АЛЕКСАНДР ТАРАДАНКИН

ПОСЛЕДНЯЯ ВОДА

СТОЯЩИМ В ДОЗОРЕ

Среди пеших колонн на праздничных военных парадах мимо ленинского Мавзолея всегда проходит и строй воинов в зеленых фуражках. Ровные, как по линейке, шеренги, четкий шаг по брусчатке. Появление пограничников всегда вызывает восхищение на трибунах.

Помню, как расцвело лицо моего соседа, человека в годах, прожившего, видать, непростую жизнь — на груди его было много ленточек боевых и трудовых наград. Он громко сказал: «Богатыри! Богатыри наших дней!»

И мне невольно увиделся зал «Третьяковки», куда я однажды попал с группой курсантов, будущих офицеров-пограничников. Подслушал я тогда необычный разговор двух парней у знаменитой картины Васнецова.

— Знаешь, кто эти люди на конях? — спросил один из них.

— Защитники земли русской, — с некоторым пафосом ответил другой.

— Эх, ты! Это же мы. Да, да — первые пограничники. Тоже охраняли рубежи нашей Отчизны. Потому о них и картины, и былины.

Кто-то, подключившись к разговору, стал перечислять известных ему былинных героев: «Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Микула Селянинович, Вольга, Святогор. Был еще Никита Кожемяка…» Чей-то веселый голос добавил: «Не грех, между прочим, вспомнить и Никиту Карацупу, Андрея Бабушкина, Андрея Коробицина, Валентина Котельникова, Алексея Лопатина…»

Нет, не случайное это было смешение времен. Будущие пограничники-командиры рассматривали себя прямыми преемниками традиций героев, охранявших рубежи родной земли, верных ее сынов, и гордились, что причастны к столь любимому в народе роду войск. Да, складывались о нем былины, а потом писались картины, книги, создавались кинофильмы.

Только с времен тех древних служба эта неизмеримо усложнилась. И граница нашего Советского государства стала протяженней — свыше шестидесяти тысяч километров. И противник коварней, изощренней.

Вот уже шестьдесят лет свято сторожат пограничники рубежи социалистического Отечества — многонациональной страны, строящей коммунизм. За эти годы, с памятного Декрета об учреждении пограничной охраны, подписанного Владимиром Ильичем Лениным 28 мая 1918 года, они покрыли себя неувядаемой славой, их дела по заслугам оценены партией, правительством, всем народом. Свыше двухсот пограничников стали Героями Советского Союза, десятки тысяч удостоены государственных наград, четырнадцать частей получили почетные наименования.

Встречи с воинами границы всегда волнующи, они оставляют в сердце добрую и долгую память о людях, которые находятся в вечном дозоре ради того, чтобы ты спокойно учился, работал, отдыхал, творил. А если встречи эти бывают частыми, если знаешь поименно и в лицо сотни людей и дружишь с ними, появляется даже своеобразное хроническое «заболевание границей» и хочется вновь и вновь бывать на дальних заставах, новых и уже знакомых… И достаешь старые блокноты.

Дороги старые блокноты. Загнутыми уголками страниц, стертым карандашным туманом, записями второпях. Отдельные пометки разбираешь как шарады, мучительно вспоминая повод, заставивший их сделать. Тогда они казались очень важными, а потом вовсе не понадобились или вылились в одну строку. А еще через годы, при новых встречах, строки эти становились вдруг поводом для продолжения большого разговора о каком-либо достойном человеке и давали возможность, оглянувшись назад, проследить его жизненный путь по этапам, в динамике.

Граница воспитала многих превосходнейших людей, имена которых известны всей стране. Научила их граница целеустремленности и пунктуальности, мужеству и упорству, подарила прекрасное чувство коллективизма. Среди тех, кто носил зеленую фуражку, — известные генералы, передовики производства, ученые. Это, например, академик медицины В. Жданов, лауреат Ленинской премии профессор Е. Мищенко, Герой Социалистического Труда ленинградский корабел В. Смирнов, председатель колхоза Н. Головацкий, знатный животновод П. Куприянов, капитан — наставник рыболовецкой флотилии Г. Прокус и многие, многие другие. На дозорной тропе рождалось умение воспитателя Степана Степановича Витченко. Отслужив четверть века на границе, полковник запаса пошел работать на ленинградский завод «Электросила». Там быстро подобрал ключи к сердцам молодых рабочих и стал вдохновителем подхваченного во всей стране движения наставничества. Степан Степанович за это удостоен звания Героя Социалистического Труда. Так что и о мирных делах бывших пограничников уже написаны книги и сняты фильмы.

Книга, которую вы держите в руках, познакомит вас с некоторыми боевыми делами пограничников, с их жизнью. Главы ее написаны в разное время. Они охватывают события военных лет и годы, прошедшие с той поры. Это некоторый итог встреч и более чем тридцатилетней дружбы автора с воинами границы и теми, кого она воспитала. Некоторые люди и события, с которыми вы здесь встретитесь, упомянуты в истории охраны советских рубежей, и экспонаты, с ними связанные, хранятся в Центральном музее пограничных войск. Это и рассказы о тех, кто сейчас идет пограничными тропами, охраняя наш покой и труд.

ЛЕЙТЕНАНТСКИЕ ПОГОНЫ

На какой бы край страны ни закинула судьба, я обязательно встречаю среди офицеров границы своих земляков. Иногда даже фамилии знакомы и выписаны в блокнот. Некоторые в больших чинах. А «пароль» для определения землячества один — «Бабушкин». Многие теперешние пограничные командиры начинали там свою кадровую службу и там надели первые офицерские погоны — лейтенантские.

Я десятки лет езжу туда. Чаще весной, когда совершается торжественный и очень красивый ритуал посвящения в офицеры нового контингента молодых людей, тех, кто решил посвятить себя пограничной службе.

Были и другие важные события, свидетелем которых я оказывался, приезжая в Бабушкин.

…Я помню белый сквозняк январского утра шестьдесят восьмого года. До матового пуха проморожены асфальтовые дорожки. Звонкое эхо далеко разносит звуки твердого военного шага и праздничные всплески оркестровой меди. В том январе Московскому высшему пограничному командному училищу вручили высокую правительственную награду — орден Красного Знамени. Это было признание многолетних заслуг и вера в успехи будущие.

Потом был вечер, на который съехалось немало ветеранов границы, питомцев Московского, были концерт и танцы. И разговоры о прошлом. Само событие служило поводом к таким воспоминаниям. Но моя беседа в тот день началась с приятного удивления. «Корсуворов, Саша!» — окликнули друзья стройного паренька. Я знал эту фамилию. Отец его, майор, служил начальником контрольно-пропускного пункта. И еще кликнули Карацупу. Я искал глазами среди присутствующих знаменитого следопыта, Героя Советского Союза Никиту Федоровича, но не нашел; оказалось, что звали стройного паренька в курсантских погонах. По имени — Анатолий.

— Сын, — объяснил мне Петр Евсеевич Брайко, — идет, знаете ли, потомственная эстафета. Известные пограничные фамилии остаются в строю. Некоторые даже попадают в училище своих отцов, сюда, в Бабушкин.

Брайко стал перечислять, кого еще знал. У Виктора Борисова отец полковник, командовал отрядом. А Владимир Муравьев — третье колено. Дед его охранял границу и погиб, отец сражался с фашистами семнадцатилетним, защищая Ленинград, потом закончил это самое училище и уехал на границу. Владимир родился на заставе. И вот теперь здесь.

Петр Евсеевич Брайко тогда был приглашен в Бабушкин почетным гостем. Теперь он — человек штатский. А выпускался тоже из этого училища, незадолго до Великой Отечественной войны. Фамилия Брайко — известная; ходил в разведчиках, тысячи километров прошагал по тылам врага с прославленным партизанским соединением Сидора Артемьевича Ковпака, к победе пришел командиром полка, Героем Советского Союза.

Золотую Звезду Героя получил и Анатолий Васильевич Рыжиков, полковник, преподаватель училища, крепкий и к полувековому юбилею погранвойск моложавый еще мужчина. И он не без гордости признался мне:

— Учился здесь перед Отечественной. Так что и моя граница начиналась в Бабушкине.

Когда говоришь с ветеранами, с теми, кто начинал тут на голом месте, карандаш доставать как-то и неловко. Что записывать-то? Все просто, все сама, так сказать, история. Разве только дату — год 1932… С этой поры ведет свою историю Московское училище.

Почему было решено тогда создать его? «Обстановка заставила, — объясняли ветераны, — никак нельзя было мириться с тем, что делалось вокруг. Мировой империализм старательно и методично стремился засылать в Советскую страну своих агентов, организовывал провокационные инциденты на границе. И необходимо было во что бы то ни стало укреплять ее. Нужны были хорошие командиры. Вот и родилась на свет новая школа пограничников, пограничной охраны и войск ОГПУ».

…Все начиналось на пустыре, на поляне соснового леса, у дачного поселка, который позднее, через многие годы, стал Бабушкином, а затем и вовсе слился с Москвой. Училище начиналось с времянок, которые сооружались первыми курсантами. И первые учебные корпуса строились с помощью курсантов. И первая материально-учебная база создавалась их руками. А как трудно было усваивать в исключительно сжатые сроки большого объема программу, рассчитанную на людей образованных, когда курсантам не хватало даже элементарных знаний…

Они учились, строили и внимательно следили за событиями в мире, на границах Родины. Случалось, откладывали в сторону учебники и «в полном боевом» отправлялись туда, где нужна была их помощь. Ветераны помнят и Хасан и Халхин-Гол.

А разве можно забыть ответственную боевую операцию в горных районах Киргизии?.. 1937 год. Двести семьдесят курсантов и преподавателей Московской школы в составе сводного отряда принимали участие в блокаде и уничтожении басмаческих банд, заброшенных из-за рубежа.

Незабываема лютая зима 1939/40 года. События на Карельском перешейке. Потребовались сильные, закаленные, хорошо подготовленные бойцы, которым, как говорится, сам черт не страшен. На фронт уехали триста курсантов и командиров. В училище вернулись не все. Сорок два человека были награждены орденами и медалями СССР. Курсант Михаил Рябов получил орден Ленина. О том, как сражались тогда на Карельском посланцы училища, вряд ли прочтешь в книгах, но есть живые участники событий. Кстати, один из них — Анатолий Васильевич Клиндюк — до недавнего времени работал старшим преподавателем в Бабушкине.

Люди уезжали, возвращались и снова брали в руки книги, чтобы совершенствовать свое боевое мастерство. Бабушкинской кузнице кадров стал присущ дух вечной неудовлетворенности, товарищеского соревнования. В январе сорок первого года она завоевала переходящее знамя училищ и школ НКВД. И это был грозный год, открывший счет трагедиям и горю, смертям и подвигам, каких еще не знала история.

Когда фашистские полчища вторглись на советскую землю, первыми их встретили люди в зеленых фуражках. И среди тех, кто сражался на заставах до последнего патрона, были сотни питомцев Московского пограничного. За личную храбрость и героизм, проявленные в боях в первые дни Великой Отечественной войны, и получил Золотую Звезду Героя уже упомянутый мною Анатолий Васильевич Рыжиков.

А потом — фронт и тылы противника, дерзкие разведывательные операции и партизанские тропы. Где только не воевали парни из Московского! Звания Героя Советского Союза был удостоен и Николай Матвеевич Михайлов — командир дивизии, отличившейся при разгроме фашистов в районе озера Балатон. Соединениями и частями Советской Армии командовали генералы Д. А. Абакумов, С. С. Нестеров, А. И. Летунов, А. А. Сараев, бывшие офицеры училища.

Великая Отечественная! На том торжественном вечере, где я встретился с Петром Евсеевичем Брайко, мы вспоминали, как играли в детстве в Чапаева, Щорса, Котовского, и нам гражданская война тогда казалась ужасно далекой. Верхом на палках мы ходили в сабельные атаки и, забравшись на чердак, «косили беляков из фанерного «максима». А на парадах в эту пору уже давили землю гусеницы тяжелых танков, и воздух содрогался от рева моторов воздушных кораблей. Но мы играли в Чапаевых…

А эти курсанты, до того как пришли сюда в училище, играли уже в Матросова и Лопатина, в Ковпака и Кожедуба. Но изучали они технику, о которой до войны мы и не мечтали. Вспомните праздничный парад на Красной площади…

— Впрочем, на площади цветочки, — улыбнулся Брайко.

— Кому же труднее?

— Нам было труднее без всего этого могущества… Им же труднее изучить все это. Нам достались трудности начала, им — трудности роста военной мощи, технической оснащенности Советских Вооруженных Сил, а следовательно, и войск, охраняющих границу…

Да, совсем не просто в наши дни «заработать» в курсантском труде звездочки на погоны. Приходится основательно грызть гранит науки. Многих наук.

Сюда, в училище, поступают молодые люди, прошедшие не совсем одинаковый жизненный путь, если можно сказать так о коротких, умещающихся на трети странички биографиях восемнадцати-двадцатилетних парней. И все же путь этот в какой-то мере определяет вначале расстановку сил. Конечно же, во главе отделений ставят людей с воинской выучкой, уже послуживших в Советской Армии, на флоте или на границе. А пареньки из общеобразовательных школ в массе своей оказываются рядовыми.

Помимо бывалых сержантов, в училище всегда есть сыновья офицеров-пограничников. Выросшие вдали от шумных городов, в условиях боевой службы, армейских правил жизни, где каждый знает свои задачи и свое место в общем строю заставы, они не мыслили себе иного пути, с детства влюбленные в профессию отцов и тех, кто окружал их. Таким курсантам входить в ритм училищного регламента не представляет особого труда. Значительно сложнее тем, кто приезжает сюда сразу после окончания средней школы. Ведь далеко не все ясно представляют себе границу и тот огромный труд, который нужно приложить, чтобы научиться как следует ее охранять.

«Почему вы решили стать офицером-пограничником?» Такой вопрос задают многим на мандатной комиссии. Отвечают по-разному. В большинстве случаев ссылаются на читанное в книгах, виденное в кино, на рассказы старших товарищей, отслуживших в пограничных войсках. Романтика?.. Да, конечно. Желание вступить в активную деятельность, быстрее повзрослеть. Ведь на фронте взрослели сразу. И еще, — это бывает главным: «В мире не все спокойно», — говорят парни, лица их становятся строже, и видно, что уже не романтика, а патриотизм руководит их чувствами и думами. Охрана рубежей Родины была и остается делом важным и необходимым.

Много раз я присутствовал здесь, в Бабушкине, на разных событиях, и в дни, когда курсанты принимали военную присягу и когда впервые одевали лейтенантские погоны. В блокнотах они значились еще курсантами, а теперь…

Теперь разъехались в разные концы страны, а это тысячекилометровые расстояния. Невидимые нити, однако, навсегда связали этих людей, и через годы, встречаясь на перекрестках служебных дорог, они вспоминают Москву. Маленькие биографии, с которыми они прибывали в Бабушкин, становились богатыми человеческими судьбами, и о некоторых, не иначе, уже можно писать повести. И новые мальчишки захотят подражать им, тоже стать офицерами-пограничниками.

Впрочем, и тогда, когда они только готовились стать офицерами, они уже являли собой пример, которому стремились подражать.

Учился здесь Александр Захаров. Он прибыл в училище из Петропавловска-Камчатского. И случилось так, что два года спустя сюда же приехал его брат Виктор: «Хочу тоже служить на границе, как Саша». Он хорошо сдал экзамены, и его приняли. Захаров рассказывал мне тогда, что есть в семье еще и младший братишка — восьмиклассник Женя. И что он тоже мечтает пойти по их стопам. Дома заявил: «Хочу быть, как Саша и как Виктор».

Учились тут братья Войновы — Александр и Николай. Вначале они вводили в смятение своих командиров. Двойнята — на одно лицо. Вечно путали их. Росли ребята всегда вместе, в школе учились вместе и пограничными офицерами решили стать тоже вместе. И впервые за двадцать лет, уже лейтенанты, братья Войновы расстались, чтобы разъехаться в разные концы страны. Почему в разные? Кто-то пошутил: «Чтобы вас не путали».

Некоторые, встретившись в училище, стали как братья, сдружились — «не разлей вода». Такими братьями считали тут Геннадия Иваньковского из Калуги и Александра Рябочкина из Калинина. У обоих был спокойный, рассудительный характер, оба — прекрасные спортсмены, и оба учились только на «отлично». Дружба помогала. И дружбу свою, знания несли два этих молодых парня другим — помогали товарищам, активно участвовали в общественной работе.

Так начиналось восхождение.

Слово «высшее» обязывает ко многому и преподавателей и курсантов. Учебная программа до предела насыщена. Вот неполный перечень кафедр: марксизма-ленинизма, службы и тактики пограничных войск, общевойсковых дисциплин, огневой подготовки, общей физики, иностранных языков. Еще преподают здесь химию, связь… А на кафедрах изучается множество дисциплин. И каждая, хочешь не хочешь, требует специального класса. Старая пословица гласит: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Поэтому устная информация сопровождается иллюстрациями.

Если вы окажетесь, например, в классе службы и тактики погранвойск, то вначале ничему не удивитесь. Доска как доска, за матовыми стеклами на стенах схемы, на стеллажах — макеты, есть аппарат для демонстрации телефильмов и кинопроектор. Но вот преподаватель подходит к пульту. Нажимает кнопку — доска исчезает. Еще нажим кнопки — опускается белый экран, на котором появляются кадры фильма, схемы, диаграммы к той или иной учебной лекции. Излагаемый преподавателем материал тут же закрепляется зрительной информацией, четко укладываясь на «свои полочки» в сознании курсанта.

В другом классе — инженерно-технического обеспечения охраны границы — за экраном скрывается диорама, искусная миниатюра участка заставы. По шоссе бегут машины, неподалеку от берега идет корабль, готовится к подъему вертолет. День сменяется ночью. И тогда курсанты используют приборы ночного видения, наблюдают, что происходит на участке.

Но не аудитории являются главным местом обучения. Отнюдь нет. Теория теорией. Значительную долю в программе занимает практика — работа на местности: от учебной заставы (которая есть прямо при училище, со всеми ее особенностями и законами) до тактических занятий в полевых условиях. Курсанты — обязательные участники крупнейших учений и маневров, которые проводятся нашими Вооруженными Силами. Чтобы «сражения» для них были не в новинку, чтобы умели они правильно тактически мыслить в условиях, близких к боевым.

А еще каждый, кому предстоит стать офицером, проходит морально-психологическую подготовку — учится смелости. Для этого создана специальная полоса. Нужно пройти по бревну над пропастью с водой внизу, прорваться через огонь горящего дома, сквозь дым, прыгнуть с большой высоты, на головокружительной высоте переправиться по канату. Курсанты «обкатываются» танками и окуриваются дымом, имитирующим отравляющие вещества, которые может применить противник. А если гранатометание — то боевое. Прибавьте ко всему этому физическую подготовку, закалку, и человек, попадая в самые сложные условия, не растеряется, не спасует перед трудностями. Он готов ко всяким испытаниям.

И есть еще практика, стажировка. Курсанты выезжают на границу и несут настоящую службу, ходят в настоящие наряды и по всей строгости отвечают за обучение солдат доверенных им подразделений.

Помню Евгения Гамаюнова, окончившего училище с золотой медалью. Хоть и не встречался я с ним после, но, думаю, служба его идет хорошо. О Гамаюнове много добрых слов говорили мне и курсанты и преподаватели. Удивительный парень — все успевал, прекрасный был спортсмен, непременный участник концертов художественной самодеятельности, прекрасно читал Маяковского (его любимый поэт), сам сочинял стихи. И еще Гамаюнов за время своей учебы ухитрился подготовить несколько рефератов, которые были признаны лучшими, и прочитать больше всех книг. И при всем этом всегда имел круглые пятерки.

Синеглазый шатен с живым открытым лицом, с выправкой кадрового военного, он легко, образно выражал свои мысли. С ним хотелось беседовать, об учебе и будущем говорил с увлечением.

Вспоминал летнюю стажировку, глаза лучились.

— Знаете, где мне посчастливилось работать?! В Брестском отряде, на заставе имени Андрея Кижеватова. Ходил старшим наряда. Камни, изрешеченные пулями. Ходил, и сердце захватывало. Прикосновение к героическому прошлому Родины волнует. Вы не были в Брестской крепости ночью?.. Я был. Передать чувства, которые охватывают тебя, — невозможно. Хочется идти строевым шагом. И хочется не нарушать торжественной тишины.

— Ну как вам понравилось в дивизионе? — спросил меня как-то заместитель начальника училища полковник Феликс Николаевич Горлинский. В тот вечер мы ходили с ним по классам, заставляя в них «разговаривать стены». Вопрос такой из уст Горлинского был мне понятен. Феликс Николаевич сам был тут командиром дивизиона и с присущей ему энергией создавал возможный уют в старом уже помещении, мало похожем на то светлое здание, в котором живут теперь курсанты. И нынешний полковник сам некогда именно здесь, в Бабушкине, надел лейтенантские погоны. Потом основательно объездил границы — от западных до Курил, через пятнадцать лет был направлен сюда, чтобы воспитывать будущих офицеров. Феликс Николаевич горячий энтузиаст всего нового, что приходило сюда, — от совершенствования учебного процесса до курсантского быта.

