да.

Собеседники задумчиво смотрели друг на друга. Казалось бы, какое им дело до спекуляций земельными участками, до чужих миллионных доходов?

— Хишикава в свою очередь захватил территорию на другом конце города и тоже начал строительство. И вроде бы в вопросе о расширении порта муниципалитет склонялся к этому второму варианту. По мнению господина Кадзе, Хишикава в расчете на это и основал свою фирму.

— Ну а наш приятель постарался его убрать. — Дэмура мрачно уставился перед собой. Куяма очень ошибался, полагая, будто бы Дэмура чувствует себя в преступном мире как рыба в воде. Для старого полицейского существовал незыблемый принцип: закон есть закон и порядок есть порядок, тут не может быть места бандитизму, связанному с крупным бизнесом. За всю свою долгую сорокалетнюю карьеру полицейского он так и не сумел постичь смысл парадокса: всем известно, что такой-то и такой-то — шантажист, грабитель, убийца, да только этого не докажешь. Что значит — не докажешь?! Поручите ему это дело, и он представит доказательства! Но ему-то как раз и не поручали… Постепенно забывалась горечь того момента, когда он узнал о своем переводе в отдаленный окружной участок, на тихое спокойное местечко. Может, оно и к лучшему — закончить борьбу и сложить оружие. И все же у него было такое чувство, будто ему дали пощечину. Сейчас ему вдруг вспомнился тот момент, и от неприятного воспоминания руки непроизвольно сжались в кулак.

От Куямы не укрылся этот жест, и молодой сыщик подумал, что, пожалуй, Кадзе прав: Дэмура намеренно разжигает вражду между бандой якудза и империей Ямаоки.

— Аракаве наверняка хотелось остаться в тени, — сказал Куяма. — Ведь если Хишикаву убьют, всем станет ясно, чьих это рук дело. Зато если он покончит с собой… — Молодого сыщика явно увлек ход мысли. — А тут один за другим случаи харакири — да лучшей маскировки и нарочно не придумаешь! Подыскать умелых фехтовальщиков, которые не остановятся даже перед убийством, для якудза не проблема. — Куяма умолк, почувствовав, что допустил бестактность. Однако Дэмуру не обидело напоминание о трагедии, чуть было не разыгравшейся вчера в его доме.

— Ну а как быть с остальными убийствами, замаскированными под харакири? — задал он вопрос Куяме. — Как ты обяснишь гибель Кагемото, еще одного бизнесмена? Или журналиста Оситани, не говоря уже о самом Ямаоке? Тоже спишешь на Аракаву? Или, по-твоему, он запатентовал способ и торговал им в розницу?

Дэмура глянул на часы.

— Через пять минут обед. — Старик произнес эти слова со спокойной уверенностью, словно взгляд его проникал сквозь тонкую перегородку и видел хлопочущую на кухне жену. А может, супруги изо дня в день обедали, именно в это время? Зная склонность Дэмуры к пунктуальности, Куяма не исключал такого варианта. — А после того, как пообедаем, я хочу, чтобы ты отправился к Кадзе, — продолжал Дэмура. — Передай, что я прошу официально зачислить меня в группу расследования. Неважно, в каком качестве, лишь бы поскорее. Не позднее завтрашнего дня. И если кто бы то ни было станет давать интервью репортерам о том, что здесь произошло, пусть упоминает меня как сотрудника следственной группы.

— Словом, вы возвращаетесь к работе, — кивнул Куяма.

Дэмура как-то странно ухмыльнулся в ответ:

— Можно и так сказать…

Глава тринадцатая

Все четверо даже с закрытыми глазами явственно представляли себе каждый кадр видеоролика, но тем не менее прихватили с собой в додзе видеомагнитофон и кассету с записью. Прежде чем переодеться для тренировки, они заперли дверь. В небольшом зале царила тишина, нарушаемая лишь деликатным жужжанием кондиционера. Четверка бойцов молча заняла свои места. Пятый — тот, кто отдавал приказы, — встал в центре, на месте будущей жертвы. Роль жертвы отводилась человеку, который во время заснятой на пленку тренировки за считанные секунды уложил четверых противников. Пятый — тот, кто отдавал приказы, — был самым искусным фехтовальщиком из всей группы. Пожалуй, не слабее намеченной жертвы, а может быть, даже и сильнее. Во всяком случае, они могли бы схватиться на равных, и у четверки бойцов помоложе и не столь опытных это не вызвало бы возражений.

Тренировку начали в замедленном темпе, с терпеливостью профессионалов. Пятый — проштудировавший видеозапись так же тщательно, как и его подопечные, — сделал выпад против стоящего перед ним противника. Тот отскочил, и сяи — увесистый бамбуковый меч — скользнул мимо.

«Жертва» из этой позиции делала выпад назад. Удар был уверенный и точный, и, хотя дотошное изучение видеопленки осточертело нападавшим, они вот уже в который раз восхитились чистотой проведенного приема. Разумеется, сам принцип известен любому начинающему: угрожай одному, а нападай на другого. Но проделывать это столь виртуозно!… Пятый орудовал мечом с не меньшим мастерством. Клинок, нацеленный книзу, резкой дугой продолжил направление удара назад, и округлое движение завершилось прямым выпадом за спину. Лишь иные очертания фигуры в окутывающем все тело защитном черном облачении позволяли догадаться, что в центре сражающихся находится не тот же самый мастер, что на видеопленке, а иная стойка ног при завершающей прием позиции говорила и об иной школе выучки.

Выпад оказался коротким, клинок не задел стоящего позади противника. Главарь опустил меч и, тяжело вздохнув, снял шлем.

— Нет, так не пойдет! Если между вами сохранится такая дистанция, ему незачем будет атаковать — тебя. И я — то ведь ткнул сейчас просто так… А-а… — он досадливо махнул рукой. — Повторим сначала. Встань поближе и делай так, словно собираешься напасть на меня со спины. Нападай на меня сзади, понял?

— Слушаюсь, сэнсей. — Лицо молодого бойца, по счастью, было скрыто маской шлема.

«Репетиция» началась сызнова. Четверо парней обступили главаря, а тот из своей исходной позиции сделал выпад вперед, и одновременно с ним бросился вперед стоящий позади боец. Атакуемый чуть отступил назад, бамбуковый меч противника мелькнул, едва не задев его, и острием клинка ударил в защитный панцирь нападавшего сзади.

— Вот теперь хорошо! Повторим еще раз.

Участники «репетиции» вновь заняли свои места; стоящий в центре сделал стремительный выпад вперед и сложным, отточенным напряженной тренировкой приемом поразил нападавшего сзади ударом в живот. Борьба пошла ускоренным темпом, и молодому человеку все более становилось не по себе. Главарь обещал отработать с ним надежную систему защиты, но сейчас как-то не очень верилось… Хорошо, если удастся одолеть жертву ценой потери одного человека. Жертву… Боец, вновь занимая свое место позади, почувствовал вдруг, что это определение в такой же степени относится и к нему самому.

Господин Кадзе осторожно замедлил ход машины. Он никогда не был здесь, и вряд ли ему доведется еще раз побывать тут. Без малого двадцать лет он посещал заведение мадам Ханако и сохранил эту свою приверженность, хотя теперешний его общественный статус открывал ему доступ и в более изысканные места. Но сюда он по-прежнему мог попасть только по приглашению. Кадзе вздохнул. У него не было уверенности, что правильно поступил, приняв это приглашение.

Шеф прибыл на своей личной машине. Приобретенная в позапрошлом году «Тойота-200», с кондиционером и автоматическим переключателем скоростей, сейчас вдруг показалась ему маленькой, убогой, а главное, слитком броской. Дернула же его нелегкая выбрать автомобиль ярко-красного цвета! Конечно, в тот момент он думал, что для торжественных случаев можно будет воспользоваться подобающим его рангу служебным черным лимузином. Однако на сей раз о служебной машине и речи быть не могло. Конечно, не потому, что пожаловал он в увеселительное заведение, а по причинам иного порядка.

Кадзе припарковал машину, выключил свет и остановил «дворники». Моросил дождь — такой мелкий, что угадывался лишь по насыщенному влагой воздуху и дымке вокруг фонарей.

— Рады приветствовать вас, сэнсей. Благодарим за честь, оказанную нашему дому.

У машины стояла дама средних лет в кимоно. Молодая девушка с приятным личиком прикрывала ее от дождя широким зонтом. Прелестница выждала, пока гость выйдет из машины, чтобы своим приветствием не ставить его в неловкое положение, а затем постаралась держать зонт так, чтобы Кадзе тоже укрыть от измороси.

Интересно, как они догадались, что это я? Ну и вышколены, ничего не скажешь!… Восхищение Кадзе все возрастало. Он позволил женщинам сопроводить его к подъезду. Изящно начертанная табличка над входом была едва заметна. В рекламе здесь нет нужды, сюда допускается лишь узкий круг избранных счастливчиков. Кадзе пытался преодолеть охватившую его растерянность, совершенно не свойственную его характеру. Да и вечер обещал быть столь приятным, что жаль было его портить.

Кадзе снял ботинки и переобулся в соломенные сандалии-дзори. На площадке перед домом журчал родничок, вода, стекая по обкатанным камешкам, наполняла небольшой круглый бассейн. У гостя приняли пальто и провели внутрь, минуя миниатюрный садик, узкая бамбуковая крыша укрывала их от дождя. По дороге гостю дали возможность полюбоваться камнем, привезенным сюда основателем заведения еще в эпоху Токугава. Сопровождающей даме было лет сорок, даже в простом кимоно она выглядела изящно. Лицо, по обычаю густо раскрашенное, точно маска, оживлялось взглядом живых, умных глаз. Дама провела гостя в комнату, выходящую в сад. Здесь они снова переобулись, и Кадзе тотчас уловил приятный, ни с чем не сравнимый аромат душистого свежего татами. В дверях на противоположной стороне комнаты появилась грациозная юная девушка. Отвесив низкий поклон, она обернулась, бесшумно притворила за собою дверь, снова поклонилась, затем подняла с пола поднос и мелкими шажками засеменила навстречу гостю.

Началась церемония чаепития. Гостя потчевали свежим зеленым чаем, от которого потом всю ночь не сомкнуть глаз. Не беда, он и не намерен спать. Кадзе грыз крохотное анисовое печенье и мелкими глотками прихлебывал чай. Обмен обязательными любезностями подходил к концу.

— Когда человеку столь часто приходится сталкиваться с грустными сторонами жизни, он должен особенно ценить любовь, красоту, искусство, развлечения.

Кадзе согласно кивнул. От необходимости отвечать его избавило появление очередных девушек с очередными подносами. Маленькие чашечки подогретого сакэ и маленькие колобки из риса, чтобы спиртное легче пилось, но не ударяло в голову.

Искусно велась беседа, гость потягивал сакэ, а девушки усиленно подливали, но чуть-чуть, по глоточку, из чего Кадзе заключил, что они берегут его силы, и эта забота была ему приятна. Его стесненность постепенно прошла. Беседа с этими гейшами была подобна возвращению в юность, когда завязывается дружба и возникает любовь, когда вдруг понимаешь, что мысли твои созвучны мыслям другого, а сердце бьется в унисон другому любящему сердцу и кажется, что прекраснее этого мига не бывает на свете. Хозяйка тихим, задушевным голосом прочла стихотворение об осени и близящейся зимней поре, рефреном звучали слова о любви, глаза девушек блестели, разогретые чувством. Кадзе уже давно оставил церемонную позу и сидел, скрестив ноги; он перестал тупо следить за тем, как ему подливают сакэ, и с нежностью поглаживал бедро рядом сидящей гейши. Сам он тоже решил прочесть стихи, написанные им еще в студенческие годы; строки врезались в память и никогда не забудутся, хотя вот уже двадцать лет, как Кадзе никому не читал их вслух. Перед его мысленным взором мелькали усеянное звездами небо, кустарники в садах, стекающие с гор ручьи и девушки, любовью которых ему довелось насладиться за долгие годы жизни. Во мрак забвения отодвинулось все повседневное и суетное: убийства, покушения, харакири и банды якудза. Когда его спросили, не желает ли он пройти в купальню, Кадзе с легким сердцем согласно кивнул.

Здесь его поджидали другие девушки; те, что потчевали сакэ, остались в гостиной, однако у Кадзе не было причин жалеть об этом. Новые прелестницы также были милы: озорные, лукавые личики, а взгляд целомудренно скромен, и под тонким шелком кимоно угадываются безукоризненные формы. Гостя ловко и проворно раздели, не успел он опомниться, как уже стоял перед ними совершенно обнаженный. Словно яркие, пестрые птахи вились и порхали вокруг него, и каждая неприметно прихватывала какую-нибудь деталь гардероба. Кадзе не притрагивался, не лез к ним с ласками, предоставив событиям идти своим чередом. Пусть будет так, как задумали девушки, а он не сомневался, что и ему это доставит высшее наслаждение. Кадзе послушно направился в душевую.

Примерно в то же самое время четверка фехтовальщиков тоже встала под душ. Ни смеха, ни шутливых взаимных подталкиваний, как обычно после тренировки. Главарь задержался в тренировочном зале. Дождавшись, пока подопечные скроются за дверью душевой, он опустился на колени, затем присел на пятки и прикрыл глаза. Прежде чем медитация очистила его помыслы, он еще успел подумать, справится ли он в одиночку с человеком, которого им предстояло убить. Да, ответил он себе. Однако в глубине души понимал, что у него нет полной уверенности.

Куяма в это время сидел, обложившись своими записями, и думал о Миеко. Вчера вечером, когда он в последний раз видел ее, личико девушки было осунувшимся и бледным, она неловко держала левую руку, выставив перед собой. Готовя к перевязке, ее напичкали болеутоляющими и успокоительными средствами. Сейчас, задним числом анализируя происшедшее, Куяма счел обнадеживающим один-единственный факт: девушка не поинтересовалась судьбой Нисиямы.

А мысли Миеко вертелись вокруг Куямы. Она пыталась разобраться в своих чувствах к нему. Учащается ли сердцебиение при Мысли о нем? Хочется ли ей побыть с ним наедине, прижаться к нему, шепча милые глупости? Нет, ответила она себе, нет у нее такого желания. Куяма, в сущности, был ей безразличен. Молодой мужчина, бесспорно, хорош собой — из тех, за кем бегают женщины, кто был красив еще в подростковом возрасте и пользовался всеобщим обожанием родственников и знакомых. Миеко читала восторг и преклонение в его глазах, и это льстило ей. Но не более того. В чем же причина?

Девушка осторожно скосила глаза на Нисияму. Тот был поглощен чтением. Сидел, выпрямившись в струнку, продолговатое лицо его казалось еще более вытянутым из-за теней, залегших в складках. Вот он наклонился вперед и сделал какую-то пометку, а кладя ручку, перехватил взгляд Миеко и улыбнулся ей. Миеко, как и положено, улыбнулась в ответ. Нисияма вновь углубился в чтение, улыбка сникла, а вместе с ней словно бы исчезло с его лица и всякое человеческое выражение. Лицо сделалось похожим на острие меча. Миеко закрыла глаза. Если не Куяма помехой, то в чем же дело, думала она. Даже закрыв глаза, она видела перед собой Нисияму. С мечом в руке, а вместо глаз — холодные, темные камешки. Не хочу, чтобы он прикасался ко мне, прошептала девушка так тихо, что было слышно только ей самой. Но это была мысль, произнесенная вслух, и Миеко повторила ее еще раз, более уверенно. Удивление сменилось твердой убежденностью. Не хочу, чтобы он прикасался ко мне!

Кадзе подошел к окну и потянулся всем телом. Он чувствовал, как напрягаются, а затем расслабляются мышцы, как на бедре подрагивает мускул, как грудная клетка наполняется воздухом. За окном по-прежнему моросил дождь, хотя, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он переступил порог этого дома… Идет дождь, при желтоватом отблеске старого фонаря капли, скатывающиеся по отвесной крыше, словно пританцовывают на бегу, и слух вроде бы улавливает чьи-то торопливые шажки на миниатюрном мостике, перекинутом через крохотное озерцо. Похоже, за эти часы ничто не изменилось в мире. А может, прошли всего лишь минуты? Кадзе машинально поднес было левую руку к глазам, однако яркие, шустрые «птички» прихватили вместе с его одеждой и часы. Он отвернулся от окна. В комнате, кроме него, не было ни души; девушки, почувствовав, что теперь он не прочь побыть в одиночестве, деликатно удалились. Небольшую, выдержанную в строгих пропорциях комнату украшали старинные и, должно быть, стоящие бешеных денег гравюры эротического содержания. Раздевался он не здесь. Вновь оборотясь к окну, Кадзе задумчиво уставился на низкий, густой кустарник. Вряд ли он опоздал… Какие дурацкие мысли лезут в голову! Когда приспеет час, девушки придут за ним, деликатно дадут понять, что пора собираться, помогут ему одеться. При этой мысли по телу пробежала приятная дрожь, и Кадзе удовлетворенно улыбнулся. «Птички» сотворили с ним чудо. Он трижды побывал в царстве Облаков и Дождей за… за сколько же времени? Взгляд снова невольно потянулся к запястью. Кадзе не мог припомнить, когда он в последний раз испытывал такое блаженство.

Дверь слегка приоткрылась. В коридоре на коленях стояла девушка; Кадзе сделал знак, что можно войти, и девушка, отвесив поклон, мелкими шажками просеменила в комнату. Взгляд ее был скромно потуплен. Очень миловидное создание. Кадзе, хоть убей, не сумел бы вспомнить, участвовала ли она в том вихре, что захватил его. Девушка принесла его одежду: костюм и рубашку, аккуратно повешенные на плечики, и белье, сложенное ровной стопкой. Оставив вещи, она удалилась так же, как и вошла: скромно потупив глаза, бесшумной, но быстрой походкой и без конца кланяясь. «Пожалуй, в купальне ее не было», — подумал Кадзе.

Он не спеша оделся. Теперь можно было и взглянуть на часы. В его распоряжении оставалось еще десять минут, так что торопиться излишне. В заведении госпожи Ханако девушки тоже знают свое дело, но им далеко до этих. Гейши возвратили ему молодость и силу, наполнили чувством уверенности в себе. Интересно, рассчитывал ли Адзума на такой эффект или надеялся, что Кадзе утратит остатки сил и к моменту встречи будет чувствовать себя усталым и разбитым? А может, всего лишь хотел, чтобы гость проникся к нему благодарностью? В таком случае он добился своего: Кадзе действительно был ему благодарен.

Поправив галстук, Кадзе вышел в коридор, и в тот же миг поблизости возникла грациозная, обтянутая кимоно фигурка. Сопровождающая была ему знакома. Кадзе пригляделся к девушке, пока та проворными, мелкими шажками семенила впереди, указывая ему дорогу. Не сказать, чтобы она была красивее тех, что встречались ему в доме Ханако, да и умением, по сути, не превосходила тех. Или на него возбуждающе действовала сама мысль о фешенебельности заведения, где он находится?… На сей раз им не понадобилось выходить в сад; девушка провела его вдоль узкой, увешанной гирляндами фонариков галереи. Кадзе, еще не остывший после любовных утех, испытывал голод, неутолимую жажду деятельности и редкостную уверенность в себе, когда кажется, за что ни возьмись, и любое твое дело закончится удачей. Однако, по мере того как близился момент встречи, у шефа все ощутимее сосало под ложечкой.

Адзума сидел, скрестив ноги, и дожидался гостя; он тот час же поднялся при его появлении. Встал он с некоторым усилием, как это бывало в последнее время и с самим Кадзе, когда чувствуешь, что затекли ноги, и вынужден опираться рукою о татами, чтобы не потерять равновесия. Оба были приблизительно одинакового возраста — лет шестидесяти — и чем-то даже похожи: заметно пробивающаяся седина, темный костюм консервативного покроя, неброский галстук, старомодно учтивые манеры. Адзума производил впечатление делового человека старого склада: не какой-нибудь там директор банка или преуспевающий менеджер, а президент заслуженной солидной фирмы. Пожалуй, так оно и есть, подумал Кадзе, пока оба они, не уставая раскланиваться, заверяли друг друга, какая честь для них это знакомство. Кадзе был известен один из этапов карьеры этого бонзы. Готовясь к встрече, он решил освежить в памяти необходимые сведения и затребовал из архива досье. Начал Адзума с мелких преступлений: спекулировал барахлом, скупленным у американских солдат, в сорок седьмом отсидел три месяца, в сорок восьмом был арестован по подозрению в убийстве и за отсутствием улик выпущен на свободу. В досье не было отражено, каким образом удалось Адзуме достичь высот в иерархии якудза, но факт, что в тюрьму он больше не попадал, хотя поговаривали, будто бы за ним водились разные темные делишки. Теперь даже эта стадия уже позади. Адзума может позволить себе отужинать в обществе начальника отдела по расследованию убийств, более того, приглашает его в одно из самых изысканных и дорогостоящих увеселительных заведений Японии, где при обычных обстоятельствах полицейского и на порог не пустят. Но сейчас его принимали как почетного гостя. Адзума заботливо усадил Кадзе, предложил выпить и, когда они подняли чашечки, старался не для виду, а всерьез держать свою чашечку ниже.

Беседа началась с общих тем. Оба нахваливали гостеприимный дом, красоту и любезность гейш, затем обсудили итоги чемпионата по бейсболу, после чего выяснилось, что и тот и другой — любители игры в гольф… К тому времени, как подали первое блюдо, собеседники успели сойтись накоротке. Они ели, пили, шутили и смеялись, словно добрые старые приятели. Оба могли себе позволить расслабиться: опыт, приобретенный с возрастом, давал возможность следить за своими словами и речью собеседника даже при рассеянном внимании; мозг фиксировал все оттенки подобно автоматическому устройству, которое работает не отключаясь.

После «купальни» у Кадзе разыгрался волчий аппетит. Он с жадностью набросился бы на первое блюдо, однако совладал с собой, ограничившись лишь несколькими кусочками. Нетрудно было догадаться, что ужин будет состоять как минимум из десятка блюд и самые вкусные наверняка подадут в конце. Адзума и его гость уже успели пропустить по несколько чашечек подогретого сакэ и стаканов пива, водные церемонии остались позади, так что оба сняли пиджаки, расслабили галстуки и расположились в удобных позах. Они не протестовали, когда хозяйка дома длинными палочками собственноручно вкладывала им в рот лакомые кусочки, дозволяли постоянно подливать спиртное, но пили лишь маленькими глоточками. Ужин состоял из пятнадцати блюд, и, когда гости насытились до легкой отрыжки, на десерт были поданы фрукты и чашечки чая. Покончив с едой, мужчины откинулись на подушки и закурили. Проворные женские руки в мгновение ока убрали тарелки, чашки, стаканы и придвинули к гостям маленький столик с бутылкой коньяка и рюмками.

Оставшись наедине, мужчины какое-то время молчали, потягивая сигареты. Оба ушли в свои мысли. Кадзе совершенно четко знал, чего он хочет и до каких пределов может уступить, поэтому его интересовало лишь одно: каким образом Адзума перейдет к сути дела. Что же касается Адзумы… возможно, он и не думал ни о чем серьезном, а попросту переваривал вкусный ужин. Оба молчали, как добрые старые приятели, которые могут себе позволить поблагодушествовать и не утруждая друг друга беседой.

Адзума, что называется, сразу взял быка за рога. В улыбке, которой он одарил Кадзе, была какая-то обезоруживающая приязнь.

— Вероятно, сейчас мне следовало бы изощряться в иносказаниях, чтобы изложить суть дела, ради которого мы с вами встретились.

Кадзе выслушал это вступление с каменным лицом. Юмор никогда не относился к числу его сильных сторон. Полицейский догадывался, что сейчас, вероятно, нужно бы рассмеяться, но не был в этом уверен.

— Мы повели бы долгий разговор о том о сем; о нынешней жизни, о падении нравов, о насилии, о росте преступности. Тут мне самое время было бы упомянуть недавний взрыв катера во время регаты, а вы, Кадзе-сан, поделились бы со мной кое-какой информацией. Разумеется, о разглашении служебных тайн не может быть и речи, просто вы мимоходом упомянете некоторые подробности, какие обычно становятся известны родственникам или друзьям полицейских… Отчего бы и мне не войти, в круг посвященных?

«Вот как надо решать подобные вопросы», — не без уважения подумал Кадзе. Ему было ясно, куда гнет Адзума: действовать по правилам и все же не совсем. Главарь мафии не хочет или не может уклониться от традиционного правила вежливости, предписывающего после долгой подготовки обиняками высказать свою цель. Но и проводить эту долгую подготовку ему неохота. Кадзе не торопился ему помочь; сидел с непроницаемым видом, словно не понимая, о чем идет речь. По лицу Адзумы на миг промелькнула тень растерянности.

— Если бы вы, Кадзе-сан, согласились принять условия игры, то могли бы, к примеру, сказать мне, уж не подозревает ли полиция в причастности к катастрофе кого-либо из лиц моего окружения?

«Будь по-твоему», — решил Кадзе. Ведь, в конце концов, ради этого сам он сюда и явился.

— Аракава, — коротко бросил он.

— Прямо не верится! — Адзума грустно покачал головой. — Кто бы мог подумать! Порядочный, умный человек, обучался за границей… Один из лучших наших экспертов по вопросам экономики.

Кадзе принял правила игры. Придется взять на себя какую-то долю неприятностей.

— Да, знаете ли, все это ужасно! — он осуждающе тряхнул головой. — Вот ведь вроде бы приличные люди, а на какие чудовищные поступки способны! Поистине чужая душа — потемки.

— Вы уверены, что это он?…

— Да.

Адзума помолчал, внимательно разглядывая татами, словно циновка и служила предметом обсуждения.

— Но доказать не можете, — произнес он наконец.

Кадзе улыбнулся и пожал плечами. Все шло гораздо легче, нежели он предполагал. Разговор напоминал корректный деловой торг, когда обе стороны заранее знают, на какие уступки они могут пойти, знают это о себе и о другом; когда условия отвечают интересам обеих сторон и торг ведется лишь для проформы. Оба партнера осторожничают, тщательно подбирают слова, внимательнейшим образом, как во время поединка на мечах, следят за реакцией друг друга, но при этом отдают себе отчет, что все это не всерьез. Доказать мы не можем, признал Кадзе молчаливым пожатием плеч. Будь у нас улики, и этот ваш хваленый «эксперт» находился бы в камере, а я не рассиживался бы здесь. Но и тебе известно, на что способна полиция, если уж ей вздумается копнуть поглубже, иначе и ты бы сейчас не торчал тут.

— Пожалуй, все же лучше изъясняться в открытую. — Адзума посмотрел Кадзе прямо в глаза, и тот ответил таким же прямым взглядом.

Кадзе видел перед собой солидного бизнесмена с наметившимся брюшком. Пожилого человека в костюме простого покроя, в очках в золотой оправе и со слегка отечными глазами. Один из влиятельнейших людей Японии, такие не снисходят до беседы с полицейским служакой вроде него. Но, с другой стороны, это вожак бандитов, предводитель гангстерской шайки, с которым уважающий себя полицейский не сядет за один стол.

— Возможно, вы правы, — ответил Кадзе.

— Допустим, Аракава чистосердечно признается в содеянном. Как бы вы отнеслись к такому варианту?

— Я оценил бы ваше содействие, Адзума-сан, если бы вам удалось это уладить.

— Но вы согласитесь, полагаю, что Аракава действовал на свой страх и риск. Наша фирма не имеет никакого отношения к совершенным им злодеяниям.

— Согласен, — ответил Кадзе без колебаний. Адзума предлагает корректную сделку. Полиция получит непосредственного убийцу, а взамен прекратит копать глубже и совать нос в дела клана Адзумы. Ликвидировать мафию полиции не под силу, но неприятности доставить она может, и Адзума это прекрасно понимает.

Адзума с довольным видом потянулся к коньячной бутылке и уверенным, натренированным движением наполнил рюмки. Кадзе вспомнилось, что всесильный главарь клана в молодости несколько месяцев прослужил официантом. Вокруг стояла тишина. Дождь кончился, и Кадзе, поворачивая голову к окну, видел лишь непроглядную тьму. Похоже, весь дом, весь город вокруг погрузился в сон, и лишь они двое в мягком круге света бодрствовали, чтобы прийти к обоюдному согласию и рюмкой коньяка скрепить договор.

— Ваше здоровье, — сказал якудза.

— Ваше здоровье, — откликнулся Кадзе, и на сей раз, когда рюмки их сблизились, он постарался держать свою ниже.

Дэмура проснулся позже обычного. Он с трудом выбрался из сонного забытья, как пловец, нырнувший на непривычно большую глубину. Его не разбудил утренний шум: похоже, биологические часы, встроенные в организм за долгие годы службы, сейчас не сработали. Видимо, внешние звуки и раздражители не достигли тех глубинных пластов, куда он погрузился ночью. Сознание возвращалось медленно, постепенно, и Дэмура лежал на татами, чувствуя себя измученным, как после трудного дня. В квартире царила тишина, из кухни не доносилось отголосков утренних хлопот жены. Должно быть, уже очень поздно. Не открывая глаз, Дэмура медленно просунул руки под затылок и на несколько сантиметров поднял вытянутые ноги над татами. Брюшные мышцы напряглись, отчего к Дэмуре стало возвращаться хорошее самочувствие. Сначала он какое-то время медленно и ритмично дышал, затем мысленно проделал ряд разминочных упражнений, не забывая о ритмичных вдохах и выдохах. Затем, уперев пятки в пол, Дэмура сделал мостик. По-прежнему болел бок, ушибленный во время идиотского прыжка с поезда. Откинувшись на постель, Дэмура погрузился в размышления. Незачем было соскакивать на ходу. Минут через пять-десять поезд прибыл бы на остановку, а уж в крайнем случае ничто не мешало рвануть стоп-кран. Как же он мог до такой степени потерять голову?

Прошло вот уже два дня со времени их разговора с Куямой, а от Кадзе — ни ответа ни привета. Ситуация не допускала иных толкований: Кадзе не желает включать его в следственную группу. Возможно, не верит, что Дэмуре действительно угрожает серьезная опасность, а может, намерен подставить его, Дэмуру, как приманку. Не исключено также, что он остерегается компрометировать себя. И уж не оскорбила ли шефа неприкрытая резкость ультиматума? Впрочем, какой смысл выискивать причины. Не лучше ли подумать, что можно предпринять? Разумеется, можно самому поговорить с Кадзе, хотя его воспитание и опыт всей предыдущей жизни восставали против этой идеи. И тем не менее, обдумав все варианты, Дэмура не склонен был безоговорочно отвергать такую возможность. Он отложил ее про запас, решив воспользоваться ею лишь в том случае, если другого выбора не будет. А с другой стороны, он понимал, что другого выбора у него нет. Но прежде, чем предстать перед господином Кадзе с такой вопиющей неучтивостью, необходимо было для очистки совести продумать все шансы. Конечно, можно бы отказаться от дальнейшего расследования, затаиться в надежде, что о нем позабудут. Но ему не хотелось прожить оставшиеся годы на каком-то полулегальном положении, да и на забывчивость якудза надежда слабая. Можно рискнуть и продолжить борьбу в одиночку. Однако двое суток назад выяснилось, что опасность грозит не только ему самому, но и его жене. Кроме того, Дэмура прекрасно понимал, насколько обманчива иллюзия полагать, будто в эпоху винтовок с оптическим прицелом и бомб с дистанционным управлением можно как-то защитить себя. Нет, решительно подумал он и почувствовал, как и губы его беззвучно складываются, чтобы произнести это слово. Другого выхода нет. До сих пор он действовал на свой страх и риск, пора переходить на официальное положение. Полицейский должен быть полицейским. Надо идти к Кадзе.

Дэмура поднялся с постели, и в квартире словно бы заработал привычный жизненный механизм. На кухне захлопотала жена, и к тому времени, как Дэмура умылся и оделся, на столе ждал готовый завтрак.

Кадзе вовсе не думал, будто при аресте встретит сопротивление, и лишь годами выработанная профессиональная привычка заставила его перестраховаться. Чтобы не привлекать постороннего внимания, полицейские прибыли на двух машинах без специальных опознавательных знаков. Дом, где жил Аракава, не имел запасного выхода, однако, по словам участкового полицейского, с террасы на крыше дома при известном желании можно было выбраться в соседний сад, а оттуда — на другую улицу. Напротив этой лазейки и встал на страже один из полицейских автомобилей, а другой — где находился и сам шеф — припарковался у входа в дом. Метрах в пятистах отсюда цепью выстроились полицейские, отрезая все пути к бегству. Но Кадзе знал, что сопротивления властям или попыток бегства не будет. Он пошел первым, сопровождающие его люди, поотстав на два шага, следовали за шефом. Дом представлял собой двухэтажную виллу; где Аракава занимал весь второй этаж. В просторных апартаментах площадью более ста метров могли бы разместиться четыре средние токийские квартиры или три таких, как у Кадзе. Лестничные площадки были заставлены цветами в горшочках, как бы давая понять, что здесь обитает человек с добрым сердцем. Подъезд сверкал чистотой, солнечные лучи, льющиеся из скрытых отверстий, зайчиками плясали по стенам.

Кадзе нажал кнопку звонка. Двое сопровождающих прижались к стене по обе стороны двери — правая рука под пальто, в любой момент готовая выхватить оружие, — но шеф невозмутимо стоял прямо против «глазка». Ему была понятна реакция подчиненных, однако он промолчал. Ведь не они же ужинали с Адзумой в фешенебельном увеселительном заведении… Кадзе сознавал, что полицейским кажется странным его поведение, но это ничуть не смущало его. Гораздо хуже было, что в квартире не спешили открыть дверь. Согласно достигнутому уговору, Аракава должен быть дома. Неужели Адзума нарушил соглашение? Вряд ли, какой ему смысл! Кадзе вновь нажал на кнопку звонка и с трудом подавил в себе желание забарабанить в дверь кулаками.

— Прикажете взломать дверь, Кадзе-сан?

Шеф, помедлив с ответом, повернул ручку двери. Дверь отворилась, и Кадзе вошел в квартиру. Медленно, внутренне напряженный, шел он вдоль узкой прихожей и слышал, как за спиной полицейские, поочередно прикрывая друг друга, следуют за ним. Если им с тыла уготован какой-либо сюрприз, то первая пуля достанется шефу. Мысль эта не вызвала у Кадзе особого восторга. Ускорив шаги, он подошел к двери слева и толчком распахнул ее. Выстрелов не последовало, равно как и приветствий или вопроса, что ему угодно. В комнате не было ни души. Полицейские очутились в гостиной, обставленной на европейский лад: диван и кресла со светлой обивкой в мелкий цветочек, журнальный столик со столешницей из дымчатого стекла, секционный шкаф — на взгляд Кадзе, слишком громоздкий — с проигрывателем и телевизором в одном углу и баром в другом.

Кадзе сделал сопровождающим знак убрать оружие. Теперь-то он точно знал, что спешить им некуда, и неторопливо, словно в музее, принялся рассматривать картины на стене. Английский пейзаж, на заднем плане — замок, на переднем — руины какой-то округлой постройки. Дамы в узких, длинных платьях и с кружевными зонтиками праздно беседуют в парке. Старинная гравюра и фотография прошлого века с изображением Оксфорда.

— Сэнсей… — раздался голос позади, и Кадзе медленно обернулся. — Пройдите к нему в кабинет. И можно без предосторожностей: больше он уже никому не причинит вреда…

Сегодня они не запускали видеопленку и не занимались тренировкой. Четверо молодых людей, прихлебывая горьковатый чай, ждали главаря. Все были одеты одинаково: просторные, не стесняющие движения шаровары, трикотажный свитер свободного покроя, туфли на резиновой подошве. Мечи лежали рядом на татами, у каждого под рукой. Бойцы перестали трепетать перед трудным заданием, им осточертели бесконечные тренировки, и теперь уже хотелось одного: чтобы поскорее все было позади. Ведь до сих пор они только и делали, что отрабатывали комбинацию или смотрели видеозапись — поначалу со страхом и восхищением, а затем постепенно постигая трюки противника. С этим вставали по утрам, с этим ложились спать, и эту картину боя видели во сне. Теперь они изучили своего противника досконально. Знали, что он проворнее, стремительнее, чем они. И знали, что при всей его стремительности ему не выстоять против четверых. Они больше не роптали, что вынуждены разделаться с ним в поединке на мечах, а напротив, были горды выпавшей им честью и с нетерпением ожидали схватки.

Главарь так и не пришел. Он позвонил по телефону и велел отправляться. Молодые люди переглянулись, словно ища поддержки друг у друга. Затем взялись за мечи, и прикосновение к оружию заставило их сердца биться учащеннее. Бойцы встали, потянулись всем телом, напоследок проделали несколько упражнений для разминки, после чего оделись, спрятали оружие под пальто и вышли из дома.

Глава четырнадцатая

Куяма припарковал машину на служебной стоянке. Он показал полицейское удостоверение, однако охранник заявил, что в данном случае это роли не играет, и побежал к телефону советоваться с начальством. Куяма тем временем сидел в машине, не спуская глаз с подъезда. Он знал, в котором часу Миеко должна прийти на перевязку. Возможно, ей придется обождать, да и перевязка займет, вероятно, минут двадцать, однако если ему повезет, то девушка появится с минуты на минуту. Не обращая внимания на охранника, с озабоченным видом околачивающегося поблизости, Куяма следил за входом. Утро выдалось холодное, прохожие ежились под порывами осеннего ветра. В последнее время отец вроде бы смирился с тем, что Куяма иной раз пользуется его черным «ниссан-президентом»: бывают ситуации, когда необходимо пустить пыль в глаза, а солидный, черный лимузин как нельзя лучше подходит для этой цели. Куяма рассудил, что сейчас именно такая ситуация. Он чувствовал, что не нравится Миеко, хоть понять не мог почему. Он всегда пользовался успехом у женщин, бывали у него приятельницы и гораздо красивее этой Миеко, остается только самому себе удивляться, что он в ней нашел. С девушками подобного типа Куяме приходилось иметь дело, хотя эти японские «куколки» не в его вкусе. С одной из них Куяма крутил роман после расследования убийства Адзато.

Из подъезда высыпала целая группа людей, и Куяма наклонился вперед, чтобы разглядеть их получше: две девушки и с десяток ребятишек. Дети в ярких плащах-дождевиках и красных панамках, у каждого в руках воздушный шарик, полученный, вероятно, в награду за храбрость.

Молодой сыщик едва не прозевал «объект наблюдения». Позади него нетерпеливо сигналили, требуя освободить стоянку, охранник взволнованно объяснялся с водителем, а тем временем против входа в больницу остановилась машина «скорой помощи» и в дверях показались две молоденькие сестрички в белых халатах. Вместо того чтобы направиться к заднему люку машины, они подошли к водительской кабине и начали пересмеиваться с шофером. Короткие халаты вздернулись, обнажая девичьи прелести, когда барышни наклонились к окошку.

Миеко шла на удивление быстрой походкой. Трудно предположить, что миниатюрные ножки способны семенить так быстро… Девушка шла с хмурым видом, не глядя по сторонам, словно до других людей ей и дела не было. По чистой случайности Куяма заметил ее, когда она уже собиралась повернуть за угол, к станции метро.

Куяма включил мотор. Обогнул маневрирующую впереди «хонду» и выжал газ до отказа. Свернув направо, за угол больницы, он обогнал Миеко: затем остановил машину, выскочил и успел распахнуть правую дверцу как раз перед проходившей мимо девушкой. Миеко замерла от неожиданности.

— Благодарю, — сухо произнесла она, — но, право же, в этом нет никакой необходимости.

— Да полно вам… — Куяма мягко подтолкнул ее к дверце, но, почувствовав, как напряглось под его рукой плечо Миеко, отпустил девушку. — Простите, — сказал он, — у меня и в мыслях не было похищать вас насильно.

— Знаю, но… — Миеко, вздохнув, покачала головой и села в машину.

Куяма с облегчением захлопнул дверцу и, обежав машину, занял свое место за рулем.

— Куда вас отвезти?

Девушка, не поворачивая головы, скосила глаза на Куяму.

— А куда бы вам хотелось?

Куяма включил мотор и, рванув с места, влился в поток машин. Разиней он сроду не был и гасил самые высокие подачи. И сейчас он замешкался с ответом вовсе не потому, что заметил в тоне Миеко явный вызов. Просто он чувствовал себя с ней неуверенно. Девушка ему очень нравилась, а вот она не слишком-то расположена к нему. Уж не задумала ли Миеко оставить его в дураках?

— Домой, — ответил он наконец. И чтобы не оставалось недомолвок, добавил: — Ко мне домой.

Аракава погиб не от удара мечом. Он покончил с собой, приняв большую дозу снотворного. Его обнаружили мертвым в кабинете, который вполне мог бы служить местом действия для персонажей романа Mosjvia; он сидел за массивным письменным столом черного дерева, уткнувшись головой в столешницу, а у локтя его лежал сложенный вчетверо листок — письмо, адресованное полиции. Кадзе не был удивлен таким поворотом дела. Единственное, чему приходилось удивляться, — как это он сам не предвидел подобного. Главарь якудза сдержал свое слово: он обещал выдать правосудию преступника, который чистосердечно признается в своих деяниях, и вот вам, получайте. Кадзе пока еще не притрагивался к письму, но относительно его содержания сомнений быть не могло. За убийствами, замаскированными под харакири, стоял Аракава. В преступлениях он сознается, однако от допроса ушел.

Разумеется, этого и следовало ожидать, думал Кадзе. Хотя вряд ли удалось бы предотвратить такой исход. И все же, может, подоспей они пораньше… а-а, да что теперь казнить себя задним числом!…

Шефу не было нужды отдавать распоряжения. Сопровождавшие его полицейские сами вызвали подмогу, и, пока господин Кадзе стоял, задумчиво уставясь на труп преступника, эксперты принялись за свое привычное дело. Что, если Аракава не по своей воле ушел из жизни?… Кадзе прекрасно понимал, чем это обернется. Вместо того чтобы с чистой совестью закрыть дело, придется продолжить расследование. А отыскать убийцу Аракавы будет нелегко… если, конечно, не заключить очередную сделку с главарем якудза.

Кадзе рассеянно следил за проворными, уверенными действиями дактилоскописта. Да, многое зависит от результатов экспертизы. Если выяснится, что Аракаву убили, снова придется решать, как быть с Дэмурой. Кадзе не хотелось включать старика в следственную группу. Не нравился ему теперешний Дэмура с его разочарованием в жизни, с его способностью целыми днями просиживать у телевизора. Не нравился тон его устного послания, хотя Куяма изо всех сил старался сгладить резкость. Но больше всего ему становилось не по себе, когда он вспоминал прежнего Дэмуру. Что и говорить, неудачной была мысль вытащить Дэмуру из кресла перед телевизором и вновь привлечь к работе. Неужели неясно, что время Дэмуры давно миновало!… Ну а если Аракава убит?

Шеф понимал, отчего старик настаивает на официальном признании. Якудза не вправе убить полицейского, во всяком случае, не посмеют преследовать полицейского в отместку за то, что он преследует их. А пока что Дэмура в глазах бандитов — полицейский в отставке, который подыгрывает противнику… Конечно, если Адзума сдержал слово, то Дэмуре нечего бояться. Дело закрыто, и наследники Ямаоки тоже могут спать спокойно.

Кадзе отошел в сторонку, чтобы подпустить экспертов к письменному столу, и после некоторого колебания направился к вместительному креслу в углу, обтянутому темно-коричневой, местами потрескавшейся кожей. Кресло оказалось против ожидания жестким, и Кадзе, вместо того чтобы утонуть в нем, уселся, как на пьедестале. Досадливо тряхнув головой, он снова уставился на покойника. Аракава был облачен в темный костюм и при галстуке, на лице у него застыла упрямая, обиженная гримаса. Наверное, он неохотно покинул это жесткое кожаное кресло и книжные шкафы черного дерева — всю эту нажитую многолетним трудом роскошь в англосаксонском стиле.

По кабинету сновал фотограф, работая почти бесшумно. Аппарат не щелкал, а издавал чуть слышное жужжание, обошлось и без привычных вспышек, слепящих глаза. Технический отдел обзавелся новой фотоаппаратурой, где применялась особая пленка, не требующая вспышки. По мнению эксперта, снимки получались лучше и детали фиксировались более четко.

Дактилоскопист наконец добрался до оставленного самоубийцей письма. Осторожно развернул бумажный лист и внимательно изучил всю его поверхность. В текст он не вчитывался. На лице Кадзе не отражалось ни тени нетерпения. Подлокотники кресла были слишком высоки, и шеф, опустив руки на колени, недвижно застыл, следя за работой эксперта. И когда ему наконец передали письмо, он никак не выдал своего волнения. Выбравшись из неудобного кресла, он прошел в другую комнату.

Почерк у Аракавы был красивый. Не сказать, что похож на художественную каллиграфию, для этого иероглифы были выписаны чересчур правильно, зато четкий, аккуратный, разборчивый. Таким же был и текст. Каждое слово по существу, но стиль не назовешь сухим или казенным. Форма в точности соответствовала содержанию. Текст писался явно не под диктовку, а принадлежал автору письма. Это несколько успокоило Кадзе. В первых же строках Аракава изложил мотивы самоубийства. Он совершил тяжкие преступления и знает, что полиция напала на его след. К тому же обстоятельства вынуждают его признаться в содеянном. Кадзе улыбнулся такой формулировке. Аракава вплоть до деталей предусмотрел все, чтобы рассеять сомнения полиции. Сообщил, каким лекарством воспользовался и где его взял, указал, сколько таблеток им было принято и в котором часу. Кадзе задумчиво покачал головой. С давних пор он привык остерегаться чересчур ясных объяснений. Вот и сейчас он чувствовал, что, несмотря на предельную четкость изложения, концы с концами здесь не сходятся. Пробежав глазами письмо до конца, он понял, что здесь неладно, и, на миг опустив листок, закрыл глаза. Не может быть, думал он и в то же время знал, что так оно и есть. Его не обманули, главарь якудза поступил корректно, и Аракава не лгал в своем предсмертном послании. С точностью до деталей он описал, как и почему организовал убийства Хишикавы и Кагемото, как и зачем устроил взрыв катера во время водных гонок. К письму был приложен список имен и адреса сообщников, то есть исполнителей. Кадзе не сомневался, что к тому времени, как прибудет полиция, все они будут мертвы. Словом, признание было идеальным, если не считать одного вопиющего пробела. Кто же убил Ямаоку?

С минуту Кадзе сидел, погруженный в размышления. Затем вернулся в кабинет, где все еще усердно трудились эксперты, и знаком подозвал к себе помощника. Если очень поторопиться, то, может, удастся хоть кого-нибудь из указанных в списке застать в живых.

Они поднялись на лифте двумя этажами выше, а затем по лестнице спустились вниз. В коридоре не было ни души. О такой удаче даже мечтать не приходилось. Они надеялись, что при случайной встрече их появление здесь не вызовет удивления, ну а обойтись без свидетелей — это идеал. Осторожно отворив дверь, они ворвались в приемную, расшвыривая столы и стулья, чтобы расчистить себе место для поединка.

— Что здесь происходит? — Человек, которому была уготована роль жертвы, появился в дверях кабинета и встал на пороге, опершись о дверной косяк.

Вытерев о штаны мгновенно вспотевшие ладони, парни выхватили мечи. Обреченный на смерть не двигался с места, меряя их скучающе-презрительным взглядом. А ведь он должен выйти на середину, лишь тогда сработает ловушка… Придется его выманить. Ближайший из нападавших взмахнул мечом. Выпад оказался слишком коротким, и противник даже не шевельнулся, видя, что клинок не достанет его. Молодой человек возобновил атаку. Приходилось действовать только прямыми ударами с дальней дистанции: противник занял столь выгодную позицию, что при любом другом фехтовальном приеме клинок застрял бы в дверной притолоке. Ухватив рукоять обеими руками, молодой человек целил в шею противника: это единственный сохранившийся в кэндо технический прием, когда меч используется как колющее оружие. Мужчина резко повернул голову, и рука его нырнула за спину. В следующее мгновение он предстал перед нападавшими с обнаженным мечом в руках, и молодой человек отскочил назад Отступил он не только затем, чтобы выманить противника на середину комнаты. Ему стало страшно. Мастер приближался, опустив руку, меч зажат в правой руке, острием назад, но молодой человек по видеозаписи достаточно хорошо изучил его искусство, чтобы затрепетать при виде наступающего.

Держась вне предела досягаемости меча, четверка принялась кружить подле мастера, обманными финтами пытаясь сбить его с толку. Мужчина медленно поворачивался вместе с ними, стараясь держать в поле зрения маневры всей четверки. Затем взгляд его вдруг посуровел. Он перенес центр тяжести на опорную ногу и плавным движением вывернутого запястья поднял перед собой меч. Нападавшие замерли. Дело принимало серьезный оборот. Противник решил драться насмерть. С данного момента он не заботится о последствиях и за малейшее неверное движение или неточный выпад обрушит на противника карающий меч. Молодые люди украдкой переглянулись: мужчина занял другую стойку и меч держал иначе, чем на пленке, которая служила им учебным пособием. Но вот они разгадали причину. Во время тренировки мастер пользовался длинным мечом, а сейчас в руках у него был вакидзаси — меч сантиметров на тридцать короче и значительно легче по весу. Парни знали, как им действовать дальше. Главарь подготовил их к любым неожиданностям, в частности к тому, что противник прибегнет к иной манере боя. Самое главное — соблюдать дистанцию, идти на сближение с осторожностью, чтобы не дать ему напасть первым, иначе он сам выберет, с кого ему начать. Их четверо, они должны навязать ему свою волю. По замыслу, один из них должен атаковать, вынуждая противника перейти в контратаку, а тем временем остальные трое… Однако даже самый подробный инструктаж тренера не рассеял их сомнений. Слишком уж совершенно фехтовальное искусство мастера, которому отводится роль жертвы, слишком непредсказуем он в выборе тактики. Не исключено, что он попросту уклонится от нападения и каким-нибудь неожиданным, стремительным приемом сразит кого-то другого из них. Но отступать было поздно.

Если схема позиций меняется, атаку начинает сильнейший из всей четверки, наказывал главарь. Боец переместился так, чтобы сойтись с противником лицом к лицу. Остальные взяли жертву в кольцо, но не предпринимали активных действий. Молодой человек не жалел, что так получилось. Он достаточно хорошо владел мечом и верил в свои силы. Решив сделать противнику подсечку, он напрочь позабыл все, чему его учили: не старался своей атакой отвлечь внимание противника и не собирался, как было уговорено, вовремя отступить. Он хотел во что бы то ни стало собственноручно сразить врага. С высоко занесенным мечом он припал на одно колено, готовя секущий горизонтальный удар. Боец годами отрабатывал технику этого приема и выполнял его уверенно, в стремительном темпе и в то же время плавно, все движения органично сливались воедино. Начиналась комбинация обыкновенным мощным прямым выпадом, который переходил в подсечку лишь при условии, если противник отступает, а не наносит в ответ такой же прямой удар. Молодой человек почуял неладное в тот момент, когда припал на колено, но свернуть комбинацию было уже поздно. Меч его просвистел в нескольких сантиметрах от ног противника, вовремя увернувшегося от подсечки. Оставалось только надеяться, что противник, вооруженный коротким мечом, не успеет достаточно быстро контратаковать. Затем парень почувствовал короткий удар в руку, который заставил его развернуться чуть ли не спиной к противнику, и он лишь краем глаза заметил сверкание клинка справа. Надо бы как-то парировать удар… Мускулы его напряглись в инстинктивной попытке защиты, но было уже поздно. Горизонтальный удар пришелся в шею и чуть ли не напрочь отсек голову от туловища.

Тем временем остальные трое тоже перешли в нападение. Атакуемый занял предельно низкую защитную стойку и парировал удар сзади, а затем молниеносным движением кисти развернул меч, перешел в стойку наездника и ткнул мечом вбок. Этот прием, отработанный годами тренировки, и был зафиксирован на видеопленке. Молодой человек, во время «репетиции» игравший роль приманки, умер медленной и мучительной смертью. Неприятельский клинок угодил ему в живот, а круговое движение кисти, которым противник высвобождал меч, развалило его внутренности. Парень еще успел подумать, что заранее предвидел такой исход: если при атаке слишком выдвинуться вперед, то не успеешь своевременно отскочить; куда ему равняться в стремительности с этим дьяволом. А может, главарь все это тоже предвидел и намеренно подставил его под клинок. И, умирая в муках, парень успел проклясть главаря; выродившаяся молодежь — в отличие от предков — теперь не почитает за честь жертвовать жизнью во имя чужих целей.

Двое уцелевших действовали, подчиняясь заученным рефлексам. Они так долго отрабатывали эту комбинацию, что попросту не могли допустить ошибки. Их активная роль начиналась с того момента, как жертва парировала удар, а они, лишь на доли секунды поотстав от «приманки», бросались в атаку. В такой ситуации даже у самого лучшего фехтовальщика не оставалось ни единого шанса на победу. Их противнику все же удалось мгновенным рывком головы уклониться от одного из ударов, зато другой настиг жертву: клинок уперся в ключицу. Однако противник еще не утратил способности к сопротивлению. Он сделал попытку ткнуть одного из нападавших мечом, но укол получился слабый, да и ненужный: спереди его в прямом выпаде сразил смертельный удар. Нападающие для верности еще разок-другой полоснули его, затем, тяжело дыша, обтерли клинки, чтобы на них не осталось крови, после чего позвонили главарю, спрашивая дальнейших инструкций. По намеченному плану на месте происшествия должен, был остаться один-единственный труп.

Дэмура умел ждать. Он сидел в приемной Кадзе, напоминая провинциального чудака, затребованного к начальству, — убого одетый старикан уставился перед собой в одну точку и лишь изредка бросал застенчивый взгляд на занятых важными делами служащих. Он не ерзал, сидел, не меняя позы и не давая себе труда взглянуть на часы или поинтересоваться у секретарши, когда же все-таки появится господин Кадзе. Раза три в приемную наведывался кто-то из давних знакомых, но они проходили мимо, не узнавая отставного полицейского. Дэмура не окликал их — у людей работы по горло. В его времена обстановка здесь была более казарменная, среди служащих не так много было женщин. А сейчас, куда ни глянь, повсюду смазливые юные девицы с толстыми папками под мышкой деловито снуют из комнаты в комнату. Ему это было не по душе. Вот Куяме… Да, Куяма отлично вписывается в общую картину: бесконечное мельтешение, создающее видимость деловой атмосферы. У каждого служащего такой вид, будто он вот-вот отправится на задержание опасного преступника или же, напротив, только что вышел из перестрелки с бандитами.

Дэмура ощутил легкую зависть, и это чувство удивило его самого. Не то чтобы старик был завистлив по натуре, но ведь он полицейский до мозга костей, к тому же отбыл долгий срок ссылки в захолустном окружном участке, а сейчас вот очутился на передовой линии борьбы против бандитизма… Да, ему тоже хотелось бы занять место на этой передовой. И быть молодым и хорошо одетым.

Дэмура тяжело вздохнул. Какой-то мужчина, направлявшийся к двери, остановился и бросил на него обеспокоенный взгляд.

— Вам плохо?

Старик тряхнул головой. Не объяснять же каждому встречному, что у него болит бок, ушибленный о камень, когда он, Дэмура, соскочил с поезда.

Начни он жизнь сызнова, ни за что не пошел бы в полицейские. Пожалуй, можно бы обзавестись собственной лавчонкой, хотя Дэмура слабо представлял себя в роли мелкого торговца. Вот уже два года он терзается в раздумьях, как бы он устроил свою жизнь, если бы имел возможность начать все сначала, но в данный момент его гораздо больше волновало, как ее прожить дальше. Как быть, если Кадзе откажется по мочь?… Все же Дэмура был полицейским, а не лавочником, и ему не пришлось долго думать, поскольку на выбор предоставлялись только два варианта. Например, можно исчезнуть. Имеются, в виду не такие серьезные меры, как инсценировка собственной гибели, смена фамилии или пластическая операция, — нет. Просто они с женой уедут куда-нибудь в глушь, где можно будет отсидеться, пока не утихнет буря. Глядишь, о нем и забудут, не сочтут нужным разыскивать его. Глядишь, не захотят связываться, ведь как-никак до недавних пор он был полицейским… Сам Дэмура прекрасно понимал, чего стоят эти беспочвенные надежды. Другой вариант казался еще более неопределенным. У Дэмуры не было ни малейшего желания проигрывать его. Уж лучше бросить все и уехать куда глаза глядят, лишь бы была своя крохотная комнатушка да телевизор.

Дэмура заметил, что окружающие как-то странно косятся на него: должно быть, он говорит сам с собой. Ничего не попишешь — старость не радость. Вот и к нужному решению он никак не может прийти. Правда, подобные решения ему и не приходилось принимать в молодости… В те времена он не стал бы обращаться к Кадзе. Тогда с него за глаза хватило бы, если бы его отшили хоть раз. Тогда ему достаточно было бы знать, кто из мерзавцев стоит за цепочкой гнусных преступлений, он бы не стал копить улики и ждать одобрения начальства. Дэмура медленно поднялся, разгладил складку брюк.

— Желаете что-нибудь передать господину Кадзе? — поинтересовалась девушка, которая усадила его здесь. Она выглядела совсем юной, этакая ученица-старшеклассница. В былые времена такие девчонки не поступали на службу в полицию, а подыскивали себе жениха. Впрочем, как знать, может, барышня именно этим и занимается здесь.

— Прошу передать, что я благодарен ему за любезность, — сорвалось у него с языка. Не стоило этого говорить. Прежде он никогда не позволил бы себе подобной дерзости. — При случае постараюсь отплатить тем же, — добавил он уже не без некоторого удовольствия. Что ни говорите, а у старости свои преимущества.

Адрес Аракавы ему продиктовал вчера Куяма, и Дэмура, листая свой потрепанный блокнот, вышел на улицу… Адрес не был ему знаком, зато, как обычно, указывалась ближайшая станция метро. Дэмура свернул налево, ко входу в подземку, и купил билет.

Дорога заняла тридцать пять минут. Все это время он продолжал обдумывать те варианты, на которых остановился раньше, пока ожидал в приемной Кадзе. Мысленно перебрал все места, где они с женой могли бы укрыться, и попытался вообразить, в какой ад превратилась бы его жизнь, вздумай он объявить войну клану Адзумы. Ни одна из этих перспектив не радовала. Он лишь в общих чертах представлял себе, что ему нужно от Аракавы, но какими словами он это изложит, пока не задумывался. Итак, он вызывается помочь якудза заключить мир с Нисиямой. Объяснит, что вел расследование по поручению Кадзе, а не отрабатывал денежки Нисиямы с пособниками его или клана Ямаоки. Ну а если его усилия окажутся напрасными? Дэмура отогнал эту мысль и решил, покуда удастся, сохранять самообладание.

Повернув за угол, он увидел вереницу полицейских машин и, конечно же, обязательную толпу зевак.

Ведь вот любопытно, что даже в Токио, где все вечно спешат по делам, даже в тихом квартале вилл, окруженных садами, непременно вдруг находится немало людей, готовых праздно околачиваться и почтительным тоном выспрашивать скучающего на посту полицейского! Дэмура прошелся до места, где толпился народ, взглянул на номер дома, и последние его сомнения рассеялись. Он увидел машину Кадзе, однако это не смягчило его недовольства шефом. Мог бы принять его и раньше. Дэмуру так и подмывало войти в дом, однако не хотелось снова подвергать себя унижениям. Он повернул обратно и решительной походкой направился к метро. Итак, Аракава убит. Ну что ж, попробуем подступиться с другого конца! Ему не нужно было заглядывать в карту, еще по дороге сюда он обдумал маршрут. Всего одна пересадка, и он доберется до Ямаока Билдинг.

Куяма все еще не мог поверить в удачу. Пошел на поводу у рутины, подобно фехтовальщику, который, даже не веря в собственные силы, обнажает меч и становится в атакующую позицию. Миеко держалась мило, слегка насмешливо. Куяме очень хотелось посадить ее на колени и нежно приласкать, но он понимал, что тем самым испортил бы дело. Девушка в него не влюблена, и даже симпатичен-то он ей ровно настолько, чтобы… Куяма хорошо разбирался в женщинах. В соответствующий момент любая из них доступна, нужно только выждать или почувствовать этот момент. В особенности распространяется это правило на японок. Точь-в-точь как движущаяся цель на полигоне: не среагировал вовремя, опоздал выстрелить, и цель скрылась из виду. Правда, есть и разница: на полигоне рано или поздно цель на секунду вновь возникнет перед тобой. Миеко не даст еще одной возможности, в этом Куяма был уверен. Он знал также, что нельзя терять время: «движущаяся цель» не терпит долгих ухаживаний. В Америке гораздо проще было затащить девицу в постель, хотя, казалось бы, это стоило больших усилий. Ходи на какие-то дурацкие вечеринки или скучнейшие студенческие собрания, с заинтересованным видом выслушивай разглагольствования девиц о большой политике, взамен потчуй их восточной экзотикой — и все это для того, чтобы потом заманить партнершу к себе на квартиру. Этого правила Куяма придерживался твердо, не в силах понять, как это можно заниматься любовью в автомобиле. Но Миеко девушка незаурядная. Такие нечасто отдаются мужчине, да и не всегда можно понять почему. Но если уж дошло до дела, то незачем разыгрывать с ней весь спектакль до конца. Упустишь момент — растеряешь все шансы так же внезапно, как и получил. Но именно теперь Куяме хотелось бы поухаживать за девушкой как положено: обнять, приласкать, рассказать, что он почувствовал, впервые увидев ее, заверить, что для него это не просто очередное увлечение…

Он привлек к себе Миеко и поцеловал ее. На ней был толстый вязаный свитер, и девушка выглядела в нем полнее, женственнее, чем в прошлый раз. Сейчас она не казалась хрупкой. Маленькой и грациозной — да, но мягкие, округлые формы лишили ее облик девчоночьих черт.

Миеко не сопротивлялась, однако оказалась на редкость неловкой. Куяма испытал некоторое разочарование, но решил не сдаваться. И разочарование вскоре прошло. Стройное тело Миеко было плотным, крепким, упругим, но без грубой мускулистости, а в любви девушка проявила находчивость и нежность. Вот только целоваться она не умела. В памяти Куямы каждый миг их интимного общения запечатлелся, как в кинокадре: вот распущенные волосы Миеко рассыпаются по плечам, вот она вглядывается в его глаза, прежде чем окончательно уступить его ласкам, вот отворачивается в сторону, и он видит мягкий изгиб ее спины.

И при этом Куяма все время чувствовал: девушка не любит его, ему не удалось ее покорить… После, откинувшись навзничь, он разглядывал знакомые трещинки потолка и раздумывал, не спросить ли у нее почему.

— Миеко, — прошептал он.

— Да? — откликнулась она также шепотом, и Куяма был ей благодарен за то, что она приняла этот интимный тон.

— Так, ничего.

Девушка тихонько засмеялась. Зазвонил телефон, и Куяма несколько секунд колебался, раздумывая, стоит ли подходить. Затем чувство долга одержало верх. Он прошел в другую комнату и, прежде чем поднять трубку, обернулся! Миеко сидела в постели, обхватив колени, и смотрела на него. Куяма пожалел, что не набросил халат. Он знал, что фигура у него отнюдь не спортивная. Одетый, он выглядел импозантно — высокий, стройный, а когда раздет, то видны слабые, неразработанные мускулы и рано наметившийся животик.

Звонил Дэмура. Голос у него был спокойный, даже чересчур.

— Я нахожусь в Ямаока Билдинг, — сообщил он.

Куяма не задал вопросов, но вздрогнул и отодвинулся в сторону, насколько позволял телефонный шнур. Ему не хотелось сейчас видеть девушку.

— Нисияма убит, — продолжил старик.

Куяма медленно положил трубку. «О боги!» — вырвалось у него. Он надел тонкую юкату, а затем вернулся к Миеко — сообщить ей страшную весть.

Глава пятнадцатая

Когда Куяма прибыл на место происшествия, шеф курил в коридоре. По счастью, он не задал никаких вопросов, только устало взглянул и сделал Куяме знак войти в комнату. Там не было ни души — это первое, что бросилось в глаза молодому человеку. Очевидно, он явился с таким опозданием, что эксперты успели завершить свою работу на месте преступления. Тела убитых он заметил не сразу, а заметив, остановился как вкопанный. Ему стоило немалых усилий не отвести глаза в сторону. Ведь Кадзе наверняка именно для того и направил его сюда, чтобы он внимательно все оглядел. Куяма смотрел — и ничего не видел, попросту не способен был на бесстрастный осмотр глазами сыщика. Ему удалось подавить дурноту, он заставил себя приглядеться к чудовищным зияющим ранам, к лужам крови, но он не увидел ничего такого, что могло бы навести на след. Три искромсанных мужских тела. Один из убитых — Нисияма.

— Ну, что скажешь? — услыхал он позади голос шефа.

— Похоже, здесь разыгралось настоящее сражение.

— Нисияма был мастером меча, — произнес Кадзе таким тоном, что сразу возникал вопрос: кому под силу совладать с мастером?

«Еще более искусному мастеру», — подумал Куяма, а вслух спросил:

— Кто эти двое? Якудза?

— Нет! — отрезал Кадзе. — На первый взгляд похоже, а на самом деле не так. — Шеф говорил тоном, не допускающим возражений, и все же в голосе его звучала легкая нотка неуверенности. Обычно, желая поразить подчиненных неожиданными умозаключениями, он держался совсем иначе. А сейчас словно бы старался в первую очередь убедить самого себя. — Это не должны быть якудза, ясно тебе?

Дэмура с сумрачным видом топтался в конце коридора. У него взяли показания и попросили обождать. С тех пор он и ждет здесь. Забыли о нем, что ли? А может, не стесняются применить свои примитивные уловки и по отношению к бывшему коллеге? От жалости к старику сердце у Куямы защемило сильнее, чем при виде убитого Нисиямы.

— Не пойти ли нам чего-нибудь выпить? — предложил он.

— Я не могу отлучиться, — ответил старик. — Мне велено ждать здесь.

— Да полно вам… — начал было Куяма и осекся. Он никогда не видел Дэмуру таким. Загадочный, с непроницаемым лицом, умело скрывающий свои чувства старик, разжигающий вражду между гангстерскими бандами, находящийся во всеоружии даже будучи невооруженным, — сейчас Дэмура напоминал упрямого ребенка, который готов наказать самого себя, лишь бы пробудить в родителях угрызения совести. Перед Куямой был старик, униженный и достойный жалости, и молодой сыщик не имел права унизить Дэмуру еще больше пренебрежительным отношением к его заботам.

— Тогда я тоже останусь, — сказал он.

— Совершенно излишне.