Понравилось ли в дивизионе? Бесспорно. Живут сейчас курсанты в просторных помещениях, где много воздуха и света. Здесь широкие коридоры, прекрасно оборудованные Ленинские комнаты и залы для самостоятельной работы и отдыха, библиотека. Современная мебель, пианино, на лакированных стеллажах несколько баянов, аккордеонов, большой, последней марки, телевизор.

А какие тут комнаты бытового обслуживания! Любо зайти. Чистота, порядок. Тут тебе и зеркала, чтобы видеть, какова у тебя выправка и как сидит на тебе одежда. И набор утюгов, и все необходимое для чистки «до сияния» сапог и пуговиц.

Надолго запомнилось теплое солнечное утро в одном из дивизионов. Это был конец весны. Комната бытового обслуживания в тот день была особенно «популярна»: всем хотелось поглядеть на себя в офицерской форме. В первый раз вчерашние курсанты должны были перешагнуть порог казармы в лейтенантских погонах и пройти по Москве, полюбившемуся на всю жизнь городу, где всегда ощущается стремительный ритм жизни, вечное горение людей, их страстное стремление откликнуться на события дня.

То теплое утро действительно было необычайно приветливым. Словно по заказу прекратились дожди, лившие над Москвой несколько дней подряд, и вымытая зелень деревьев стала такой яркой и праздничной, словно хотела доказать свою причастность к цвету пограничных войск, напомнить выпускникам, что скоро не улицы городов, а сень зеленых зарослей будет их союзницей на многих дальних тропах.

В то памятное майское утро молодые лейтенанты во главе с командованием училища — генералами и офицерами, одетыми в парадную форму, — ведь это был праздник для всего училища — отправились на Красную площадь, к Ленину.

Немного статистики. Когда дивизион, о котором идет речь, только сформировали, в нем среди курсантов было три кандидата в члены партии, остальные комсомольцы. Сейчас, накануне выпуска молодых офицеров, партийная организация дивизиона вобрала в себя почти всех курсантов. Люди выросли идейно, впитали в себя великие заветы Ильича. В училище формировались не только знающие и умелые командиры, но и убежденные коммунисты — носители передового марксистско-ленинского мировоззрения.

Свой путь в большую жизнь, свою службу по охране границ они начинали с Красной площади, возложив венки у входа в Мавзолей. Торжественно сошли по ступеням вниз, и это была молчаливая клятва верности делу Ленина, Отчизне!

И еще — мраморная площадка у Кремлевской стены в Александровском саду. Цветы Неизвестному солдату, у могилы которого горит Вечный огонь, — благодарный поклон героям, отдавшим свою жизнь за свободу Родины, — великой Советской Родины, границы которой предстояло теперь охранять им, молодым лейтенантам в зеленых фуражках.

Навсегда, в этом нет сомнений, останется в их сердцах тот день. И яркое солнце, и Мавзолей, и улыбающаяся Москва, и последние напутствия своих офицеров и генералов, и медь оркестра на плацу и в зале, где они впервые танцевали в лейтенантских погонах.

Две звездочки на погонах — это совсем не просто. И это только начало жизни советского командира-пограничника, у которого не бывает простых и легких дорог. А есть только один путь — славный путь!

ДВЕ ГЛАВЫ ИЗ БИОГРАФИИ

НА ТОЙ СТОРОНЕ

В донесениях своему командованию гитлеровские коменданты и гарнизонные начальники по-разному докладывали о силах неуловимого отряда. Некоторые называли его батальоном, другие — полком, а были и такие, которые считали, что в тылу у них действует по меньшей мере дивизия. Одни указывали, что подразделение партизанское, другие, что имеют дело с крупной частью регулярных советских войск, сброшенной на парашютах…

Доказать что-либо было невозможно: ни разу за много месяцев ни карателям, ни службе гестапо, ни полицаям не удалось захватить хотя бы одного человека, имеющего отношение к этой таинственной и бесстрашной советской части. Она появлялась то в одной, то в другой областях Украины, стремительно совершала дерзкие налеты и исчезала. И там, где она побывала, гитлеровцам плохо спалось, а местные силы сопротивления становились активней, поднимали голову подпольные группы народных мстителей.

Когда возник и как появился этот отряд в тылу врага, сколько бойцов и в какое время было в нем, какие стояли задачи, достоверно мог рассказать лишь один коренастый, крепкий и внешне очень спокойный человек — Евгений Иванович Мирковский. Уж он-то хорошо помнил, как все это началось.

Капитан Мирковский был чекистом-пограничником.

А началось это так…

Весной 1941 года капитана Евгения Ивановича Мирковского направили учиться в Москву с румынской границы, где он служил в штабе пограничного отряда. Приехал в столицу, оформил документы. И тут случилось то, что нарушило не только его планы, но исковеркало жизнь и судьбы многих миллионов советских людей, заставило их взять в руки оружие…

Война!..

Для Евгения Ивановича это был двойной удар судьбы: он не находил себе места от мыслей, что в такую суровую для Родины минуту оказался вдруг в тылу. А еще — он потерял связь с семьей. В отряде, где он служил, остались жена Соня и трое ребятишек мал мала меньше. Когда уезжал в Москву, договорились, что, как только он устроится, вызовет их к себе. И теперь они без него у самой границы… Единственная надежда была на сослуживцев, на то, что они помогут его семье выбраться. Иначе беда. Фашисты не преминут расправиться с семьей офицера-пограничника.

Просил руководство курсов выяснить что-либо. Обещали помочь, отправили запросы. А ему было сказано, как и многим другим: «Учитесь, сейчас это особенно важно. Учите немецкий язык». Мирковский рос в Белоруссии и служил на западной границе, поэтому сумел изучить польский, немного литовский и давно уже штудировал немецкий. Теперь же, как ни муторно было на душе, находил в себе силы снова зубрить этот язык. Сводки с войны приходили неутешительные, и большинство слушателей-офицеров писали рапорт за рапортом с просьбой послать на фронт. Но ответ был, как правило, один и тот же: «Учитесь. И до вас дойдет очередь».

Шли месяцы, а известий от Сони и друзей, которые были рядом с ней в первые дни войны, не поступало. Фронт между тем приближался к Москве.

Нет, он не мог дальше оставаться без дела. Отчаявшись дождаться положительного ответа на рапорты с просьбой направить его в действующую армию, Мирковский попросил забросить его работать в тыл врага. Он так и написал — работать, и то, что под этим подразумевалось, было предельно ясно его начальникам. Человек добровольно обрекал себя на трудности, с которыми мало что может сравниться, на жизнь, полную смертельной опасности и лишений.

Доводы, которые приводил Евгений Иванович, были вескими. Для этого достаточно было заглянуть в его послужной список. С двадцать седьмого года в пограничных войсках. Проявил себя умелым работником, не раз руководил ответственными операциями по захвату агентов иностранных разведок, сам многократно задерживал шпионов и диверсантов. Награжден именным оружием…

Собственно говоря, те, кто направлял его сюда, на курсы усовершенствования, и те, кто его теперь обучал, прекрасно знали его возможности, биографию и деятельность на границе. В нем, как в большинстве офицеров-пограничников, сочеталось сразу несколько важных качеств: «боевика» — человека, умеющего непосредственно вступить в единоборство с врагом, следовательно, способного предугадывать поведение противника, вести психологическую борьбу, и еще — командира, руководителя. Все это было у Мирковского в послужном списке.

Участвовал в сложных поисках, сутками мерз в засадах и «секретах», тонул на Немане, преследуя нарушителя. И все же то была мирная пора. Во всяком случае для страны. Была семья, дом, в котором он далеко не всегда ночевал. Но все же в редкие свободные часы нежился в тепле детского звонкого, беззаботного смеха.

А потом, на другой день, рисковал. Часто приходилось рисковать.

Вспомнить хотя бы то дело, когда ждали «Лупатого»: еще тот вражеский агент проходил под кличками «Саша» и «Губан». Поступили сведения: приедет он с той стороны с напарником, оба вооружены. Документы им сфабрикованы по высшему классу, сразу подделки не обнаружишь. Но известны приметы «Лупатого» — рост, прическа, цвет глаз, манера ходить и толстая, оттопыренная нижняя губа. Есть предположение, что оба до Минска не проследуют, кто-то сойдет с поезда раньше…

Это было за несколько лет до войны.

Четырнадцать суток караулил Мирковский «Лупатого». А поскольку могло быть оказано вооруженное сопротивление, сопровождал Евгения Ивановича наряд пограничников. Прошли все возможные сроки появления «гостей». И вот однажды Мирковский вышел один на перрон станции Безлюдное. Прошелся, увидел человека с небольшим саквояжем в левой руке, правая в кармане. Приблизился, что-то екнуло внутри: «Он». Тот же рост, походка и… губа…

— Ваши документы! — возможно спокойней спросил Мирковский.

Человек поставил саквояж. Левой рукой достал паспорт. На лице полнейшее равнодушие: проверяйте, мол, раз так положено.

Евгений Иванович листал странички: все чисто, и подписи и печати какие следует. А сам, не поднимая глаз, внимательно следил за правой рукой «Лупатого». Он уже не сомневался, что это именно «Лупатый». Теперь главное, не спугнуть и что-то предпринять. Что? И тут же пришло решение.

— Все в порядке, — улыбнулся он и протянул паспорт под правую руку агента. Тот кивнул и, успокоившись, вынул руку из кармана, взял документ. Мгновение — пограничник выхватил пистолет из оттопыренного кармана «Лупатого» и отскочил ему за спину.

— Тихо, Саша, мы тебя две недели ждем!

«Лупатый» оторопел, никак не ожидая такого оборота дела. Понял: сопротивление бесполезно.

На допросе не упирался, дал показания. Напарник его был задержан в Минске сутки спустя…

Другой случай. И в нем Мирковский сыграл немаловажную роль. В купе международного вагона атташе одного из государств и журналист иностранной газеты пытались в чемоданах вывезти за рубеж агентов. Проверять багаж дипломатов дело скандальное. Но подозрение было обоснованно. Нужно было иметь зоркий глаз, чтобы по приметам определить: в купе едут не два человека. А потом странные прорези в чемоданах. Иностранцы готовы были заявить протест на самоуправство советских пограничных властей. Ох, какие ядовитые слова сыпались в их адрес. Чемоданы даже не открывались. Один из них «случайно» уронили. Изнутри раздался стон. Потом возглас о помощи. Не всякому хватит выдержки несколько минут простоять вниз головой…

Теперь уже атташе и журналист просили не поднимать скандала. Международного скандала…

Это было незадолго до того, как по Европе покатилась тяжелая колесница фашистской агрессии.

…Итак, послужной список Мирковского был достаточно убедительным для того, чтобы к его просьбе — направить работать в тыл врага — прислушались.

Просьбу его учли и направили в только что созданную Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения — ОМСБОН. Задачи этого соединения были действительно особые: здесь формировались группы для ведения тайной войны в тылу врага. Моторы, как таковые, отсутствовали, ибо бойцы бригады должны были прежде всего рассчитывать на свои мускулы и выносливость. Формировалась бригада из опытных, видавших виды чекистов, пограничников и спортсменов.

И все же первое свое боевое крещение бригада прошла не в тылу противника, а на фронте — под Москвой. Только тогда, когда фашистские армии, брошенные в операцию «Тайфун», были перемолоты жерновами советской обороны, обескровлены и отброшены от стен нашей столицы, Мирковского вызвали в наркомат.

«Адресов» было несколько. Куда же направят?

— В Белоруссию?! Вы ведь хорошо знаете ее? — спросили капитана.

— Да, там рос, долго служил на границе.

— А если в Бессарабию?

— И там служил, знаю язык. Я, говорят, к языкам способный. Быстро запоминаю слова и схватываю построение фраз.

— Таких людей называют полиглотами.

— Вот-вот. Преподаватели мне прочили будущность переводчика. Я ведь еще владею немецким, учил в школе, потом на курсах и здесь совершенствовался самостоятельно. А польский и румынский знакомы мне с детства. Местечко, где рос, было интернациональное…

— Вы для нас просто находка, — улыбнулся генерал, с которым шла беседа. — Любой адрес подходит. Но, думается, лучше посылать туда, где вас меньше знают.

Только в феврале 1942 года «адрес» был окончательно определен.

— Отправитесь на Украину, подбирайте людей, человек тридцать. Сами изучите каждого: кто на что способен. Берите ребят покрепче и чтобы один дополнял другого.

— Какая сейчас обстановка на Украине? Там, где нам придется действовать.

— Вот вы нам вскоре и расскажете, Евгений Иванович…

— Понятно!

И капитан начал подготовку.

Тридцать человек, он тридцать первый. Народ молодой, сильный духом: коммунисты, комсомольцы. О физической подготовке и говорить не приходится, каждый стоил троих. Сергей Блохин — боксер, мастер спорта. Борис Милославский и Николай Бугров — гимнасты-перворазрядники. Серафим Савельев и Николай Малолетнев — гребцы, неоднократные призеры всесоюзных соревнований. Александр Новожилов — пограничник, бывалый, неутомимый следопыт. Виктор Яковлев и Павел Савостьянов — футболисты. Были зачислены в группу двое партизан, прибывших из прославленного отряда Дмитрия Николаевича Медведева, — Александр Головко и Иван Ковальский. Их свежий опыт для действий в тылу противника мог очень пригодиться. А чем не бойцы молодые московские рабочие Денис Булкин, Николай Яровенко и Геннадий Мороз — парни спортивные, двужильные, закаленные трудом! Нельзя было обойтись без медицины — и в группу включили военного фельдшера Николая Мастюкова.

И вот уже боевая операция получила в секретных документах свое название — «Ходоки».

— Полторы недели на подготовку — и в путь, — сказали Мирковскому. — Ни дня отсрочки. Присутствие вашей группы в тылу противника крайне необходимо.

А ему была так нужна хотя бы одна неделька, чтобы слетать в Казахстан. Пришло наконец письмо от жены, долгожданная весточка, которую он уже потерял надежду получить. Софья Августиновна сообщала, что дети и она находятся в Чимкенте. От сердца отлегло. С души свалился тяжелый груз — живы, здоровы. И казалось, что прибыло сил. Но когда еще приведется ему увидеть любимых? Наверно, не скоро. Ой, не скоро…

Евгений Иванович отправил жене успокоительное письмо, что за него, дескать, не следует беспокоиться, что работа у него «не пыльная» и опасности большой не представляет.

«Ни дня отсрочки», — предупреждали его. Дальше не было ни часа отсрочки. Полная секретность, быстрота. От того, как начинается операция такого рода, во многом зависит первый ее успех.

21 марта 1942 года группа Мирковского прибыла в Сухиничи. И там — никаких контактов, лишних разговоров. Никто не должен знать: что за люди, куда собрались. Лишь короткая встреча Евгения Ивановича с командующим 16-й армией генералом Рокоссовским, пожелания удачи — и в путь.

Ночью на участке 324-й стрелковой дивизии, у поселка Коща, «Ходоки» начали свой тайный переход линии фронта.

Переход! Одно дело начертить карандашом на карте маршрут движения, другое — идти по этому маршруту.

Казалось бы, все предусмотрено — одежда удобная, лучше не придумаешь: теплые штаны, легкие, на меху куртки гражданского покроя, а сверху маскировочные белые костюмы. Но вот беда: лыжи, обычные, спортивные, рассчитанные на добрую мирную накатанную лыжню, глубоко проламывали снег, а он в ту морозную зиму выпал на редкость обильно. Не способны были лыжи держать человека с тяжелой ношей за плечами. Рюкзак каждого весил около сорока килограммов. В нем запас продуктов на неделю, патроны. А еще автоматы, гранаты, лопатки, фляги… Но выбора не было, идти предстояло на таких лыжах.

Двое полковых разведчиков, хорошо знавших обстановку, проводили отряд до шоссейной дороги, что проходила по «ничьей» земле. Попрощались.

— Постарайтесь, друзья, заделать нашу лыжню, и получше. Добрую службу сослужите, — сказал Мирковский разведчикам.

— Не беспокойтесь. — Они хорошо понимали, какие опасности ждут впереди этих ребят в белых халатах и как важно им именно сейчас, в начале рейда в тыл врага, поменьше оставить следов. Глубокая лыжня могла о многом рассказать.

Войсковые разведчики указали верный маршрут. Лесистый коридор, образовавшийся в рваной, еще не запечатанной врагом после советского наступления линии фронта, оказался удачной дорогой. Шли всю ночь и нигде не столкнулись с противником. Лишь изредка по сторонам взлетали осветительные ракеты, и тогда все разом замирали до тех пор, пока ракета не гасла в небе или не погружалась в снег, брызгая яркими огненными фонтанчиками. Новенькие белые халаты хорошо маскировали. Выдавал только скрип оседающего под лыжами снежного наста. И этот шум мог, конечно, насторожить противника.

Мирковский был очень обрадован, когда к утру начался обильный снегопад. Словно сама родная природа решила помочь своим сынам, заметая их след, пряча их от врагов.

Десять часов подряд шли без дороги, по азимуту, натыкаясь в темноте на стены заметенного снегом кустарника, петляя в лесу вокруг черных стволов деревьев, перебираясь через глубокие овраги. А это было самое опасное, ибо на спусках можно сломать лыжи, и тогда кому-то пришлось бы идти по пояс в снегу. К утру облюбовали небольшой, но частый ельник и залегли в нем на отдых.

Так было в первые сутки. А потом…

Потом было еще два года и восемь месяцев! Именно столько времени без передышки Мирковский находился в тылу врага.

Три с половиной тысячи трудных километров прошел его отряд, выполняя сложнейшие задания Центра.

Это не был обычный партизанский отряд, какие создавались для действий в определенном районе и где бойцы, чаще всего местные жители, знали каждую поляну, тропинку, хуторок и имели свои базы. Нет, скорее это была летучая дружина, мобильная и подвижная, готовая выполнить любое, самое неожиданное и самое опасное задание. Евгений Иванович получил обширную инструкцию, что надлежало делать: вести разведку в тылах гитлеровцев, постоянно сообщать данные в Москву, изучать моральный дух населения и поднимать его на борьбу с врагом там, где подполье разгромлено, наносить неожиданные и чувствительные удары в местах, где нет партизан, не давать покоя противнику, проникать в его штабы, деморализовывать, совершать диверсии. И при этом «предписано» быть неуловимыми, строго соблюдать конспирацию. Законом каждого в группе было: драться до последнего дыхания, живым не сдаваться!

Так было с самого начала, так было потом, всегда…

Первыми погибли Яковлев и Савостьянов.

Это произошло, когда кончились продукты. Достать питание рассчитывали в поселке Селья. Казалось, все спокойно, но неожиданно напоролись на крупное подразделение гитлеровцев. Сутки отбивались чуть ли не от целого батальона. И вот — первые потери, двое друзей убиты, двое ранены.

Раненых несли на себе. А силенки были уже далеко не те, что в первые дни. Особенно плох Геннадий Мороз: пулей раздроблена нога.

— Ребята, бросьте меня, — настаивал он. — Я же всем вам обуза. Тормоз…

— Молчи, — оборвал его Мирковский. — Вот найдем тебе лазарет…

— Какой тут, к чертям, лазарет. О себе подумайте, о деле…

— Хорошее получится дело, если начнем товарищей бросать, — урезонил Геннадия командир.

И «лазарет» действительно нашли.

У села Комиссаровка Калужской области встретили красноармейца. Раненым его подобрали, приютили и выходили местные жители, и здоровье солдата шло на поправку. Он утверждал, что староста в селе человек честный и на врага не работает.

Тогда-то первый раз Мирковский и нарушил конспирацию, собрал население поселка вместе с назначенным немцами старостой.

— Помогите, с нами раненый, — обратился к жителям Комиссаровки Евгений Иванович. — А путь у нас далекий…

— Вылечим, командир, не беспокойтесь, — стали уверять колхозники.

А беспокоиться было из-за чего. Если немцы обнаружат Мороза, станет известно о всей группе, ее начнут преследовать. В том первом бою фашисты не могли узнать, кто сражался с ними.

Но так или иначе, о людях в белых маскхалатах гитлеровцы вскоре заговорили. «Белые призраки» наводили на них ужас. Пробиваясь все дальше в тыл, разведчики брали «языков», выясняли обстановку. В Москву по радио летели важные донесения: о движении по дорогам, о новых фашистских соединениях, следующих на фронт, о дислокации аэродромов, о моральном состоянии войск противника. Отправляли по радио сводки и шли дальше, останавливаться было нельзя. А над теми местами, где побывали «белые призраки», появлялись краснозвездные самолеты, нанося бомбовые удары по указанным Мирковским объектам.

Когда растаял снег, скинули халаты. К тому времени они уже добрались до Брянских лесов, в партизанский край. Однако передышка была недолгой. Их путь лежал дальше — на Украину.

Темной ночью отряд переправился через Десну и очутился в местах, крайне опасных для активных действий. Гитлеровцы сосредоточили в этом районе много карательных отрядов, стянули крупные полицейские силы, и местные партизаны, вымотанные в бесконечных схватках, вынуждены были оставить его. Для того и прибыли сюда из Москвы чекисты, чтобы показать врагу, что коммунистическое подполье живо, что оно действует. И группа Мирковского решительно принялась за работу.

Да, небольшая, но крепкая эта группа должна была создавать видимость действия нескольких летучих и связанных между собой подразделений народных мстителей и диверсионных групп. И это ей удавалось. Горели склады, взлетали на воздух хранилища боеприпасов, мосты, валились под откос эшелоны.

Фашисты предпринимали отчаянные попытки нащупать их. Высшее начальство отдавало местным начальникам приказы в кратчайший срок навести порядок. За головы каждого «десантника» было назначено тридцать тысяч марок, за голову командира — пятьдесят тысяч. Только марки не помогали, не находилось охотников среди советских людей выдавать разведчиков. Более того, местное население старалось оказывать всяческую поддержку бойцам Мирковского, сообщало об опасности, снабжало продуктами. А группа быстро меняла районы действий, ускользая из тщательно приготовленных гитлеровцами ловушек.

Позднее Евгений Иванович часто вспоминал о том, как пригодился ему опыт службы на границе. Там он, преследуя нарушителей, сам создавал им ловушки. Здесь же легко уходил из расставленных фашистами сетей, хорошо зная психологию преследователей. В пути отряд пополнялся новыми бойцами и рос изо дня в день. К концу лета, попетляв по вражеским тылам, он был уже у Чернигова.

Тогда и пришло сообщение: «Благодарим за ценные сведения. Считаем, что свою задачу вы выполнили…» Евгений Иванович собрал людей, огласил радиограмму. Когда утихло возбуждение, добавил:

— Нам разрешено добраться до ближайшего партизанского аэродрома и ждать дальнейших указаний.

— А может быть, оттуда в Москву? — взволнованно спросил кто-то.

— Не исключено, — ответил Мирковский.

Людей охватила радость. Шутка ли, восемь месяцев в тылу врага! Правда, командир высказал лишь свое предположение. Но всем хотелось верить, что будет именно так и скоро они смогут обнять родных и любимых, побродить по знакомым улицам столицы. Пусть это будет недолго, хоть один день, но будет.

До ближайшего партизанского аэродрома более двухсот пятидесяти километров, путь не прямой и не легкий. Но от мысли, что впереди, может быть, встреча с Москвой, прибавилось сил. Дошагали быстро, удачно обойдя все вражеские заслоны. Вскоре прибыл самолет. Мирковский, встречавший его, вернулся быстро, построил людей.

— Только что прибыла новая группа омсбоновцев. Парни замечательные, не хуже нас с вами, — бодро сказал Евгений Иванович, — но… опыта не хватает. И места эти для них незнакомые. Что будем делать?..

Никто не вымолвил ни слова. На него с ожиданием смотрела добрая сотня глаз.

— Товарищи, давайте говорить напрямик: кто чувствует, что не выдержит, или устал сильно, или нервы пошаливают, пусть летит, — сказал Мирковский. — Этого человека никто не осудит ни здесь, ни там. Ну, кто же? Шаг вперед!

Никто не двинулся с места.

Евгений Иванович хорошо понимал своих боевых друзей, понимал, как щемило их сердца в эту минуту. Ведь он сам уже столько времени не видел семью и так мечтал о встрече — но ведь война! И никогда еще он не был так благодарен этим людям, как сейчас, за эту их выдержку.

— Спасибо, друзья, — сказал Мирковский. — Иного не ждал. Значит, уставших и больных в группе нет? Тогда в Москву полетят только раненые…

В конце апреля сорок третьего года гитлеровцы, постоянно понукаемые приказами свыше о наведении порядка в оккупированных зонах, провели на Житомирщине серию карательных экспедиций, тщетно пытаясь сломить сопротивление подпольщиков, действия партизан. Они прочесывали леса, лютовали в городах и селах. Особой жестокостью прославились эсэсовский капитан Фохт Армин и гебитскомиссар Магес — фаворит гитлеровского палача Розенберга. За несколько дней до первого мая эти два самонадеянных начальника донесли своему командованию и объявили населению, что «…в Житомирской области не осталось ни одного партизана, те, кто сочувствуют партизанам, отправятся вслед за ними; отныне в Житомире воцаряются мир и спокойствие».

Свои карательные операции гитлеровцы назвали «первомайскими подарками населению области». И это, на их взгляд, образное выражение на все лады перепевалось местной газетенкой, выпускаемой под строгим цензурным контролем оккупантов.

Отряд Мирковского, к этому времени насчитывавший более четырехсот человек, находился под Овручем. Невидимые нити связывали его с подпольными боевыми группами, действовавшими на Житомирщине вопреки желаниям гитлеровских комендантов. Одной из важнейших задач в ту весну Евгений Иванович считал (и это было согласовано с Москвой): развенчать дутую легенду фашистов о разгроме партизанского сопротивления. Главным местом действия командир избрал сам областной центр.

Операцию Мирковский тоже назвал «Первомайские подарки».

В самом конце апреля весь Житомир услышал мощный взрыв. Неподалеку от станции под откос пошел фашистский бронепоезд.

Это вызвало страшный переполох у гитлеровцев. Причем даже не сам взрыв, а обстоятельства, связанные с ним. К собственному ужасу они обнаружили вдруг, что мина оказалась немецкого происхождения, а неизвестные смельчаки ухитрились доставить ее во время комендантского часа на машине самого… гебитскомиссара.

Магес бесновался, требовал немедленно найти виновных и расследовать, как это произошло. Но искать советских патриотов было уже бесполезно: они скрылись из Житомира.

Евгений Иванович знал, кому поручить дерзкую операцию. Ее выполнила боевая группа чекистов; лихим водителем мгновенно захваченной во время комендантского часа машины гебитскомиссара был Василий Желтов, хорошо знавший город.

«Начали!» — в тот же день доложил по радио в Москву Мирковский.

«Молодцы! Продолжайте, — ответила Москва. — Ваш план одобряем. По всем пунктам. Желаем удачи».

И она сопутствовала героям.

Первого мая фашисты, весь гарнизон, затем и высшее командование были потрясены новым известием…

Среди дня к зданию районной комендатуры, где свирепствовал капитан Фохт Армин, подкатили на машине несколько немецких офицеров в высоких чинах. Они проследовали прямо в кабинет начальника. Фохт Армин сидел за широким столом, перед ним по обыкновению лежал пистолет. Завидя столь представительную компанию военных, он поднялся навстречу. Вскинул было руку для традиционного приветствия, но тут же замер в оцепенении.

Один из офицеров взял со стола пистолет и спокойно сказал по-немецки: «Не двигаться». Другой достал из кармана лист бумаги и на чистом русском языке начал читать смертный приговор палачу и садисту от имени советского народа. Негромкий хлопок пистолетного выстрела завершил дело.

«Гости» беспрепятственно вышли из комендатуры, сели в машину и скрылись в неизвестном направлении. Это были Николай Кромской, Куприян Анисимов, Семен Полещук, Михаил Карапузов, Анатолий Мешков и Валерий Шаляпин.

«Первомайские подарки», преподнесенные фашистам советскими разведчиками, стали своеобразной увертюрой к серии новых операций против оккупантов. Буквально через месяц после ликвидации Фохта Армина среди бела дня в Житомире взлетела на воздух редакция фашистской газетенки «Голос Волыни»…

Магес стучал кулаком по столу, грозил расстрелом своим подчиненным, если они не доставят ему немедленно тех, кто произвел взрыв. Эсэсовцы и полицаи, словно ищейки, бросились шнырять по городу. Но ровно через полчаса после первого взрыва прозвучал второй, начисто разрушивший здание телеграфа.

Гебитскомиссар растерялся, его бил нервный припадок. Он не знал, что предпринять. Ведь даже донести о случившемся своему начальству он не имел возможности, связь оборвалась. Тогда Магес созвал экстренное совещание офицеров. И когда все оказались в кабинете, взорвалась мина замедленного действия, подложенная в письменный стол гебитскомиссара.

Главные исполнители этой операции — всех трех взрывов — были всего два человека: Иван Балабанов и Леонид Марчук — советские разведчики, сумевшие внедриться в немецкую комендатуру.

Кое-как наладив связь, начальник житомирского гарнизона оккупантов донес в Киев, что «в период карательных экспедиций остатки партизан просочились в город и…».

Но пока по проводам летели нервные точки и тире, сообщая о случившемся, Мирковский отмечал галочками выполнение новых диверсионных актов. Они теперь следовали один за другим.

Весь город видел зарево пожара на нефтебазе.

Мощным взрывом выведена из строя электростанция.

Гитлеровцы стали срочно стягивать к Житомиру подкрепления для борьбы с «партизанским наводнением». Город буквально заполонили войска. А в его окрестностях шли бесконечные прочесывания. С эшелонов, следующих на фронт, ссаживались целые воинские части. Но фашистов обескураживало, что воевать, собственно, было не с кем. Грозный противник как сквозь землю провалился.

После совершения целого каскада диверсий Евгений Иванович тотчас отвел отряд из этого района и начал новую операцию у Овруча. Там гитлеровцы решили восстановить разрушенную железную дорогу на участке Овруч — Чернигов, имевшую важное значение. Узнав об этом, он доложил в Москву.

Ответ был короткий: «Действуйте. Восстановление дороги сорвать».

Сделать это было, однако, совсем не просто. На станции Рача находился инженерный батальон оккупантов, а неподалеку, в деревне Рача, стоял полнокровный немецкий пехотный полк. Образно говоря, некуда было шагнуть, чтобы не наступить на ногу противнику. Но именно здесь находилось то, что интересовало советских разведчиков, — склады и только что подвезенные сюда строительные материалы и техника. Если уничтожить все это, работы приостановились бы надолго.

Как же проникнуть на огороженный забором из колючей проволоки участок складов? Охранялся он тщательно. На четырех углах были построены вышки, на них постоянно дежурили часовые. Так как же?..

Прежде всего Евгений Иванович решил выяснить, кто из местных жителей имеет право входа на территорию складов. Это задание было возложено на начальника разведки отряда бывшего пограничника Александра Новожилова и на Серафима Савельева. Людей этих еще в Москве Марковский сам отобрал в свою группу.

За время рейда он сумел изучить способности каждого. Новожилов и Савельев умели быстро ориентироваться в любой обстановке и, что очень важно, завоевывать доверие людей. Ведь отряд окружали не только лесные просторы, кругом были люди, измученные оккупантами, порой запуганные, но люто ненавидящие врагов. Нужно было найти ключ к их душам и сердцам, разбудить в них человеческую гордость, вдохнуть силы, уверенность в победу. Двое разведчиков удивительно быстро умели растопить лед недоверия и располагали людей к себе. Но расположить к себе — полдела. Новожилов еще обладал редким талантом безошибочно определить, кто что стоит среди новых знакомых.

В тот раз взгляд разведчиков остановился на кандидатуре кладовщика. Он, как им показалось, мог оказаться «ключом» к операции. Кладовщик был местный житель, человек трусливый, безвольный. На должность эту попал он благодаря «заслугам» своей жены, которая устроилась поварихой в офицерской столовой. Нередко вечерами в их дом вваливалась подвыпившая компания офицеров и унтер-офицеров, устраивались вечеринки, жене его это нравилось. А он, если пытался урезонить ее, просто изгонялся из дома, «чтоб не путался под ногами». С унижением своим кладовщик вообще-то свыкся, но где-то внутри все же шевелились в нем остатки человеческого достоинства. Боясь всего и вся, он вынашивал в душе планы мести.

Через местных жителей Новожилов и Савельев познакомились с кладовщиком поближе. Посочувствовали. Распили бутылочку самогонки. Много ли, казалось, можно было ждать от такого типа, но Евгений Иванович оценил кандидатуру, предложенную разведчиками. Он тоже счел возможным использовать кладовщика для осуществления операции. К этому времени Мирковский выяснил, что чаще всего в дом кладовщика заглядывает унтер-офицер караульной роты. Причем нередко заглядывает и ночью, в часы дежурства. А эти часы разведчикам было нетрудно установить.

В точно рассчитанное время, ночью, семьдесят человек под командованием Мирковского скрытно пробрались на станцию, остальная часть отряда заняла позиции для прикрытия. Как и ожидали, унтер-офицер проследовал в дом кладовщика. Скоро хозяин вышел на улицу, направляясь к погребу за самогонкой. Тут его и доставили к Мирковскому.

— Ведите в дом, — сказал Евгений Иванович.

— Что вы, опасно, убьют… — затрясся от страха кладовщик, но, поняв, наконец, кем были его недавние знакомые и с кем разговаривает теперь, согласился. Пошел с группой разведчиков к дому.

Открыл дверь, позвал унтера, дескать, выходи, покурим, нечего в хате чадить. Немец, не привыкший к такому обращению и возмущенный наглостью кладовщика, выскочил разъяренный…

И тут же присмирел в крепких объятиях разведчиков. Спесь и гонор как рукой сняло. Даже не разобравшись, что от него хотят, он начал вымаливать себе жизнь за любую цену.

— Через несколько минут время смены часовых, — сказал по-немецки Мирковский. — Их сменят на посту наши люди. Ведите! И не вздумайте шутить!

Четверо переодетых в немецкую форму разведчиков пошли за унтер-офицером. Чуть дальше следовала еще одна хорошо вооруженная группа партизан. Получивший обещание, что в случае полного повиновения останется жив и даже будет отпущен на все четыре стороны, унтер старался вовсю. Часовых сняли и связали без единого звука. Тогда были открыты ворота на территорию городка, и так же тихо все участвующие в операции партизаны проникли внутрь.

Дальше было разыграно как по нотам. Группа Николая Мастюкова и Бориса Милославского обезоружила спавших в казарме солдат. Затем в окна дома, где размещались офицеры, одновременно влетел десяток гранат. Без боя было захвачено караульное помещение.

Над селом Рача взвились ракеты. В пехотном полку услышали взрывы и запросили сигналом: «Что происходит?» Мирковский тут же ответил двумя белыми и одной зеленой ракетой, что, по словам унтера, означало: «У нас все в порядке». В селе успокоились — ведь там знали: на станции находилось более трехсот солдат и офицеров, и если что и произошло, то, наверно, они управились сами.

А в это время солдаты лежали на нарах казармы и караульного помещения, боясь пошевелиться. Не теряя времени, разведчики минировали склады и технику. В их руках оказался и продовольственный склад. Это было весьма кстати: в отряде ощущался недостаток продуктов.

Когда все было заминировано, а продукты уже следовали на партизанскую базу, Мирковский приказал вывести пленных в центр военного городка. Это были полуодетые, трясущиеся люди с перекошенными от страха лицами. Они не сомневались, что русские партизаны сейчас же расстреляют всех до одного — ведь начальство все время вбивало им в головы бредни о жестокости партизан и требовало ответной жестокости.

— Страшно? — спросил по-немецки Мирковский. Пленные закивали головами. — А чего вы боитесь? Если не ошибаюсь, вы саперы и в карательных мерах не участвовали. И хоть гости вы здесь нежеланные, в конце концов не по своей же воле пришли сюда к нам. — В глазах солдат засветилась надежда. — Мы не будем чинить над вами расправы. Но не пытайтесь опять поднимать оружие против советских людей!..

Евгений Иванович прекрасно сознавал, что его слова воспринимались немцами с недоверием, настолько необычны были они для них: ведь война еще не кончилась. Но все же он говорил эти слова. В самом деле, как же он должен был поступить в эту минуту? Взять их в плен? Тащить с собой? Куда? Его отряд сам находился в глубоком тылу врага. Так что же? Расстрелять?..

— Так вот, — продолжал Мирковский, — мы вовсе не такие жестокие, как вам вбили в головы ваши начальники. Я освобождаю вас всех. С одним условием — что вы пойдете и расскажете об этом остальным…

Эффект был потрясающим, солдаты словно очумели от радости, стали обниматься, плакали. Но некоторые все еще не верили, что слова русского командира — правда. Эти стояли понуро, исподлобья косясь на партизанские автоматы.

…Брезжил рассвет. Пленных вывели за село и приказали идти в сторону села Рача. Первые шаги были неуверенными, но постепенно они ускорились…

До деревни было три километра. Евгений Иванович прикинул, что, пока немцы дойдут туда, отряд успеет скрыться, «провалиться сквозь землю». С последней группой своих людей Мирковский ушел со станции, когда над ней грохотали взрывы. Вся операция продолжалась около трех часов, успех был полным, причем никто из его подчиненных не получил даже царапины.

Интересен моральный исход операции на станции Рача. Как выяснилось поздней, туда экстренно были брошены эсэсовцы. Весь инженерный батальон, всех солдат, разоруженных партизанами, изолировали от полка, а затем отправили из Рачи, как неблагонадежных. У гестаповцев сложилось мнение, что в батальоне существовала подпольная коммунистическая организация, которая якобы расправилась с офицерами и инсценировала налет партизан на станцию.

Командир полка, находившегося в деревне, за непринятие мер был отдан под суд и разжалован.

Покинув район Рачи, Мирковский на время увел свой отряд подальше, отвлекая от себя внимание мелкими диверсиями в разных точках. Впрочем, некоторые из этих диверсий стоили доброй крупной операции.

…На протяжении нескольких недель постоянно прерывалась связь между Киевом и Берлином. Подземный кабель проходил неподалеку от села Вацково. Фашисты прочесывали эти места неоднократно и были уверены, что где-где, а уж там никак не могло быть партизан. Но связь периодически нарушалась. Кабель оказывался поврежденным.

Эту «работу» методично и отчаянно смело выполняли двое местных жителей, Куприян Полещук и Петр Мищенко, сыновья которых были в отряде Мирковского.

Когда из Москвы поступило распоряжение: «линия связи Киев — Берлин работать не должна», разведчики сравнительно быстро «нащупали» ее. Но поскольку действовать в этом районе отряду было небезопасно, Полещук и Мищенко предложили «пособить». И пособляли так успешно, что гитлеровцы вынуждены были бросить на охрану линии немалые силы. Мало кому из патрулей приходило в голову, что связь нарушали два старичка, которые бродили то сгорбившись под тяжестью вязанки хвороста, то с драным мешком сена…

А фронт приближался. Это радовало, будоражило сердца. Хотелось идти навстречу своим. Только получалось обратное: отряду ставили все новые задачи. И по мере того как линия фронта сдвигалась на запад, Мирковский вел своих товарищей все глубже и глубже в тыл врага. В Москву, как и прежде, летели донесения: «Выполнено!», «Выполнено!», «Какие будут установки?» И снова: «Выполнено».

Так было до конца 1944 года.

В Москву Евгений Иванович вернулся уже от западной границы Украины. Наконец-то после долгой разлуки он смог обнять жену, дочерей Рему и Жанну, сынишку Женьку, которого видел всего полуторагодовалым. А теперь Женьке шел пятый, и он бойко расспрашивал отца о том, как он там воевал на фронте.

Как он воевал?.. Всякое бывало… Ушел капитаном, вернулся подполковником, сам не зная, что дослужился до такого чина. А в ноябре был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о том, что Евгению Ивановичу Мирковскому присвоено звание Героя Советского Союза.

Можно было бы и отдохнуть. Можно бы, конечно. Да только не кончилась еще война, и в таких людях, как Мирковский, была острая нужда. Вскоре его вызвали на беседу с руководством.

— Опыт у вас, Евгений Иванович. Богатейший опыт. Знаете противника, так сказать, с любого бока, — говорил генерал.

«Неспроста он меня так нахваливает, — думал Мирковский. — Что предложит?»

А генерал не торопился, расспрашивал о семье, рассказывал о тех, кто еще не вернулся домой. Называл знакомые имена товарищей.

— Опять на ту сторону? — не выдержал Евгений Иванович. — Есть вакансия?..

— Да нет, не совсем так. Найдутся дела и по эту сторону фронта. Правда, не в штабах, а снова на боевом и даже сверхопасном поприще… Ваша кандидатура, с нашей точки зрения, более чем подходящая…

— Ну, что ж, я готов.

— А как же ваш отдых, Евгений Иванович?

— Ничего, еще отдохну. Потом…

— Ну, коли так… — улыбнулся генерал.

«ЧУЖОЙ» В СВОЕМ ТЫЛУ

…Август Штеккер видел все собственными глазами. Все до мельчайших подробностей. С высокого берега Немана, укрывшись в кустах, он наблюдал в бинокль. Видел, как к деревушке подъехало несколько грузовиков с советскими солдатами, как они быстро рассыпались в цепь. Потом началось настоящее сражение. Те, кто находился в деревне, отстреливались отчаянно, с боем отошли к реке. На руках несли раненых, переправились на лодках. А на том берегу оставался только пулеметчик, который остервенело строчил и строчил, прикрывая отход остальных. Потом пулемет замолчал, и стало тихо.