Куяма вздохнул, и мысли его переключились на Миеко… Положив трубку, он вернулся к девушке и сообщил ей, что Нисияма убит. А в ответ услышал тихое «обними меня». Их тела слились в отчаянном, страстном порыве, и Куяма впервые почувствовал душевный отклик Миеко, только не мог понять, кому адресован этот внезапный всплеск чувств. Затем они быстро оделись, и Куяма, повинуясь какому-то наитию, отвез девушку на квартиру к Дэмуре и препоручил ее заботам Марико-сан. Миеко следовала за ним, как послушный ребенок.

— Кадзе-сан считает, что это не якудза… — как бы ненароком обронил Куяма.

Дэмура пожал плечами. Взгляд его был устремлен вниз, на серую ковровую дорожку, устилавшую пол. Все в коридоре было выдержано в голубовато-серых тонах: дверные ручки, пластмассовые таблички-указатели, даже стены и те были выкрашены в светло-серый цвет. Мрачно-серая фигура старого сыщика идеально вписывалась в обстановку.

— Швейцар не заметил никого постороннего, — продолжил Куяма — Конечно, злоумышленники могли проникнуть и поодиночке. Весь вопрос в том, — сколько их понадобилось, чтобы расправиться с тремя вооруженными людьми.

Куяма умолк, ожидая ответа, и Дэмуре пришлось вступить в разговор.

— Достаточно и одного, если он владел мечом лучше, чем эти трое, вместе взятые, — нехотя процедил он.

Куяма был поражен, как это он сам не додумался. И сразу в памяти всплыло открытие, которое он сделал для себя при расследовании убийства Адзато. Как бы ни был искусен мастер боевых искусств, но рано или поздно отыскивается еще более искусный. Уже тогда ему хотелось спросить Дэмуру, откуда у мастера берется мужество для борьбы и эта невероятная уверенность в себе. Разве можно знать заранее исход поединка: вдруг да на сей раз столкнешься с противником сильнее, проворнее, удачливее тебя? Но в глубине души Куяма понимал, что никогда не решится задать этот вопрос.

— И вам известен такой мастер? — поинтересовался он.

— Я не очень хорошо знаком с мастерами меча.

— А вы осмелились бы выступить против него… или против троих сразу?

Дэмура невидящим взглядом уставился перед собой.

— Что значит — осмелился бы? Если необходимо, конечно, выступил бы!

— Ну и как вам кажется, в случае необходимости вы бы их одолели?

— Да! — прозвучал незамедлительный ответ.

«Вот вам, пожалуйста», — с горечью подумал Куяма. Он не сомневался, что, спроси он в свое время Нисияму, справится ли тот с тремя такими мастерами, как Дэмура, и услышал бы единственный ответ: да, справится.

— Кстати, личность одного из убитых мне известна, — меланхолично заметил Дэмура.

— Вот как? — Куяма отреагировал с некоторым опозданием, поскольку все еще находился под впечатлением этой непостижимой самоуверенности, граничащей с безумием.

— Он был в группе молодчиков, напавших на меня, когда я вышел из салона «Тысяча утех».

— Неужели? — Куяма с трудом скрыл, что новость эта его ничуть не взволновала.

— Совершенно точно, — заверил его старик. — Иными словами, он из Общества любителей катаны.

— А ведь это Общество по сути — гвардия телохранителей при заправилах империи Ямаоки. Очевидно, Нисияма обратился к ним с просьбой о защите.

— У Нисиямы были свои телохранители.

— Возможно, этого ему показалось недостаточно. Вот вы лично как бы поступили на его месте?

Дэмура промолчал. Он тоже примчался к Кадзе просить помощи. Он тоже понимает, что от наемных убийц не отбиться в одиночку.

— А что, эти телохранители не носят при себе пистолеты?

Куяма изнервничался донельзя. Раз в кои-то веки Кадзе отпустил его, не надавав кучи поручений, а сбежать не удается: не бросишь же этого обиженно надутого старика. Может, именно на этом и строится расчет Кадзе? Шеф продолжает свою неприглядную игру, через него передавая Дэмуре свои пожелания и снабжая старика крохами информации, но при этом не вступая с ним в личные контакты.

— Я бы не прочь потолковать с этим Камадой, — заявил Дэмура.

Куяма от неожиданности поперхнулся.

— Кадзе-сан как раз допрашивает его. Может, нам все же пойти домой?

— Знаете вы этих людей?

— Да.

Камада ответил не задумываясь, но и после этого не отвел взгляда от трупов. Не дрогнув ни единой черточкой лица, внимательно и серьезно изучал их, словно бы ему впоследствии предстояло перед кем-то отчитаться в своих впечатлениях. На сей раз Камада показался шефу еще массивнее и крупнее, чем в прошлый раз. Густой ежик волос, короткая шея, не пузатый, но в поясе шире, чем в плечах, как бы олицетворяя исконно восточный идеал красоты. Этот выпуклый, тугой живот — хара — не имеет ничего общего с обвислым, раздутым от неумеренных пивных возлияний пузом. Человек высокий, плечистый всегда кажется более приземистым и коренастым, если не стоит бок о бок с тобой. Камаде всего сорок пять лет, он весь слеплен из крепких, упругих мускулов, хотя это и не бросается в глаза из-за общих округлых очертаний фигуры. Мягкое, почти лишенное морщин лицо лишь в редкие мгновения хмурится, обычно же выглядит так, словно Камада постоянно улыбается. Должно быть, все дело тут в линии рта.

Кадзе направился в соседнюю комнату. Он слышал, что Камада следует за ним. Шеф не вызывал Камаду, тот явился сам, узнав о случившемся.

— Это ваши люди? — Кадзе резко повернулся и впился взглядом в глаза Камаде.

— Да, — прозвучало в ответ.

Оба сели: Кадзе за письменный стол, Камада — в неудобное кресло для посетителей.

— После покушения в Иокогаме мы усилили систему охраны фирмы, — продолжил Камада. Он говорил спокойным, бесстрастным тоном полицейского рапорта. Кадзе хорошо понимал, что скрывается за этим лаконичным сообщением, какую массу организационных задач означал переход на усиленную систему охраны: дополнительное привлечение людей, оснащение техническими средствами защиты — разумеется, новейшими и самыми дорогостоящими… И все впустую. — Сюда же входила и охрана личной безопасности некоторых руководителей. К сожалению, господин Нисияма отказался от охраны. Он сказал, что сумеет сам постоять за себя.

— Значит, эти люди не охраняли его?

— Не знаю, — отозвался Камада. — Если господин Нисияма почувствовал, что ему угрожает опасность, он, естественно, мог обратиться к дежурному с просьбой прислать телохранителей.

— Эти двое находились на дежурстве?

Камада поднял на него усталый взгляд.

— Сейчас проверю, — сказал он после паузы, прошел к телефону и набрал номер. Кисти рук у него были некрупные, пальцы тонкие. Говорил он тихо и без излишних форм вежливости.

«Ведь кому-то из них — Камаде или дежурному начальнику охраны — придется взять на себя ответственность», — подумал Кадзе.

— Они не числились на дежурстве, — Камада сел на место, поддернул на коленях брюки и продолжил: — Вахтеры в подъезде видели, как они входили, но ничего плохого не заподозрили.

— Понятно, — кивнул Кадзе. Разумеется, надо будет допросить вахтеров, хотя, конечно же, ничего существенного они не скажут. Однажды — после гибели Ямаоки — эта пластинка уже прокручивалась. Гигантское административное здание, где десятки людей входят и выходят…

— Ну а допустимо ли, скажем, такое предположение: Нисияма находился в хороших отношениях с этими телохранителями и, когда ему понадобилась охрана, обратился непосредственно к ним?

— Не знаю… Вряд ли. У Нисиямы в рамках общества «зелено-голубых» был свой небольшой додзе, так что в случае необходимости он мог вызвать кого-либо из собственных учеников.

— Эти двое владели мечом?

— Вполне возможно. Каждый из наших людей владеет каким-либо видом боевых искусств. Если желаете, могу проверить по картотеке.

— Спасибо, успеется, — сухо ответил Кадзе и, поправив упавшую на лоб прядку волос, поинтересовался: — Что вы намерены предпринять?

Камада скрестил руки на груди, ноги спрятал под стул. От всей его фигуры веяло силой, спокойствием, надежностью.

— Еще раз проверю систему безопасности. Проинструктирую людей, кто занимается персональной охраной. Затем, если не сочтете за обиду, сам тоже возьмусь за расследование этого дела.

Кадзе прислушался к посторонним звукам: торопливым шагам в коридоре, монотонному жужжанию кондиционера, тиканью механических часов и усиливающемуся вою сирены. Интересно, какая бригада полиции прибыла с таким опозданием да еще столь демонстративно?… Он раздумывал, не подбросить ли вопрос Камаде: чего, мол, стоит вся ваша охранная система, если Ямаоку зарезали, как барана? И нет ли у шефа безопасности конкретных соображений насчет того, как это охрана могла прохлопать убийство? «Жалкий укол по самолюбию», — одернул он себя, а вслух сказал:

— Не смею вас долее задерживать. — Кадзе поднялся с места и проводил Камаду до двери.

Куяма сказал, что должен отлучиться в туалет, а сам тем временем отыскал помощника Кадзе и попросил его отпустить Дэмуру домой. Старый полицейский нетерпеливо поджидал его в коридоре.

— Пошли отсюда! — воскликнул он, едва завидя Куяму. — Сыт по горло, хватит без толку тут околачиваться!

В метро было сравнительно малолюдно, и они за двадцать пять минут добрались до квартала стандартных новостроек, где жил Дэмура. Его квартира находилась в восьмиэтажном доме, где первый и второй этажи занимал продовольственный магазин. Перед домом имелась небольшая автостоянка, а в цокольном этаже — вместительный гараж. Молодой человек в служебной униформе выпускал машины наружу: нажимал на кнопку и, пока шлагбаум поднимался, успевал отвесить поклон водителю, после чего нажимал другую кнопку. На наружной автостоянке торчала темная «тойота», два сидящих в ней субъекта не сводили глаз с парадного входа в дом. Когда Куяма привез сюда Миеко, машина с наблюдателями уже стояла здесь.

— Что за типы тут околачиваются?

— Люди Ягучи.

— Чего ему надо, этому Ягучи?

— Он, видишь ли, оберегает меня. Боится, как бы снова не нагрянули бандиты…

— Да уж, такой убережет!… — Куяма не стал развивать свою мысль и молча припарковался рядом с «тойотой». Не везет этому Ягучи: все-то он рвется схлестнуться с бандитами, а неприятель никак не подворачивается. Ему бы такую участь, какая выпала Дэмуре: войну в джунглях, а затем борьбу с преступными бандами. Оба полицейских узнали Дэмуру и вежливо поклонились; Куяма тоже изобразил на лице улыбку.

— Думаете, они посмеют повторить нападение?

Дэмура пожал плечами.

— Ведь с первого захода не удалось…

Куяма вспомнил искромсанные тела в офисе Нисиямы и с надеждой взглянул на «тойоту».

— Если, конечно, мы не сумеем побыстрее закрыть дело, то не исключено…

— Что вы имеете в виду?

— Якудза намеревались со мной расправиться, поскольку думали, будто я работаю на Нисияму. Если Кадзе открыто вступится за меня, мне не страшна опасность. А так… — по некотором размышлении старик добавил, чуть ли не с отвращением выплевывая слова: — Банде якудза и правителям фирмы «Ямаока» придется заключить мир.

Сыщики вступили в коридор — темный и настолько узкий, что, идя бок о бок, занимали весь проход. Куяма пропустил Дэмуру вперед, и тот поправил галстук. В последнее время он непроизвольно повторял этот жест всякий раз, когда приближался к какому-нибудь выступу, углу дома или подворотне. Дурная привычка выдавала неслабеющее нервное напряжение. Лифт находился слева, однако Дэмура свернул направо. Куяма хотел было съязвить по этому поводу, но вовремя вспомнил трупы в офисе Нисиямы. Лестница тоже была узкой, площадки украшены искусственными цветами. Куяме стало невыносимо жаль Дэмуру. На старости лет тот вынужден ютиться в тесной конуре, сносить коварство Кадзе, который втравил его в это пакостное дело, а затем бросил в беде, потому что так ему удобнее плести свои интриги. Отчего бы шефу не принять Дэмуру и не сказать ему прямо, что пора положить конец распре между бандами, раз это совпадает с интересами самого Кадзе?

— Кадзе-сан уверен, что с Нисиямой свели счеты не якудза, — сказал Куяма. Один раз он уже сообщил эту новость Дэмуре, но тогда старик, погруженный в свои обиды, не сумел оценить ее должным образом.

— А кто же тогда? — отозвался Дэмура знакомым высокомерно-заносчивым тоном. Для Куямы по-прежнему оставалось загадкой, отчего старик иногда делается таким несносным. Сейчас бы самое время какими-нибудь неопровержимыми аргументами загнать его в угол, сбить с него спесь, но… Где их взять, эти аргументы! Дэмура прав: если не якудза, то кто же? И почему шеф так твердо уверен в своем суждении?

— Видишь ли, ведь бывают разные ситуации. Скажем, обнаруживаешь на улице пострадавшего — избитого до полусмерти и ограбленного. В этом случае преступление мог совершить кто угодно. К примеру, подростки выследили пьяного, оглушили его и обчистили карманы. Или профессиональные грабители пронюхали, что у человека водятся денежки, вот и прибрали их к рукам. Не исключена и случайная ссора с «разбирательством» на кулаках. Но у нас ведь ситуация иная. Допустим, где то в квартире обнаружен на кухне труп человека, которому всадили в живот кухонный нож. Тут уж можешь быть уверен, что это дело рук жены, свата, брата, ну разве что соседа, иными словами, «конфликт» семейного характера с ограниченным кругом участников.

Тем временем оба сыщика поднялись на нужный этаж и вошли в квартиру. Женщины хлопотали на кухне, Миеко на миг показалась в прихожей, чтобы поздороваться. Она выглядела спокойной и даже улыбнулась, хотя улыбка получилась невеселой и чуть покрасневшие веки выдавали, что девушка плакала. При виде ее Куяма испытал странное чувство уверенности: Миеко принадлежит ему. Его смущало только, что он не знал, чем покорил ее, а значит, и неизвестно, как ее удержать. Дэмура достал из холодильника пиво, а хозяйка тотчас подала на подносе стаканы и влажные салфетки для рук. Мужчины с удовольствием выпили холодного пива, а затем Дэмура продолжил.

— Начнем по порядку. Одно из главных действующих лиц — банда якудза. Точнее, иокогамский клан Адзумы, а еще точнее — Аракава, принесенный кланом в жертву.

— По-вашему, он тут ни при чем? — спросил Куяма извиняющимся тоном: Дэмура не кончил говорить и неучтиво было перебивать его.

— Напротив, Аракава основательно замешан в этом деле. Только ведь не имеет значения — виноват он или не виновен, — если главарь мафии пытается столковаться с полицией.

На сей раз Дэмура намеренно сделал паузу, однако Куяма не воспользовался возможностью. Ведь тогда сам собой напрашивался вопрос: выходит, Кадзе вступил в соглашение с якудза? Нет, этакую крамолу невозможно высказать вслух! Даже помыслить о подобном и то нельзя, но вот беда: Куяма бессилен прогнать эту мысль.

К счастью, Дэмура продолжил свои рассуждения:

— Затем в нашем распоряжении общество «зелено-голубых» с целой цепочкой самоубийств, с воинственно настроенными активистами, с директором-распорядителем, который в высшей степени искусно владеет мечом. Ну, и к нашим услугам Общество любителей катаны, то есть наемники империи Ямаоки: десятки телохранителей, ведомственная охрана, наемные убийцы, бывшие полицейские, солдаты… Как по-твоему, кто из них расправился с Нисиямой? Если его прикончили не бандиты якудза, значит, либо его собственные люди, либо боевики Камады… Убийство Нисиямы мог заказать наследник Ямаоки. Если клану Адзумы удалось сговориться с Кадзе, отчего бы не прийти к соглашению и с враждующей стороной? Якудза приносят в жертву Аракаву, заправилы империи Ямаоки жертвуют Нисиямой, а Кадзе со спокойной совестью закрывает дело.

Куяме не хотелось обсуждать действия шефа, поэтому он сделал вид, будто не слышит. Допил остатки пива в стакане и снова налил себе.

— Весь вопрос в том, подчинится ли Камада приказу наследника.

— Отчего бы ему и не подчиниться?

— Если фирма открывает какое-то новое предприятие, которое, естественно, нуждается в охране, шеф безопасности предпримет все меры. Но повесить на себя убийство?…

— Пожалуй, вы правы…

— Другое дело, если распорядился сам Ямаока. Старику достаточно было сказать: «Уйди, не путайся под ногами», — и можешь считать себя покойником.

— Но если речь идет о жизни и смерти…

— Разумеется, не исключено, что якудза вступили в сговор с Камадой.

До сих пор Куяма был убежден, что старик плетет всю эту чепуху в насмешку над полицейскими: вот, мол, тычетесь вслепую, не зная, за что ухватиться, когда стоит только пораскинуть умом… Но сейчас он вдруг понял, что Дэмура говорит всерьез, хотя и взял такой иронический тон.

— А кто убил Ямаоку? — небрежно поинтересовался он. Дэмура долго молчал, и Куяма не без злорадства отметил, что он одним-единственным вопросом выбил почву из-под ног у этого превеликого умника.

— Вот именно, — вяло отозвался наконец Дэмура. — Кто же убил Ямаоку?

Старик поднялся с места — медленно, неуклюже, как и положено в его возрасте, куда подевались вдруг все его проворство и ловкость! Он вышел на кухню и тотчас вернулся, ведя за собой Миеко. В дверях на миг мелькнуло испуганное лицо Марико-сан и сразу исчезло. Миеко села, не дожидаясь приглашения: мягким, грациозным движением опустилась на татами, словно для нее не существовало земного притяжения, и застыла с прямой спиной, опустив руки на колени. Куяме очень хотелось ласково погладить ее по голове и сказать, не бойся, мол, никому не дам тебя в обиду. Ну и, конечно, надо бы как-то намекнуть, чтобы вела себя приличествующим образом и ждала, пока ей предложат сесть. Дэмура тоже опустился на колени рядом с Миеко, а затем уселся, скрестив ноги. В руках он держал банку колы и стакан — должно быть, прихватил из кухни. Наполнив стакан, он поставил его перед девушкой. «Я теряю ее, — с отчаянием подумал Куяма. — Теряю ее и ничего не могу с этим поделать». Он чувствовал, что между Миеко и старым сыщиком возникло глубокое взаимопонимание и доверительность, о каких сам он мог только мечтать, несмотря на интимную близость с девушкой. Должно быть, подобные чувства испытывает обманутый и отвергнутый любовник. А он-то, дурень, еще вздумал жалеть незадачливого старикашку, с которым так несправедливо обошлись судьба и высшее начальство! Видел бы кто сейчас этого «неудачника»: напыжился, как индюк, и пытается подавить отрыжку. «Э-э, брат, ведь ты всего-навсего ревнуешь», — одернул себя Куяма. Взяв в руки стакан, он чуть выждал в надежде, что девушка захочет чокнуться и с ним. Миеко не захотела, она попросту не заметила его выжидательного движения. Куяма отхлебнул глоток и поставил стакан на место.

— Как ваша рана? — поинтересовался Дэмура.

— Иногда побаливает, — девушка скроила милую гримасу.

— Давно вы занимаетесь фехтованием?

— Всего лишь четыре года, — ответила она застенчиво, как бы извиняясь за такой малый срок.

— А Нисияма?

— О-о, Нисияма, можно подумать, родился с мечом в руках.

Дэмура удовлетворенно кивнул. Миеко продолжила тему…

— Во время поединка он преображался. Становился красивым, грациозным. Сильным и умным. — Девушка покраснела. — Никогда бы не поверила, что его смогут одолеть.

«Она была влюблена не в него самого, а в его искусство», — подумал Куяма, а вслух произнес:

— На каждого сильного рано или поздно находится сильнейший. — Его слова прозвучали как выпад в адрес Нисиямы. По сути, так оно и было, но нельзя же высказывать это в открытую. — Спроси Дэмуру, если мне не веришь! Спроси, кто мог бы справиться с ним самим! Нисияма, будь он жив? Камада? Ягучи, эта ходячая гора мускулов? Задай тот же вопрос Камаде или Ягучи. А ведь не исключено, что кто-то из них мог скрутить и его, не дав опомниться.

Миеко вопрошающе взглянула на Дэмуру. Старик потянулся, и морщины на его обезьяньей физиономии сложились в улыбку.

— Ягучи и за противника считать нечего, — снисходительно бросил он.

— Выдержки никакой, знай прет без удержу и слишком уж он уверен в своих силах. Вот Камада — тот крепкий орешек.

— Вы его знаете?

— Я видел его в коридоре вместе с Кадзе. Ни у Куямы, ни у Миеко не возникло сомнения, что старику хватило беглого взгляда, чтобы оценить противника.

— И вы бы не побоялись выступить против него?

— В случае необходимости выступил бы…

— Но вы ведь уверены, что одолели бы его, не так ли?

— Когда вступил в поединок, уже некогда раздумывать кто кого, — Дэмура нахмурился. — Отчего боец считается сильнейшим? Да оттого, что не столкнулся с наисильнейшим. Чем дольше не выйдешь на противника сильнее тебя, тем больше веришь в собственную непобедимость.

— Выходит, это всего лишь вопрос удачи.

— Разумеется! Вся наша жизнь — вопрос удачи. В какой семье появился на свет, в какую школу ходил, забреют тебя в солдаты или нет, не прикончит ли тебя в расцвете лет инфаркт или рак, а если дойдет дело до поединка, то попадется ли тебе противник искуснее тебя. На каждого хорошего есть лучший. Но важно другое: сколько их, этих лучших. Может, всего один-два человека в целом свете, и тебе никогда не доведется столкнуться с ними. А может, таких людей гораздо больше, скажем, каждый второй боец или вообще любой мужчина, кто умеет двигать руками. И вообще, что значит «хороший боец»? К примеру, нынешний чемпион мира лучше или хуже меня? Конечно, лучше. Более проворный, выносливый, продукт новейших методов тренировки. Эх, да что там говорить!…

Никогда еще старый сыщик не казался Куяме до такой степени живым анахронизмом, как сейчас, когда он язвительно расхваливал этого безвестного чемпиона. Живая реликвия эпохи самураев. А Миеко уставилась на него во все глаза и слушает этот бред, как божественное откровение.

— Ну а в чем слабые стороны современных спортсменов? — задал вопрос Дэмура и сам же на него ответил. — Они, например, знакомы с техникой далеко не всех боевых искусств, не подготовлены к поединку против нескольких противников одновременно, не умеют обращаться с оружием. Впрочем, это всего лишь мои предположения. К тому же всем этим премудростям можно научиться. Зато…

Дэмура умолк и погрузился в размышления. Куяма осторожно переменил позу, стараясь не привлекать к себе внимания. Ни каратэ, ни фехтование на мечах не интересовали его особенно. В сущности, его занимал один-единственный вопрос: чем щуплый на вид старик превосходит крепких, выносливых юношей? Ответа на этот вопрос он не получил, хотя удовольствовался бы одной фразой. Или одним словом.

— В молодости я занимался в додзе у мастера Фунакоси. Как-то мастер предложил нам напасть на него в любой момент. Хотя бы и на спящего. Мы не дерзнули, слишком уважали учителя. Но один человек попробовал — Такаги, нынешний председатель федерации каратистов. Подкрался к мастеру сзади и занес руку для удара. Фунакоси и не подумал защищаться, только сказал: «Ай-яй-яй, Такаги, как ты держишь локоть!» Парень со стыда не знал, куда деваться. Он сам рассказал нам эту историю, но мы не поверили. При всем нашем уважении к мастеру нельзя же было предположить, будто он видит, что творится у него за спиной. А Такаги решил повторить попытку. Прокрался к мастеру в комнату, когда тот спал. Фуйакоси лежал спиной к двери. Такаги неслышно подобрался к нему и на миг задумался: какой прием применить, куда ударить? Пока он раздумывал, мастер, не оборачиваясь, сонным голосом пробормотал: «Бей скорей, Такаги, и уходи! Я старый человек, мне без сна не прожить».

Дэмура умолк. Возможно, хотел дать слушателям время обдумать поучительную историю, но, скорее всего, мысленно перенесся в ту далекую, светлую пору, когда был юным, восторженным учеником прославленного мастера. Миеко согласно кивала, глаза ее возбужденно блестели. Да, она все понимала. История была адресована ей.

Куяма выпил глоток. Вот она, реальная действительность: пиво, чуть выплеснувшееся на салфетку, тесный, убогий подъезд нового дома. А эти люди живут в вымышленном мире среди легенд о несравненных мастерах боевых искусств и пытаются создать свою особую систему ценностей.

— Да, все дело в этом, — снова заговорил Дэмура, и Куяма в первый момент не понял, что он имеет в виду. — В большинстве случаев излишняя уверенность в себе означает ограниченность ума и отсутствие воображения. Но иногда это качество приобретается годами упорных тренировок и медитации.

— Именно таким и был Нисияма, — вставила Миеко.

— И все же его убили!

— Для этого хватило бы двоих фехтовальщиков выше среднего уровня, — задумчиво проговорил Дэмура. — Один отбивался от Нисиямы, а другой тем временем разделался с телохранителями. После чего они на пару одолели Нисияму.

— О нет! У Нисиямы были свои хорошо обученные люди. Чего ради ему брать в телохранители каких-то неумех?

— А может, именно они и намеревались его убить? С чего начали, к тому и пришли: сплошные домыслы и предположения, эквилибристика ума.

— Неужели вы всерьез надеетесь, будто логическим путем мы доберемся до разгадки событий? — спросил Куяма.

Дэмура ответил ему тем же строгим взглядом, какой был у него во время его только что отзвучавшей проповеди о высоких материях. Куяма почувствовал угрызения совести. Чего, спрашивается, прицепился к старику? Что остается сыщику, отстраненному от официального расследования и попавшему в грозную беду, кроме как искать разгадки преступления умозрительным способом?! И все же Куяма не удержался, чтобы не подколоть старика.

— Назовите любую версию, и я вам выдвину полдюжины не менее обоснованных, но выводящих на другого убийцу.

— Это не игра! — Голос Миеко дрожал от возмущения.

— Вот и я хочу сказать то же самое.

Дэмура отмалчивался.

— Но ведь якудза… — начал было Куяма и осекся. — Ладно, чего уж там… — пробормотал он. — Прошу прощения.

— Вы знали о том, что Нисияма хотел провести самостоятельное расследование, чтобы выяснить, кто совершил убийства, замаскировав их под харакири?

— Да.

— А как он вел расследование?

— Не знаю. Этого он мне не говорил.

Куяма вздохнул, а Дэмура бросил на него укоризненный взгляд.

— И до чего же он докопался?

— Он ничего не рассказывал. Я поняла, что дело худо, лишь по тому, как он нервничал. Правда, ему удавалось скрыть свое состояние, никто из посторонних и не догадывался, но я-то видела. Ему постоянно приходилось делать усилие, чтобы держать себя в руках.

— Столкнешься с якудза — поневоле занервничаешь. — Едва выпалив эти слова, Куяма тотчас раскаялся. Ведь Дэмуре тоже совсем недавно довелось столкнуться с якудза. — С той поры Нисияма и завел себе телохранителей? — поспешил он задать вопрос.

— Нет. Только после гибели господина Ямаоки.

— Кто был более искусным мастером — Нисияма или Камада? — поинтересовался Дэмура.

— Нисияма, — убежденно ответила девушка.

— Ты спрашиваешь, сумеем ли мы найти разгадку преступления, — начал Дэмура, обращаясь к Куяме. — Не знаю. Но в одном я уверен: мы должны для себя разложить все по полочкам. Чтобы навести порядок в окружающем мире, прежде нужно упорядочить собственные мысли.

Миеко кивала с таким видом, будто уже много раз слыхала эту прописную истину. А может, нашла себе нового кумира, и теперь все, что ни скажет Дэмура, для нее верх мудрости. Куяма надеялся, что так оно и есть. Барышне нужны и предмет поклонения, и возлюбленный. Будь кумир помоложе, это только подорвало бы его, Куямы, позиции.

— Итак, мы знаем, что якудза подложили три кукушкиных яйца в непорочное гнездо самоотверженных борцов за охрану природы, — начал Дэмура своим противным менторским тоном.

— Два яйца, — поправил его Куяма.

— Два, — эхом откликнулся Дэмура, ушедший в свои мысли.

— Хишикава и Кагемото пострадали из-за своих спекуляций с недвижимостью.

— Любопытно, скольким заинтересованным лицам пришла в голову одна и та же идея, — задумчиво продолжил Дэмура. — Впоследствии любая оригинальная идея кажется совершенно очевидной, но ведь это не так. Скажем, маскировка под харакири была изобретением Аракавы, но, по-моему, тот, кто убрал Оситани, позаимствовал идею у него. — Он вновь обратился к Миеко. — Кто у вас в Обществе знал о том, что оба бизнесмена убиты?

— Нисияма, господин Наруто и, разумеется, господин Ямаока. И еще несколько человек из додзе, чьи услуги были необходимы.

— Неужели вы думаете, что кто-то из них… — возмущенно начал было Куяма, но весь запал его тотчас испарился. А почему, собственно, нет? — Да, вполне вероятно. Но кто же?

— Оситани кому-то мешал. Тебе не кажется?

— Не знаю… — Однажды Куяма посвятил целый вечер изучению статей журналиста, но ничего примечательного в них не обнаружил.

— Ямаока собирался выставить свою кандидатуру на выборах в мэры, разве не так?

— Что вы хотите этим сказать?

— Неужели не ясно? — вмешалась Миеко, а Дэмура из-под полуопущенных век одобрительно покосился на нее. — Должно быть, Оситани собрал о Ямаоке компрометирующий материал, который помешал бы тому занять пост мэра. Разве мог Ямаока стерпеть подобное?!

— Это всего лишь очередная гипотеза, — пытался охладить ее пыл Куяма.

— Да, — согласился Дэмура, — гипотеза. Предположим далее, что Оситани готовился писать разоблачительную статью, и тогда Ямаока велел его убрать. Можно также предположить, что он не раз прибегал к подобным средствам и ему не было нужды искать наемных убийц или самому марать руки. Достаточно было сказать кому-то из надежных людей, что его беспокоит вся эта история, ну и, разве что, добавить: хорошо, мол, если бы этот газетный писака навеки прикусил свой длинный язык. Не сомневаюсь, что надежный человек воспринял бы эти слова как приказ и мигом помчался бы его выполнять. Ну а тут кстати подвернулась такая удобная маскировка под харакири, дважды уже успешно опробованная бандитами якудза.

Версия выстраивалась стройная. Даже чересчур. Кому другому, а уж Ямаоке было парой пустяков убрать человека, если тот встал у него на пути: Не секрет, что свою мощную империю Ямаока строил, не стесняясь в выборе средств. Немало крови было пролито им за последние тридцать лет. Но…

— Но кто убил Ямаоку? — вновь задал свой вопрос Куяма.

Дэмура промолчал, и вместо него ответила Миеко, почесывая раненое плечо. Надо бы ее одернуть, да как-то неловко.

— Допустим, что Дэмура-сан прав: первые две жертвы на совести якудза, третьего человека убили по приказу Ямаоки. А Нисияма начал расследование.

Мужчины переглянулись.

— Он как-то обмолвился по этому поводу?

— Нет. Но я же говорила, что он был сам не свой. Из-за конфликта с якудза он бы не стал так нервничать.

— Значит, он заподозрил, что тут замешан Ямаока…

Куяма все более склонялся на на ее сторону, но, встав в позу скептика, пытался гнуть свое.

— Если бы все обстояло так, то Ямаока одним словом мог бы заставить Нисияму прекратить расследование. И вообще, ведь Ямаока убит. Или вы считаете, что Нисияма убил своего шефа, зная, что не может передать его в руки правосудия? — язвительным тоном поинтересовался он, однако Дэмура ответил вполне серьезно:

— Нет, я лично так не считаю. Тут уж скорее Ямаока вознамерился убрать Нисияму из боязни, как бы тот не копнул поглубже.

— Для этого не обязательно было убивать. Приказать — и дело с концом.

— Вероятно, к тому времени Нисияме удалось узнать слишком многое. Он догадался, что Ямаока готовит над ним расправу, и опередил его.

— Каким образом?

— Откуда мне знать! Зашел к нему под тем или иным предлогом — и вся недолга. — Дэмура тотчас пожалел о своих словах. Не совестно ли нести такой вздор! Нисияма мог попасть к Ямаоке лишь в том случае, если старик вызвал его, да и то, наверное, приходилось ждать в приемной, пока его соблаговолят принять. И вокруг Ямаоки всегда было множество людей: секретарь, стенографистка, телохранители…

— Помнится, я когда-то видела один старый фильм, — сказала Миеко. — Он назывался «Харакири». Там герой решает…

Ей не дали договорить.

— И я видел! — подхватил Куяма.

— Я тоже, — оказал Дэмура.

— Значит, если Нисияма каким-то намеком дал понять Ямаоке, что намерен покончить с собой, старина Перебитый Нос наверняка поверил ему и отозвал своих наемных убийц. Единственное, о чем просит старика Нисияма, — дать ему секунданта и почтить церемонию своим присутствием. Ямаока предоставляет в его распоряжение свой личный додзе. Нисияма заходит, переодевается, затем появляется сам Ямаока, но на сей раз без обычной своей свиты. Его сопровождают лишь два телохранителя: один из них взят на роль секунданта, а другой — так, на всякий случай.

— Нисияма расправился с телохранителями. Ямаоке отсек голову, затем вспорол живот. После этого переоделся, на лифте спустил тела убитых охранников в гараж, на автомобиле Ямаоки отвез их в заранее облюбованное место и вернулся в административное здание.

— Меж тем события развивались своим чередом. Бандитам якудза не понравилось, что общество «зелено-голубых» сует нос в их дела. В знак угрозы и предупреждения они подожгли пароход Наруто, решив, что он, как администратор высокого ранга, затеял самостоятельное расследование. Здесь бандиты допустили промашку… Нисияма нанес ответный удар: его люди учинили разгром в принадлежавшем якудза борделе. По всей вероятности, якудза полагали, что «зелено-голубые» не боятся лезть на рожон, поскольку чувствуют поддержку империи Ямаоки. Однако это не отпугнуло гангстеров. Взорвав катер на гонках в Иокогаме, бандиты дали понять, что готовы ввязаться в драку с кланом Ямаоки…

— Как, по-вашему, развивались события дальше?

Дэмура задумчиво почесал бровь.

— Якудза заключили соглашение с Кадзе и в знак упрочения мира пожертвовали одним из своих заправил. Спрашивается, отчего бы им заодно не сговориться и с кланом Ямаоки, — возможно, их тоже устроит смерть Аракавы. Не исключено, что заправилы империи Ямаоки вынуждены были дать гарантию, что «зелено-голубые» тоже сложат оружие, и со своей стороны тоже должны были принести кого-то в жертву.

— Нисияма… — прошептала Миеко, и глаза ее заблестели влагой. У Куямы сжалось сердце. Больше всего ему хотелось обнять, лаской утешить опечаленную девушку, но он понимал, что в присутствии Дэмуры это невозможно.

— Общество любителей катаны еще раньше сделало попытку сговориться с якудза, но их усилия застопорились из-за вас.

Дэмура утвердительно кивнул. Взгляд у него сделался пустой, ничего не выражающий.

— А вы по-прежнему разжигали вражду.

Куяма и сам не понимал, за что он обижает старика, на долю которого и без того выпало немало унижений. Что было, то прошло. В конце концов, старый сыщик всего лишь выполнял свой долг.

— Неправда, моя задача состояла в том, чтобы понаблюдать, произвести разведку. — Голос Дэмуры звучал резче обычного, и Куяма счел за лучшее оставить при себе вертевшееся на языке замечание: Дэмура инстинктивно, по укоренившейся привычке, подливал масла в огонь.

— Прежде подобные гангстерские распри никоим образом не задевали посторонних, — продолжал Дэмура. — В былые времена… эх, да что тут говорить! — Он с горечью махнул рукой. — С чего бы именно бандитам сохранить понятие о чести, когда теперь всяк и каждый норовит отыграться на посторонних! Взрывают автобусы, бары, отели, угоняют самолеты — и все потому, что там находятся ни в чем не виноватые мирные люди, которые не таскают при себе оружие и бессильны дать нужный отпор. Прежде якудза никогда не имели при себе огнестрельного оружия — только мечи, — чтобы при стычках не поранить кого-либо из посторонних. А теперь не моргнув глазом устраивают взрывы на многолюдной трибуне…

— Но Нисияма убит мечом, — проговорила Миеко. Плотно сжав губы, она краем уха прислушивалась к разговору, и по выражению ее лица было видно, что она выхватывает из слов собеседников лишь ту информацию, какая помогает работе ее мысли.

— С ним расправились не бандиты якудза, — возразил Куяма. — Убийцы хотели свалить преступление на якудза.

— Вполне допустимое предположение, — сказал Дэмура. — Его прикончили мечом не потому, что он был мастером фехтования, а для того, чтобы опытные полицейские тотчас заподозрили якудза. Хотя нет, вряд ли… — Он с сомнением покачал головой.

— Чем вам не нравится эта версия?

— Для этого Нисияма был слишком искусным мастером.

— Простите, не понимаю, — Куяма растерянно улыбнулся.

— Если его убивают мечом, так как он был искусным мастером фехтования, это означает, что его хотят унизить после смерти, показав, что его можно побороть его же собственным оружием. Это означает, что среди убийц находится человек, воспринимающий искусство Нисиямы как вызов и считающий себя ничуть не слабее в поединке на мечах Или же рассчитывающий найти в своем окружении человека, достойного противостоять Нисияме. Если же речь идет лишь о том, чтобы отвести подозрения, то ради такой уловки необходимо отыскать одного-двух фехтовальщиков суперкласса, способных одолеть мастера и двух телохранителей. По-моему, это неоправданные траты средств и усилий.

— Вот как? Но ведь вы сами говорили, что на каждого хорошего находится лучший!

— Верно. Весь вопрос в том, сколько их, этих лучших.

— К Нисияме приходили на выучку опытные фехтовальщики, — упрямым тоном произнесла Миеко. — И фильмы о нем снимали…

— Что-о?! — резко перебил ее Дэмура. — Какой еще фильм?

— Учебный.

— Что демонстрировал Нисияма?

— Поединок на мечах с четырьмя противниками.

— Кто снимал этот фильм?

— Не знаю.

Дэмура чуть слышно засмеялся. Ранний сумрак, прокравшийся в комнату, скрывал помятость пиджака и сбившийся набок галстук старого сыщика. Куяма, метнув взгляд в его сторону, увидел лишь четкий силуэт; Дэмура сидел, выпрямив спину, уверенный в себе и как бы излучающий силу. Тонкий и несгибаемый, как хороший меч. Когда же он успел так резко преобразиться? Ведь только что горбился в расслабленной позе, ссутулив спину и скрестив ноги. И чему он вдруг так обрадовался?

— Вот видите, я же говорил: рано или поздно всплывет какая-нибудь второстепенная с виду деталь, и тогда вся мозаика сложится в целостную картину.

Дэмура резко вскочил, словно упругий мяч, потянулся всем телом и поправил галстук.

— Куда это вы собрались?

— Надо кое с кем потолковать. — Он снова тихонько рассмеялся странным, недобрым смехом. — Ждите, я скоро вернусь.

Дэмура стремительно вылетел из комнаты. Молодые люди слышали, как он что-то негромко сказал жене, затем хлопнула входная дверь. Миеко уставилась на Куяму огромными, широко раскрытыми глазами.

— Куда он пошел?

— Не знаю.

Какое-то время они молча сидели в сгущающихся вечерних сумерках. Тишину нарушало лишь тиканье настенных часов.

— Не тревожься за него, — сказал наконец Куяма. — Он сумеет постоять за себя.

— На каждого хорошего находится лучший, — прозвучал укоризненный ответ. — Ты же сам столько раз это твердил. Куяма подсел к ней поближе.

— Лучшего, чем он, не сыскать. — Молодой человек привлек девушку, и Миеко склонила голову к нему на плечо. — Не беспокойся, малышка. Дэмуру никому не одолеть. — Куяма надеялся, что неуверенность, какую он испытывал в душе, не прозвучит в его голосе.

Похоже, он ехал в том же самом вагоне, что и в прошлый раз. А может, и нет, просто на этой линии во всех вагонах красные плюшевые сиденья, а у дверей прикреплен красочный плакат с рекламой масла для загара. В прошлый раз он сразу же бросился в глаза, едва только Дэмура вошел в вагон. Сейчас его охватило странное чувство возвращения в знакомую обстановку, и старик подумал: а нет ли какого особого смысла в том, что он едет туда же, что и раньше, и в том же самом вагоне, что и в прошлый раз? Может, это предвестие удачи? Впрочем, до сих пор это расследование не баловало удачей, трезво подытожил он. Удача окончательно отвернулась от него, когда Кадзе прислал к нему Куяму. Но в глубине души Дэмура чувствовал, что это не так, и нелепо обманывать самого себя. Если бы Кадзе оставил его в покое, сидел бы он сейчас дома и пялился в телевизор. «Очень тебе этого хочется?» — с пристрастием спросил он себя, и в душе вынужден был признаться, что вовсе ему этого не хочется. Какой интерес целыми днями торчать у телевизора! Дэмура получал истинное удовольствие, находясь в центре событий. Привычный гул подземки и перестук вагонных колес воспринимался как волнующий мелодический ритм. Дома он ощущал себя потерпевшим окончательный крах старым неудачником со старомодными взглядами, который, ввязавшись в дело, невольно спровоцировал трагическую цепь событий. В душе вскипал гнев на себя самого и на тех, кто взвалил на него ответственность за это. Дэмура рвался в бой, он жаждал, чтобы на смену горечи и гневу поскорее пришла та грозная сосредоточенность опытного бойца, когда перестаешь замечать окружающее и все внимание сконцентрировано на выверенной до сантиметра точности приемов, уклонений и выпадов, на выискивании жизненно важных точек, куда следует нанести сокрушающий удар.

Он рад был вырваться из тесной квартирки, рад был избавиться от Куямы и этой юной девушки. Ему надоели пустопорожние разговоры. Хотелось ощутить бодрящее дуновение холодного ветерка, хотелось спуститься в метро, слившись с густым людским потоком, молча сидеть на красном плюшевом сиденье в ряду таких же молчаливых мужчин.

Когда Дэмура пересекал сквер, все было иначе, чем в прошлый раз: не лил дождь и на скамейке не сидела плачущая девушка. Интересно, что с ней сталось? Славная девушка, она смутно напоминала Дэмуре какую-то очень давнюю знакомую: та тоже однажды так же плакала, сидя под дождем… Дэмура свернул в переулок направо, замедлил шаг и вскоре остановился у знакомой вывески «Спортивный центр красоты и здоровья, аэробика, бодибилдинг, кэндо, каратэ». На сей раз Дэмура поднялся по лестнице и направился прямиком в нужный офис. Прежде чем войти, он проверил, хорошо ли закреплена на руке защитная пластинка.

В небольшом помещении офиса находились двое мужчин. Дэмура сразу же узнал обоих. Один — субъект в фирменном тренировочном костюме, столь предупредительно встретивший его в прошлый раз. Сейчас он был облачен в рубашку с коротким рукавом, отчего грудная клетка его казалась более массивной, а волосатые руки — мускулистыми. При первой встрече его набрякшие веки, пустой, холодный взгляд, короткая, мощная шея напомнили Дэмуре ископаемую рептилию, но на этот раз субъект показался ему похожим скорее на вредное насекомое, каких принято давить ногой. Другой мужчина — молодой, с привлекательной внешностью, облаченный в темный костюм, — более всего отвечал представлению о преуспевающем менеджере. Но Дэмура знал, что это впечатление ошибочно. Он видел этого человека в зале для фехтования. Видел, когда тот, одетый в темно-синее пальто, входил в салон «Тысяча утех». Видел, как тот, скрестив руки на груди, охранял Нисияму во время общего собрания «зелено-голубых».

— Что вам угодно? — Похоже, «ископаемая рептилия» и в самом деле не узнает Дэмуру. Зато молодой человек явно узнал его и несколько растерянно поклонился.

— Видите ли, я недавно был у вас… Хотел встретиться с господином Камадой.

— И что же?

Дэмура улыбнулся и подошел ближе.

— Вероятно, вы меня не узнаете. — Еще шаг к столу. — Меня интересует, кто снимал учебный фильм о Нисияме, вы или кто-то другой?

— А вам что за дело? Кто вы такой?

Мужчина вскочил из-за стола и встал напротив Дэмуры. Прекрасно, именно этих нескольких сантиметров старому каратисту и не хватало! Дэмура нанес удар в поддых — короткий, стремительный, кулак поставлен вертикально. Противник оказался сильным; твердые, упругие мускулы, точно панцирем, защищали его живот. Однако и Дэмура вложил в удар всю силу, ему удалось частично пробить защитный панцирь. Мужчина, правда, не рухнул наземь, но накренился вперед, судорожно хватая ртом воздух. Серьезного противника Дэмура никогда бы не стал бить в поддых. Отдернув правую руку, Дэмура тотчас проделал левой широкое, сметающее движение и подавил в зародыше ответный удар «рептилии». Сбил траекторию взметнувшейся в замахе руки противника, и правый кулак его снова пошел в ход. На сей раз это был длинный, прямой удар, устремленный к цели, подобно экспрессу, летящему через тоннель. Панцирь был пробит. Мужчина сложился пополам, затем медленно опустился на колени и ткнулся лицом в пол — точь-в-точь мусульманин, взывающий о помощи к Аллаху.

Дэмура неторопливо обернулся. Молодой человек застыл недвижно, карауля каждое движение старого сыщика. Рук его не было видно, их скрывало переброшенное через спинку кресла темно-синее пальто.

— Вы были другом Нисиямы? — поинтересовался Дэмура.

— Я был его учеником. Нисияма-сан — мой наставник.

Давно не слыхал Дэмура, чтобы это слово произносили с таким уважением. Наставник… все равно что отец. Молодой человек не сказал «мой тренер» или «мой учитель». Наставник — это человек, отдающий другому частицу самого себя. Человек, которому ты обязан жизнью. Не напрасно в старину ученики приносили мастеру еду, служили ему во всем, а в случае необходимости защищали его с тыла в поединке.

— Что вам известно об этом учебном фильме?

— Почему вы об этом спрашиваете?

Поверженный противник застонал и сделал осторожную попытку выпрямиться. Дэмура не ответил на вопрос молодого человека.

— Он снимал этот фильм. — Молодой фехтовальщик указал на корчившегося на полу человека.

— Я был одним из нападающих.

— По чьему заказу снимался фильм?

— Не знаю, но думаю, для додзе. Разговор шел о том, что хорошо бы зафискировать на пленке мастерскую технику сражения на мечах, тогда и начинающим было бы на чем поучиться. Пусть, мол, постигают красоту истинного кэндо и вдохновляются примером.

— А кто руководил вами, кто указывал, что именно вы должны делать?

— Никто. Мы вчетвером нападали, а мастер защищался.

Дэмура вспомнил, как искусно владеет мечом его собеседник, и с растущим уважением подумал о Нисияме.

— Он одерживал над вами победу?

— С легкостью. — Ответ сопровождался застенчивой улыбкой.

Лежащий на полу мужчина шевельнулся. Реакция его оказалась быстрее, чем можно было предположить; похоже, он и правда состоял в родстве с ящерицами. Не поднимаясь в рост, он с колена бросился на Дэмуру и обхватил его за ноги, намереваясь свалить на пол. Масса весом в девяносто килограммов сработала с силой торпеды. Расчет противника был верен: Дэмура стоял вполоборота, внимание его было отвлечено, и у него не оставалось времени вскинуть колено к лицу нападавшего. Дэмура спохватился лишь в тот момент, когда лысая голова коснулась его ног, а железные руки пошли на обхват. Правда, отреагировал он с молниеносной быстротой: переместил центр тяжести на левую ногу и принял позу наездника. Сколько раз проделывал он этот прием за последние пятьдесят лет — десятки, сотни тысяч раз? Кто их сочтет?! Но факт остается фактом: навык тысяч и тысяч многолетних и каждодневных тренировок сейчас воплотился в одно-единственное и необходимое движение. Именно сейчас сказался опыт десятилетий, когда Дэмура в замедленном темпе отрабатывал этот прием перед зеркалом, сантиметр за сантиметром прослеживая перемещение центра тяжести, поворот бедра, ритм дыхания, положение колен. Когда проделывал этот прием быстро, быстрее, еще быстрей. Когда стоял в засаде в темной комнате, ожидая малейшего шороха за дверью, чтобы встретить противника во всеоружии… В этом навыке слились воедино долгие минуты, выстраданные в низкой стойке, когда в детстве он с дрожащими от напряжения мускулами, кусая губы, твердил себе, что должен выдержать, и впоследствии, когда готовился к экзаменам на должность сыскного инспектора. Дэмура клал на низенький столик книгу, и, если он плохо различал мелкий шрифт, значит, стойка получилась недостаточно низкой.

Мужчина намеревался сбить с ног, опрокинуть Дэмуру, а вместо этого как бы перевел его в низкую стойку, при которой невозможно было сдвинуть противника с места. Низкая стойка получилась по всем правилам: бедра в положении почти горизонтальном; спина прямая, мышцы живота после выдоха напряжены, стопы поставлены на ребро. Дэмура ощутил толчок, почувствовал, как летит, а затем вдруг замер как вкопанный: тело приняло идеальную стойку. Выставив перед собой правую руку, он описал ею полукруг, а затем ударил локтем вертикально вниз — словно выполнял дыхательное упражнение. Тиски, сжимавшие его туловище, расслабились. Мужчина головой сполз вдоль бедра Дэмуры и растянулся на полу.

Молодой человек по-прежнему стоял не двигаясь. Лишь взгляд его изменился. Теперь он видел в Дэмуре не хилого старика, а опасного противника, и Это придавало особый смысл каждому его слову, каждому движению.

Дэмура выпрямился. На поверженного противника он даже не взглянул.

— Вам знакомы те два фехтовальщика, что находились с Нисиямой в момент его гибели?

— Нет. Я как раз за этим и пришел, чтобы выяснить у него. Я находился здесь на тренировке, когда мастера убили. — В силу своей молодости юноша еще не научился сдерживать страсти. — Проделывал какие-то дурацкие упражнения, лупил бамбуковым мечом начинающих бездарей, а тем временем мастеру была нужна моя помощь…

— Вы ведь не знали этого, — успокаивающим тоном произнес Дэмура.

— Не понимаю! Ведь мастеру было известно, что я нахожусь здесь. Если он почувствовал опасность, отчего не позвал меня? Почему обратился за помощью к каким-то чужакам? — Молодой человек не рассчитывал на ответ и не ждал его. — Мне подумалось, вдруг он звонил сюда, а мне не передали.

— За этим вы и пришли сюда?

— Да.

— Вы знаете этого типа?

Взгляды обоих были устремлены на неподвижно лежащее тело.

— Только в лицо. Обычно он принимал членские взносы.

Дэмура вздохнул.

— Тогда, может, подсобите мне…

Молодой человек направился было к поверженному субъекту.

— Вызвать врача?

— Зачем? Он и так очухается. А до тех пор мне хотелось бы тут слегка покопаться. Уж очень хочется посмотреть эту пресловутую видеозапись.

Новоявленные союзники «покопались» в офисе. Заперли дверь на ключ и, не поднимая шума, основательно все переворошили. Обнаружили аккуратно ведущиеся приходно-расходные книги, тщательно зарегистрированную деловую переписку, макет нового проспекта. Но ни видеомагнитофона, ни кассеты не нашли.

— Здесь даже и телевизора-то нет, — проворчал Дэмура. Подойдя к распростертому на полу субъекту, он наклонился и приподнял ему веко.

— Не слишком сильно вы его стукнули? — поинтересовался молодой человек.

— Удар никогда не бывает слишком сильным, — огрызнулся Дэмура. — Просто одни держат его лучше, другие хуже.

— А он?

— Ничего ему не сделается. — В голосе Дэмуры чувствовалось облегчение. Действительно, не стоило с такой силой бить его локтем по темени. — Вы хорошо ориентируетесь в этом здании?

Молодой человек пожал плечами.

— Не очень. Я ведь бываю только в зале для фехтования и в купальне. — Он улыбнулся. — А иногда заглядываю в зал, где занимаются аэробикой.

Дэмура видел рекламный плакат со стройными красотками и вполне понимал молодого человека.

— Камада и его «любители катаны» тоже здесь тренируются?

— Да, иногда заходят. Но у них свой додзе. Они ведь занимаются не только фехтованием на мечах, но и стрельбой и самообороной без оружия.

— Где?

— Не знаю точно. Где-то в этом здании.

Дэмура припомнил задний вход и вежливого, но крутой закваски парня у подъезда. Уж слишком самоуверенно тот держался, слишком быстро отвердел его голос и зазвучала в нем невысказанная угроза. Дэмура направился к двери.

— Рад был с вами встретиться.

— Обождите! — воскликнул молодой человек и тотчас с опаской покосился на запертую дверь. Однако никто не сделал попытки войти. Дэмура повернул ключ и отпер дверь. Молодой человек шагнул к нему. — Я пойду с вами.

— Спасибо, не стоит. Я и один управлюсь.

— Охотно верю, но…

— По-моему, лучше вам остаться в стороне.

— Я неплохо владею мечом, и если вы подозреваете эту компанию…

Дэмура пригладил свои редеющие, с проседью, волосы. Что сказать этому парню? Что он не желает впутывать его в неблаговидную историю? Но ведь малый руководил нападением на салон «Тысяча утех» и по уши увяз в противозаконных действиях. Сказать, что дело может принять опасный оборот? Но он помнил, как уверенно и с какой изобретательностью фехтовал мечом молодой человек. А может, признаться по правде, что он, Дэмура, предпочел бы действовать в одиночку? Если он не обнаружит улик, то не будет и свидетелей его неудачи, а если найдет таковые, то все лавры достанутся ему одному. Похоже, на старости лет в нем проснулось честолюбие. Прежде у него никогда не возникало ощущения, будто он должен что-то доказывать и как-то утверждаться. Но главным образом ему хотелось быть одному на тот случай, если он обнаружит улики и дело дойдет до схватки. Причина такого желания была непонятна ему самому. Он никогда не лез в герои. Всегда старался быть прикрытым с тыла, охотно уступал другим пальму первенства, если полиция готовила внезапный захват преступника. Да и сейчас можно бы вызвать Куяму или хоть всю следственную группу, но ему казалось, лучше идти одному.

— Нисияма был моим мастером.

Дэмура вздохнул.

— Ну что ж, идемте.

Переход в другое крыло здания оказался на третьем этаже; стены сплошь увешаны огромными зеркалами и фотографиями мускулистых гигантов, вдоль стен расставлены тренажеры, разложены гири, гантели. Миновав переход, Дэмура и его спутник очутились в небольшом коридорчике. «Пожарная лестница» — указывали тускло светящиеся стрелки в сторону железной дверцы слева. Чуть дальше, в конце коридора, виднелась еще одна дверь — без надписи. Дэмура нажал на ручку и негромко выругался: дверь была заперта. Слесарному делу он никогда не обучался и не имел набора ключей и отмычек. Если возникала необходимость проникнуть через запертую дверь, сыщик вышибал ее ногой. Но на сей раз этот простой способ был неприменим. Массивная металлическая дверь была укреплена стальной рамой, а замок, судя по всему, дополняли прочные засовы.

— В офисе наверняка есть ключ, — сказал молодой человек.

— Туда нам лучше лишний раз не соваться, — недовольно буркнул Дэмура.

— Попробуем проникнуть с улицы, через задний вход.

Дэмуру отнюдь не радовала такая перспектива… Он прекрасно понимал, что миновать строгого охранника — задача не из легких.

— Вы же полицейский, — с надеждой произнес молодой человек; Дэмура не ответил, раздосадованный, что его все время отвлекают, не дают сосредоточиться. — По вашему мнению, мастера убили люди Камады?

Они снова продефилировали вдоль увешанных зеркалами стен. Дэмура глянул на свое отражение, и губы его Невольно скривились в усмешке. Вот уж не подумал бы, что со стороны — старик стариком: лицо все в морщинах, волосы поредели. Спутник его на этом фоне выглядел этаким матерым хищником — молодым, прекрасным, непредсказуемо опасным. И не слишком умным, мысленно добавил Дэмура.

— Думаете, видеозапись имеет какое-то отношение к убийству?

Очутившись в лифте, оба старались избегать взглядов друг друга.

— Вам доводилось видеть, как фехтуют на мечах люди Камады?

— Я сам фехтовал с ними.

— Ну, и как вы их оцениваете?

На лице молодого человека появилась знакомая пренебрежительная усмешка. Поинтересуйся у любого мастера его мнением насчет соседнего додзе и увидишь такую же усмешку.

— Неплохо.

— Под силу им было одолеть Нисияму, скажем, вчетвером?

Молодой человек рассмеялся каким-то ненатуральным смехом.

— А если они по видеозаписи изучили все приемы и трюки Нисиямы в поединке с четырьмя противниками?

Ответа Дэмура так и не дождался. Тем временем они вышли на улицу, миновали магазин запасных частей и свернули за угол направо. Подъездная дорожка для автомобилей была открыта, охранник в ярко освещенной стеклянной будке вскочил с места при их приближении и приветственно кивнул; молодой спутник Дэмуры улыбнулся в ответ.

— Давненько не виделись.

— Я на службе… — Тем самым охранник дал понять, что ему недосуг переливать из пустого в порожнее и что он не позволит посторонним околачиваться здесь.

Дверь со стороны внутреннего перехода заперта. Охранник явно колебался, не зная, как поступить.

— Господин Камада ждет нас.

— Он еще не приходил.

Дэмура посмотрел на часы.

— Мы явились десятью минутами раньше, чем было условлено.

Охранник отступил в сторону, пропуская их.

Дэмура и его спутник прошли вдоль выложенного кафелем коридора, поднялись по винтовой металлической лестнице, упиравшейся в дверцу с настолько низкой притолокой, что даже Дэмуре при его невысоком росте пришлось пригнуться. Они очутились в небольшом помещении, выполнявшем роль кафетерия: стойка бара, полки с напитками, маленькие, но удобные стулья, столики, газеты-журналы, телевизор. В кафе сидели четверо посетителей, некрасивая женщина средних лет изнывала от скуки за стойкой бара. При появлении новых лиц взгляды присутствующих обратились на вошедших. Двое раскланялись со спутником Дэмуры. Молодой человек знал дорогу. Они вышли через другую дверь — застекленную, обычного размера — и свернули налево.

— Здесь находятся раздевалки, — пояснил молодой человек. — А вон там — додзе. Поменьше нашего, но хорошо оборудован.

Дэмура заглянул внутрь и увидел вытянутый в длину зал с раздвижной перегородкой в конце, расписанной картинами боевых сражений. Сняв обувь, мужчины поклонились у порога и вошли. Лампы включать не стали, падающий из коридора свет позволял ориентироваться вполне свободно. Пол был устлан татами, одну из стен во всю ее длину покрывало зеркало, вдоль противоположной стены выстроились в ряд макивары, мешки с песком.

— Здесь занимаются и кэндо, и каратэ, и дзюдо?

— Да, они совершенствуются в разных видах боевых искусств.

Дэмура покачал головой. Что ж, может, эти мастера-универсалы и правы, но он со своей стороны радовался, что сумел освоить хотя бы один из видов ближнего боя.

Отодвинув седзи — раздвижную перегородку, непрошенные гости прошли в дальнюю часть зала. Несмотря на округленную форму, эта часть помещения также была устлана циновками. Посередине маленький лакированный столик и подушки для сидения, по одну сторону — на небольшом возвышении — набор мечей, по другую — белый телевизор на ножках, а на полу — видеомагнитофон.

— Куда это он вдруг сорвался? — допытывалась Миеко.

— Не знаю, — искренне ответил Куяма, стараясь подавить нервозность. Девушка плотнее втиснулась головой в ложбинку между плечом и шеей Куямы, словно пытаясь спрятаться от треволнений и опасностей жизни. Куяма молчал, боясь шевельнуться. Именно об этом он и мечтал, ведь это куда большая победа, чем просто затащить девицу в постель. Но он не в силах был по-настоящему радоваться этой нежной преданности, не в силах расслабиться и внимать лишь тихим шорохам, доносящимся из кухни, наслаждаться теплом приникшего к нему девичьего тела и не думать ни о чем на свете…

— О чем ты задумался? — донесся тихий голос Миеко.

— Я думаю о Дэмуре, — признался Куяма.

— Перед его уходом я упомянула про учебный фильм.

— Тогда, значит, он пошел в тренировочный зал.

Девушка высвободилась из его объятий. Непослушная прядка упала на лоб, но Миеко даже не заметила этого.

— А если с Нисиямой расправились люди Камады?

Куяма потянулся было к ней, но девушка упрямо отстранила его руку.

— Ты что, не понимаешь? Дэмура пошел туда один, и если они убили Нисияму, то могут убить и его.

Куяма поперхнулся от волнения. Носовым платком вытер рот. Что ему ответить девушке? Он видел Дэмуру в деле. Зрелище было чудовищно страшным. Дэмура показался ему неодолимым, и Куяму поразили жестокость и молниеносная быстрота, с какими тот расправлялся со своими противниками. И все же сейчас на душе у него было тревожно. С течением времени облик воинственного и несокрушимого Дэмуры поблек в памяти, уступив место реальной фигуре щуплого на вид, седенького старика, которого он, Куяма, вырвал из привычной домашней обстановки. Он полюбил Дэмуру и сейчас беспокоился за него. Пожалуй, стоило бы поднять по тревоге следственную группу или хотя бы предупредить людей Ягучи, дежуривших на посту перед домом.

— Должны же мы хоть как-то помочь! — Щеки девушки горели от волнения.

— Нет! — решительно возразил Куяма.

— Но как же…

— Так лучше. Вот увидишь! — Молодой сыщик очень надеялся, что его предсказание сбудется. Расследование преступления, активная борьба воскресили прежнего Дэмуру, и он, как в былые времена, отправился в одиночку, чтобы отыскать убийцу и поквитаться с ним. Если сейчас в помощь Дэмуре запустить в ход мощную полицейскую машину, домой вернется жалкий старик, которого использовали без остатка и за ненадобностью отшвырнули прочь. Но он непременно вернется!… Куяма напрягся, готовый вскочить и бежать, но вовремя совладал с собой. Даже если Дэмура не вернется, он сам избрал свою участь.

Дэмура вынул кассету из видеомагнитофона и спрятал в карман. Ему было вполне достаточно увиденного. Четверо нападающих судорожно ищут брешь в обороне, взволнованно подкарауливают подходящий момент, чтобы броситься в атаку, а в центре группы — спокойный, неподвижный, исполненный взрывной силы мастер, виртуозно выполняющий свой коронный прием: прямой выпад, плавно переходящий в удар по противнику сзади. Дэмура не знал, сочтет ли суд эту кассету уликой, но для него она была прямым доказательством преступления. Он направился было к двери, но замер, увидев, как у порога шевельнулась какая-то тень. А в следующее мгновение весь дверной проем заполнила собой мощная фигура Камады.

Сейчас Камада показался старому сыщику выше ростом и массивнее, чем в прошлый раз, когда Дэмура видел его в Ямаока Билдинг. Неизменной оставалась лишь улыбка Будды, игравшая у него на губах.

— Ну, что скажете? Прекрасный был фехтовальщик, не правда ли?

— И все же его убили.

— Как говорится, поднявший меч от меча и погибнет… Извольте вернуть кассету.

Дэмура медленно поднял руки, поправляя галстук.

— Кассета очень интересная. Однако самое любопытное, пожалуй, что обнаружена она в вашем додзе. И двое ваших людей были найдены мертвыми возле тела убитого Нисиямы. Похоже, они намеревались не защищать его, а напротив: атаковать. Видеозапись проштудировали заранее и хорошенько подготовились к поединку, а точнее, к убийству. И все же одолеть его оказалось нелегко. Двое поплатились жизнью…

Улыбка медленно сползла с лица Камады, лишь слабая тень ее осталась где-то в уголках рта. Но взгляд был холодный, жестокий.

— Мы живем в правовом государстве. Все ваши домыслы нуждаются в подтверждении. Верните кассету, и сможете беспрепятственно удалиться.

— Значит, это его рук дело? Его люди прикончили мастера?! — Голос молодого человека набирал высоту, сорвавшись на истерический крик.

Парень выдал себя с головой, заранее предупредил врага, что собирается напасть. И когда, выхватив из-под пальто короткий меч, он метнулся вперед, намереваясь поразить противника рассекающим косым ударом, Камада лишь отступил назад. Отступил не намного — ровно настолько, чтобы клинок просвистел в нескольких сантиметрах от его лица. После чего нанес удар сам. Длинным мечом. Удар Камады тоже был косым и пришелся противнику в правое плечо, возле самой шеи. Прежде чем Дэмура успел вмешаться, все было кончено.

Дэмуру охватила бессильная ярость. Вот ведь не предугадал, что может произойти. Казалось, он все на свете знает о единоборстве, но нет, его обхитрили самым простым, примитивным трюком и как барана зарезали у него на глазах человека, которого он должен был защитить. Камада выглядел безоружным, и, ведя с ним разговор, оба забыли, что он стоит в дверях. Сделав шаг назад, Камада выхватил заранее приготовленный меч и тотчас взмахнул им. Разницы в длине мечей оказалось достаточно для нанесения точного удара.

Камада стоял слишком далеко и был слишком проворен. Пока Дэмура делал шаг, он успел отдернуть меч назад, на втором шагу нанес удар, а на третьем должен был сразить Дэмуру. Удар был классический — прямой, сверху вниз — и нанесен без каких-либо предосторожностей — ведь противник был безоружен. Дэмура приемом «нагаси» вывернул бедро и, когда клинок пролетел в сантиметре от него, нанес ответный удар. Однако кулак Дэмуры отскочил от плотного, упругого клубка мышц, подобно панцирю, защищавшего тело противника. Камада, словно бы и не ощутив толчка, рубанул мечом сбоку. У Дэмуры не было времени отступить и не было возможности уклониться, удар настигал его на уровне груди. В последнюю секунду он успел выставить правую руку щитком наружу. С грохотом обрушился меч на защитную пластинку, однако сталь особой закалки выдержала удар. Камада не пожалел усилий, и Дэмуре пришлось до предела напрячь все мускулы, чтобы устоять на ногах.

Камада не дал ему опомниться. Разумеется, он почувствовал, что рука Дэмуры чем-то защищена, но не пожелал считаться с этим, а может, не успел вовремя свернуть комбинацию. Он вновь рубанул сверху, но по сравнению с этим ударом два предыдущих сошли бы за дружеское похлопывание. На сей раз у Дэмуры не было никакой возможности применить «нагаси» и не оставалось времени пустить в ход ноги; впрочем, при мощном телосложении противника подобные контрмеры вряд ли возымели бы эффект: плотные клубки мышц надежно защищали корпус. От удара в пах Камаду заслоняла удачная позиция ног, а шея и подбородок выпрямившегося во весь рост гиганта находились в недосягаемости от щуплого, низкорослого Дэмуры. Секунда — и он всей громадой тела навис над стариком, заполнил собой все поле зрения, заслонил весь мир. Дэмура видел лишь огромную плешивую голову и язвительную усмешку в уголках губ. Занесенного меча он не видел, но чувствовал, что клинок вот-вот обрушится на него, и знал, что удар такой сокрушительной силы ему не отбить одной рукой.

Вскинув обе руки, Дэмура скрестил их перед собой и одновременно расслабил бедра, слегка расставил ноги, приняв более устойчивую позу. Удар пришелся в щель между защищенных стальными пластинами рук, и Дэмура не раздумывал, повинуясь многолетнему навыку упорных тренировок и борьбы. Не разводя рук, он сделал ими резкий рывок в сторону и вниз и правой рукой пригнул меч противника. Затем — шаг вперед, перенес тяжесть на правую ногу и удар правой же рукой. Будучи опытным бойцом, Камада понимал, что на такой близкой дистанции парировать его невозможно. Если откинуть голову назад или повернуть вбок, удар придется в шею. Поэтому, нагнув голову, он прижал подбородок к груди. Дэмура в последний миг успел изменить постав кисти. Поначалу он намеревался ударить костяшками пальцев, но теперь переместил центр удара на ладонь, вернее, нижнюю ее часть, за долгие годы тренировок ставшую тверже камня. Ладонь впечаталась в подбородок противника снизу, под острым углом. Мощные шейные мускулы удержали голову Камады, не дали ей запрокинуться, однако в глазах у негр потемнело. Сколько секунд тем самым выиграл Дэмура, он выяснять не стал, ему хватило и одной-единственной. Не отнимая руки от подбородка противника, он с силой толкнул. Мускулы, встретившие мощный удар предельным напряжением, сейчас расслабились, и голова Камады запрокинулась назад. Дэмура ударил ребром ладони. Чтобы положить конец поединку, достаточно было угодить несколькими сантиметрами выше или ниже. Но Дэмура метил в кадык.

Глава шестнадцатая

На сей раз Кадзе соизволил его принять. Поблагодарил за помощь. Заверил Дэмуру, что на суде подтвердит: он, шеф центрального отдела, поручил ему провести расследование. Кстати сказать, учитывая все обстоятельства, судебное разбирательство сведется к чистой формальности. Камада бросился на него с мечом: что еще оставалось делать безоружному Дэмуре? Лишь интонацией шеф тонко дал понять, что существовали и другие возможности: нанести удар чуть ниже, чтобы противник всего лишь потерял сознание, вызвать на подмогу полицию, а не соваться в гангстерское логово одному.

Итак, дело закрыто, торжественно объявил шеф. Дэмура может со спокойной совестью отправляться домой, а людям Ягучи больше нет нужды нести охрану возле его дома. О том, чтобы Дэмура и в дальнейшем участвовал в работе отдела, речи не заходило.

Аудиенция длилась от силы десять минут. Затем Дэмура вышел на улицу и остановился у подъезда, не зная, куда податься и чем заполнить вновь обрушившуюся на него пустоту… А Кадзе вспомнил тот день, когда было решено перевести Дэмуру в окружной участок. Сущим безумием было привлечь старую ищейку к расследованию этого дела, и все же идея себя оправдала. Раскрыв блокнот, Кадзе сделал пометку: не забыть включить Дэмуру в список получающих новогодние поздравления…

Дэмура терзался в раздумьях, как жить дальше. Если на то пошло, то не так уж он и рвался работать. Хватит, наработался, сам охотился на людей, и за ним охотились. Когда выходил на пенсию, казалось, он по горло сыт полицейской службой, надоело постоянно быть настороже, шарахаться от каждой тени. Но после месяцев вынужденного безделья сейчас он впервые почувствовал, что живет полнокровной жизнью. Минуты перестали ползти по-черепашьи, вновь появился смысл вставать по утрам и с удовольствием ложиться вечером, зная, что назавтра снова ждет насыщенный опасностями день. Может, стоило бы вернуться на работу в участок. Правда, тогда пришлось бы иметь дело с Ягучи, более того, служить под его началом. Однако не исключено, что удалось бы заключить с ним мировую. При такой перспективе идея выглядела совсем неплохо. Впрочем, можно бы податься в тренеры, преподавать, скажем, рукопашный бой, самооборону. Надо будет порасспрашивать старых приятелей, не требуется ли где опытный тренер.

Старик повернул к дому. Нестерпимо жали выходные ботинки, которые он напялил из уважения к Кадзе. Ничего, дома он сбросит их, едва переступив порог, облачится в добрую, старую юкату, откроет банку холодного пива… Пожалуй, даже включит телевизор. Или отправится на кухню, и, пока жена будет готовить обед, он обсудит с ней свои планы на дальнейшее. А еще можно позвонить Куяме.

Предъявив контролеру билет, Дэмура прошел на перрон. Сколько прекрасных возможностей, его дело — выбирать. Можно, например, попытаться разыскать девушку, что тогда сидела на скамейке под дождем. Но прежде всего следует обменять квартиру: должно же у него быть место для тренировок!

К перрону плавно подкатил поезд. Дэмура вошел в вагон и сел на ближайшее к двери сиденье. А отчего бы ему не открыть собственный додзе? Самое время пожать плоды своей сиюминутной славы… Двое школьников напротив обменялись понимающей ухмылкой. У старика, видать здорово крыша поедала: бормочет и бормочет вслух не переставая.

Андраш Тотис

ГОРИЛЛЫ

1

Тимоти Эшфорд догадывался, что может попасть под прицел. Владелец оружейного завода "Эшфорд энд Хесстер", он был депутатом парламента, страстно ратовавшим за борьбу с террористами и левыми, так что его одинаково ненавидели и ирландцы, и ультралевые студенческие группировки, и конкуренты, и даже кое-кто из клиентов.

Эшфорд разъезжал на "бентли" с пуленепробиваемым кузовом. Из двух телохранителей один всегда находился за рулем "бентли", а другой в проворном маленьком "форде" английского производства ехал впереди или позади охраняемой персоны, меняя позицию без какой бы то ни было поддающейся вычислению системы. Обе машины поддерживали прямую радиосвязь с диспетчерским пунктом фирмы "Профешнл Секьюрити".

Телохранители обязаны были сообщать маршрут движения, немедленно докладывать, если какой-нибудь автомобиль подозрительно долго "висел" у них на хвосте, если дорога где-либо оказывалась перекрытой и требовалось совершить объезд. Свернуть в объезд разрешалось лишь в том случае, если диспетчерский пункт подтверждал действительное существование этого объездного пути. Оба телохранителя прошли специальную выучку на курсах фирмы. Даже на неповоротливом "бентли" они ухитрялись проделывать головокружительные трюки, в плоть и в кровь у них въелась привычка не замедлять ход и не останавливать машину, что бы ни случилось. Пусть произошла дорожная катастрофа и пострадавшие взывают о помощи, пусть полицейский делает знак остановиться — телохранители знай дают газ и уносятся прочь. Оба охранника постоянно соблюдают боевую готовность на случай, если на пути вдруг окажется какая-либо преграда, а под рукой у них всегда находится легкий — в неполных четыре килограмма весом, — но весьма эффективный автомат "узи".

Дом и контора Эшфорда окружены густой, но малозаметной сетью электронной сигнализации, по саду рыщут могучие белые овчарки, натасканные надлежащим образом: с наступлением сумерек они беззвучно, без предупреждающего рычания и лая набрасываются на любого непрошеного посетителя.

Эшфорд чувствовал себя в безопасности. Стать жертвой похищения? Да это попросту невозможно!

Однако человек, задумавший его похитить, был иного мнения на этот счет.

2

Стиснув колени и неестественно выпрямив спину, Пол Шорт сидел на самом краешке мягкого, низкого кресла, словно опасался утонуть в сиденье, если сесть поглубже. Руки его покоились на коленях. Пол не знал, что с ними делать. Он привык, что в руках у него всегда зонт: на него можно опереться или со скуки поглаживать искусно выделанную ручку.

Син Бултон восседал за письменным столом, сверкающим хромированной фурнитурой и стеклянным покрытием, и разглядывал заявление Шорта с таким видом, точно видел его впервые. Это был плотный, коренастый мужчина лет пятидесяти, с характерными, резкими чертами лица; его облику не подходил ни элегантно обставленный офис, ни костюм из мягкой фланели, ни изящная секретарша — дама средних лет, которая в приемной вежливо, однако же с не терпящим возражения видом взяла у Шорта сумку и зонт. Неподходящими казались и выкрашенные в пастельные тона стены, и персональный компьютер на невысокой подставке возле письменного стола. Владелец конторы производил впечатление человека, отдающего предпочтение самым дешевым, битком набитым пивнушкам, если вдруг придет охота опрокинуть кружку-другую горького пива. Казалось, этот тип пускает в ход кулаки не задумываясь, а если и задумывается, то лишь над тем, как бы применить свою кулачную силу с большим толком. Во всяком случае, за удачливого бизнесмена его трудно было принять. А между тем основатель и владелец "Профешнл Секьюрити" — крупнейшей британской фирмы охраны граждан — был преуспевающим дельцом.

Зато Пол выглядел бизнесменом, вовсе не будучи им. Темный костюм спокойного традиционного покроя удачно скрывал его натренированную мускулатуру, а изящный зонт, сумка-"визитка" из натуральной кожи и безукоризненное произношение не позволяли предположить, что у их обладателя совершенно пусто в кармане.

Бултон отложил бумагу в сторону и бросил на Шорта такой взгляд, что тому сразу же стало ясно: просьба его будет отвергнута. Однако Пол не пришел в отчаяние. Он привык, что жизнь не дается без борьбы.

— Вы хоть имеете представление о работе, за которую беретесь? — спросил Бултон. Шорт кивнул, но собеседник вроде бы и не заметил этого. — Известно ли вам, что значит в наше время быть профессионапьным телохранителем?

Пол пожал плечами.

— Служил в "Спейшл Эйр Сервис", сражался на Фолклендах, — зачитал Бултон вслух автобиографию Пола. — Снайпер, парашютист, прошел подготовку в практике ближнего боя. — Он вздохнул. — И вы полагаете, что этого вполне достаточно?

— Я думал, что остальному меня научат у вас, — вежливо заметил Пол.

Бултон словно и не слышал его реплики.

— К нам без конца обращаются демобилизованные солдаты. Научились стрелять и воображают, будто одного этого достаточно, чтобы стать телохранителем. Зарубите себе на носу: тому, кто умеет лишь нажимать на гашетку, никогда не достичь высот профессии. Первый же раунд им проигран с ходу. Опытному телохранителю совсем не обязательно быть снайпером, зато он должен отличаться наблюдательностью. Должен запоминать лица, должен фиксировать малейшее подозрительное движение со стороны.

Шорт кивнул, сделав вид, будто внимательно слушает эти откровения. Недавно ему довелось прочесть интервью Бултона, где все это говорилось слово в слово.

— Способны вы настолько владеть собой, чтобы не обернуться вслед хорошенькой женщине? Сумеете недели, месяцы спустя восстановить в памяти облик человека, показавшегося вам подозрительным? Если ваш подшефный вздумает отправиться на футбольный матч, хватит у вас выдержки ни разу не взглянуть, как проходит игра? Способны вы на это?

Бултон умолк и, чуть склонив голову набок, уставился на Шорта. Пол сообразил, что от него ждут ответа.

— Да, — сказал он. — По-моему, я способен на это.

— Возможно, — согласился Бултон. — Прежде чем взять на работу, мы все равно подвергнем вас проверке. Однако вернемся к более прозаическим моментам. Способны вы часами стоять на одном месте или, съежившись в машине, проводить полночи в ожидании своего подопечного? Если вы страдаете плоскостопием или болями в пояснице, если не выносите однообразия — ставьте на этой профессии крест, она не для вас. Не исключено, что вам ни разу в жизни не придется прибегнуть к оружию, но в том, что вы будете вынуждены изо дня в день часами околачиваться без дела, можете не сомневаться.

На сей раз Пол заметно колебался, прежде чем ответить.

— Да. Мне кажется, я и на это способен.

Бултон вздохнул, затем по лицу его проскользнула недобрая усмешка. Пол незаметно вытер о брюки потные ладони, хотя с большим удовольствием стер бы ладонью пренебрежительную ухмылку с физиономии этого типа.

— Допустим, что это так, — не унимался Бултон. — Однако необходимо обладать еще одним качеством, какого в вас, по-моему, нет. — Он умолк, ожидая, что собеседник тотчас поинтересуется, какое же это качество. Но Шорт и не думал вылезать с вопросами.

— Надо быть готовым умереть, — резко произнес Бултон. — Потому и нелегко подобрать надежного телохранителя. Хороший телохранитель должен быть человеком умным, а умный человек не бросится под пули, не заслонит собственным телом объект покушения, не выпрыгнет в окно за своим подопечным. Не станет он подыхать за выплачиваемое жалованье, а между тем именно этого от него и ждут. Вам кажется, вы и на это способны?

— Да, — отрезал Шорт. Он решил на все вопросы отвечать утвердительно.

— Подумайте хорошенько. Я верю, что вы человек смелый... — Бултон взглянул на лежавшие перед ним бумаги и кивнул. — Но ведь тут нужна не смелость и даже не слепая отвага. Редкому человеку бывает совершенно безразлично, жить или умереть.

Пол не знал, что ответить, и счел за благо промолчать. Бултон поднялся из-за стола.

— Следуйте за мной, — небрежно бросил он и, не дожидаясь ответа, вылетел из кабинета. Пол поспешно вскочил с места. Он не мог понять, то ли речь идет об очередном испытании, то ли Бултон попросту пренебрегает правилами приличий, однако решил не отставать, чтобы не оказаться в дурацком положении, выясняя потом, куда девался глава фирмы. Один за другим промчались они через просторную комнату секретарши, сбив с ног двоих молодых людей с охапками папок, сбежали по винтовой лестнице вниз и очутились в узком коридоре с зарешеченными окнами. Перед глазами Пола мелькнули зеленый газон и клонящиеся на ветру деревья, однако зевать по сторонам было некогда: последовала очередная лестница вниз и еще один коридор. Бултон замедлил бег. Они находились в подвале; гулко отдавались шаги, мощные стены дышали холодом.

— Вы знакомы с взрывными устройствами? — поинтересовался Бултон. Под сводами подвала зловещим эхом разносились его слова.

— Немного знаком.

— Хорошо, — Бултон остановился перед какой-то железной дверью и достал из кармана ключ. Прочная, снабженная двойным запором дверь вела в небольшую мастерскую. Пол однажды видел подобную в одном из центров спецподготовки. Верстак, обложенный мешками с песком, на потолке и вдоль стен автоматические противопожарные устройства, на вделанных в стены полках всевозможные инструменты. Окон нет ни единого. Стул один-единственный, серый, металлический. На столе какая-то темная коробка размером с карманный радиоприемник.

Бултон выждал, пока Шорт осмотрится в новой обстановке.

— Знаете, что это? — спросил он, указывая на коробочку. Пол пожал плечами.

— Размонтируйте ее. Если, конечно, осмелитесь. — Холодно улыбнувшись, Бултон пошел к двери. — Выберетесь из этой переделки живым — возьму вас на работу.

Пол кинулся за ним вслед и ухватил его за плечо. Рука его наткнулась на тугой клубок мышц.

Бултон обернулся. Взгляд его был стальным.

— Вы чем-то недовольны?

Пол выпустил его плечо.

— Уж не хотите ли вы сказать, что эта штуковина может взорваться?

— Именно это я и хочу сказать.

— Да, но... — Пол был настолько ошарашен, что не сразу нашелся, что сказать. Спятил он, что ли, этот тип? — Но ведь я не сапер…

— В том все и дело. Будь вы сапером, вся затея не стоила бы и выеденного яйца.

Они в упор сверлили друг друга взглядами. Бултон сдался первым, а может, ему попросту надоело играть в гляделки.

— Когда закончите, найдете меня в кабинете. Мощная металлическая дверь мягко захлопнулась за ним.

Пол набрал полную грудь воздуха и выдохнул. Опустившись на стул, он облокотился о колени и подпер ладонями подбородок. Чего добивается этот человек? Любопытствует узнать, решится ли он, Пол, разобрать эту штуковину? Чего ж тут не решиться, ведь не взорвется же она в самом деле! Бултон на такое не пойдет. Должно быть, это хитроумный психологический тест с целью проверить, как поведет себя испытуемый в сложной ситуации. Может, следовало бы убраться отсюда вместе с Бултоном, а еще лучше — набить ему морду? А что, если отнести коробку в контору, швырнуть шефу на колени и заявить: он знает, что бомба не взорвется!

Пол потянулся было к коробке, но тотчас отдернул руку. Почему, собственно, он так уверен, что Бултон не осмелится послать его на смерть? Поколебавшись несколько мгновений, он взял с полки отвертку. По правде говоря, он слабо разбирался во взрывных устройствах. На курсах спецподготовки этой теме было отведено всего лишь несколько часов на том основании, что, мол, столкнувшись с подозрительной конструкцией, следует вызвать эксперта.

Крышка была прикреплена восемью винтами. Многовато для такой маленькой коробки, подумал Шорт. Похоже, кому-то не хотелось, чтобы ее открывали без необходимости. Отвертка была на номер больше нужной, и лишь уголком удалось попасть в углубление винта. Шорт негромко выругался и по ходу работы попытался вспомнить, чему учили их на тех нескольких уроках. Первым делом внушали, чтобы они не вздумали разбирать адские машины по частям: большинство из них смонтировано с таким расчетом, что снятие крышки вызывало взрыв. Пол не спеша продолжил работу. Необходимо установить, что приводит в действие взрывной механизм. Дистанционное управление, часовой механизм, детонация?

Дойдя до последнего винта, Пол остановился. Погибнуть на редкость дурацкой смертью только ради того, чтобы доказать, что он не трус! Он и в самом деле не был трусом. Однако сейчас он столкнулся с опасностью, от которой не знал, как защищаться. Разве что единственным надежным способом: не открывать крышку. За те несколько минут, пока он возился с винтами, сомнения его окончательно рассеялись: Бултон и не думал шутить, он подсунул ему настоящую, готовую взорваться бомбу. Надо послать всю эту затею к черту! Овчинка выделки не стоит. Даже если он ошибется в своих предположениях и выставит себя на посмешище — и то лучше, чем погибнуть ни за что ни про что.

Отверткой он осторожно поддел крышку, и та поддалась. Шорту вспомнился дед, воспитывавший его до четырнадцатилетнего возраста. Старик некогда служил капралом в колониях, и его представления о военных акциях герильяс несколько отличались от тех навыков, что прививались Полу в десантном спецподразделении. "Если не знаешь, что тебя ждет за закрытой дверью, врывайся с ходу", — говаривал он с улыбкой. Это была улыбка мужественного, уверенного в себе человека. Дед знал, что говорил: в двадцать четвертом то ли в Африке, то ли где-то в Малайе ему прострелили ногу.

Пол снял крышку. Конструкция оказалась сложнее, чем он предполагал. Наспех усвоенных на курсах знаний хватало, чтобы разобраться в простейших адских машинах кустарного изготовления, однако эта бомба была отнюдь не простой. Пол догадывался, где именно находится детонатор, видел аккуратно упакованный пластик и прикрепленные к стенке коробки электрические батарейки. В сложном переплетении проводов тонули какие-то странные, непонятного назначения детали. И невозможно было определить, отчего происходит взрыв. Часового механизма не видно, впрочем, это ничего не значит, ведь в бомбу могут быть заложены кварцевые часы без цифровых обозначений. Пластик не боится сотрясений, но, как знать, вдруг да конструкция снабжена нивелиром, и тогда малейшее отклонение от горизонтали будет сигналом к взрыву.

Проще всего было бы отключить батарейки. Но тот, кто конструировал бомбу, учитывал этот вариант, среди проводов, подсоединенных к батарейкам, по меньшей мере один, а то и несколько служат ловушкой. Пол попытался разобраться в проводке, однако создатель бомбы предусмотрел и это: цветные проволочки образовывали сложное переплетение, подсоединяясь к нескольким деталям. "Если не знаешь, что тебя ждет за дверью..." Пол взял со стеллажа кусачки и не глядя ткнул ими в коробку. Почувствовав слабое сопротивление тоненького проводка, он стиснул рукоятки кусачек. Руки его дрожали, все тело покрылось потом. Рубашка прилипла к спине и груди, хотелось встать, чтобы снять пиджак и ослабить узел галстука, но Шорт знал, что, если прервет работу хоть на мгновение, у него не хватит силы воли продолжить ее. Отыскав конец перерезанной проволочки, он захватил его кусачками, но тотчас выпустил. Обтерев вспотевшие ладони, снова наугад ткнул кусачками.

Больше двух раз подряд удача не балует, подумал он, сжимая кусачки. Нельзя же до бесконечности испытывать судьбу. Он закричал, разразившись таким изощренным ругательством, что даже сам удивился, откуда что взялось. И перерезал третий провод.

Отложив кусачки, он встал. Резко повернулся и вышел из мастерской, даже не глянув на распотрошенную коробку и не дав себе труда захлопнуть дверь. Зелень за окном показалась ему ярче прежней. Пол на мгновение задержался у окна, глядя, как трепещут на ветру листья дуба, затем поднялся наверх.

Бултон находился не у себя в кабинете, а в приемной. Сидя на краешке изящного письменного стола, он разговаривал по телефону. Как только Шорт появился на пороге, секретарша вскочила с места, однако Пол, не обращая на нее ни малейшего внимания, прошел к вешалке за зонтом и сумкой. Приятно было вновь ощутить в руке массивную, тяжелую ручку зонта. Пол выждал, пока Бултон положит трубку. Выждал, пока угловатое, с резкими чертами лицо повернется и взгляд темно-карих глаз выжидательно устремится на него.

— Подонок! — внятно произнес он.

Бултон не ответил. Когда за Шортом захлопнулась дверь, он слез со стола, извлек из пачки сигарету и вышел в коридор. Он еще успел увидеть высокую, стройную фигуру молодого человека в темном костюме, свернувшего к выходу, и направился к винтовой лестнице. Торопливо миновав коридор, он спустился в подвал, к настежь распахнутой двери. Опасливо переступив порог, он с расстояния в несколько шагов оглядел распотрошенную коробку и перерезанные провода.

— Бумагомарака паршивый! — удивленно качая головой, пробормотал Бултон. — И ведь даже не подозревает, что в сорочке родился.

3

— Думаешь, она могла бы взорваться?

Шорт пожал плечами. Уже по самому тону вопроса можно было догадаться, какого Гвен мнения на этот счет.

— По-твоему, это была настоящая бомба? — настойчиво допытывалась девушка.

Пол неохотно кивнул. Гвен в волнении провела рукой по волосам. Каскад рыжих волос блеснул в неярком свете ламп. Мужчины вокруг уставились было на девушку, но, встретив жесткий взгляд Шорта, поспешили отвести глаза. Должно быть, в детстве Гвен выслушала немало похвал своим дивным волосам, и теперь у нее и в мыслях не было похваляться их красотой, и непроизвольное движение, каким она невольно привлекла всеобщее внимание к своей гриве, было, конечно же, неосознанным. Гвен сравнялось двадцать пять, она была четырьмя годами моложе Шорта. Волосы ее имели тот редкий оттенок, какого иным женщинам удается достичь лишь усилиями опытного парикмахера и за бешеные деньги. Такого разреза глаз, как у нее, тщеславные красотки добиваются многочасовым высиживанием в дорогостоящих косметических салонах. Помимо того, природа наградила ее талией и бедрами, какие обычно даются женщинам ценой мучительной диеты и занятиями аэробикой, а роскошные, дерзко торчащие груди только в последние года полтора понадобилось поддерживать бюстгальтером.

Они сидели в таверне "У святого Стефана" на Бридж-стрит, в нескольких минутах ходьбы от министерства внутренних дел, где работала Гвен, ели сандвичи, запивая их темным пивом. Их снова приютил столик в углу, как и пять лет назад, на заре их любви, и вновь они, соприкасаясь головами, говорили о своем, позабыв обо всем на свете и не обращая внимания на оживленный гул таверны.

— Курсы "Профешнл Секьюрити" выпускают примерно два десятка "горилл" ежегодно, — сказала девушка. — Есть среди них парни, на свой страх и риск желающие освоить хорошо оплачиваемую профессию; попадается несколько человек из охраны учреждений и предприятий — эти расходы оплачивает фирма; а остальные — собственный персонал "Профешнл Секьюрити". Срок подготовки у них в два раза больше, чем у остальных, и содержатся они на казарменном положении. — Гвен была секретаршей одного из заместителей министра, и исчерпывающая информированность о всех и вся, можно сказать, автоматически входила в круг ее обязанностей.

— И что же? — спросил Шорт.

— Не думаю, чтобы каждого желающего поступить на курсы подвергали подобному испытанию. "Профешнл Секьюрити" зашибает на курсантах немалую деньгу.

— И если бы вступающие подрывались на бомбах...

— Вот именно.

Пол похлопал девушку по колену.

— Я подал заявление две недели назад. У них было время раскопать мою подноготную. Да это и вполне понятно, если фирма занимается вопросами охраны и безопасности. Спецы из "Секьюрити" установили, что я вовсе не безработный, за какого себя выдаю, а незанятый в штате журналист, и решили не подпускать меня близко к фирме.

— Ты и есть безработный, которому иногда удается тиснуть статейку, — сказала Гвен и улыбнулась Полу. Тот поперхнулся с досады. Гвен смотрела на него сейчас, как когда-то давно, когда впервые согласилась зайти к нему домой. Затем целый год они словно и не вылезали из постели — во всяком случае, таким сохранился тот период в памяти Пола. Целый год! А потом Гвен небрежно сообщила, что нашла себе другого, и предложила остаться друзьями.

— Ты же сама говорила, что тут дело нечисто. Что в течение года было похищено десять человек из числа находившихся под охраной "Профешнл Секьюрити". Что многие отказывались от услуг этой фирмы и что твой шеф намерен скрытно провести расследование. Если за этими высокими профессионалами никаких грешков не водится, им бы надо радоваться, что к ним инкогнито хочет проникнуть журналист. Если, конечно, за ними действительно грехов не водится.

Гвен встала и одернула юбку. Шорт на мгновение ощутил горечь во рту.

— Мне пора идти, — заявила девушка.

— Подожди, — Пол тоже поднялся и взял руку девушки в свои. — Подожди!

— Нет, Пол. Ты прекрасно знаешь, что...

— Знаю, — ответил мужчина и погладил лежащие на его ладони тонкие пальцы. — Не могла бы ты раздобыть для меня список похищенных клиентов фирмы?

4

"Бентли", в котором находился Эшфорд, свернул на дорогу, ведущую к Брентвуду. Это было самое уязвимое место во всей дорогостоящей охранной системе. Эшфорд не мог себе позволить роскошь выбирать по своей прихоти, когда ему трогаться в путь и каким маршрутом ехать. Утром он должен был вовремя поспеть в свою контору в Сити, а после трудов праведных — если не была назначена встреча с кем-либо из знакомых в клубе — он опять-таки точно по расписанию возвращался домой. Маленький "форд", который в городе держался перед его машиной, теперь пропустил "бентли" вперед. Движение было редкое, лениво пригревало солнце. Эшфорд закурил сигарету и погрузился в приятные размышления: стоит ли пригласить поужинать девицу, которая вот уже неделю состоит секретаршей при директоре-распорядителе? Фабрикант оружия привык, что обязанности шофера выполняет "горилла"; теперь уже улеглось волнение первых дней, когда он на каждом шагу ждал нападения и в каждом прохожем видел своего потенциального похитителя. "Горилла" тоже не ждал нападения, но ему платили жалованье за то, чтобы всегда предполагать худшее. Заметив у легкого изгиба дороги застрявший без движения грузовик, он замедлил ход. Глянул в зеркальце, чтобы проверить, на месте ли его напарник, и потянулся за микрофоном.

5

Что и говорить, Гвен выполнила его просьбу наилучшим образом. Едва Пол успел управиться с еще одним сандвичем и кружкой пива и, чтобы убить время, перекинуться парой фраз с подвыпившим господином, сидевшим за соседним столиком, как посыльный доставил ему список — таково было одно из негласных преимуществ, связанных с должностью Гвен. Пола так и подмывало немедленно вскрыть конверт, но ему надоело сидеть на одном месте, как приклеенному. Домой тоже идти не хотелось, к тому же у него были еще кое-какие дела в городе. Он решил зайти в Бритиш Ньюспейпер Лайбрэри.

Улица была сравнительно тихой; бизнесмены и клерки покончили с ленчем и вернулись к своим столам и конторкам, а туристы с приближением зимы упорхнули в более теплые края.

Ровным, широким шагом Пол направлялся к автобусной остановке. Среди прохожих большинство составляли турки и арабы, манил рекламой китайский ресторанчик, улицу подметал смуглый человек, явно выходец из Вест-Индии, чернокожая женщина с большой сумкой спешила за покупками. Если бы не знакомые здания вокруг, трудно было бы поверить, что это старая, добрая Англия. Впрочем, Англия действительно уже не та, подумал он. Тротуар заняли подростки в кожаных куртках и кожаных браслетах с заклепками. С Шортом поравнялся какой-то щуплый мужчина, лицо его выражало горькое разочарование. Шорт еще издали видел, что губы мужчины шевелятся, а когда тот проходил мимо, услышал сдавленное ругательство.

Надо было слегка посторониться, чтобы избежать столкновения с парнями в кожаных куртках, однако Пол и не подумал сделать это. Стоявший на его пути малый отлетел, как резиновый, и Пол краешком глаза заметил, что приятели подхватили парня, не дав ему упасть. Сзади послышались грубые выкрики, угрозы, но шагов не было слышно. Слова можно было оставить без внимания, и все же Пол, передумав, оглянулся. Одним легким движением он перебросил в руке зонт так, чтобы можно было ухватить его посередине. Смерив взглядом дерзких молодчиков, он сделал вид, будто намерен вернуться. Парни стояли кучкой — циничные, прожженные негодяи, не изведавшие молодости, несмотря на свой юный возраст. У них хватило ума воздержаться от высказываний вслух.

— И это будущее Британии, — тихо, словно про себя, сказал Шорт. Повернувшись к парням спиной, он зашагал прочь, не обращая внимания на брань, понесшуюся вдогонку.

Зато Бритиш Ньюспейпер Лайбрэри осталась такою же, как и прежде. Пол радовался, что у него есть предлог побывать в этом оазисе, где не увидишь испещренных надписями стен, не услышишь громких голосов, истошных воплей магнитофонов и карманных радиоприемников, не получишь в давке толчок в бок. Ничто не портит гармонии обстановки, нет здесь ни модных киосков, ни праздных компаний юнцов, лузгающих тыквенные семечки. Пол просмотрел каталог периодики и подобрал картотеку статей, где упоминалось о случаях похищения людей, о профессии телохранителя и об агентствах, поставляющих "горилл".

— За сегодняшний день вы не успеете прочесть все это, — вздохнув, заметила библиотекарша.

Пол окинул ее взглядом. Девушка была хороша собой: не такой яркой красоты, как Гвен, но стройная, крепкая и с округлыми формами. Портрет дополняли умные, внимательные глаза, каштановые волосы и прическа, модная во времена далекого детства Шорта.

— Ничего страшного. В крайнем случае зайду еще раз.

— Пожалуйста, — голос девушки звучал холодно. Шорт подсел к столу и, пока ему подбирали заказанную периодику, просмотрел полученный от Гвен список. Перечисленные там имена ничего не говорили ему, для этого он оказался недостаточно информированным.  Журналисты, имен которых Шорт никогда не слыхал, во время пресс-конференций жонглировали совершенно не знакомыми ему именами знаменитостей, при этом складывалось впечатление, будто сами они прекрасно понимают, о чем говорит тот или иной их коллега. Шорт слишком поздно вошел в профессиональные журналистские круги, а то, о чем он собирался писать, требовало иного информационного материала. Тогда он решил подойти с другого конца: выяснить, каким родом деятельности занимались жертвы похищений. Были среди них один актер, один спортсмен — если профессиональный гольф считать спортом, — три бизнесмена, три политических деятеля и один рок-музыкант.

Пол сосчитал их: получалось девять человек. А Гвен сказала, что за год было похищено десять человек, пользовавшихся услугами "Профешнл Секьюрити". Возможно, она ошиблась. Скорее всего, это не меняло сути. А может, в этом и суть... Надо будет при встрече уточнить у Гвен.

Пол еще раз прошелся по списку. С кого же начать? Практически безразлично: к кому ни сунься, ему нигде не обрадуются. Все жертвы стремились избежать огласки, иначе в печати было бы множество откликов на их похищение. Теперь, когда мысль его работала в заданном направлении, он вспомнил всего два случая, о которых читал. Весть о похищении музыканта и игрока в гольф облетела газеты, однако эта тема довольно быстро сошла с повестки дня. Семьи незамедлительно выплатили выкуп, а заложники, возвратясь домой, отказались давать какие-либо интервью.

Начнем, пожалуй, с актера, решил он. Этот в силу своей профессии не прочь покрасоваться перед публикой. Прирожденный актер не удержится, чтобы не поговорить о себе, если представится такая возможность. Для прирожденного актера даже положение заложника — тоже своего рода роль. Как бишь его фамилия? Конли. Она не вызывала у Шорта никаких ассоциаций. А ведь актер этот должен был достичь определенных высот, если нанял себе охрану и если семья сумела выплатить выкуп.

Пол поднялся из-за стола и бесшумно, чтобы никому не помешать, направился полистать справочник "Кто есть кто". Фамилии Конли он не обнаружил. Захлопнул книгу, затем снова перелистал, прежде чем поставить на место. До сих пор он пребывал в уверенности, что в этом увесистом томе можно найти сведения о любом человеке, которого в этой стране полагается, нужно или можно знать.

Когда он возвратился к своему месту, на столе громоздилась большущая стопа переплетенных газет. Бедная библиотекарша, неудивительно, что она пыталась его отговорить!

Шорт уселся за стол и, прежде чем приступить к изучению первой газетной статьи, подумал: в списке фигурируют актер, спортсмен, бизнесмен, политический деятель, музыкант. Кто же будет следующей жертвой?

6

Они увидели, как на узкой, безлюдной, окаймленной деревьями дороге показался "бентли". Водитель грузовика, стоявшего на повороте дороги, повернул ключ зажигания, и старенький мотор зачихал-зафыркал. "Бентли" замедлил ход, а белый "форд", проворно обогнав его, вырвался вперед. В грузовике сидели двое — в светлых комбинезонах, украшенных эмблемой несуществующего транспортно-экспедиционного агентства. Та же самая эмблема была нарисована на борту грузовика и снабжена текстом: "Гарантируем доставку к месту назначения". Да уж, в чувстве юмора шефу не откажешь!

"Форд" поравнялся с грузовиком; водитель вскинул  глаза  на кабину и на мгновение встретился взглядом с человеком, сидевшим возле шофера. Они в упор посмотрели друг на друга, затем "форд" проехал мимо, а водитель его опустил на сиденье легкий автомат и глянул в боковое зеркало. Он тотчас же нажал на тормоз, надавил красную кнопку на приборной доске и схватил микрофон, хотя и понимал, что все эти меры запоздали: грузовик в тот же момент встал поперек дороги, а сбоку, из-за окаймляющих дорогу деревьев, прогремели выстрелы.

Эшфорд испытал не страх, а скорее удивление. "Значит, не зря все было затеяно", — подумал он чуть ли не с радостью; нападение оправдывало чудовищные расходы по обеспечению безопасности. Когда он заключил договор с фирмой "Профешнл Секьюрити", его сразу же отвезли на тренировочную площадку, пояснив, что клиент тоже должен приобрести определенные навыки, чтобы во время акции не впасть в панику. Эшфорд ворчал, что попусту расхищают его драгоценное время, однако на учебные занятия поехал. И не пожалел об этом, получив истинное наслаждение. Для него словно вернулись времена детства, ожили приключенческие фильмы, где он был главным действующим лицом, которому не страшны никакие опасности. Автомобиль пуленепробиваем — теперь это не подлежало сомнению. На тренировочной площадке машина с Эшфордом и телохранителем прорвалась сквозь перекрестный огонь, преодолела кое-какие дорожные препятствия (пришлось, правда, заменить бампер и заново покрыть автомобиль лаком, но результат того стоил), отработала задний разворот, всякий раз успешно избегая нападения. Вот и сейчас Эшфорд проделал то, чему его учили: сделал рывок в сторону и залег на заднем сиденье. Когда мотор взревел и машина подпрыгнула, резко набирая ход, он только ухмыльнулся.

Водитель "бентли" тоже поступил в точности так, как его инструктировали. Не стал ввязываться в перестрелку, не заботился об участи своего напарника; его задачей было спасти клиента во что бы то ни стало. У него не было ни времени, ни места, чтобы развернуться перед перегородившим дорогу грузовиком, но рядом пролегала узенькая, мощеная камнем дорожка, ведущая куда-то в поле или на отдаленный хутор. Увидев вставший поперек дороги грузовик и заслышав выстрелы, телохранитель Эшфорда дал газу. От него требовалось только держать руль прямо. Сквозь промежуток между двух деревьев автомобиль по прямой вылетел на боковую дорожку и помчался по пашне. Пыль взвилась клубами, образовав защитную завесу позади "бентли", машину нещадно подбрасывало на ухабах. Когда водитель заметил ловушку, было уже поздно. На тренировках подобную ситуацию не отрабатывали, так откуда же было взяться молниеносной реакции, превышающей человеческие возможности. Он не успел ни отклониться в сторону, ни затормозить. Через мгновение, когда телохранитель спохватился, правое колесо уже наехало на платформу-трамплин, машину подбросило, "бентли" с грохотом завалился на бок и, скрежеща металлом, сполз с дороги.

7

Томас Дир жил в Менстоке. Когда-то он преподавал курсантам "Спейшл Эйр Сервис" тактику рукопашного боя, затем вышел на пенсию и, насколько было известно Шорту, занимался разведением роз и предавался воспоминаниям. Они не виделись чуть ли не десять лет, и Пол сомневался, что бывший тренер вообще узнает его. Ну а чтобы тот помнил его по имени — и вовсе казалось невероятным. Так что от предварительного звонка по телефону пришлось отказаться.

Шорт возвращался домой поездом в четыре двадцать; дорогой он просматривал свои заметки, лишь иногда бросая беглый взгляд на пейзаж за окном, знакомый до скуки, и на соседей по купе, погруженных в чтение газет. Мирное зрелище это внушало чувство уверенности и постоянства, столь редкое в ненадежном, переменчивом мире.

Хэмпстед был дорогим пригородом, гораздо дороже того, что мог позволить себе Шорт, но ему не хотелось опускаться ниже этого уровня. Вдобавок ко всему он оплачивал полный пансион, хотя далеко не каждый день пользовался кулинарными услугами хозяйки, да и не испытывал в этом ни малейшей необходимости.

Сейчас он старался не думать о том, что будет, когда у него кончатся деньги, а этот момент — если дела и дальше пойдут так — наступит очень скоро.

Миссис Ипсом подавала ужин в семь часов. Велик был соблазн улизнуть из дому пораньше, поскольку хозяйка готовила отвратительно; в ее полусырых бифштексах Шорту мнилось одно из проявлений английского пуританства. Из дома он вышел лишь после восьми, одолеваемый сомнениями, прилично ли наносить визит в столь позднюю пору, не залег ли старина Дир спать. Пол понятия не имел о частной жизни Дира, не знал даже, живет ли тот один или с семьей, в лоно которой возвратился после того, как энное количество лет обучал молодых парней приемам бесшумного убийства. Пол гнал машину. Старенький "геральд" шестидесятых годов — двухместный спортивный автомобиль, чем-то напоминающий коренастого, плотного мужчину, — не утратил своей прыти и стремительно поглощал километры. Шорта охватило предчувствие приключений. Он ощущал под руками вибрацию старомодного руля; приборная доска, оправленная в дерево и усаженная рычажками и кнопками, поблескивала перед ним, когда на нее в очередной раз падал свет рефлекторов обгоняемой им машины.

К девяти он добрался до Менстока. Припарковался на главной площади, вышел из машины, похлопал ее по разогретому капоту и потянулся всем телом. Мирный провинциальный городок. Паб, где мужчины коротают время в разговорах за кружкой пива и метанием в цель стрелок, церковь, где положено появляться раз в неделю, тщательно ухоженные старинные дома. Мисс Марпл, героиня детективных романов Агаты Кристи, чувствовала бы себя здесь в своей стихии. Ну а Дир?

Шорт вошел в пивную. Все внутри выглядело так, как он себе и представлял; словно бы в угоду иностранцам оборудовали подлинную английскую корчму в старинном духе, где есть все, чему надлежит быть согласно путеводителям. Но здесь туристов не было и в помине, здесь все было ПОДЛИННЫМ. Один он выбивался из общего стиля. Пар тридцать глаз одновременно повернулось в его сторону, чтобы внимательно разглядеть чужака. Пол понимал, что слишком хорошо одет для этой обстановки и, должно быть, выглядит в глазах окружающих адвокатом или министерским служащим.

Он заказал кружку имбирного пива и, получив, сразу же выпил ее. Сделал знак налить еще одну и, лишь взяв в руки вторую кружку, задал бармену вопрос:

— Вы знаете мистера Дира?

Бармен промолчал, словно и не слышал вопроса. Шорт поставил кружку и наклонился над стойкой бара.

— Я, кажется, спросил вас о чем-то.

Бармен не выказал ни малейших признаков страха. Он невозмутимо продолжал протирать стаканы, из-под засученных рукавов рубашки виднелись крепкие мускулы.

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы.

Шорт стал вполоборота, чтобы видеть посетителей. Препирательства с барменом положили конец деликатному разглядыванию незнакомца, теперь уже на него откровенно пялились во все глаза, и выражение этих глаз было отнюдь не дружелюбным. Н-да, если завяжется потасовка, перевес на их стороне будет значительный.

— Не может ли кто из вас сказать, где мне найти Томаса Дира? — обратился он к посетителям.

— Что вам от него нужно? — поинтересовался один из них.

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы, — ухмыльнулся Шорт.

Мужчина встал и медленной, тяжелой походкой направился к нему. Шорту сделалось его жаль: местный силач, который обязан отстаивать собственный престиж. Сила, добытая физическим трудом на протяжении всей жизни, движения, погрузневшие от возраста, усталости, бесчисленных кружек пива и бифштексов, самоуверенность, приобретенная в стычках на ярмарках и в пивных. Совесть Шорта утихла, когда он увидел, что многие последовали примеру силача и медленно, но неотвратимо приближались к нему. Эти типы готовились не к рыцарскому поединку. Они рассчитывали на одностороннее удовольствие, и Шорт со своей стороны постарается им его обеспечить. Правда, не так, как те предполагают.

— Эй, Джон, Фред! Что здесь происходит? Спятили вы, что ли?

Голос был уверенный, привыкший повелевать. Шорту так и не удалось узнать, который из мужчин был Джон, а который Фред: все они застыли на месте. Правая рука Пола скользнула обратно к ручке зонта, и с этого мгновения предмет, который он держал в руке, перестал быть оружием, вновь превратившись в обыкновенный черный зонтик.

В дверях стоял Дир. Не похоже было, чтобы он постарел. Уже в ту пору, когда Пол впервые встретил его, он был поджарым, жилистым человеком с усами и с колючим взглядом. Правда, волосы у него вроде бы чуть поредели, да и в усах прибавилось седины, ну и, конечно, вместо униформы защитного цвета сейчас на нем был старомодный серый костюм, а на голове кепка.

— Вы ко мне?

Пол кивнул, не зная, как начать разговор.

— Вы меня наверняка не помните, но...

— Я помню вас.

— Понятно, — Пол выждал, пока Дир подойдет к нему. — Вот уж не думал, что так опасно наводить о вас справки.

По лицу Дира скользнула слабая улыбка.

— Что там, внутри? — Он едва уловимым кивком указал на зонтик Шорта.

— Ничего. Обыкновенный зонт. Просто ручка удобная: дерево твердой породы, добротная ручная работа. Ну и центр тяжести подходящий.

Дир удовлетворенно кивнул.

— И каким же ветром вас занесло сюда? Уж не привалило ли мне наследство?

— Я ведь не адвокат. Гм... мне подумалось, вдруг да вы согласитесь свести меня кое с кем. — Дир не перебивал его вопросами; его словно бы и не интересовал предмет разговора. —  Мне бы надо кое-что поразузнать о профессии телохранителя. Потолковать с человеком, который на этом деле собаку съел... который занимается охраной важных шишек.

— Зачем вам это?

Шорту неохота было выкладывать всю правду.

— Это необходимо в качестве общей информации для работы, какой я сейчас занят.— При виде замкнутого выражения на лице Дира он вздохнул и добавил: — Я работаю над книгой. Материал подвернулся отличный, не тема, а конфетка, но для того, чтобы из этого получилась книга, мне необходимо знать все о профессии телохранителя. Понимаете, это мой последний шанс. Если к тридцати годам не добиться определенных успехов, то на мне уже можно ставить крест. Так и останусь безвестным бумагомарателем, буду пробавляться крохами с чужого стола. Тридцать лет мне стукнет через полгода. До тех пор я просто обязан написать свою книгу или, по крайней мере, собрать материал. — Он не стал уточнять, что к тому времени останется без гроша.

— Ну, а если у вас не получится?

— Заброшу это ремесло.

— И чем же тогда займетесь?

— Пока не знаю, — Пол улыбнулся. — Возможно, подамся в "гориллы".

Дир сделал знак бармену.

— Эта работа не для вас, — сказал он, вновь повернувшись к Шорту. — Вам не хватает терпения. Раз к тридцати годам не выбился в офицеры, то не надейся, что тебя когда-нибудь произведут в генералы... Но если следовать этому принципу, я давно должен был бросить армию, не так ли?

— Не знаю, — пробормотал Пол, испытывая крайнюю неловкость.

— Ну прямо, не знаете! Ведь я никаких высот не достиг. Вышел в отставку безвестным тренером в звании сержанта. И все же пользуюсь уважением. — Он окинул взглядом сидящих, словно ждал от них подтверждения своих слов, а точнее, это был взгляд, каким властитель взирает на своих подданных. Шорту не давало покоя некое смутное беспокойство. Он припомнил недоверчивое выражение лиц, когда поинтересовался насчет Дира, припомнил враждебные взгляды, когда не пожелал ответить, зачем ему нужен Дир. Разве так приняли бы человека, разыскивающего всеми уважаемого, благочестивого прихожанина, который увлекается разведением роз и не прочь опрокинуть кружку-другую пивка в компании завсегдатаев? Шорту вспомнилось, с какой готовностью все снова расселись за столики по единственному окрику Дира и никто не задал ни единого вопроса. А голос Дира... звучал в точности так, как в былые времена на тренировках.

— Уж не проводите ли вы с ними занятия? — спросил Пол.

Дир усмехнулся.

— Занятия — слишком громко сказано. Так... показываю кое-какие приемы рукопашного боя, учу применению ручного оружия...

Дир произнес эти слова небрежным тоном, как если бы сказал, что в местном спортивном кружке занимается с любителями гимнастики. Но Шорт знал его другим. В учении Дир не давал поблажки, карая за малейший промах, за малейшую недисциплинированность. Курсанты понимали, что он прав, что от степени усвоения навыков может зависеть их жизнь, и все же трепетали от ужаса перед началом его уроков. Дир забирал у местного живодера отловленных и обреченных на уничтожение собак и заставлял учеников приканчивать их голыми руками или ножом. Некоторые готовы были от возмущения наброситься на Дира с кулаками; Пола после таких занятий мучила рвота, и он не мог спать ночами, ему и теперь иногда вспоминались глаза тех собак. Однако для курсанта лучше было как можно скорее пройти через это тяжкое испытание, ведь Дир заставлял повторять "упражнение" до тех пор, покуда человек не оказывался сломлен. Ребята ненавидели Дира, но знали, что он прав. Какой смысл заучивать приемы, если у командос не хватит духу пустить их в ход? Но одно дело — специальное подразделение британской армии и совсем другое — мирный провинциальный городок в сотне километров от Лондона.

— На кой черт? — поинтересовался Шорт. — Или ожидается высадка вражеского десанта?

Дир, не отрывая губ от кружки с пивом, внимательно смотрел на Шорта, словно раздумывал, может ли он ему довериться. Шорт выдержал его взгляд. Его не слишком интересовало, скажет ли Дир правду, важно было получить ответ на один-единственный вопрос: нет ли среди друзей или приятелей Дира, бывших курсантов или знакомых тренеров такого, кто стал профессиональным телохранителем?

— Десант уже высадился, — ответил Дир. — Враги находятся среди нас. Они захватили общественные здания и стратегические пункты города, а теперь готовы рассредоточиться по всей стране.

— Не пойму, о ком вы говорите.

— Враги черные, желтые, коричневые, с тюрбанами на голове, с палочками в носу, с тамтамами и дротиками, с колдунами-вуду или с наркотиками. Взгляните, на что похож стал Лондон! Разве можно узнать нашу столицу?

— Нет, — вынужден был согласиться Шорт.

— Демонстрации, столкновения на расовой почве... И все это в Лондоне! Не где-то в проклятой богом Индии, а здесь, в центре Англии. У нас стало хуже, чем в Нью-Йорке, хуже, чем в растреклятой Африке. Вечерами люди не решаются высунуть нос на улицу.

Шорт согласно кивнул. Эту тему он неоднократно обсуждал с друзьями. Кто бы мог подумать, что она будоражит умы и здесь, в патриархальном Менстоке!

— Но ведь тут не Лондон, — возразил он.

— Тут и не будет как в Лондоне, — зловещим тоном процедил Дир. Несколько человек подсели к ним поближе, остальные явно прислушивались к их разговору и одобрительно кивали речам тренера. Дурное предчувствие Шорта усилилось.

— Их, вишь ты, сюда переселили, — вмешался один из посетителей. Совсем недавно он вместе с дружками готов был отделать Шорта, а сейчас обращался к нему с такой естественной непринужденностью, словно к закадычному приятелю.

— Кого переселили?

— Да всю эту окаянную индийскую колонию. Землю им дали задарма...

— Черта с два! И вовсе не задарма, а за деньги, — перебил его сосед по столику. — Я точно знаю, потому как...

— Дали им землю, продали — какая разница? Факт остается фактом: немытые индусы, чтоб им провалиться, обосновались колонией у нас под носом.

— Да они и не индусы вовсе, а...

— Не все ли тебе равно, кто они такие? Выкурим их, и дело с концом. Пусть убираются, откуда пришли, или хотя бы в тот же Лондон, но здесь чтобы и духу их не было!

Шорт посмотрел на Дира.

— Они что, свихнулись?

Дир ответил тихим голосом, однако у Пола по спине по бежали мурашки.

— Попридержите язык.

— Вы сколачиваете боевую бригаду из мясников и владельцев бензоколонок, намереваетесь натравить их на ни в чем не повинных людей лишь потому, что у них иной цвет кожи, и мне же еще советуете попридержать язык?!

Пол достал двухфунтовую банкноту и положил на стойку бара. Огляделся по сторонам и увидел, что некоторые из мужчин опустили глаза. Не прощаясь, он повернул было к двери, но Дир окликнул его:

— В чем дело? Разве не желаете узнать нужное вам имя? Шорт обернулся и медленно, раздельно произнес в ответ:

— Только не от вас!

Люди неохотно уступили ему дорогу. Ему не пришлось расталкивать их, но иные стояли так близко, что он, проходя, задевал их. Пол с облегчением вздохнул, захлопнув за собой дверь и наконец-то выбравшись на улицу. Распростершийся вокруг него городок тихо-мирно отдыхал. Он вздрогнул, когда рядом раздался голос.

— Красиво, правда? — Это был один из тех мужчин, кто в ответ на его гневную вспышку потупил взгляд. — Мы любим свой город и хотим, чтобы таким он и оставался.

Пол не ответил. Сев за руль "геральда", он дал газ, и машина, взвизгнув колесами, рванула с места.

Взгляды всех мужчин в пивной обратились к Диру, а тот допил остатки пива и сделал знак бармену.

— Как вы думаете, Том, не отправится ли этот тип в полицию? — осторожно поинтересовался один из завсегдатаев.

Дир отрицательно качнул головой.

— Может, все-таки стоило его попридержать?

Старый тренер презрительно растянул рот в ухмылке и молча окинул взглядом вопрошавшего.

— Это... ваш бывший ученик? — осенило мужчину.

— Притом самый лучший, — ответил Дир. — Самый лучший, черт бы его побрал!

8

Искушение было слишком велико: сделать небольшой крюк, и тогда можно вернуться домой по трассе Е-1... Время шло к полуночи. Не слишком-то прилично заявляться в такую пору к человеку, который недавно стал жертвой похищения, даже если ты всего лишь собираешься разузнать подробности этой истории. Впрочем, именно поэтому и неприлично. И все же после некоторого колебания Пол свернул по направлению к Челси. Актер, о котором он слыхом не слыхивал, который не фигурирует в справочнике "Кто есть кто?" и, тем не менее содержит дом в Челси и нанимает телохранителей — ради знакомства с такой личностью не грех совершить и небольшой объезд. Конечно, в глубине души Пол понимал, что дело вовсе не в этом. Его страшила сама мысль о том, чтобы сейчас вернуться под тихий, благополучный кров миссис Ипсом, прокрасться на цыпочках по лестнице, раздеться и нырнуть в постель.

Стояла тихая ночь — зазывная, дразнящая; за неимением лучшего придется завернуть в какой-нибудь бар, пялить глаза на танцовщиц, заученно-вяло выполняющих свою работу, и напиться до зеленых чертиков. Тогда уж сочтем за лучшее вариант с полуночным визитом...

Пол сбавил скорость. Обыватели Оклей-роуд уже погрузились в сон. По обе стороны шоссе выстроились окруженные зеленью красные кирпичные дома; это был пригород примерно такого же типа, в каком жил он сам, только дома здесь были просторнее и красивее, да и жильцов в них наверняка было меньше, а в гаражах стояли дорогие, новейшей марки "ягуары", "роверы" и "БМВ".

Шорт наугад кружил по кварталам пригорода, приглядываясь к табличкам с названиями улиц. Он был уверен, что без расспросов найдет нужный адрес, и не удивился, когда выехал на Седар-стрит.

Замедлив ход, он следил за нумерацией домов. Сами дома тонули во мраке, Пол черепашьим шагом двигался вдоль цепочки садов, и приглушенное урчание мотора было единственным, что нарушало тишину. Только через окна одного из домов на улицу просачивался свет; поначалу лишь предчувствие подсказало Полу, что это и есть тот дом, который ему нужен, а затем, следя за нумерацией, он убедился, что интуиция его не подвела

Шорт вышел из машины. Где-то жалобно подвывала собака. Шорт запер машину и спокойной, неспешной походкой направился в обход. Ему понадобилось десять минут, чтобы изучить все подходы к дому. Идея себя не оправдала. К заднему фасаду дома Конли вплотную примыкали соседние участки, и, чтобы подобраться к нему, пришлось бы перелезть через два-три чужих сада. Стоит ли так рисковать? Свет в доме по-прежнему горел, а за шторами словно бы различались движущиеся силуэты. Значит, актер еще не ложился спать. Нагрянуть к нему прямо сейчас или подождать до завтра и предварительно позвонить по телефону? Разумеется, так было бы приличнее, зато, если посетитель уже заявился в дом, от него труднее избавиться.

— Вы кого-то ищете, мистер?

Вежливой была лишь форма вопроса, однако во взгляде мужчины, задавшего этот вопрос, не было и намека на учтивость, а оружие, поблескивавшее в его руке, усиливало недоброе впечатление.

— Мистера Конли.

— Ах, вот как? — Голос мужчины выдавал не подозрительность, скорее злорадство. — Пожалуйте в дом.

Шорт почувствовал, как сердце его учащенно забилось.

— Благодарю, — сказал он. Будь он повнимательнее, его бы не застали врасплох. Впредь надо держать ухо востро. Но на сей раз Пол не жалел, что так вышло. С той минуты, как он выскочил из пивной в Менстоке, у него руки чесались подраться.

Мужчине не пришлось звонить. Едва они приблизились к двери, как та распахнулась, и, когда Шорт увидел стоявшего в холле телохранителя, он почувствовал, что приятных сюрпризов становится многовато. "Горилла" вымахал ростом в два метра, да и силой, видно, бог его не обидел: под пиджаком угадывались литые мускулы.

Он отступил на шаг в сторону, жестом указав Полу, куда идти. Движения телохранителя были легкими, как у танцора. Шорта ввели в красиво обставленную гостиную: строгая, старинная английская мебель, искусно сработанные, но неудобные для сидения стулья и столики с потайными ящичками. Правда, в углу комнаты стояло несколько современных кресел, на одном из них лежали массивные наушники.

Если комнату проектировали с таким расчетом, чтобы она внушала покой, то в данный момент эта цель не достигалась. Конли явно нервничал. Страх отражался в его глазах, страх чувствовался в его движениях, когда он шагнул было навстречу Шорту и в нерешительности остановился, не зная, как поступить. Зато "гориллы" свое дело знали. Один из них держался позади Пола на приличествующем расстоянии, а великан занял такую позицию, чтобы, сделав шаг, очутиться между Шортом и Конли.

— Этот мистер околачивался возле дома. Говорит, будто разыскивал вас.

— Меня? — У Конли оказался приятный баритон. Актеру было лет тридцать, черты лица резкие, угловатые; длинные каштановые волосы слегка вились. Контуры его высокой, стройной фигуры скрадывал толстый старомодный халат. Лицо его показалось Полу знакомым, теперь он был уверен, что прежде где-то видел актера.

— Я журналист.

— Вот оно что-о! — протянул стоявший сзади телохранитель, явно вкладывая в свои слова иронический смысл: тогда, мол, это дает право незваным вторгаться в чужие дома в любое время дня и ночи.

Конли заявление Пола ничуть не успокоило.

— И что вам от меня нужно?

— Я хотел с вами побеседовать и как раз раздумывал, не слишком ли поздний час для визита.

Здоровенный телохранитель расхохотался.

— Самое подходящее время, приятель! Полуночных визитеров мы жалуем больше прочих.

— Так чего же вы хотите? — спросил Конли.

— Я пишу о случаях похищения людей, — произнес Пол и почувствовал, как атмосфера в комнате вдруг разом похолодела; "гориллы" подступили ближе, Конли отпрянул назад. — Мне бы надо побеседовать с несколькими людьми из тех, кто был похищен, а затем отпущен на свободу.

— Сожалею, но помочь ничем не могу, — сказал Конли. — Прошу вас удалиться.

— Это не так-то просто, — вмешался в разговор гигант. Плавным движением он извлек из кармана пистолет. Оружие потонуло в его здоровенной лапище, и, не узнай Пол "беретту", он мог бы принять пистолет за игрушечный. Пол почувствовал, как стоявший за спиной телохранитель охлопывает его по бокам, затем сзади протянулась рука и вытащила из кармана его пиджака бумажник. На мгновение у Пола возник соблазн схватить эту руку и перебросить телохранителя через плечо, однако он поборол в себе искушение. Риск чересчур велик, а предполагаемая выгода слишком мала. Он стоял не шевелясь. Гигант убрал пистолет.

— Пол Шорт, — раздался сзади голос второго телохранителя.

— Если пожелаете, я буду крайне деликатен, — произнес Пол самым что ни на есть вкрадчивым тоном. — Я даже не упомяну вашего имени. Но для меня очень важно...

Конли молчал, уставясь отсутствующим взглядом в пространство.

— В течение года было похищено десять, точнее, девять человек, находившихся под охраной, — настойчиво продолжал Шорт. — Вы — один из них.

— Откуда вы знаете? — тихо спросил Конли.

— От полиции, — ответил Шорт.

— Этого не может быть, — возразил Конли. — Я не заявлял в полицию. Там ничего не знают о моем случае.

Наступило гробовое молчание. Затем Шорт услышал, как позади скрипнул пол под ногами приближающегося телохранителя.

— И все же полиции стало о вас известно, — повторил Пол, но слова его не произвели на присутствующих ни малейшего впечатления.

— По-моему, самое время связаться с шефом, — заметил тот, что стоял позади. — Не спускай с него глаз, а я пойду звонить.

Гигант кивнул. Пол прислушивался к звуку удаляющихся шагов, к скрипу открываемой двери. Какое везение, что телефон находится не в этой комнате, подумал он. Почем знать, представится ли еще такой случай.

Скроив испуганную мину, он сделал шаг к хозяину дома.

— Поверьте, мистер Конли...

Гигант не дал ему закончить фразу. Рука его снова нырнула под пиджак, а когда показалась наружу, в ней было зажато оружие. Однако тем временем и Шорт приступил к активным действиям. Увесистый зонтик зловещей палицей рассек воздух, и конец его обрушился на руку здоровенного телохранителя в тот момент, когда он ловил чужака на мушку. Шорт не ждал ответных действий противника. Сделав шаг, он выбросил зонтик вверх, так что удар его пришелся по горлу телохранителя. Пол ударил вполсилы, и не по кадыку, но вполне эффективно. Гигант застыл, словно пораженный молнией, начал судорожно хватать ртом воздух, а в следующее мгновение, когда Шорт подумал, уж не оглушить ли его ударом по голове, телохранитель рухнул.

— Не вздумайте пикнуть! — угрожающе прошипел Пол хозяину и, подобрав с ковра пистолет, в три прыжка очутился у двери и замер сбоку. Ему не пришлось долго ждать. Через минуту дверь отворилась и появился второй телохранитель. Он проворно скользнул в комнату и замер при виде распростертого на полу напарника. Реакция его оказалась похвально быстрой, и, не опереди его Пол ударом ребра ладони в затылок, неприятностей было бы не миновать.

— Не надо! — воскликнул Конли. — Поверьте, у меня совсем не осталось денег.

— Сколько вы им выложили?

— Сто тысяч.

— Как произошло похищение?

Конли явно не хотелось воспроизводить в памяти пережитое. И все же он сделал над собой усилие и заговорил: похоже, он считал себя в безопасности, пока отвлекал внимание громилы-журналиста рассказом. А может, надеялся, что с минуты на минуту подоспеет упомянутый шеф.

— Это случилось, когда я возвращался с работы, — медленно начал он. — Меня взяли буквально в дверях студии. Все разыгралось в течение нескольких секунд, так что никто ничего не понял. Какая-то банда, игнорируя меня, напала на телохранителей, и, пока все следили за дракой, один вооруженный тип преспокойно увез меня.

— Куда вас увезли?

— Не знаю. Мне завязали глаза.

— А на какой машине?

Конли пожал плечами.

— Сначала впихнули в черный "остин", а затем пересадили в какую-то другую машину. Но этого я уже не видел.

— И все же... — допытывался Пол.

— Я и сам много раз задумывался над этим. Автомобиль был большой — это совершенно точно, — с удобными сиденьями, с негромко мурлыкающим мотором. Возможно, континентальной или заокеанской марки.

Послышался гул автомобильного мотора, и оба застыли на миг. Машина проехала мимо, и за окном опять все стихло.

— Сколько времени вас держали заложником?

— Две недели. — По лицу Конли было видно, что даже воспоминания о тех днях вызывают у него панический ужас. — Я лишь потом узнал, что прошло так мало времени. А мне казалось, будто я провел там долгие месяцы.

— Где?

— Не знаю. Какая-то пустая комната, на пол брошен матрац. Газеты десятилетней давности, чтобы не сойти с ума. Горшок, который редко опорожняли, жидкая, скудная пища. Еду приносил какой-то тип в маске.

— Ну что же... — начал было Пол.

— Я и сам понимаю, что легко отделался, — кивнул Конли. — Меня не убили. Не возили связанным в багажнике. Не били, не пытали, не держали в боксе, где ни сесть, ни разогнуться. Я все понимаю... И тем не менее это было ужасно, — тихо добавил он.

— Сколько людей знает об этой истории?

— Понятия не имею. До сих пор я считал, что об этом мало кто знает.

Вновь послышался приближающийся гул мотора и через секунду стих в отдалении, словно предупреждал, что время

не ждет.

Пол перешагнул через недвижно лежащего на полу телохранителя и направился в холл. В дверях он оглянулся. Конли — растерянный, подавленный — сидел в кресле.

— Последний вопрос. Эти люди — из "Профешнл Секьюрити"?

Конли покачал головой.

— Нет. После той истории я обратился к фирме Говарда Грина. — Губы его скривила невеселая усмешка. — Как видите, результат не лучше.

— Выше голову! — Пол швырнул пистолет на пол возле валявшегося в беспамятстве телохранителя и закрыл за собой дверь. Бегом промчался через холл, осторожно выбрался на улицу и с облегчением отворил дверцу своего "геральда". Едва он успел включить мотор, как раздался выстрел. Он был довольно метким, если учесть, что Конли целился из окна, при плохой видимости и с расстояния в десяток метров. Пуля просвистела позади "геральда" и угодила в дерево, расщепив кору. Пол не стал ждать, пока актер пристреляется. До отказа выжав педаль газа, он мысленно возблагодарил бога и конструктора машины, когда "геральд", словно сообразив, чего от него хотят, рванул с ходу.

"Что, бишь,  говаривал  инструктор на курсах в свое время? — весело подумал Пол. — Ни в коем случае нельзя недооценивать любого противника, иначе можешь здорово поплатиться".

9

В окне у Гвен горел свет. Девушка снимала квартиру в квартале Сент-Пэнкрас, некогда знававшем лучшие дни. Уортон-стрит пока еще держалась, давним жильцам не хотелось уступать свое место, хотя все окрест менялось с молниеносной быстротой. Гвен нравилось жить близко к центру, нравились просторные комнаты и собственный гараж при доме. Однако гораздо меньше ей нравилось то, что возвращаться домой в одиночку и за полночь здесь не рекомендуется, да и оставлять машину на улице тоже рискованно.