Дальше оставаться на наблюдательном пункте Штеккер счел небезопасным. Дал сигнал своим людям уходить в лес. Теперь сомнения его начали рассеиваться. Да, очень необычно было наблюдать, как солдаты в форме Советской Армии стреляли в таких же точно солдат и дрались друг с другом не на жизнь, а на смерть. Так кто же те, кто двое суток назад пришли в деревню? Кто же они, если их преследуют свои? Ясным становилось одно, что форма этих неожиданных пришельцев была маскировкой.

Разведчик, которого Штеккер посылал в деревню, принес такие известия: гимнастерки у неизвестных советские, солдатские, а вот вместо солдатских брюк офицерские галифе. Всего в группе человек сорок-пятьдесят, возглавляет ее полковник Яблонских. В одном из разговоров, подслушанных местным жителем, военный в звании старшины якобы назвал Яблонских господином полковником. За это старшина получил от полковника нагоняй, дескать, не забывайся, думай, что говоришь!

После этого боя Штеккер твердо решил войти в контакт с неизвестными, за которыми тайно наблюдал вот уже несколько дней, и выяснить все до конца. Ведь, собственно говоря, он ничем не рисковал: в его команде — так он называл свою банду — было втрое больше людей, и в крайнем случае…

Но Штеккер не хотел думать о крайнем случае. Ему хотелось верить, что он найдет среди этих неизвестных если не своих единомышленников, то по крайней мере союзников. Ведь, судя по тому, что он наблюдал, враг у них общий — советские внутренние войска, против которых и он вел войну. А точнее — стремился уйти от прямых боев, отсидеться до поры. Штеккер все еще верил в силу фашистской армии. Верил, несмотря на то что война по сути дела уже была проиграна. Он старался убедить себя в том, что все еще образуется. И если не Гитлер, то кто-то другой придет с Запада ему на выручку. Все будет так, как раньше, а он снова станет хозяйничать на своих землях.

Август Штеккер был упрям и самонадеян. Эти качества он унаследовал от своих предков, представителей старого дворянского рода прибалтийских немцев, пришедших сюда чуть ли не во времена крестоносцев. Это знали и те, кто вместе с ним скрывался здесь, в лесах Литвы. Его «команда» состояла из людей, которым нечего было терять и не на что было надеяться: гитлеровцы большей частью из войск СС, лютовавшие на захваченной территории и сумевшие спрятаться и избежать плена в период стремительного наступления советских войск. Здесь нашли пристанище и те, кто служил фашистам в период оккупации Литвы: местные националисты, крупные землевладельцы, которых режим Гитлера вполне устраивал.

Правда, настроение портилось с каждым месяцем, по мере того как советские армии все дальше и дальше продвигались на запад. Август Штеккер и весь этот сброд оказались теперь в глубоком тылу русских. Сам Штеккер не ушел вместе с отступавшими немецкими войсками умышленно, из фанатичного упрямства и веры в обратный поворот войны. Он оставался мстить. И он мстил, жестоко расправляясь с теми, кто радовался приходу Советов. Ему ничего не стоило расстрелять кого угодно, даже без особой на то причины, просто так, из-за дурного настроения. Он без сожаления мог отдать приказ уничтожить целую семью, не щадя даже грудных детей.

Таким был Август Штеккер.

Первый разговор со странным русским полковником не принес удовлетворения. Яблонских принял людей, посланных Штеккером, холодно, подозрительно. Ничего не говорил о себе и ни о чем не спрашивал. На другой день Август сам отправился к русскому офицеру.

— Кто вы такие? — без обиняков спросил он на ломаном русском языке.

— Мои солдаты носят советскую форму…

— Ерунда. Тогда объясните, почему вы встретили огнем своих там, в деревне? И почему те так настойчиво преследовали ваших солдат, что вам пришлось спешно ретироваться?

— Произошло недоразумение, — строго ответил полковник. — И потом давайте договоримся. Поскольку меня совершенно не волнует, кто вы и что вы, я не намерен давать вам объяснения…

Штеккер достал флягу с водкой и предложил выпить за знакомство. Но полковник отказался, предупредив, что не хочет вообще ни с кем вести дел, равно как и застольных разговоров.

Лишь на третий день, когда оба отряда, совершив ночной марш, снова оказались по соседству, Яблонских, наконец, принял Штеккера более милостиво, пошел на откровенный разговор. Август услышал то, что в общих чертах уже знал от солдат полковника. Яблонских был офицером-власовцем, и с советским строем у него якобы имелись свои счеты. Сюда его забросили для выполнения какого-то задания лица, которых он называть не должен, но имеющие четкую установку Берлина. Для какого задания он сюда прибыл, Яблонских не сказал, и Штеккер понял, что расспрашивать бесполезно.

Через несколько дней, после серии встреч, Яблонских согласился на предложенное Штеккером объединение команд в единый «отряд» для совместных действий. Учитывая боевой опыт полковника и его чип, порешили, что Яблонских будет командиром, а Штеккер его заместителем. При этом они договорились, что все важнейшие вопросы будут обсуждать сообща и, только придя к единому мнению, принимать решение.

…Итак, первая половина плана удалась. Инсценировка боя в деревне была принята бандитами за чистую монету. Таким образом, советский разведчик, он же «полковник Яблонских», стал главой крупного «отряда» отъявленных негодяев. Только сорок человек были его надеждой и опорой. Евгений Иванович правильно оценил создавшуюся обстановку. Любой неверный шаг его или его людей мог погубить товарищей и всю операцию.

А операция эта имела исключительно важное значение. Банды недобитков, оставшиеся в советском тылу, терроризировали население Литвы: грабили, убивали, мешали налаживать разоренное войной хозяйство. Банды кочевали с места на место, и не просто было установить их тайные передвижения и конспиративные связи. Только теперь, оказавшись в логове врага, стало возможным определить базы и подготовить окружение и ликвидацию банд малой кровью.

Мирковский был предельно внимателен и играл свою роль безошибочно. Прежде всего он начал проявлять непримиримый и жестокий характер, требовал железной дисциплины от каждого, категорически запретил пьянство.

Штеккер не мог не оценить по достоинству этих качеств сурового «власовского офицера». Да, конечно, дисциплина была необходима в тех обстоятельствах, в которых они находились. После первого же случая нарушения приказа, когда несколько бандитов, раздобыв на каком-то хуторе спирта, напились и учинили драку, Яблонских потребовал суда и расстрела провинившихся.

— Я расцениваю это как предательство, ведь с пьяных глаз они провалят всех нас. Терпеть это — все равно что танцевать босиком на лезвии бритвы, — заявил он Штеккеру. — Предоставляю вам право самому разделаться с негодяями. Нужны жесткие меры, самые жесткие.

Август пытался было возражать, но Яблонских настаивал.

— Если вы так оставите дело, Штеккер, то завтра перепьется весь отряд. Дурной пример заразителен. Без дисциплины мы с вами быстро окажемся в руках НКВД. Вам этого хочется?.. Если бы это касалось моих людей, я бы не выглядел такой тряпкой, какой мне представляетесь сейчас вы…

Вторым условием полковника — он ссылался на установку, полученную свыше, — была выжидательная тактика. Иными словами, Яблонских считал, что до поры до времени отряд не должен предпринимать решительных действий, а выжидать перемен на фронте. На это, как он знал, тщетно уповал его заместитель.

Но вскоре Штеккер начал бунтовать. Скрипя зубами, он слушал сводки Советского Информбюро о новых победах советских войск. Передачи из Берлина выдавали отчаяние и растерянность, которые царили в Германии. Там подчищались последние людские резервы.

— Мы больше не можем ждать перемен и сидеть тихо, как мыши, мы должны действовать! — настаивал Штеккер. — . Тормошить врага и беспокоить его. Он, наверно, уже не остановится…

Яблонских возмущался:

— Как вам не стыдно, Штеккер! Вы немец, и так говорите. Если у вас есть хоть какие-то перспективы на будущее, то у меня их нет вообще. А ваши наскоки — это чепуха. Надо выжидать, копить силы для солидной операции, на которой не обидно будет даже свернуть шею.

А время шло. Отряд менял дислокацию и на лесных дорогах встречался с другими бандами. Иногда устраивались совместные совещания. Небольшие группы недобитков — гитлеровцев и изменников Родины, рыскавшие в ту пору по Литве, — лихорадочно искали хозяина, искали, кому бы предложить свою облезшую шкуру. И Яблонских милостиво соглашался принять их к себе. Вскоре банда насчитывала свыше четырехсот человек.

Все это входило в тактический план разведчика и соответствовало установке, полученной, естественно, не из Берлина, а из Москвы. «Отряд» представлял собой как бы непрерывно разраставшийся снежный ком. Благодаря этому районы Литвы, где побывал Яблонских, очищались от разрозненных небольших банд. Полковник время от времени демонстрировал свою «прозорливость» и опыт. Штеккер не раз восхищался чутьем русского офицера, который так ловко «угадывал» планы советских подразделений, охотившихся за «отрядом», и выводил его из-под удара.

А как решительно Яблонских расправился с захваченным в плен русским милиционером — сам допрашивал, а затем приказал расстрелять.

Евгений Иванович хорошо помнил тот день. Бандиты захватили на дороге милиционера и привели к нему. Что было делать? Как спасти человека и в то же время не выдать себя? Он стал орать на парня, угрожать ему. А душа разрывалась на части, хотелось сказать: «Извини, дружище, потерпи. Иначе не могу». А потом громогласно приказал Валентину Семенову, с которым сражался вместе еще на Украине, «расстрелять негодяя». Семенов понял с полуслова. Вместе с тремя верными бойцами он увел милиционера в лес и…

Милиционера толкнули в спину: «Иди!» Он пошел. Сзади прозвучали выстрелы, он закрыл глаза, но — что это? — пули просвистели высоко над головой. Он бежал, а сзади стреляли и стреляли, но все мимо…

Семенов с друзьями тут же рассказал в «отряде», что, когда они «пустили в расход» милиционера, якобы напоролись на засаду и еле ушли. Выстрелы всполошили бандитов, и Яблонских приказал немедленно уходить.

Прошло около месяца с того времени, как Мирковский стал «атаманом». Теперь ему тут верили. К нему стекалась вся информация профашистского подполья. Он уже знал, где были базы других бандитских групп, знал адреса явок в городах, имена тех, кто поддерживал бандитов. Таких, правда, были единицы, но были.

Приближался день, когда полковник Яблонских снова должен был стать тем, кем был на самом деле. Что уж там, нервы пошаливали. Скорей бы! Евгений Иванович оставлял в установленных местах донесения и ждал. Ждал сигнала…

— Не хотите развлечься? Любопытный трофей… — С этими словами Штеккер втолкнул в помещение белобрысого парня. — Его встретили в лесу мои разведчики.

Задержанный был одет в обтрепанный ватник, на голове кепка, вид усталый, лицо небритое, бледное. От незнакомца пахло потом и сыростью. По всему было видно: скитался он давно.

— Кто такой? — спросил Яблонских.

— Волк лесной, — зло огрызнулся парень. — А вам что за дело?

— Не станешь отвечать — расстреляю, — грозно сказал полковник.

— Стреляйте, мне все равно…

— Август, пригласите пару людей, я не намерен возиться с этим идиотом. Тащить ему язык клещами у меня нет времени.

Штеккер поспешил выполнить просьбу. Когда он вернулся в землянку с двумя дюжими немцами, то обратил внимание, что задержанный изменил поведение, гонор его как рукой сняло. Глаза у парня бегали, руки тряслись, он больше не упорствовал.

— А потом?.. — спрашивал Яблонских.

— Потом мне удалось убежать из советской комендатуры. На одном хуторе я раздобыл вот эту одежду…

— Кто он? — поинтересовался Штеккер.

— Бывший советский офицер Николай Горбенко, — ответил полковник. — В начале войны попал якобы в плен. Говорит, что потом служил в немецкой армии, охранял какой-то концлагерь. А там черт его знает…

— Можно проверить… Ну-ка я еще побеседую с ним…

Штеккер дал знак солдатам удалиться. Достал флягу, налил в стакан спирта-сырца, пододвинул задержанному:

— Пей!

Тот мотнул головой.

— Пей, говорят! — заорал Штеккер.

Парень выпил, закашлялся. Глаза его вылезли из орбит, хрипло, задыхаясь, попросил воды. Евгений Иванович молча следил за экспериментом своего «заместителя». Расчет у того был коварный. И он не находил способа помешать…

За те несколько минут, на которые фашист оставил их вдвоем, они успели объясниться. Теперь Евгений Иванович знал, кто перед ним, но выдержит ли товарищ такое неожиданное испытание? Молод ведь.

Штеккер снова налил спирту. На этот раз поставил рядом и кружку воды. Подмигнул полковнику:

— Зер гут… Обслуживаю как в лучшем европейском ресторане…

После третьего стакана глаза у парня посоловели. В них были злоба и отчаяние погибающего человека. Видимо, перед выходом на задание было предусмотрено все, кроме того, что выкинул сейчас Штеккер. Посланец перед операцией не мылся добрую неделю, ему не давали спать, заставляли жить в лесу. Внешне он сейчас выглядел естественно, но переутомленность могла теперь сказаться.

— Искал нас? — спросил немец.

Горбенко кивнул и пьяным голосом снова начал излагать зазубренную легенду.

Сначала все шло гладко, но потом человек потерял контроль над собой. Он принялся длинно рассказывать, как искал подполье, и, сам того не желая, назвал его «вражеским, националистским». Потом вдруг ни с того ни с сего решил узнать у Штеккера его фамилию.

Евгений Иванович увидел, что фашист медленно расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Захмелевший Горбенко не заметил этого. Нужно было действовать, и немедленно… Что же предпринять? Самому застрелить Штеккера — значит поднять тревогу и вызвать сумятицу, которая может плохо кончиться. Нужно предупредить разведчика об опасности, спасти его… Но как?

Времени не было. Оставался последний ход — психологическая атака.

— Бросьте дурить, Август! — крикнул, вставая, Яблонских. — Уберите пистолет!

Штеккер сверкнул глазами.

— Разве вы не поняли, кто это? — зло огрызнулся он. — Советский агент!..

— Вы что, считаете меня дураком, Август? Бросьте свои штучки! Я прекрасно разобрался в том, кто этот тип. Только он мне нужен живой. Завтра я развяжу ему язык. А потом, мы в самом начале договорились не предпринимать несогласованных решений.

Штеккер убрал пистолет. Яблонских позвал одного из своих телохранителей, приказал увести Горбенко. Предупредил:

— Отвечаете за него головой, охранять усиленно, утром приведете ко мне. Поняли?

— Так точно, господин полковник! — козырнул старшина Семенов.

Но утром Горбенко допрашивать не пришлось. Банда перестала существовать. Когда части Советской Армии ее окружили, часовых снимать не потребовалось, часовыми были люди Мирковского. Они сами повели бойцов и вместе с ними довершили дело до конца.

Полураздетого Штеккера привели в землянку Яблонских. Ужас отразился на лице фашиста, когда он увидел, что «власовский полковник» спокойно и даже весело беседует с советским полковником как со старым другом.

Кончилась война, Мирковский возвращался в Москву. В коридоре вагона увидел рослого майора. Лицо показалось очень знакомым. Натренированная память сработала быстро. Ну да: сорок второй год, Москва, потом рейд «белых призраков». Ну конечно же, это был он, Геннадий Мороз, тот самый парень, которого тяжело ранило в бою, когда пробирались во вражеский тыл, и которого разведчики оставили на попечение жителей Комиссаровки.

Майор почувствовал на себе взгляд Мирковского и обернулся, глаза его засияли:

— Евгений Иванович, дорогой, встреча-то какая!

— Значит, жив, здоров?! И ордена, гляжу…

— Берлин брал!.. Одним словом, выходили меня колхозники Комиссаровки. Пришли наши части, освободили село и меня заодно… Потом госпиталь — и на фронт. А вы-то как?

— Да ничего, спасибо, тружусь, как говорится, на прежнем месте. Работа вроде бы поспокойней стала, война-то кончилась, фронта больше нет. Еду в отпуск.

На этот раз отпуск у Евгения Ивановича был самый настоящий: с морем, с кавказским пляжем и солнцем, а главное — с женой и ребятами, по которым истосковался за войну. Вместе мечтали о том, что теперь уже не будет долгих разлук. С такой мечтой вернулись в Москву. А на другой день…

Генерал вышел из-за стола навстречу Мирковскому, обнял. А потом обычный чекистский разговор.

— Ну, что думаете делать? Все виды нашей работы в условиях фронта изучили в совершенстве. И в биографию свою к делам пограничным дописали достойные главы. Вернемся к обычным делам. А дел у нас с вами и в мирное время хватает. Впрочем, наша война не кончилась.

Так вот, следующей вашей главой будет…

И она была, эта следующая глава. И другие, которые шли за ней. Но только при встречах с автором этих строк рассказывать о себе Евгений Иванович не стал. Улыбнулся, многозначительно развел руками — дескать, сами понимаете…

Я не мог настаивать. Да и зачем? Ведь того, что рассказано, с лихвой хватило бы для украшения нескольких человеческих биографий.

Евгений Иванович теперь, как принято говорить, на заслуженном отдыхе. Только отдых — понятие растяжимое, и каждый его понимает по-своему. Мирковский считает своим долгом активно участвовать в делах Комитета ветеранов войны, в военно-патриотическом воспитании молодежи. Часто его можно видеть в школах и воинских частях. После коротких выступлений героя вопросов на него сыплется множество. Такая уж романтичная профессия — разведчик.

Однако, рассказывая о делах минувших, а больше о действиях своих боевых товарищей, он слово «романтика» не употребляет. Старается объяснить, какая это сложная штука — разведка. И как нужно готовить себя для нее, сколько учиться.

Приглашает Мирковского и Центральный музей пограничных войск, что находится на Большой Бронной улице в Москве. Здесь многое возвращает Евгения Ивановича к прошлому, даже к поре довоенной. Хранятся тут как экспонаты и те два чемодана, в которых иностранный дипломат пытался провезти через границу шпионов. Короткий эпизод в его жизни. А вот вошел в историю пограничной службы.

Желанный гость Евгений Иванович и в Московском высшем пограничном командном училище. Что ни говорите, а много воспоминаний связано у него с училищем. Тут формировал свою группу. Отсюда отправлялся в долгий рейд по вражеским тылам. Это память о молодости, и это всегда удовлетворение. При виде молодцеватых курсантов в зеленых фуражках он как-то весь подтягивается, прямит плечи и прикладывает руку к виску. Растет добрая смена.

РУБЕЖ У ОКЕАНА

В Центральном музее пограничных войск на Большой Бронной уже более четверти века экспонируются резиновый комбинезон, желтый водонепроницаемый костюм, ласты и другие аксессуары, которыми был снабжен пришелец из… глубин морских. Отправили его на нашу землю, понятно, не русалки. Однако, несмотря на то что за это время экспозиция музея пополнилась более современными свидетельствами деятельности иностранных разведок, говорящими о попытках заслать своих агентов через границу, те экспонаты остались на месте.

…Эта история незабытая и, бесспорно, поучительная. О ней и теперь рассказывают преподаватели пограничных училищ. И уж, конечно, хорошо помнят пограничники Сахалина.

Автору довелось встречаться с героями событий, о которых пойдет речь ниже. И побывать в те годы в местах, где они происходили. А точнее — пройти с пограничниками по их тропам и услышать: «Это было здесь…»

1

Тугой мартовский ветер с пронзительным свистом врывался в каждую щель, пел в проводах антенны, забирался под бушлат, высекал слезы из глаз. Он рвал тяжелую, как свинец, воду. И море гневалось, отбиваясь от него, грозно двигало островерхими волнами, шумно швыряло о берег серую шугу.

В двадцать три пятьдесят капитан-лейтенант Петр Фуртас поднялся на мостик. Пограничный корабль плавно отошел от стенки и покинул бухту. Берег удалялся и, наконец, совсем пропал в темноте. В черном, проколотом звездами бархате неба застыла ущербная луна. Свет ее ложился на море размытой мерцающей дорожкой живого серебра.

Фуртас приказал погасить судовые огни. Кораблю, который несет охранную службу, лучше ходить без огней. Еще несколько миль — и граница, та невидимая глазом условная полоса, которую можно проследить только на картах. В море этот рубеж точно определяют лишь штурманы. Фуртас хорошо знал, где находится граница, — он охранял ее.

— Слева по борту судно! — доложил старший матрос Василий Доринских. — Идет без огней.

— Вижу, — тихо ответил офицер.

Примерно в пяти кабельтовых от корабля в лунном свете можно было различить силуэт небольшого судна. Точно призрак, оно медленно двигалось вдоль берега, держа курс на север.

— Полный правый! Нужно опознать принадлежность! — Это было уже задание самому себе и старшему матросу. — Идти на сближение! — приказал Фуртас рулевому.

Палуба заметно завибрировала под ногами, и от этого острее стала ощущаться скорость. Дистанция между судами начала сокращаться. Фуртас не сомневался, что через несколько минут все выяснится. Так уже бывало. И раньше приходилось пограничникам встречать рыболовов, по небрежности не включавших отличительные огни. Иногда в советские воды попадали и японские шхуны, обычно так случалось в шторм, когда легкие суденышки не могли противостоять стихии. Тогда приходилось им даже помогать. Но сегодня шторма не было.