Сейчас безлюдная Уортон-стрит выглядела мирно. Пол не сводил глаз с окна на четвертом этаже, откуда сквозь занавеску просачивался оранжевый свет. Это в спальне, думал он. С этой комнатой у него не связывалось никаких приятных воспоминаний: в пору их близости с Гвен девушка еще не переехала от родителей.

Пол тщательно запер машину и включил сигнализацию. Затем вернулся к перекрестку, где по дороге сюда приметил будку телефона-автомата. На улице не было ни души; должно быть, сюда не решались сунуть нос даже те, кого боялись по вечерам добропорядочные граждане. Гвен сняла трубку на десятый звонок.

— Чего тебе? — В голосе ее совсем не было той приветливости, которой человек вправе ждать от давнего друга.

— Открой подъезд. Мне надо подняться к тебе.

— Дело не терпит?

— Нет. К тому же я давно не видел тебя в ночной сорочке.

— Пол... пойми же наконец!

— Знаю.— Временами его раздражала эта новоиспеченная целомудренность Гвен. — Определенная стадия наших отношений завершена, и ты не собираешься начинать все заново, так что лучше бы мне подыскать другую партнершу? Гвен, ты прелестна и очаровательна, однако же не лишена тщеславия. Мне нужно поговорить с тобой. Ты знаешь о чем.

— Пол... — Девушка вздохнула. — Ты объявился некстати. Я не одна.

— Ага-а... — Шорт умолк, рассеянно постукивая пальцем по стеклу кабинки.

— Позвони завтра.

— Выстави этого типа, — сказал Пол. — Ночь на дворе, пора ему отправляться баиньки, к семье.— Я жду внизу. — Пол повесил трубку и зашагал обратно к машине. "Почему я обхожусь с ней так гнусно? — думал он. — Гвен совсем этого не заслужила. Уж она-то всегда вела себя по отношению ко мне порядочно". Ему вспомнился тот день, когда Гвен порвала с ним, и губы его скривила горькая усмешка. Может, он попросту ревнует? Пол никак не мог разобраться в собственных чувствах. За минувшие четыре года он свыкся с мыслью, что Гвен дарит свою близость другим мужчинам, а не ему, и не слишком терзался этим обстоятельством. Тогда отчего же он делает ей гадости? Ведь этот разговор действительно можно было отложить на завтра. Нет, дело не терпит до завтра, вслух произнес он и удивился, как странно и отчужденно звучит его голос на вымершей улице.

Любопытно взглянуть на очередного дружка Гвен. В свое время она бросила его, Пола, ради совсем юного парнишки; тот был моложе не только Пола, но даже самой Гвен. Нежное, как у девушки, лицо, мечтательные глаза, длинные ресницы, словом, симпатичный (по мнению Пола, вовсе не симпатичный) облик... Пол не хотел порывать с Гвен, сказал, что готов потерпеть, покуда ей не надоест удовлетворять с этим юнцом свои лесбийские наклонности. Однако Гвен проявила твердость. Связь с юнцом продлилась недолго, но и с Полом было покончено.

Шорт сел в машину и приготовился ждать. Минуты тянулись томительно, и Пола начали одолевать сомнения. Неужели Гвен оставит его в беде? Напрасно он так туго натянул струну, пожалуй, девушка сделает свой выбор не в его пользу, решив, что новый любовник лучше старого друга. Пол редко курил, но сейчас не смог удержаться. Он достал из бардачка пачку сигарет — свой неприкосновенный запас, — закурил и опустил стекло в окне. Из магнитофона лилась тихая музыка, и Пол усмехнулся, подумав, как нелепо иной раз жизнь создает ситуации, похожие на банальную сцену из пошлого фильма. Затем распахнулись ворота перед домом Гвен, вспыхнул яркий свет фар, и бесшумно, как обозленный хищник, на улицу выскользнул большой черный автомобиль. Прошло несколько секунд, прежде чем глаза Пола снова привыкли к темноте и он различил едва заметную в полумраке стройную фигурку. Потушив сигарету, он вышел из машины.

— Мог бы поторопиться, — сказала Гвен, зябко кутаясь в халат. Ночь выдалась прохладная, какие бывают в преддверии зимних морозов. Пол на ходу обнял Гвен за плечи, словно желая укрыть ее своим пальто. Девушка небрежным движением высвободилась из его объятий. Они молча поднялись на лифте. Никогда еще бывшая приятельница не казалась Шорту такой желанной и привлекательной. Гвен излучала женственность; подобно  тому как на постели остается отпечаток тела, так и в ней все еще жили отзвуки той интимной сцены, которую столь бесцеремонно прервал Пол.

На столе стояла пустая бутылка из-под шампанского, а рядом — бокалы: кто-то здесь строит из себя гурмана. Гвен достала из бара коньяк и чистые рюмки.

— Выпьешь?

Шорт тряхнул головой.

— Это был твой шеф?

Гвен не ответила, сделав вид, будто не слышала вопроса. Налила себе изрядную порцию коньяка и аккуратно завинтила пробку.

— Почему ты не сказала по телефону? Девушка пожала плечами.

— Что я могла сказать? И вообще, ты явился выяснять отношения?

Пол встал и подошел к ней.

— Нет, Гвен, я пришел за другим. Я хочу знать, откуда тебе известно об этом деле.

— О каком деле?

Шорт вздохнул.

— Ты прекрасно понимаешь, Гвен, о каком деле идет речь. Возможно, для тебя это пустяк, но для меня — серьезней некуда. На карту поставлено мое будущее. Мне осталось менее полугода, чтобы добиться каких-то результатов. Чтобы написать книгу, которая привлечет к себе внимание и принесет мне известность, приличный заработок и последующие выгодные предложения. Ну а если не книгу, то серию статей. Если же это мне не удастся, всему конец. Я не могу больше тешить себя пустыми иллюзиями.

— Черт бы тебя побрал с твоими дурацкими принципами! Кто сказал, что в тридцать лет пора подавать в отставку?

— Я сказал. И давай, Гвен, не будем спорить на эту тему. Возможно, это безумие с моей стороны, возможно, просто каприз — не имеет значения. Я так решил и придерживаюсь своего решения. И настаиваю, чтобы ты тоже выполняла свои обещания. Мне подвернулся выигрышный шанс, тема будто специально на меня рассчитана. Ведь за кулисами этого дела явно творятся какие-то темные махинации, и если мне удастся разоблачить их, то я первым и напишу об этом, а на долю прочих журналистов останутся крохи. Итак, начнем по новой. Кто тебе сказал, что было похищено десять человек из числа тех, кого охраняли люди "Профешнл Секь-юрити"?

Гвен пожала плечами.

— Не помню. Возможно, это было сказано не мне, а упомянуто в общем разговоре. Я знаю одно: когда я об этом услышала, то первая моя мысль была о тебе... А разве не все равно, откуда я об этом узнала?

— Нет, не все равно. В списке, который ты мне раздобыла, фигурирует лишь девять человек.

— Значит, я ошиблась. Неверно запомнила. Или мне неверно сказали. Девять ли, десять — какая разница? С таким же успехом я могла бы назвать дюжину.

Пол сел в кресло рядом с Гвен и обнял ее за плечи.

— Именно поэтому мне и важно установить, от кого ты узнала. Если услышала новость в буфете, то вполне вероятно, что говоривший округлил число жертв. Если же цифра называлась в официальном разговоре, значит, список твой неполный, что мало вероятно.

— Вообще невероятно, — улыбнулась девушка. — Список я получила из первых рук, от того типа, который занимается расследованием этого дела. — Она бросила на Пола кокетливый взгляд. — Я ему нравлюсь.

— Кто бы мог подумать! — шутливо воскликнул Пол.

Отбросив скованность, Гвен прижалась к нему. Ей хотелось приласкаться к Полу, обнять его, уснуть рядом с ним и проснуться подле него. Если бы только Пол мог удовольствоваться этим и тотчас же не потребовал бы большего! Гвен и сама не сумела бы объяснить, отчего она противится близости с ним. Пол по-прежнему нравился ей. Красавцем его не назовешь, но он не лишен привлекательности: высокий, широкоплечий, лицо с неправильными, резкими чертами словно скопировано со старинной медали. Истинное обаяние Полу придавали глаза — взгляд их, казалось, проникал в душу и давал понять: этому человеку небезразлично все, что происходит с тобой.

— Он сказал, что вообще-то не имеет права передавать этот список кому бы то ни было, — Гвен хихикнула. — И еще сказал, что он, мол, не спрашивает, для чего мне список, ему достаточно, что я попросила об этом. Каков, а?

— Последний из рыцарского племени. И список, по его мнению, полный?

— Да. Послушай, Пол! Этот человек — опытный профессионал и располагает всеми средствами для успешного расследования. Предоставь это дело ему, а я со своей стороны позабочусь о том, чтобы ты получил информацию одним из первых.

Гвен почувствовала, как мышцы Шорта напряглись.

— Это не одно и то же. Тогда всего лишь днем раньше, чем остальная свора, узнаю что-либо стоящее, а сливки снимет кто-то другой. Я и сам сумею размотать это дело не хуже, чем твой поклонник.

— Пол, — мягко произнесла девушка, — но ведь ты в этом мало смыслишь. Тебя натренировали в определенной области, и там ты хороший специалист, но здесь совсем другое. Ты не обладаешь навыками профессионального детектива, ты не умеешь того, что должен уметь любой "горилла".

— Ну и что?

— Ты можешь здорово влипнуть. Если преступник оказался способен на целую серию похищений и жертв выбирал из людей, которые находились под профессиональной охраной, то такого гангстера стоит остерегаться. Думаешь, он спокойно будет смотреть, как ты наступаешь ему на пятки?

Пол улыбнулся.

— Возможно, я в чем-то уступаю профессиональному детективу или "горилле", но одному меня учить не надо: я знаю, как защитить себя.

— Неправда, Пол! Ты отлично знаешь, что это неправда. Ведь ты сам говорил, что любого человека можно схватить.

Шорт ласково провел рукой по длинной рыжеватой гриве.

— Я был у Конли. Он утверждает, что не заявлял в полицию о своем похищении.

— Значит, заявил кто-то другой. — Гвен склонна была находить простые решения.

— Но кто именно?

— Возможно, тот, кто занимался выплатой выкупа. Похитители наверняка пригрозили, что если он вздумает обратиться в полицию, то Конли или какой другой заложник будет убит. Человек послушно заплатил выкуп, а сам втихомолку оповестил полицию. Не сказал этот Конли, кто вносил за него выкуп?

— Нет.

— А что он говорил?

— Из него каждое слово пришлось вытягивать клещами. Мне показалось, что он живет один. Но ведь для уплаты выкупа достаточно было бы, скажем, письменного поручения банку.

— Удивляюсь, как он вообще согласился беседовать с тобой, — промолвила Гвен. — А может, сама фирма обратилась в полицию? Не исключено, что эти службы обязаны извещать полицию, если их клиент попадает в беду.

— Не исключено, — согласился Шорт, несколько раздосадованный тем, что сам не додумался до такой простой истины. — Выяснишь завтра?

— Если не забуду. — Девушка посмотрела на часы. — Но до тех пор хорошо бы поспать. — Она грациозно поднялась и бросила взгляд на Шорта. — Ты уходишь или намерен ночевать здесь, в кресле?

— Здесь, — ответил Шорт. — Только сниму ботинки. Гвен взяла его за руку и повела в спальню. При виде смятой постели она на миг залилась краской. Шорт наблюдал, как она торопливо меняет простыню и надевает чистый пододеяльник. Такого оборота событий он никак не предполагал. Правда, постель настолько широкая, что можно было вольготно разместиться обоим, никак не соприкасаясь даже ненароком. Оба молча разделись, не отворачиваясь, Гвен погасила свет, и Пол на миг ощутил тепло ее тела, когда девушка придвинулась к нему, чтобы поцеловать. Затем Гвен оттолкнула его.

— Завтра мне рано вставать.

— А если опоздаешь, шеф закатит тебе выговор? — Он тотчас раскаялся в неосторожных словах, почувствовав, как Гвен напряженно сжалась. Затем девушка повернулась к нему спиной, и они лежали в одной постели как чужие. Шорт закрыл глаза, и, перед тем как уснуть, последняя мысль его была о Томасе Дире.

10

Было десять утра, когда Шорт добрался до дома. Служащие уже ушли на работу, детей на прогулку еще не выводили, а первая волна пенсионеров, владельцев собак и любителей покопаться в садике перед домом уже схлынула, так что квартал казался вымершим. Лишь миссис Ипсом, стоя в дверях и наблюдая, как Шорт паркует машину, производила впечатление бодрой и свежей. Женщина плотная, коренастая, она выглядела так, словно долгие годы пробыла в услужении, пока не стала сама себе хозяйкой. А вела себя миссис Ипсом так, будто всю жизнь ей прислуживали другие и теперь она глубоко уязвлена, что вынуждена зарабатывать на существование, сдавая комнаты. Но у жильцов не было причин жаловаться. Комнаты сверкали чистотой, дом был ухожен, ванную несколько лет назад модернизировали, еда... если и не такая вкусная, то, по крайней мере, горячая.

— Вас тут спрашивали, — сообщила она, когда Пол подошел к двери.

— Да-а?

— Два господина. Прилично одетые и очень уверенные в себе. В общем, похожие на полицейских.

Теперь Шорту стали понятны неодобрительные нотки в голосе миссис Ипсом. У хозяйки пансиона не было никаких предубеждений против полиции. Но тот факт, что полиция проявляет интерес к кому-либо из ее постояльцев, воспринимался ею как подрыв ее жизненных основ. Если эти двое действительно из полиции, то, может статься, Полу предстоит подыскивать себе новое жилье.

— Они предъявили удостоверения?

— Нет.

— Тогда это не из полиции. Полицейский обязан первым делом предъявить удостоверение.

Миссис Ипсом словно бы смягчилась.

— Вздумали допытываться у меня, когда вы бываете дома. Ну, тут я им дала отповедь. За кого, говорю, вы меня принимаете? Мои постояльцы — взрослые люди, приходят и уходят, когда пожелают, и я не шпионю за ними.

Пола начала забавлять эта история.

— Полагаю, ваш ответ удовлетворил их.

— Нет!

Они стояли у лестницы, словно бы пародируя сцену между Ромео и Джульеттой: Шорт— на второй ступеньке, выжидая удобный момент, чтобы устремиться к себе наверх, а миссис Ипсом — на площадке, опершись о перила.

— Эти люди настаивали на своем: вдруг да я знаю, когда вы должны вернуться, — возмущенно продолжала миссис Ипсом. — Вдруг да я слышала, как вы по телефону договаривались с кем-то о встрече или упомянули в разговоре со мной... Тут уж я им выдала по первое число! Не имею, говорю, привычки подслушивать чужие разговоры. Не имею, говорю, привычки приставать к постояльцам с расспросами. Не на такую напали...

Шорт легко представил себе, с какой поспешностью ретировались непрошеные посетители. Он и сам вроде бы ненароком переступал со ступеньки на ступеньку, взбираясь по лестнице все выше, и, когда миссис Ипсом закончила свою тираду, радостно припустил наверх. Что касается неизвестных гостей, у него были свои соображения на этот счет. Телохранители Конли, просматривая его, Шорта, документы, установили не только имя, но и адрес. Если они вообразили, будто он как-то связан с похищением Конли, то это не последний их визит сюда. Теперь они знают, что на страже дома стоит дракон, и в следующий раз попытаются перехватить Шорта в другом месте.

Отворив дверь, он застыл на пороге комнаты. Дом стережет сущий дракон, все верно, однако дракон не слишком внимательный и тугой на ухо. Все в комнате было перевернуто вверх дном, словно после нашествия варваров. Беспорядок напомнил Полу его же собственную комнату в бытность его подростком. Опрокинутые стулья, расшвырянные одежда и белье, разбросанные по полу бумаги, сорванные со стен картины. Что бы ни искали наглые визитеры, они не дали себе ни малейшего труда скрыть следы своего посещения. Возможно, в этом и заключалась их цель — припугнуть Пола. Жаль, что он не ночевал дома. Или считать, что ему повезло? Пол улыбнулся. Он вышел в коридор, плотно затворив за собой дверь. Только этого не хватало, чтобы миссис Ипсом узрела комнату в таком виде!

Пол сбежал по лестнице вниз. Хозяйка — именно теперь, когда она понадобилась, — куда-то исчезла. Шорт знал, что она терпеть не может, когда постояльцы заходят на кухню, поэтому осторожно заглянул в дверь.

— Гм... эти господа... когда меня спрашивали?

— Ни свет ни заря. — Перед миссис Ипсом на столе лежала какая-то бесформенная, кровавая груда мяса, до того неаппетитная, что Шорт сразу же решил пообедать где угодно, но только не дома. — Это также навело меня на мысль, что господа из полиции.

— Угу-м... — Пол постарался деликатно ретироваться. Нетрудно было угадать в интонациях миссис Ипсом вопрос: если это не полицейские, то кто же? Хозяйку интересовало все касательно Шорта, а в особенности, на какие доходы он живет и что представляют собою его приятельницы. Правда, любопытство ее не заходило так далеко, чтобы позволить Полу приводить этих приятельниц домой.

К тому времени, как Пол вернулся к себе в комнату, первая волна ярости схлынула. Теперь он мог без лишних эмоций оглядеть свое раскиданное по полу имущество, не думая при этом, с чего начать и чем завершить расправу над теми, кто подверг его такому надругательству. Как же быть? Отправиться к Конли, чтобы оправдаться перед ним? Пол тотчас отверг эту мысль. Актер боится его как огня, он и разговаривать-то с ним не станет, а телохранители, увидев его, мигом схватятся за оружие.

Оружие! Он приподнял постельное белье и запустил руку в углубление между досками. "Смит-вессон" был на месте, к нему вроде бы не притронулись. И все же Пол захотел убедиться. В два прыжка очутившись у двери, он запер ее на задвижку и натренированными, быстрыми движениями разобрал пистолет. Дурную шутку могли сыграть с ним визитеры, если бы в острой ситуации вдруг обнаружилось, что из пистолета вынута какая-нибудь пружинка или другая "пустячная" деталь. Пружинка не была вынута, все детали пистолета были на месте. Непрошеные посетители разрядили все патроны, и Полу от них было бы мало проку. Теперь ему все стало ясно, в том числе и причина столь демонстративного разгрома. Понимая, что следов посещения не скрыть, визитеры учинили беспорядок больший, чем требовалось, лишь бы отвлечь внимание от своей истинной цели. Ловко, ничего не скажешь! Пол вытряс патроны и сунул оружие в карман.

К Конли больше не нагрянешь, зато шефа телохранителей стоит проведать. Идея определенно имела смысл, и Пол, не отвергая ее, лишь перенес визит на "потом".

Он вскочил, едва постучали в дверь, и не успел опомниться, как уже держал пистолет наготове.

— Вас просят к телефону, — раздался голос миссис Ипсом.

Пол снова сунул оружие в карман. Много ли от него, незаряженного, толку, усмехнулся он.

— Сейчас подойду. — Он выждал, пока шаги женщины удалились, и лишь после того открыл дверь.

Звонила Гвен.

— Хорошо выспался?

— Превосходно. Мне снилось, будто ты лежишь рядом.

Гвен хихикнула. Затем голос ее посерьезнел.

— Пол! Совершено десятое похищение.

— Что-о?

— Жертвой стал некий бизнесмен по имени Эшфорд.

— Фабрикант оружия? — Пол присвистнул. — Когда его похитили?

— Вчера. Поступило заявление в полицию. А теперь держись, чтоб не упасть! Эшфорда охраняли двое — "гориллы" из "Профешнл Секьюрити".

— Зато этим специалистам наверняка ничего не стоит обезвредить бомбу любой конструкции, — с горечью произнес Шорт. Он не забыл жестокую проделку Бутона. — Так "Профешнл Секьюрити" само заявило о похищении?

— Нет, они посоветовали обратиться в полицию жене фабриканта. Миссис Эшфорд говорит, что люди "Профешнл Секьюрити" наводнили весь дом и ждут, когда похитители объявятся. Для них эта история — вопрос престижа... Миссис Эшфорд намерена уплатить выкуп, а поимку преступников возложить на полицию.

— Так что же ей мешает выставить их за порог?

В голосе Гвен прозвучали веселые нотки. Прямо поразительно, какая она любительница позлорадствовать на чужой счет, даже если человек попал в беду.

— Бултон ссылается на то, что договор, заключенный с Эшфордом, пока не утратил силы и супруга не вправе расторгнуть его. А это в свою очередь дает Бултону право принимать охранительные меры по своему усмотрению. Отвязаться от него невозможно.

— Твой поклонник тоже пытался это сделать?

— Да. — Девушка вдруг перешла на шепот. — Кончаю. Позвони мне в полдень.

Шорт, покачав головой, повесил трубку. Он знал, что, когда говоришь с этого допотопного настенного аппарата в прихожей, каждое слово отчетливо доносится в кухню, а миссис Ипсом подслушивала, можно не сомневаться. Пол улыбнулся, представив, что же уловила хозяйка из этого разговора. "Ты лежишь рядом... фабрикант оружия... умеют обезвредить любую бомбу... твой поклонник..." Бодро взбежав по лестнице, он принялся ликвидировать последствия учиненного разгрома.

11

Чемпион по гольфу отбыл за границу. Шорт и сам мог бы узнать об этом, если бы внимательнее следил за газетными сообщениями, но для него это оказалось новостью, и сдержанный мужской голос на другом конце провода дал понять, что такое невежество оскорбительно. Об исчезновении рок-музыканта в свое время взахлеб писали все газеты, так что Шорт не видел смысла в визите к нему. Следовательно, оставались три политических деятеля и три бизнесмена. Пол колебался, к кому из них обратиться. Политических деятелей он отверг почти сразу. К ним не пробиться, да и по натуре своей эти люди весьма недоверчивы. Среди бизнесменов ему было знакомо лишь одно имя: один из ведущих менеджеров новой генерации, британский аналог японского Якоки, умный, решительный, не боящийся риска руководитель, способный ловко наладить любое дело. Шорт испытал некоторое удовлетворение при мысли, что даже такого человека ухитрились похитить и тот имел возможность испытать, каково самому оказаться в зависимом положении. С этим бизнесменом у Шорта тоже не было охоты разговаривать. Из двух оставшихся в списке он выбрал того, кто жил в Лондоне.

К телефону подошла секретарша. Голос вежливый, но с оттенком нетерпения, легкий шотландский акцент.

— Нельзя ли узнать, по какому вопросу?

— Нет, — отрезал Шорт и тотчас добавил: — Прошу извинить.

Он прекрасно понимал, что означала короткая заминка в разговоре: секретарша прокручивает про себя все возможные варианты. В ее обязанности входит ограждать шефа от чудаков с бредовыми идеями, телефонных хулиганов, навязчивых просителей, маловажных и совсем не важных клиентов. С другой стороны, у шефа действительно бывают дела, улаживаемые с глазу на глаз, в обход секретарши. Учтивый, но решительный тон собеседника, его оксфордское произношение, очевидно, произвели на женщину некоторое впечатление. Шорт удержался от искушения попробовать убедить секретаршу: это повлекло бы мгновенный отказ.

— Подождите, пожалуйста.

Пол облегченно вздохнул. Он был почти уверен, что мистер Финн проявит должное любопытство.

— Я слушаю. Что вам угодно?

Шорт ожидал, что в голосе Финна прозвучит подозрительность, враждебность, а то и агрессия. Но не услышал ничего похожего. Голос собеседника был прежде всего учтивым, и в вопросе словно бы сквозила ирония.

Пол решил, что самое разумное сразу приступить к сути.

— С вами говорит Пол Шорт, писатель и журналист. Мне стало известно, что за последний год похищено десять человек из числа тех, кто пользовался услугами фирмы "Профешнл Секьюрити".

— Десять?

— Да. Слишком много для простого совпадения.

— Жду вас в шесть вечера. Адрес знаете?

Пол повесил трубку и вышел из телефонной будки. Напротив, в окне первого этажа, колыхнулась занавеска: миссис Ипсом вынуждена была примириться с тем, что жилец предпочитает звонить из автомата, хотя в пансионе есть телефон. И поделом ей, чтобы неповадно было подслушивать! Пол не торопился переходить улицу, несколько минут постоял, радуясь внезапно проглянувшему солнцу и своей неожиданной удаче. Он не надеялся, что с Финном удастся договориться так легко. Не слишком ли легко? Полу вспомнилась встреча с Конли. Возможно, Финн не менее подозрителен, чем актер, просто скрывает свою недоверчивость, чтобы заманить любопытствующего журналиста в ловушку. Не исключено, что целый отряд телохранителей из "Профешнл Секьюрити" будет подстерегать его в доме Финна.

Пол только было собрался идти к себе, как вдруг у подъезда пансиона остановилась машина — из тех, которые непривычно было видеть на этой улице и у этого дома. Здешние обитатели принадлежали к так называемому среднему сословию, то есть не были ни слишком бедными, ни слишком богатыми. Роскошный черный "ягуар" поблескивал толстыми голубоватыми стеклами и был снабжен двумя антеннами. Из машины вышел блондин среднего роста, в сером костюме. Упругой, тренированной походкой он приблизился к подъезду точно так же, как учили в свое время и самого Пола: стараясь зайти сбоку от двери. Мужчина проделал маневр так ловко, что человек сторонний, не обладающий наметанным глазом, вообще не заметил бы этой уловки. Не похоже было, чтобы мужчина намеренно поступил сейчас так, скорее, осторожность стала его второй натурой, и, даже возвращаясь домой, он подходит к двери точно таким же манером.

Дверь распахнулась прежде, чем незнакомец успел притронуться к звонку. Шорт не раздумывая отскочил в сторону и пригнулся, прячась за какой-то припаркованной у тротуара машиной. Наблюдая через стекло, он увидел, как миссис Ипсом махнула рукой, указывая на телефонную будку, затем выражение ее лица стало растерянным. Через несколько мгновений мужчина скрылся в доме, и дверь подъезда захлопнулась.

Драконша сообщила, что я всего лишь вышел позвонить и с минуты на минуту должен вернуться, истолковал увиденную сцену Пол. В данный момент блондин сидит в гостиной и миссис Ипсом потчует его чаем с печеньем. Да и коньяком тоже, добавил он. Сколько же продлится этот визит, минут пять — десять? Пол сел в свой "геральд", откинул сиденье. Улегся в машине, словно собираясь вздремнуть, и приладил зеркальце так, чтобы следить за выходом из дома.

Прошло томительных полчаса. Полу стало казаться, что незнакомец вообще не уйдет, так и останется здесь на полном пансионе или же попросит руки миссис Ипсом. Наконец на пороге показалась спортивная фигура загадочного блондина. Пол осторожно приподнялся и привел сиденье в прежнее положение. Его не обучали преследованию автомобилистов, поэтому пришлось положиться на здравый смысл. Он выждал, когда "ягуар" отъедет, и лишь потом включил мотор. Черный автомобиль, сделав на углу широкий разворот, свернул вправо, к Мэнсфилд-роуд. Пол повернул обратно. По всем его прикидкам, водитель "ягуара" направляется к Хаверсток-Хилл, надо попытаться перехватить его там. Конечно, есть некоторый риск потерять объект, зато не придется висеть у него на хвосте, петляя по безлюдным переулкам.

Пол стремительно мчал по знакомым улицам. Мимо мелькали красные кирпичные домики, какой-то старик, выгуливавший бульдога, недоуменно посмотрел вслед "геральду", знакомый ухаб на одном из перекрестков словно бы стал чуть больше со вчерашнего дня. Затем, добравшись до оживленной магистрали, Пол сбавил скорость и выждал у перекрестка. Расчет его оказался верным. Через несколько минут появился черный "ягуар". Изящно, горделиво, уверенно плыл он в ленивом потоке машин, подобно гиганту, считающему ниже своего достоинства кичиться силой. Пол выждал, пока между ним и "ягуаром" окажутся еще две машины, после чего пристроился в тот же ряд. Задача его оказалась несложной. Незнакомец за рулем "ягуара" своевременно подавал сигналы о переходе в другой ряд, не стремился проскочить у светофора на желтый свет и не шел на грубые обгоны. Они двигались к центру города. Здесь Пол чувствовал себя чужаком. В дневное время он ездил поездом, а машиной пользовался лишь в вечерние часы, когда даже на центральных улицах нетрудно найти место для стоянки, зато без машины гораздо труднее добираться домой. Движение вокруг становилось все оживленнее, и, хотя Пол искусно водил машину, он чувствовал, что ладони у него взмокли от пота. Он подтянулся поближе к "ягуару".

Проехав Кэмден-Хай-стрит, они свернули на Хемпстед-роуд, пересекли Оксфорд-стрит и промчались вдоль Тотенхэм-Корт-роуд. Наконец, гонка закончилась в переулке у Кэнон-стрит,  неподалеку от Даунинг-стрит.   Это  была уютная, тихая улочка, снабженная знаками, запрещающими стоянку автомобилей. Незнакомец плевал на эти запреты. "Ягуар" замедлил ход и преспокойно остановился у одного из домов. Запомнив номер дома. Пол проехал дальше, свернул на первом же перекрестке, припарковал машину под прямым углом к тротуару и чуть ли не бегом вернулся назад. "Ягуар" стоял на прежнем месте, мужчины не было видно. Пол взглянул на табличку у подъезда: "Адмиралтейское хозяйственное управление". Сунув руку в карман, другой рукой Пол нажал на ручку двери.

Перед ним открылся сумрачный, отделанный мрамором вестибюль, в нишах вдоль стен — статуи, в конце вестибюля — две лестницы, расходящиеся в стороны, потолок расписан фресками. Вместительная, матового стекла будка швейцара, размещенные по углам телекамеры производили впечатление такого же стилевого сбоя, как радар на шхуне "Санта Мария". Пол осторожно попятился. Впрочем, все же недостаточно осторожно: спиной он наткнулся на что-то твердое, и спокойный мужской голос позади произнес:

— Не двигаться.

Пол и не двигался. Он замер вроде бы в спокойной, расслабленной позе, на деле же — готовый к прыжку.

— Мистер Шорт?

Пол кивнул.

— Проще было бы дождаться дома. Меня прислал Дир. Он сказал, чтобы я помог вам.

Пол медленно обернулся. Мужчина в сером костюме не слеша убрал пистолет. Ростом он был ниже Пола, по внешнему виду ему с одинаковым успехом можно было дать как тридцать, так и сорок лет, а то и больше. Волосы у него были белокурые, вьющиеся, глаза — невинные, голубые, а лицо представляло собой занятную смесь ангельского лика и лукавой бесовской физиономии. Он не производил впечатления мускулистого атлета, но Пол был стреляный воробей, он не мог купиться на такое обманчивое впечатление.

— Проходите, — мужчина вежливо указал дорогу. Они поднялись на четвертый этаж в старомодном лифте; должно быть, где-то в начале века, когда модернизировали здание, этот лифт был встроен в старинный особняк. Деловито пройдя до конца длинного коридора, они свернули направо, и наконец блондин распахнул какую-то дверь. Они очутились в удобном кабинете: массивный письменный стол — почти совершенно пустой, приземистые кожаные кресла, книжные стеллажи, уставленные старинными фолиантами.

— Надеюсь, вы не в претензии, что я не представился? Зовите меня без церемоний, просто Джон. Присаживайтесь.

Шорт сел. Странные, однако, у Дира приятели.

— Вы тоже обучались у старины Дира? — поинтересовался Пол.

— Нам случалось работать вместе, — улыбнулся мужчина. — Выпьете что-нибудь?

Хозяин наполнил рюмки, и оба чуть пригубили напиток.

— Дир сказал, что вас интересует профессия личного телохранителя, — осторожно начал Джон. — Позвольте спросить, чем вызван такой интерес.

Шорт поставил рюмку, обдумывая, стоит ли раскрывать свои замыслы перед человеком, который не склонен назвать даже собственное имя.

— Не поймите превратно, с моей стороны это не праздное любопытство. Но информация о вас, которой я располагаю, позволяет допустить, что вы замышляете покушение на премьер-министра.

Пол вздохнул.

— Одного за другим похищают людей, которые для своей личной охраны пользуются услугами определенной фирмы. Я журналист, и эта тема представляется мне перспективной. — Пол умолк.

Невинные голубые глаза Джона с интересом изучали его лицо. Пол был уверен, что собеседник многое знает о нем: знает, что у него нет договора на будущую книгу и что журналистикой ему пока что не удавалось прокормиться: пожалуй, ему даже известно, какая сумма хранится на банковском счете Шорта.

— О похищениях вроде бы не заявляли в полицию, и все же полицейские осведомлены на этот счет, и — что самое странное — об одном нападении им, похоже, было известно раньше, чем оно свершилось.

— Что это за фирма?

— "Профешнл Секьюрити". Знаете такую?

Джон пожал плечами.

— Понаслышке. С Бултоном, главою фирмы, знаком лично. В своем деле он разбирается.

Насколько было известно Полу, Бултон работал в Ирландии, обеспечивая безопасность ведущих политических деятелей. Возможно, их знакомство с Джоном относится к той поре.

— Так какие же сведения вам хотелось бы получить? — спросил Джон.

— Я и сам не знаю, — искренне признался Пол. — К примеру: что нужно, чтобы основать такую фирму, сколько можно заработать на этом деле, каковы должны быть капиталовложения и велик ли при этом деловой риск, какова техника охраны того или иного лица и почему все же возможны похищения...

— Понятно, — сказал Джон. — Тогда вы получите некоторое представление об этом роде занятий. Первое, что вам необходимо знать: на сегодняшний день это действительно серьезная профессия. Под телохранителями раньше понимали просто дюжих парней. Если какому-то лицу требовалась защита, то нанимали частного детектива или человека, который не прочь при случае ввязаться в драку. Но, как вам известно, преступник всегда на шаг опережает полицейского. Имеется в виду не конкретное преступление, а тенденция. Появление автомобилей само по себе не приводит к созданию отдела по борьбе с угонщиками машин, полиция спохватывается, лишь когда торговля крадеными машинами становится солидной статьей коммерции. Аналогичным образом вдруг выяснилось, что частный сыщик или драчун не способны обеспечить безопасность. Преступники и здесь ушли вперед.

— В чем именно?

— Да во всем, что ни возьми. Речь идет уже не о том, что кто-то захочет надавать пощечин... скажем, министру иностранных дел, а о том, что его могут застрелить, бросить в него бомбу, пустить ракету с дистанционным управлением и так далее. Следует исходить из посылки, что террористы оснащены лучше, нежели армия какой-нибудь небольшой страны. Преступники имеют неплохой приварок, и к тому же на их стороне неоспоримое преимущество: они-то знают, кого хотят схватить, когда и как. Вы же должны охранять от их нападений человека, который склонен вести более или менее нормальный образ жизни: ездить на службу, совершать загородные прогулки, встречаться с избирателями или с интимной приятельницей. И всегда, каждую минуту он как бы находится под прицелом, а ваше дело смотреть, чтобы его не подстрелили из засады, не задушили во сне, в толпе не пырнули ножом, не подорвали в собственной машине. И при этом вы не спрячете своего подопечного в сейф на том основании, что из тысячи человек девятьсот девяносто девять или вся тысяча желают пожать ему руку или побеседовать с ним. Но глаз не спускать вы должны со всей этой тысячи. В наше время, если человек опасается покушения, он нанимает профессионального телохранителя из числа тех, кто заработал стаж в государственной службе безопасности. Кто должным образом показал себя в деле. Кто прошел специальную подготовку и натаскан на операциях подобного рода.

Шорту вспомнилась характеристика, какую дал этой работе Бултон.

— Лучшими профессионалами считаются израильтяне, — продолжал Джон. — Они в своем роде монополисты на мировом рынке. В большинстве стран люди, которые опасаются за себя, нанимают израильских телохранителей. Это жесткие ребята, отлично знают свое ремесло и обладают боевым опытом. Пожалуй, у нас они пользуются наименьшим успехом. Англичане — народ консервативный, и деятельность полиции и секретной службы все еще окружена у нас некоторым ореолом. Предполагается, что Королевская морская пехота по-прежнему лучше "зеленых беретов". Как знать? В конце концов, ведь опыта и у нас хватает. Во всяком случае, у Бултона опыт есть, это точно.

— Тогда почему же у него такое количество проколов?

— Не обязательно это проколы. Любую защиту можно пробить.

— Тогда вся затея гроша ломаного не стоит! — возмущенно воскликнул Пол.

Джон пожал плечами. Не выказывая ни малейших признаков нетерпения, он глядел на Шорта, точно финансовый эксперт, дающий клиенту советы, как с наибольшей выгодой поместить ценные бумаги.

— Это всего лишь вопрос материальных возможностей, дружище. Или, упрощая дело, можно сказать и так: далеко не все равно, охраняю ли я кого-нибудь с помощью двадцати телохранителей, а вы в одиночку пытаетесь его похитить, или же я охраняю один, а вы нападаете с двадцатью подручными. Небезразлично также, назначила ли какая-то шайка экстремистов награду за голову вашего клиента, или же он попросту настолько богат, что может позволить себе иметь телохранителей. Ведь большинство людей держат телохранителей совершенно понапрасну. Ну, пусть не понапрасну, а в качестве этакого страховочного ремня: возможно, он никогда не понадобится, но если хоть раз в нем возникнет необходимость, то многое зависит от того, окажется ли он в нужный момент под рукою... А что за люди были похищены у "Профешнл Секьюрити"?

— Актер, спортсмен, политические деятели, бизнесмены.

— Политические деятели какого рода?

Шорт пожал плечами.

— О двоих из них я до этого случая и слыхом не слыхивал, а третий, если не ошибаюсь, недавно стал руководителем какой-то второстепенной партии.

— Да, — кивнул Джон, — такому человеку не мешает принять кое-какие меры предосторожности. Впрочем, не впадая в крайности: такая система охраны, какая полагается, скажем, премьер-министру, мелкой сошке не по карману. Один-два телохранителя, кое-какие элементарные превентивные меры  —  и этого вполне достаточно.

— Однако же оказалось недостаточно, — заметил Шорт.

Джон беспомощно развел руками.

— Полноте, дружище. Вы хоть представляете себе, во сколько обходится содержание одного телохранителя в сутки? Двух человек вполне должно было хватить.

— Ну а... какие силы нужно задействовать, чтобы похитить человека, охраняемого в соответствии со "средней нормой"?

— Это зависит от целого ряда обстоятельств, — Джон улыбнулся обаятельной улыбкой. —  Но если желаете во что бы то ни стало услышать какие-то цифры, назову следующие: я бы, например, использовал для нападения шесть человек. И, конечно, мне понадобились бы машины, места укрытия, всевозможная информация...

— Машины в таком случае, полагаю, краденые? — перебил его Пол.

— О чем вы говорите, старина? Краденые машины — лишний риск. Маловероятно засыпаться на этом, но и не исключено. Нет, в таких случаях пользуются машинами, раздобытыми совершенно законным или почти законным путем, и зарегистрированы они должны быть на людей, к репутации которых не подкопаешься. Необходимы один-два мощных автомобиля или мотоцикла, и требуется фургон или грузовик, если нападение планируется совершить на дороге.

— Дорогое удовольствие.

— Помилуйте, да если вы готовитесь напасть на человека, охраняемого профессионалами, это всего лишь минимум!

— Понятно, — сказал Шорт, хотя вовсе ничего не понял. Сбивчивые мысли толклись в мозгу, хотелось самому как следует во всем разобраться, не спеша взвесить полученную информацию.

— Желаете еще что-нибудь узнать? — спросил Джон и, когда Пол отрицательно качнул головой, поднялся. — Я слышал, вы вроде бы ищете работу... Если да, то обращайтесь ко мне. Вдруг я смогу помочь. — Похоже, в тоне его не сквозило иронии.

— Обратиться сюда? — спросил Шорт.

— Гм... лучше не сюда, дружище. — Джон деликатно направлял его к выходу. — Отыщете меня через Томаса Дира.

— Ясно. — Замешкавшись у порога. Пол словно ненароком поинтересовался: — Не знаете, чем заполняет наш старик свой пенсионный досуг?

— Полагаю, разводит цветы. Что же еще ему остается?

— Да, конечно... — пробормотал Шорт.

Джон проводил его до самого выхода. Не обращая ни малейшего внимания на суровых стражников, сидящих в стеклянной будке, провел гостя через вестибюль и у двери на прощание похлопал Пола по плечу.

— До свидания, дружище.

Первое, что увидел Пол, очутившись на улице, был его собственный "геральд". Автомобиль стоял напротив подъезда, возле указателя "Стоянка запрещена". Расхаживающий по противоположному тротуару полицейский бросил на Шорта скучающий взгляд и отвернулся.

12

То ли в пивной со вчерашнего дня стало темней, то ли Гвен сегодня выглядела более бледной. Девушка явно нервничала, в глазах ее отражалось беспокойство. Шорт пришел чуть раньше условленного часа, но Гвен уже была на месте. Она сидела в одной из боковых кабинок, длинные пальцы ее нервно барабанили по краю стола, а взгляд был устремлен на дверь. Шорт стряхнул с зонтика воду. Он нашел место для стоянки за пятым перекрестком отсюда, а дождь начался как раз в тот момент, когда он вылез из машины. Посетителей было мало, зал не полнился, как обычно, гулом людских разговоров, даже из дальнего угла была видна входная дверь, а за стеклом — косые полосы дождя и силуэты торопливо идущих людей. В полумраке тускло мерцали медное покрытие стойки бара и рукоятки кранов. И глаза Гвен тоже как бы мерцали в полумраке.

— Что-то стряслось?

Девушка утвердительно кивнула.

— Да, серьезная неувязка. Знаешь, от кого исходит информация, что в этом году похищено десять человек, охраняемых "Профешнл Секьюрити"? — И, не дожидаясь ответа, выпалила: — От меня!

Наклонившись вперед. Шорт взял ее за руку.

— Чуть понятнее, если можно.

— Я попыталась выяснить то, что тебе нужно, спросила у девушек, может, кто помнит. Нет, сказали мне, не помнят. Тогда я стала просматривать донесения, поступающие из Скотленд-Ярда... — Умолкнув, она нервно провела рукою по волосам. Пол понимал, в чем тут сложность: она должна изложить всю историю так, чтобы ему было понятно, однако она не имеет права вдаваться в подробности служебных дел. — Словом, Скотленд-Ярд присылает донесения не о каждом преступлении, а лишь в тех случаях, если выявляется определенная тенденция. Если, к примеру, в каком-то районе вдруг вдвое возрастает число карманных краж, ну и тому подобное...

— И нашего дела не было среди донесений?

— Именно что было! — Гвен вздохнула. — Отписка, где сказано, что по просьбе министерства инспектор Ярда из отдела особо опасных преступлений приступает к расследованию. Не они информировали нас, что десять человек похищено, а мы их.

— Не беда, — успокаивающим тоном произнес Пол. Он сделал знак официанту и снова повернулся к Гвен. — Проверишь, кем было подписано распоряжение Ярду, и все станет ясно.

— Так здесь-то и собака зарыта, неужели ты еще не понял? — Девушка невольно повысила голос. — На этом растреклятом письме стоит моя подпись! И моя печать.

При иных обстоятельствах у Пола вызвали бы улыбку слова Гвен о собственной печати и подписи, поскольку она всего лишь на правах секретарши регистрирует письма и скрепляет их печатью своего шефа.

— И как же ты поступила?

— Позвонила Хогарти.— При виде недоуменного лица Пола она нетерпеливо пояснила: — Инспектору, которому поручено расследование... От которого я получила список.

— И что он ответил?

— Что список он получил от нас, но, к сожалению, у него пока еще не было времени заняться им.

Шорт рассеянно наблюдал, как шумная, веселая компания застигнутых дождем и промокших мужчин направляется к стойке.

— Почему же у него не было времени?

— Он совсем недавно получил это дело — примерно тогда же, когда я сказала тебе о нем. Две недели назад. Хогарти отложил его, потому что у него, как он выразился, тысяча более важных дел. Единственное, что он сделал, — проверил, сколько заявлений поступило в полицию. О четырех похищениях. Пол, всего лишь о четырех похищениях! Теперь, когда похитили Эшфорда, пожалуй, Хогарти отнесется к делу серьезнее.

— Я должен поговорить с ним. Гвен покачала головой.

— Ничего не выйдет. Сама я еще могу выдать служебную тайну гражданскому лицу, но от других я не вправе ждать этого.

— Полно, Гвен! Я всего лишь журналист, значит, и "другие" вправе высказаться перед представителем прессы.

Гвен пренебрежительно махнула рукой.

— Перед представителем прессы — разумеется. Кстати, знаю я твои вопросы.

Наклонившись вперед. Пол заглянул в глаза девушке.

— Прошу тебя, Гвен. В угоду тебе он наверняка ответит на мои вопросы.

— Наверняка, — подхватила девушка и улыбнулась, впервые с того момента, как Пол подсел к ней. — Но за любезность надо заплатить определенную цену. Хогарти не из тех мужчин, кого удовлетворит улыбка в качестве награды или простой ужин тет-а-тет.

Лицо Шорта окаменело.

— Ты по-прежнему настаиваешь, чтобы я попросила его? — осведомилась Гвен.

— Да.

Девушка посмотрела ему в глаза знакомым, испытующим взглядом, словно надеясь проникнуть в потаенный мир другого человека, прочесть его мысли.

— Оно так много значит для тебя, это дело. Пол?

— Да, — кивнул Шорт.

13

Да, оно для меня очень много значит, думал Пол, переступая порог кабинета. Безил Ким, владелец и директор издательства "Ким Паблишер компани", оторвался от чтения рукописи и сделал Шорту знак подойти ближе. При виде пуританской обстановки кабинета никто бы не подумал, что отсюда руководят деятельностью десятка крупных и мелких журналов и даже книжного издательства. Два дешевых кресла, небольшой письменный стол, сплошь заваленный газетами, вырезками из статей, письмами, на полу  —  кипы книг в живописном беспорядке, ориентироваться в котором способен разве что сам хозяин. По виду Кима тоже не скажешь, что перед вами богатый человек. Костюм болтался на нем, как на вешалке, каблуки у ботинок стоптаны, кожа на руках потрескалась, словно Ким надрывался на тяжелой физической работе. За ним утвердилась слава демократа, он принимал всех желающих, правда, большую часть посетителей — всего лишь раз. Правом свободного доступа к издателю обладали только несколько известных писателей, люди, приближенные к Киму. Шорт не принадлежал к их числу, и ему все труднее становилось прорываться сквозь кордон секретарш, а на сей раз у него было четкое ощущение, что это его последний, в лучшем случае предпоспедний визит к великому человеку.

Великий человек в свое время издал под псевдонимом книгу репортажей о военных действиях на Фолклендах, снискавшую шумный успех. Собрать материал для книги ему помог Пол; он свел Кима со своими бывшими товарищами по оружию и сумел убедить их, что с Кимом они могут быть вполне откровенны. Шорт также разыскал раненых участников высадки на острова, героев, удостоенных боевых наград, и здорово выручил Кима, предоставив в его распоряжение собственные воспоминания и опыт. Но время идет, и чувство благодарности тает.

Пол сел и приготовился к дурным вестям. Достаточно было взглянуть на лицо Кима, чтобы сообразить: ничего утешительного от него не услышишь.

Ким отложил рукопись, снял очки и окинул Пола скучающим взглядом.

— Дрянная рукопись, — отрезал он. — Пачкотня. — Он заметил, как дрогнуло лицо Шорта. Ким имел репутацию человека, который не привык деликатничать, когда дело касается работы. — Я имею в виду не стиль. Кстати, стиль не так уж и плох. Беда в том, что у вас нет концепции.

— Как это — нет концепции? — возмутился Пол. Он подготовил книгу репортажей о подростковой преступности: собрал обширнейший материал, вложил уйму труда, не раз подвергал себя серьезной опасности. А теперь выясняется, что у него, видите ли, нет концепции.

— В книге нет концепции, — мрачно повторил Ким. — Так же как нет ее и в вашем отношении к жизни. Взгляните на себя: на свой старомодный костюм, галстук, зонт. Все это поза, и только поза. Вам надоели джинсы с футболкой, и теперь вы устраиваете демонстрацию под другими знаменами. Приобрести машину английской марки? Да ни за что на свете! Родился кокни — значит, лопни-тресни, а усвой оксфордское произношение. Умри, но ешь на завтрак только яичницу с ветчиной!

Пол протестующе поднял руку, но Ким не дал ему и рта раскрыть.

— Знаю, все знаю, вы как-то раз высказались передо мной! Прежде, в шестидесятые годы, джинсы и длинные волосы служили своего рода вызовом тупому, закоснелому обществу. Теперь, когда все дозволено, когда каждый, кому заблагорассудится, волен лезть в автобус хоть в подштанниках, когда любой, у кого появилась куцая мыслишка, не стесняется марать стены краской из пульверизатора, когда на футбольный матч ходят ради того, чтобы подраться, когда человеку спокойно могут проломить голову лишь потому, что его физиономия кому-то показалась несимпатичной, — теперь формой протеста стало возвращение к облику джентльмена. В былые времена вы протестовали против сковывающих человека пут, теперь вопите о восстановлении регламентирующих норм.

— Верно, — признался Пол не без зависти. Он бы не сумел так четко сформулировать свою мысль. Вот только неясно было, какое отношение она имеет к молодежным бандам.

— Однако, повторяю, это всего лишь поза, а в глубине души вы остались прежним. Ведь могли бы написать эту растреклятую книгу с позиций левацкой критики, бичующей общество. Вызвали бы в читателе сочувствие к юным подонкам, околачивающимся на каждом перекрестке, свалили бы ответственность за все их делишки на нас, грешных: по нашей, мол, вине они скатились вниз, и если какой-нибудь щенок ворует, грабит, пускает в .ход кулаки, то в этом повинен я со своим богатством, а вовсе не его кровный папаша, пропивающий все до последнего гроша. Такая книга пришлась бы мне не по нутру, но я бы ее издал. Можно было изложить проблему и с точки зрения лорда в цилиндре, показав на примерах, как отвратительно, опасно это умственно отсталое отребье из несовершеннолетних. Да-да, я знаю, что говорю, тридцать лет отдать журналистике — это вам не шутка... Вы могли бы отразить и обе точки зрения одновременно. Правда, это потребовало бы взвешенно-холодного, бесстрастного тона. А вы искренне переживаете все ситуации, мечетесь от настроения к настроению и от роли к роли.

— Значит, отказываетесь издать? — спросил Пол.

— Отказываюсь, — подтвердил Ким. — Воля ваша, можете предложить другому издателю, но я лично не вижу в этом смысла.

Пол поднялся с места. Ким снова придвинул к себе объемистую рукопись.

— Ну как, не надумали? Пока еще вакансия не занята, но вряд ли я смогу долго ее придерживать.

Ким — вероятно, чтобы окончательно расквитаться с долгом, — предлагал Полу место в одной из газет. Газетенка третьеразрядная, да и должность что-то вроде мальчика на побегушках.

— Благодарю, — усмехнулся Пол. — Но вам мое мнение известно.

— Известно, — кивнул головой Ким. — Только ведь и ваше тридцатилетие не за горами.

— Мне подвернулась сногсшибательная тема, — с напускной бодростью проговорил Пол уже с порога. Краем глаза он успел увидеть, как физиономия Кима скривилась в кислой гримасе, а очутившись в приемной, где теснились машинистки и секретарши в окружении компьютеров и мониторов, Пол тоже помрачнел. Тема, конечно, сногсшибательная, но при условии, что он сумеет размотать это дело.

14

Приобрести в Лондоне патроны из-под полы — задача нелегкая, но выполнимая. Пол прошелся вдоль Хэмпстед-роуд, время от времени задерживаясь у витрин, чтобы проверить, нет ли за ним "хвоста". Ему не удалось выхватить из толпы ни одного подозрительного лица, а потому он вернулся по той же улице метров на сто и остановился у входа в магазин, который прежде назывался "Боевое снаряжение", а теперь был переименован в "Джунгли". Здесь можно было купить все на свете: снятый с вооружения автомат, почти новую пилотскую куртку, тренировочный костюм коммандос, патронташ, солдатские ботинки и боевое холодное оружие. А особо доверенные лица могли разжиться даже патронами.

Пол вошел внутрь и огляделся. Стены лавочки были сплошь увешаны плакатами видеофильмов с изображением полуголых, мускулистых героев, палящих из автоматического оружия; вражеские фигуры на заднем плане сливались в неясное, размытое пятно. В магазине было пусто, лишь двое худосочных подростков околачивались возле полок да в углу, закинув ноги на прилавок, сидел Мак Ирвин. Широкоскулое лицо его при виде Шорта просияло.

Рука его скользнула под прилавок, и Шорт в ту же секунду бросился на пол. Не успел он коснуться пола, как рука Мака Ирвина стремительно описала низкую дугу, и что-то мелькнуло в воздухе: длинный, с широким лезвием кинжал, вибрируя, вонзился в притолоку. Подростки застыли как вкопанные. Шорт поднялся с пола.

— Реакция уже не та, — сказал он. — Я запросто мог бы тебя подловить.

— Ты так считаешь? — Глаза Мака Ирвина блеснули. — У меня припасена еще парочка сюрпризов.

— Будет тебе, Мак, я по делу. — Пол бросил осторожный взгляд в сторону подростков.

— Что тебе понадобилось на этот раз?

— Не так уж и много, — ответил Шорт. — Несколько танков, сотня автоматов, пулеметы, десяток снайперских винтовок с прибором ночного видения... Ну и кое-какие транспортные средства, скажем, небольшой катер.

— На следующей неделе не поздно будет? — осведомился Мак Ирвин. Он встал, потянулся и достал из ящика стола два стаканчика. — Этак ты мне всех покупателей отвадишь. — Он посмотрел вслед паренькам, которые поспешили унести ноги. — За целый день всего два посетителя, да и тех ты спугнул.

Шорт пожал плечами. Мак Ирвин — его бывший товарищ по оружию — некогда тоже собирался стать писателем и сочинять романы на военные темы. Но затем отслужил в Ирландии, отвоевал на Фолклендах, принял участие в нескольких антитеррористических акциях и понял, что не сможет писать о войне: личный опыт мешал полету фантазии. Мак Ирвин демобилизовался и заявил, что с него хватит, оружие он больше видеть не желает. Затем он служил ночным сторожем, охранником при одном провинциальном банке, продавцом в магазине готового платья и в конце концов застрял тут. Владелец лавки, старый педераст, которого частенько поколачивали, поначалу нанял его телохранителем, а затем передоверил ему и всю свою коммерцию.

Мак спрятал стаканчики из-под виски и поставил кипятить чай на маленькой электроплитке.

— Ты же знаешь, я не пью, но перед пацанами приходится прикидываться, иначе весь твой авторитет коту под хвост. Строит из себя старого волка, а сам пьет молоко — разве такого будут уважать?

Пол выдернул из притолоки нож и изучающе осмотрел его. Серьезное оружие, вполне пригодное, чтобы расчистить себе дорогу в джунглях, чтобы колоть, резать — при необходимости им можно было орудовать как небольшим мечом.

— Такие игрушки ты продаешь детям?

Мак растянул губы в ухмылке.

— Не совсем такие. — Он выложил на стол нож другого типа: массивный кинжал в металлических ножнах. И кинжал, и ножны отливали черным, матовым блеском, половина лезвия была покрыта зазубринами, как у пилы; скрепленное с ножнами, оно использовалось как кусачки для проволоки, а в рукоятку был вделан компас. Оружие выглядело в точности как взаправдашнее — и все же показалось Полу чем-то подозрительным.

— Что за чертовщина — пластмасса это, что ли?

— Еще чего выдумал! — оскорбленно вскинулся Мак. — Просто сталь не та, что на настоящем.

Шорт опробовал остроту лезвия и неодобрительно покачал головой:

— Плохая забава для ребятишек...

— А что тут плохого? Тот, кто собирается пырнуть ближнего, покупает ножик с пружиной или прихватывает из кухни самый длинный нож для разделки мяса. Такими вот кинжалами, как этот, обзаводятся лишь романтики, у кого в жилах течет кровь искателя приключений.

Пол вздохнул, не желая спорить с Маком.

— Можешь раздобыть мне патроны?

Мак Ирвин осторожно разлил по стаканам горячий чай и лишь потом заговорил. И в голосе его вроде бы тоже появились осторожные нотки.

— Я понимаю, что это не мое дело, но все же: ты что, ведешь свою войну? В прошлый раз, помнится, я дал тебе целую дюжину.

Пол понимал его опасения. Дружба дружбой, но всему есть предел. Маку не надо объяснять, что профессионал не станет палить в божий свет, как в копеечку, лишь бы расстрелять дюжину боевых патронов.

— Кто-то учинил обыск у меня на квартире. Все перевернули вверх дном; пистолет не тронули, зато патроны теперь ни к черту не годятся...

— Умный человек, — вынес свое суждение Мак. — Знаешь хоть, кто это?

— Догадываюсь, — Пол медленно сцедил чуть-чуть молока в чай, следя, как растворяется белая жидкость.

Мак поднялся и надолго исчез в дверях складского помещения. Пол не спеша прихлебывал чай и размышлял. К тому времени как приятель его снова появился в магазине, Пол принял решение.

— Хватит тебе? — Мак положил перед ним три полные обоймы.

— Надеюсь. — Вытащив пистолет, Пол зарядил его. — Как ты считаешь... — начал он нарочито безразличным тоном, однако заметил, что Мака не обманула эта уловка. — Как ты считаешь, сумели бы мы проникнуть внутрь строго охраняемого объекта?

Мак Ирвин ухмыльнулся.

— Вроде бы нас специально готовили к этому.

— Задача не так проста, как обычно, когда требуется пробраться тайком и без шума обезвредить охрану. Речь идет о фирме, чей товар — безопасность: там готовят телохранителей и сдают их внаем, по желанию клиентов устанавливают электронную сигнализацию. Полагаю, собственная контора у них тоже надежно блокирована.

— Ну и что? — Мак пожал плечами, но, увидев сомнение во взгляде Пола, добавил: — Неужели и ты клюнул на удочку? Читал я рекламные объявления подобных контор: звучит убедительно. Но ведь и ты — профессионал, а не первый встречный. Наше подразделение вроде бы считается одним из лучших в мире. Так что это за фирма, о которой ты говоришь?

— "Профешнл Секьюрити".

Мак присвистнул.

— Кажется, там и вправду серьезные дяди. По-моему, нам потребуется никак не меньше пяти человек.

Пол и сам прекрасно сознавал это. С тех пор как он решил, что стоит попытаться проникнуть в контору "Профешнл Секьюрити", он старался отогнать от себя эту мысль. Как сколотить группу? Вправе ли он просить своих давних товарищей, чтобы те подвергали свою жизнь риску, к тому же, по всей вероятности, совершенно напрасному? Ведь он не сомневался, что охранники "Профешнл Секьюрити" не раздумывая пустят в ход оружие. Однако не похоже, чтобы Мака Ирвина пришлось долго уговаривать. Глаза его блестели, и он смотрел на Пола таким взглядом, как ребенок на отца, когда тот сомневается, вести ли малыша в зоопарк.

— Прямо даже и не знаю... — уклончиво произнес Шорт.

— Черта с два я тебе поверю! Не знает он, видите ли! — язвительно ухмыльнулся Мак. — Ведешь себя, как та целка, которая ждет, чтобы за нее все сказали другие. К чему выламываться, старина, ведь мы сто лет знаем друг друга! Сбор здесь, в двадцать два ноль-ноль. Остальных я предупрежу.

Шорт согласно кивнул.

15

Финн ждал его к шести вечера, поэтому Пол отправился туда к пяти. Перед этим он часок поспал на квартире Гвен, принял душ и побрился купленной по дороге бритвой одноразового пользования. В разговоре по телефону Финн проявил готовность встретиться, но это могло быть ловушкой. Трудно сказать, кто именно способен поставить ему капкан, но, с тех пор как он занялся этим делом с "Секьюрити", ему уже однажды преподнесли сюрприз.

Напротив дома Финна, разумеется, не было никакого уютного ресторанчика, из окна которого можно было бы наблюдать за входом в дом. Это только Мегрэ чертовски везло в каждом романе. А может, просто в Париже эти ресторанчики действительно на каждом шагу? Пол же был лишен даже элементарной возможности припарковаться возле нужного дома: как сообщала табличка, туда вела частная дорога. Пол рассчитывал, что ему понадобится час, чтобы провести рекогносцировку и понаблюдать за людьми, входящими в дом и выходящими оттуда. А теперь он вынужден был целый час торчать в машине, время от времени запуская мотор, чтобы не превратиться в ледышку; невольно придешь к мысли, что профессия телохранителя не каждому по плечу. С трудом дождавшись назначенного часа, Пол свернул на частную дорогу. Проложенная через густой лес, дорога была узкая, и ей явно не помешал бы ремонт. Наконец показалась ограда. Ворота были распахнуты настежь, похоже, они не запирались годами; кованая решетка с имитацией виноградной лозы была увита живой зеленой лозой. Миновав ухоженный парк, Пол остановил машину на асфальтированной площадке. Дом представлял собой замок в викторианском стиле — небольшой, однако же слишком просторный для одной-единственной семьи. Видимо, Финн изолировал ту часть дома, которой не пользовались.

Не успел Пол протянуть руку к звонку, как дверь распахнулась. На пороге стояла девушка лет двадцати, светловолосая, с короткой стрижкой. Ее наряд составляли клетчатая мужская рубашка и джинсы. Пол был крайне удивлен. Он ожидал увидеть лакея в ливрее, самого Финна с настороженным выражением лица или же немигающий взгляд "гориллы" поверх нацеленного ему в грудь пистолета.

— Не желаете ли войти в дом? По-моему, здесь торчать холодно, — сказала девушка.

— Именно что желаю... — Пол вошел и начал расстегивать пальто. — А... мистер Финн?

— Это не я, — сообщила блондиночка.

— Жаль.

Они смотрели друг на друга. Пол чуствовал, что девушка оценивает его взглядом точно так же, как и он ее перед этим. Он облегченно вздохнул, когда сбоку отворилась дверь и в холле появился высокий, седеющий мужчина с изборожденным морщинами лицом. Осанка у него была сутулая, словно с самого детства у него не возникало желания распрямиться, а под помятым серым кардиганом он носил такую же клетчатую рубашку, какая была на девушке.

— Пол Шорт? — спросил он. — Берегитесь, моя дочь любит повергать новичков в смущение. Проходите сюда, пожалуйста.

Пола вновь поджидал сюрприз. Он рассчитывал увидеть заполненный книгами кабинет, где гостю раскрывают объятия широченные, чрезмерно жесткие кресла, как в старинных клубах, а лакей подает виски в хрустальном штофе. Комната лишь в одном отношении отличалась от любой гостиной лондонского, бирмингемского или девонского дома; она была просторнее. Зато была лишена какой бы то ни было дизайнерской идеи, какого бы то ни было стремления к единству стиля. Здесь нашлось место современному столику, турецкому пуфику, модернистскому креслу в духе пятидесятых годов и столику в стиле английского ренессанса, причем вещь эта, на взгляд Шорта, была подлинной. Следующим сюрпризом оказалось то, что блондиночка и не подумала удалиться, чтобы не мешать мужскому разговору; она пристроилась в кресле, которое, как показалось Полу, было сшито из тряпья и тряпьем же набито, и уютно поджала под себя ноги. Ноги у нее были длинные, стройные, грудь маленькая — во всяком случае, по сравнению с бюстом Гвен, — а лицо открытое, задорное.

— Что будете пить? — спросил Финн.

— Даже не знаю...

— Полагаю, вы еще не пили чая.

— Когда ему было пить? — вмешалась девица. — Он торчит здесь с пяти часов.

Пол сглотнул комок в горле.

— Вы держите дорогу под наблюдением?

— Со второго этажа развилка дороги видна как на ладони.

— Особенно если смотреть в бинокль, — добавил отец, и оба рассмеялись. Пол так и не смог решить, над ним они потешаются или это дежурная семейная шутка, к которой прибегают, чтобы смутить чужаков.

В дверь постучали, и какая-то дама внесла на подносе чай. В первый момент Пол не мог решить, кто это: миссис Финн или экономка. Дама была пока что единственным человеком в доме, кто не соответствовал обстановке. Скромный костюм темной расцветки, минимум косметики и украшений, ухоженные волосы, горделивый взгляд — словом, облик дамы, достойным обрамлением которого может служить только дворец. Ей достаточно сдержанного жеста, чтобы привести в движение целый штат челяди, и недовольно нахмуренных бровей, чтобы держать прислугу в повиновении.

— О, благодарю вас, миссис Лемберт! Поставьте, пожалуйста.

Дама величественно выплыла из комнаты, а Финн принялся хозяйничать. Страшно было смотреть, как он обращается с дивным фарфоровым сервизом. Печенье было божественное. Чай — крепкий и ароматный.

— "Дарджилинг", — пояснила блондиночка. — Папа заказывает особый развес.

Финн достал сигареты и старую, заправленную бензином зажигалку. Неторопливо закурил, стряхивая пепел на фарфоровую тарелочку для печенья.

— Итак, что это за история с телохранителями? Шорт поставил чашку на столик.

— Как я уже сказал по телефону, были похищены десять человек, состоявших под персональной охраной. И во всех случаях телохранителей поставляла фирма "Профешнл Секьюрити".

— Вы полицейский?

— Нет. Я же сказал, что...

Финн оборвал его слегка нетерпеливым жестом.

— Независимо от этого вы могли бы оказаться сыщиком. Но вы не из полиции. Тогда что же вы хотите? Расследовать дело и найти преступников?

— Да.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, и у Пола возникло такое же чувство, что и в первый момент при встрече с блондинкой: Финн как бы оценивает его.

— Эшфорд, — внезапно произнесла девушка. — Он и есть десятый похищенный, не так ли? По радио сообщили.

Пол утвердительно кивнул.

— Видите ли, я проконсультировался с неким профессионалом. Хотел выяснить, как можно похитить человека, если тот находится под персональной охраной.

— О, это легко сделать, — сказал Финн.

— Легко, — согласился Пол. — Но для этого требуются колоссальные деньги и тщательная разработка операции. И даже при этих условиях остается элемент риска. Кто бы ни занимался похищениями, я не понимаю, чего ради это делается.

— Могу пояснить: ради выкупа. — Отец и дочь снова дружно рассмеялись.

— Какую сумму составил выкуп?

— Сто пятьдесят тысяч фунтов.

Пол присвистнул от удивления. Он лично не видел ничего забавного в том, что из него однажды вытянули бы этакую пропасть деньжищ. Впрочем, обладание таким богатством ему не грозит, если, конечно, не переквалифицироваться, занявшись выгодным ремеслом похитителя людей.

— Они знали, сколько запрашивать, — пояснил Финн. — Ровно столько я мог уплатить, избежав разорения.

— Значит, вы могли бы отдать и больше? Финн удивленно поднял брови.

— Оглянитесь вокруг. У меня остался дом, обстановка, сохранились ценности, мне не пришлось ликвидировать предприятие.

— А если бы гангстеры запросили больше, вы бы согласились откупиться?

— Конечно. Сколько бы ни запросили, — ответила девушка.

— О нет, все не так просто! — вмешался Финн. — Сто пятьдесят тысяч оказались именно такой суммой, какую Кристина могла собрать без моей помощи. Разумеется, мы могли бы уплатить и больше, но это потребовало бы времени, да и без огласки тогда бы не обойтись. Думаю, гангстеры сами не хотели затягивать дело. В конечном счете любой лишний день, когда заложника держат в плену, сопряжен с риском. Поэтому они предпочли удовлетвориться более скромным выкупом. Здесь видна хватка опытного дельца.

Однако Пола не интересовала эта сторона вопроса.

— Вы заявляли в полицию?

— Нет, — Финн пожал плечами. — Не видел смысла. Вряд ли полиция сумела бы их схватить, а если бы и сумела, то деньги мои к тому времени все равно оказались бы растрачены. Зато я неминуемо стал бы жертвой сенсации, и в деловом мире разошелся бы слух, что меня оставили без гроша. Тем самым кредит для меня был бы потерян...

— Ага, понятно... А теперь к услугам какой фирмы вы прибегли? Или остались верны "Профешнл Секьюрити"?

— Нет, — Финн с горечью улыбнулся. — Теперь, старина, я вообще обхожусь без телохранителей. Надеюсь, в газетной статье не обязательно вдаваться в такие подробности?.. Чушь все это, с охраной... Знаете, во сколько обошлись мне эти "гориллы" за пять лет? Почти в такую же сумму, что и выкуп. Нет, дружище, в эти игры я больше не играю. Если меня захотят похитить, помешать этому трудно, к тому же я не намерен поступаться своим привычным жизненным распорядком. Слов нет, какого-нибудь министра или торговца оружием вроде бедняги Эшфорда опасности подстерегают со всех сторон. Его могут пристрелить фанатики за то, что он "не тем" поставляет оружие, или за какое-то иное расхождение во взглядах. Ну а мне-то чего бояться?

— Что производят ваши фабрики?

— Игрушки, — Финн улыбнулся. — Впрочем, вы правы; в наше время трудно полагаться на здравый смысл. Объявится какая-нибудь группа, которая решит, что выпускаемые мною игрушки распространяют вредную идеологию, и приговорит меня к смерти.

— Мой отец первый, к кому вы обратились? — спросила Кристина и потянулась, сидя в кресле. Клетчатая ковбойка обтянула маленькие, задорно торчащие груди. Пол был уверен, что девушка сделала это намеренно.

— Нет. Я побывал у некоего артиста по имени Конли. Теперь его охраняют люди из фирмы Говарда Грина... Нелегко оказалось завязать с ним беседу.

— Конли? — Финн сморщил лоб. — Никогда не слышал этого имени.

— Я тоже, — признался Пол. Пробовал было отыскать его в справочнике "Кто есть кто", но и там не нашел даже упоминания.

— Конли? — хихикнула Кристина. — Да ведь это знаменитый актер порнофильмов. Говорят, будто у него самый большой...

— Фи, дочка!

— ...самый большой годовой доход — чуть ли не сотни тысяч.

16

Вечером, когда Пол к условленному часу явился к Маку Ирвину, мысли его все еще были заняты Кристиной Финн. Хотя своим поведением и манерой одеваться он отпугнул немало девиц, все же в его окружении хватало особ женского пола, чтобы не чувствовать собственную ущербность и одиночество. Но эта девушка была первой, кто — как ему показалось — могла бы заменить Гвен. Магазин был уже закрыт, пришлось стучать, и, прислушиваясь к звуку приближающихся шагов и щелканью замка, Пол вдруг поймал себя на мысли, что он, пожалуй, мог бы вписаться в обстановку дома Финнов. Освоил бы новую профессию — производство игрушек...

Все участники акции уже были в сборе. "Спешл Эйр Сервис" славился своей системой работать небольшими группами в четыре-пять человек. Такой же была и их группа. Вместе прошли они весь нелегкий курс тренировок, вместе провернули несколько весьма рискованных операций. Демобилизовались они, правда, не вместе: двое остались служить в подразделении, только влились в другую группу, а теперь вот бог знает какому риску подвергают себя, согласившись участвовать в этой авантюре. Из троих штатских Мак заведует магазином оружия, Фил преуспел на инженерном поприще и зарабатывает больше, чем остальные четверо, вместе взятые. Солидный, женатый человек, отец двоих детишек и владелец собственного домика, он ведет спокойную, размеренную жизнь добропорядочного гражданина, и, если в конце недели отлучается на денек-другой, соседи уверены, что он надумал порыбачить. Вот удивились бы обыватели, узнай они, что Фил тем временем проходит усиленную тренировку в подразделении коммандос Ее Королевского Величества.

Парни уже успели переодеться: все были в темных костюмах и — Пол определил это наметанным взглядом — при полном боевом снаряжении. На стуле лежал приготовленный для него костюм. Бог весть, как удалось им все это вынести со служебного склада...

— Привет, ребята, как жизнь? — улыбнулся Пол и начал переодеваться, а Мак тем временем приготовил доску и мел.

— После того как ты ушел, я решил слегка поразведать обстановку вокруг нашего объекта.

Скажи это кто-нибудь другой, Шорт моментально взорвался бы и, по всей вероятности, вообще отменил операцию: ведь штаб "Профешнл Секьюрити" охраняют профессионалы. Однако предварительная рекогносцировка когда-то была узкой специальностью Мака, и вряд ли он за год-другой растерял свое умение.

Мел совсем утонул в толстых пальцах Мака, когда бывший ас чертил на доске план интересующего их участка. По чертежу Пол легко узнал главное здание, парк вокруг дома и подмеченные им из окна подсобные службы. Нет, Мак Ирвин не утратил своих навыков.

— Ограда не слишком высокая, всего два метра. Сверху, конечно, вмуровано битое стекло, и через каждые сто метров установлены какие-то темные коробочки. Но это не телекамеры.

— Ничего особенного, — пренебрежительно махнул рукой Фил, — обычная инфрасигнализация. Внутри, должно быть, припасены сюрпризы позаковыристей, если, конечно, фирма дорожит своей репутацией.

Все взгляды обратились к Шорту. Он пожал плечами, зашнуровал ботинки и принялся рассовывать по карманам необходимое снаряжение.

Вмешался Брайан — один из тех, кто и поныне состоял на службе. Невысокий, широкоплечий, темноволосый человек, в частной жизни он был добряк добряком, из тех людей, кто мухи не обидит и каждому во всем уступает, за исключением одного раза в году, когда он дает волю своему темпераменту.

— Как мы туда попадем — неважно. Гораздо важнее узнать, как нам оттуда выбраться.

Снова взгляды присутствующих обратились к Шорту, и он знал, что на сей раз не отмолчаться. Вопрос таил в себе глубокий смысл: проникнуть в здание тишком и так же тихо удалиться, чтобы никто не заметил присутствия посторонних, или же, коль скоро они вторгнутся незаконным путем, надо быть готовым к схватке. Второй вариант был более легким — разумеется, если не считать, что ты вынужден щадить противника, тогда как противник и не подумает церемониться с тобой. Пол пожалел, что затеял эту авантюру. Не натравливать же свою боевую группу на людей из "Профешнл Секьюрити" — предположительно добропорядочных британских граждан. Но ведь и подставлять под пули товарищей он тоже не вправе.

Остальные четверо заметили его колебания.

— Если получится, то лучше убраться втихую, — сказал Мак.

— Если получится, — повторил Брайан.

Они сели в закрытый микробус, неизвестно где раздобытый Маком. Все молчали, погруженные в свои думы. Пол терзался мыслью о том, что совершает величайшую глупость. Возможно, и остальные думали о том же. Микробус двигался не спеша, пропуская пешеходов и своевременно останавливаясь на желтый свет. Какая-то "гранада" вздумала их обогнать, водитель яростно давил на клаксон. За рулем микробуса сидел Брайан, и его товарищи усмехнулись при мысли, какая кутерьма могла бы приключиться, если бы у Брайана именно сегодня выдался "день гнева" и если бы он не вез группу к месту боевой операции.

Микробус остановился, не доезжая нескольких сот метров до объекта. Брайан обернулся к товарищам.

— Если они охраняют свою штаб-квартиру, как и положено профессионалам, то следует ожидать кое-каких сюрпризов. Сторожевой вышки и постоянно включенных прожекторов здесь наверняка нет, но зато все прочие меры предосторожности, конечно же, приняты.

Мужчины согласно кивнули. Наверняка должна быть патрульная машина, которая через определенные промежутки времени объезжает вокруг территории и сообщает в диспетчерскую, если хоть что-то покажется подозрительным. Или же Бултон не заглядывает так далеко и резиденция фирмы не относится к категории строго охраняемых объектов? Можно было гадать по-всякому, и коммандос терпеливо выжидали, следя за автомагистралью. Патрульная машина все же появилась: "ровер" какого-то темного цвета с двумя охранниками внутри. Автомобиль двигался медленно, и в бинокль было хорошо видно, как человек, что сидел рядом с водителем, внимательно проверяет каждую точку, которая могла заинтересовать непрошеных гостей. А "гости", дождавшись, когда "ровер" проедет, покатили к месту действия.

— У нас в запасе по меньшей мере полчаса.

— За глаза хватит, — сказал Пол.

— Не захватить ли нам патрульную машину, когда она поедет по новому кругу? Было бы куда как проще.

На этот счет у Шорта не было сомнений. Он решительно тряхнул головой. Микробус остановился у ограды, и с этой минуты с разговорами было покончено, каждый делал свое дело. Мужчины выскочили из машины, трое, рассредоточившись, образовали линию прикрытия, а Фил с размаху забросил свою вместительную спортивную сумку на крышу микробуса, затем по скобам, прикрепленным к дверце, взобрался на крышу. Если бы задача заключалась лишь в том, чтобы тайком проникнуть в здание, ему не пришлось бы сейчас возиться. Коммандос попросту перемахнули бы через ограду на территорию фирмы, минуя поле сигнализационной защиты. Приземлиться на газон с высоты примерно восьми футов — для них детская забава. Фил действовал с молниеносной быстротой: на расстоянии метра друг от друга он приладил две коробочки, аналогичные тем, что были установлены по верху ограды. В технические подробности Пол не вникал, ему достаточно было понять принцип: эти устройства блокируют инфралучи сигнализации, а между ними образовывался свободный проход шириною в три фута.

Итак — вперед! Один за другим они рыбкой ныряли через ограду, выпрямив тело, чтобы в момент приземления свернуться клубком и мягко покатиться по траве, кувыркнувшись разок-другой. Слышно было, как по другую сторону ограды Брайан включил мотор и микробус умчался.

Воцарилась тишина. Коммандос лежали недвижно, выжидая, пока глаза освоятся в темноте, а слух привыкнет фиксировать шорохи; если кто-то случайно заметил мелькание теней у ограды, пусть думает, будто ему померещилось. Ночь выдалась холодная, трава была пропитана влагой, и даже сквозь стеганые комбинезоны стужа пробирала до костей. Каждый из них воспринял как облегчение, когда Пол, осторожно шевельнувшись, поднес к глазам окуляр — трубку, напоминающую прибор ночного видения, каким снабжены снайперские винтовки. Тьма стала видимой, но охранников не было и в помине. Пол так и думал. Что тут стеречь — кусты, деревья или асфальтированную площадку для автомобилей? Разве что патруль время от времени обходит территорию, а может, даже и в патруле не видят необходимости. Трудности начнутся после того, как коммандос проникнут в здание. Пол несколько раз подряд напряг и расслабил мышцы, затем вскочил и, пригнувшись, кинулся вперед, перебегая от укрытия к укрытию. Он не оглядывался на своих товарищей, зная, что те следуют за ним с такими же предосторожностями. Главное здание было построено в виде буквы "L" — с офисом Бултона в более коротком крыле и с защищенной мешками с песком и оборудованной всевозможным инструментом мастерской для экспериментальных работ в конце длинного крыла. При одном только воспоминании об этой "лаборатории" у Пола сжались кулаки. Мужчины остановились у ближайшего к дому дерева. Пол вновь обвел взглядом зарешеченные окна и указал рукой на дверь. Фил пожал плечами, Говард неодобрительно покачал головой, а Мак ткнул пальцем вверх, в сторону крыши. Пол кивнул, и Мак немедля принялся за работу. Из принесенных с собою деталей он в мгновение ока составил длинную трубку, похожую на стеклодувную, а Говард подал ему какой-то продолговатый сосуд вроде бутылки и необычно толстую стрелу. Шорту доводилось видеть такие. Трубка "выстреливает" под действием сжатого воздуха, и вылетающая стрела прикрепляется к любой поверхности чуть ли не намертво. Конструкция отдаленно напоминает детскую игрушечную стрелу с резиновой присоской с той разницей, что здесь безвоздушный колпачок прижимается к поверхности легким взрывом. На другом конце стрелы смонтирован компактный блок: Пол сомневался, чтобы Мак Ирвин торговал подобными "игрушками" в своем магазине. Он посмотрел на Говарда, но тот не обращал на него ни малейшего внимания, не сводя глаз с Мака, который тщательно выцеливал подходящую точку. Полу сделалось немного совестно при мысли, на какой риск идут ради него эти парни; собственно, даже не ради него самого, а ради случайно мелькнувшей идеи: ведь вздумай они поинтересоваться, какого черта понадобилось ему в конторе Бултона, он и сам не мог бы вразумительно ответить. Но он знал, что ребята не зададут ему этого вопроса.

Раздался чуть слышный хлопок, и стрела исчезла, увлекая за собой тончайшую нейлоновую нить. Мак подергал нить и удовлетворенно кивнул. Говард привязал к одному концу двойной нити альпинистскую веревку и осторожно потянул за другой. Окрашенная в темный цвет прочная бечевка медленно поползла вверх, сделавшись совершенно неразличимой во мраке. Полу казалось, будто в одном месте темнота просто сгустилась чуть больше; впрочем, это можно было принять за аберрацию зрения. Прошло, должно быть, не менее минуты, пока веревка доползла до самого верха; Мак и не думал спешить в таком ответственном деле. Все они были приучены терпеливо выжидать, когда это необходимо. Веревка слегка дрогнула в руках, и Мак, поняв, что она миновала колесико блока, потянул быстрее. Через несколько секунд он держал в руках оба конца. Он кивнул Полу, и тот, ухватившись за концы веревки, начал взбираться вверх. Легче было бы карабкаться, будь веревка потолще, но тогда ее не удалось бы закрепить наверху таким простым способом. Легче было бы взбираться наверх и в том случае, если бы на веревке были узлы через каждые два-три фута, но тогда в случае опасности не удастся мгновенно соскользнуть по ней вниз. Значит, разумнее всего — избегать легких решений.

Вот уже несколько лет Пол обходился без тренировок, но, видно, человеческим мускулам не так-то просто забыть то, к чему их приучили до степени автоматизма. В считанные секунды он взобрался наверх, показав почти такой же хороший результат, как и в былые времена. Подтянувшись, он влез на крышу и лег плашмя у самого ее края. Пол скорее чувствовал, чем видел, что кто-то вслед за ним карабкается по веревке, и вскоре над карнизом показалась голова. Мак мягким кошачьим движением перекатился на крышу и, не задерживаясь, пополз выше. Когда он добрался до трубы, у края крыши появился Говард, и едва он успел переместиться на крышу, как Пол двинулся вслед за Маком. Последним взобрался Фил, втащив за собой веревку, чтобы никто не заподозрил, что в дом проникли чужие.

Фил взобрался последним, а идти дальше он должен был первым: как знать, какой замок и защитная сигнализация охраняют чердачный вход. Тем временем Пол, плотно прижавшись к черепице, держал под наблюдением автостоянку внизу, украшенный лепниной фасад здания над входом, просочившийся из-под двери свет. Говард точно так же следил за парком, а Мак — за тренировочной площадкой по другую сторону здания.

Медленно тянулись минуты. Наверняка дверь была заблокирована сигнализацией, однако привитая коммандос дисциплина и на сей раз возобладала над естественным человеческим любопытством. Ни одна голова не повернулась к Филу, никто не спросил его шепотом, мол, скоро ли он там управится; все неотрывно наблюдали за территорией.

Послышался короткий, тихий свист: Фил открыл дверь. Его товарищи хотели было двинуться к нему, но другой, едва слышный сигнал заставил их замереть: в той стороне, которую держит под наблюдением Говард, что-то неладно. Все застыли неподвижно. В начале учебы это первейшее из всех испытаний причиняло им неимоверные муки: разве можно было предположить, как это трудно — лежать окаменев, когда каждый мускул дрожал, когда лицо багровело от сдерживаемого желания чихнуть или кашлянуть, когда одолевал нестерпимый нервный зуд во всем теле! Немыслимо было поверить, что рано или поздно они освоят это на первый взгляд пустяковое дело.

Двое стражников не спеша совершали дежурный обход вокруг здания. Ночь стояла холодная, однако после целого часа, проведенного в сигаретном чаду за картами, приятно было проветриться. После обхода один из них может вновь приняться за карты, а другому предстоит на час засесть перед экранами мониторов. На одном из них виден подъезд здания, на другом — кабинет Бултона. Смотреть нужно в оба, с неослабевающим вниманием. Бултон ввел новшество: чтобы внимание дежурных не ослабевало ни на миг, на экране неожиданно мелькали цифры или слова. За эти несколько секунд охранник должен был записать их и при сдаче дежурства предъявить запись.

Охранники вышли из сектора обзора Говарда и чуть погодя появились в поле зрения Мака. Мак на всякий случай смотрел на них краем глаза: поговаривают, будто бы некоторые люди способны чувствовать на себе чужой взгляд. Опустив голову на черепицу, Мак полуприкрыл глаза, словно спал. Ему наскучило бездеятельное ожидание, он надеялся, что акция пойдет живее. А Пол в это время терзался мыслью: вдруг да они второпях что-нибудь забыли внизу. Или — что почти невероятно — патруль обнаружит их следы. Что делать тогда? И как поведут себя его товарищи? Ведь нет сомнения, что оружие их заряжено боевыми патронами.

Конечно же, все эти размышления оказались праздными. Охранники не обнаружили никаких следов, и через минуту Говард подал очередной сигнал, что путь свободен. Маленькая группа продвигалась вперед подобно гусенице: головная часть  проползет и  остановится,  приходит в движение "хвост", затем снова движется голова. На чердаке было пусто и почти не захламлено, часть его оказалась заперта, но для вторгшихся это не имело значения. Через чердак они проникли в боковое крыло коридора, погруженного в темноту, лишь в уборной горел свет; видимо, его забыли погасить. С коридором они провозились минут пять. Мрак и тишина, царившие тут, угнетающе действовали на людей. Коммандос были приучены к другому: защитного цвета комбинезон, башмаки на толстой резиновой подошве, да и вся система тренировки должны были помочь им защищаться под открытым небом и находить там укрытие. Они чувствовали себя в своей стихии среди гор и скал, ручьев и зарослей тростника, среди равнин и песчаных холмов. Это не относилось разве что к  Филу, которого особенности ландшафта совершенно не интересовали, поскольку он в любой обстановке был занят поисками скрытых фотокамер, лазерных "глазков" и прочих технических ловушек. Пожалуй, этим объясняется, что они едва не совершили промах. Не останови их Фил, и они скользнули бы в темный коридор, как школьники, играющие в индейцев. Но Фил, подняв руку, замер впереди группы. Несколько смущенные своей опрометчивостью, они остановились, выжидая, пока инженер достанет из сумки какой-то цилиндрический баллончик с распылителем. Фил направил струю распылителя в темный коридор, затем сунул опорожненный флакон в сумку. Отсчитав про себя определенное количество секунд, он присел на корточки и сделал знак остальным последовать его примеру. Пришлось снова ждать. Если и существует такая аппаратура, с помощью которой можно выявить спрятанную поблизости телекамеру и заставить ее показывать пустую комнату даже после того, как вы туда проникли, то Фил такой аппаратурой не располагал. Зато распылитель содержал вещество, которое постепенно поднимается в воздухе и, обволакивая камеру, выводит из строя линзу.

Таким образом, прошло минут пять, прежде чем они снова двинулись вперед. В самом коридоре они снова на миг замерли, прощупывая взглядом углы и стены. Нет, здесь камер не было. И все же, когда они добрались до кабинета Бултона, Фил вновь извлек свой баллончик. Бог знает, сколько их он прихватил с собой, однако никакая предосторожность в таком деле не бывает излишней. По счастью, в красивой, старинной резной двери имелась замочная скважина, так что отпала необходимость просверливать отверстие. Через узенькую трубочку Фил впрыснул внутрь кабинета вещество, "ослепляющее" камеру. На сей раз он выждал меньше, поскольку помещение было замкнутым и не слишком просторным, и вскоре он подал знак Говарду, который взял в работу замок. Мак скрылся в той части коридора, что была расположена ближе к лестнице, а остальная троица, как только замок открылся, вошла в кабинет.

Здесь была установлена телекамера, и Пол мысленно благословил Фила за его предусмотрительность. Фил обшарил кабинет в поисках возможных ловушек или хитроумной сигнализации и, не обнаружив ничего подозрительного, вновь уступил поле деятельности Говарду. Во время их совместной службы Говард еще не умел вскрывать сейфы, и его направили в военную разведку для прохождения дальнейшей подготовки уже после того, как Пол демобилизовался. Кто бы ни был его инструктором на курсах, этот человек знал свое дело. Говард действовал быстро и уверенно. Он пользовался маленьким, но сильным фонариком, дававшим узкий луч, не шире спичечного коробка. Пол тем временем сторожил у двери.

17

Охранник выругался, увидев, что экран монитора вдруг потемнел. Не иначе как очередная шуточка шефа: вместо цифр или слов теперь это испытание. Впрочем, он знал, что делать в таких случаях: нажал на кнопку сигнализации и занес происшествие в журнал.

"Происшествие" классифицировалось лишь как тревога третьей степени. Не вспыхнуло подключенное к автоматике освещение, на квартире Бултона не зазвонил телефон, не были разбужены курсанты в общежитии... Зато оба дежурных, бросив карты, бегом направились к кабинету шефа.

Пол улышал их топот. Он уже хотел было окликнуть Говарда, когда острый луч фонарика погас. Шаги стихли под дверью, послышался какой-то шорох, возня, и туг только Пол сообразил, что одну ошибку они все-таки допустили: не заперли за собой дверь. Если охранники заметят это, то нечего надеяться, что они спокойно войдут в кабинет, чтобы подставить шею под удар ребром ладони. Пол выругался про себя, а защитные рефлексы уже сработали как бы сами собой. Схватившись за ручку, он рывком распахнул дверь и в то же мгновение бросился на пол. Над головой у него грохнул выстрел, и Пол метнулся вперед. Он сбил с ног стоявшего перед ним охранника и тотчас увернулся в сторону. Однако противника его удар не оглушил, и в следующую секунду он уже подмял под себя Шорта и обрушил на него град слепых ударов. Пол старался лишь защитить голову. До тех пор, пока он лежит внизу, второй охранник не посмеет стрелять и будет вынужден пассивно наблюдать за дракой.

Наконец Шорт услышал насмешливый голос Фила:

— Готово, парень, можешь встать.

Что и говорить, охранник был обучен приемам ближнего боя. В этот момент он как раз готовился покончить с противником, сдавив ему горло. Пол сделал вид, будто намерен защищаться, напрягая руки, а сам, чуть повернувшись боком, изо всей силы поддал бедром. Выступом бедра он угодил охраннику между ног, и тиски на его горле тотчас ослабли. Он спихнул с себя противника ударом ладони в лоб и вскочил на ноги, судорожно втягивая воздух помятым горлом. Однако отдыхать было некогда. Если эти двое не объявятся через минуту на своем посту, общей тревоги не избежать.

Поначалу планировалось так, что, когда сейф будет вскрыт, Пол наскоро просмотрит его содержимое, а Говард сфотографирует то, что Пол сочтет интересным. Теперь об этом не могло быть и речи. Говард остался в кабинете один, и, если ему удастся быстро управиться с сейфом, он переснимет все подряд, что попадется под руку.

Волоча за собой обмякшего охранника, Пол бежал по коридору. Он направлялся к длинному отсеку коридора, чтобы отвлечь внимание, если бесчувственные тела охранников будут обнаружены. Фил, подхватив под мышки второго охранника, едва поспевал за ним следом. И только успели они уложить незадачливых стражей у окна коридора, как на лестнице вспыхнул свет, затем послышались приглушенный вскрик, звук падения тела, и снова воцарилась темнота.

Знать бы, сколько времени у нас в запасе, думал Пол. Когда же дежурный объявит общую тревогу? Пожалуй, в ближайшие минуты. А тогда уж нам удастся прорваться к ограде только с помощью оружия. Пол стремительно помчался обратно в кабинет Бултона. Дверца сейфа была распахнута. Говард, подсвечивая себе фонариком, портативной камерой делал снимок за снимком. На лице его отражалось напряженное внимание.

— Кончай! Пора сматываться, — бросил Пол.

— Еще чего! Помог бы лучше менять листы.

Вдали послышались выстрелы, и Говард бросил на него нетерпеливый взгляд. Шорт понял, что ему не оттащить Говарда от сейфа, пока тот не переснимет всю горку документов. Встав рядом, он принялся тасовать бумаги, чтобы Говард тратил время только на фотографирование. Пол был не трусливого десятка, но сейчас у него взмокли ладони. Ни разу еще ему не приходилось вступать в схватку, при этом щадя противника. И ни разу еще в ходе операции его люди не отказывались ему подчиниться.

Пол ждал мгновения, когда снаружи на них обрушится массированная атака, однако пока что все было спокойно. Ему казалось, он поседеет, прежде чем они управятся с работой, но вот наконец со стопкой документов было покончено. В четыре руки они как попало побросали все обратно в сейф, теперь уже не стараясь скрыть следы вторжения. Захлопнув дверцу сейфа, они припустились к входу на чердак. Со стороны лестницы показался Фил.

— Где Мак? — встретил его вопросом Пол.

— Он занял дежурное помещение. Идите за мной.

— А веревка? — Нельзя же было оставлять после себя улику, которая выдала бы их с головой.

— Да вот она, у меня, — досадливо бросил Фил.

Они сбежали по лестнице. Это был узкий боковой ход, и через небольшую дверцу, которой пользовалась охрана, они выбрались наружу. Мак присоединился к ним по дороге; уголок рта у него кровоточил, зато ухмылка была довольная. Отсюда путь до того места, где их ждал Брайан, был длиннее, но теперь они уже не заботились о скрытности. Во всю прыть мчались они по газону между деревьев. Пол на бегу достал из кармана миниатюрный передатчик и, тяжело дыша, прохрипел: "Подъезжай". К тому моменту, как они добежали до ограды, в окнах вспыхнул свет и вдали показались силуэты людей. Из-за ограды перелетела веревка, и все четверо, как обезьяны, вскарабкались по ней наверх; последним шел Фил, который должен был демонтировать блокировку инфрасигнализации. Брайан притиснул свой микробус вплотную к ограде, и мужчины попросту перешагнули через утыканный битым стеклом верх стены. Фил, растянувшись плашмя на крыше микробуса, проворно работал. Мак занял позицию на углу ограды, Пол, лежа на животе рядом с Филом, следил за бегущими по территории охранниками. Он услышал шум автомобильного мотора, короткую автоматную очередь и громкий хлопок: Мак продырявил шины "ровера" в тот момент, когда автомобиль, взвизгнув тормозами, вынырнул из-за угла. Пол тоже дал очередь, целя поверх голов бегущих охранников. Те с завидной быстротой попрятались в укрытие, а их ответные выстрелы прозвучали раздражающе близко.

— Готово, — сказал Фил.

Оба соскочили на землю. Говард уже находился в микробусе, а Мак стоял возле выведенного из строя "ровера", держа под прицелом патрульных, чтобы тем не вздумалось выбраться наружу. Шорт и Фил вскочили в микробус, и Брайан тотчас же рванул с места. Не снижая скорости, машина промчалась мимо Мака, и тот вскочил на ходу.

— Здорово все получилось, правда же? — с ухмылкой сказал он, плюхаясь на место.

— Куда едем? — спросил Пол.

— Ко мне.

— Да, но машина...

— Ведь за нами не гонятся.

— Пока доберемся до твоего дома, нас десять раз могут остановить полицейские машины, — нетерпеливо возразил Шорт.

— Скажешь тоже! Ты что думаешь, они бросятся звонить в полицию? — рассмеялся Мак. — Разве что завтра, когда сгорая от стыда вынуждены будут признаться, что к ним наведались непрошеные гости. А может, предпочтут и завтра держать язык за зубами. Иначе вся их репутация — к чертям собачьим! Нет, эти великие умники привыкли полагаться только на себя.

— Мак прав, — вмешался Фил. — Казалось бы, что им стоило подвести хоть один проводок к системе полицейской охраны — так нет же!

— С какой стати им туда подключаться, к полиции? — отозвался сидящий за рулем Брайан. — Эти психи просто дурака валяют, охраняя свое гнездо. Здесь же нет ничего ценного!

— Это мы еще посмотрим, — улыбнулся Пол.

18

Инспектор Хогарти согласился встретиться с Шортом и ответить на его вопросы. На мгновение Пола охватила ревность при мысли о том, какою ценой досталось ему это согласие, но тотчас же ему неожиданно вспомнилась белокурая Кристина. Затем он мысленно задал себе вопрос, знает ли Хогарти, что ночью было совершено вооруженное нападение на резиденцию "Профешнл Секьюрити". Теперь, задним числом, он не жалел, что затеял эту небезопасную авантюру. Пусть даже среди документов им не удалось обнаружить ничего стоящего, все равно очень кстати было ему и ребятам тряхнуть стариной.

Встречу назначили в пабе. Посетителей почти не было, и Пол перехватил в зеркале кривую ухмылку бармена, наблюдавшего, как они шествуют в самый дальний угол. Хогарти оказался еще более несимпатичным, нежели предполагал Пол. Здоровенный детина, красномордый и до отвращения самоуверенный, из тех, что привыкли подминать под себя всех и вся вокруг. У Пола непроизвольно сжались кулаки при мысли, что эта тупая скотина подмяла под себя и Гвен. Он знал, что больше никогда уже не сможет смотреть на девушку прежними глазами.

— Значит, вздумали поиграть в сыщиков... — сказал Хогарти, когда они сели за столик. Он произнес эти слова неодобрительным тоном учителя, узнавшего, что нерадивый ученик собирается стать космонавтом. — Думаете, вам удастся продвинуться дальше нашего?

— Почему бы и нет? — Пол выдержал взгляд Хогарти. — До сих пор вы не так-то уж далеко продвинулись.

— До сих пор ничего и не произошло. — Хогарти наклонился вперед, словно желая всей массой тела усилить вес своих слов. В ноздри Пола шибанул приторный запах лосьона для бритья. — Сейчас мы ведем дело о похищении Эшфорда. А до сих пор была лишь история с певцом, которого, правда, похитили, но вскоре и отпустили. Что же касается прочих случаев, то у нас нет никаких формальных доказательств, все подозрения основаны на слухах.

— Как это "нет формальных доказательств"? — Пол невольно возвысил голос, но, почувствовав, что здесь необходима сдержанность, овладел собой. — Ну а список? Ведь Эшфорд — десятый из числа похищенных за этот год.

— Да, кстати о списке. Ни одна живая душа не в состоянии объяснить, каким образом он очутился среди полицейских документов. Когда Гвен попросила меня уточнить, сколько человек было похищено из числа охраняемых "Профешнл Секьюрити", я поначалу даже не знал, где искать концы. В картотеке жертв похищения, на каждого в отдельности? Затем меня осенило, что ведь наверняка же должны быть в Скотленд-Ярде какие-то материалы о частных фирмах, специализирующихся на персональной охране. Разумеется, такие материалы были. И среди них — хотите верьте, хотите нет — обнаружился и этот список. Сказать вам, как он попал туда? — Хогарти сделал многозначительную паузу, и Пол знал, что за этим последует. — Из министерства, через вашу малышку Гвен.

Пол хотел перебить его, но Хогарти был не из тех, кому легко заткнуть рот. Он и на встречу-то согласился лишь затем, чтобы выложить Шорту все, что думает по поводу этой истории, и не собирался лишать себя заранее предвкушаемой радости.

— Обнаружив эту несуразицу, я призадумался: зачем было нашей красотке просить у меня список, который она сама же и печатала? Ей, что ли, он понадобился? Какое там! Ее шефу? Я отмел и этот вариант. Осталось единственное объяснение: список нужен вам. Я уже был склонен принять такое предположение, хотя это по-прежнему не проясняло, зачем ей вздумалось просить меня раздобыть список, когда проще было бы затребовать его, чтобы снять копию, если у нее не осталось экземпляра. И тут только до меня дошел смысл ее просьбы. Малышка хотела привлечь мое внимание к этому списку незаметно, исподволь. Я не разгадал этого ее намерения до тех пор, пока она не попросила меня встретиться с вами и ответить на ваши вопросы. Мне не ясно было, откуда взялся этот список и можно ли ему верить. Теперь-то я знаю. Гвен могла получить его только от вас! — Откинувшись на спинку стула, он, как насытившийся людоед, наслаждался растерянностью Пола. — Иной журналист удовольствовался бы готовеньким, но Пол Шорт не из таковских. Он предпочитает сам состряпать себе дельце по вкусу.

Полу казалось вероятным, что инспектор Хогарти за всю свою полицейскую карьеру еще ни разу не был так близок к тому, чтобы его поколотили. Он постарался подавить свой гнев, вынужденный признать, что рассуждения Хогарти не лишены некоторой логики.

— Отчего бы вам не встретиться кое с кем из названных в этом списке? — спросил Шорт.

— Бьюсь об заклад, что вы это уже сделали, — Хогарти расхохотался. — Чего я добьюсь этими встречами? Да, скажут мне, похищение имело место, а затем был уплачен выкуп и заложника отпустили на свободу. Заявлено было в полицию? Нет! Остался хоть какой-нибудь след, за который я мог бы ухватиться? Нет! Так что развлекайтесь тем, что сами затеяли, а с меня хватит дела Эшфорда.

Все, точка. Мне ни за что не переубедить его, подумал Шорт. Нет такого аргумента, который заставил бы Хогарти переменить свое мнение и вообще дошел бы до его сознания. Пол чувствовал, что инспектор ненавидит его точно так же, как и он ненавидит Хогарти, кроме того, до него дошло, что в Хогарти тоже говорит ревность. Он ревнует, что Гвен ради Пола способна на обман, подлог документов и даже — коль скоро таковой оказалась цена — согласилась переспать с ним.

— Тогда поговорим о деле Эшфорда, — сказал Пол.

— Что вы хотите знать? — осторожно осведомился Хогарти.

— Кто заявил о похищении?

— Жена. Через несколько минут после нападения. — Об этом сообщалось и в газетах, а Пола интересовали подробности. — Когда "бентли" опрокинулся, шофер по радиотелефону передал центру точную информацию с места происшествия. — Хогарти ухмыльнулся. — Конечно, все было записано на магнитофон. Любопытная запись, иной журналист дорого дал бы, чтобы заполучить ее.

Пол покраснел. Если Хогарти подумал, что от его намека, то он ошибся. Шорт чуть не лопнул с досады, что не догадался об этой записи прошлой ночью, когда они вторглись в контору Бултона.

— "Профешнл Секьюрити" тотчас же выслала машины к месту происшествия и уведомила полицию о том, что на их клиента совершено нападение. Из полицейского управления также были направлены две патрулировавшие поблизости машины. Те прибыли с опозданием. Полицейские были заняты наведением порядка на месте аварии, когда миссис Эшфорд позвонила в Ярд.

— Каким образом нападающие извлекли Эшфорда из пуленепробиваемого автомобиля?

Хогарти пожал плечами.

— Взорвали бомбу со слезоточивым газом у воздухозаборника кондиционера, Эшфорд вылез сам, по собственной воле, и, думаю, еще и поблагодарил, что ему помогли выбраться.

— Что с выкупом?

Хогарти покачал головой.

— Пока не объявлялись.

— Любопытно, — пробормотал Пол. — До этого случая они сразу же назначали цену. — Он подметил насмешливую искорку в глазах Хогарти. — Что вы предприняли, чтобы отыскать его?

— Нами приняты все необходимые меры, — заявил Хогарти. Он залпом влил в себя пиво, к которому прежде не притрагивался, и встал.

— Обождите! — Пол непроизвольно схватил его за руку.

Хогарти холодно посмотрел на него.

— Убери лапы!

Пол отдернул руку.

— Мы еще не кончили разговор.

— Я лично закончил.

— Тут не вам диктовать. Вы получили, что требовали, теперь пора расплатиться. Был уговор, что вы ответите на все мои вопросы, а не только на те, что пожелаете. Эти общие фразы о принятых необходимых мерах приберегите для пресс-конференции. Мне нужны факты.

Хогарти снова наклонился вперед; его крупная голова с жирной физиономией очутилась в нескольких сантиметрах от лица Пола.

— Фактов тебе не видать как своих ушей. — Он гнусно ухмыльнулся. — За то, что я получил, я с тобой расплатился. И предупреждаю, что проведешь ночь в полицейской камере, если попытаешься удержать меня. — Он поднялся из-за стола. — А малышке Гвен советую сидеть и не рыпаться. Из-за

этого списка она легко может вылететь с работы.

Пол тоже встал.

— Всего лишь один вопрос. — Он смерил взглядом мощный торс, широкие ляжки, выпирающий живот, грудь колесом, бычью шею, властный подбородок, ухмылку в углу рта. — Вам много раз грозили?

— Да. Одно могу сказать: лучше не пытайся этого делать.

— Ах, вот как? Тогда считайте, что я это сделал. Обещаю намять вам бока, выбить зубы каждый поочередно и сделать из вашей сальной физиономии отбивную котлету.

Хогарти засмеялся.

— Надеюсь, это не пустые слова. — Он повернулся и зашагал к выходу. По дороге задержался у стойки и расплатился за свое пиво.

— Истинный джентльмен, — буркнул вслед ему Пол и снова сел за столик допивать свой чай. "Все равно доберусь до тебя", — подумал он и улыбнулся своей мысли.

19

Машины Эшфорда на месте уже не оказалось. Завалившийся на бок "бентли" увезли в тот же день, однако не настолько быстро, чтобы несколько пронырливых фоторепортеров не успели заснять его на пленку. Пользуясь напечатанной в газете фотографией и картой местности, было нетрудно отыскать место, где совершилось похищение. Обследовав проселочную дорогу, Пол медленно покатил назад к развилке — туда, где днем раньше грузовик преградил путь "бентли" Эшфорда. Выключив мотор, он еще раз просмотрел весь газетный материал. Можно было только восхищаться проведенной операцией: план, разработанный с точностью до секунды, безукоризненное осуществление — словом, работа куда более профессиональная, чем их вчерашнее вторжение к Бултону. Вся их подготовка заключалась в том, что Мак после обеда произвел небольшую рекогносцировку в районе резиденции "Профешнл Секьюрити", а в основном они полагались на накопленный опыт. В отличие от них похитители располагали подробнейшей информацией, они знали, какой дорогой возвращается домой Эшфорд и когда. Знали, сколько людей его охраняет, и — что более существенно — знали, чему обучены телохранители и как они будут действовать. На месте шофера большинство водителей затормозили бы или же попытались повернуть назад. Шорт — будь у него при себе оружие — остановил бы машину и выскочил: придорожная канава и деревья служат неплохим прикрытием. Однако иначе ведет себя человек, прошедший выучку в "Профешнл Секьюрити": дает газ — и улепетывает без оглядки.

И еще одна деталь бросалась в глаза: телохранители уцелели в переделке. Водителя "бентли" оглушили мешочком с песком, когда он вслед за Эшфордом выбрался из наполненной слезоточивым газом машины, а телохранитель, находящийся в машине сопровождения, после короткой перестрелки предпочел сдаться.

— Я держу в штате телохранителей, а не героев-самоубийц, — заявил Бултон в интервью газете. На фотографии он был изображен стоящим в уверенной позе, лицо его выражало решимость. — В случае необходимости наши люди способны пожертвовать жизнью, заслонив собой подопечного. Но я не требую, чтобы они шли на неоправданный смертельный риск после того, как клиент похищен. Их задача — возвратиться в целости-сохранности и быть готовыми к дальнейшей службе.

Пол согласился с Бултоном. Телохранитель оказался под перекрестным огнем десятка людей, находящихся в надежном укрытии, так что он запросто мог быть убит. Но Полу понятен был и иронический комментарий корреспондента: и все же, мол, в конечном итоге Эшфорд похищен, а его телохранители вернулись домой невредимыми.

Швырнув газету на заднее сиденье, Пол включил мотор и медленно двинулся вперед по дороге, повторяя маршрут Эшфорда. И вновь вынужден был воздать должное профессионализму похитителей. На пути попались еще один поворот, развилка, был даже небольшой мостик — словом, места, какие, на взгляд непосвященного, могут показаться куда более опасными, нежели безобидный поворот дороги и узкий проселок. Но если бы ему, Полу, потребовалось организовать нападение, он тоже избрал бы эту позицию.

Дом Эшфорда оказался на удивление небольшим — во всяком случае, по сравнению с особняком Финна, да и шикарный "бентли" и общественное положение самого Эшфорда заставляли предполагать нечто более помпезное. Аккуратно ухоженная живая изгородь окружала участок, дубы и каштаны заслоняли от ветра веранду, и лишь трава газона зыбко подрагивала на ветру. На дороге возле дома стояли три машины; Пол припарковался за ними, размышляя, кто бы это мог приехать.

На звонок дверь открыла невысокая, щуплая женщина. Она была одета в плохо сшитый костюм из толстой ткани, но одежда на ней казалась единственной несомненной реальностью. Лицо ее скрывалось под толстым слоем косметики.

— Миссис Эшфорд?

Женщина утвердительно кивнула. Глаза ее смотрели на Шорта холодно, без малейшего признака любопытства.

— Меня зовут Пол Шорт. Я пишу книгу о похитителях людей.

— Кто там, миссис Эшфорд? — раздался из глубины дома густой мужской бас. Женщина, оставив этот вопрос без внимания, смотрела на Пола, но не в лицо, а куда-то примерно на узел галстука.

— Весьма сожалею, но я никаких интервью не даю. Прошу извинить.

Она собиралась захлопнуть дверь, но Пол просительно поднял руку.

— Минутку, миссис Эшфорд...

— Сожалею.

— Кто это? — В холле появился и сам обладатель раскатистого баса: поджарый, седоватый господин лет пятидесяти, из числа неувядающих красавчиков и дамских угодников. Он кинул на Шорта угрожающий взгляд. — Что вам угодно?

— Оставьте, Томас. Этот господин — журналист, и я уже сказала, что не даю интервью для печати.

— Миссис Эшфорд, я прошу не интервью, а помощи. Я веду расследование аналогичного дела.

— Да неужели? — раздался за спиной Пола чей-то насмешливый голос. — Не двигаться!

Пол и не думал двигаться. Ему было стыдно перед самим собой. Видно, события последних дней отрицательно сказались на его умственных способностях. Подумать только: заявиться на дом к человеку, ставшему жертвой похищения, рассыпаться в извинениях за беспокойство и позволить захватить себя врасплох как последнего растяпу. В прошлый раз угодил в лапы телохранителям Конли, а сейчас влип снова. Не услышать, что к нему подкрадываются сзади, не проследить за направлением взгляда собеседника и даже не почувствовать опасности! Зато даму и басистого красавчика можно было поздравить: они ничем не выдали приближения охраны.

— Полно, мистер Бултон! Не думаю, чтобы в этом была необходимость, — произнесла хрупкая дама негромким, однако же не терпящим возражений тоном. Пол, хотя должен был бы в душе поблагодарить женщину за вмешательство, подумал, что миссис Эшфорд, должно быть, оттачивает на муже свое искусство повелевать и что муж, пожалуй, не так уж безумно огорчен своим похищением. Впрочем, признательность к ней Пол действительно испытывал. Теперь он знал, кто находится за спиной, а значит, лучше не пускать в ход такие трюки, как молниеносный разворот, попытка выхватить у противника оружие или удар зонтиком между ног. Бултона он ставил слишком высоко, чтобы надеяться подловить его на эти приемы.

— Необходимость в этом есть, — услышал он позади голос Бултона. — Мистер Шорт способен на диковинные фокусы.

Женщина неуверенно сделала шаг в сторону, и Пол вошел в дом. Он был не слишком взволнован происшедшим: сколько бы Бултон ни размахивал пистолетом, он все равно не решится прикончить его на глазах у стольких людей. В комнате, куда его ввели, сидела женщина лет сорока, с точеной фигурой и длинными стройными ногами. Денег, потраченных на ее туалет. Полу хватило бы на приобретение новой машины — если, конечно, он надумал бы расстаться со стариной "геральдом", — а стоимость драгоценностей с лихвой возместила бы затраты на покупку дома. Женщина поднялась легко и изящно, с той естественной грацией, которой нельзя научиться, но которая дается от природы. Впрочем, с какими бы задатками человек ни родился, этого мало; необходимо постоянно развивать врожденные качества. Дама улыбнулась Полу.

— Барбара, дорогая, позволь представить тебе мистера Шорта. Он журналист.

— Рада видеть вас.

Дама протянула ему руку— красивую, холеную. Пол сделал было шаг вперед: Барбара была из тех женщин, которым положено изысканно целовать руку. Если, конечно, вам позволят сделать это.

— Не двигаться! — осадил его окрик сзади.

— Томас Сандерс, наш адвокат, — как ни в чем не бывало продолжила миссис Эшфорд церемонию представления. Красавчик сдержанно кивнул.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила хозяйка.

— Можете сесть, — буркнул за его спиной Бултон.

Пол засмеялся, вместе с ним рассмеялась и очаровательная Барбара. Пол узнал этот смех. Когда-то эта женщина считалась лучшей фотомоделью. Пол видел ее во множестве рекламных фильмов и мальчишкой был влюблен в нее.

Прежде чем Шорт успел опуститься на стул, Бултон привычными, быстрыми движениями обыскал его. Атмосфера в комнате ощутимо похолодала, когда Бултон извлек у него из кармана пистолет.

— Что вам здесь нужно?

— Я веду расследование аналогичного дела о похищении. В том случае жертву тоже охраняли ваши люди.

Глаза Бултона сузились.

— За исключением Эшфорда, все наши клиенты находятся в безопасности.

— О, скоро и Эшфорд будет в безопасности! Заплатит выкуп, и его отпустят. Сто — сто пятьдесят тысяч фунтов, и дело с концом.

Пол заметил, как миссис Эшфорд и адвокат переглянулись. Вероятно, они не рассчитывали так дешево отделаться.

— На что это вы намекаете? — снизошел до вопроса Бултон.

— Сами знаете. Что-то слишком часто ваших клиентов стали похищать в последнее время...

— Это правда? — спросил Сандерс, и Пол вновь удивился, как это такой тщедушный человечек может обладать столь мощным, раскатистым басом.

— Похожий случай имел место, — уклончиво ответил Бултон и поспешно обратился к Шорту. — Так зачем вы сюда явились?

— Чтобы задать несколько вопросов.

— По-моему, разумнее всего будет связаться с полицией, — изрек Сандерс. Миссис Эшфорд согласно кивнула.

— Минуту, — вмешался Бултон. — В полиции нет никакой необходимости. Я и сам с ним управлюсь.

— Не терплю, когда в моем доме размахивают пистолетом, — холодно процедила хозяйка. — Если этот человек — преступник, пусть с ним разбирается полиция. Если нет — значит, он наш гость.

Бултон проворчал что-то неразборчивое и сунул оружие во внутренний карман пиджака. "Один — ноль", — подумал Пол, однако по глазам недруга понял, что лучше воздержаться от каких бы то ни было необдуманных поступков. И, как ни странно, в данный момент ему пришлось встать на сторону Бултона. Не хватало еще, чтобы на него пожаловались инспектору Хогарти.

— Один человек, в свое время ставший жертвой похищения, поручил мне распутать это дело, — сказал Шорт, стараясь придать своему голосу предельную убедительность и напустив на себя вид несправедливо заподозренного человека.

— Кто этот человек? — спросил Бултон.

— Мистер Финн.

Бултон промолчал, зато Барбара язвительно пропела своим дивным, чарующим голосом:

— Если я правильно поняла, он тоже был похищен?

— С тех пор прошло уже полгода, — неохотно заметил Бултон. — И с какой это стати ему вздумалось поручать расследование человеку, который вовсе даже и не сыщик?

— О, сейчас мы легко все выясним, — проговорила миссис Эшфорд, направляясь к телефону. — Я знакома с этой семьей. — Она набирала номер по памяти, ей даже не потребовалось заглядывать в записную книжку.

У Шорта вся надежда была на то, что Финнов не окажется дома: отец на службе, а дочь на занятиях. Разве что экономка подойдет к телефону.

— Алло, Кристина, это вы? Говорит миссис Эшфорд.

Пол чувствовал, что даже уши у него покраснели. Он явственно увидел перед собой белокурые волосы Кристины, неправильные, но такие симпатичные черты ее лица, и ему захотелось вырвать трубку из рук хозяйки дома и самому объяснить ситуацию. К тому же он чувствовал устремленный на него взгляд Барбары, и от этого смущение его лишь усилилось.

— Да-да, просто кошмар какой-то... Благодарю... Нет, пока никаких известий... Кристина, мне нанес визит некий господин по имени Пол Шорт. Он утверждает, будто бы по вашему поручению ведет расследование... Ах, вот как? Благодарю... Разумеется, я сразу же дам вам знать. До свидания, дорогая. — Положив трубку, она обратилась к Шорту. — Чем я могу вам помочь?

Пол несколько мгновений помолчал; ему необходимо было переварить услышанное. Надо будет послать Кристине большой букет цветов. Впрочем, на кой черт посылать, когда можно вручить самому!

— Я хотел бы узнать... — Пол покосился на Бултона, который в напряженной позе сидел напротив; можно было не сомневаться, что сделай Пол резкое движение — и тот мгновенно выхватит пистолет. — Хотелось бы узнать, когда вы наняли охрану?

— Когда бишь?.. Точно не помню. В декабре прошлого года, а уж какого числа...

— Почему вы обратились именно к "Профешнл Секьюрити"? Вам кто-то порекомендовал эту фирму?

— Да, один наш знакомый. А в чем дело?

— Трудно объяснить случайностью тот факт, что объектами похищения становятся клиенты именно этой фирмы.

— Понятно, — миссис Эшфорд прикусила губу. — Однако наш знакомый вне всяких подозрений. Это безукоризненный джентльмен, правительственный служащий и, по-моему, специалист в таких вопросах.

— Не могли бы назвать его имя?

— Джон... — женщина на мгновение заколебалась. — Джон Айсборо.

Пола охватило дурное предчувствие.

— Говорите, его зовут Джон... Он случаем не курчавый блондин с лицом херувима?

— Да-а... Вы его знаете?

— Мне доводилось с ним встречаться.

Пол перевел взгляд на Бултона, однако взгляд шефа телохранителей не выдавал никакой перемены чувств. Боже правый, подумал Пол, неужели эта парочка заодно!

— Похитители уже дали о себе знать? — спросил он, чтобы перевести разговор в более безопасное русло. Лишь сейчас стало окончательно ясно, что эта мысль давно не дает ему покоя: кто тот человек, который располагает информацией из первых рук, свободно распоряжается деньгами, людьми и техникой и при нападении щадит телохранителей? Должно быть, эта подспудная мысль толкнула его на вторжение в резиденцию фирмы.

— Пока еще нет. Но мистер Бултон считает, что они должны позвонить с минуты на минуту. Ведь не в их интересах затягивать дело. — Она произнесла эти слова тоном человека, который нуждается в успокоении. Пол впервые подметил в ее поведении признаки скрытой тревоги, и это показалось ему более красноречивым, чем если бы она непрестанно в отчаянии ломала руки.

— Мистер Бултон прав, — сказал Пол, проглотив замечание: "Ему виднее".— Финн через несколько дней уже был дома. Да и Конли тоже; его держали в неволе всего неделю и обращались с ним не слишком сурово... Разумеется, применительно к обстоятельствам.

— Конли? А кто это?

— Актер, — осторожно ответил Пол.

Барбара рассмеялась непристойно-игриво. Похоже, эта женщина не желала считаться с бегом времени, раз и навсегда решив оставаться молодой и красивой. Шорт склонялся к мысли, что ей это удается.

— Вы намерены уплатить выкуп?

— Да.

Сандерс кивнул с таким видом, словно речь шла о его собственных капиталах. Впрочем, наверняка деньги для выкупа придется наскребать ему за счет уступки акций, ценных бумаг и недвижимости, чтобы в целом имущество Эшфорда потерпело как можно меньший ущерб. Барбара тоже помрачнела; должно быть, упоминание о выкупе затронуло чувствительные струны ее души. Шорт за все время своего пребывания в этом доме сейчас впервые задумался, в каком качестве выступает здесь экс-модель: подруги жены или же приятельницы мужа?

— Мистер Бултон любезно взял на себя обязанность передать деньги гангстерам. — По лицу миссис Эшфорд скользнула слабая улыбка. — Он обещал не допускать ничего такого, что могло бы поставить под угрозу жизнь моего мужа. Не хочу, чтобы дело дошло до перестрелки.

— Кому было известно, в какое время ваш супруг возвращается домой?

— Всем и каждому. Мистер Эшфорд всегда возвращается домой в одно и то же время.

— Он был доволен телохранителями?

— Да, — осторожно проговорила женщина. — Я должна подтвердить это вопреки всему, что случилось. Телохранители мужа — вежливые, хорошо воспитанные молодые люди. Мистер Бултон объяснил, что при тех масштабах, как было организовано нападение, должный отпор могла оказать лишь более многочисленная охрана.

— Он предупредил вас о такой возможности, когда заключался контракт?

— Не знаю. Все переговоры велись с мужем...— Она перевела взгляд на Бултона, который вынужден был ответить:

— Человеку такого общественного ранга и имущественного положения, как мистер Эшфорд, в принципе для охраны достаточно двух человек. Мы считали, что увеличение охраны было бы, по всей вероятности, излишней тратой денег.

На это нечего было возразить. Миссис Эшфорд бросила на Пола вопросительный взгляд, как бы интересуясь, желает ли он еще что-нибудь узнать, и с явным облегчением вздохнула, когда Шорт встал.

Тотчас поднялся и Бултон. Говорил он, обращаясь к хозяйке дома, однако при этом не спускал глаз с Шорта.

— Я провожу господина Шорта. Мне нужно с ним поговорить.

Пол не двинулся с места. Если уж разговаривать с шефом "горилл", то лучше здесь, при свидетелях.

— Может быть, теперь, когда ситуация разъяснилась, вы вернете мой пистолет, — сделал он попытку воспользоваться небольшим позиционным преимуществом.

— Верну, как же, — процедил Бултон. Слова его прозвучали не слишком обнадеживающе, однако, судя по всему, остальные присутствующие не уловили этого. Вежливо, но с легким нетерпением все ждали, когда же наконец они покинут дом. Бултон торжествующе ухмыльнулся.

— Миссис Эшфорд, разрешите перед уходом позвонить по телефону? — спросил Пол.

— Да-да, разумеется. — Миссис Эшфорд, словно опомнившись, из расстроенной, нетерпеливой, снедаемой тревогой женщины вмиг превратилась в предупредительную хозяйку дома.

— Нет! — отрезал Бултон. — Пока я не поговорю с ним с глазу на глаз — никаких телефонных звонков. — Рука его нырнула под пиджак.

— Благодарю, миссис Эшфорд, вы очень любезны. — Пол медленно направился к телефонному аппарату. Он чувствовал спиной взгляд Бултона, ощущал дуло направленного на него пистолета и знал, что этот человек способен выстрелить. Маловероятно, что он решится пустить в ход оружие на глазах у стольких людей, но он способен на все. Вот уже второй раз Бултон проверяет его нервы на прочность.

Пол решил позвонить Маку, спиной загородив телефон, чтобы не видно было, какой номер он набирает. Он уже начал крутить диск, но вовремя спохватился, что в ожидании звонка от похитителей телефонные разговоры, очевидно, прослушиваются — и не только полицией, но и людьми Бултона. Пол набрал номер издательства Кима. Главы фирмы не оказалось на месте, однако через секретаршу Пол просил передать, что хотел бы наведаться к Киму, а затем добавил: если его, Шорта, будут спрашивать, то следует сказать, что он задерживается у мистера Бултона...

Его затолкали в "ровер", очень похожий на тот, что патрулировал ночью вокруг территории "Профешнл Секьюрити". За рулем сидел верзила с мрачной физиономией, Бултон занял место на заднем сиденье справа. Полу вывернули руки назад и защелкнули наручники.

— А как же с моей машиной? — поинтересовался Шорт, словно других забот у него не было.

— Не волнуйтесь, здесь она не останется.

На этом разговор был окончен. "Ровер" повернул в город; "горилла" вел машину ровно: не быстро, но и не пренебрегая возможностями увеличить скорость. Бултон, откинувшись на спинку сиденья, не спускал глаз с Пола; пистолет в его руке был нацелен на пленника. И эта мера отнюдь не была излишней. Взбешенный Пол, позабыв о принципе действовать только наверняка, мечтал лишь об одном: отведи Бултон хоть на секунду в сторону свой треклятый пистолет, и ботинок Шорта мгновенно припечатает ему нос.

Однако Бултон и не думал давать ему такую возможность. Пожалуй, оно было и к лучшему... Пол сквозь ветровое стекло смотрел на дорогу. Стал накрапывать дождь, и глубокие тона, окрашивающие пейзаж за окном, потускнели, словно размытые влагой. Разбрызгивая лужи, лихо промчался мотоциклист, точно ему нипочем были холод, и дождь, и скользкая дорога. Пол с завистью проводил его взглядом. Край казался вымершим. Лишь однажды за поворотом попался застрявший на дороге грузовик, и Полу на миг пришла абсурдная мысль, уж не собираются ли их похитить. Разумеется, никто не собирался этого делать; двое насквозь промокших трудяг меняли правое заднее колесо, один из них посмотрел вслед "роверу", завидуя пригревшимся в тепле господам.

Ближе к городу поток машин возрос, по обеим сторонам улицы замелькали магазины, прохожие, укрывшись под зонтами, торопливо сновали по тротуарам. Пол прикрыл веки и погрузился в свои мысли. Он открыл глаза лишь в тот момент, когда "ровер" свернул в парк и перед ним выросло знакомое белое здание "Профешнл Секьюрити".

20

Гвен поначалу отказывалась верить. Еще не было случая, чтобы Пол надул ее. Даже когда заболевал, он неизменно приходил на свидание, терпеливо поджидал ее в дождь и в снег, на ветру и на солнцепеке, на скамейке парка или в пивной. Гвен постоянно опаздывала, но Шорт всегда был на месте. За исключением сегодняшнего случая. Понапрасну Гвен у входа притворилась запыхавшейся, словно бежала всю дорогу, понапрасну приготовила извиняющуюся улыбку: тот, кому эти знаки раскаяния были адресованы, отсутствовал. Гвен заняла место за столиком напротив входа и чертыхнулась про себя. Будь здесь Пол, она бы заказала пиво к сандвичам, но в одиночку ведь пить не будешь...

Прошло с четверть часа, когда у Гвен зародилось подозрение, что Пол опаздывает неспроста. Она не приняла эту мысль всерьез: Пол Шорт не из тех, кто попадает в беду, он умеет постоять за себя.

Прождав еще минут десять, Гвен была вынуждена уйти, поскольку у нее кончался обеденный перерыв. Она оставила у бармена записку для Пола и, прежде чем вернуться в министерство, из уличного автомата позвонила в Ярд и спросила инспектора Хогарти. Ей было не по себе. Утром, когда они расставались, Хогарти смотрел на нее так, словно собирался расплатиться деньгами за проведенную у нее ночь. Гвен страшно жалела, что в угоду Полу, ради какой-то маловажной полицейской информации, позволила впутать себя в эту нечистоплотную интрижку.

Хогарти делал какие-то язвительные, туманные намеки, и Гвен, смутившись, повесила трубку. Похоже, инспектор вообразил, будто по просьбе Шорта она сама составила этот список похищенных клиентов "Профешнл Секьюрити". Спеша на работу, Гвен проклинала в душе и наглеца Хогарти, и Пола, втравившего ее в эту безумную авантюру, и дала себе слово докопаться, кто от ее имени отослал в Скотленд-Ярд злополучный список.

Пусть Хогарти заблуждается, однако в логичности суждений ему не откажешь. Возможно, кто-то из сотрудниц действительно подстроил такую шутку — скажем, по просьбе своего дружка. Обрадовавшись, что шеф отбыл в провинцию, Гвен отложила текущую работу и попыталась составить список лиц, кто мог проникнуть в служебное помещение и воспользоваться ее пишущей машинкой и печатью. Любой мог, подумала она, любой, кто сумеет миновать охрану. Нет, надо подойти с другого конца. Кем бы ни был этот человек, он умел делать все то, что и сама Гвен. Напечатан документ вполне профессионально, сопроводительное письмо к нему составлено человеком, который штампует их десятками изо дня в день. Если взглянуть на дело под таким углом зрения, то в расчет могут приниматься максимум десять—двенадцать женщин. Ну, а поскольку среди женского персонала великое множество охотниц посплетничать, то нетрудно будет выведать, кто у кого в любовниках.

21

На Пола набросились трое. От них было бы не так-то просто отбиться, даже не будь у него руки скованы наручниками. Все трое явно обладали немалым опытом, они не боялись синяков и царапин, но и на лишний риск идти не хотели. Единственное, что давало Полу хоть какой-то шанс против них, был их расчет на легкую победу — втроем против одного, да еще в наручниках. Да они и собирались не драться, а бить. Правда, и Пола такой оборот событий застиг врасплох. Он знал, что беседа с глазу на глаз с Бултоном будет не из приятных, он допускал даже, что его могут поколотить для острастки, но чтобы начать прямо с "обработки"... Пол спохватился лишь в тот момент, когда Бултон грубо втолкнул его в какую-то комнату, и не успел он обрести равновесие, как получил подножку. У него искры посыпались из глаз, когда он с размаху плашмя грохнулся физиономией об пол. Шорт скорее почувствовал, чем увидел приближающиеся ноги. Перевернувшись на бок, он захватил их в ножницы и рванул что было силы. Затем поднял ногу, нанес удар пяткой и, завершая движение, вскочил на ноги. И вовремя: это дало ему возможность увернуться от удара. Уклоняясь и лавируя, он пытался найти место, где можно было хоть секунду передохнуть и сориентироваться, какие силы брошены против него и каким пространством для маневра он располагает.

Вот тут-то и выяснилось, что их было трое. Тот, кого Пол захватил в ножницы, тоже успел подняться: к сожалению, упал он навзничь, и удар пяткой пришелся ему в поддых. Свались он ничком, и Пол угодил бы ему по позвоночнику; тогда сейчас против него было бы только двое. Хотя, возможно, что тогда на помощь призвали бы всю гвардию Бултона и Полу не сносить бы головы. А так, глядишь, и удастся выкарабкаться живым. Пол знал: чем скорее он сдастся, тем легче отделается. Самым разумным было бы сжаться в комок, постараться защитить от ударов голову, почки, низ живота и не оказывать сопротивления истязателям. Если бы еще руки были скованы спереди... Пол выбросил вперед левую ногу, рассчитывая задеть одного из приближающихся противников. Тот чуть отпрянул и снова полез к жертве. Шорт поднял колено, запугивая "гориллу" ударом, а сам бросился половой вперед, целя в живот противнику, словно торпеда, а точнее, как торпеда, ведомая камикадзе. Если бы "горилла" в свою очередь успел выставить колено, то инерцией броска незащищенное лицо Пола превратилось бы в кровавое месиво. Даже просто отступи "горилла" чуть в сторону, и в стремительном падении Шорт разбился бы вдребезги. Но охранник не успел среагировать. Согнувшись в три погибели от удара в живот восьмидесятипятикилограммовым живым тараном, через мгновение он рухнул на пол, добитый тычком колена в подбородок.

Но остальные двое не мешкали. Пол почувствовал, как ему заехали ногой по ребрам, и почти в тот же миг чей-то каменный кулак настиг его физиономию. Он подставил кулаку вздернутое плечо, и следующий  удар  пришелся вскользь, но все равно лицо ожгла адская боль. Нападающего "гориллу" он видел как в тумане. Попытался пнуть его, но, еще не завершив приема, уже понял, что промазал. И снова получил удар ногой в спину, а спереди без устали молотили железные кулаки. Пол согнулся под градом сыплющихся на него ударов, затем упал на колени, а следующий удар свалил его на бок. Он пока еще оставался в сознании, хотя и не чувствовал ничего, кроме сплошной боли во всем теле, и ничего не видел, кроме мелькания теней, однако у него еще достало сил, чтобы из положения лежа пнуть ногой одну из нависших теней и испытать от этого удовлетворение, прежде чем свет окончательно померк в его глазах...

— Молодец! Держался мужчиной.

Пол открыл глаза. Над ним возвышалась фигура Бултона. Мгновенно включившийся разум подсказал Шорту, что он лежит на жестком полу, поясницу нестерпимо ломило, от слабости он не в состоянии был пошевелиться. Пол почувствовал, что физиономию всю разнесло, что один зуб выбит, а горячее в уголках рта — это струйка крови и что боль в пояснице, скорее всего, не оттого, что он лежит на голом полу. Наручники с него сняли.

Пол не делал попыток подняться. Он лежал и ждал, что будет дальше, ждал, надеясь, что с каждой минутой к нему будут постепенно возвращаться силы.

— Прошлой ночью здесь был учинен налет, — сказал Бултон. — Как вы думаете, кто бы это мог вломиться в контору фирмы, которая занимается вопросами персональной охраны?

Сочтя это риторическим вопросом, Пол не стал отвечать, однако Бултон вышел из себя.

— Кто, я спрашиваю?! — Он занес было ногу, собираясь ударить беспомощного противника, но затем передумал. — Все кости переломаю, если не будешь отвечать на вопросы!

Шорт не сумел сдержать усмешку. Он с детства реагировал так, когда ему угрожали.

На сей раз Бултон ударил его ногой. Пол не удивился, он и прежде не причислял Бутона к прямым потомкам благородных рыцарей. Пинок оказался болезненным, болью отзывалось все тело, но сейчас это Пола не волновало. Бултон не осмелится забить его насмерть, как бы ему этого ни хотелось. Полу не раз доводилось бывать в кровавых переделках, и он знал, что следующий раунд будет за ним. Мысль

эта вновь вызвала у него усмешку.