Неожиданно судно, к которому шел корабль, резко изменило курс, увеличило ход и, выскочив из лунной дорожки, нырнуло в темноту, сразу слившись с ней. Значит, это не «случайный прохожий»…

Боевая тревога! Миг — и на пограничном корабле все пришло в движение.

— Полный вперед! Досмотровой группе изготовиться к проверке судна-нарушителя! — скомандовал Фуртас. Теперь быстрота дела во многом зависела от него, от его опыта и умения.

Выйдя из рубки на мостик, он весь напрягся, стоял, широко расставив ноги. В черноте ночи ничего нельзя было разглядеть, к тому же в лицо бил усиленный скоростью хода встречный ветер. Но и не видя нарушителя, Фуртас ощущал его близость, чувствовал, что ведет корабль в нужном направлении.

— Включить прожектор!

Над рубкой вспыхнул ослепительно яркий голубовато-фиолетовый круг. Распарывая, как ножом, черную ткань ночи, широкий сноп света заметался по морю. Огромная белая рука размахивала из стороны в сторону, ощупывая волны. Наконец в луче прожектора появились контуры судна-нарушителя с низкой рубкой, с невысокой мачтой.

— Шхуна японской постройки! — определил Доринских. — Идет к нашему берегу!

Фуртас приказал предельно увеличить обороты и сам стал к штурвалу. Быстрота решала все. Он, наконец, разгадал маневр нарушителей. Ему стало ясно, почему этот «ночной гость» так настойчиво стремится к нашему берегу. Шхуна имела небольшую осадку, и мелководье ее не страшило. Более тяжелый пограничный корабль не смог бы соревноваться с ней в маневренности там, у берега, где шумными бурунами волны вздымались над вершинами подводных камней. Только опытный, хорошо знающий эти места капитан мог вести здесь корабль полным ходом.

Фуртас отлично знал эти места. И он решился.

Расстояние до шхуны, которую теперь уже не выпускал прожектор, сокращалось с каждой минутой. «Остановитесь! Остановитесь! Приказываю остановиться!..» — настойчиво подавал сигналы командир досмотровой группы лейтенант Иван Варваркин. Судно продолжало следовать прежним курсом, словно сигналы его не касались.

— Дать предупредительный выстрел! — скомандовал Фуртас.

Розовая вспышка осветила палубу, и почти в тот же миг за кормой шхуны вырос водяной столб, сверкнувший в свете прожектора хрустальными искрами брызг.

Видимо, нервы шкипера на шхуне не выдержали, и там застопорили моторы. Шхуна легла в дрейф и закачалась на волнах. Пограничный корабль обошел ее и, сделав крутую дугу, вернулся, встав к правому борту. Лейтенант Варваркин перескочил на палубу шхуны, за ним последовали солдаты досмотровой группы.

Фуртас видел в свете прожектора, как открылся люк. Навстречу пограничникам вышли трое…

2

— Понравился рыбакам ваш концерт? Довольны они? — спросил капитан.

— Очень даже довольны, — ответил сержант. — Просят так почаще. И вообще в гости опять звали. И вас тоже…

Глаза пограничника смотрели весело, он стоял навытяжку, высокий, стройный, широкоплечий. Из-под шапки чуть выглядывал белокурый чубчик, румяное, обожженное ветром лицо его излучало здоровье и силу. Начальник заставы взглянул на часы.

— Ну, ладно, хорошо, Шелков. Идите отдыхать. Ведь вам ночью в наряд.

Во многих местах довелось работать начальнику заставы Михаилу Арсентьевичу Ионенко. Иногда совершал переезды из конца в конец страны — служба такая. До Сахалина он нес ее и в горячих песках Туркмении, и на кручах Карпат. Принимая любую заставу, Ионенко считал ее своим домом, обосновывался крепко, словно жить здесь собирался до конца жизни. Маленькие гарнизоны, которыми он командовал, всегда жили дружно. Каждому находилось дело по сердцу и способностям, солдаты вечно что-то строили, мастерили. Умел Ионенко заинтересовать людей, подбросив какую-нибудь добрую идею, будь то благоустройство заставы или тема вечера, вдохнуть в них свою страсть к пограничной службе. В трудную минуту умел понять человека, поддержать, помочь.

Вот и здесь, на сахалинской заставе, Ионенко к каждому искал свой подход, старался, чтобы не боялись люди открыть душу, чтобы уразуметь, кого что заботит, у кого какое увлечение, что кому мешает хорошо служить или постигать воинские науки.

Не давалась Куприяну Трифонову стрельба из автомата. Как ни старался, а все получалось хуже других — лепил в «молоко». Михаил Арсентьевич знал, что дело это поправимое, у многих так бывает поначалу. Об этом и рассказал молодому пограничнику, сам занимался с ним, и в конце концов стал солдат стрелять без промаха. Получил разряд даже.

Гражданская профессия Куприяна — сапожник. Узнал об этом Ионенко и подсказал старшине, чтобы тот достал сапожные инструменты. «Пусть, если любит это дело, и молотком постучит». И Куприян взялся наводить порядок. Увидит, у кого скривился каблук — прохода не даст. Разует, быстро и ладно подобьет: «Теперь ступай». Хорошая нагрузка у человека: всем польза.

А взять, к примеру, ефрейтора Леонида Прилепко. Тот вообще был мастер на все руки: и слесарь, и столяр, и каменщик, в общем, строитель широкого профиля, что ни поручишь — сделает. За советом к нему, а то и за помощью обращались даже рыбаки, конечно, вначале спросив на то разрешения у начальника заставы. Служба службой, а в свободное время Прилепко обязательно должен что-то мастерить, чем-то заниматься — характер такой, иначе нет ему покоя.

Все нужно учитывать командиру, все до тонкостей, и в первую очередь характеры каждого.

Совсем не похож на других Николай Хлыстенков, тракторист с Урала. Он — душа свободных от службы вечеров, что твой Василий Теркин. Остроумен, за словом в карман не лезет. Начнет разные истории рассказывать — заслушаешься, откуда только у парня что берется.

Сказками приворожил пограничник и Валерку, сына Ионенко. Малыш ходит за Хлыстенковым по пятам и ловит каждое слово. А когда приходится Николаю нести службу у заставы, Валерка со своим игрушечным ружьем стоит на часах рядом. Снять с поста его может только разводящий. Валерка отлично знает военные порядки.

О каждом солдате Ионенко имел определенное суждение и мог рассказать многое. И это совсем неплохо, когда командир знает, чем заполнены сердца и умы его подчиненных. Тогда они ему понятней.

Ионенко заканчивал разработку плана предстоящих стрельб, когда в канцелярию вошел ефрейтор.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? Я насчет боевого листка к стрельбам. Старшина сказал, что прислали художественные бланки…

— Прислали, Яблочкин. Они у замполита. Обратитесь к нему. — Ефрейтор собрался было уходить, но Ионенко спросил: — Виделись?

Яблочкин обернулся.

— Поговорил только немножко. Торопилась на работу. Засолка там у рыбаков…

— Засолка? — Ионенко улыбнулся. — Ну, ничего, это дело временное…

Два месяца назад Саша Яблочкин — комсомольский вожак заставы — влюбился. Правда, сам он на эту тему разговоров не вел, но с начальником заставы решил поделиться своими переживаниями.

Случилось это в середине января, при весьма драматических обстоятельствах. Вместе с Прилепко Яблочкин находился в наряде. Вечером разыгрался сильный буран. Небо выстреливало на землю густые заряды мокрого снега, его подхватывал ветер и так закручивал, что за пять шагов ничего не было видно. Море, беснуясь, билось о берег, ревело, создавая своеобразный аккомпанемент дикой пляске белых тяжелых хлопьев. Приближалась смена, и пограничники медленно двигались к заставе, едва находя дорогу. В шуме волн и ветра Яблочкину вдруг почудился гул мотора. Решили проверить себя. Не проверить нельзя — граница. Приказал Прилепко ждать его, а сам свернул к берегу и сразу растворился в серой пелене.

Прошло четверть часа, ефрейтор не возвращался. Прилепко забеспокоился, пошел по лыжне Яблочкина: несколько десятков метров она шла вдоль берега, а потом затерялась совсем — замело снегом начисто. Прилепко стал громко звать товарища. Никто не откликался. «Может, разминулись», — подумал он. Прилепко помчался на заставу. Яблочкина там не оказалось.

В ту ночь на заставе никто не спал. Разбили береговую линию на участки и колесили по ним вдоль и поперек до утра. Кто-то услышал выстрелы, но так и не удалось определить, откуда стреляли. Саша как сквозь землю провалился. Ионенко сообщил о случившемся в рыболовецкую артель, откуда на розыски отправились все, кто умел ходить на лыжах. Сообщили в комендатуру, а затем и в отряд. В поиски Яблочкина включились солдаты соседних застав. Каждый час из отряда запрашивали: «Что нового?»

Нашелся ефрейтор только на второй день в глубокой, заметенной снегом расселине.

Из тяжелого оцепенения Яблочкина вывел низкий, мелодичный женский голос:

— Милый, хороший, очнись! Слышишь? Да очнись же!..

Чья-то рука нежно поглаживала его по щеке. С трудом разлепил веки. Перед ним на коленках стояла запорошенная снегом девушка в пуховом платке. Большие серые глаза смотрели испуганно.

— Кто вы? — спросил ефрейтор.

— Наташа. Из Рыбачьего…

— Наташа… — и он снова закрыл глаза.

Девушка принялась трясти его:

— Да что же за беда такая?! Очнись!.. Замерзнешь так… А я сейчас за пограничниками сбегаю. Мигом.

Яблочкина доставили на заставу. У него оказалась сильно вывихнутой нога, и еще парень крепко простудился. Выяснили, как все получилось. Саша, не обнаружив ничего подозрительного, направился обратно. Пошел напрямик, думая срезать путь и нагнать Прилепко. В темноте свалился в расселину. Почувствовал сильную боль. Выбраться по отвесной скалистой стенке, к тому же обледеневшей, не смог, и нога отказалась слушаться. Кричал. Не слышали. Стрелял, пока не кончились патроны. Опять звал на помощь. Дыру над головой затянуло. Потом начало знобить. Вспотел, продрог, захотелось спать.

Наташа Короткова набрела на Яблочкина совершенно случайно, увидев торчащий из снега небольшой обломок лыжи.

Месяц Саша пролежал в госпитале. Поправился. Но заметили товарищи, что взгляд Саши часто стал делаться каким-то отсутствующим, мечтательным. Раньше такого не было. А однажды взял увольнение, пошел в поселок искать девушку из Рыбачьего…

Темнело. Когда на границу вышла новая смена, Ионенко отправился домой. Тихо заглянул в комнату, зажег лампу и сразу же погасил. На кровати, обнявшись, крепко спали жена и сын. Валерка чему-то улыбался, может быть, он видел себя героем какой-нибудь веселой сказки балагура Хлыстенкова? Может быть… Капитан постелил себе на диване, лег и быстро уснул.

Среди ночи его разбудил дежурный по заставе. Из отряда приказали немедленно усилить охрану берега…

3

В команде задержанной шхуны «Сакал-мару» было пять человек. Трое сразу вышли к пограничникам, одного лейтенант Варваркин отыскал в кормовом отсеке за ящиками — тот прикинулся спящим, пятый был в машинном отделении. При осмотре трюма пограничники обнаружили увязанные в водонепроницаемую пленку две переносные рации американского образца с запасными аккумуляторами, тут же оказались три пистолета и несколько мешочков, туго набитых консервированными продуктами. Можно было предполагать, что судно забрело в наши воды отнюдь не случайно.

В тот же день офицер отряда капитан Михайлов допросил задержанных. Наибольший интерес представляли двое — пассажиры судна. Они тоже именовали себя рыбаками, причитали, проклинали горькую свою судьбу и сетовали на то, что сбились с курса. Трое других вели себя иначе: не запираясь и не жалуясь, сразу рассказали, как и почему попали к берегам острова. Сообщили, что их хозяин, владелец судна Абэ Хадзимэ, приказал им доставить двух этих людей на Сахалин и пообещал в случае удачи хорошо вознаградить за это. А им вот не повезло. Вещи, которые найдены в трюме, принадлежат пассажирам.

Нисидо Харукичи и Харада Иосио — так звали пассажиров — на третий день тоже решили не упорствовать и признались, что были посланы на остров со специальным заданием. Им, до войны прожившим на Сахалине несколько лет, было дано задание высадиться на острове, осмотреть берег и определить наиболее удобные, «тихие» места для последующей заброски сюда кого-то еще. Результаты своих наблюдений надлежало сообщить по радио. После этого Нисидо и Харада должны были укрыться, как им советовали, «затеряться среди японского населения» острова и ждать сигнала, когда и где их подберет судно. Нисидо сообщил, что незадолго до отъезда их инструктировал высокий сухопарый человек, судя по всему, американец, довольно бойко говоривший по-японски.

На вопрос, знал ли об их поездке кто-либо из японских властей, задержанные ответили отрицательно.

Обо всем этом Михайлов и доложил начальнику отряда полковнику Бочарову.

— Ну что же, гадать нечего. Выходит, что кто-то сюда собирается. Один или, может быть, несколько. Эти японцы — проба пера. А в общем — грубая работа… И все же, даже после этого срыва, можно ждать «гостей». Здесь ли? В другом ли месте? Старик Филл на этом не остановится. Он ведь лицо подотчетное и деньги за такие дела получает.

— Значит, будем ждать, — заметил капитан. — Задержание «Сакал-мару», очевидно, лишь оттянет срок выброски.

— Ждать, ждать, дорогой Иван Михайлович. Такая уж у нас с вами судьба. Будем ждать. Сегодня обо всем подробно доложим командованию, а завтра выедем на заставы.

4

Длинный, словно приплюснутый сверху, лимузин свернул в ворота с ажурными створками, бесшумно промчался по аллее низкорослых деревьев и остановился у белого дома с мансардой. Из автомобиля вылез высокий сухопарый человек в сером плаще и направился к дому.

Уверенным движением толкнул дверь и шагнул в большой полутемный зал с окнами, прикрытыми шторами из плотного желтого шелка.

— Майкл! Где ты? — громко спросил он.

— Здесь, — донеслось из соседней комнаты. — Что нового, капитан?

Тот, кого назвали капитаном, сбросил плащ, устало повалился на низкую полосатую тахту.

— Полковник недоволен нами, провалом этих проклятых японцев. Требует, чтобы мы немедленно реабилитировали себя, а не сидели сложа руки! Полтора часа назад шеф звонил из Токио. Злится, что ты не подходишь к телефону.

Воцарилась пауза. Приемник, потрескивая, тихо лил в комнату высокие, гортанные звуки. Женский голос исполнял грустное японское танго.

— Выключи это мяуканье, Алл! И рассказывай, что там еще тебе наговорил шеф.

В зал вошел взлохмаченный крупноголовый человек в пижаме и шлепанцах. Мешки под воспаленными глазами и одутловатые мятые щеки свидетельствовали о том, что ночь он провел не лучшим образом.

— Старик сказал, что на днях ты должен будешь встретиться со своим подопечным. Съездишь с ним на очередные морские купанья. Ну, а потом опять вернешься сюда. Будем работать.

Майкл поморщился. Ему вовсе не хотелось уезжать отсюда. «Морские купанья» довольно хлопотливое дело. Нужно лететь в Штаты, принимать не одного, а сразу нескольких «мальчиков» и, как добрая мамаша, заботиться об их питании, здоровье, учебе и развлечениях.

Обычно «морские купанья» устраивались южнее Бостона, на полуострове у мыса Код. Вместе с подопечными майор Майкл Огден выходил на катере в море, а добираться до берега они должны были сами. С каждым разом их увозили дальше и дальше. Опасно? Конечно, опасно. Им так и внушалось: не ждите помощи — рассчитывайте только на силу своих мышц. «Мальчики» приплывали в весьма плачевном виде, бледные и буквально валились с ног от усталости. Некоторых после первых же экспериментов отчисляли.

Затем начиналось обучение плаванию в резиновых доспехах. Это было куда безопаснее: костюм слегка наполнялся воздухом и держал на воде.

Раз в неделю они все вместе проводили время в ночном кабаре, отдыхали.

В этот раз все внимание Майкл должен посвятить не группе, а одному человеку. Видно, этот русский парень здорово пришелся по вкусу Филлу. А кто его выбрал в Мюнхене? Старик должен быть благодарен ему — Майклу Огдену — за эту находку.

Огден с удовлетворением отметил это про себя.

— Да, ты знаешь, Рад рассказывал мне, что у этого русского блестящие способности, — закурив, сказал капитан. — Он стреляет, как Вильгельм Телль.

— Я с самого начала распознал, что из него будет толк, — заявил Огден. — Чутье нужно иметь. Посмотришь, я доведу его до высшего класса и сам организую операцию. Здесь он будет называться Жаном Звориком. Кое-какие документы уже подготовлены.

Раздался приглушенный телефонный звонок. Огден подошел к аппарату:

— Хелло!..

Некоторое время в трубке слышался чей-то голос. Майкл утвердительно кивал головой, потом тихо положил трубку.

— Ну, что? — спросил Алл.

— Приказал вылетать домой. На аэродроме нужно быть в девятнадцать тридцать. — Майкл взглянул на часы. — Что ж, еще есть время швырнуть в рот кусок мяса и выпить бутылку саке. Принимаю в компанию…

5

Май пришел на Сахалин с дождями и туманами. Здесь он был совсем не похож на тот чудесный весенний месяц, о котором поэты сложили столько стихов. Ни листочка на деревьях, ни цветка в поле, только торопливые светло-зеленые стрелки травы едва пробивались сквозь рыжий ковер прошлогодней осени. Низкие серые облака лениво кружились вокруг сопок. То и дело с неба сыпались заряды мокрого снега.

Но весна пробуждалась в солдатских душах. Сильнее чувствовалась тоска по дому, чаще стали солдаты писать письма по заветным адресам, а иногда, собравшись группками, вели тихие разговоры о родных, о девушках. Служба службой, а весна весной…

Дружба комсомольцев заставы и рыболовецкой артели крепла. Совсем недавно молодежь организовала совместный вечер, посвященный бдительности. Председатель колхоза Иван Никитович Чепурной при встрече сказал начальнику заставы:

— Могу заверить, что теперь на вашем участке не одна застава, а две. Наши ребята и девушки ни одного незнакомого человека не пропустят.

— Ну, что ж, отлично! Если шпиона изловят, так вам вся слава, — отшутился капитан.

После обеда Ионенко вместе с заместителем по политической части Фрусловским отправился на границу. По распоряжению начальника отряда они должны были обойти весь свой участок и уточнить пункты, где необходимо усилить охрану.

Кстати, незадолго до этого Ионенко сделал для себя несколько весьма важных открытий. По общему мнению, наиболее сложным для охраны местом был скалистый мыс, далеко выступающий в море. Северная сторона его пологая и заканчивается небольшим песчаным пляжем. Очень удобно для высадки: вести круговое наблюдение мешают скалы. Однако залив южнее мыса оказался значительно опасней. Берега тут были покрыты густыми зарослями сахалинского бамбука и карликовой березки. Посреди залива метрах в пятистах от берега тянулась каменная гряда, выступающая над поверхностью воды на два-три метра — своеобразный естественный мол… За ней вполне могла бы укрыться легкая лодка. И еще. Однажды Ионенко пришел сюда вечером на моторной лодке. Наряд заметил ее только тогда, когда она вынырнула из-за скалы. Пограничники убеждали, что, несмотря на ветер, дувший в их сторону, звука мотора они не слышали.

Начальник заставы удивился: как же так? Немедленно решил провести опыт. Оставшись с пограничниками, отправил моторку назад. Как только она миновала гряду, звук исчез. «Чудеса» эти были новостью для всех, ведь другими офицерами и раньше тут велись обследования. А открытие сделали только теперь. И Михаил Арсентьевич наметил наиболее удобные места для наблюдения.

В этот раз детальному изучению должен был подвергнуться залив севернее мыса. Поручив Трифонову приглядывать за конями, офицеры решили пройти с километр пешком и, кстати, проверить, насколько бдительно несет службу наряд.

Осторожно, стараясь не шуметь, они пробрались через мокрые кусты и спустились в падь с быстрой прозрачной речушкой, которая весело бежала к морю. До его берега отсюда оставалось метров около ста. Ионенко остановился, поджидая Фрусловского, и, когда тот поравнялся с ним, шепнул:

— А наших что-то не видно…

Огляделись по сторонам. Никого. Офицеры, пригнувшись, отправились дальше, туда, где долина расширялась. Внизу показался темный уголок моря.

— Стой, пропуск! — прозвучал над ними требовательный и даже сердитый голос. Они узнали Хлыстенкова.

Ионенко и Фрусловский поднялись во весь рост.

— Здравия желаю! — раздался с другой стороны голос Яблочкина. Он вышел из кустов и, поправив автомат на плече, доложил: — Товарищ капитан, на охраняемом участке границы Союза Советских Социалистических Республик нарушений не обнаружено. Старший наряда — ефрейтор Яблочкин.