Бултон вышел из комнаты, и через несколько секунд Пол сделал попытку подняться. Задача оказалась не из легких. Сердце колотилось так, словно он пробежал многокилометровый кросс, голова кружилась, и он так и остался стоять на коленях, уронив голову на грудь. Но вот в коридоре послышались шаги. Шорт встал на четвереньки, затем оторвал руки от пола и поднялся во весь рост.

В дверях появился Бултон. Ни слова не говоря, он смерил Пола холодным взглядом и вошел в комнату. За ним следовал молодой человек с ладной, спортивной выправкой. С любопытством и подозрением он уставился на Шорта.

— Это он? — спросил Бултон.

Шорт попятился к стене, словно опасаясь того, что должно за этим последовать. Прислонясь к стене, он старался собрать крупицы сил. Грудная клетка при каждом вдохе разрывалась от боли — видимо, несколько ребер были сломаны,— физиономия, должно быть, до того страшна, что не приведи бог увидеть ее в зеркале. Но все это неважно. Главное — чтобы держали ноги, чтобы к рукам возвратилась сила, чтобы глаза могли различать четкие контуры, а не расплывчатые пятна. Хоть бы молодой человек не спешил с ответом, а подольше подумал.

— Не знаю, — нерешительно произнес тот, — Может, и он, но я не уверен.

Пол огляделся в поисках какого-либо оружия. Значит, молодой человек и есть тот охранник, с которым он схватился прошлой ночью.

— Но вы же видели того, кто на вас напал, — настаивал Бултон, и голос у него был такой, словно он готов был заехать башмаком и собственному служащему.

— Так ведь темно было, шеф! И потом, на нем было военное обмундирование, то есть на том человеке, который на меня напал. Но ростом и фигурой он похож.

— Ах, так? — Бултон нетерпеливо махнул рукой, и молодой человек, облегченно вздохнув, удалился.

— Налетчики были одеты в темную военную форму. Как описал один из охранников, она похожа на обмундирование десантников, только материал получше, да и сама униформа удобнее и шикарнее. Парню невдомек было, что это за униформа, но я-то знаю! Это боевое снаряжение коммандос. И вот теперь я спрашиваю: кто посмел вломиться в здание фирмы? Кто вздумал совать нос в наши дела? Кто служил в отрядах коммандос?

— Люди знают, где я нахожусь. Если вы меня не выпустите, вам не поздоровится. — Распухшие губы повиновались с трудом, и из-за выбитого зуба Пол говорил шепелявя. Бултон никак не отреагировал на его слова, и Пол попытался говорить убедительнее: — Мои ребята быстро смекнут, где меня искать; да и полиция скоро дознается. И в том, и в другом случае вам несдобровать.

Бултон решительно шагнул к нему, и Пол набрал в грудь побольше воздуха. Бултон подбил ему ноги, и голова Шорта глухо стукнулась об пол. Сжавшись в комок, он приготовился сносить удары.

— На брюхе будешь ползать передо мной, ублюдок! — раздался яростный рев Бултона. — Я тебе растолкую, что это за молодчик вздумал вломиться в здание фирмы! Если готовишь похищение клиентов, то, конечно же, необходимо выведать секреты охранной системы. Надеялся, я до этого не додумаюсь? Да я давно обо всем догадался! Откуда бандитам известно, кого похищать и где и когда это лучше сделать? Ясно, как дважды два, что здесь орудуют профессионалы и что выучки им не занимать!

Вновь последовал резкий пинок, но Пол сгоряча почти не почувствовал боли.

— Заткни свою поганую пасть, подонок! — прохрипел он, захлебываясь кровью. — Ты же сам и похищаешь собственных клиентов! Вся информация — к твоим услугам, исполнители пляшут под твою дудку, а ты знай себе гребешь денежки с обеих сторон.

Бултон снова ударил его острым носком ботинка, но на сей раз Пол успел захватить его ноги в ножницы и резко рванул в сторону. Бултон рухнул наземь рядом с ним, и Пол, привстав на колени, обрушил на него град слепых ударов. Однако противник оказался сильнее — во всяком случае, на данный момент. Атака Пола застала его врасплох, но Бултон быстро пришел в себя. Схватив Шорта за руки, он коленом уперся ему в живот. Пол попытался было высвободить руки. Нет более утомительного вида борьбы, чем схватка в лежачем положении, и тут все преимущества были на стороне Бултона, не успевшего растерять силы. Даже если не предпринимать никаких усилий, а просто тянуть время, дожидаясь, пока Пол окончательно выдохнется, и то он выиграет поединок. Но хватка Бултона оказалась не слабее наручников, а второй удар коленом пришелся по ребрам, где боль была особенно чувствительной. Пол взвыл. Внезапным рывком скрестив руки, он выпрямился и резко откинулся навзничь. Бултон потянулся вперед, чтобы снова ухватить Пола за запястья, однако попытка его не увенчалась успехом. Выставив локти и вложив в удар остатки сил. Шорт рухнул на противника, сознавая, что на большее его не хватит. Почувствовав под локтем хрустнувшую кость, он понял, что старался не зря. Перекатившись через Бултона, он занес было руку для завершающего удара, но, взглянув на лицо противника, понял, что это излишне: Бултон потерял сознание. Изо рта у него текла струйка крови, и Шорт, постанывая от боли, перевернул Бултона на бок, чтобы тот не захлебнулся, и, тяжело дыша, растянулся рядом. Сколько времени у него в запасе? Когда "гориллы" полюбопытствуют взглянуть, что здесь творится? Или Бултон запретил мешать, не предвидя такого оборота событий? Скорее всего, дело обстоит именно так, и все же Пол не смел рассчитывать на слепую удачу. Сделав три глубоких вдоха, он поднялся, выждал секунду, пока кровь отольет от головы, и подошел к окну.

Окно было забрано решеткой. Пол несколько мгновений жадно созерцал дождливый пейзаж за окном. Перед ним тянулась каштановая аллея, а значит, автомобильная стоянка — с противоположной стороны, и, возможно, там стоит его "геральд". Пол чувствовал, что, если застрянет здесь, ему конец. И уже не только чувства, но и разум подсказывали, что после столь невежливого обращения с Бултоном его могут растерзать на части.

Подойдя к лежавшему без сознания Бултону, Пол обыскал его. Забрал назад свои документы и пистолет, который Бултон в доме Эшфорда небрежным жестом сунул к себе в брючный карман. Оружие Бултона он тоже прихватил с собой. В его намерения не входило убивать людей, однако он не дастся "гориллам" в руки и продырявит каждого, кто встанет на его пути. Бултон пользовался "люгером"; Шорт внимательно осмотрел оружие, прежде чем сунуть его под свитер.

Из комнаты он вышел как человек, которого избили (что соответствовало истине), унизили (что было верно лишь наполовину) и отпустили на свободу (что совершенно не отвечало действительности). Закрывая дверь, он громко попрощался и осторожно глянул по сторонам. Двое мужчин, проходя по коридору, с любопытством оглядели его, однако задерживать не стали. Пол направился к лестнице, по дороге выглянув в окно. "Геральд" ожидал на стоянке, подобно надежному, испытанному другу, которому нипочем непогода и опасности. Пол мгновенно прокрутил в уме возможные варианты. Ему предстоит спуститься по лестнице, миновать еще один, более оживленный коридор, ведущий к выходу, а там уже пробиваться через охранный пост. Возможно, охранникам достаточно будет увидеть его без сопровождения, чтобы решить, будто Бултон отпустил его. Возможно, его попытаются задержать, и тогда он вынужден будет оружием прокладывать себе путь. Возможно, кто-то заглянет к Бултону в эти минуты, пока Пол еще не успел выбраться из здания, и поднимет тревогу.

Пол подошел к окну — на нем не было решетки — и распахнул его: человек почувствовал себя неважно и захотел подышать воздухом. Ему не составило труда сыграть эту роль. Его обдало холодом, в лицо ударили струи дождя, и он действительно сразу же почувствовал себя лучше. Он высунулся из окна, чтобы подставить дождю и затылок, и тем временем внимательно осмотрел землю под окном. Спрыгнуть со второго этажа на газон — плевое дело. Правда, до машины добрых пятьдесят метров, и в том состоянии, как он сейчас, бог весть сколько секунд ему потребуется, чтобы преодолеть эти метры.

Осторожно оглянувшись по сторонам. Пол увидел мужчину, тащившего по коридору громоздкую, неудобную коробку. Коробка цеплялась за все выступы, застревала у каждого поворота, и мужчина не переставая чертыхался. Он бросил недоброжелательный взгляд на прохлаждавшегося у окна незнакомца, однако не остановился, хотя коробка, конечно же, стукнулась о распахнутую оконную раму. Пол выждал, пока мужчина свернет за угол, а потом взобрался на подоконник и спрыгнул вниз. Выпрямившись во весь рост, он не летел, а словно парил в воздухе, и ему хотелось громко кричать от счастья. Он приземлился по всем правилам науки: в тот момент, когда ноги его коснулись газона, он свернулся в клубок и покатился кубарем. Одного кувырка оказалось достаточно, чтобы погасить инерцию падения, после чего Пол сразу же вскочил на ноги и побежал. Все тело отзывалось болью, однако, несмотря на это, ему удалось развить приличную скорость. Шорт промчался по цветочным клумбам, перепрыгнул через невысокую живую изгородь, и вот он уже на автомобильной стоянке, на ходу достает ключи от машины. Услышав крики позади, он заметался в узких промежутках между автомобилями, проклиная каждый из них, преграждавший дорогу к "геральду". Выхватив пистолет левой рукой, правой он распахнул дверцу "геральда", плюхнулся на водительское место и включил мотор, держа оружие под рукой. Пол увидел бегущих к калитке мужчин, а у ворот с пистолетом наготове стоял охранник. Шорт дал газ, направив машину не к воротам, а на группу бегущих мужчин. В считанные секунды он покрыл расстояние до них, подобно хищному зверю, внезапно и безжалостно набрасывающемуся на жертву. Из беглеца он превратился в преследователя.  Телохранители   "Профешнл Секьюрити" бросились врассыпную, увертываясь от колес.

Пол сделал задний разворот. Рассыпавшиеся цепочкой "гориллы" успели взять его под прицел; вздумай он двинуться к воротам, они прострелят покрышки, бензобак, а то и зацепят его самого. Но у них не было времени открыть стрельбу: снова пришлось спасаться бегством, чтобы не угодить под колеса. Шорт заставлял свой юркий, устойчивый спортивный автомобиль крутиться на месте, пятиться назад, опасно крениться на вираже и скользить на двух колесах, он гонял, преследовал охранников, неумолимо подбираясь к ним все ближе и ближе. У тех почти не оставалось возможности отскочить, иные, недостаточно проворные, едва успевали увернуться, когда от колес их отделяли считанные сантиметры. Теперь "гориллы" уже не помышляли о стрельбе, главной заботой их было спасти свою шкуру. И тут Пол нацелился на ворота. Высунувшись из окошка автомобиля, он сделал два выстрела в сторону охранника у ворот, и добрый, старый "геральд", вздымая фонтаны брызг, проскочил в ворота и через мгновение скрылся за поворотом.

Пол сбавил скорость. Все еще трудно было поверить в удачу. Не верилось, что не гремят выстрелы вслед, что он вышел из этой передряги целым и почти невредимым. Пол глянул в зеркало и, увидев острый нос "ровера", выруливавшего из-за поворота, ругнулся вслух. Выдержка и силы его были на исходе. Руки дрожали от пережитых волнений, голова разламывалась от боли — по всей вероятности, без легкого сотрясения мозга не обошлось. Как знать, сколько еще он сможет пересиливать себя...

Пол переключил скорость и дал газ. Какой-то пешеход испуганно шарахнулся на тротуар, и Пол мысленно попросил у него прощения. Он гнал машину к центру города. Мотор у "ровера" намного сильнее, и на открытом шоссе от него не уйти, зато на оживленных городских улицах у верткого, маленького спортивного "геральда" есть шансы оторваться от преследователей. Ну а если избавиться от преследования не удастся, можно подъехать к зданию Скотленд-Ярда: там на него не посмеют напасть. А можно податься к магазину Мака, пускай попробуют тогда к нему подступиться! Пол обогнал грузовик, в последний момент проскочил под светофором на желтый свет и после нескольких минут лихой гонки обнаружил, что "хвоста" за ним нет. Он сбавил скорость. Как он добрался до дома, взошел по лестнице, отпер дверь и рухнул в постель, он и сам не мог бы объяснить. Тем не менее он все это проделал и даже последним машинальным движением сбросил с ног грязные ботинки. После этого все чувства отключились, и Пол провалился в глубокий сон...

22

Проснулся он оттого, что кто-то кроме него находился в комнате. За спиной слышались чьи-то неуверенные шаги. Пол открыл глаза. В комнате царил полумрак. Пол осторожно сунул руку в карман пиджака. Конечно, пистолет был там, оттого и лежать на боку было неудобно. Шаги приближались. Только что у Пола нестерпимо ныла каждая клеточка тела, теперь же боль внезапно исчезла, и Пол словно по мановению волшебной палочки вдруг почувствовал, что тело его стало упругим и бодрым, обруч, стискивавший голову, отпустил. Кто-то по-прежнему ходил по комнате. Раз, два... человек подобрался к нему уже совсем близко... остановился... вот скрипнул пол... пора! Пол метнулся в сторону и скатился с постели, выхватывая оружие. Опершись о край кровати и держа пистолет обеими руками, он прицелился в непрошеного посетителя. Тот испуганно, молча замер на месте. Был он строен, белокур и облачен в короткое платье и блестящий плащ на подкладке.

— Господи, Кристина! — Пол опустил пистолет и поднялся из засады. — Как вы сюда попали?

— Я беспокоилась за вас. — Девушка оглядела его с головы до ног, и на ее лице мелькнула знакомая, озорная усмешка. — И, как вижу, не без причины.

Пол подошел к зеркалу и отшатнулся. Зрелище действительно было жуткое: под левым глазом расплывался "фонарь", правая щека превратилась в сплошную кровавую рану, словно с нее напрочь содрали кожу, губы распухли, в уголках рта запеклась кровь, взгляд тупой после сна, костюм мятый и во многих местах зияет прорехами.

— Как же это миссис Ипсом вас пустила? Обычно она строже следит за моей нравственностью.

— Должно быть, я ей понравилась, — рассмеялась девушка. — Что с вами стряслось? Миссис Эшфорд сказала, будто вы уехали вместе с Бултоном. Это его работа?

— В том числе... Да, кстати, спасибо, что выручили меня в разговоре с миссис Эшфорд.

Кристина небрежно махнула рукой.

— Я с детства усвоила: если кто-то ссылается на меня, надо сначала подтвердить, а уж потом выяснить подробности.

— В школе?

— Какое там! — Девушка, скинув плащ, уселась на стул и с любопытством смотрела, как Пол с охами и стонами, прихрамывая, ковыляет взад-вперед по комнате, чтобы размять мышцы. — Вообще-то не ваше дело, но... Словом, я покрывала то мать, то отца. — Она недобро усмехнулась. — И все из-за одной и той же женщины.

— Как это?

— Что касается женщины, то она отличалась бисексуальностью. Отец был в нее влюблен, и, когда заявил, что не может жить без нее, мать решила поговорить с разлучницей. Бог ее знает, какие у нее были намерения, уговорить, чтобы та оставила отца в покое, или пустить в ход угрозы, но результат оказался иной. Мать поняла, что ее тоже больше влечет к женщинам. Все трое могли бы жить душа в душу, если бы признались друг другу. Но где там! Отец строил из себя преданного мужа, мать — образцовую жену, а в острых ситуациях выручать их приходилось мне. Да, папа провожал меня из школы домой. Да, мама возила меня в гости к Джуди. И что самое ценное во всем этом — я свято хранила их тайны.

— Что же было потом?

— Потом матери все это надоело, три года назад она развелась с отцом и переехала жить в провинцию.

— А та женщина?.. Уехала вместе с ней?

— Нет. Но отца она тоже бросила. — Кристина поднялась с места, подошла к Полу и положила руки ему на плечи. — Почему это вас так интересует? Я и без того наболтала много лишнего.

— Вы были знакомы с той женщиной?

— Вам нужно умыться.

Шорт проковылял к раковине. Он вздрагивал от боли, касаясь руками лица, однако холодная вода взбодрила его, и, когда он снова глянул в зеркало, вид у него был уже не такой страшный. Пол снял рубашку. На груди и сбоку виднелись три больших кровоподтека. Пол осторожно ощупал их, сделал наклоны вправо и влево, несколько раз подряд медленно вдохнул и выдохнул.

— Что это вы дурью маетесь? — с любопытством поинтересовалась Кристина.

— Не дурью маюсь, а хочу определить, не сломаны ли у меня ребра.

— Ага... И способ, надо полагать, проверенный?

Она стояла, подбоченясь, — глаза блестят, выражение лица насмешливое. Полу нравилась эта ее привычка все время повторять "ага". И голос у Кристины был волнующий, влекущий. Ему нравилась ее поза: под тонким платьем угадывались очертания фигуры.

— А разве рентген для этого не требуется? — ехидно спросила Кристина.

— Нет, не требуется, — отрезал Пол. — Может, все же отвернетесь?

— И не подумаю! — возразила девушка. — Я ведь изучаю медицину, и мне интересно все, что вы делаете.

— Тогда я вынужден при вас снять штаны.

Ушибы на бедрах и лодыжках выявились сразу же, однако Пола всерьез беспокоила боль в колене. Он не помнил, чтобы хоть один удар пришелся по колену, вероятно, он ушибся при падении. Пол с вожделением подумал о горячей ванне, но об этом, конечно, не могло быть и речи. Лучше не показываться перед миссис Ипсом в таком виде.

— За что вас избили? — спросила девушка.

— Бултон заподозрил меня в этих загадочных похищениях.

— Вот это да! — Кристина на миг отпрянула, а затем улыбнулась.

Пол осторожно обтирал тело губкой, но сейчас замер, чтобы придать вес своим словам. Он был похож на дирижера нудистского оркестра, который вместо дирижерской палочки использует... губку.

— Ну а я в свою очередь подозреваю в этих преступлениях Бултона. Послушайте, Кристина, вам не кажется удивительной та легкость, с какой удавалось похитить людей из-под носа у профессиональных телохранителей? При этом ни разу никто не пострадал. Жертвы отделались легким испугом. И это бы еще куда ни шло. Но ни один из телохранителей или налетчиков не был ранен в перестрелке. Или, к примеру, отметьте такой факт: похитителям все было заранее известно. Они знали, когда и куда направится их жертва, сколько будет при ней телохранителей и как будет размещена охрана.

Кристина подошла к нему, взяла у него губку и принялась медленными, осторожными движениями обтирать ему спину.

— С какой стати Бултону заниматься этим?

— Ради денег. — Пол расслабил мускулы, закрыл глаза и весь отдался ласковым прикосновениям. — Я много думал над этим. Колоссальные траты на организацию похищения и сравнительно небольшой выкуп.

Девушка горько усмехнулась, а Пол нетерпеливо дернул плечом.

— Я понимаю, что даже эту сумму вам нелегко было наскрести, но тем не менее выкуп относительно невысок. Клиенту его выплатить несложно, но и шантажисту прок невелик. Разумеется, если этот шантажист — не Бултон. Но если похищения организует сам Бултон, то затраты ничтожны. Это ведь не похоже на разбой в чистом поле, когда несколько итальянских крестьян, вооруженных лупарами, похищают западногерманского туриста. Не похоже и на акцию группы террористов, которым нужно во что бы то ни стало похитить какого-нибудь видного политического деятеля или бизнесмена. Здесь совсем иной случай. Кто-то, не щадя трудов и материальных затрат, похищает ничем не примечательных предпринимателей, актеров и спортсменов, которым полагается "средней нормы" охрана, а затем за весьма умеренный выкуп отпускает на свободу. Вчера вечером, перед тем как уснуть, я приблизительно прикинул расходы. Больше половины — чуть ли не три четверти выкупа — уходит на организацию похищения. Затем необходимо подкупить кого-то из людей Бултоиа или из окружения намеченной жертвы, чтобы точно знать распорядок дня и систему охраны. Затем неделями вести слежку. Покупать машины, поскольку, как выяснилось, настоящие профессионалы никогда не идут на дополнительный риск, связанный с угоном машин. Плюс ко всему надо раздобыть фальшивые документы и оружие, оплачивать труд исполнителей. Нет, Кристина, это бессмысленная затея. Ведь можно, совсем не утруждая себя, похитить человека подобного ранга, который не пользуется охраной — разве что держит шофера-атлета и собаку.

— Гм... звучит убедительно, — согласилась Кристина. — И денежки, можно сказать, сами плывут в руки Бултону. Он что, признался? — хихикнула она. Ее рука с губкой скользнула ниже, и Пол повернулся к ней лицом. Девушка сделала шаг назад. — Спереди можете обработать себя сами.

Пол шагнул к девушке и обнял ее. Кристина посмотрела ему в глаза, хотела что-то сказать, но Пол закрыл ей рот поцелуем.

Она оказалась в точности такой, как Пол ее себе представлял: нежной и страстной, податливой и изобретательной; тело ее — упругое, мускулистое — отзывалось на каждое его прикосновение. Кристина оказалась чудесной и восхитительной, но... это была не Гвен. Пол старался подавить в себе это чувство и не выказать разочарования. Ведь Кристина здесь ни при чем. Она не виновата, что для Пола Гвен — единственная на свете и никакая другая женщина не выдерживает сравнения с ней.

— Что-нибудь не так? — Кристина отстранилась, с тревогой всматриваясь в его лицо. Волосы ее были в беспорядке, взгляд затуманен негой.

— Все так, — ответил Пол. — Кажется, я влюбился в тебя без памяти...

Теплые, мягкие губы Кристины не дали ему договорить.

* * *

Гвен никак нельзя было упрекнуть в бестактности. Словно рассчитав заранее, она появилась в тот момент, когда Пол и Кристина лежали обессиленно бок о бок и Пол раздумывал, что бы еще ей сказать и вообще есть ли в этом необходимость. Гвен вошла без стука и плотно прикрыла за собой дверь. Улыбнувшись ошеломленной Кристине, она обратилась к Полу:

— Значит, вот почему ты не пришел.

Пол ухмыльнулся. Пять лет он, пускаясь во все тяжкие, старался заставить Гвен ревновать, но тщетно. Гвен с дружеской улыбкой принимала к сведению, что Пол завел очередную подружку, иногда она тоже знакомила его со своими приятелями, и ее явно не волновали их взаимоотношения. Но сейчас в тоне ее словно прозвучала резкость.

— Разумеется, ты волен делать что угодно, — продолжапа Гвен. — Но, по крайней мере, мог бы предупредить, чтобы я не торчала там понапрасну.

Пол вздохнул.

— Дамы позволят представить их друг другу?

Кристина, по своей манере, хихикнула, а Гвен укоризненно покачала головой. Подойдя к постели, она протянула руку, и во время церемонии представления обе примеривались друг к другу наподобие незнакомых собак на улице, одинаково готовых дружелюбно обнюхать одна другую или сцепиться в драке.

— Не пойми превратно, между мной и Полом ничего нет, — с подкупающей честностью объявила Гвен. — Все у нас давно кончено. Просто мы условились вместе пообедать, а я не люблю, когда меня оставляют в дураках.

— В таком случае не я тому причиной, — в свою очередь заявила Кристина тоном вполне приветливым, однако же не без легкой иронии. — Я пришла сюда меньше часа назад.

Гвен перевела взгляд на Пола.

Пол потянулся, с удовольствием ощущая, как мускулы, послушные его воле, напрягаются и свободно расслабляются.

— Меня схватил Бултон. — Шорт поднялся с постели и стал одеваться, — Считай, что чудом удалось выкарабкаться. Мы предъявили друг другу весьма серьезные обвинения, после чего дошло до физической расправы.

— Вижу, вижу. — Гвен покачала головой. — Что ты теперь намерен делать?

— Перейти на нелегальное положение. Отсюда придется уносить ноги. Отсижусь где-нибудь в укромном месте, пока не размотаю это дело. Бултон станет охотиться за мной, и я не рискну снова угодить ему в лапы. Второй раз не удастся так легко отделаться.

— Переселяйся ко мне, — предложила Гвен.

— Или ко мне, — сказала Кристина, вылезая из постели. Гвен с любопытством оценивала ее взглядом. Пол знал, что сейчас ревность ее утихнет: у Кристины была хорошая фигурка, однако отнюдь не безукоризненная. Конечно, на нее все равно было приятно смотреть, даже в обнаженном виде она являла собою эстетическое зрелище. Но была не так красива, как одетая. Гвен однажды разделила женщин на две категории: одни красивы одетыми и мало привлекательны в обнаженном виде, другие не блещут красотой в одежде, зато хороши без нее. Пол тогда дополним эту классификацию еще двумя категориями женщин: теми, кто некрасив ни в том, ни в другом виде, — и категории эта весьма многочисленна, — и теми, кто безупречен при всех обстоятельствах. Правда, из таких женщин Полу довелось встретить лишь одну.

— Благодарю, — ответил он Кристине. — Только что на это скажет твой отец?

— Его это совершенно не касается, — отпарировала девушка.

— Все ясно! — Пол занялся сборами к переезду. Гвен села на краю неприбранной постели.

— Я постаралась выяснить, кто составил тот список... — Она бросила взгляд на Кристину, пытаясь определить, насколько та посвящена в дело о похищениях.

— Твой дружок Хогарти убежден, что список составила ты под мою диктовку.

— Вот оно что! — взгляд Гвен угрожающе потемнел. — Теперь мне понятен смысл его намеков... Ну как, удалось тебе из него что-нибудь вытянуть?

— Нет. Он ничем меня не порадовал и считает, будто расквитался за все, что получил.

— Ах, та-ак? — Ни разу еще Гвен до такой степени не напоминала Полу хищницу из породы кошачьих: красивую, но опасную и непредсказуемую. — Придется заняться им вплотную.

Пол не сомневался: теперь Гвен, если понадобится, соблазнит половину служащих министерства и Ярда, зато у Хогарти заметно поубавится шансов на продвижение, а то, глядишь, его и вовсе разжалуют. Однако мысль эта не доставляла Полу никакой радости, поскольку он знал, какой ценой достигнет Гвен своей цели.

— Не связывайся. Я сам с ним управлюсь.

— О, да! — язвительно воскликнула Гвен. — Пристукнешь его своим волшебным зонтиком.

— Почему бы и нет? Уж не опасаешься ли ты за своего приятеля?

— А ты ревнуешь, что ли?

Оба рассмеялись и обняли друг друга. Гвен опустила голову Полу на плечо, а Пол погладил ее роскошную рыжеватую гриву и нежно поцеловал.

От двери послышалось деликатное покашливание. Кристина — совершенно одетая — казалась воплощением красоты и невинности. Полу пришлось усилием воли вернуться мыслями на час назад чтобы поверить: он действительно совсем недавно держал эту девушку в объятиях.

— Мне уйти, или я могу присоединиться к вам третьей? — поинтересовалась воплощенная невинность.

— Валяй присоединяйся, — ответил Пол. Гвен высвободилась из его объятий.

— Я подумала: пусть Хогарти заблуждается, но его рассуждения не лишены логики. Любая из наших машинисток могла напечатать этот список под диктовку своего приятеля. Значит, следует оставить вне подозрения женщин в возрасте, ну и тех, за которыми репутация добропорядочных жен и любящих матерей.

— И ты попыталась выяснить, у кого кто в любовниках? — усмехнулся Пол. — Задачка тебе по вкусу. — Он закрыл чемодан и уселся на него. — Полагаю, нетрудно оказалось с ней справиться в вашем рассаднике сплетен.

— Труднее, чем ты предполагаешь. Ведь приходилось брать в расчет не только теперешние любовные связи. Не у одной меня мог оставаться добрый, старый друг вроде Пола Шорта.

— Ну и до чего в результате ты докопалась?

— Осталось всего пятеро. Они сумели бы составить бумагу так же профессионально, как и я, а их интимные связи не удалось выявить до конца. О некоторых известны лишь частные детали: одна без конца меняет партнеров, другую последнее время видели в обществе симпатичного, широкоплечего мужчины, который водит спортивную машину.

Кристина заговорила неуверенно, как человек, который не любит говорить глупости и все же не может промолчать.

— Я не совсем понимаю, о чем идет речь, но... Отчего бы не предположить, что список напечатали за деньги? К примеру, женщина любит мужа и детей, но не устояла против подкупа.

Пол с любопытством посмотрел на Гвен, а та пожала плечами.

— Предположить, разумеется, можно. Только это означает, что круг подозреваемых расширяется практически неограниченно и мне никогда не докопаться до истины.

— Ну а с этой пятеркой что ты намерена дальше делать? — поинтересовался Шорт.

Несколько мгновений Гвен смотрела на него странным, отчужденным взглядом, словно пытаясь определить, что это за человек перед нею и что у нее с ним общего.

— Я? — уточнила она. — Мне казалось, дальше должен действовать ты.

Пол тяжело вздохнул.

— Последи-ка за ними, — ничуть не смущаясь его реакцией, продолжала Гвен. — Выяви связи, а там, если повезет, нападешь на след похитителя

Ее рассуждениям трудно было отказать в логике. Намеченный план действий казался разумным, приемлемым решением, если не считать таких пустяков, что Шорту пришлось бы бог знает до каких пор в одиночку выслеживать одновременно пять объектов.

— Не усложняй, дорогая, с этим ты вполне справишься и без меня. Еще один-два толково заданных вопроса, и у тебя останется единственная подозреваемая. За ней-то я и установлю слежку.

Пол поднялся, взял в руку чемодан, в другую — пальто, зонт сунул под мышку. Пистолет и все наличные деньги были при нем. На прощание окинул взглядом неприбранную постель, стопки книг, небольшой письменный стол, за которым была создана книга, встреченная Кимом с таким неодобрением. Как знать, когда он сюда вернется?

— Пойдемте, девушки! — скомандовал он.

23

— Вы по поводу работы? — Безил Ким не предложил ему сесть и сам не встал из-за стола, даже очки не снял: чего ради, они перебросятся парой фраз, и настырный посетитель уберется восвояси, а он продолжит чтение рукописи.

— Сожалею, но я пришел по другому поводу, — ответил Шорт.

— Выкладывайте побыстрее, у меня дел невпроворот.

— В прошлый раз я упомянул, что у меня есть интереснейшая тема, — осторожно начал Шорт.

— Все так говорят, — парировал Ким. Воротничок его рубашки выглядел несвежим, галстук сбился на сторону. Ким словно бы не замечал ссадин на физиономии Попа и синяка под глазом, являя собою разительный контраст со своими прочими знакомыми, которые в открытую пялились на него.

— Похищение людей, — напомнил Шорт.

— Нет, — вздохнул Ким. — Над делом Эшфорда у меня трудятся четверо опытнейших репортеров.

— Зато мне известно то, чего не знают они.

— Я искренне благодарен вам за помощь в работе над моей книгой, — сказал Ким, словно не услышав его замечания, — и, видит бог, проявил немалое терпение. Мои двери всегда были для вас открыты. Если желаете, можете занять обещанное вам место. Не желаете — извольте забыть, что мы с вами знакомы.

— Я знаю нечто такое, чего не знают ваши опытнейшие репортеры, — продолжил Пол более громким и уверенным тоном. — Дело Эшфорда — десятый случай в целой серии похищений.

У Кима по-прежнему был вид как у глухого, но Пол чувствовал, что это всего лишь поза. На самом деле Ким напряженно размышлял.

— За год было похищено десять человек, находившихся под охраной профессионалов. Все они были клиентами одной и той же фирмы.

— Что это за фирма?

— Есть тут и еще кое-какие любопытные детали. К примеру, полиция располагала списком десяти жертв еще до того, как был похищен последний из десятки — Эшфорд.

Ким порывался что-то сказать, но Шорт привык ковать железо, пока горячо.

— Предыдущие девять человек отделались благополучно: уплатили сравнительно небольшой выкуп и были отпущены на свободу. Многие из них даже не стали заявлять в полицию, не видя в том смысла...

Ким поднял руку, прерывая его.

— Все ясно. Так чего вы добиваетесь?

— Распутать это дело и написать о нем.

— Понятно. Только не... — Шорт не дал ему договорить.

— Но я претендую на публикацию. Работа эта потребует немалых усилий и сопряжена с риском для жизни. Однако планы мои идут дальше. Я задумал подстроить похитителям ловушку.

Медленно поднявшись, Ким вышел из-за стола. Сделал Полу знак садиться и опустился в плохонькое кресло рядом с гостем.

— Лучше всего было бы застукать их с поличным. Если бы знать, кто будет очередной жертвой, можно было бы сорвать похищение или, что еще заманчивее, позволить им завершить операцию, а затем выследить, где они скрываются.

— Ну а если похищенный человек, не дай бог, пострадает, когда вы вздумаете его освобождать?

Такой вариант прежде не приходил Полу в голову. Но он тотчас нашелся что ответить.

— А мы не станем его освобождать. Семья честь по чести заплатит выкуп, и его отпустят на свободу. Тут-то мы и возьмем бандитов тепленькими.

— Идея неплохая, — задумчиво произнес Ким. — Пожалуй, кое-что могло бы получиться. Но есть тут одна закавыка: как узнать заранее, кто станет следующей жертвой?

Пол постарался как можно тщательнее подбирать слова.

— Мой замысел заключался в том, чтобы в роли очередной жертвы, то есть приманки... был человек, который впоследствии сумел бы описать свои приключения. И сюжет можно было бы построить так, чтобы чередовались события глазами жертвы и ее освободителей.

Ким был стреляный воробей. Он тотчас насторожился, голос у него сделался подозрительным.

— Вы имеете в виду какое-то конкретное лицо? Откуда вы знаете, кто будет похищен?

— Конечно, я не могу указать пальцем на определенного человека, — успокоил его Пол. — Зато я знаю, какого он общественного и имущественного ранга. Я раздобыл список клиентов фирмы, поставляющей телохранителей, так что можно бы вычислить, кто станет очередной жертвой. Но было бы еще лучше, — сказал он, внимательно изучая мысок своего ботинка, — подыскать самим человека, который в точности соответствовал бы этим условиям и согласился бы прибегнуть к услугам фирмы.

— Гм... да... — пробормотал Ким, меряя взглядом Шорта, словно прикидывая, стоит ли из-за него торговаться. — И вы согласились бы?

— Я-то согласился бы. — Шорту надоело изучать свой ботинок, и взгляды их встретились. — Но не могу, — он улыбнулся. — Нет у меня таких денег, чтобы нанимать телохранителей, и имущественное мое положение не соблазнит никаких, даже самых невзыскательных похитителей. Среди похищенных были актер, — Пол не стал уточнять, в каком жанре, — профессиональный игрок в гольф, три бизнесмена, три политических деятеля, рок-музыкант, а теперь вот и Эшфорд — политический деятель и бизнесмен в одном лице. Все они люди состоятельные, хотя и не из самых богатых слоев. Многие из них пользуются известностью или выполняют важные функции, однако отнюдь не возглавляют перечень людей, обладающих наибольшей властью или популярностью. С точки зрения профессиональной охраны, о безопасности этих лиц должен заботиться не просто дюжий шофер, а специально обученные "гориллы", хотя и не любой ценой, не всем аппаратом. И надо учесть еще одну деталь: в последнее время похитители вроде бы переключились на более известных лиц.

— Готов биться об заклад, что у вас есть подходящая кандидатура.

— Есть, — признался Шорт.

Ким выжидательно умолк, а Пол постарался придать своему тону наибольшую убедительность.

— Я имел в виду вас. Начнем с того, что вы сумеете описать свои переживания прямо с момента этого нашего разговора. Далее. Вы являетесь владельцем и руководителем солидного книжного и журнального издательства. Вы — человек известный и богатый. Никого не удивит, если вы вдруг наймете телохранителей: вероятно, недругов у вас хватает, да и не мешает поостеречься тех, на кого нападают ваши газеты и журналы. У вас есть деньги, чтобы оплачивать свою безопасность, а размеры вашего состояния позволят рассчитывать на выкуп.

Пол боялся, что Ким прервет его тираду, однако этого не случилось. Издатель выслушал его с каменным лицом и подал признаки жизни лишь после того, как Шорт кончил говорить. Поднявшись с кресла, Ким медленно побрел к письменному столу. Грузным движением опустился на стул и придвинул к себе рукопись.

— Я вас больше не задерживаю, — произнес он, не глядя на Шорта.

Шорту вспомнилось, как во время их работы над книгой о Фолклендах Ким частенько сетовал на свои годы. Будь он помоложе, говаривал Ким, и на его долю тоже выпало бы участие в этой авантюре. "Авантюра?" — удивился тогда Шорт. Конечно, для кого как.

— Здесь нет никакой опасности, — попытался он убедить Кима. — До сих пор все оставались целы и невредимы.

— Оставим эту тему. С вами нельзя говорить серьезно.

— Но ведь я всего лишь предложил вам нанять телохранителей. По нынешним временам вполне разумная мера, посудите сами, сколько у вас недругов, которые...

— Нет у меня недругов!

— Ну, скажем, найдутся люди, которые сочтут владельца издательства подходящей целью...

— Прекратите!

— Ваши газеты отличаются крайней антиирландской направленностью. С чего вы взяли, будто террористы вечно станут охотиться на промышленников? В один прекрасный день их выбор может пасть, скажем, и на вас.

— Меня не запугаешь.

Пол вздохнул.

— Не сомневаюсь в этом, — соврал он. — Но тогда отчего бы вам не согласиться?..

— Я уже вышел из того возраста, когда соглашаются на роль подопытного кролика. Навлечь опасность на себя и рисковать жизнью близких, пустить по ветру кучу денег — и все это ради бредовой идеи какого-то маньяка. Нечего строить из себя героя за чужой счет и при этом трястись за свою шкуру. Легко говорить, что вас, мол, все равно не похитят. А вы сделайте так, чтобы вас похитили, если уж вы не в силах расстаться со своей идеей! Прошу простить, но у меня срочная работа.

— Ясно, — сказал Пол и поднялся. Поправил брюки, застегнул пиджак. — Извините, что помешал.

Он был уже у двери, когда голос Кима остановил его. .

— Скажите, а что это за фирма?

Шорт заколебался. На какие-то доли секунды.

— Агентство Говарда Грина, — произнес он наконец и закрыл за собой дверь кабинета.

24

Снова путь его лежал к Менстоку. И снова над мягкими очертаниями холмов, темной зеленью полей и придорожными деревьями моросил дождь, словно бы он и не прекращался с тех пор, когда Пол проезжал здесь в прошлый раз. Шорт сидел выпрямившись и старался по возможности не менять положения. Боль в ребрах не только не утихла, но усилилась, да и Кристина заставила его вечером основательно повертеться. При воспоминании о девушке он улыбнулся, и избитое тело словно бы отозвалось сладкой болью. Финн и в самом деле спокойно воспринял его появление в доме; если дочь считает нужным пригласить человека погостить, это ее дело. Такой подход Шорта вполне устраивал. Но что еще больше его устраивало, так это мечтательный, слегка завистливый взгляд Гвен, когда они распрощались у дверей ее дома. Если ревность Гвен не уляжется, то, как знать, может, еще и...

Впереди у поворота дороги застрял грузовик, а рядом отходила в сторону окаймленная деревьями узкая дорожка — очевидно, частное владение. Пол нажал ногой на тормоз — пожалуй, более резко, чем требовалось; даже такой приземистый, устойчивый автомобиль, как "геральд", не удержался и сполз по скользкому шоссе на обочину. Картина до жути напоминала ту, какая открылась перед телохранителями Эшфорда в момент похищения. Но кому понадобилось бы его похищать? Именно на этот вопрос у Пола был готов точный ответ. Не ясно, правда, как догадался Бултон, что Шорт поедет в Менсток. Пол включил вторую скорость, мотор взревел, и спортивный автомобиль, готовый выполнить любой маневр в угоду хозяину, пронесся мимо грузовика. Копающиеся в неисправном моторе мужчины проводили Шорта удивленными взглядами. На лицах их отражалась досада, оба до нитки промокли, понапрасну пытаясь устранить неполадку.

Пол тяжело вздохнул: он сам себе телохранитель, и он же объект возможного нападения. Увеличив скорость, он мчался к намеченной цели. По обочинам шоссе часто мелькали уютные кафе, но желудок Пола был плотно набит: в доме Финнов несколько иначе понимали, что такое завтрак по-английски, нежели миссис Ипсом.

Шорт проезжал через маленькие сонные городки, мимо коттеджей, мимо припаркованных машин, влажно поблескивающих под дождем; жизнь угадывалась лишь за плотно закрытыми дверями пивных, у отдаленной заводской территории, куда торопливо сворачивали грузовики, да на площадке для игры в гольф, которая тянулась вдоль шоссе. Игроки под большими черными зонтами, не обращая на дождь ни малейшего внимания, увлеченно предавались своему занятию.

Каждый из этих городков — Менсток в миниатюре. Где ни остановись, увидишь одну и ту же картину, с той только разницей, что в менстокской пивной коротает время Дир, разыгрывая из себя героя перед мирными обывателями. Хотя, как знать, может, в каждом из этих городишек водится свой Дир?

Нет, не в каждом! Свернув на главную улицу Менстока, Пол сразу же понял, что здесь стряслась какая-то беда. Вдоль дороги в беспорядке выстроились машины "скорой помощи" и полицейские автомобили; некоторые из них, поставленные явно второпях, перегораживали шоссе чуть ли не поперек. Поодаль от проезжей части виднелся полицейский кордон. Пол, вынужденный следить за движением, не успел разглядеть, что происходит за кордоном. Возле одной из карет "скорой помощи" на носилках лежал раненый; застывшим, испуганным взглядом он смотрел в пространство перед собой. Шорту не раз доводилось наблюдать эту типичную картину шока: пострадавший пока еще не в силах осознать, что беда настигает не только других, но вот и его самого не обошла стороною.

На пути выросла фигура полицейского: он нетерпеливо сделал знак проезжать побыстрее, а не зевать по сторонам. Пол, подчинившись жесту, прибавил ходу, направляясь к главной площади. Перед домами толпились кучки взволнованных людей, из-за штор выглядывали любопытные лица. Если Дира встретишь не в каждом городков, то миссис Ипсом сыщется повсюду. Пол припарковал машину там же, где и в прошлый раз — с противоположной стороны улицы, напротив входа в пивную. После полуторачасового сидения за рулем влажное прикосновение дождевых капель подействовало бодряще. Сунув под мышку зонт, он направился к пивной.

Внутри было пусто, лишь за стойкой стоял тощий, с оттопыренными ушами паренек-подросток. Он испуганно воззрился на незнакомого посетителя.

— Что тут происходит? — поинтересовался Шорт.

— Вы из журналистов будете, мистер?

Пол почесал в затылке и смерил взглядом парнишку. Не похоже, чтобы тот был родственником плотного, кряжистого бармена; видно, у них здесь мода такая не отвечать на задаваемые вопросы. Пол тоже оставил обращенный к нему вопрос без ответа и заказал виски. После холодного дождя от одной только мысли о пиве бросало в дрожь.

— Томаса Дира знаете? — сделал он еще одну попытку выспросить паренька.

— Да. Только про эту историю мне ничего не известно. С вас фунт.

Пол, медленно потягивая напиток, бросил деньги на стойку. Виски было теплым, парень и не подумал положить льда или добавить содовой — не в Америке, и так сойдет. Шорт подошел к двери, пытаясь сквозь узоры на матовом стекле разглядеть, что происходит на улице. Напротив, позади его 'геральда", остановился темный "ягуар", выдержав необходимую дистанцию, чтобы в случае чего стартовать без задержки. Машина без опознавательных знаков, конечно же, полицейская, равно как и мужчины средних лет в серых костюмах, которые одновременно вылезли из машины с обеих сторон, — из полиции. Закрыв на ключ машину, оба припустили к пивной, невольно втягивая голову в плечи, чтобы спрятаться от дождя. Пол посторонился, давая им дорогу. Вблизи стало видно, что одному из них за пятьдесят, в то время как другому не стукнуло и сорока, и все же их словно сработали по одной болванке: одинаковые движения — чуть неповоротливые, но налитые силой, одинаковый взгляд — уверенный, но не настырный, — каким они походя смерили Пола. Шорт постоял еще несколько секунд, глядя на мокрую мостовую, затем проследовал за полицейскими к стойке.

— Что тут стряслось? — обратился он с вопросом к тому, что постарше.

Тот внимательно изучил Пола, задержав взгляд на синяках и кровоподтеках, украшавших его физиономию.

— Почему вас это интересует?

Пол пожал плечами.

— Вы здесь живете?

— Нет.

— Находитесь проездом? — Мужчина официально подтвердил факт, и без того очевидный: извлек из внутреннего кармана пиджака полицейское удостоверение и помахал им перед Шортом.

— В гостях, — ответил Пол.

— Ага. — Полицейский, потягивая пиво, углубился в раздумья, словно его вовсе не интересовало, к кому в гости в эту дыру заявился незнакомец в темном костюме, словно его вообще ничто на свете не интересовало и все его желания сводились к одному: чтобы его хоть ненадолго оставили в покое, не приставапи с расспросами, не втягивали в разговор.

На вопрос Пола ответил его коллега.

— Произошло массовое побоище. Неподалеку отсюда строят поселок для индусов. Ну так вот, на рассвете группа местных жителей напала на них. В войну, что ли, им поиграть захотелось, черт их знает... — Он пожал плечами. — Надеялись, что с индусами легко будет справиться, но тех голыми руками не возьмешь, и драка вышла кровавая.

— Господи, — в ужасе выдохнул Пол.

— Как зовут вашего приятеля?

— Томас Дир.

Полицейские переглянулись; тот, что постарше, вроде бы оживился и сделал знак пересесть подальше, в укромный уголок. Они уединились, а парнишка за стойкой налил себе рюмку виски и лихо опрокинул ее. Шорт допил все, что оставалось у него в бокале, и теперь сидел, обхватив бокал, словно грел его руками.

— Инспектор Гордон, — представился тот, что постарше. — А это сержант Хемсуорти.

— Шорт. Пол Шорт. — Он полез было в карман за документом, но Гордон остановил его знаком: пусть не беспокоится, они, мол, ему и без того верят, а если понадобится, то документ востребуют сами.

— Выпьете чего-нибудь? — предложил Хемсуорти.

— Разве что чаю... — Пол поставил на стол пустой бокал. Сержант направился к стойке, а Пол задался мучительным вопросом: наверное, все же стоило поставить в известность полицию о том, что он выяснил здесь в прошлый раз. Впрочем, вряд ли Гордон воспринял бы всерьез его заявление, что жители города Менсток проводят военные занятия, осваивают приемы ближнего боя и намереваются учинить побоище.

— Что с Диром? — спросил он наконец.

— Жив-здоров. — Гордон с горечью усмехнулся. — Легко отделался, без единой царапины. Однако сомневаюсь, чтобы ему и впрямь удалось выйти сухим из воды. Придется ему позаботиться о хорошем адвокате. — Он подозрительно покосился на Пола. — А вы случаем не адвокат?

Пол, усмехнувшись, выждал, пока Хемсуорти сядет на место.

— Нет, не адвокат. Я журналист.

Сержант, похоже, раздумывал, уж не отнести ли ему чай обратно. Должно быть, у здешних полицейских остались плохие воспоминания о встречах с представителями печати.

— Откуда вы узнали, что здесь готовится заварушка?

Шорт смирился с тем, что придется изложить дело хотя бы в общих чертах, тогда, по крайней мере, они сэкономят время на этой игре в вопросы и ответы.

— Когда я служил в "Спешл Эйр Сервис", Дир был моим инструктором. Не так давно я посетил его и обратился с просьбой свести меня с одним из его друзей. Дир оказал эту услугу, но теперь мне снова необходимо повидать того человека, — Пол вычислил следующий вопрос, словно он был написан на лбу у Гордона, и опередил собеседника: — Я не знаю ни адреса его, ни даже имени. Какой-то правительственный чиновник; имеет отношение к секретной службе или чему-то в этом роде. — Он видел, как полицейские переглянулись, оценивая значение этой информации. — Не исключено, что я распрощаюсь с журналистикой, а значит, пора позаботиться о постоянной работе. Вот я и подумал, что как бывший коммандос мог бы там устроиться. Надеюсь, вы меня поняли?

Как не понять, конечно, поняли. Оба полицейских уставились на дверь: в пивную вошли трое мужчин — красномордые, крепкого сложения; один из них прихрамывал. Пол догадался, что это, должно быть, участники сражения. Все трое прошли к стойке, делая вид, будто не замечают сидящих в углу посторонних.

— Есть и убитые, — тихо произнес Хемсуорти. — С обеих сторон. А уж раненых — и не сосчитать. У индусов пострадали даже женщины и дети. Один мальчик в очень тяжелом состоянии, вряд ли дотянет до вечера.

Шорт молчал, и Хемсуорти безжалостно продолжил:

— И теперь бог весть, когда это кончится. Индусы жаждут отмщения. Им и горя мало, что со стороны напавших тоже есть убитые и раненые, они знают только одно: чужие ворвались ночью в их жилища, круша все и вся.

— А какова реакция другой стороны? — поинтересовался Шорт. Чем не тема, подумал он, собрать бы материал да написать. Впрочем, он понимал, что затея почти безнадежная, как показал опыт с предыдущей книгой. Ведь он не в состоянии занять однозначную позицию: станет доказывать правоту одной стороны, и в его словах и интонациях непременно прорвутся жалость и сочувствие к другой; постарается наглядно показать, к чему приводит насилие, но пафос репортажа будет снижен тем, что сам он подчас тоже видит выход в насилии.

— Они растеряны и напуганы, — задумчиво произнес Гордон. — Рассчитывали-то они совсем на другое. Им казалось, получится нечто среднее между вылазкой бойскаутов и трактирной дракой. Должно быть, фильмы с Рембо вскружили им голову. Затем наступило прозрение, когда они увидели, что вовсе не киногерою вспороли брюхо, а бакалейщику Тому и тот отдал концы у них на глазах.

— Ну а затем последует обратная реакция, — подхватил Хемсуорти. — Всеобщее возмущение: да как эти индусы посмели! Нападение будет забыто, останется в памяти лишь одно: индусы выпотрошили бакалейщика Тома, а ведь всем известно, какой это был добрый и безобидный человек. Ну а уж если индусы тем временем попытаются взять реванш да если кто-нибудь умело подогреет наших добропорядочных граждан...

Шорт уловил его мысль. Подавив тяжкий вздох, он допил чай. Извлек из кармана мятую пачку сигарет и угостил полицейских. Хемсуорти взял сигарету, а Гордон качнул головой и на его грустном, обветренном лице мелькнула улыбка.

— Я курю трубку.

Пол редко брался за сигарету, но сейчас, казалось ему, самый подходящий случай. Все трое молчали, окутанные серо-голубыми клубами дыма. Расположившиеся у стойки мужчины оживленно разговаривали; двое, судя по всему, излагали ход кровавой стычки третьему, который явно в ней не участвовал, однако при этом старались не слишком повышать голос, чтобы в углу не было слышно. "Ах ты, говорю, мать твою... и как врежу ему левой... Ну, тут уж и я завелся с пол-оборота..." — доносились обрывки фраз.

— Где сейчас Дир? Вы собираетесь его арестовать?

Полицейские переглянулись, затем Гордон приник к своей кружке, словно не желал даже слышать этот вопрос, не то что отвечать на него. Хемсуорти тоже не проявил энтузиазма.

— Нет, не собираемся. Он никого не прикончил своими руками, а значит, не убийца, — Хемсуорти так резко стряхнул пепел, что сигарета надломилась, он раздавил ее в пепельнице. — Вздумай мы его арестовать, его бы в тот же день выпустили, а нам потом неприятностей не оберешься. Мы должны доказать, что эту акцию спланировал он. Подстрекательство мирных обывателей на его совести.

Пол не был уверен, что "мирные обыватели" так уж нуждались в подстрекательстве.

— Но мы докажем, и тогда он свое получит...

Пол почувствовал в тоне сержанта неуверенность, его слова звучали скорее клятвой, нежели констатацией фактов.

— Что ж... я вам не завидую, — сказал Пол, поднимаясь из-за стола. Разговор у стойки сразу смолк. Очевидно, эти мужчины сидели здесь и в тот вечер, когда он впервые приезжал к Диру, так что наверняка они его узнали и теперь думают, будто он давал показания против них. Они не смотрели в его сторону, когда Пол проходил мимо, полицейские тоже не послали взгляда ему вслед, только ушастый паренек за стойкой одарил его робкой, испуганной улыбкой.

Дождь уже не приносил аромата свежести; ливень перешел в бесконечную, монотонную, пробирающую до костей изморось. Пол раскрыл зонт и побрел назад — в ту сторону, где видел кордон из полицейских машин. Топать нужно было километра два, и Шорт никак не мог взять в толк, отчего они выстроились именно там, на окраине городка. Где бы ни строили эту колонию для индусов, но ясно, что не там. Вероятно, горожане снесли туда своих убитых и раненых. Пол шагал энергичной, размашистой походкой и, глядя на стекающие по краям зонта дождевые струйки, думал о Дире.

Они встретились на полпути. Дир был без зонта, голову его защищал капюшон солдатской непромокаемой куртки. При виде Шорта он остановился, досадливо качая головой.

— Ох уж эти чертовы дилетанты! Пугаются малейшей попытки отпора. Если ножи только у них в кармане, тут они герои и романтики, но если увидят нож у противника...

Пол пожал плечами.

— Вы ведь знали, с кем связывались.

— Ни черта я не знал! Растреклятое штатское отребье! — Дир сплюнул в сердцах. — Так обмануть, так облапошить меня! — Он махнул рукой. — Да чего уж там... Никто меня не обманывал, я сам себя обманул. Купился на то, что сорок лет прослужил в армии, из них двадцать лет был инструктором. Конец можно было заранее предвидеть. — Он смерил Пола взглядом. Белки глаз у него были в красных прожилках, но других признаков усталости, бессонной ночи, рукопашной схватки не замечалось. — Зачем вы сейчас приехали? Отчего бы вам не приехать пораньше, по крайней мере одним профессионалом среди нас было бы больше. Или уж отсиживались бы дома, как и обещали мне в прошлый раз. Господи, мне бы хоть пяток моих бывших учеников!..

Пол молчал, не зная, что ответить. Он был уверен, что не один бывший ученик бросился бы на помощь Диру, если бы старик созвал их. Как знать, может, в дальнейшем он так и поступит. А тогда...

— Да, мне бы хоть человека четыре-пять из наших... — Дир, задумавшись, уставился в пространство, затем сердито тряхнул головой. — Эти ублюдки из какого-то воинственного племени, мужчины вооружены копьями, мечами и дротиками. Не успей я вовремя увернуться, один из них проткнул бы мне шею насквозь.

Дир не сказал, что он сделал с метателем дротиков. Вот она, разница, подумал Пол. Тот прихрамывавший тип из пивной в неуклюжей пантомиме демонстрирует, как он разметал своих противников, а Дир даже эту подробность упоминает со стыдом, да и то лишь для того, чтобы Пол представил себе общую картину. Но Пол и сам без труда мог вообразить, как расправился Дир с тем индусом. Все, что Пол знал о науке ближнего боя, он усвоил от Дира. Несколько раз ему представлялась возможность слушать лекции старика. Пусть лекции эти не всегда отвечали правилам грамматики, пусть предлагаемые им решения подчас оказывались лишены изящества, зато они всегда били в точку своей эффективностью.

— Вы ведь понимаете, что это далеко не конец?

— Да, конечно. Надо придать мужества этим слабакам.

Пол смотрел на стоявшего перед ним учителя — упорного, несломленного, уверенного в своих силах — и чувствовал, как его охватывают самые противоречивые чувства. Дать бы хорошего пинка этому упрямому старику, который даже не сознает, какую затеял игру, явился причиной стольких трагедий и не намерен на этом останавливаться. С другой стороны. Пол не мог избавиться от восхищения и зависти. Вот ведь нашелся человек, который знает, чего хочет, не останавливается перед трудностями и ради своих принципов способен вступить врукопашную. Черт бы его побрал!

— Копья, мечи — и это в сердце Англии... — Дир покачал головой, словно самого себя убеждая в своей правоте. — К чему импортировать такую пакость? Мало нам своих бед, собственных бандитов и головорезов? Будда, жертвоприношения... надо же такое придумать!.. А зачем вы приехали?

— Кто он, этот Джон?

— Кто-кто? Ах, да…— Он кисло улыбнулся. — Значит, говорите, Джон... что ж, недурно, — его явно забавляла какая-то остроумная деталь, недоступная разумению Пола. Шорт терпеливо ждал. — Так, один мой друг...

Шорт в этом сомневался. Кем бы ни был этот Джон, но его одежда, речь, предполагаемый служебный ранг позволяют причислить его к совершенно иным кругам, нежели те, где вращается Дир.

— Мне этого мало.

— Вот как? Почему же мало? — Тон Дира сменился на угрожающе тихий, глаза сузились, так что Пол инстинктивно отпрянул, — Вы просили меня свести вас с кем-нибудь, кого можно порасспросить о профессии телохранителя. Джон знает об этом все, что необходимо. Чего вам еще надо?

— К примеру, хотелось бы выяснить, на какие средства он живет. Честный он человек, или его можно подкупить? Откуда он знает типа по имени Бултон? И как мне найти самого Джона?

— Это все? — Дир повернул к главной площади. Полу пришлось сделать несколько шагов, прежде чем он нагнал его. Молча шагали они в темпе хорошего марш-броска. Для Пола было нечто гротескное в том, как маршируют они под дождем через напуганный, замкнувшийся в себе городок. Дир — в поношенной солдатской форме для тренировок, но без оружия, подобно беззубому льву; он, Пол, с зонтиком и в насквозь промокших элегантных черных ботинках — этаким городским господином. Они уже подходили к пивной, когда Дир снова заговорил: — Полагаю, у вас есть основания обращаться к нему с такими вопросами...

Пол отворил дверь и вновь увидел те же самые лица: парень-ушастик за стойкой (куда девался бармен?), раненый герой с приятелями (число опорожненных стаканчиков перед ними увеличилось); в углу с тоскливым видом Гордон и сержант Хемсуорти, пока что пытающийся противостоять отупляющему воздействию рутинной службы. Шорт кивнул им, и они сделали ответный приветственный знак, как старому знакомому, которого случайно увидели на противоположной стороне улицы. Дир прошел к стойке, и трое мужчин поспешно отодвинулись, уступая ему дорогу. Дир похлопал хромого по плечу, сделал знак мальчишке за стойкой, что выпивка по следующему кругу идет за его счет, и заказал себе пива.

Пол понизил голос, зная, что все прислушиваются к их разговору.

— Одного за другим похищают клиентов фирмы, которая занимается персональной охраной. У меня есть подозрение, что фирма сама организует эти акции. Одному из тех, кто оказался жертвой похищения, именно Джон рекомендовал обратиться к услугам этой фирмы.

— Чистая случайность, — заявил Дир. — Почему вы ничего не пьете?

— Мне надо потолковать с Джоном. Где я могу его найти?

— Он сам вас найдет.

— Я переселился в другое место. За мной идет охота, и я счел за благо на время исчезнуть.

Дир рассмеялся — сперва тихо, но затем, не в силах сдержаться, разразился громким, истерическим хохотом. Все тело его сотрясалось, ему пришлось поставить кружку на стойку, и стекло гулко звякнуло о металлическую обшивку.

— Не беспокойтесь... уж он-то разыщет вас, если захочет... — проговорил он сквозь смех.

Пол знал, что больше он ничего от него не добьется.

— Пока, — коротко бросил он.

Дир, резко обернувшись, правой рукой схватил Пола за шиворот. Пол не стал вырываться, хотя подумал, что при теперешней кондиции их обоих он мог бы сладить со стариком.

— Если вы думаете, что Джон — коль скоро он сам выбрал себе это имя — способен хоть на какое-то незаконное дело, вы глубоко заблуждаетесь. Значит, вы плохо знаете его и плохо знаете меня. Если я говорю, что это мой друг, то человек этот никогда не совершит беззаконный поступок.

— Вы ведь совершаете, — Полу хотелось взглянуть на сидящих в углу полицейских, но все же он предпочел не спускать глаз с Дира. А тот, выпустив Пола, с презрением отодвинулся от него.

— Я?! Это не беззаконие, а война, зарубите себе на носу. И если вы не в состоянии понять разницу, больше ко мне не суйтесь.

Дир схватил свою кружку с пивом и повернулся к компании завсегдатаев. Пол несколько секунд с грустью смотрел на него, затем, ни на кого не глядя, вышел из пивной.

25

Как ни странно, сейчас он впервые попал в дом Фила. С тех пор как пути их разошлись, они иногда встречались по вечерам в пивных или в магазине Мака, ставшем основным местом встреч. Но посещать друг друга на дому... Пол пребывал в некотором смущении. Жена Фила — пухлая, розовощекая матрона — являла собою образец прирожденной супруги и матери семейства и сразу же вызвала антипатию у холостяка Шорта, движимого инстинктом самосохранения.

Большая старомодная квартира была заполнена гулом детских голосов, хозяйка потчевала гостя крепким чаем и невкусным печеньем — правда, выложенным на парадной фарфоровой тарелочке, а дети умудрились разнести крошки по всей квартире. Фил прятался за очками, по лицу его разливалась кроткая улыбка — по мнению Пола, улыбка страстотерпца. Боже правый, и этого человека он подбил на ночную вылазку! Пола мучила совесть, внутренне он был охвачен смятением. Размеренный мещанский быт Фила действовал на него странным образом: как будто, вторгшись сюда, он привнес с собой нечто гнусное и неприличное.

Минут двадцать ушло на обмен общепринятыми любезностями: да, они с Филом давние приятели... да, служили вместе... дети просто очаровательны... нет, у него детей нет… нет, он журналист... нет, это другой их боевой товарищ... Прошло еще минут десять, прежде чем Фил с улыбкой, терпеливо, но непреклонно, выставил из кабинета детей, которые никак не желали подчиниться, снова и снова врываясь в комнату.

— Вот чертенята! — с гордостью произнес Фил, когда наконец они остались одни.

— Да-да, — пробормотал Шорт, у которого на этот счет было собственное мнение. — Как ты объяснил домашним свою ночную отлучку?

— Никак. Я частенько работаю по ночам.

— А если бы мы попались? Ты не задумывался, что было бы с твоей женой и детьми?

Фил, не отвечая на его вопросы, порылся в столе и достал небольшую коробочку. Большая квадратная комната, где они находились, представляла собой смесь лаборатории, рабочей мастерской, чулана и кабинета с небольшим письменным столом, книжными стеллажами и миниатюрным холодильником. Из глубины шкафа Фил извлек диапроектор и, вытащив из коробочки пленку, вставил ее в аппарат. Он запер дверь и погасил свет. Шорт не решился спросить, что он скажет домашним, если те вдруг захотят войти. Перед ним был прежний Фил, которого он знал издавна.

На полотняном экране, прикрепленном к стене, возник первый кадр. Это был счет, присланный некоей автомастерской. Пол долго изучал его в надежде, вдруг да удастся напасть на след машин, задействованных в похищении, а затем перекрашенных. На всякий случай он списал адрес фирмы, прежде чем сделать знак Филу сменить кадр. На следующих двух снимках тоже были счета, и Пол, ругнувшись, махнул рукой приятелю, а Фил, ехидно усмехнувшись, подчинился. Он наверняка уже разок прошелся по отснятому материалу, и можно было бы сэкономить немало времени, если бы Фил показал лишь то, что сам считал достойным внимания.

Последовали документы, свидетельствующие о приобретении автомобилей, недвижимости, дорогостоящего электронного оборудования. В собственности фирмы было несколько загородных домов, системы наблюдения и сигнализации, обошедшиеся в баснословные суммы, и двадцать процентов акций предприятия, производящего корм для собак. Не было никаких документов, касающихся личной собственности Бултона, а также никаких подтверждений того, что Джону предположительно были выплачены какие-то деньги или что бюджет фирмы время от времени неожиданно пополнялся крупными суммами.

— Твое мнение? — поинтересовался Шорт.

— Очевидно, остальная документация хранится у него на дому, — безразличным тоном ответил Фил, словно не зная, что это означает очередное насильственное вторжение в логово противника, который теперь уже будет начеку.

Фил включил свет и вынул пленку из проектора.

— С остальных я сделал увеличенные снимки.

Фил подтолкнул Шорту черную папку, а сам достал из холодильничка банку пива, сорвал крышку и потянул пиво прямо из банки.

Пол заглянул в папку и присвистнул от удивления: перед ним лежал список клиентов "Профешнл Секьюрити"; против каждой фамилии были проставлены уплаченная клиентом сумма, степень угрожающей ему опасности и количество телохранителей.

— Вот это да! — воскликнул он. — С такой бумагой в руках можно сколотить целое состояние.

— Возможно, кто-то другой тоже до этого додумался, — предположил Фил. Он достал еще банку пива и теперь уже опорожнил ее не спеша. Пола он не угощал, поскольку всегда отличился скупостью и, видимо, полагал, что долг гостеприимства оплачен чаем.

— Выходит, не Бултон стоит за кулисами аферы? — Полу не по душе была эта мысль. — Неужели кто-то другой сумел проникнуть в здание и подобраться к документам так ловко, что Бултон этого не заметил? Исключено!

— Да, трудно представить.

Пол медленно перебирал страницы списка. Фил с гордостью взирал на плоды своего труда. Каждый снимок был выполнен безупречно, даже те, которые он сделал в последний момент, чуть ли не на бегу. Теперь дело Шорта решать, пригодятся ли они ему.

— Кто же станет следующей жертвой? — спросил Шорт, обращаясь не столько к приятелю, сколько к фотокопиям документов. Сейчас, находясь в доме Фила, он не решался обратиться к нему с новой просьбой о помощи. Ошибкой было являться сюда, серьезной ошибкой.

— Любой из них.

— Э-э, нет! До сих пор каждого из похищенных охраняли минимум двое или максимум четверо "горилл". Здесь же есть клиенты, которых оберегает всего один телохранитель, да и то не всегда, иные просили предоставить им эскорт лишь в отдельных случаях, а некоторых стережет целый отряд.

— Какая тут логика? — В Филе дал себя знать инженер.

— Никакой.

— А сколько таких, кто укладывается в твои схемы?

— Если учесть все требуемые условия, то... — Пол аккуратно откладывал в сторону листок за листком, — то в данный момент нет ни одного подходящего объекта. Если... если только ты не окажешь мне определенную услугу. Но дело это опасное.

Фил вопросительно вскинул брови. Швырнул банку из-под пива в корзину для мусора и не задумываясь снова распахнул дверцу холодильника. Наверняка он скажет потом жене, что сам он выпил только одну, а остальные подал гостю.

— Надо бы подорвать одну автомашину. Хочу припугнуть этого типа.

— Это очередная жертва, что ли?

— Да.

Фил покачал головой, и лицо его враз приобрело трезвое, расчетливое выражение. Перед Ш ортом вновь сидел образцовый муж и отец семейства, которого грех было втягивать в темные и нечистые дела.

— Можно бы и пальнуть по нему разок-другой, — произнес наконец Фил, и Пол счел за благо промолчать.

26

Задача оказалась труднее, чем предполагали поначалу. Для профессионала — плевое дело подорвать машину, в особенности, если она никем не охраняется, ночью стоит в гараже возле дома, днем — в цокольном этаже деловой конторы, куда совсем не сложно проскользнуть мимо сонного сторожа. Но попробуйте взорвать машину так, чтобы при этом никому не причинить вреда! Ведь нужно подгадать, чтобы поблизости не было прохожих. Владелец машины должен находиться в этот момент достаточно близко, чтобы у него не возникло сомнений в подлинности покушения, и достаточно далеко, чтобы не пострадать физически. Однако самым неожиданным для Пола оказался энтузиазм, с каким его приятели ухватились за это задание. Они ни разу не спросили, не передумал ли он, их не интересовало, каких конечных результатов он ждет от этой акции. Было решено, убедительности ради, взорвать машину перед зданием издательского центра, используя дистанционное управление и незаметно держа окружающих на расстоянии. Для этой операции потребовалось задействовать всю группу.

Ким никак не мог избавиться от чувства досады. Его так и подмывало позвонить Полу Шорту и высказать все, что он о нем думает. Но затем он отказался от этой мысли. Не стоит этот мерзавец того, чтобы уделять ему столько внимания и так терзаться его обидными словами насчет врагов, которые якобы существуют у него, Кима. После их разговора Шорт ушел расстроенный, утративший последнюю надежду... Женский голос по телефону — молодой, интеллигентный — звучал на редкость приятно. Правда, смысл слов был куда менее приятен: некая организация под названием "Солдаты справедливости" за антинародную направленность его издательства приговорила Безила Кима к смерти. Ким не принял этой угрозы всерьез, он привык к оскорбительным письмам, к анонимным или даже снабженным подписью ругательным посланиям.

И все же Ким невольно огляделся по сторонам, прежде чем выйти из лифта на цокольном этаже. На автомобильной стоянке не было ни души, при тусклом свете ламп выстроившиеся в ряд обтекаемой формы машины казались диковинными монстрами. Ким вздрогнул. Он был обут в ботинки на кожаной подошве, и шаги его гулко отдавались на каменном полу. Отбрасываемая им тень осторожно бежала впереди, словно напуганная столь странной, непостижимой тишиной, царившей здесь, в сердце большого, шумного города. У Кима вырвался вздох облегчения, когда он добрался наконец до своей машины и окончательно успокоился, сев за руль. Он ощутил запах дорогой кожи, идущий от сидений новехонького "Пежо-604"; дверца плотно захлопнулась, негромко щелкнув замком, приборная доска со всеми ее кнопками и рычажками послушно ждала распоряжений водителя. Ким включил радио и плавно тронул с места по узкой, окаймленной желтыми полосами дорожке к воротам.

Ворота, как и полагалось, были заперты, вот только охранник не появился, чтобы неспешной, шаркающей походкой прошлепать к воротам и распахнуть их перед шефом. Ким процедил сквозь зубы словцо, которое не доставило бы радости стражнику, и вылез из машины. Теперь самообладание вернулось к нему: за воротами простиралась улица, неподалеку проходила магистраль с оживленным движением, а охранник наверняка зазевался у телевизора, и "пежо" поджидает его, негромко, приятно урча. Ким подошел к воротам и поднял засов.

Взрыв прижал его к воротам, превратив в груду горящих обломков дивную, сверкающую машину, в которой он находился какие-то секунды назад, и Ким, глядя на горящий автомобиль, отчетливо представлял себя в нем. Когда сбежались люди с огнетушителями, когда появился охранник и распахнул ворота, а снаружи собралась толпа зевак, сквозь которую едва смогли пробиться пожарные, Ким, сидя на корточках, выл по-собачьи. Его приговорили к смерти, и, не будь этих спасительных секунд, когда он отошел к воротам, приговор был бы приведен в исполнение.

Шорт стоял в толпе зевак, и при виде скулящего от страха Кима его охватила жалость. Он заставил себя вспомнить, как этот человек использовал его и вышвырнул за ненадобностью, заставил себя думать, какую выгоду извлечет из всей этой истории сам Ким, когда все будет позади, но подобные мысли почему-то не успокаивали совесть. Будь его, Пола, воля, он отменил бы эту тщательно продуманную, блестяще организованную и с такой скрупулезностью проведенную операцию. Но он знал, что это не в его силах. Мак уже выехал, чтобы приступить ко второму этапу акции.

27

Полицейские держались сочувственно и приветливо. Врач сделал Киму укол, и тот, через несколько минут придя в душевное равновесие и борясь с накатившей сонливостью, пытался отвечать на вопросы здоровяка инспектора. Полицейского ни в коей мере нельзя было назвать симпатичным человеком, при иных обстоятельствах Ким отнесся бы к нему с должной неприязнью, но сейчас у него не было другого выхода, кроме как любить этого человека, доверять ему. А от этого все недостатки инспектора Хогарти оборачивались добродетелями. Его развязная заносчивость и безграничная самоуверенность внушали пострадавшему надежду, что преступники будут найдены и что этот полицейский с внушительным животом, огромными, как лопаты, ручищами и массивным двойным подбородком расплющит негодяев в лепешку, точно слон вставшего на его пути охотника. Невежливые, можно сказать, грубые манеры Хогарти не оставляли сомнений, что бандитам при встрече с ним не поздоровится.

— Как вы сказали — "Солдаты справедливости"? — Инспектор почесал ухо кончиком авторучки и занес это название в блокнот. — Не слыхал о такой организации. Впрочем, их развелось, как собак нерезаных. Трое оболтусов сговорятся по пьянке, и вот вам, шайка готова. "Солдаты справедливости"… — Он покачал головой и сунул кончик ручки в ухо, словно там ей было самое место.

— Я тоже никогда с этой организацией не сталкивался, — предупредительно откликнулся Ким. — А ведь мне по долгу службы приходится следить за террористами.

— Ах, вот оно что?! — гаркнул Хогарти. — Следит он, видите ли. Тогда какого черта, по-вашему, делает полиция, министерство внутренних дел, секретная служба, армейская контрразведка, подразделение по борьбе с терроризмом?.. — Он махнул рукой, словно спохватясь, что Ким — пострадавший, к которому следует относиться с сочувствием. — У вас есть недоброжелатели?

— У кого их нет!

— Я спрашиваю: у вас есть?

— Ну... я не знаю... не думаю...

— Угрожали вам в последнее время?

— Н-нет...— Ему не хотелось пересказывать инцидент с Шортом; после взрыва те запугивания казались ему несерьезными. Но Хогарти, почуяв, что Ким мнется, вцепился в него мертвой хваткой: выспрашивал, допытывался, даже высказывал в завуалированной форме угрозы, а Ким после шока и успокоительных лекарств находился в таком состоянии, что не мог устоять перед натиском. — В общем, один мой бывший сотрудник не то чтобы угрожал, но сказал, что мне может грозить опасность и нелишне будет остеречься.

— Да? И как же зовут этого заботливого коллегу? Киму не понравилась насмешка в тоне Хогарти, но все же он ответил:

— Пол Шорт.

Глаза Хогарти блеснули. Захлопнув блокнот, куда он до сих пор не записал ничего, кроме поэтического названия безвестной террористической группы, инспектор встал, похоже, вдруг заторопившись. Ким не огорчился таким оборотом дела. Ему хотелось домой, в свое уютное гнездышко, к жене и двум дочкам, к своему бульдогу. Там он наконец-то сможет почувствовать себя в безопасности и расслабиться.

Домой его доставили в полицейской машине, к счастью, без специальных опознавательных знаков. За рулем сидел вежливый молодой сыщик в штатском; машину этот сопляк вел не слишком-то осмотрительно, словно не знал, что везет человека, приговоренного к смерти и чудом оставшегося в живых. Ким успокоился, лишь перешагнув порог дома. Выпил рюмку виски, чтобы как-то взбодрить себя, хотя после лекарств этого делать не рекомендуется, затем попытался изложить бледной от волнения жене случившееся с ним страшное происшествие таким образом, чтобы не привлекать к рассказу внимание дочерей. После этого Ким поднялся к себе в кабинет — просмотреть свои записи, вдруг да найдется какое-нибудь упоминание о "Солдатах справедливости". Упоминания он не нашел, зато его ждало напоминание.

Как вкопанный Ким застыл на пороге кабинета: бежать, броситься вниз по лестнице не было сил, он стоял и смотрел на раскиданные по полу книги, расшвырянные бумаги и на письменный стол, с которого было сметено все, кроме листка бумаги, белевшего посередине. Не сразу решившись, Ким медленно подошел к столу и прочел отпечатанный на машинке текст: "Один раз тебе повезло. В следующий раз от расплаты не уйдешь".

На ватных ногах он проковылял к телефону. Удивительным образом телефон оказался свободен: ни одна из дочерей не болтала с подругами по параллельному аппарату. Ким сообщил в полицию и сразу же после этого позвонил Полу Шорту. Шорта он не застал дома; хозяйка не знала, где обретается ее жилец, но выразила готовность передать ему, кто звонил.

28

Жизнь стала похожей на прекрасный сон. Старинный обеденный стол даже по будням накрывали как к празднику. Финн переодевался к ужину в темный вечерний костюм, Кристина тоже облачалась во что-нибудь нарядное, а шею ее охватывала тонкая, но явно дорогая цепочка. Полу сослужил службу его хоть и поношенный, но еще вполне приличный, сшитый на заказ костюм. Миссис Лемберт, молча улыбаясь, подавала блюда, всегда начиная с хозяина дома. И так продолжалось каждый вечер. Пол завидовал этим людям, завидовал самому себе, что судьба забросила его сюда и он был принят с таким радушием. При этом он часто ловил себя на мысли, а смог бы он выносить этот непрерывный праздник всю жизнь?

Финн воспринял его появление совершенно спокойно. Коль скоро дочь решила, что Шорт должен поселиться у них, то не имеет ни малейшего значения, нравится отцу это или нет. Об этом Финн заявил в первый же день, когда Пол сделал попытку как-то объясниться. Разумеется, гостю была предоставлена отдельная комната, и, разумеется, большую часть ночи он проводил не там. Кристина оказалась гораздо требовательнее других партнерш, с кем Полу когда-либо приходилось иметь дело, и она явно не собиралась хранить в тайне их отношения, хотя и соблюдала некоторый декорум. Шорт каждый раз вынужден был на рассвете удалиться к себе, чтобы его не застала домоправительница, которая по установившейся традиции будит девушку, подавая ей в постель чашку чая. Вечерами молодые люди учтиво раскланивались и расходились по своим комнатам, а затем, по прошествии получаса, Пол прокрадывался к Кристине, словно каждому, включая миссис Лемберт, самого Финна и даже соседей, не было известно, чем они занимаются по ночам.

Прошла неделя райского существования, и Пола напугала настойчивая мысль: а согласился бы он прожить так всю жизнь. Еще больше его напугало то, что он не смог ответить на этот вопрос. Именно о такой жизни он мечтал, когда в детстве выслушивал пьяные перебранки родителей, когда дрался с другими уличными мальчишками, когда бежал из дому, когда записался в "Спешл Эйр Сервис" и, как ему казалось, защищал именно эту патриархальную Англию, когда на Фолклендах по ночам выслеживал в темноте незадачливого крестьянского парнишку-аргентинца, облаченного в военную форму и стоявшего на часах. Пол до сих пор помнил движение, которым в последний момент отвел нож. чтобы не прикончить часового. Он и теперь понимал, что совершил безумие. Несколько мгновений, понадобившихся, чтобы оглушить часового ударом рукоятки ножа в висок, вполне хватило бы жертве, чтобы закричать. А тогда — крышка и самому Полу, и его товарищам; Фил так и не стал бы отцом семейства, а Мак не заделался бы лондонским старьевщиком.

И вот теперь, по прошествии всего лишь недели безоблачного существования, ему не достает прежней свободы. Так и подмывает уйти под вечер из дому, перехватить где-нибудь в пивной сандвич и, заливая его пивом, слушать гул благодушных голосов вокруг, обменяться улыбками с незнакомой симпатичной девушкой, изловчиться подцепить ее и всласть подраться, если это вдруг кому-то не понравится.

Ужин был сервирован на французский манер — с красным вином, — и Пол облегченно вздохнул, когда трапеза подошла к концу и ему удалось не закапать соусом накрахмаленную скатерть. В завершение участники застолья выпили по рюмке бренди, после чего Пол, извинившись, прошел к телефону. В эту пору миссис Ипсом обычно закладывает тарелки в посудомоечную машину и на чем свет стоит поносит жильцов, которые не только не объявились к ужину, но даже не сочли нужным предупредить, чтобы на них не рассчитывали.

На третий звонок миссис Ипсом сняла трубку. Поначалу в голосе у нее, как обычно, звучала подозрительность, сменившаяся бурным оживлением, когда хозяйка пансиона узнала звонившего.

— Вас разыскивали десятки людей! Я, конечно, всем объяснила, что, мол, понятия не имею, где вы находитесь. Не по адресу обращаетесь, ответила я им, уж от меня-то мистер Шорт утаил, куда он съехал...

Пол даже не пытался прервать этот словесный поток, а уж тем более объяснениями, почему он вообще никому не сказал, куда уезжает. Ведь в том и был смысл отъезда, чтобы его не нашли.

— Я сказала, что могу передать, кто звонил, если вы объявитесь, но, возможно, вы вообще не позвоните, и тогда я не несу ответственности...

Терпение Пола было на исходе.

— Кто же меня разыскивал?

— Наведывался ваш симпатичный друг — тот, что был у нас не так давно, молодой человек с курчавыми волосами. Его зовут Джон Дир.

— Джон Дир? — повторил Пол. Ловко связал этот Джон свое скорее всего вымышленное имя с фамилией их общего знакомого.

— Потом заходил некий господин из полиции, — несколько неодобрительным тоном продолжила миссис Ипсом, и Шорт понимал, что, не завоюй Джон столь прочных симпатий пожилой дамы, ему, Полу, сейчас куда больше досталось бы из-за визита полицейского. — Вас спрашивал некий... обождите, сейчас найду его визитную карточку... инспектор Хогарти. Он сказал, чтобы вы сразу же позвонили ему, иначе вас ждут неприятности. Надеюсь, вы не впутались в какую-нибудь сомнительную историю...

— Кто еще был?

— Мистер Ким, собственной персоной. Владелец известного издательства.

Пол только покачал головой. Интересно, откуда бы этой доброй вдовушке знать, кто такой Ким?

— Больше никто меня не спрашивал? — осведомился Пол, даже по телефону явственно ощущая молчаливое неодобрение хозяйки: неужели, мол, этого мало?

— Никто, — отрезала наконец миссис Ипсом, и на том разговор был окончен.

Финн тем временем испарился: почти каждый вечер он сразу же после ужина куда-то исчезал. Кристина, сидя в кресле, изучала журнал мод, но Пол знал, что она ждет его. Девушка была очень хороша собой, и нарядный костюм был ей к лицу, линии стройных ног радовали глаз, бедра не назойливо, но все же заметно вырисовывались под мягкой тканью. Чем больше было надето на Кристине, тем красивее она выглядела, а уж в пальто и вовсе казалась неотразимой. Пол, улыбаясь, подошел к девушке и положил руки ей на плечи.

— Какая ты красивая!

Ответом ему была улыбка, от которой Полу сразу же расхотелось проводить вечера где-то вне этого дома, перемигиваться с незнакомыми девицами, распивать пиво с приятелями. Оба направились было к своим комнатам, когда зазвонил телефон. Трубку взяла Кристина, затем передала Полу, обращаясь к нему кислым и слегка недоброжелательным тоном, какой появлялся у нее, когда речь заходила о Гвен.

— Это ты, Пол? — Голос Гвен звучал подозрительно весело.

— Кому еще быть?

— Теперь под подозрением остаются три машинистки.

— Замечательно! — Пол все время забывал об этой линии расследования: возможно, оттого, что ничем не мог тут помочь и практически оставался в стороне. Разумеется, он понимал, как важно знать, кто вместо Гвен составил тот список и переправил его служебной почтой в полицию, но это не занимало его по-настоящему. У него хватало ума скрывать свое безразличие и, даже напротив, выказывать к делу живейший интерес.

— И кто же эти трое?

— Выясню в ближайшие дни.

— Умница!

Кристина снова взялась за свой журнал, делая вид, будто этот разговор ее вовсе не интересует.

— Только будь осторожна, — продолжил Пол. — Если одна из них действительно имеет отношение к этой истории, лучше ей не знать, что ты докопалась до истины.

Опять это знакомое хихиканье и подозрительная веселость в голосе.

— Меня есть кому защитить: один твой добрый знакомый. Обожди, я передам ему трубку.

Шорт инстинктивно отстранил трубку от уха, словно желая тем самым держаться подальше от очередного возлюбленного Гвен. Кто бы это мог быть, черт его дери?

— Пол? Рад, что удалось с вами связаться. Дир упоминал, будто вы хотели поговорить со мной.

— Джон... — Шорт сглотнул комок в горле и выдохнул с такой силой, что Кристина, оторвавшись от журнала, вскинула на него вопросительный взгляд.

— Ну конечно, это я, старина. В пансионе симпатичная пожилая дама сказала, будто бы вы уехали, вот я и подумал, что Гвен, должно быть, знает куда.

— Давно вы с ней знакомы? Откуда вы ее знаете?

Пол и сам понимал, что задает дурацкие вопросы. Кем бы ни был Джон, прежде чем встретиться с Полом впервые, он, конечно же, собрал о нем всю информацию, и факт, что секретарша заместителя министра внутренних дел состоит с ним в близкой дружбе, наверняка стал известен Джону одним из первых. Джон даже не стал отвечать на его вопросы.

— В чем дело? Полагаю, вы хотите со мной встретиться.

— Да.

— Где вы находитесь?

Этого, по крайней мере, Гвендолин не выдала, однако неизвестно, сумеет ли она и впредь держать язык за зубами.

— У одного приятеля. Когда вы свободны?

— Сегодня вечером, скажем, в восемь. Не могли бы вы приехать сюда? Здесь на углу есть премилая пивная.

Нашел кому рассказывать! Пол готов был лезть на стенку; этот пройдоха разговаривает с ним, словно законный муж Гвен, и, как видно, чувствует себя владельцем не только девушки, но и всей округи.

— Буду в восемь. — Он бросил трубку и повернулся к Кристине. Девушка холодно смотрела на него поверх журнала.

— Могу я поехать с тобой?

— Нет! — резко ответил он. — Не стоит, — продолжил он более мягким тоном. — Лучше этому типу не знать о тебе. Лучше, если он и понятия не будет иметь, у кого я живу!

29

Дорога заняла полчаса, и все эти тридцать минут Пол пытался убедить себя, что не стоит злиться на Джона, непременно видеть в нем врага и набрасываться на него. Если Джон приглянулся его бывшей подруге, ничего с этим не поделаешь, ведь между ними, Полом и Гвен, давно все кончено и пора с этим примириться...

Джон уже был на месте, при появлении Пола он встал. Под серым костюмом красовался безвкусный, кричащий жилет. В полумраке продымленной пивной лицо Джона напоминало физиономию веселого, довольного беса, потешающего анекдотами грешников в кипящем котле.

Пол огляделся по сторонам и увидел привычных посетителей: усталых, но хорошо одетых служащих, бизнесменов, отдыхающих после работы за кружкой пива. Как знать, который из них человек Джона.

— Что будете пить?

К удовольствию Шорта, бармен узнал его и подал пиво, не дожидаясь, пока Джон сделает заказ.

— Ах, да... вы ведь, верно, частенько сюда заглядываете. Надеюсь, не сердитесь за мою назойливость, но этот способ отыскать вас показался мне простейшим.

— Полно, о чем говорить...

С кружками пива в руках они пробирались сквозь толпу посетителей к своему столику.

— Так для чего я вам понадобился? — улыбаясь, спросил Джон. — Дир не склонен был выдать ваш секрет, сказал лишь, что по важному делу.

— Мне стало известно, что фирму "Профешнл Секьюрити" рекомендовали Эшфорду вы.

— Да, я. А что тут такого?

— Давно вы его знаете?

— Кого? Эшфорда? Не сказать, что мы близко знакомы. Встречались несколько раз кое-где, ну и стали здороваться...

— Почему он обратился именно к вам?

— Все было не так. — Джон сделал досадливый жест. — Эшфорд обратился за защитой в полицию. Там ему ответили: нужно доказать, что его жизнь действительно находится в опасности. Он, бедняга, не смог представить никаких доказательств; писем с угрозами ему никто не писал, ни один из захваченных полицией террористов не упоминал в своих показаниях, будто бы на Эшфорда готовится покушение. Просто он сам вычислил, что очередь вполне может дойти до него. Не добившись толку от полиции, Эшфорд обратился в министерство... Разумеется, не официально, а пользуясь своими связями.

Джон не сказал, в какое именно министерство, однако Шорт готов был поклясться, что не в министерство внутренних дел. Скорее всего, Джон имеет отношение к военной контрразведке.

— Оттуда Эшфорда отфутболили ко мне, но я тоже ничем ему не помог. В основном по той же причине, что и полиция. Ну а кроме того, какие бы прекрасные связи ни были у Эшфорда с представителями высших кругов, это вовсе не означает, что сам он тоже принадлежит к этим кругам. Я сказал ему, что единственный выход — самому оплачивать собственную безопасность.

— Почему вы рекомендовали именно "Профешнл Секьюрити"?

Взгляд Джона сделался жестким.

— А почему бы и нет? Фирма с хорошей репутацией, располагает профессионально подготовленными людьми и соответствующей техникой.

— И все же клиентов фирмы похищают одного за другим.

— Знаю. На это можно ответить так: каждого из нас может постичь неудача.

— Вы считаете это случайностью? Кем бы ни был похититель, он неизменно выбирает клиентов "Профешнл Секьюрити" и всегда действует наверняка.

— Я не считаю это случайностью. В фирме происходит утечка информации, но убежден, что это продлится недолго.

— Что вы знаете о Бултоне?

Джон закурил сигарету и угостил Пола. Тот не стал отказываться из уважения к самому жесту; сигареты были слабые, чуть ли не дамские, с приторным запахом.

— Бултон — жесткий парень. Дело свое знает.

— Вы вместе работали?

Джон задумчиво рассматривал колечко дыма.

— Бултон разыщет человека, кто так подставил его, и свернет ему шею.

— А кому он свернет шею, если выяснится, что за всем этим стоит он сам? Легче всего организовать покушение самому Бултону.

— Вон оно что! — Джон откинулся на спинку стула, и по его подвижному лицу расплылась широкая ухмылка. — Ясно, куда вы клоните, старина. Мысль недурна: мы спелись с Бултоном, я поставляю ему клиентов и получаю свою долю прибыли. Еще раз повторяю: идея недурна, жаль только, что не пришла мне в голову.

Реакция Джона выглядела естественной, хотя, как знать, что скрывается за его шутовскими усмешками. Пол сделал знак бармену, собираясь расплатиться, однако Джон перехватил его руку:

— Полно, старина, ваша очередь — в следующий раз. Они уже двинулись к выходу, когда Пол как бы ненароком поинтересовался:

— Как вы поступите, если к вам снова обратятся за советом? Опять порекомендуете "Профешнл Секьюрити"?

— Не знаю... С чего бы менять свои пристрастия? А почему вы задали этот вопрос?

— Просто так. — Пол засмеялся, стараясь воспринимать Джона не как соперника или потенциального сообщника Бултона. — Возможно, к вам снова обратятся. Окажете такую услугу?

Джон утвердительно кивнул и упругой походкой заспешил к дому Гвен. Пол смотрел ему вслед, испытывая мучительную, жгучую зависть.

30

— Это вы. Шорт? Ну, наконец-то! Не могли бы вы заглянуть ко мне, скажем, около полудня?

— Нет.

На другом конце провода воцарилась тишина, пока Хогарти переваривал отказ. Когда он снова заговорил, голос его звучал тише и медленнее, словно инспектор взвешивал каждое слово, однако впечатление было куда более грозным, чем от предыдущего бодрого рявканья.

— Думайте, что говорите! Или предпочитаете, чтобы я объявил вас в розыск?

— Зачем я вам понадобился? Мне кажется, мы сказали друг другу все, что хотели.

— Это вам так кажется, — тон инспектора Хогарти воссоздавал атмосферу допроса третьей степени. — Вы сказали мне далеко не все, и я хотел бы подкинуть вам парочку вопросов.

Пол стиснул телефонную трубку, точно это была жирная шея Хогарти.

— Ну что ж, можно и встретиться, — проговорил он тоном, не предвещающим ничего доброго. — Через час, там же, где в прошлый раз. — Пол положил трубку и направился в ванную мыть руки.

Было утро. Кристина пять минут назад отправилась на занятия, отец, по обыкновению, подвезет ее до центра. Если бы покушение на Финна было совершено утром, по дороге на работу, то и дочь его тоже попала бы в заложницы. Должно быть, похитители стремились избежать этого: надо было, чтобы на свободе оставался человек, который сумеет незамедлительно и любой ценой собрать выкуп. Пол оставался один в большом доме, лишь миссис Лемберт возилась по хозяйству на кухне, но скоро и она уйдет за покупками, после чего засядет с приятельницей в кино. Какой смотреть фильм — безразлично, лишь бы под конец можно было всплакнуть.

Шорт полюбил тихие, спокойные утренние часы в этом доме. Он неторопливо прихлебывал чай, разбирал свои давние заметки и при этом ни на минуту не забывал, что совсем неподалеку отсюда люди спешат по делам, толкаются, суетятся, что в пансионе миссис Ипсом в эту пору занимается уборкой и сейчас бросала бы на него ледяные взгляды, вздумай он торчать дома. Жаль, что придется покинуть этот островок покоя. Не стоило звонить инспектору Хогарти.

Прежде чем отправиться на встречу, Пол счел нелишним предпринять кое-какие предупредительные меры. После двух телефонных разговоров он с более легкой душой сел за руль.

Конечно, хорошо бы приехать первым и проследить, не притащит ли кого с собой инспектор Хогарти на свидание, однако для этого не оставалось времени. Путь предстоял неблизкий, и, как ни спеши, все равно будешь на месте разве что минут на десять раньше условленного срока. А до тех пор Хогарти вполне успеет расставить своих людей. Пересекая город, Пол прикидывал, как повернутся события, если все же уклониться от встречи. Хогарти, конечно, полезет на стенку, но формально придраться не к чему: назначенное по телефону свидание — это вам не официальный вызов в полицию. Знал он также, какую пропасть уловок способен пустить в ход Хогарти, если очень захочет доставить ему неприятности. В результате Пол все же побрел к пивной. У него не было ощущения, будто за ним следят, но ведь не всегда это чувствуешь. Впрочем, не исключено, что он переоценивает Хогарти.

Народу в пивной было полно, все столики заняты, и даже у стойки не было мест. Не увидев Хогарти, Пол собрался было уйти, когда на пороге возникла массивная фигура инспектора. Не давая себе труда закрыть дверь, Хогарти корпусом проложил дорогу к стойке и, прихватив кружку пива, нацелился на столик, который как раз освобождался. Два других посетителя тоже облюбовали было этот столик, однако повернули назад, видя, с какой уверенностью захватывает Хогарти свободные места. Пол сел напротив; его раздражало, что он сидит спиной к залу, а Хогарти — привалившись спиной к стене, и он сразу же постарался придать разговору лапидарный характер.

— Зачем я вам понадобился?

— Что вам известно о "Солдатах справедливости"?

Пол ответил недоуменным взглядом.

— А кто они такие?

— Вопросы задаю я.

Шорт поднялся. Хогарти опустил кружку на стол и с легкостью, неожиданной для его мощного тела, мигом вскочил на ноги.

— Не советую вам уходить.

— А я не советую вам пытаться задержать меня.

Они в упор сверлили друг друга взглядами, и в глазах Хогарти таилась усмешка. Шорт понимал, что играет с огнем. У Хогарти почти нет оснований действовать нахрапом, пока он, Пол, не арестован. Зато, если он сейчас попытается уйти, тем самым оказав сопротивление полицейскому, Хогарти под этим предлогом может его арестовать. Пол поднял руку, словно прося слова, и тотчас же к нему подошел невысокий темноволосый мужчина с бородкой, на вид лет тридцати.

— Что новенького. Пол?

— Хэлло, Питер, — Шорт, не глядя на бородатого, по-прежнему смотрел на Хогарти. — Питер Уэбли — мой адвокат, к тому же идеальный свидетель. А теперь хочу посмотреть, посмеете ли вы меня арестовать.

— Можно доставить такое удовольствие, если вам этого хочется.

— На каком основании? — осведомился Питер Уэбли. Голос у него был низкий, с хрипотцой, слова звучали значительно, словно за ними таился какой-то более глубокий смысл.

— По обвинению в попытке совершить покушение на Безила Кима.

Пол рассмеялся. Тон Уэбли сделался еще многозначительнее.

— Полагаю, вы сумеете доказать свое обвинение?

У Хогарти лопнуло терпение.

— Ну вот что, буквоед паршивый! Не стану я арестовывать вашего приятеля, просто потолкую с ним пару минут, если мне не будут мешать.

— Что скажешь, Пол?

Шорт колебался. Хорошо бы воспользоваться своим преимуществом и уйти, оставив Хогарти с носом. Но, пожалуй, имеет смысл прояснить ситуацию. Любопытно узнать, например, что известно Хогарти насчет истории с Кимом. С чего он вздумал подозревать его, Пола? Сказалась в нем антипатия, или он действительно разнюхал что-то? Пол сел на место, а Питер вновь скрылся в толпе.

— Что вы делали вчера в пять вечера?

Полу оставалось надеяться, что никто не приметил его в толпе зевак.

— Работал.

— Где?

— В Бритиш Ньюспейпер Лайбрэри.

— Та-ак. Есть у вас свидетели?

Пол пожал плечами.

— Вам доводилось когда-нибудь бывать в этой библиотеке?

Но Хогарти и не думал так легко сдаваться.

— С какого и до какого часа вы там находились?

— Пришел около полудня, обедал там же, в буфете, а ушел в семь вечера.

— И я должен верить, будто вы от начала до конца сидели там, не отлучаясь ни на полчасика?

Пол снова пожал плечами, давая понять, что это, мол, его, Хогарти, заботы.

— Полагаю, что должны верить. А если очень хочется, можете и проверить.

Хогарти нервно барабанил по столу толстыми пальцами. Наверняка ему тоже пришла мысль, что Шорту необязательно было самолично взрывать машину Кима, он мог поручить это кому-нибудь другому. Вот только он наверняка не поверил бы, что серьезные, порядочные люди способны оказать такую услугу по дружбе. Хогарти попытался подъехать с другого конца.

— На каком основании вы угрожали Киму?

— С чего вы взяли? — ответил Пол вопросом на вопрос.

— Он сам мне об этом сказал.

— Хм... — Такой оборот дела застал Пола врасплох. — Жаль, если он так превратно истолковал мои слова. Речь шла о личной безопасности, и я посоветовал ему нанять телохранителей. Ким может позволить себе такую роскошь, а при теперешней беспокойной жизни затраты вполне окупаются.

— Какая трогательная забота! — съязвил Хогарти. — Ладно, на сегодня хватит, можете идти. Где мне вас искать, если понадобитесь?

— Вы ведь знаете мой адрес, — в тоне Шорта сквозила неподдельная любезность.

Удивляло, что Хогарти удовольствовался столь малым. Еще более удивительным казалось, что он так легко позволил добыче выскользнуть из рук. Шорт отказывался верить, будто Хогарти испугался вмешательства адвоката. Въедливый сыщик не из тех, кто успокоится, не выведав, где обитает подозреваемое лицо, однако Хогарти, рыгнув, поднялся и молча направился в туалет.

Пол огляделся по сторонам. Питера не было видно в толпе посетителей, но он наверняка где-то поблизости и наблюдает за ходом событий. Если Хогарти и прихватил с собою своих людей, им удалось ловко замаскироваться. Соблазн был велик. Конечно, сейчас он обвел Хогарти вокруг пальца, но неприятный привкус все равно оставался. Ведь Пол посулил выбить инспектору зубы, так чего же ради откладывать удовольствие, если удача сама идет навстречу.

Пол двинулся к туалету вслед за полицейским. Бросил взгляд в стекло над стойкой, чтобы проверить, не идут ли за ним. Нет, явно никто не интересовался его персоной. Войдя в туалет, он задержался в умывальной, настороженно прислушиваясь. Шагов не было слышно. Ну что ж, ему достаточно будет провести несколько секунд наедине с этим надутым индюком!

Шорт вошел в уборную. Хогарти стоял лицом к стене и не обернулся, когда открылась дверь. Пол решил выждать. Он может себе позволить сойтись с противником лицом к лицу. Ему хотелось увидеть на лице Хогарти удивление, уступающее место страху, когда полицейский поймет, что у него нет  шансов на победу.

Пол и сам не знал, что заставило его бросить взгляд в  сторону кабинок. Даже если там кто-то есть, это ничего не меняет: услышит человек топот ног, звук удара, и все. Много времени это не займет.

Однако все кабинки оказались заняты. Пол увидел четыре пары ног, обутых в крепкие черные ботинки и стоявших подозрительно близко к дверцам. Так вот почему сдался Хогарти: он рассчитал и подстроил эту ситуацию. Потому-то Пол и не засек его людей ни на улице, ни в пивной.

Пол толкнулся было в ближайшую кабинку, но дверца оказалась запертой. Он попытался войти в следующую — разумеется, безуспешно — и так прошелся по всему ряду.

— Тьфу ты, черт! — негромко ругнулся он, поворачивая к выходу. Ничего, можно будет через Гвен узнать домашний адрес Хогарти. Сумеет подловить он этого хитреца в такой момент, когда рядом "заступников" не окажется.

31

Бултон произвел на Кима не ахти какое благоприятное впечатление. Внешность самая заурядная, костюм не отличается особой элегантностью, физиономия сплошь в синяках и ссадинах, явно пострадал в переделке. Переносица крест-накрест перехвачена пластырем, что придавало лицу Бултона угрожающий вид. Однако все, что он говорил, звучало весьма убедительно, а все, что было продемонстрировано потенциальному клиенту, лишь подтверждало сказанное. Ким увидел компактные и элегантные по форме электронные устройства, с помощью которых можно было обнаружить бомбу на расстоянии. Точнее говоря, только определенные  виды   бомб,   небрежно  добавил   Бултон, словно имел в виду обстоятельство, которым спокойно можно пренебречь. Ким увидел целый арсенал оружия, тренировочную   площадку,    выстроившиеся    солдатским строем радиофицированные автомашины с мощными моторами и даже вертолет — новейшее приобретение "Профешнл Секьюрити".

— В нашем деле имеет смысл вкладывать деньги только в самое совершенное оборудование, журчал голос Бултона. — Возможно, вам годами придется платить понапрасну — в том случае, если нападение попросту не состоится, хотя, возможно, и не произойдет оно именно потому, что охрана отобьет охоту у желающих. Итак, повторяю, не исключено, что вам придется годами как бы бросать деньги на ветер. Но зато если на вас хотя бы один раз попытаются совершить покушение, то далеко не безразлично, окажетесь вы в этот момент в одиночестве или под охраной надежных людей.

Бултон вставил кассету в видеомагнитофон, стоявший на подставке возле письменного стола, и одним нажатием кнопки затемнил комнату: массивные металлические жалюзи беззвучно скользнули вниз, плотно закрыв окна.

На экране появился человек средних лет, в приличном костюме, шедший в потоке людей по Трафальгар-сквер. Должно быть, съемки велись скрытой камерой, поскольку прохожие не оборачивались, с любопытством глядя в объектив, как это бывает при обычной съемке. И вдруг весь ритм движения нарушился, какие-то типы выскочили из толпы, человек в костюме испуганно остановился, затем из ниоткуда, а точнее, из той же толпы прохожих внезапно появились еще какие-то люди. Изображение скакало, мешало различить детали в круговерти происходящего на экране; единственное, что разглядел Ким: кто-то выхватил и буквально вынес мужчину из людской сутолоки, а двое других прижали к земле нападающих.

— Желаете посмотреть замедленную съемку?

Ким сглотнул комок в горле и кивнул. Какие-то подозрительные типы в кожаных куртках метнулись к мужчине в элегантном костюме. Один из них уже на бегу занес руку для удара, другой, опустив плечи, весь сжался в броске. Не успели они приблизиться к намеченной жертве, как в действие вступила охрана. Один телохранитель, оттолкнув подопечного в сторону, заслонил его собой, второй подставил подножку гангстеру с опущенными плечами, а третий, вынырнув откуда-то сбоку, отработанным приемом выбил нож из занесенной для удара руки.

К горлу Кима подкатила тошнота. Что и говорить, зрелище было впечатляющим. И все же он не хотел бы оказаться на месте человека, которого в последний момент спасают от удара ножом. Его не покидало ощущение, будто самим этим решением нанять телохранителей он как бы делает уступку насилию. И все-таки, видно, без этой меры не обойтись.

— Разумеется, перед вами всего лишь учебная тренировка. Господин в элегантном костюме — один из наших людей, равно как и оба нападающих. А вот телохранители не знали, когда и как произойдет нападение. Каждый из наших людей должен пройти всевозможные испытания, прежде чем будет допущен к работе. Теперь я покажу вам кое-что другое. — Бултон быстро прокручивал видеозапись и, не прекращая объяснений, следил за таймером. — С той минуты, как вы подпишете контракт, мы гарантируем вам безопасность. Покушение, которому вы однажды подверглись, больше не повторится. Автомобиль ваш мы снабдим ультрасовременной сигнализацией, о которой большинство людей и слыхом не слыхивало. Если охранник вынужден будет покинуть машину, то, прежде чем сесть в нее снова, он проверит все места, куда обычно закладывают взрывное устройство. Разумеется, все это будет проделано до вашего появления, дабы не заставлять вас ждать.

Бултон отыскал наконец нужный фрагмент, и на экране появился мчащийся на полной скорости автомобиль. Ким получил возможность насладиться самыми умопомрачительными трюками, какие до сих пор ему доводилось видеть лишь в приключенческих фильмах. Машина проделывала головокружительные развороты, крутилась на месте, становилась на два колеса, перескакивала через лежащие на дороге бочки.

— Это тоже учебная тренировка? — поинтересовался Ким.

— Не совсем... За рулем находится сам тренер, и такого высокого мастерства мы не вправе требовать от рядовых телохранителей. Впрочем, взгляните, каков их уровень подготовки!

Следующие кадры демонстрировали езду с препятствиями. Всю проезжую часть дороги занял поставленный поперек автомобиль, по обочинам была натянута проволочная сетка. Из-за поворота вылетела машина. Не замедляя хода, она чуть подалась к краю дороги, смела со своего пути стоящий поперек автомобиль и понеслась дальше.

— Экзаменующийся не знал, в каком месте пути его подстерегает препятствие и какого рода оно будет. — Бултон снова погнал запись дальше, отыскивая нужную часть. — А теперь поприсутствуем на занятиях по самообороне…

Ким протестующе поднял руку.

— Нет-нет, благодарю вас! Мне кажется, увиденного вполне достаточно.

Бултон посмотрел на него с некоторым разочарованием. Выключив аппарат, он выжидательно уставился на Кима.

— Я намерен воспользоваться услугами вашей фирмы.

Вскочив с места, Бултон бросился к Киму и пожал ему руку.

— Поздравляю, мистер Ким, это разумное решение. И уверяю, вы не пожалеете. — Он нажал какую-то кнопку у себя на столе и достал из шкафчика-бара бутылку коньяка и рюмки. Он начал было разливать коньяк, когда отворилась дверь и вошли два молодых человека. Оба были довольно высокие, в меру плечистые и хорошо, но не броско одетые. Они с любопытством оглядели Кима, который неуверенно поднялся им навстречу.

— Знакомьтесь: это Энди и Хью. Отныне они обязаны следовать за вами неотступно, как тень. Тот или другой будет неотлучно находиться при вас, поскольку они никогда не отдыхают одновременно. Мы придерживаемся гибкой тактики. Вас будет охранять иногда один человек, иногда двое, а то и трое    пятеро — в зависимости от обстоятельств. Убедительно прошу заранее ставить нас в известность о всех ваших намерениях и планах, какие могут быть сопряжены с риском. Скажем, если вы отправляетесь в путешествие, устраиваете у себя званый вечер, собираетесь посетить футбольный матч, скачки или какое-то другое место с большим скоплением народа. Мне необходимо знать ваш постоянный жизненный распорядок, а также каковы ваши увлечения. Скажем, бегаете ли вы трусцой, есть ли у вас любовница? — Он извиняющимся жестом развел руки. — Поверьте, мы умеем хранить тайны, но нам необходимо знать их. К мужчине легче всего подобраться через смазливую девицу.

— Ясно, — понимающе кивнул Ким. Любовница у него была, но он решил, что подумает, стоит ли сообщать им об этом.

— Далее. Мы должны будем проверить степень безопасности у вас на работе; это потребует нескольких дней и наверняка не вызовет восторга у местной охраны, если таковая имеется.

Ким представил себе усталых, неприветливых стражей, околачивающихся у ворот административного здания, и улыбнулся.

— Повторяю: это может занять несколько дней, — продолжал Бултон, — однако самое главное — обеспечить вашу безопасность дома. Эта задача также сопряжена с некоторыми неудобствами, поэтому постарайтесь, пожалуйста, отнестись к происходящему так, словно в вашем доме идет небольшой ремонт.

Ким согласно кивнул. Подписав контракт, он вручил Бултону чек и вышел из офиса "Профешнл Секьюрити" с легким сердцем, впервые за последние дни почувствовав себя в безопасности. Один из молодых людей учтиво распахнул перед ним дверцу новенького "пежо", а другой поспешил к темно-зеленому "остин-принцесс". Поудобнее усаживаясь на заднем сиденье, Ким подумал, что Шорт, в сущности, оказался прав: стоит позволить себе такую роскошь — держать телохранителей. Пусть-ка теперь попробуют к нему подступиться!

Заняв позицию у окна, Бултон смотрел, как Ким и его телохранители рассаживаются по машинам. Удовлетворенно кивнув, он подошел к телефону, снял трубку и набрал всего две цифры.

— Они только что выехали, — спокойным тоном произнес он. — Надеюсь, вы свое дело знаете.

"Пежо-604" мягко набирал скорость. Шофер — надо будет выяснить, который из них Энди, а который Хью, — вел машину уверенной рукой. "Остин" шел сзади, порядком поотстав: если бы кому-то вздумалось преследовать Кима, злоумышленник оказался бы зажат "гориллами". Водитель "остина" — будь то Энди или Хью — следил за дорогой прямо перед собой и почти не смотрел в зеркало заднего вида. Это облегчало задачу Мака Ирвина, следовавшего за ним по пятам. Лихо оседлав мощный мотоцикл "Ямаха-500", Мак страстно надеялся, что ожидаемое событие свершится во время его дежурства.

32

Гвен пребывала в нерешительности. Раз десять тянулась она к телефону и всякий раз отдергивала руку. Пол ждет звонка Мака, готовый в любой момент сорваться с места и приступить к действиям. Они не имеют права ни на секунду выпустить Кима из-под наблюдения, так ей вчера растолковывал Пол. Что бы ни произошло, Ким ни в коем случае не должен пострадать. Не то чтобы издатель был так уж дорог сердцу Пола, но ведь именно Пол напугал Кима до смерти. Пол задумал использовать его в качестве приманки, а значит, и вся ответственность лежит на нем. Гвен понятен был такой ход рассуждений, хотя она вовсе не была уверена в том, что Ким станет приманкой. Вполне может статься, что никто не пожелает похищать Кима, — и как тогда быть? Не могут же Мак, Фил и остальные жертвовать своим временем до бесконечности, и через неделю-другую Пол вынужден будет в одиночку висеть на хвосте у Кима днем и ночью, пока хватит сил.

Звонить Полу или нет? По мнению Гвен, раздобытые ею сведения о человеке, составившем список, куда ценнее, чем мифическая приманка под охраной "горилл" из "Профешнл Секьюрити". Весь разговор займет какую-то минуту: "Пол, дорогой, за одной из наших машинисток ухаживает полицейский. В прошлом году он уволился из полиции и поступил на службу в какую-то частную фирму охраны. Нетрудно будет узнать имя этого полицейского, а заодно и выяснить, кто его нынешний работодатель. Если вдруг окажется, что это фирма Бултона..." Однако Пола не удовлетворят такие неполные сведения.

Гвен привела в порядок бумаги на столе и надела пальто. Возможно, за обедом они встретятся с Джоном, и тот посоветует ей, как быть. Дробно стуча каблучками по мраморному полу, Гвен торопливо пересекала вестибюль, радушно здоровалась с коллегами, не без удовольствия ловя на себе восхищенные взгляды мужчин и с еще большим удовольствием    завистливые взгляды женщин. На улице было холодно, однако проглянуло солнце, и под его неяркими лучами искрами вспыхнули ее золотисто-рыжие волосы. Гвен пожалела, что рядом нет Пола, пусть бы полюбовался. Странно, ей до сих пор больше всего хотелось нравиться именно ему. Девушка улыбнулась про себя, когда какой-то мужчина направился было к ней, она привыкла, что с ней пытаются заговорить. Правда, среди англичан не принято заводить знакомства на улице, но Лондон теперь наводнен иностранцами... Вот и этот — черные волосы, пышные усы, — кто он может быть: турок, итальянец?.. И усы какие-то странные, будто накладные...

Гвен поздно спохватилась. Она хотела было повернуться и бежать, скрыться в здании министерства, но тут ее схватили сзади. Девушка почувствовала, что ноги ее болтаются в воздухе, и еще успела увидеть изумленное лицо охранника у ворот... Затем все померкло у нее перед глазами.

33

От Бултона Ким отправился к себе в издательство. Там он пробыл до конца рабочего дня и в пять часов отбыл из офиса вместе со своими подчиненными. Нелегко было держать его в поле зрения. Мак сроду не томился так, как в эти часы, и надеялся лишь, что история не затянется надолго: кто бы ни собирался похитить издателя, он сделает это вскоре. В пять часов Ким вместе со своим эскортом прямиком двинулся домой. Первым снова шел "пежо", за ним, здорово поотстав, — "остин", и, наконец, то удаляясь, то подъезжая ближе, за ними следовал Мак на своем мотоцикле. Расположившись на приличном расстоянии от дома Кима, он проторчал на своем посту еще с полчаса. У дома стоял синий грузовик, облаченные в комбинезоны рабочие сновали по саду и время от времени мелькали в окнах дома. Судя по всему, Ким сегодня не намерен больше никуда выезжать, ну а чтобы напасть на него дома, надо быть сущим идиотом. Успокоив таким образом свою совесть. Мак оседлал мотоцикл и умчался прочь.

Шорт поджидал его в магазине. Опустив жалюзи, он дремал в кресле и вскочил, как только Мак скрипнул дверью.

— Тоска смертная в твоей лавочке.

— Нашел кому говорить! И все же еще паршивее, когда часами торчишь без дела и ждешь, чтобы наконец-то объявился хоть какой-нибудь бандит.

— Завтра заступаю я, — примирительно заметил Шорт.

— Как знаешь. — Мак бросил на него мрачный взгляд. — У меня было время хорошенько обмозговать это дельце. По-моему, мы сваляли большого дурака. С чего ты взял, будто Кима непременно похитят?

— Я ведь уже объяснял. Он в точности укладывается в схему.

— Знаю. Но я о другом говорю. Почему ты так уверен, что его похитят? В том списке фигурировало десять человек, и всех их умыкнули. Даже Эшфорда пока еще держат залож-ником, так на черта им сейчас связываться еще с кем-то? И если за этим стоит Бултон, думаешь, он ввяжется в очередную авантюру именно теперь, когда знает, что он у тебя на подозрении?

— Ты прав, — нехотя согласился Пол. — Но у меня нет лучшей идеи. Я полагаюсь на этого мерзавца. До сих пор он действовал с такой наглой самоуверенностью, что, надеюсь, и на сей раз не струхнет.

— Но, если Бултон похитит Кима, тем самым он окончательно подорвет свою репутацию. Ведь Ким не станет молчать, он опишет всю эту историю, чтобы извлечь для себя хоть какую-то пользу.

Шорт мрачно молчал.

— Сколько времени ты собираешься выслеживать его — неделю, две недели, месяц?

— Не знаю. — Пол бросил на Мака враждебный взгляд. — Ты волен завязать с этим делом в любой момент, как только пожелаешь. — Не дожидаясь ответа, он подошел к телефону, набрал номер и, когда на другом конце провода никто не отозвался на десятый звонок, в сердцах бросил трубку. Куда, к чертям, запропастилась эта девица? Ведь они условились, что Гвен будет ждать его звонка дома.

34

Гвен пришла в себя в темной, холодной комнате. Пропитанные сыростью, некогда побеленые стены, на стене — прямоугольный фонарь, забранный решеткой, выкрашенная в серый цвет металлическая дверь. И притулившийся на скамеечке мужчина — пожилой, седоватый, щуплый, с узким лицом. В темных глазах его не отражалось ни гнева, ни сочувствия.

Девушка лежала на старой, скрипучей кушетке. Голова нестерпимо болела, словно стиснутая стальным обручем, к горлу подкатывала отвратительная тошнота. Юбка задралась выше колен, и не было сил ее одернуть. Впрочем, у мужчины явно не было игривых помыслов, он не сводил глаз с ее лица. Когда Гвен открыла глаза, он чуть заметно улыбнулся и тихим голосом, почти шепотом, произнес:

— Я не хочу мучить вас. Лучше, если вы сами расскажете все, что вам известно.

Гвен заставила себя приподнять голову и попыталась непослушными пальцами одернуть юбку.

— О чем рассказать? — наконец проговорила она. Вскоре Гвен смогла убедиться, что она не из породы стоиков. Героини Сопротивления из нее явно не получилось бы, ей не выдержать пыток, даже знай она, что такой ценой даст своим товарищам возможность спастись. Первая затрещина скорее удивила ее, не хотелось верить, что этот внешне щуплый пожилой господин способен на такую жестокость по отношению к слабой женщине. При втором ударе по лицу она услышала во рту какой-то подозрительный хруст и почувствовала, как в горло хлынул теплый поток крови; пришлось судорожно проглотить его, чтобы не захлебнуться. Третий удар вызвал у нее истошный крик и инстинктивную попытку заслониться руками. Старик внезапным движением притиснул ее к стене.

— Не вопи и не трепыхайся понапрасну, — прошептал он ей на ухо. — Я выбью тебе зубы, сломаю нос, исполосую бритвой всю твою смазливую мордашку.

Гвен расплакалась, проклиная в душе Пола, втравившего ее в эту опасную авантюру. Странно, но Пол сейчас был ей ненавистен больше, чем старик, который, внезапно повернув ее лицом к себе, снова ударил. Ну почему Пол не оставил ее в стороне, а если уж вовлек в дело, то отчего не побеспокоился о ее безопасности! Если бы он сейчас был здесь! Заманчивая картина — вот Шорт высаживает дверь своим мощным плечом, набрасывается на мерзкого старикашку так, что от того только клочья летят, — помогла ей выдержать очередной удар. Ведь охранник видел, как ее схватили, отчего же он не вступился за нее?

— Не бейте меня! — вырвалось у нее помимо воли. Отчего же охранник не вмешался? Очевидно, он сообщил в полицию, и теперь ее уже разыскивают. Наверняка Джон тоже знает, что она попала в беду, и известил об этом Пола.

Старик толкнул ее, и она снова упала на кушетку, а он удобно пристроился на скамеечке и поправил галстук. У него не было сбито дыхание, и собственная жестокость явно не привела его в смущение. А Гвен заплакала еще горше, вспомнив, что не выдала Джону, где скрывается Пол, и не сказала ему номер телефона Кристины.

— Итак, что вы там задумали со своим приятелем? — спросил старик.

Не претендуя на роль героини, Гвен выложила все как на духу. Рассказала, как она сама подкинула Полу эту историю. чтобы помочь ему сделать карьеру. Описала, как Шорт со своими товарищами вторгся в резиденцию "Профешнл Секьюрити", изложила, каким образом Пол пришел к выводу, что похитителям не окупается их затея, поскольку затраты почти равны прибыли, и что было решено подстроить ловушку. И, наконец, Гвен призналась, что Пол и его друзья взорвали машину Кима, чтобы вынудить его нанять телохранителей, так как Шорт считал, что именно Ким должен стать очередной жертвой.

До сих пор мужчина слушал ее не перебивая. Он молча сидел, уставясь в пространство позади Гвен, словно сообщаемые ею сведения вовсе не интересовали его, и был похож сейчас на печальную старую обезьяну или на давнего учителя пения Гвен. Не испытай она на собственной шкуре его расчетливую жестокость, не напоминай разбитый рот и вспухшее лицо о резких, безжалостных ударах, не отзывайся ноющей болью вывернутые в плечах руки, Гвен и сама приняла бы его за доброго старичка, который и мухи не обидит. Сейчас, когда она упомянула Кима, старик перевел взгляд на нее и заговорил своим странным, больше похожим на шепот, голосом.

— Почему Шорт решил, что Ким должен быть следующим?

Тон его не допускал промедления, и Гвен торопливо изложила теорию Пола.

— Сколько людей выслеживают Кима?

— Один человек. Или Шорт, или кто-то из его друзей.

— Не ври! — Старик снова замахнулся.

— Я не вру! — громко воскликнула Гвен. Она давно уже поняла, что шум отсюда не проникает наружу, и старик говорит шепотом вовсе не по этой причине; тут кричи не кричи — помощи не дождешься. И все же, охваченная паническим ужасом, она не могла сдержать крика: — Это правда! Они выслеживают его в одиночку.

— Чего же они хотят?

— Пол хочет выждать, пока свершится покушение, а затем издали следовать за похитителями.

— Врешь!

— С какой стати мне врать? — чуть не плача возразила девушка.

— Ты несешь сущий бред. Разумный человек не станет заниматься такими глупостями.

— Так то разумный человек, а Пол — это... Пол. Он всегда поступает так, как считает для себя лучше. И если он узнает, что я здесь, он разнесет вдребезги этот дом, он свернет шею каждому, кого здесь обнаружит, а уж от вас-то вообще только мокрое место останется!

— Должно быть, симпатичный парень, этот ваш Пол, — сказал старик, и сейчас впервые на лице его появилось выражение ума и живой заинтересованности. Он улыбнулся, и улыбка вышла искренней и дружелюбной. — Ей-богу, я бы не против с ним познакомиться.

35

И снова лил дождь. Пол в душе похвалил себя за сообразительность: отправляясь на "дежурство", он в последний момент отказался от мотоцикла Мака.  Воспользоваться своей собственной машиной он не мог, "геральд" был слишком хорошо известен Бултону и его людям, да и Кима он не раз подвозил. Пол одолжил у Кристины ее "ситроен", однако вскоре вынужден был раскаяться. Мотор у машины был слабый, скорости на нем на разовьешь, зато марка — во всяком случае, по эту сторону Канала — приметная. Конечно, надо бы взять на прокат автомобиль с сильным мотором, годный для преследования, но, как знать, сколько еще продлится выслеживание, а с деньгами у него и без того туговато.

Утром, по счастью, все обошлось благополучно. Пол отстал от Кима так здорово, что даже не видел "остин" сопровождения, но он знал, куда издатель направляется, и надеялся, что, если по дороге начнется заварушка, он вовремя подоспеет к месту происшествия. Однако никакого происшествия не случилось. Ким без приключений добрался до издательства и погрузился в работу. Какое-то время Пол околачивался на улице, неподалеку от конторы Кима, а затем решил снова проделать весь путь и попытаться прикинуть, какой участок выбрал бы для нападения он сам, доведись ему быть на месте гангстеров.

Пол ехал медленно — попробуй разгонись на этом драндулете! — и внимательно изучал все естественные препятствия. Поворот, мост, сужающаяся дорога... ни одно из этих мест не казалось ему подходящим. Такой развилки, где было совершено похищение Эшфорда, не попадалось. Доехав до дома Безила Кима, Пол с разочароваием повернул обратно. Хочешь не хочешь, а надо признать, что в организации похищений он не смыслит, его готовили к другой профессии. Встречались совсем безлюдные участки пути, и тут — если следовать здравой крестьянской логике — можно было рискнуть напасть, однако все эти участки были прямые, без развилок, и, если кто-то увидел бы разыгравшуюся сцену хотя бы издали, похитителям было бы нелегко скрыться. В одном месте дорога круто сворачивала, но у поворота стоял дом; засада могла привлечь внимание какого-нибудь любителя поглазеть в окно, и тот, по всей вероятности, сообщил бы в полицию. Нет, этот вариант тоже не годится.

Ну а все же, как поступил бы сам Пол? Нападать по дороге на машину Кима он не стал бы, это совершенно точно. Значит, он либо попытался бы проникнуть к Киму в дом, либо — что казалось проще всего — напал бы на издателя в его собственном офисе. Остановив машину, Пол попробовал восстановить в памяти схему издательских помещений. В кабинет Кима можно попасть лишь через просторную приемную,  где сидят  секретарши,  где всегда многолюдно и шумно. Один из телохранителей, по всей вероятности, занимает пост именно здесь, а значит, у себя в кабинете Ким практически находится в безопасности. Остаются рискованные моменты, когда издатель выходит в уборную или в кафе, чтобы побеседовать с кем-то из посетителей в более доверительной обстановке. Ну и возможны попытки захватить Кима в лифте или на автомобильной стоянке...

Строить подобные предположения — все равно что гадать на кофейной гуще. Полу не остается ничего другого, кроме как следить за Кимом и надеяться, что в критический момент он все же окажется поблизости. Решительно двинувшись в обратный путь, Пол включил радио. Громко взревел джаз. Пол намеренно запустил приемник на полную мощность, чтобы заглушить надсадный вой хилого мотора. Он уже подъезжал к издательству, когда начали передавать последние известия. Пол слушал вполуха. Какое ему дело до переговоров министров иностранных дел, до стычек в районе Персидского залива, когда мысли поглощены собственными военными действиями с их весьма неопределенным исходом. Он хотел было повернуть рычажок и переключить приемник на другую станцию, когда услышал чудовищную весть. Рука замерла в воздухе, все тело его сковало ужасом. Пол был на волосок от аварии, и лишь в последний момент его спас рефлекс, выработанный за долгие годы водительской практики. Затормозив, он свернул к самому тротуару и здесь дослушал ошеломляющее сообщение.

— По-прежнему нет никаких сведений относительно секретарши сэра Генри Мэнсфилда, заместителя министра внутренних дел. Гвендолин Бирс была похищена вчера средь бела дня, перед зданием министерства, на глазах у охраны. Полиция предполагает, что мисс Бирс оказалась жертвой политической акции, цели которой пока не известны. Будет проведено расследование этого беспрецедентного случая, когда преступникам удалось затолкать женщину в машину и увезти, прежде чем кто-либо успел вмешаться.

Пол выключил радио. Чего тут проводить расследование, он уже сейчас может объяснить, как это получилось. Обычно проходит несколько секунд, прежде чем любой очевидец успевает спохватиться, а за это время пара дюжих молодцов вообще могла связать Гвен узлом и сунуть в машину. Правда, Гвен — девушка сильная, крепкая, но уж Полу-то было известно, что с профессионалами ей не совладать. Что же касается охранника, то не поднимать же было стрельбу посреди оживленной улицы в центре города! В лучшем случае он запомнил номер машины, хотя, по всей вероятности, это мало что даст. Даже если номер известен, попробуй найди эту машину.

Первым его побуждением было броситься в полицию. Пол заставил себя сохранить самообладание и попытался еще раз обдумать случившееся. Что он мог бы сообщить полиции? Он, мол, догадывается, почему похитили Гвен: она установила, кто именно из машинисток напечатал тот злополучный список, а это наводит на след похитителей. Но разве ему поверят? Разве станет полиция тратить время, чтобы прийти к тому же результату, что и Гвен? А главное, если полиция займется установлением личности таинственной машинистки, не подтолкнет ли это гангстеров к ответным мерам? Возьмут да и прикончат Гвен, чтобы избавиться от лишнего свидетеля.Всю жизнь Пол был человеком действия. Вот и сейчас он рвался действовать — быстро, решительно, эффективно. Надо взять в оборот Бултона — либо здесь, в Лондоне, либо в каком-то из его загородных домов, адреса которых известны. Если же он не застанет Бултона... Пол с досады стукнул кулаком по приборной доске. Значит, вечером он наведается к Хогарти. Отыщет Джона. Они обязаны помочь, это их долг перед Гвен. Но до тех пор он сам будет делать все, чтобы выйти на след Гвен. Будет следить за приманкой в надежде, что крыса высунет свой хищный нос.

Пол Шорт был бы немало удивлен, знай он, какой легкой задачей считает похищение Кима человек, который до этого захватил Эшфорда. Само похищение не составляло для него особого труда, важно было при этом поставить ловушку и для другой добычи. План похитителей отличался логичностью, простотой и легкостью осуществления. А основывался он на том, что Ким лишь накануне нанял телохранителей и еще не успел к ним привыкнуть. Да и "гориллы" не освоились в новой обстановке...

36

Пол и сам не мог бы объяснить, отчего он так гнал машину, до отказа выжимая педаль. "Ситроен" оказался проворнее, чем он предполагал. На поворотах автомобиль кренился набок, словно мотоцикл, однако и не думал заваливаться. Под конец езда стала доставлять Полу чуть ли не удовольствие. Перед зданием издательства, разумеется, не было свободного места для стоянки. Шорту пришлось совершить три круга, прежде чем удалось втиснуть "ситроен" задом между двумя припаркованными машинами. Зато позиция была очень выгодной — прямо напротив здания, и подъезд был виден как на ладони. Пол включил радио в надежде услышать какие-нибудь новости о Гвен и тупо смотрел на моросящий дождь за окном. Никогда еще ожидание не давалось ему с таким трудом: ни перед выброской десанта, ни перед первым парашютным прыжком, ни перед первым свиданием с девушкой.

Войти в здание, где его знали слишком многие, он не решался; теперь он больше никому не доверял. Затем ему вдруг подумалось, что в его отсутствие Ким мог куда-нибудь уехать, поэтому, подойдя к входу в гараж, он заглянул в ворота. "Пежо" Кима был на месте, и какой-то мужчина, прислонясь к капоту машины, курил сигарету.

Успокоенный этим зрелищем, Пол вернулся к своему "ситроену".

* * *

Телохранитель изнывал от скуки. Он знал, какую рекламу делает им Бултон перед клиентами и людьми несведущими: "гориллы" не ведают, что такое скука, они вовсе не страдают от бездействия, а, напротив, копят силы на случай возможной акции. Он не сомневался, что Бултон и сам не верил в это. Мистификация чистой воды, чтобы произвести должное впечатление на непосвященных. Если Бултон когда-либо был профессионалом, то должен прекрасно знать цену этим мучительным часам бездействия. Не отвернись, не отлучись ни на минуту, не вздумай отвлечься разговором, а уж о том, чтобы пропустить кружечку пива, лучше и не помышляй. И все время будь начеку, не расслабляясь ни на миг, ведь если с подопечным, не дай бог, что-нибудь случится, это может оказаться гибельным и для телохранителя. Но постоянно держаться настороже удается лишь в начале карьеры, первые день-два, когда служба рисуется тебе волнующим приключением, а в каждом встречном мерещится враг. Но потом, когда острота новизны притупляется...

Показался местный страж порядка, облаченный в темную униформу: подволакивающий ногу, худой, болезненного вида мужчина с впалыми щеками. "Горилла" знал, что ему необходимо перезнакомиться со всеми местными охранниками — нечего сказать, хороша охрана! — но помнил при этом, что вступать в разговоры при исполнении служебных обязанностей запрещено.

Колченогий сторож приветственно поднял руку — каким-то странным, неуклюжим жестом, словно не был уверен, заслуживает ли штатское лицо подобной чести. Энди кивнул в ответ и сунул руку в карман, нащупывая пистолет. Конечно, у него и в мыслях не было опасаться этого убогого калеки, но таково служебное предписание.

— Разве вам не известно, что здесь нельзя курить?

— В самом деле? — Телохранитель огляделся по сторонам, однако запретительного объявления нигде не увидел. Впрочем, возможно, в гараже правила действительно строже. А, черт с ним, не станешь же спорить! Энди швырнул на пол сигарету и загасил ее подошвой ботинка.

— Ну что за люди такие неряшливые! — Сторож с трудом нагнулся, чтобы подобрать окурок. — И вообще какого черта вам здесь нужно?

Энди, с отличием окончивший курсы при "Профешнл Секьюрити", устыдился собственной невоспитанности и тоже наклонился за своим злополучным окурком. "Я телохранитель мистера Кима", — хотел сказать он, но не успел, потому что его рывком дернули за ноги. Падая, он не испытал страха, лишь подосадовал на себя, что поддался на такой дешевый трюк. Он согнул колени, чтобы защитить себя и нанести удар в лицо нападающего, однако тот не пытался навалиться на Энди, а, ухватив "гориллу" за щиколотки, сделал бросок в сторону. Энди перевернулся на живот и вытащил  пистолет, но не знал, куда стрелять, и в этот момент услышал топот бегущих людей; он судорожно забился, пытаясь высвободиться. К тому моменту, как это ему удалось, было уже поздно. Он почувствовал острую, резкую боль в затылке и потерял сознание.

* * *

Шорт знал, что Ким не мог уехать. Выход из здания был единственным, и Пол не спускал с него глаз. Ну а если Ким оставил машину в гараже, а сам отправился пешком? Пол знал, что с его стороны это всего лишь предлог, чтобы вылезти из машины, размять затекшие мускулы и, глубоко вдыхая пропитанный бензином воздух, перейти на другую сторону улицы и заглянуть в гараж.

Ему пришли на ум слова Бултона об умении притерпеться к монотонности, и он был вынужден признать правоту своего недруга. Хорошего телохранителя из него не получилось бы.