— Ловко, молодцы. А я уж было начал сомневаться, — улыбнулся Ионенко. — Как же вы так незаметно?

— Мы давно вас заметили, — признался Хлыстенков, — только решили подпустить поближе.

Как ни придирчивы были офицеры, но лучших мест для наблюдения, чем те, которые избрали пограничники, найти не смогли. Залив и берег отсюда просматривались хорошо, несмотря на слякотный серый день…

К вечеру тучи разорвало, и на горизонте проглянуло солнце. Огромный светло-оранжевый диск медленно разрезал фиолетовые полоски облаков и опускался в беспокойное море.

А потом, когда солнце совсем утонуло в море и стало смеркаться, на воде показались знакомые силуэты рыбацких сейнеров с отличительными огнями на мачтах и бортах. Они медленно удалялись от берега, чтобы утром вернуться с добычей.

6

— Пора! — сказал офицер и похлопал по плечу человека в странном одеянии, отдаленно похожем на водолазный костюм. Потом открыл затвор торпедного аппарата: «Желаю удачи. Пошел!»

От огромной металлической сигары, приплывшей сюда невесть откуда и поднявшейся почти к поверхности воды, отделилась черная фигура. Через несколько секунд она уже качалась на волнах под темным куполом неба.

Человек сорвал с лица резиновую, с большими стеклами маску, огляделся: на фоне неба, милях в двух, проступала темная полоска берега.

Он вспоминал все, что ему было рассказано о заливе, в который должен попасть, и в каком порядке нужно действовать дальше. Герметизированный костюм хорошо держал на воде. Отстегнув от пояса свернутый рулоном гофрированный мешочек из тонкой резины, он нашел сосок и начал дуть. Дул долго, с остановками, с трудом переводя дыхание. И вот — рядом закачался небольшой легкий плотик, похожий на простеганный тюфяк. Человек стянул с себя вещевой мешок и положил его сверху. Подталкивая плотик рукой, поплыл к берегу.

Слева черной стеной далеко в море уходил узорчатый мыс, напоминающий развалины крепостной стены. Человек останавливался, замирал в воде, прислушиваясь и оглядываясь. В заливе было темно, и эта темнота успокаивала. А где-то там, за берегом, робко нарождалось утро. Оно давало знать о себе чуть посветлевшим краешком неба.

Медленно плывя в фосфоресцирующей воде, он думал о том, что, если все сложится удачно и он благополучно вернется и получит обещанную кругленькую сумму, тогда ему сам черт не брат…

Холодно. Впереди показалась гладкая скала. Он проплыл рядом. Как быстро светает! Конечно, в июне ночи короткие. Огден просчитался во времени. А берег подходящий, есть где укрыться. Теперь недолго…

И ему вдруг стало страшно, так страшно, что захотелось кричать. «А что, если его уже заметили и ждут? Как зверя ждут в засаде». Он перестал грести и с ужасом уставился на берег. Потом повернулся и быстро, как мог, поплыл назад к скале. Только одна мысль теперь мучила его: спрятаться! Он сам не знал, чего так испугался, судорожно перебирал руками и плыл назад.

Добравшись до скалы, уцепился за небольшой выступ, перевел дух. Стало совсем светло. Теперь нечего было и думать о береге. Оставалось ждать следующей ночи.

Человек прикрепил мешок к поясу и лег спиной на плотик. Усталость давала себя знать, нервное напряжение требовало разрядки. Он задремал. Но дремал недолго: в море послышался шум мотора. «Заметят? Все равно, будь что будет». Закрыл глаза и ждал. Опять стало тихо. «Не заметили».

В полдень подул свежий ветер. Волны раскачивали его на плотике, то бросая на скалу, то стремясь утащить в море. Соленые брызги слепили глаза, попадали в рот. Он судорожно цеплялся за камни…

…Майкл Огден был внешне спокоен, пока подводная лодка возвращалась в район, откуда на катере его домчали до маленького городка на островах. Теперь ему предстояло ждать известий от агента.

Однако по мере того как приближалась долгожданная минута, майор начал нервничать.

— Включайте рацию, сержант! — приказал он.

Радист щелкнул тумблером и начал выстукивать условный сигнал: «Русалка», «Русалка». Я «Нептун», отвечай».

Но «Русалка» молчала…

7

В начале июня лето, наконец, взяло свое. Солнце оказалось сильнее туч. Ярче становилась листва, и в траве менялись узоры цветов. Как-то удивительно скоро пришла пора сенокоса. В свободные от службы часы пограничники ходили помогать друзьям на луга, которые находились неподалеку от заставы.

…Яблочкин задумчиво жевал травинку и, не спуская глаз с девушки, слушал ее рассказ.

— А мама так и не поправилась, — продолжала Наташа. — Она умерла перед самым концом войны. Шел мне тогда девятый год. Ну, а потом вернулся из-под Берлина отец, бравый такой, с орденами. Как узнал о смерти матери, никак не мог успокоиться. Гладит меня, бывало, по голове, а сам где-то далеко-далеко. Не захотел оставаться там, уехали мы с Ладоги сюда, на Сахалин. Папа ведь до войны был рыбаком… Пойдемте, Саша. Глядите, уже все работают…

Когда спину начало ломить от усталости, над полем зазвенел высокий голос поварихи: «Обед гото-о-ов! Как бы не просты-ы-ыл!»

Обтерев косы травой, все двинулись к костру.

После обеда молодежь окружила старшего лейтенанта Фрусловского. Он знал много интересных историй из пограничной жизни и умел их рассказывать. Сейчас все тоже надеялись услышать что-нибудь новенькое.

Фрусловский неторопливо закурил и начал:

— Сегодня в перерыве Иван Демченко сел со мной рядом и говорит: «Вот вы все о бдительности нам толкуете, дескать, если живешь рядом с границей, смотри в оба», рассказал, как задержал он недавно одного подозрительного. А тот в амбицию — чего, мол, пристал. Но Демченко парень, как мы знаем, настойчивый. Повел того незнакомца в правление колхоза, а там опознали в нем заготовителя из рыбтреста, который обещал жаловаться большому начальнику и заметил Чепурному: «Что это у вас все пацаны с ума посходили?» — «Стыжусь, — говорит мне Ваня, — на смех подняли меня». Был такой разговор? — спросил Фрусловский у Ивана.

— Ну, был, — буркнул парень.

— Так вот, — продолжал офицер, — какой же сделал из того случая рыбак вывод. «Не буду, говорит, больше позориться, людей смешить. Какой дурак сюда полезет?»

— Ну и верно! — задиристо отозвался Демченко.

— А теперь послушайте. Прошлым летом появился неподалеку от границы мужичок. Ну, одежонка так себе, обычная. Бродит возле сопок, никому вроде не мешает. Увидели его две девушки из ближнего села. Подошли, спрашивают: «Вы чего здесь, мил человек, делаете?» А он им: «Черемшу собираю», — и показывает сколько набрал. «Не знаем что-то мы вас, дядя. Есть ли у вас разрешение здесь ходить?» Он им справку достает.

— Да это ведь вы про Наташу с Лилей рассказываете! — не выдержала повариха. — У них все так и было.

— Вот именно, Юлия Никитична. Угадали, про них речь. Не поверили тогда девушки этой справке, потребовали от незнакомца, чтоб с ними пошел. Отказался. Они тут же на заставу сообщили. И правильно сделали.

— Ну и что же из этого? Кем же он оказался, этот мужчина? — спросил Демченко.

— Очень темной личностью, Ваня. Много плохих дел за ними числилось. Разыскивали его, оказывается, органы милиции. А собирался тот тип за границу махнуть. Лодку подыскивал, и в котомке все у него было для долгого пути.

— Да ну? — Ваня даже привстал.

— Вот те на! Только дело это, конечно, не простое, наш кордон обойти.

— А знаете, Николай Петрович, почему Демченко с вами такой разговор завел? — заметил моторист сейнера Костя Раскатов. — Он же лентяй, каких свет не видел, спать горазд, страсть как любит ухо придавить. А в наряд назначили. Вот он и философствует.

— В какой наряд?

— В ночной. Мы тут решили, пока сено косим, по ночам дежурных выставлять. Берег недалеко, вот и будет вроде как помощь пограничникам, второй заслон. Вы же сами объясняли, что международная обстановка тут у нас складывается сложная, что нужно ухо востро держать…

— Ну, молодцы! — похвалил комсомольцев Фрусловский. — Второй заслон — это хорошо, спасибо, ребята. Только с нами теснее связь держите.

Уже смеркалось, когда пограничники, распрощавшись с друзьями, отправились на заставу. Наташа Короткова и Ваня Демченко — ночной патруль первой смены — пошли их провожать.

В три часа ночи, когда дежурство Наташи уже близилось к концу, небо прочертили две белые ракеты. Они дугой поднялись вверх со стороны берега, рассыпались мелкими искорками.

— Ваня, видел? — встрепенулась Наташа.

— Конечно. Бежим скорей, разбудим наших.

Они помчались к шалашам, в которых спали товарищи, принялись тормошить их.

— Ракеты! Тревога!

Этих слов было достаточно. Одеваясь на ходу, комсомольцы хватали в руки что попало — косы, грабли, вилы — и бежали к берегу. В руках Наташи оказались вилы. Она бежала в темноте, не обращая внимания на больно стегающие по лицу ветки кустов, спотыкаясь о камни, бежала и почему-то все время думала о Саше: вдруг с ним что-нибудь случилось?

8

В эту ночь к заливу, что южней скалистого мыса, были направлены в наряд Павел Шелков и Николай Хлыстенков. Над морем шевелился седой туман, жался к воде, скрывая легкую зыбь. Ее было видно лишь у берега, где туман отступил. Вдали, над белой пеленой, выделялось продолговатое пятно — вершина скалы. Луна, выкатившись на небо еще засветло, теперь уже собиралась на покой.

— Спустимся ниже, пройдем у воды, а потом по маршруту, — предложил Шелков.

Придерживаясь руками за скалы и кусты, чтобы не оступиться на сырых камнях, пограничники начали спускаться к берегу. Туман мешал наблюдать за морем и тем, кто дежурил сегодня на мысе. Там вспыхнул прожектор. Его луч медленно ползал из стороны в сторону, и белесая кисея пугливо расступалась. А в заливе было по-прежнему темно.

Но вот с берега потянул теплый, пахнущий травами ветерок и начал теснить туман в море. Видимость сразу улучшилась. Солдаты поднялись на знакомую тропку, хоженую-перехоженую. Километр — поворот, и опять километр. Движения бесшумны, размеренны, ноги привычно находят дорогу. Кругом берег, море, снова берег, снова море.

…Это случилось в третьем часу ночи. На прибрежной чешуе воды пограничники одновременно заметили темный предмет. Остановились. Может быть, показалось? Нет, ошибки не было. Значит, надо проверить. Не раз приходилось солдатам часами наблюдать за приближением какого-нибудь бревна, бочки. Но мало ли что могут принести морские волны!

Пограничники двинулись вдоль берега. Гонимый небольшим течением предмет, привлекший их внимание, должно было прибить к острову метрах в ста левее. Неожиданно черная черточка на воде изменила направление движения. Нет, это было не бревно и не доска, а живое существо, которое двигалось не по воле волн, а расчетливо выбирая место, где удобнее выйти на берег.

— Спускайся кустами, — тихо сказал Шелков. — Если что, задержание по моей команде.

Заросли низкорослого бамбука были густыми, как камыш на болоте. Чтобы не шуметь, приходилось их очень осторожно раздвигать. Оказавшись метрах в двадцати пяти от песчаной косы, пограничники укрылись за кустом.

Продолговатая фигура несколько минут лежала неподвижно. Потом слегка приподнялась над песком и, словно ящерица, поползла к кустарнику.

Это был, конечно, человек. Но человек весьма необычного вида. Ничего подобного раньше солдатам встречать не приходилось. Голова, казалось, не имела шеи, а вросла в непомерно большие плечи, талия отсутствовала, толстые слоновьи ноги заканчивались огромными ступнями. Несмотря на то что неизвестный находился от пограничников еще на значительном расстоянии, было слышно тяжелое сопение.

Вот он поднялся, замер, стал оглядываться. Не заметив, видимо, ничего подозрительного, опустился на колени. Начал рыть яму в земле, а потом подтащил к себе лежавший у воды четырехугольный пухлый черный коврик. Раздался звук, похожий на долгий выдох. Коврик, скатанный в рулон, стал теперь рюкзаком: нарушитель стащил с него какую-то мягкую оболочку и спрятал ее в землю.

Глаза пограничников не упускали ни одного движения незнакомца. Это был редкий спектакль, глава из детективного романа, участниками которого они вдруг оказались.

Живой нарушитель находился в нескольких метрах от них.

Шелков решил, что ждать больше нельзя, и рванулся вперед. Мигом он очутился за спиной незнакомца.

— Встать! Руки вверх!

Нарушитель вскочил, словно подброшенный пружиной, и, согнувшись, метнулся в чащобу. Раздался треск ломающихся ветвей.

— Стой! Ни с места! — прозвучал оттуда голос Хлыстенкова.

Пятясь, незнакомец снова оказался рядом с сержантом, и в спину его уперлось дуло автомата.

— Не двигаться! Ноги шире! Еще шире! — командовал Шелков. Он достал ракетницу — в небо взвились вестницы тревоги: «Граница нарушена!»

Задержанный безропотно выполнял все приказания. Сержант включил электрический фонарь и осветил нарушителя. На нем был причудливый резиновый костюм: шлем обтягивал голову, оставляя открытым только лицо — бледное, с испуганными глазами.

— Кто такой? — спросил Шелков.

— Мне, ребята, к рыбакам было нужно! — дрожащим голосом на чистом русском языке ответил незнакомец. — Я к ним, знаете ли…

Он сам почувствовал, насколько нелепыми и неуместными были эти слова, и замолчал.

— Оружие есть?

— Есть.

— Где? Стоп… Не шевелиться! Рук не опускать! Отвечать: где?

— Под костюмом. На груди карман…

Шелков шарил рукой по холодной, гладкой и все еще мокрой резине. Наконец у подбородка нашел круглую резиновую пуговицу, отстегнул и под клапаном нащупал язычок замка тугой «молнии». Распустив ее, засунул руку внутрь, добрался до кармана, вытащил пистолет, разрядил его.

— Есть еще?

— Есть, газовый. В заднем кармане брюк. Нужно снять весь костюм.

Послышался конский топот. Пограничники увидели спешащих на помощь товарищей. Почти одновременно из зарослей выбежали люди с косами и вилами в руках. Уже светало, и Хлыстенков распознал в них жителей рыбачьего поселка, комсомольцев, с которыми встречался на вечерах.

— Поймали, значит? — спросил Ваня Демченко.

— Не подходить! — строго сказал Хлыстенков. — Товарищи, ближе десяти метров подходить нельзя.

Ионенко спрыгнул с коня, бросил поводья на куст.

— В одиночку прибыли или есть попутчик? — спросил задержанного.

— Один.

— Вплавь, значит? И долго плыли?

— Нет, меня подвезли.

— Ну, ладно, разговоры после. Ведите его на заставу!

— Слушаюсь! — сказал Шелков и велел задержанному идти.

— Разрешите раздеться, — глухо пробормотал тот. — Так очень трудно.

Ионенко распорядился снять с задержанного плавательные доспехи. На это ушло минут пятнадцать. Конвой отправился в путь, а капитан остался, чтобы детально осмотреть берег.

— Спасибо вам, товарищи, — сказал Ионенко рыбакам, все еще шумно обсуждавшим случившееся. — За то спасибо, что на подмогу поспешили. Все, как видите, обошлось благополучно, но помощь ваша еще потребуется. Нужно немедленно перекрыть дороги и останавливать каждого незнакомого человека. Может быть, «ночной гость» был не один. Все может быть. Вместе с вами будут и пограничники.

Донесение о захвате нарушителя полковник Бочаров получил в три часа ночи. Вместе с капитаном Михайловым он сразу же выехал к месту события.

9

Ему можно было дать лет двадцать — двадцать пять. Это был коренастый блондин среднего роста с правильными чертами не лишенного привлекательности лица. Даже не слишком наблюдательный глаз смог бы определить, что человек этот обладает хорошо натренированными мышцами спортсмена.

Михайлов вел допрос, не торопясь, ровным голосом задавал «анкетные» вопросы. Но уже по первым ответам опытный следователь многое может понять. Это и первое знакомство, и первая «разведка», и, если можно так сказать, первая «пристрелка». Важно, задавая вопросы, ничего не упустить: слово, жест, выражение лица порой могут дать очень многое для последующего сражения. По ним, кстати, можно определить характер, привычки человека.

— Значит, ваша настоящая фамилия Воробьев? — переспросил Михайлов.

— Да. Это моя фамилия. В паспорте указано правильно. Я вам уже говорил. Имя и отчество — Александр Михайлович.

— Допустим. И вы утверждаете, что ваши родители умерли в Германии?

— Да, утверждаю.

— Ну хорошо, продолжайте.

Михайлов не случайно переспросил Воробьева. Именно в этом месте, как ему показалось, прозвучала какая-то фальшь. Что его насторожило, он и сам, пожалуй, не объяснил бы. Тут срабатывали многолетний опыт, интуиция.

Умышленно несколько раз возвращаясь к этим вопросам, следователь чувствовал фальшь, может быть, в подчеркнуто твердом ответе, в том, что нарушитель уж очень хотел убедить его: «Я Воробьев, и никто иной». Неужели это играет какую-либо роль в его теперешнем положении, когда с самого начала, казалось, он взял курс на откровенность и даже не скрывает, что он действительно агент и забрасывался на территорию СССР с определенной целью?

— Потом я попал в Мюнхен, — продолжал Воробьев, — устроиться на работу долго не удавалось. Встретил русского по имени Виктор, фамилии сейчас не припомню. Он рассказал мне, что познакомился с одним американцем, который предлагал ему помощь. Проще говоря, он прямо сказал мне тогда, что завербован в шпионскую школу, что получил задаток. Предложил и меня, если я желаю, познакомить со своим «шефом». Но я, конечно, отказался, потому что считал Россию своей родиной.

— Вы говорили, что неплохо помните Россию?

— Да, я ведь и в школе в России учился. А потом, когда нас угнали, моя мать прививала мне любовь к России. Мы всегда с ней говорили по-русски, доставали русские книги, журналы. По-немецки-то я не очень… Мама столько мне рассказывала о русских березах, и вообще…

Михайлов не перебивал рассказ.

— Потом я стал воровать. Как и что? Лазил по карманам. Да, по карманам, и вообще брал все, что плохо лежит. Надо же было на что-то существовать. Попал в полицию. Вернее, попадал я туда несколько раз. А однажды после отсидки снова встретил Виктора. Он был хорошо одет и смотрел на меня свысока. «Подумай, — сказал он, — не пожалеешь» — и назначил мне встречу через три дня. Я не спал ночь, другую, меня мучили сомнения, угрызения совести, но я уже начал колебаться. Поймите, я не мог больше жить как бездомная собака и при следующем свидании согласился встретиться с американцем. Кстати, его почему-то звали «Василий». Описать приметы?

— Нет, пока не надо. Продолжайте.

— «Василий» вскоре дал мне новое имя — Георгий Мюллер. Приказал привыкнуть к нему. Потом я попал в школу. Да, забыл. Перед этим меня отвезли на конспиративную квартиру и сфотографировали со всех сторон. Затем изучали особыми аппаратами. Мне сказали, что эти аппараты определяют степень правдивости моих ответов и даже мои мысли, когда я говорю «да» или «нет». Описать приборы?

Михайлову уже не раз приходилось слышать об этих орудиях запугивания вербуемых, но он утвердительно кивнул головой. Рассказывая, Воробьев вроде бы обретал спокойствие, даже уверенность, руки его уже не дрожали, красные воспаленные глаза смотрели прямо в лицо следователю — видимо, хотел подчеркнуть свою искренность.

— Значит, вы выдержали испытание? — спросил следователь, когда Воробьев закончил.

— Да, выдержал. Один парень потом убеждал меня, что эти их аппараты — чепуха. А парень этот был у них на хорошем счету и знал много. Им просто люди нужны.

— Вы не помните фамилию этого парня?

— Кажется… Кошелев. Но это так, примерно, утверждать не берусь.

— Так Кошелев или как-нибудь иначе?

Воробьев нервно мотнул головой и выжал на лице улыбку.

— После всех событий многое вылетело из памяти. Простите, я и так стараюсь что есть сил.

— Значит, Кошелев? Пока так и запишем, — повторил Михайлов.

— Нет, нет, не записывайте, может быть, я и ошибся. Но вообще что-то похожее.

— Хорошо, продолжайте.

— После всяких этих комиссий меня, наконец, перевезли в школу разведки в Бадверисгофен. Есть такой небольшой курортный городишко километрах в ста тридцати от Мюнхена. Очень живописное местечко. Занятия проходили прямо в доме, где мы жили.

— Какие дисциплины входили в программу?

— Перечислить?

— Да.

— Топография, огневая подготовка, вольная борьба, фотодело, документация, радиодело. Кроме того, мы изучали типы советского оружия и военной техники. Особое внимание уделялось основам конспирации и нелегального существования.

— Назовите руководителей школы.

— Всех я не знаю. Их называли по именам, скорее всего вымышленным. Начальником школы был некий «Андрей», заместителем у него «Алексей». По радиоделу с нами занимались американцы. Они знакомили нас с переговорными таблицами, ключами, с шифровкой. Мы изучали устройство радиостанций и правила пользования ими. Преподавали на русском языке.

— Вывозили вас из школы?

— Да. Это бывало в тех случаях, когда отрабатывали тему «Разведка объектов». Обычно на машине мы ехали к Мюнхену. Там, в районе аэродромов и предприятий, мы и занимались.

— Как вы попали в Японию?

— О, это длинная история. Но я постараюсь рассказать покороче.

— Ничего, не торопитесь. Время у нас есть.

В поведении Воробьева Михайлов подметил теперь даже некоторую развязность, тот совершенно успокоился, как артист, вошедший в роль. Речь стала гладкой, рассказ последовательным. Михайлов не сомневался, что Воробьев сейчас говорит правду и даже силится не упустить важных, по его мнению, деталей. Но почему так чисто говорит по-русски, точно строит фразы? Сомнительно, чтобы человек, подростком покинувший родину, так хорошо знал все тонкости сегодняшнего языка. Конечно, в школе разведки этому уделяли немало внимания…

— Какое задание вы должны были выполнять на Сахалине? — спросил Михайлов.

— Произвести разведку берега и вернуться.

— И все?

— Да! Мне, между прочим, не очень доверяли. Это, так сказать, проверка.

— И несмотря на это, вас так тщательно экипировали? Смотрите, сколько сочинили справок, причем для Приморского края.

— Видите ли, всем этим меня снабдили на всякий случай. Мало ли что!

— Вы хотите сказать: «А вдруг не поймают?»

— Я говорю искренне.

— Слушайте, Воробьев, хватит! — строго сказал Михайлов. — Тем, что вы уходите от некоторых моих вопросов, вы только вредите себе… Кстати, что вы знаете о японской шхуне?

Губы Воробьева дрогнули. Это не ускользнуло от внимания капитана.

— Какая шхуна? Впервые слышу о ней, — ответил Воробьев.

— А нам известно, что кое-кто из членов ее экипажа должен был произвести разведку для вас, именно для вас.

— Я ничего не знаю.

— Нет, знаете. Могу напомнить. Шхуна задержана. Вот снимок. Читайте название: «Сакал-мару». Постарайтесь припомнить, не имеет ли к вам отношения эта «Сакал-мару». Может быть, что-нибудь слышали о ней?

— Конечно, я кое-что знаю об этой шхуне… — помедлив, сказал Воробьев.

— Значит, все-таки слышали. Вот так бы давно. На какое задание вас послали? Отвечайте! И рекомендую вам больше не лгать.

— Я должен был потом перебраться в Приморье.

— Шхуну посылали, чтобы прозондировать почву для вас?

— Да, очень может быть, именно для этого, но мне сказали, что она вернулась благополучно. Там мне тоже показывали снимок, и один японец рассказывал, что ходил на Сахалин и знает, где легче укрыться при высадке. Выходит, меня обманули. Но ведь это просто глупо… Бросать агента на явный провал глупо.

И Воробьев торопливо, словно боясь, что его остановят, начал рассказывать о том, как его готовили к высадке на Сахалин.

— Что вы читали из русских книг? — неожиданно спросил Михайлов.

Брови допрашиваемого на миг взлетели вверх. Он был крайне удивлен вопросом.

— Читал, и много, — после длительной паузы ответил Воробьев. — Например, Толстых Льва и Алексея, Шолохова, Пушкина, конечно, ну, поэтов Лермонтова, Некрасова, Есенина. Нас заставляли читать, и дома мы читали с мамой. А стихи я люблю по складу души. Говоря откровенно, я даже сам немного пописываю их…

— Достаточно, — прервал капитан, — продолжайте показания по существу дела. Каким образом вы рассчитывали вернуться на базу?

— В случае выполнения задания?

— Очевидно, в случае невозможности выполнения задания. Ведь если бы вам удалось, вы оказались бы в Приморье. А потом что же — опять на Сахалин?

— Да, да, конечно. Если бы возникли осложнения, за мной должен был прийти катер.

— Когда?

— По моему вызову. Но только в том случае, как я сказал, если нельзя будет прорваться в страну.

— Это сказал я. А вы убеждены, что за вами прислали бы катер?

Воробьев задумался.

Следователь чувствовал, что Воробьев растерян, запутался в вопросах и теперь судорожно ищет выхода, готовит какой-то маневр.

— Простите, а сколько сейчас времени? — решительно спросил Воробьев.

— Пятнадцать часов по местному времени…

…Шли третьи сутки. Огден начал терять надежду. В условленные часы радист тщетно выходил в эфир, стучал ключом, взывая к «Русалке». Она не отзывалась. Майор решил выждать еще сутки и, если положение не изменится, вернуться в Иокогаму.

Терял терпение и Алл. По обыкновению, Огден увиливал от телефонных разговоров, а ему приходилось выслушивать бесконечное ворчание полковника. Ну, что он мог ответить? Начало операции было удачным. Экипировка агента отличная, на место доставлен благополучно. Капитан сделал все, что мог.

— Может быть, не доплыл еще? — спрашивал Филл.

Полковник никак не хотел верить, что столь тщательно подготовленная операция может закончиться провалом. «Непонятно, чем очаровал его этот русский? — думал Алл. — Хотя…»

Он вспомнил, как месяц назад сам восхищался способностями этого парня. Вместе с лейтенантом Биллом он возил Зворика в Сасебо, а оттуда катером на остров. Плавал Зворик бесподобно. Молчание можно было объяснить только двумя причинами: или его взяли советские пограничники, или он не имел возможности связаться с базой.

В часы связи все, кто имел отношение к операции, собирались в небольшом холле по соседству с комнатой радиста. Так было и теперь. Огден скрылся за дверью. Вскоре стало слышно, как сержант застучал ключом. Снова в эфир полетели позывные: «Русалка», «Русалка»… Минутное молчание — и вдруг!.. В наушниках четко зазвучала морзянка: «Нептун», я — «Русалка», слышу тебя».

Огден сорвался с места и, открыв дверь, крикнул:

— Алл, он отвечает. Иди сюда, слушай.

Капитан поспешил на зов, схватил вторые наушники и долго молча стоял рядом с радистом, вслушиваясь в монотонный писк морзянки.

— Да, это его почерк, — сказал он наконец. — Его рука. Признаться, я сомневался, ожидал фальсификации. Ведь прошло столько времени…

Радист выписывал в блокнот столбцы цифр кодированного текста. Через несколько минут перед майором Огденом лежало расшифрованное донесение: «Нахожусь районе высадки. Дальнейшее продвижение невозможно. Частая связь опасна. Кончаются продукты. Сообщите возможность возврата, повторного прорыва новом месте. Ответ через час».

Майор торжествовал. Пусть операция была несколько авантюрной, не доведена до желанного завершения, но его подопечный жив и готов продолжать дело. Это еще одно подтверждение, что он, Огден, не ошибся в выборе человека. И на этого парня в будущем можно будет положиться. Теперь майор сам решил сообщить Филлу обстановку. Надо было торопиться с решением, до нового разговора с «Русалкой» оставалось сорок минут…

Полковник был так доволен, что назвал Огдена просто по имени. Это случалось очень редко, лишь тогда, когда старик бывал в сверххорошем настроении. Да, да, он разрешил использовать для снятия «Русалки» быстроходный военный катер. Это, конечно, связано с риском, но в такой работе рисковать приходится каждый день. Пусть только «Русалка» отплывет подальше от берега. Ведь он отличный пловец!

Через сорок минут после первой связи «Русалка» сразу же ответила на вызов «Нептуна». Огден запросил, когда и в какой квадрат удобнее прислать катер. Ответ последовал немедленно: «Желательно этой ночью в два часа». Место было указано по кодированной карте.

10

Воробьев был лихорадочно возбужден и говорил громко, часто вскакивая со стула. Просил закурить и, сделав несколько затяжек, комкал папиросу, обжигая пальцы. Он потерял вчерашнее спокойствие и несколько раз ни с того ни с сего принимался убеждать следователя, что план, изложенный им, задуман давно, еще там, что он не мог бы поступить иначе, что он все равно бы сам сдался пограничникам, даже если они не захватили бы его врасплох. Он упорно повторял, что по советским законам искренность показаний учитывается при определении меры наказания. Да, он искренен и просит смягчить наказание. И поэтому предлагает план…

Последний монолог Воробьева был особенно длинен. Михайлов прервал разговор с ним и счел необходимым доложить подробности начальнику отряда. Смысл всего дела заключался в следующем: в случае, если бы Воробьев не смог попасть в Приморье, он должен был связаться с базой на Хоккайдо и вызвать судно. База теперь должна связываться с ним в шестнадцать часов по сахалинскому времени. Воробьев предлагает вызвать судно и этим хочет в какой-то мере способствовать смягчению наказания…

— Он так уверен, что за ним придут? — спросил Бочаров.

— Утверждает, что это один из вариантов, который был обусловлен перед высадкой.

— Можно ему доверить рацию? Ведь это риск. Вместо вызова судна он может сообщить о своем провале.

— Воробьев, по моему убеждению, трус, он хитер, даже умен, изворотлив, но труслив. Мне думается, сейчас ему всего дороже собственная жизнь, и плевать он хотел на все остальное. Он хочет, чтобы ему поверили, хочет доказать свою искренность.

— Что же, риск — благородное дело. Но давайте еще как следует взвесим все «за» и «против», изучим его кодированную карту, все эти квадраты, согласуем с командованием и тогда…

Приняв радиограмму «Русалки», с Хоккайдо сообщили, что в условленное время придет быстроходный катер. Встретить его следует в квадрате (были указаны кодированные координаты). Отплыв три километра от берега, использовать радарный рефлектор[1], что поможет катеру быстрее отыскать пловца в море.

С наступлением темноты все было готово к встрече. Примерно в двух километрах от залива установили на якоре плотик с радарным рефлектором. В бухтах ожидали условной команды пограничные корабли.

Ночь пришла ясная. Даже без луны видно было далеко. Полковник Бочаров, руководивший операцией, находился на наблюдательном пункте у скалистого мыса. Медленно тянулось время. Прошел час, другой — тишина. Ничто не нарушало ночного покоя. В море никакого движения, никаких сигналов, и чем дальше, тем томительнее становилось это бесплодное ожидание. Начал заниматься рассвет.

— Ждать больше нечего. Ночь убили впустую. — Бочаров задумчиво снял фуражку и вытер лицо платком. — И все же… Я не верю почему-то, что Воробьев решил нас провести. Ведь это была его последняя ставка… Мне думается, что виной всему светлая ночь. Если поставить себя на место противника, то признаюсь — в такую ночь я бы катер не отпустил…

Известно о том, что катер не прибыл, Воробьев встретил чуть ли не истерикой:

— Не может быть! Вы меня обманываете! Я сделал все, все. Они же обещали…

— Попробуйте связаться в шесть утра, — спокойно сказал Михайлов. — Если не ответят, значит, вы чем-то выдали себя.

— Да, да, я буду работать в шесть. Они ответят, вот увидите, я ничего не напутал, они ответят. Нельзя же так подводить человека…

Последняя фраза заставила Михайлова улыбнуться.

— Они все могут, Воробьев, — сказал он и вышел из комнаты.

В шесть утра «Нептун» отозвался. Значит, виной тому, что не прибыл катер, была не ошибка Воробьева, а скорей всего светлая ночь. «Терпение, — ответил «Нептун», — мешали обстоятельства. Ждите завтра, в то же время».

И опять ждали. С вечера погода, словно выполняя волю «морского царя», начала портиться. С Охотского моря набежали тучи, пошел дождь. Быстро опустилась темнота. И вот радио донесло на командный пункт кодированный сигнал: «Вижу неизвестный катер». Через несколько минут поступило сообщение с другого корабля: «Неизвестный катер вблизи границы. Движется на север в наших территориальных водах».

«Пропустить! Ждать команды…» — последовал ответ.

Однако ждать пришлось недолго. Новое сообщение все изменило:

«Катер повернул, уходит назад. Разрешите преследование!»

— Действуйте! — поддержал решение командира корабля Бочаров и приказал всем кораблям идти на перехват. Теперь дорога была каждая минута.

Фуртас принял оба сигнала: и тот, который сообщал о неожиданном повороте назад катера-нарушителя, и приказ Бочарова о преследовании.

Пограничный корабль вышел из узкой бухты, которая надежно укрывала его от наблюдения с моря. Локатор нащупал три точки, одна перемещалась строго на юг, две другие — на юго-запад, наперерез первой. Нетрудно было определить, что быстроходный катер уходит от погони и успеет раньше выйти в нейтральные воды. Наши корабли не успевали перекрыть ему путь. Только корабль Фуртаса мог еще отрезать путь нарушителю…

— Самый полный!

Минута встречи приближалась, это можно было судить по локатору, только по локатору, потому что ночь была беспросветной. Фуртас приказал включить прожектор, но в ярком его луче искрились лишь косые полоски дождя.

— Справа по борту. Смотреть всем!..

И вот долгожданное: силуэт судна с высоко задранным носом.

Два зеленых сигнала мелькнули на советском корабле. Ответа не последовало. Снова сигнал. И снова молчание. Катер не реагировал ни на один из известных всем морякам сигналов об остановке. Фуртас приказал дать предупредительный выстрел.

Но и это не подействовало.

Капитан-лейтенант мог бы приказать уничтожить врага. Но ведь не это нужно было пограничникам, важно было захватить катер.

Он шел теперь в полумиле с левого борта и несколько впереди.

Расстояние между судами почти не сокращалось. Когда до нейтральных вод оставалось не более двух миль, катер резко прибавил скорость, сделал то, чего уже не мог сделать более тяжелый корабль пограничников. Видимо, на это и рассчитывал шкипер, понимая, что пограничники будут стараться захватить катер «живым». Теперь он расходовал этот резерв скорости, надеясь выйти из советских вод до встречи с кораблем.

Фуртас прикусил губы. Сообщив обстановку на командный пункт, он отдал команду открыть огонь на поражение. Другого выхода не было. Иначе нарушитель ушел бы безнаказанным.

Залп! Корабль резко качнуло.

Еще залп! Море осветил сноп огня: на катере что-то взорвалось. Над ним взметнулся язык пламени…

11

Итак, катер появился у Сахалина по вызову Воробьева. Ему об этом сказали, не уточняя, чем кончилась ночная операция. Однако он пока что, видимо, играл в открытую, и потому настроение его значительно улучшилось. На допросах снова стал вести себя свободно, уверенно, даже пытался шутить.

Материалы следствия пополнились показаниями о том, как проходила дальнейшая подготовка Воробьева к шпионской деятельности. Он рассказал, как с американским офицером Майклом Огденом вылетел из Франкфурта-на-Майне в Вашингтон, как в тридцати километрах от столицы Соединенных Штатов, на загородной вилле, изучал Приморский край СССР, усиленно занимался стрельбой, греблей. Дальше шли записи о вылетах Воробьева с Огденом в Нью-Йорк, а затем в Бойс (Западная Калифорния).

Цифры, даты, фамилии, населенные пункты… Воробьев помнил их наизусть и обо всем рассказывал охотно, не упуская даже мелких событий и деталей.

Совсем иначе вел он себя, когда беседа заходила о его жизни в Германии до той поры, как он очутился в шпионской школе. Настроение его заметно портилось, «немецкий» период, как ни странно, Воробьев помнил плохо, хуже, чем все остальное, ссылаясь на то, что жизнь его в ФРГ была однообразна и дни похожи один на другой.

Михайлов догадывался, что где-то здесь и «зарыта собака», хотя, собственно, главное было установлено и доказано. Да, он шпион и заслан в СССР с определенным заданием. В протоколе имена, факты, но… Нет, это было не все, что хотелось еще выяснить Михайлову. Личность Воробьева по-прежнему оставалась загадочной, и ключ к нему подобрать было трудно.

Искать! Капитан снова и снова изучал показания, вещи Воробьева. Однажды капитан снова раскрыл его блокнот. Сейчас одна деталь показалась ему весьма любопытной, даже странной: в блокноте были только стихи. Одни он, очевидно, переписал из книг, другие, скорее всего, сочинил сам. Эти, вторые, не отличались красотой, рифма была далеко не совершенна, корява.

Внимание Михайлова привлекли слова:

Я иду не по нашей земле.

Просыпается хмурое утро…

Капитан знал эту песню. Но со второго куплета слова оказались совсем другими:

Я приехал теперь в Исфаган,

Всюду слышу лишь речь не родную,

И в чужих этих дальних местах

Я по родине сильно тоскую…

А еще через куплет шла такая фраза:

Из-за жирных мерзавцев двоих

Просидел я в тюрьме Исфагана…

«Исфаган? Исфаган? При чем тут Исфаган? Зачем Воробьеву переписывать такие стихи? Исфаган? Это ведь город в Иране». Он взял атлас и нашел на карте город Исфаган. Нет, тут что-то есть… Почему человек, живущий в Германии?..

Следователь стал снова, еще внимательнее, изучать «творчество» Воробьева. Возможно, здесь конец ниточки, ухватившись за который можно размотать весь клубок. Глупые стихи, порой без всякого смысла. Читать их противно. Ага, вот, — Михайлова насторожило четверостишие, героем которого был «Женька-голубок». Жаргонная, блатная песенка. Где всего этого нахватался Воробьев? В кругу компаньонов по шпионской школе?

А может быть, это он сам Женька-голубок и его настоящее имя Евгений? Проверять нужно все. Даже эту, на первый взгляд ничего не значащую деталь нужно как следует проверить.

Утром Михайлов как бы невзначай завел с Воробьевым разговор о стихах в блокноте. Тот начал рассказывать о своих «творческих порывах», о том, что многое написано о себе.

— А среди стихов есть неплохие, — серьезно сказал капитан и достал блокнот. — Вот, например:

Звали, Женька, тебя Голубком…

Михайлов заметил, как чуть дрогнули веки Воробьева. Спокойно дочитал до конца стихотворение, стал листать страницы дальше. Потом прочитал еще несколько стихов и, захлопнув блокнот, небрежно бросил его в стол.

— Правда, некоторые мне не по вкусу, но вообще ничего. Я тоже увлекался этим в молодости. А вы все это сами написали? — спросил Михайлов.

— Да, знаете, бывает такое настроение…

— Неплохо, неплохо. Там мне еще понравилась песня, помните: «Я тоскую по родине».

— Эта песня не моя. После войны в Германию к нам пришла из России.

В тот же день Михайлов заказал справки. Среди них была и с таким вопросом: «Не переходил ли когда-либо границу с Ираном человек по имени Евгений».

Прошло около недели. За это время Михайлов проделал еще один эксперимент. На очередном допросе он заговорил с Воробьевым по-немецки. Воробьев с трудом беседовал на этом языке. Пытался объяснить, что не стремился его изучать. Что общался больше с земляками, с мамой. Русские журналы читал. А уж когда связался с американцами и вовсе подзабыл. Михайлов еще больше утвердился в мысли, что агент темнит. В Германии он, наверное, был недолго. Иначе бы по-немецки говорил значительно лучше.

На десятый день из Москвы пришел долгожданный ответ. Сообщалось, что в 1950 году через Аракс, нанеся увечье пограничнику, бежал переодетый в военную форму человек. Им, как полагают, был некий Евгений Георгиевич Голубев, преступник, ушедший от суда за спекуляцию и воровство. Прилагалась фотография.

Сомнения сразу рассеялись — на снимке был Воробьев. Был он моложе, носил другую прическу, но это был он. Михайлов не так-то много надежд возлагал на свой запрос. Теперь же он был несказанно доволен: узел начал распутываться.

Ивану Михайловичу стал ясен замысел закоренелого преступника и предателя Родины. Спасая свою шкуру, Голубев сочинил себе новую биографию. Страшась возмездия, он открывал все, что касалось его недавнего прошлого, связей с иностранной разведкой и готов был принять наказание за это. Вызовом американского катера шпион надеялся на смягчение наказания. И кому тогда придет в голову искать еще какие-то детали из его биографии. Ведь он же «ничего не скрывал».

В этот же день Михайлов начал действовать решительно. Голубев вошел в кабинет, поздоровался, попросил сигарету.

— Дней десять назад мы с вами вели разговор о стихах. Помните? — спросил капитан.

— Помню, — ответил преступник и даже смущенно заулыбался при этом.

— Так вот, Евгений Георгиевич, сегодня мы снова почитаем их.

Лицо Голубева стало серым. Слишком большой неожиданностью для преступника было сейчас, когда все как будто осталось позади, услышать свое настоящее имя. Михайлов видел, как тот пытается взять себя в руки. Значит, решил бороться дальше. Твердым голосом Голубев произнес:

— Меня зовут Александр Михайлович.