Машина Кима стояла на месте, зато тип с сигаретой куда-то пропал. Проглотив ругательство, Пол осторожно шагнул в гараж. Не видно было и сторожа, который обычно околачивался  при  входе,   прощупывая   подозрительным взглядом каждого, кто направлялся к автомобильной стоянке. В конце крутого спуска, призрачно отсвечивая при тусклом освещении аварийных ламп, молчаливыми рядами выстроились машины. Почему здесь такая темнотища? Сделав несколько шагов вниз, Пол недвижно замер. Через стекла "пежо" виднелась  макушка  телохранителя.   Облегченно вздохнув. Пол ретировался. Если "горилла" на месте, значит, и Ким никуда не делся и с ним не стряслось никакой беды.

* * *

Хью читал, сидя в приемной Кима. Находиться вместе с ним в его кабинете Ким не позволил, сказав, что это помешает его работе. "Горилле" не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться и занять пост в секретариате, в женском обществе. Тут, по крайней мере, грех было жаловаться на скуку. Хью наслушался разговоров о разводах и болезнях, усвоил несколько кулинарных рецептов и даже получил определенного рода предложение. Правда, оно было облечено в столь завуалированную форму, что Хью не осмелился им воспользоваться, хотя женщина была в его вкусе: стройная и грациозная, вроде породистой борзой, с изящными манерами и элегантно одетая. Она всего на минутку заглянула в приемную, но этого времени ей хватило, чтобы двусмысленным намеком вогнать Хью в краску.

Ким распорядился подать ему в кабинет сандвичи, а Хью решил созвониться с дежурившим в гараже Энди, чтобы тот подменил его, пока Хью выскочит перекусить. Телефон в гараже не отвечал.  Хью положил трубку и вновь углубился в чтение, слушая, как от голода у него урчит в желудке. Выждав полчаса, он опять попытался связаться с напарником.

— Спокойно можете отлучиться, молодой человек. В ваше отсутствие мы сами постережем шефа. — Женщины весело рассмеялись, и Хью понимал, какого они мнения на его счет: здоровенный парень попусту прохлаждается здесь, а шефу это удовольствие влетает в копеечку.

— Да уж, на вас вся надежда, — отшутился Хью и вышел из комнаты. В коридоре он внимательно огляделся, однако не заметил никаких подозрительных или праздношатающихся типов. Телохранителям было сказано, что в служебной клетушке при гараже постоянно кто-то дежурит и отвечает на телефонные звонки. Надо взглянуть, в чем там дело. В лучшем случае сторож заснул или отлучился в пивную напротив. А в худшем... У Хью сжалось сердце. Неужели Энди не слышал его звонков?

Хью вошел в лифт. Кроме него в кабине находилось пятеро: двое мужчин и три женщины.

— Простите,— сказал Хью и, протянув руку через плечо одного из мужчин, нажал кнопку цокольного этажа.

— Пожалуйста,— предупредительно отозвался тот и посторонился. Пальто мужчины распахнулось, и в руке у него появился внушительный длинноствольный пистолет.

— Спокойно! — услышал Хью сзади и почувствовал, как в спину ему уперлось нечто твердое. Он не был трусом, но не был и безумцем и очень хорошо знал, когда нельзя двигаться. Из присутствующих женщин две вообще не заметили случившегося, с задумчивым видом уставясь на стенку кабины — по обычаю большинства пассажиров лифта. А вот третья видела все; рот ее приоткрылся в гримасе немого ужаса, зато глаза засветились любопытством. Хью отвел взгляд в сторону. Хоть бы гангстеры не обратили на нее внимания! Ведь эта женщина — единственный свидетель, который, выйдя из лифта, сразу же может вызвать полицию.

Все три женщины вышли на первом этаже. Та, что заметила сцену в лифте, робко обернулась, и Хью лишь на миг увидел ее лицо, пока дверца лифта не успела захлопнуться. Когда дверца вновь распахнулась — уже на цокольном этаже, — Хью понял, что сейчас — самое время действовать, однако ему не оставили ни единого шанса. Его оглушили ударом — не исподтишка, а в открытую, но он был лишен возможности защищаться.

37

Ким лишь слегка удивился, когда обнаружил в приемной незнакомого молодого человека. Значит, и эти двое сменяют друг друга; Бултон говорил ведь, что один из телохранителей неотлучно будет находиться при нем. Второй охранник — Энди или Хью, Ким так и не успел разобраться, кто из них кто, — будет дежурить в машине.

Этот молодой человек тоже был вежлив и прилично одет. Проворно вскочив с места, он распахнул перед своим подопечным дверь. От внимания Кима не укрылось, что телохранитель незаметно окинул взглядом коридор, прежде чем пропустить туда шефа. Такая предусмотрительность благотворно подействовала на взбудораженные нервы Кима.

В машине никого не было. Ким бросил вопросительный взгляд на своего сопровождающего, но в этот момент вспыхнули фары "остина", и Ким успокоился. Ему нечего бояться, он в руках профессионалов.

Пол как раз переключал станции приемника, когда в дверях гаража появился плоский, широкий нос "пежо". Выпустив рычажок приемника, он поспешно включил мотор и готов был рвануть с места, когда вспомнил про машину сопровождения и нажал на педаль тормоза. "Остин" выехал со стоянки чуть погодя. Пол выждал еще несколько секунд, затем влился в поток машин. Не слишком церемонясь с приближающимся такси, он дал газ. Маленький "ситроен" устремился вслед, за "остином". Пола раздражала сложившаяся ситуация, у него было ощущение, будто он беспомощно плетется в хвосте событий, последним звеном длинной-длинной цепочки. Все мысли его заняты Гвен, у него одно желание — отыскать ее, а ему не остается ничего другого, кроме как выслеживать Кима. И если бы он, по крайней мере, следовал за Кимом, а не вынужден был тащиться за машиной сопровождения.

Однако Пол не решался обогнать "остин". О Гвен по радио не передали никаких новых сведений. Не ясно было также, на чем основаны предположения о политической подоплеке дела. Шеф Гвен не был сколько-нибудь значительным политическим деятелем, он не руководил контрразведкой и не имел отношения к борьбе с терроризмом. Размышляя об этом, Пол рассеянно следил за темно-зеленым "остином" впереди. Автоматически двигаясь по направлению к дому Кима, он чуть было не упустил из виду "остин", когда тот свернул влево.

Пол резко затормозил и, пренебрегая дорожными правилами, не обращая внимания на отчаянные гудки водителей, на испуганно шарахнувшихся пешеходов, развернулся и помчал против движения назад, к перекрестку. Ему нужно было свернуть вправо. Навстречу, не замедляя хода, мчался автомобиль, и на мгновение у Пола застыла кровь в жилах. Затем он тоже прибавил газу. Ему знаком был подобный тип водителей, которые предпочитают угодить в катастрофу лишь бы не уступить своего преимущества. Но на сей раз он тоже не намерен был идти на уступки.

Пол слышал непрерывный рев клаксона, видел приближающийся со скоростью ракеты спортивный "ягуар", чувствовал, как судорогой сводит пальцы, вцепившиеся в руль.

В последний момент он все же крутанул руль в сторону. Мчащийся навстречу лихач сделал то же самое. Послышался скрежет металла, и машины, процарапав друг друга кузовами, разминулись.

Пол, не останавливаясь, помчался дальше. "Остин" скрылся из вида, и у Пола не было другого выхода, кроме как ехать в том направлении, куда свернул зеленый автомобиль. Он отчаянно пытался выжать из "ситроена" большую скорость. Господи, ну почему он поехал не на своей машине, почему отказался от мотоцикла Мака?

Услышав позади автомобильный гудок, он глянул в зеркальце: "ягуар". Выходит, упрямый водитель не желал считаться с поражением. Пол и не думал уступать ему дорогу; если надо, тот все равно обгонит "ситроен". Водитель "ягуара" так и поступил. Бордовой полоской мелькнул бок автомобиля, затем вспыхнул стол-сигнал, и "ягуар" встал поперек дороги. Шорт, чертыхнувшись, вынужден был остановиться.

Из "ягуара", потрясая кулаками, выбрался мужчина — плотный, лысеющий блондин в кожаной куртке и брюках со множеством карманов на молниях. Пол потянул на себя ручной тормоз. Мужчина распахнул дверцу "ситроена" и толстыми пальцами ухватил Пола за шиворот. Пол отбросил последние колебания. Вроде бы не выказывая сопротивления, он вылетел из машины и при падении ударил владельца "ягуара" зонтом поддых. Потом упал на бок и выбросил вперед руку для защиты на случай, если мужчина попытается пнуть его ногой. Но тот оказался слабаком. Пол никогда не мог понять, отчего иные задиры так любят лезть в драку, не освоив даже элементарных приемов. Вскочив на ноги, он обрушил молотоподобный удар на голову незадачливого драчуна, подхватил его, прежде чем тот упал наземь, и затолкал бесчувственное тело в "ситроен". Взяв свою сумку, Пол бегом устремился к "ягуару".

Ситуация резко изменилась. В считанные секунды удалось развить прямо-таки головокружительную скорость. "Ягуар" жадно поглощал милю за милей, и от этой стремительной гонки у Пола быстрее забилось сердце, а в душе пробудился воинственный пыл.

Через несколько минут он увидел впереди темно-зеленый "остин". Теперь уже не оставалось сомнений, что Ким едет не домой. Но по собственной ли воле — вот в чем вопрос. Впрочем, как и когда его могли похитить? Пол сбавил скорость, чтобы держаться не слишком близко к "остину". Маленький караван двигался среди пологих холмов Кента. Хотя Лондон и находился неподалеку, дома стали попадаться реже, зато поля сделались обширнее, а аллеи — гуще, чем в тех краях, к которым привык Пол. Вдоль шоссе проходила железная дорога, и Шорт, бросив взгляд в сторону, увидел в окне поезда ребенка, машущего рукой. Он махнул в ответ. Надо бы как-то сообщить Кристине, чтобы та заявила в полицию: у нее, мол, угнали оставленную возле дома машину.

"Остин" свернул на проселочную дорогу, типичную для английского пейзажа, ухоженную, но узкую, ветки деревьев с обеих сторон задевали машину; время от времени попадались небольшие площадки, чтобы можно было пропустить встречный транспорт. Дорога шла легкими изгибами, и, будь сейчас лето, кусты и деревья полностью скрывали бы от Пола "остин", но сейчас ему не составляло труда выхватывать глазом движущееся темно-зеленое пятно среди голых, бурых ветвей.

Вдали показалась небольшая усадьба, вернее, хутор. Над крышей дома вилась струйка дыма; возле главного строения стояла просторная конюшня, а вокруг раскинулись ровные участки пашни. "Остин" направился к дому, а Пол остановил машину у обочины и вылез наружу. Достав из сумки дорогостоящий бинокль с указателем расстояния, он поднес прибор к глазам. Машина Кима припарковалась у дома. Вокруг не было видно ни души, окна дома закрывали плотные тюлевые занавески. Шорт колебался, как поступить. Вызывать полицию не входило в его намерения. Дело это принадлежало ему, и пожинать лавры он тоже хотел сам. С остальными было условлено, что, в случае, если Кима похитят, он не станет вмешиваться, а выследит похитителей и по телефону даст знать Маку. Коммандос сумеют освободить пленника не хуже полиции. В конце концов, это их профессия, да и полиция в аналогичных случаях обращается за помощью к "парашютистам", если, конечно, полицейское начальство не боится уронить свой престиж.

Но сейчас Пол не знал, как поступить. Он не заметил ничего подозрительного. Правда, Ким, вместо того чтобы отправиться домой, зачем-то приехал в это уединенное место. Ну а если у него здесь свидание с любовницей и в самый кульминационный момент они, забросав дом гранатами со слезоточивым газом и дымовыми шашками, всей группой с автоматами в руках вломятся в окна-двери? Представив себе эту картину. Пол улыбнулся. Но можно ведь поставить вопрос и по-другому. Что если Ким, которого он, Пол, подставил под удар, в данный момент находится в опасности, а он не решается броситься на выручку, боясь попасть в неловкое положение?

Решение было принято. Собственно говоря, Пол прекрасно знал, как он поступит, еще до того как для успокоения совести перебрал в уме возможные варианты. Он поступил так, как ему хотелось, и был рад, что к тому же нашел для своих действий оправдательный предлог. Оглянувшись по сторонам и окончательно убедившись, что поблизости никого нет, Пол начал раздеваться. Снял свой сшитый на заказ и некогда модный костюм, снял белую рубашку, галстук и достал из спортивной сумки комбинезон защитного цвета. Надел пояс, прикрепив к нему обоюдоострый, с зазубринами, как у пилы, кинжал, сунул в карман несколько метательных дротиков, пристегнул под мышкой кобуру с браунингом и ремешком прикрепил к сапогу небольшую "беретту". Теперь оставалось лишь рассовать по карманам прочие мелочи: запасные патроны, связку отмычек, миниатюрный фотоаппарат, петарды, известные под названием "бенгальские огни"; они вспыхивают необычайно ярко, а затем, рассыпавшись снопом искр, угасают. Если человек застигнут этой вспышкой врасплох и не успевает вовремя зажмурить глаза, то он на несколько минут слепнет.

Затем Пол прихватил с собой пустую сумку, еще раз внимательно проверил, не оставил ли он в машине каких-либо предательских улик, и ровным, размашистым шагом двинулся к хутору.

Тип постройки был знаком Шорту. Не обязательно входить внутрь, он и без того отчетливо представлял себе расположение помещений внутри, двор позади дома, просторную, светлую кухню, а под лестницей — спуск в подвал. Как-то раз именно в таком хуторском доме у них проходили учебные занятия: будущие коммандос должны были высвободить томившихся там "заложников". Пол и поныне не знал, отчего инструкторы облюбовали именно этот дом под предполагаемую резиденцию террористов. Возможно, причина и в самом деле была простой, как объяснил сержант, когда вечером они споласкивали под душем усталые тела: интендантам удалось по дешевке снять этот дом.

Пол подобрался к дому так близко, насколько позволяла разумная осторожность, а затем, присев на корточки, приготовился ждать. Если Ким действительно похищен, то сейчас ворваться в дом было равносильно самоубийству. Необходимо дождаться, пока стемнеет, хотя бы настолько, чтобы можно было надеяться: его не заметят сразу же, как только он выйдет из-под прикрытия последнего деревца. Он не испытывал волнения. Нервозность держалась лишь до начала действий. А это выжидание уже было частью акции. Любопытно, что теперь оно больше не изнуряло Пола. Он не смотрел поминутно на часы и не чувствовал себя связанным по рукам и ногам.

Выбросив из головы мысли о Гвен, прогнав тревожные предположения о том, что ждет его в доме, он спокойно следил, как растут и исчезают тени. Вот кто-то захлопнул ставни на окнах, затем внутри зажегся свет. Пол встал, потянулся, размял одеревеневшие суставы и мышцы. Еще раз проверил снаряжение и двинулся к дому.

38

Мужчина, затаившийся в темном чердачном помещении, облегченно вздохнул.

— Ну, наконец-то! — Поднеся к глазам прибор ночного видения, он еще раз оглядел приближающегося человека. Не отрывая бинокля от глаз, левой рукой он потянулся к стоявшему рядом телефону внутренней связи. — Идет! — сказал мужчина в трубку. — Да, — ответил он на какой-то заданный ему вопрос. — Не беспокойтесь, я не спущу с него глаз.

Промчавшись по скользкой, влажной траве, Пол одним прыжком перемахнул через невысокую ограду. Не замедляя темпа, побежал дальше, к конюшне. Прижавшись к стене, он замер, скрытый густым полумраком. Он не чувствовал усталости, но от быстрого бега дыхание все же участилось. Пол ждал, пока дыхание выровняется, и настороженно прислушивался. Не слышно было ни скрипа дверей, ни лая собаки, почуявшей чужого. Теперь уже не было нужды торопиться. Он шел медленным, ровным шагом, вглядываясь в землю под ногами, вслушиваясь в знакомые шорохи близящейся ночи. Отворив трухлявую дверь, он вошел в конюшню. Здесь было пусто, лошадей в стойлах не было, сена в кормушках тоже. Картина была унылая, удручающая. Шорт включил карманный фонарик, чтобы видеть, куда ступает, и, идя вдоль длинной, побеленной стены, почти ощущал характерный конский запах.

Стекло в маленьком оконце на противоположной стороне конюшни было выбито. Шорт сунул в карман приготовленный было алмаз и выглянул в оконце. Нигде ни души. Подпрыгнув, он ухватился обеими руками за балку и, раскачавшись, вылетел в окно ногами вперед. Мягко приземлившись, он замер на корточках, как и в самом начале акции. Выждав несколько минут, двинулся дальше. Пока все шло как по маслу, гораздо легче, чем на учебной тренировке. Возможно, именно это его и смущало. Не было ни охраны, ни сигнализации, ни скрытых ловушек. Возможно также, была еще какая-то причина, но только его не отпускало странное, неопределенное чувство, будто за ним откуда-то следят. Пол еще раз внимательно огляделся. Дом стоял, погруженный в безмолвие. Верхний этаж наглухо закутался в темноту, а на первом этаже сквозь ставни просачивался слабый свет.

Тогда, во время учений, позади дома стояло дерево, с которого можно было перепрыгнуть на крышу. Здесь таких удобств не приготовили. Попытаться проникнуть снизу? Пригнувшись, Пол побежал к дому. До ближайшего окна было далеко, до двери тоже. Зато поблизости оказалась кладовка. В малюсенькое оконце кладовой, конечно, не протиснуться, но можно просунуть руку и проволокой открыть задвижку задней двери.

Пол вытащил из кармана небольшой, размером с тюбик губной помады, флакончик и сбрызнул заржавелые петли. Снова пришлось ждать. Настороженно прислушиваясь, он все пытался определить, что же не дает ему покоя. Может, повернуть назад, пока не поздно?

Конечно, он не поддался соблазну убраться восвояси, а вместо этого подошел к оконцу и посветил внутрь кладовки. Тонкий, но сильный луч фонарика позволил разглядеть сквозь запыленное стекло пустые банки из-под варенья, две-три жестянки консервов и несколько канистр для бензина. Ничего особенного, если... если не считать странным отсутствие в таком большом доме соответствующего запаса консервов и обычных хозяйственных средств. Наложив на стекло небольшой резиновый кружок, Пол обвел алмазом его контуры, вынул вырезанный кусок стекла и осторожно положил рядом с собой на землю. Расправив "проволоку"— тонкий, но прочный стальной стержень, — он завинтил крохотным гаечным ключом винтики и приладил к концу стержня крючок. Просунул в отверстие руку и отодвинул засов.

Растворяющий ржавчину распылитель сделал свое дело: дверь распахнулась без малейшего скрипа. Прежде чем войти в кладовку, Пол приготовил браунинг. Тревожное чувство в нем все усиливалось, и он несколько успокоился, когда ладонь привычно сжала рукоятку пистолета.

Изнутри кладовка оказалась не запертой. Шорт очутился в пыльном коридоре. В кухне горел свет, но голосов не было слышно. Из комнаты доносился приглушенный гул, слишком равномерный, чтобы быть разговором. Скорее всего там попросту был включен телевизор.

Прижавшись спиною к стене и осторожно переступая, он прокрался к кухне. Дверь была полуоткрыта, и первой его мыслью было проскользнуть мимо нее так, чтобы изнутри его не заметили. Но в следующую секунду он передумал и ворвался в кухню, держа перед собой пистолет наготове, чтобы с ходу начать стрелять, броситься на пол, метнуться в сторону.

Все эти меры оказались излишними. Кухня была пуста. Горели все лампы, однако не было ни малейших следов хоть какой-нибудь стряпни; похоже, здесь даже чая не кипятили И снова это напомнило Полу учебную тренировку, когда инструкторы сочли излишним придать обстановке правдоподобие — скажем, насытив кухню запахами отварной баранины.

А здесь скорей пахло засадой. Пол резко повернулся к двери. До сих пор он слишком часто позволял застать себя врасплох, слишком часто попадал в лапы противника, подобно наивному дилетанту. На сей раз он не может этого допустить.

В кухне никто его не подстерегал, но Полу пришлось преодолеть немалое внутреннее сопротивление, чтобы заставить себя идти дальше.

Во время тренировки они всегда знали заранее, в какой части дома находится противник. А сейчас? В комнате они затаились, что ли? Полу, как всегда в подобных ситуациях, вспомнился собственный дед, который во времена завоевания колоний безо всякой специальной подготовки и сложных технических ухищрений врывался в подозрительные дома.

— А-а, черт! — ругнулся Пол. Подскочив к двери, он распахнул ее резким толчком ноги, метнул вперед петарду и, крутнувшись через правое плечо, влетел в комнату.

39

События разворачивались не совсем так, как они предполагали. Подбиравшийся к дому Шорт скоро скрылся за стеной конюшни, и оставалось только гадать, когда он проникнет в дом. Как проникнет — было ясно: через одно из окон нижнего этажа. Хозяева хутора нарочно закрыли ставни неплотно, чтобы в щель было видно: внутри никого нет. В кухню и комнату он, конечно, заглянет, а вот куда проследует потом? В подвал либо на второй этаж. Но, скорее всего, он станет искать пленника в подвале. Тогда дело уладится наиболее простым способом: достаточно будет снаружи запереть дверь подвала. Ну а если незваный гость предпочтет начать со второго этажа, там ему приготовлен другой сюрприз.

Теперь Шорт был абсолютно уверен, что угодил в западню. Он не мог понять, откуда гангстеры узнали, что он появится здесь; впрочем, возможно, встреча подготовлена не ему лично, а просто тут применяется иная система охраны. Ведь за всей литературой не уследишь, и не исключено, что теперь такая мода: вместо стражников, не пускающих вас на порог, непрошеному посетителю дают войти в дом, а затем, улучив удобный момент, набрасываются на него. Хозяева дома знают, что он здесь, и, затаившись в засаде, выжидают момент, чтобы с наименьшим риском захватить его. Иначе какой смысл было оставлять в комнате свет и включенный телевизор, перед которым выстроились в ряд пустые кресла? Как объяснить отсутствие каких бы то ни было следов стряпни на кухне и зловещий мрак и тишину в остальных уголках дома?

Выключив свет. Пол метнулся к окну, распахнул его и выскочил наружу. Едва коснувшись земли, он со всех ног помчался прочь и удовлетворенно улыбнулся, услышав, как одинокий, заброшенный дом вдруг сразу ожил. Скрипнули открываемые окна, прогремел выстрел, донесся какой-то выкрик, но слов он не разобрал. Добежав до купы деревьев, Пол бросился на землю и обернулся назад. Дверь дома была распахнута настежь, оттуда выбегали одетые во все темное люди, направляясь прямиком к тому месту, где он залег. Пол дважды выстрелил наугад, просто чтобы задержать их. Откуда же за ним наблюдают? Обшарив взглядом фасад дома до самой крыши, он обнаружил слуховое окошко. Охотнее всего он дал бы сейчас хорошего пинка самому себе: надо же было допустить такую оплошность! Под прикрытием кустарника он сделал рывок в сторону. Темные фигуры, залегшие было под выстрелами, короткими перебежками подались за ним вслед.

Все ясно, подумал он, выбирая такую позицию, чтобы из чердачного оконца его не было видно. Теперь он целился тщательно и долго, словно в тире. Ветки розового куста подрагивали на ветру. Прицелившись в середину оконца, Пол сделал один-единственный выстрел, после чего вскочил и помчался прочь. Петляя, он отбежал метров на сто от хутора и оглянулся. Преследователи рассыпались цепочкой, пытаясь охватить его с флангов. Теперь, когда человек на чердаке, отчетливо видевший каждое его движение, перестал наводить их на след, у Шорта появилась надежда из дичи превратиться в охотника, даже несмотря на неравные силы. Подпрыгнув, Пол ухватился за толстый сук дерева и подтянулся на руках. Сунув пистолет в кобуру, он затаился на дереве, готовый к прыжку.

40

Дело оборачивалось куда как скверно. Дичь попала было в капкан, но тотчас выскользнула оттуда. Мужчина, поставивший этот капкан, не привык ругаться, но сейчас на язык просилась грубая брань, усвоенная еще в далекой молодости. Правда, он не привык и к другому, чтобы его выставляли на посмешище, срывая планы. Сбежав по ступенькам в подвал, дрожащими от волнения руками он отпер замок. При виде его пленники испуганно забились в угол.

— А ну, выходи! — скомандовал он. — Марш!

Жертвы не двигались. Мужчине хотелось заорать на них во всю глотку, но именно этого ему не было дано: лет сорок назад в поножовщине его полоснули бритвой по горлу, и с тех пор он разговаривал только шепотом. Это было его особой приметой. Он понимал, что Кима теперь придется убрать, и на миг почувствовал искушение не оттягивать конец. Но затем в нем все же возобладал здравый смысл. Эта парочка представляет ценность, лишь покуда жива. Рыжая бабенка напичкана информацией, которая может стать жизненно важной, пока не изловили ее растреклятого приятеля. Ну а другой... тот принесет как минимум сто пятьдесят тысяч чистыми и превосходную рекламу. Надо быть сущим идиотом, чтобы пренебречь такой возможностью.

Подойдя ближе, он сунул дуло пистолета Киму под подбородок.

— Я сказал: выходи отсюда, — грозным шепотом повторил он и подтолкнул пленников к лестнице.

Расстояние от дома до машины они преодолели бегом. Надо смыться, пока не нагрянула привлеченная выстрелами полиция или не подоспели союзники этого полоумного Шорта — словом, пока путь свободен. Пятерка его людей уж как-нибудь справится с одним налетчиком или, во всяком случае, задержит Шорта, давая время угнать машину с заложниками. Затем останется перенести в "остин" труп бедняги Айвора, после чего можно будет сматывать удочки и всей команде. А Шорту он подготовит новый капкан — понадежнее, из него добыче не выскользнуть. Мерзавец, опрокинул все его расчеты, убил Айвора и принудил к бегству его самого! Ничего, Шорт за это жестоко поплатится.

Пол видел, как на пороге дома появились люди и бегом устремились к "пежо". Вроде бы их было трое. Затем открылась дверца машины, и даже при неярком внутреннем освещении Пол узнал стройную фигуру Гвен и ее рыжеватую гриву. Едва удержавшись от вскрика, он ухватился за ветку, чтобы не упасть.

Конечно, если бежать что есть мочи, то можно домчаться до "ягуара" минут за пять. Взревел мотор "пежо", и машина, взвизгнув колесами, с места взяла высокую скорость. Промчав метров двести, водитель включил фары. Нет, бежать не имеет смысла: за пять минут "пежо" укатит бог знает куда. Да и до "ягуара" ему добежать не дадут — сразу же всадят пулю в спину.

Трудно было удержаться, и все же Пол не двинулся с места. Напрягая зрение, он высматривал врагов в сгустившемся сумраке. Их было четверо или пятеро. Пол сосредоточил внимание на том, кто находился к нему ближе других. Гангстер подбирался осторожно, держа оружие наготове, и непрестанно вертел головой из стороны в сторону. При каждом шорохе он вздрагивал, подозрительно вглядываясь в заросли кустов и деревьев. Зрелище льстило самолюбию Пола: никак не скажешь, будто бандиты его не боятся.

Шорт рассчитывал, что противник пройдет вблизи дерева, на котором он затаился, и можно будет сверху броситься на него. Но его расчет не удался. Это лишь в приключенческих фильмах героям всегда везет, ну и на тренировках этот трюк отрабатывал с ними инструктор, который, вероятно, в юности увлекался приключениями Робин Гуда.

На сей раз прием не сработал. Гангстер прошел метрах в четырех от него. Шорт дождался, пока тот скроется за деревьями, и мягко скользнул вниз. На мгновение он повис на руках — ведь, соскочи он сверху, шум был бы услышан, — затем выпустил ветку. Бросившись на живот, он откатился в сторону. Пол старался проделывать все бесшумно, однако все же привлек внимание врага. Обернувшись на шорох, тот прочертил карманным фонариком неуверенный круг и тотчас выключил свет. Его страх был на руку Шорту. Даже если предположить, что Шорт не намерен перестрелять их всех поодиночке, то все равно ясно: человек с зажженным фонариком в руках представляет собой отличную мишень. Противник осторожно приближался.  Кроме темноты, Пола сейчас ничто не скрывало. Пол был не трусливого десятка, но сейчас он чувствовал, как внутри все захолонуло и капли пота выступили на лбу и на затылке. "Отличная психологическая ловушка, — так отзывались об этом тактическом решении специалисты. — Но для этого требуются крепкие нервы". До сих пор Пол считал, что нервы у него в порядке, но сейчас усомнился в этом. Нужно замереть неподвижно и прикрыть лицо рукавом — тогда полностью растворишься в темноте. Противник мог бы тебя заметить, смотри он в твою сторону, но он смотрит не на тебя, а туда, где стал бы прятаться любой нормальный человек. В данном случае это было чахлое деревце с высокой травой у подножия — предполагаемое укрытие напротив того места, где лежал Пол. Мужчина с пистолетом наготове сделал неуверенный шаг вперед.

Пол чувствовал, что больше не выдержит ни секунды. Ведь стоит ему чуть шевельнуться или хотя бы вдохнуть поглубже — и в него всадят пулю, а он лишен малейшей возможности защититься. У этого типа от страха душа ушла в пятки, и он, конечно же, пальнет не раздумывая.

Их разделяло расстояние метра в два. По инструкции полагалось бы сейчас запустить камешком в дерево напротив, чтобы еще больше отвлечь внимание противника, но на практике это не так легко осуществимо. Попробуй тут бросать камешки, когда до противника — рукой достать...

Подходить ближе проклятый малый не захотел. Повернув, он зашагал в противоположном направлении; возможно, его успокоила тишина, а может, напротив, он побоялся, что если продолжит поиски, то, чего доброго, наткнется на затаившегося противника.

Оставался последний шанс настичь врага, пока тот находился близко. Последний отчаянный шанс: и шума больше, и риска, но Пол с радостным облегчением воспользовался им. Поджав под себя ноги, он оттолкнулся и рыбкой бросился вперед еле-еле успев схватить мужчину за щиколотки. Рывок — и противник упал, но при падении выстрелил из пистолета. Полу теперь уже было все равно. Навалившись на врага, он ударил его по запястью, чтобы выбить оружие, а другой рукой, ухватив за волосы, резко запрокинул ему голову. В тот же миг, выхватив широкий, острый, как бритва, нож, приставил лезвие к горлу противника. Оба затихли, и в наступившей тишине явственно были слышны приближающиеся шаги и оклик.

— Скажи им: "Все в порядке, вышла ошибка",— чуть слышно прошептал Пол. — Или... — в дальнейшие объяснения он не стал вдаваться и чуть ослабил хватку, чтобы противник смог выдавить из себя нужную фразу.

— Простите, ребята, — крикнул тот вполне убедительным тоном. — Мне показалось, что я его обнаружил.

Шаги удалились. Дилетанты, презрительно подумал Пол, а строят из себя суперменов...  Возможно, в чем-то другом они и сильны, но в тактике борьбы под открытым небом — сущие профаны. Ни один из коммандос не поддался бы на такую уловку. "Видно, с нервами у тебя плоховато", — шутливо откликнулись бы они, а сами бесшумно поползли бы к тому месту, где прозвучал выстрел. А может, и эти поступят так же? Никаких подозрительных звуков не было слышно, однако надо было спешить. Пол снова запрокинул голову мужчины так, что острый кадык, казалось, пропорет кожу, и приставил ему к горлу нож.

— Куда повезли заложников?

— Не... знаю.

— По два раза переспрашивать не стану. Сейчас ты смолкнешь навеки, зато кто-нибудь из твоих дружков окажется разговорчивей. Подыхать никому неохота.

Пол с такой убежденностью произнес эти слова, что и сам почти поверил в них. Перерезать глотку беспомощному человеку... Конечно же, ему это претит, но стоило Полу вспомнить про Гвен, и он перестал считать свою угрозу пустой.

Человек, к горлу которого был приставлен нож, ничуть не сомневался в том, что Пол свою угрозу осуществит.

— Наверное, в дом на Бейкер-Хилл. Или в лондонскую резиденцию.

— Адрес?

— Эмбер-стрит, 3.

— А на Бейкер-Хилл?

— Кинсвуд-Менор.

Пол отвел нож от горла противника и рукояткой ударил его по голове. Конечно, за этот удар пострадавший его тоже не поблагодарит, зато останется жив. Через день-другой даже голова болеть перестанет, но сейчас на какое-то время он выведен из строя.

Скользнув в сторону, Пол растворился во мраке. Ему удалось побороть желание бежать отсюда сломя голову. Бежать теперь бесполезно: у "пежо" преимущество в добрых десять минут, его не догнать. И вообще следует держаться так, словно имеешь дело с профессионалами. Пол прижался к стволу дерева, решив выждать еще пять минут, а потом не спеша удалиться. Но ему не пришлось ждать так долго. Не прошло и минуты, как он услышал легкий шорох. Звук был едва уловимый, и Пол не услышал бы его, если бы в это время двигался сам. Человек приближался почти бесшумно — насколько это под силу европейцу, одетому в городской костюм и пробиравшемуся в темноте среди деревьев. Но это явно был профессионал, и Шорт с благодарностью вспомнил инструктора, внушавшего ученикам, что ни при каких обстоятельствах нельзя недооценивать противника. Слова эти принадлежали не Диру — тот как раз недооценивал противника, а японцу-полицейскому, который в течение месяца вел у них на курсах занятия. Демура — вот как его звали. Курсанты думали, что он будет обучать их различным приемам, однако щуплый, седовласый и скромно одетый мастер преподал им основы стратегии и тактики, облеченные в афористичную форму восточных сентенций.

Ясно одно: вздумай Шорт сразу же не спеша удалиться, этот неслышно подкрадывающийся человек услышал бы его шаги, и Пол снова превратился бы в выслеживаемую дичь. Шорт полез в карман за дротиком. Ему вспомнилось еще одно поучение японца: вступай в борьбу лишь в том случае, если без этого не обойтись. Чужое обидное слово, наглый взгляд, дурное настроение — все это не повод для схватки. Но уж если вступил в борьбу, то пощады не давай. Пол понимал, что Демура абсолютно прав. Нельзя же иначе обезвредить этого типа без шума, кроме как метнув в него дротик! Но ведь он-то, Пол, — европеец, черт побери! Выпустив нож, он набрал в грудь побольше воздуха. Если его сейчас застрелят — поделом ему.

Отделявшее их расстояние Пол преодолел в три шага. Мужчина насторожился при втором его шаге, а при третьем обернулся к нему лицом. Но Пол уже настиг его. Он не стал выхватывать у противника пистолет — его слишком долго муштровали, чтобы он мог допустить такую грубую ошибку. Широким, размашистым движением, вложив в него всю силу плечевых мышц, инерцию своих восьмидесяти пяти килограммов — словом, все тело и душу, — он нанес противнику удар в висок. И когда тот мешком рухнул на землю, Пол медленно выпустил воздух из легких. Вот теперь можно было не спеша ретироваться.

41

Пол не сомневался, что "ягуар" уже объявлен в розыск, но другой машины у него не было. Выбравшись с проселочной дороги на шоссе, он, немного поколебавшись, свернул к Лондону. Если его не обманывает память, то где-то здесь неподалеку должна быть бензоколонка. Память его не подвела. Бензоколонка уже закрылась, и все же Пол не рискнул подъехать слишком близко к слабо освещенному домику. Не хватало еще, чтобы его заметили ненароком и дали знать в полицию. Пока объяснишь что к чему, "пежо", считай, и след простыл.

У бензоколонки Пол отыскал телефонную будку и позвонил Маку. У того, естественно, оказалась под рукой карта, и он мигом растолковал Шорту, где находится Бейкер-Хилл: в каких-то восьмидесяти километрах от того места, откуда сейчас звонил Пол. Для спортивного автомобиля — плевое дело, если, конечно, не задержит полиция. Мак вызвался прощупать обстановку в лондонском логове бандитов и лишь недобро рассмеялся в ответ на просьбу Шорта вести себя осмотрительно.

Мак всегда отличался излишней дерзостью поступков, но сейчас некогда было раздумывать над этим. Шорт бегом помчался к машине, припаркованной метрах в ста от бензоколонки, и немедля двинулся в путь. Лишь теперь он по-настоящему обрадовался тому, что удалось сменить машину. Ему еще ни разу не доводилось иметь дело с таким быстрым и мощным автомобилем, и поначалу он вел очень неуверенно. Он не знал, на какой скорости брать поворот, тормозил слишком поспешно, с запозданием переключал скорость, не решаясь выжать из спортивного, обтекаемой формы "ягуара" все, на что тот был способен. Но сейчас, похоже, Пол стал к нему привыкать.

Движение на шоссе было небольшое, так что можно было включить фары и не щадить лошадиных сил. Проезжая через отходящие ко сну городки и вымершие селения, Пол слегка замедлял ход. Он улыбнулся при мысли, какую реакцию у людей он мог вызвать, если бы ему пришлось где-нибудь остановиться. В пропыленном комбинезоне, с боевым кинжалом у пояса, с карманами, битком набитыми опасными игрушками, и за рулем шикарной машины он мог бы произвести на обывателей впечатление спятившего миллионера, которому захотелось поиграть в войну. А каждый полицейский при виде него тотчас схватился бы за оружие.

Бейкер-Хилл совсем не отвечала своему названию, никакого холма и в помине не было. Маленькая деревушка, по сравнению с которой Менсток, где жил Дир, можно было счесть мегаполисом. Дома стояли вразброс и на приличном расстоянии один от другого, а посередине находилось нечто вроде центральной площади с почтой, питейным заведением, аптекой и церковью. Пол замедлил ход; ночью, при свете фар допотопные домишки выглядели зловещими декорациями к фильму ужасов.

На площади не было ни души, лишь распивочная была открыта, но Полу не хотелось появляться на людях в таком виде. Выключив мотор, он распахнул дверцу машины. Странно действовала эта внезапно наступившая тишина, нарушаемая мирными деревенскими звуками: отдаленным, чуть слышным лаем собак, неумолчным треском сверчков. Холодный, напоенный влагой воздух хлынул в машину, прогоняя усталость. Пол какое-то время выждал, однако прохожие не появлялись; все жители деревушки, кому вздумалось сегодня заложить за воротник, уже сидели в распивочной и пока не собирались ее покидать. Отстегнув кинжал и пистолет, Пол швырнул их на заднее сиденье. Без оружия он, пожалуй, не вызовет особого переполоха.

В распивочной прохлаждалось всего лишь несколько человек. Не пивная, а жалкая дыра: обшарпанная деревянная стойка  — ни намека на надраенную до блеска медную обшивку;  добродушного бармена, разливающего по кружкам десятка два сортов пива, нет и в помине, да и несмолкаемого гула человеческих голосов здесь не услышишь. Словом, эта забегаловка ничем не напоминала уютные пивные, к которым привык Пол. На металлических стульях, обтянутых красной искусственной кожей, неудобно примостились несколько бедолаг, которых занесла сюда злая участь; один из посетителей, ткнувшись головой в пластиковую столешницу, спал. Расплывшуюся вокруг его головы лужу, будь она покраснее, можно было принять за кровь, однако, судя по запаху, это было бренди. За стойкой торчала высохшая старушонка, облаченная в халат не первой свежести. Она была занята тем, что переливала какую-то жидкость из большой бутылки в маленькую, и даже не взглянула на нового посетителя.

"Господи, куда это меня занесло!" — подумал Шорт, а вслух, обращаясь ко всем присутствующим, произнес:

— Добрый вечер!

Ответа не последовало. Пол подошел к стойке и уже готов был по привычке облокотиться на нее, однако его вовремя удержали застарелая вонь пролитого алкоголя и липкие разводы.

— Не скажете, где здесь Кинсвуд-Менор? — спросил он.

Старуха отставила в сторону свои бутылки и обратила на него взгляд. Зря только снимал оружие, подумал Пол, заявись я сюда с пулеметом на плечах, тут и глазом не моргнули бы.

— Кинсвуд-Менор? — переспросила бабка, выговаривая это название как "Кенсуд"; возможно, таковы здешние нормы произношения, но, скорее всего, по-иному ей и не выговорить своим беззубым ртом. — Пойдете вон туда, наверх, значит, к каштановой роще, а там свернете направо и прямо упретесь.

Шорт знал цену подобным указаниям. "Прямо упретесь" — но до тех пор надо будет раз десять свернуть вправо-влево и миновать пяток дворов.

— Как он выглядит, этот дом?

— Дом как дом. Стены, крыша. И зеленью зарос.

— Благодарю! — Шорт поднял руку, словно отдавая честь. По крайней мере здесь хоть отвечают на вопросы.

— Вы небось из полиции? — радостно заверещала старушенция. — Сколько раз я говорила, да только никто мне верить не хотел. Так им и надо, наконец-то достукались! Значит, пойдете во-он туда, к каштановой роще, а как направо повернете, прямо в тот дом и упретесь. Тут мудрено заблудиться.

Пол уже двинулся было к двери, но замечание бабки вызвало в нем любопытство, и он замешкался.

— Чем вам эти люди не угодили? Почему вы говорите "достукались"?

— Плохие они люди, я всегда это говорила.

— А чем они плохие?

— Не нашего поля ягода. У нас тут совсем другой народ живет, мирный. А до них давно пора добраться! Так вы ступайте себе, мистер, как я вас научила, и не заблудитесь.

Пол вышел из распивочной. Машина поблескивала во тьме, словно загадочный аппарат из другого века. Прежде чем тронуться в путь. Шорт вновь нацепил оружие: ведь он решил наведаться к "плохим людям". Поднявшись по улице вверх, он увидел каштановую рощу и легко нашел узкую дорогу, сворачивавшую вправо. Спортивная машина низкой посадки не приспособлена для таких дорог. Даже "пежо", должно быть, намучился здесь. Сюда бы устойчивый, с высокой посадкой, старомодный рыдван, а еще лучше "джип" или "лендровер". Он ехал очень медленно, стараясь маневрировать между выбоинами и ухабами так, чтобы днище машины не задевало за колдобины. Проехав с километр, он увидел дом. Тут действительно нельзя было заблудиться. Здание выглядело уродливо: башенки, миниатюрные бастионы и прочие архитектурные выкрутасы крайне уродовали его пропорции. Этакий уменьшенный в масштабах и встроенный в английскую усадьбу обвитый плющом замок Дракулы, как его представляет себе третьеразрядный голливудский режиссер. Во всех окнах горел свет. Гвен, конечно же, томится в башенной комнате; в разорванной ночной рубашке она отбивается от посягательств злодея, вынашивающего гнусные помыслы. А Ким ждет своего конца, прикованный к сырой стене подвала. Отважного освободителя подстерегают стаи летучих мышей и потайные люки.

Его игривые мысли вмиг как ветром сдуло, когда он увидел на дороге брошенный "пежо". До дома оставалось еще добрых две сотни метров, да и перед самим зданием места было предостаточно. Отчего же машину оставили здесь?

Держа браунинг наготове, он вылез из машины. "Пежо" оказался пуст, а дверца его была не заперта. Пол отворил ее, и вспыхнувшая лампа осветила темно-зеленую кожу сидений. У заднего сиденья что-то блеснуло. Пол пригляделся внимательнее: это была сумочка Гвен, наполовину затолкнутая между спинкой и сиденьем, и лишь отблеск медной застежки выдал ее. Сердце Шорта дрогнуло. Не раздумывая, он нагнулся, чтобы поднять сумочку. Однако тотчас в сознании мелькнуло, что этого не следовало делать.

— Не двигаться! — было произнесено шепотом. Тихий, хриплый шепот. Однако звучал он убедительно. Пол удержался от соблазна предпринять хоть какую-то попытку сопротивления. Согнутый в три погибели, всей верхней частью туловища затиснутый между двумя сиденьями — куда уж тут сопротивляться! Резким пинком ему подбили обе ноги, так что он вынужден был опереться руками о сиденье. В спину ему уперлось дуло оружия. Кто бы ни находился сзади, этот человек знал свое дело. Пол валялся в машине на животе чуть ли не враскорячку. Из такого положения даже не размахнешься, чтобы нанести удар ногой. Пол был вне себя от злости. И снова ему захотелось как следует пнуть самого себя за то, что свалял такого дурака. Ему не пришлось трудиться, за него это сделали другие. Удар пришелся между раздвинутых ног, и у Пола искры из глаз посыпались, хотя под комбинезоном у него был поддет суспенсор: проложенный губкой, упругий пластиковый панцирь, изготовленный специально для подобных ситуаций.

Пол решил притвориться, будто ничем не защищен и в полной мере испытал удовольствие от классического удара по самому чувствительному месту. Он взвыл от боли и разразился проклятиями; ни то ни другое не составило ему труда. Не обращая внимания на приставленное к его спине оружие, он поджал под себя ноги и весь съежился. Послышался тихий смех. Но противник, к сожалению, действовал как профессионал. Он не знал, что его пытаются провести, и все же вел себя с учетом этой возможности: отступил назад и взял на прицел, прежде чем Шорт успел бы броситься на него.

— Вылезай!

Пол выбрался, по-прежнему старательно прикидываясь, будто вот-вот свалится без чувств. Держась за живот руками и нагнувшись вперед, он пошатывался, надеясь улучить момент, когда он из этого положения сможет броситься головой вперед. Улучить момент не удалось. Пока он разыгрывал пантомиму, противник взмахнул ногой, и удар пришелся Полу в висок. Голову словно разнесло взрывом, цветные круги мелькнули перед глазами, и Шорт мешком рухнул наземь. На сей раз ему не пришлось притворяться.

42

Полу вовсе не хотелось приходить в себя. Забытье, подобно омуту, снова и снова затягивало его, и Пол блаженно отдавался этому сладостному бесчувствию. Секунды, когда сознание урывками возвращалось к нему, причиняли неимоверные страдания. Однако его упорно не оставляли в покое. Кто-то тряс его за плечи, похлопывал по щекам, пытаясь привести в чувство, звал по имени. Голос был женский, мягкий, и все же при каждом его звуке Полу казалось, будто над ухом у него стреляют из пушки, а снаряды разрываются в голове. Такую муку долго не выдержишь. Если эта женщина не замолкнет, голова его попросту расколется от боли.

Пол открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Гвен; лицо ее было залито слезами. Гвен виделась ему и прежде, в минуты блаженного беспамятства, но тогда она не плакала, а, наоборот, смеялась и звала его к любовным утехам. Ему же было не до любви, он бежал, мчался куда-то, а на него из-за деревьев, с крыш домов, отовсюду набрасывались враги, и он из последних сил отбивался от них. А Гвен, сняв с себя одежду и распустив свою роскошную рыжую гриву, с насмешливой улыбкой смотрела на него и делала призывные жесты.

— Пол! Пол!

Шорт снова открыл глаза. Он валялся на каком-то дурно пахнущем диване, к горлу подкатывала тошнота, и, чтобы побороть приступ рвоты, он сел. Гвен стояла на коленях возле его ложа. В нескольких шагах позади нее Пол увидел Кима — лицо его было озабоченным — и еще одного мужчину, которого он сразу узнал, хотя видел всего лишь какие-то считанные секунды.

Пол вскочил на ноги. Все вокруг закружилось и поплыло, колени подгибались, дальние углы комнаты тонули словно в тумане, однако мозг работал. Пол знал, что в таком состоянии у него нет никаких шансов одолеть серьезного противника — даже десятилетний ребенок без труда справился бы с ним. Он знал также, что мужчина вооружен, и все же не мог совладать с собой. Конечно, сотрясение мозга оглушило его, но резкая боль в голове подстегивала к борьбе. С гневным криком он метнулся вперед.

Реакция его оказалась замедленной. Мужчина спокойно отступил в сторону, а в руке у него мелькнул пистопет.

— Спокойно! — послышался знакомый, характерный шепот. — Пора бы вам поостыть.

С трудом переводя дыхание, Пол остановился. Огляделся по сторонам. Большая комната, сплошь заставленная столиками, креслами, стульями, пуфиками, повсюду множество ковров и картин. Насколько Пол мог судить, здесь их всего четверо. Он знал, что еще с неделю его будут мучить головокружения и приступы тошноты, что височная кость долго будет отзываться болью при каждом прикосновении, но знал также, что через несколько минут к нему вернется боеспособность.

— Можно глоток воды? — спросил он.

— Нет, нельзя, — отрезал мужчина. — Опасно давать вам лишнюю свободу, так что извольте сесть и держите руки на затылке.

Шорт подчинился. Он занял неудобное кресло с высокой спинкой, однако чувствовал, что тело благодарно даже такой передышке.

— Вы убили одного из моих людей и, сверх того, нанесли мне бог знает какой урон, — сказал мужчина. Он не выказывал признаков гнева и все же производил впечатление куда более устрашающее, чем если бы бесновался с пеной у рта. — Придется заняться вами вплотную. Однажды вам удалось застать меня врасплох, но больше этот номер не пройдет.

— Кто вы такой?

Мужчина пожал плечами.

— Отчего бы и не представиться? Я — Говард Грин, — он рассмеялся. — Фирма "Говард Грин" гарантирует вам полную неприкосновенность. Не на ту лошадку поставили, приятель!

— Значит, это вы... вы похищали их...

— Интересуетесь подробностями? — усмехнулся Грин. Этакий щуплый, седенький пожилой человечек... Однако на его счет у Шорта не было иллюзий. — Могу рассказать. Или вы попросту тянете время, чтобы собраться с силами? А может, надеетесь, что ваши дружки подоспеют? — Он посмотрел на часы. — В детективных романах преступник под занавес всегда старается улучить момент, чтобы в дружеской беседе с сыщиком разъяснить все загадочные обстоятельства дела. А сыщик, подлюга, платит черной неблагодарностью: тем временем исподтишка перепиливает наручники, подает полиции тайные знаки и так далее...

— Хи-хи, — у Гвен вырвался нервный смешок. Пол взглянул на нее. Лицо девушки распухло, под глазом расплылся огромный "фонарь". Ему с трудом удалось подавить гнев.

— Ну, что скажете? — воззвал к нему Грин.

— А вы что скажете? — дерзко переспросил Пол.

— На что надеетесь? Кого вы призвали на подмогу — полицию или своих дружков? Не вынуждайте меня прибегать к другим формам допроса!

На лице Пола, как всякий раз, когда ему угрожали, появилась недобрая усмешка.

— Впрочем, нет, — задумчиво проговорил Грин. — Вы решили действовать в одиночку, это на вас больше похоже. Ну что ж, тем хуже для вас. Располагай вы какой-нибудь ценной информацией, я бы дал вам еще немного пожить...

— Как вы узнали, что я сюда приеду? — перебил его Пол.

Говард Грин засмеялся, и от этого хриплого смеха с пришепетыванием мороз продирал по коже.

— Значит, настаиваете на классическом варианте детектива? Ладно, будь по-вашему.  Даю вам еще пять минут. — Он засек время. — Хочу, чтоб вы лопнули с досады, узнав, на каком пустяке провалились. Тот из моих людей, у которого вы допытались, где я нахожусь, пришел в себя после вашего удара и позвонил мне по телефону.

Ошибкой было оставлять его в живых, подумал Пол, старый японец был прав. И все же он не жалел о случившемся. Одно дело убить противника в схватке на равных и совсем другое — хладнокровно перерезать глотку беспомощному человеку.

Говард Грин оказался человеком основательным. Он забрал у Пола браунинг, прикрепленную к сапогу "беретту", отстегнул с пояса кинжал, изъял дротики и вытащил из карманов все, что можно было бы использовать в качестве оружия. И все же ситуация не казалась Шорту совсем уж безнадежной. Противник чувствует себя весьма уверенно, и это может обернуться против него же. Зато есть свои преимущества и у Пола: ему терять нечего, а значит, руки у него развязаны.

— Итак, клиентов Бултона похищали вы. Но чего ради? — поинтересовался он. — Если мои подсчеты правильны, вы почти ничего не зарабатывали на этом.

— Положим, выгода кое-какая была... правда, небольшая. Неужели вы не поняли главного? Тогда придется объяснить. В Англии немало фирм, занимающихся личной охраной, но крупных только две: моя и Бултона. И у меня не было ни малейших шансов когда-либо обскакать "Профешнл Секьюрити". Где уж там тягаться с бывшим полковником контрразведки! — Он горько рассмеялся своим страшным, хриплым смехом. — Политические деятели, бизнесмены, артисты рекомендовали его своим друзьям и знакомым. Пользоваться услугами Бултона вошло в моду. Фирма его процветала. Он открыл собственную школу, приобрел самое дорогое оборудование и всерьез уверовал, будто может защитить своих клиентов.

— А вы решили доказать обратное?

Грин покачал головой, словно сожалея, что вынужден растолковывать тугодумам такие простые истины.

— Неужели непонятно? Я хотел подорвать доверие к Бултону и тем самым разорить его фирму. Клиентов "Профешнл Секьюрити" похищают одного за другим, и люди перестают пользоваться услугами фирмы. Потому и выкуп запрашивался умеренный: надо было пощадить курицу, несущую золотые яйца. Мне было достаточно хотя бы не быть в убытке.

— А как вы узнавали...

— Как узнавал? — В шепоте Грина звучали торжество и раздражение. — Решив заняться охраной профессионально, я первым делом внедрил к конкуренту своего человека. В контрразведке я служил не полковником, а всего лишь рядовым, у меня не хватало средств на новейшую электронику и на то, чтобы по нескольку лет готовить собственные кадры. Я избрал иной подход. Лишних денег у меня не было, однако я готов был отказывать себе во всем, никогда не скупясь на оплату информаторов.

Полу в основном стала ясна картина.

— Не понятно только, отчего вы делали это втихую. Ведь вам нужна была реклама, не так ли?

— Вы-то сами кого подозревали, не Бултона разве? В том-то и дело! Еще немного, и старине Бултону пришлось бы ставить на своей карьере крест. Когда фирма не слишком эффективно защищает своих клиентов — это еще куда ни шло. Но чтобы владелец сам же организовывал похищения собственных подопечных — такого ему не простят. Поэтому я и не стремился к огласке и смотрел сквозь пальцы, если кто-то из потерпевших старался сохранить дело в тайне. Ведь я знал, что слухи о похищениях расходятся все шире. Но когда дошло чуть ли не до десятого случая, а фирма Бултона все еще держалась на плаву, я решил, что неплохо бы привлечь какого-нибудь журналиста. Но как? Сочинить анонимное письмо, позвонить в редакцию? Тогда нетрудно было бы сообразить, что сигнал последовал от раздосадованного конкурента, а отсюда один шаг до догадки, что за кулисами этого дела стою я. Нужно было подобрать какого-нибудь отчаянного парня и подстроить так, чтобы тот своим журналистским чутьем уловил перспективность темы и ухватился за нее.

— Благодарю, — буркнул Шорт.

— Вот я и дал распоряжение своим людям подыскать молодого журналиста, который мечтает сделать карьеру, который не успел облениться и не из тех, что собственной тени боятся. Ну и желательно, чтобы у этого журналиста были какие-нибудь связи с полицией или министерством внутренних дел. Один из моих агентов на следующий же день подобрал подходящий вариант, — Грин насмешливо улыбнулся. — Его приятельница работает в том же министерстве, только несколькими этажами выше и в секретаршах не у такого важного начальства, как наша прекрасная Гвендолин.

— Я довольно быстро напала на ее след, — вмешалась Гвен, которой присутствие Пола придало храбрости.

— И поступили весьма неосмотрительно, милочка! — оборвал ее Грин.

Шорт помалкивал, прикидывая, сколько понадобится шагов, чтобы добраться до массивной вазы на ближайшем столике. Ким тоже не раскрывал рта. Бледный как смерть, он, судя по всему, был совершенно парализован страхом. Вероятно, до его сознания даже не доходил смысл разговора. Шорт почувствовал угрызения совести. До вазы три шага, но и после этого я остаюсь без прикрытия, подумал он. Нет, надо искать другой путь.

— И Пол Шорт действительно ухватился за эту историю. Все развивалось в точности по моему плану, пока мисс, — он насмешливо кивнул в сторону Гвен, — не затеяла частное расследование. А мистер Шорт тогда же подбросил приманку и стал выслеживать похитителей. Пришлось вмешаться... И я вынужден довести свое дело до конца. Не повторять же мне вашей ошибки — когда вы пожалели охранника, вместо того чтобы прикончить его.

— У меня к вам одно предложение, — произнес Пол.

— Сожалею, но... — Говард Грин не успел продолжить фразу, поскольку Пол резко откинулся на спинку кресла. Кресло с грохотом упало, а Шорт, прижав подбородок к груди, сделал кувырок назад.

Раздался выстрел. Пуля Грина просвистела у него над головой: при таком внезапном повороте событий возможны промахи даже у опытнейших профессионалов. Откатившись в сторону. Пол услышал вскрик Гвен и топот ее каблучков, когда она бросилась на Грина. Судя по шуму, тот свалил ее ударом, но Пол за эти секунды успел укрыться за массивным письменным столом. По давней привычке у него было запрятано в поясе несколько патронов. Один из них Шорт положил на пол и поднес к нему зажигалку. Раздался хлопок, по силе напоминающий выстрел, и уверенно приближающиеся шаги Грина смолкли. Быстрый шорох, грохот опрокинутого стула свидетельствовали о том, что он подыскивает себе убежище. Шорт осторожно протянул руку и нащупал на столе нож для разрезания бумаги. Нож оказался совершенно тупым по бокам, зато с длинным и заостренным кончиком. Что ж, на безрыбье и рак рыба. Пол прикинул нож на ладони. Конечно, он попробует метнуть, но мало вероятно, что угодит в цель именно острым концом. Положив рядом с собою оставшийся второй патрон. Пол вскрыл ножом ящик письменного стола и чуть не заплакал от радости при виде старенького кольта с деревянной рукояткой. Правда, в следующий момент он готов был заплакать от огорчения, обнаружив, что кольт не заряжен. И каково было не расплакаться от бессильного гнева, когда снаружи послышался шум подъезжающих автомобилей и скрип тормозов. Мак с ребятами не успели бы за это время добраться из Лондона, значит, это могут быть только люди Говарда Грина.

Выходит, им троим крышка. Жаль! Но мозг не сдавался, продолжая лихорадочно искать выход. Пол приметил, где затаился Грин. Естественно предположить, что он тоже прислушивается к шуму снаружи и вряд ли пойдет сейчас на излишний риск, охотясь за Полом, когда вот-вот подоспеет подмога. Значит, надо подпалить последний патрон, чтобы противник не поднимал головы, и броситься в атаку. Если ему повезет, то он пробежит эти три метра быстрее, чем Грин опомнится. Ну а если крупно повезет, то он успеет пустить нож в ход раньше, чем Грин выстрелит. Очень мало надежды на такую крупную удачу, но другого выхода Пол не видел.

Пол поднес было зажигалку к патрону, когда снаружи прогремел громкий, усиленный мегафоном голос:

— Грин, сдавайся! Дом окружен, у тебя нет шансов улизнуть. Выходи добром, тогда останешься цел.

Послышалось хлопанье дверей, затем — топот ног. Пол осторожно выглянул из укрытия.

— Сдавайся, Грин!.. — надрывался голос в мегафоне.

Распахнулась дверь в комнату, и Грин выстрелил. Шорт мгновенно подключился к событиям. Он поджег патрон, и Грин вынужден был на миг обернуться в его сторону. Этого момента нападающим оказалось достаточно, чтобы ворваться в комнату.

Перестрелка длилась недолго.

Через несколько секунд все стихло, лишь со стороны дивана слышалось учащенное дыхание Кима: тот пребывал в таком страхе, что даже не в состоянии был подыскать себе укрытие. Шорт выпустил нож для разрезания бумаги. Лишь сейчас он почувствовал, что даже пальцы заболели — с такой силой стискивал он свое ненадежное оружие.

— А ну, вылезай! — услышал Пол чей-то не слишком дружелюбный окрик и неуверенно выпрямился. Перед ним стоял Бултон — в сером костюме и пестром галстуке, с легким, короткоствольным автоматом в руках. Его переносицу украшал наклеенный крест-накрест пластырь, щека распухла, глаз почти совсем заплыл...

— Я очень сожалею... — растерянно проговорил Пол.

Похоже, Бултон тоже был смущен.

— Мы как раз совещались, как бы нам проникнуть в дом незаметно, когда услышали выстрелы...

Пол подошел к Грину. Сразу было видно, что тот мертв. Он лежал на боку, съежившись в неестественной позе, пуля попала ему в живот. Шорт почувствовал горькую жалость. Правда, этот человек собирался его прикончить, но поначалу, когда только затевал всю эту авантюру, у него и в мыслях не было становиться убийцей, он всего лишь хотел слегка повернуть к себе колесо удачи.

— Все живы? Где Гвен? Что с ней? — на пороге появился Джон. Не обращая внимания на убитого Грина и стоявшего рядом с ним Шорта, он бросился к девушке, которая без чувств лежала на полу. Шорту сделалось стыдно, что сам он не вспомнил о Гвен сразу же, и он хотел было тоже подойти к ней, но было уже поздно. Опустившись на колени, Джон бережно приподнял голову девушки и тихим, ласковым голосом выспрашивал ее:

— Как ты себя чувствуешь, родная? Ты не ранена? Ответов Гвен Пол не слышал, говорила она тихо, да и Джон заслонил ее собою, но о смысле ее слов можно было догадаться по следующей реплике Джона:

— С ним все в порядке, думай лучше о себе!

Пол вздохнул и повернулся к Бултону.

— Как вы узнали, что мы находимся здесь?

Бултон ухмыльнулся. Его грубоватое лицо, изуродованное побоями, на миг сделалось озорным и лукавым, и Шорт впервые почувствовал, что они могли бы найти общий язык.

— Не только вы следили за Кимом, мы тоже установили за ним наблюдение. Я понял, что мне удастся изловить преступника лишь в том случае, если поставить ему ловушку. Для видимости Кима охраняли только двое, поскольку он и нанял двоих. Практически же были задействованы чуть ли не два десятка людей, то есть весь незанятый состав наших телохранителей. И все же мы чуть не проморгали опасность, спохватились, лишь когда после отъезда Кима из офиса наш человек не сообщил по радио, куда они направляются. К тому времени "пежо" и "остина" уже и след простыл. Мы были вынуждены следовать за вами.

— Ну а он?.. — Шорт кивнул в сторону Джона.

— А он разыскивал девушку. Ворвался ко мне в невменяемом состоянии. Какой-то кретин внушил ему, будто бы я сам похищаю собственных клиентов. Мы с Джоном давние приятели, так что он, хоть и не совсем поверил в эту нелепость, все же призвал меня к ответу. А я как раз готовился выехать на операцию, мои люди доложили, что вы на угнанном "ягуаре" подкатили к какому-то хутору. Джон вызвался ехать со мной... Это была его идея использовать мегафон и отвлечь внимание Грина, а тем временем ворваться в дом.

— Ну и как же быть дальше? — задал вопрос Пол, адресуя его скорее самому себе. Гвен теперь на попечении Джона, Кима заботливо опекают люди Бултона, обращаясь с ним как с тяжелобольным. Лишь до него никому нет дела... Пол снова подошел к Грину. Позади стула, на котором во время их разговора сидел Грин, Пол обнаружил свою сумку, куда были сложены все отобранные у него при обыске вещи. Он не смог сдержать облегченный вздох. Повесив сумку через плечо, он направился к двери.

— Постойте! — окликнул его Бултон. Обернувшись, Пол бросил на него недоверчивый взгляд. Неужели Бултон решил сейчас свести с ним счеты?

— "Ягуар" оставьте здесь. Домой вас отвезет один из моих людей. В полицию обращусь я сам, и, по всей вероятности, они захотят сегодня же побеседовать с вами. Тогда имейте в виду, что вы действовали по моему поручению

Шорт призадумался. Бултон оказывает ему немалую услугу. Конечно, полиции не понравится, что какой-то дошлый журналист в погоне за сенсацией намеренно подвергает опасности весьма почтенного человека и ведет свою войну с преступниками. Ну а уж если полицию будет представлять инспектор Хогарти! Он, Пол, в свою очередь окажет услугу Бултону: фирма сама разоблачает преступника, похитившего десяток ее клиентов. Тем самым репутация "Профешнл Секьюрити" не только не пострадает, но, напротив, утвердится. Шорт согласно кивнул.

— Значит, договорились, — улыбнулся Бултон. — А если вам понадобится работа, обращайтесь ко мне.

Пол махнул рукой и вышел из комнаты. Он очутился в небольшом вестибюле с крохотным мраморным бассейном посередине: струйку воды извергал из себя маленький мраморный амур. Крыльцо в пять ступенек вело в парк, заставленный машинами. Какой-то молодой человек поманил рукой Пола и распахнул перед ним дверцу машины.

"Вот и мне удалось кое-чего добиться в жизни, — подумал Шорт. — Ехать домой в сопровождении телохранителя! Домой — к Кристине".

Примечания

1

Сётокан, или Шотокан (яп. 松濤館 сё:то:кан , буквально, «дом колышащихся сосен» или «зал сосны и моря»), один из основных стилей японского каратэ, разработанный выдающимся популяризатором и учителем карате Фунакоси Гитином (1868—1957) и получившим дальнейшее развитие благодаря его сыну Фунакоси Ёситака. Направление получило название «Шотокан» от псевдонима Фунакоси Гитина, которым он подписывал свои стихи. Последователи Гитина назвали «домом Сёто» в его честь додзё — место, где он вёл занятия. На эмблеме стиля изображен тигр.

2

Додзё (яп. 道場 до:дзё:  букв. «Место где ищут путь») — Изначально это место для медитаций и других духовных практик в японском буддизме и синтоизме. Позже, с одухотворением японских боевых искусств будзюцу и превращением их в будо этот термин стал употребляться и для обозначения места, где проходят тренировки, соревнования и аттестации в японских боевых искусствах, таких, как каратэ, айкидо, дзюдо, дзю-дюцу, кэндо и т. д.

3

Как ни удивительно, но в Японском метро,  посадка в вагон осуществляется строго по очереди, даже в любую давку.

4

От англ. horror - жанр ужасов в кино и литературе

Content

Тотис Андраш и др Циклы "Альбер Лелак"-"Инспектор Демура. Романы 1-6

Андраш Тотис Убийство в четыре хода

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Андраш Тотис Убийство после сдачи номера в печать

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Андраш Тотис Убей, когда сможешь

Глава первая

I

II

III

VI

Глава вторая

I

II

III

IV

Глава третья

I

II

III

IV

Глава четвертая

I

II

III

IV

V

VI

Глава пятая

I

II

III

IV

Глава шестая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава седьмая

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава восьмая

I

II

III

IV

V

VI

VIII

VII

Глава девятая

I

II

III

IV

Глава десятая

I

II

III

IV

Глава одиннадцатая

I

Андраш Тотис Убить голыми руками Тотис Андраш Убить голыми руками

Андраш Тотис На острие меча

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Андраш Тотис ГОРИЛЛЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Примечания