Не обращая внимания на эту поправку, капитан продолжал:

— «Звали, Женька, тебя Голубком…»

— Так что же, из этого вы и делаете вывод, что я Евгений Георгиевич? — перебил Голубев следователя.

— А в стихотворении, кстати, отчество не указано. Но зато есть фамилия — Голубев. А вот ваша фотография, взгляните!

Голубев сразу сник. Тяжело опустился на стул, на лбу выступили крупные капли пота.

— Рассказывайте все начистоту, хватит играть в прятки.

Не сразу тот собрался с силами, Михайлов не торопил. И, наконец…

— Да, я Голубев, — выдавил из себя преступник. — Голубев Евгений Георгиевич…

— Дальше!

— В 1942 году я вместе с родителями был угнан…

— Оставьте в покое родителей. Иначе нам снова придется читать стихи: «Я приехал теперь в Исфаган».

— Я не был в Иране, — прохрипел Голубев и прикрыл лицо рукой.

— Выпейте воды!

Михайлов протянул стакан. Голубев взял его дрожащей рукой и, расплескивая воду на костюм, выпил.

— Географию, как выяснилось, вы знаете. Даже то, что Исфаган находится в Иране. Теперь рассказывайте, как в тысяча девятьсот пятидесятом году вы перешли границу Советского Союза…

Через полчаса в материалах следствия появились новые фамилии, города, адреса. Голубев рассказывал теперь уже все.

— А потом… потом я носил фамилию Алексеевский, Григорий Владимирович, — медленно говорил он. — В эту пору и познакомился с Кошелевым, а через него с американцем Стифенсоном, мы его звали «Стив». Он обучал английскому языку. Позднее он отправил меня в Иран, в одно курортное местечко. Там я жил на даче, которую занимали американцы. Однажды ночью мы со Стивом вылетели в Мюнхен. На аэродроме встретил американец по имени «Василий». Он мне дал имя Георгий Мюллер.

— На сегодня достаточно, — сказал Михайлов. — Теперь мы благополучно добрались до того места вашей биографии, откуда вы не боялись говорить правду.

Капитан вызвал конвойных, и Голубев, сгорбившись, словно из него вынули кости, поплелся к выходу.

12

Саша Яблочкин медленно бродил по казарме: то остановится у пирамиды с оружием, то поправит салфетку на тумбочке, то проведет пальцами по струнам гитары Куприяна Трифонова и молча слушает, как она звенит.

Чего же запечалился ефрейтор? Была тому причина — сегодня последний день его военной службы.

Так всегда случается в солдатской жизни. Приедет парень служить, поначалу тоскует по краям родным, потом привыкает. Полюбит полк свой, роту, отряд, заставу, и нет ему жизни привычней. Потом начинает считать дни до окончания службы, торопить время. А приходит пора уезжать домой — и снова тоскует молодая душа: жаль расставаться с добрыми друзьями-товарищами, с командирами, которые учили военной науке, даже с жесткой подушкой, на которую клал голову после трудных походов.

Нет, не один Яблочкин печалился в тот день. То же чувствовал и сержант Павел Шелков. Кстати, его и Николая Хлыстенкова наградили за то задержание медалями «За отличие в охране государственной границы СССР». Теперь Шелков передал другу командование отделением — тому присвоили звание младшего сержанта.

Все как будто ладно — а сердце болит, и вдруг — совсем не хочется уезжать.

…Минута расставания. Из отряда пришел автобус. Крепко жмут руку товарищи.

— Саша, пиши!

— Павел, не забывай!

— Петя! Передай привет Смоленщине!

— Наташа, мужа не обижай!

Наташа! Да, это она садится в автобус вместе с Яблочкиным. Провожать ее пришли подружки из Рыбачьего, и отец Василий Федорович Коротков, и председатель колхоза Иван Никитович Чепурной. Доволен Коротков зятем, все будто и хорошо, рад счастью дочери, но бежит по щеке слеза.

— Счастливо живите, дети! Если не понравится в Норильске, вертайтесь на Сахалин.

Теплым взглядом Ионенко провожает машину. До свидания, друзья! Хорошие были пограничники, долго будет жить память о них на дальней заставе.

— Выходи строиться! — слышится команда.

Служба идет своим чередом. Пограничная служба.

Сахалин — Владивосток — Москва

1958 год

«ПОСЛЕДНЯЯ ВОДА»

Граница идет по пескам. Они вобрали в себя все оттенки желтого цвета — от светло-золотистого до рыжевато-бурого. Слева от дороги можно различить полосатые столбы. На них ослепительно вспыхивают под солнцем и оттого кажутся раскаленными добела стальные, из нержавеющей стали, государственные гербы. Там, за этими столбами, тоже пески, а дальше у горизонта за сизой, жаркой, тягучей дымкой — силуэты гор.

Машина который час наматывает на колеса желтую змеистую колею, переваливаясь на барханах, забираясь на них и ныряя вниз, словно судно с волны. Одежда пропиталась коричневой липкой и мелкой, как пудра, пылью, от нее болят и наливаются кровью глаза, пересыхает горло. Песок, песок и редкая верблюжья колючка или гребенчук. Пейзаж до тоски однообразен.

Я попал в эти места зимой. А к зиме тут все начисто высыхает после палящего солнечного натиска, изнурительного летнего зноя и столь же жаркой осени. В полдень жарко бывает даже в декабре, и столбик термометра поднимается порой до плюс двадцати пяти. Зато ночами минус пять. Резкий перепад, и оттого кажется, что холод лютый. Перепады температуры жестоко терзают все, что способно расти, даже закаленную верблюжью колючку. Она становится серой, и ее кусты похожи на больших свернувшихся ежей.

Сыпучие, подвижные пески кое-где перемежаются выходами глинистых пород, изредка покрытых трещинами, но плотными, ровными, как асфальт городских площадей. Их называют такырами. На таких местах машина бежит быстро, а если пройдет дождь, что в эту пору бывает, правда, редко, то колеса увязают в топкой грязи.

Мы миновали несколько небольших селений, аккуратных, как близнецы, похожих друг на друга пограничных гарнизонов — застав и постов с традиционными ажурными вышками: нигде за долгий путь глаз не порадовался деревцу, кустику зелени, цветку. Такой уж здесь безводный район и трудная тут служба — воду приходится возить издалека, и ей ведется строгий учет. А если где и есть маленький родничок, люди возле него становятся скупыми, жалко им поделиться водой с природой. Порой змеится узенький арык через весь поселок, берут из него воду. И ему душно, этому ручейку, не прикрытому листвой, его выпаривают лучи горячего солнца. Летом оно здесь такое жгучее, что пески раскаляются до семидесяти градусов, и вода в таких карликовых арыках горячая.

Граница свернула влево от колеи, ближе к горам, и вдруг странное видение — из-за серо-желтого песчаного косогора впереди вынырнул изумрудный корабль. Причудливый, он плыл нам навстречу, как восточная сказка, как мираж. Ближе, ближе… И не сразу возвращаешься в реальность: мечта оказалась пограничной вышкой, надстройки — белыми домиками, а высокие «корабельные борта» — зелеными насаждениями. Улыбаются мои попутчики, наблюдая за тем, какое все это произвело на меня впечатление, и я чувствую удивительную душевную приподнятость и тоже улыбаюсь.

— Это и есть застава, куда вы едете, — говорит шофер, молодцевато сбивая на затылок фуражку. — Хорошо тут, и служить ребятам веселее.

…Припомните. Не приходилось ли вам, пробираясь где-нибудь лесом в грибной или ягодный сезон, на полянке, а то и в поле у торной тропки, повстречать вдруг яблоньку, или вишню, или сливу-дичок. Если случается такое осенью, сорвешь плод: он кисленький, но душистый, как из сада. А еще бывает, набредешь где-нибудь в самой середке девственного леса на целую аллею таких дичков, ровненькую, как по линеечке.

Долгое время я считал это причудами природы, ветер, дескать, занес сюда заветное семечко — вот и выросло из него деревце. Только я ошибался.

Встретился мне однажды превосходнейший человек, которого многие считали чудаковатым. Собирал он плодовые косточки и семечки. Едят яблоки, груши, вишню или сливу при нем, косточки да семечки он выбрасывать не велит, берет себе в платок или в бумажный пакетик ссыпает. Сушил их и складывал в мешочки. Часто выезжал тот мой знакомый в командировки по стране и мешочки эти с семенами непременно брал с собой. Поинтересовался я однажды, зачем он это делает. Он загадочно улыбнулся, а потом рассказал все как есть.

И понял я с той поры, что не ветер разводит сады в лесах и сажает яблоньки в поле, а что есть много скромных, заботливых безвестных садовников, украшающих родные Просторы, вроде того моего знакомого. И причуды природы объясняются удивительно просто: живет на земле Человек…

Застава, куда был назначен начальником Федор Иванович Петренко, внешне ничем не отличалась от всех прочих, которые служба заставила встать тут, на горячих песках, в самом пекле. И территория маленького гарнизона была такой же, как окружающий его ландшафт. Та же утрамбованная солнцем и ветрами желтая земля, только в отрогах невысоких гор, по которым проходила линия границы, росла чахлая зелень. Правда, там ютились и крохотные оазисы, измеряющиеся порой десятками квадратных метров. Так было и в ущельях возле редких родничков. И хотелось, очень хотелось перенести такой оазис поближе к дому, к казарме, у которой негде было спрятаться от знойных лучей, разве только под грибком беседки, унылой от переплетения голых струганых жердочек, без единого листочка. Но не росло тут ничего. В летние месяцы термометр в зашторенной канцелярии показывал плюс сорок три. «Подхалим»-вентилятор как ни тужился, как ни вертел «головой», не в состоянии был переместить своими резиновыми лопастями тягучую духоту и не приносил облегчения. А за плотно закрытым окном температура была еще выше.

— Хоть бы одно деревце, и то было бы легче, — вздыхали пограничники.

Только чем напоить то деревце, если воду возили в цистерне, и даже когда мылись, ее не выливали, а отстаивалась она в ушате и шла после на хозяйственные нужды, на мытье полов. Одним словом, берегли каждую каплю. И о зеленых посадках речи, конечно, не шло.

Так было до той поры, пока в пяти километрах от заставы не обнаружили солдаты источник, невесть когда вдруг засочившийся из-под камня. И это был вполне пригодный источник с приличным для этих мест дебетом воды. Решили построить водопровод. Убедили начальство, что работа не пропадет впустую, что, если все делать аккуратно, вода будет. И получили «добро». Ключ огородили, заслонили камнями, чтобы создать хоть небольшую тень. Тоненькую трубу упрятали поглубже под пески, укрывая ее от горячего солнца. И потекла вода.

Радости не было конца, вроде бы сразу жизнь другая началась. Но все равно летом приходила вода на заставу разогретой до температуры парного молока. Из крана ее разбирали ведрами и кружками, а когда заполнялись баки, подставляли под хрустальную струйку разгоряченные лица. А вода лилась на землю и тут же высыхала, испарялась.

Начали поговаривать о том, куда бы девать излишки, как бы тратить их с толком.

«Ну, а если проложить от крана небольшой арык и посадить что-нибудь?» — подумал Петренко, наблюдая, как вернувшиеся из наряда пограничники совали под кран головы и блаженно улыбались. Большая часть воды, обласкав разгоряченные загоревшие щеки и затылки, лилась впустую. А если и впрямь, взять да и посадить что-нибудь?..

Увидел, подумал, и идея эта уже не оставляла Федора Ивановича, хоть и сам сомневался, будет ли жить тут хоть какое-нибудь деревце. Поделился мыслями со своим заместителем, старшим лейтенантом Михаилом Матвеевым.

Тот замахал руками:

— Да что вы, нелепая затея, не получится ничего. Если поливанием заниматься, лишний расход воды получится, да и дерево только измучается.

Но Петренко все больше утверждался в своей идее и решил все же попробовать. До войны работал он трактористом в колхозе, хорошо знал не только машину, но еще и агротехнику и садоводство, потому что и дома и в колхозе были сады. Вот и теперь раздобыл потихоньку разные книги по озеленению поселков, перечитал множество литературы об оазисах и южных растениях и о том, как с ними обходиться. А потом обзавелся и союзниками среди солдат, которые, как понял по разговорам, сильнее других мечтали о зеленой прохладе и были знакомы с секретами садоводства.

Вот тогда-то и стали строить первый арык: прокопали прямую канаву метров в пятнадцать, обложили ее кирпичом, тщательно замазали глиной с цементом все щели. Теперь вода от крана уже не уходила в песок, а прочно задерживалась в канаве. А чтобы не испарялась сразу, прикрывали ее от солнца кусками фанеры.

Потом стали добывать саженцы. Первыми зелеными поселенцами заставы были туя, тополь и клен; везли их аккуратно, словно малых детей, запеленатыми в брезентах десятки километров. Итак, назову дату — 14 декабря 1958 года (день памятный, так сказать, исторический для заставы). На заставе в тот раз получили право гражданства первые шестьдесят пять деревьев. Посадили их и стали ждать, не сложа руки, конечно, а заботливо ухаживая за саженцами, производя полив по строгому режиму, по науке.

Однако даже тогда, когда это уже свершилось, далеко не все верили в успех затеи Петренко. «Вот погоди, — пророчили ему некоторые товарищи с других, таких же зажатых в пустыне застав, — летний зной задушит твою «инициативу», и ты сам откажешься от аллей и парков. На песке этом, каракумском, хорошо строить только воздушные замки».

Но прошло лето — деревья выстояли, подросли, набрали силу.

— Сдаюсь, — сказал Михаил Матвеев, — и очень даже рад, что ты победил в этом споре, Федор Иванович. А раз так случилось, принимай меня в свое войско убежденных оптимистов.

И Матвеев тоже взялся за лопату.

На следующий год посадили на заставе еще четырнадцать корней. Они тоже почти все прижились. И это давало основание дерзать и дальше.

К следующей осени Петренко выяснил, что хорошо может расти в условиях его заставы вечнозеленая моклюра и что сажают ее семенами. Сумели раздобыть пакетик семян моклюры, и они чудесно взошли…

Историю этого пограничного оазиса я узнал не только потому, что донимал вопросами капитана Петренко и пограничников. Я листал объемистый альбом, в котором вместе с поблекшими видимо тоже от жары, любительскими снимками, были подсчеты, в каком году, сколько корней и каких было посажено и кто был особенно старательным.

Я листал альбом и видел за окнами изумрудную зелень. На заставе к той поре, когда я туда попал, росло уже около трех тысяч деревьев — целый парк среди пустынных песков, единственный на сотни километров.

— А вода? Как удалось ее получить столько, чтобы обеспечить все это зеленое царство? — спросил я.

Петренко улыбнулся:

— Вполне хватило и людям и растениям. Мы научились рационально использовать ее. Не тратить попусту ни единого литра. За своим парком ухаживаем постоянно и очень внимательно, в меру сил оберегаем его от пустыни. И зелень платит нам добром — дает прохладу и плоды.

— А разве у вас есть и плодовые?

— Есть. Шестьдесят корней урюка, например. Он оказался самым неприхотливым и выносливым. Пробовали разводить и другие фруктовые, но они в нашем климате жить категорически отказываются. Однако есть еще кое-что. Пойдемте.

Мы вышли в тенистую аллею перед казармой, и Петренко повел меня по ней к просторной ажурной беседке с решетчатой крышей, густо оплетенной какой-то зеленью. На крыше восседал жилистый черноглазый солдат в майке, белизна которой резко контрастировала с бронзовыми плечами и шеей. Лихо, как заправский парикмахер, солдат орудовал кривыми садовыми ножницами. А внизу другой солдат такими же ножницами срезал желтые, похожие на змей, ленты лозы.

— Виноград? — спросил я, никак не ожидая встретить тут это влаголюбивое и довольно прихотливое растение.

— Да, виноград. Несколько лет назад решили сделать пробу, посадили десять лоз, они принялись, а на другую осень дали урожай. Теперь их шестьдесят.

— Хорошо подросла за лето лоза, — авторитетно сказал парень, сидевший на беседке. — Следующим летом всю крышу заплетет, а урожай будет еще больше.

— Вам, Курбанов, и карты в руки, — кивнул Федор Иванович, — вы специалист — не мне чета. Раз обещаете, будем ждать урожай. — И, обращаясь ко мне: — Пойдемте, отведайте нашего винограда, сохранилось несколько гроздей. К тому же, как говорится, остатки сладки.

По дороге Петренко объяснил:

— Эти парни с детства занимались виноградарством, их, так сказать, наследственным делом. Джумангельды Курбанов — туркмен, Бабаджан Зиедов — таджик. Понятно, что на заставе они взяли виноград под свою опеку.

Мы шли по чистенькой, с побеленными бортиками дорожке. Старательно были побелены и стволы деревьев вокруг, чем-то отдаленно напоминающие рощицу русской березки. Солдат с перепачканными известкой руками и лицом кисточкой наносил на деревья защитный белый слой.

— Эта аллея — «надел» Николая Васильева. Солдат отвечает перед товарищами за состояние группы растений, — объяснил Петренко. — У нас участки распределены между всеми пограничниками заставы. Каждый приобщается к садоводству. Вначале некоторые идут на это дело с неохотой, а потом, и очень скоро, сами становятся болельщиками. Ухаживают за аллеей офицеры и члены их семей.

— А кто руководит озеленением?

— Комсомольская организация. Хронически «заболел» садоводством секретарь, сержант Николай Шатный. Он главный ревизор. Ему помогает и замполит.

— А вы?

— Непосредственно заниматься этим делом мне приходилось лишь первые годы, а потом все пошло само собой. Солдатам понравилось садоводство, полюбили свой оазис, гордятся заставой, и, если хотите, идет между ними этакое соревнование — чей участок лучше. Я же теперь при оазисе вроде главного агронома, — улыбнулся Петренко. — Приглашают меня на совещания в качестве, так сказать, ученого консультанта.

— А что это за совещания? О новых посадках речь?

— Да. Уже давно все садовые дела решаются у нас коллективно. Это один из приятных и полезных элементов досуга. Я убедился, что наши сады на этой невозможно трудной земле тоже несут свою службу, делают жизнь содержательнее. Солдатам хочется видеть свою родную землю цветущей и красивой. И они в свободные от занятий и службы часы сообща сажают новые деревья. А потом поливают их и радуются каждому молодому побегу, веточке.

Дорожка привела на утрамбованную площадку, над которой поднимался белый бортик небольшого круглого бассейна. В центре труба.

— Фонтан? — удивился я.

— Да. Дебет воды в нашем водопроводе бывает порой достаточно высоким, и мы тогда позволяем себе невероятную для этих краев роскошь — открываем фонтан. Иногда в бассейн запускаем маринку. Это небольшая — с вершок, неприхотливая рыбешка, обитательница колодцев в пустыне.

Вообще-то вы приехали не в лучшую пору, — заметил Федор Иванович, — сейчас большинство деревьев сбросило листву. Впрочем, я увлекся и забыл обещанное — угостить вас нашим виноградом и урюком.

В «тайнике» старшины нашлось лишь несколько небольших гроздей винограда, они уже начинали вянуть, или, как сказал старшина, увяливаться. Но вкус был еще чудесный, ароматом ягоды напоминали сразу и мед и грушу «дюшес».

— А весной у нас вообще красотища! — мечтательно вздохнул Петренко, когда закончилась дегустация. — Видите клумбы? Тут такие цветы вырастают! Да что клумбы — в апреле на территории заставы вокруг стоят тюльпаны. И знаете сколько? До двух с половиной тысяч. В столичных парках таких не увидишь…

Как-то уж утвердилась у нас, литераторов, традиция: бывая на заставах, мы ищем сюжет, подавай нам прежде всего рассказ о преследовании нарушителя, в крайнем случае об учебе и всяких приключениях, о суровости службы. Это в общем-то и понятно, что в очерках, статьях и повестях самое значительное место отводится именно службе. Она — главное, и с нее почти всегда начинаешь разговор с начальником заставы. Но вот в тот раз все пошло наперекор традициям. Суровость жизни?! Да, она была налицо и начиналась сразу, там, за высоким побеленным дувалом из необожженного кирпича, который пограничники выстроили, чтобы хоть как-то отгородить свой оазис от губительного, знойного дыхания пустыни, изнуряюще жаркого летом и пронзительно холодного зимними ночами.

А на зубах все еще скрипел песок после долгой дороги по барханам.

Я не спрашивал о службе еще и потому, что, уже отправляясь сюда, знал: застава была на хорошем счету, и какие бы ни были проверки, всегда оценки ставились самые положительные. Скажу больше. Никогда, за все время существования заставы, ни одному вражескому лазутчику не удавалось тут перейти рубеж советской границы. А были попытки. И последнего нарушителя задержали совсем незадолго до того моего приезда. Боевой поиск был в памяти многих.

В тот день, когда я гостил на зеленой заставе, все шло своим извечным, раз и навсегда установленным чередом: уходили на границу наряды, проводились занятия, чистилось оружие и писались письма домой. Петренко много раз тогда вызывали к телефону. Шла служба!

Его, Федора Ивановича, служба была такая же обыкновенная и такая же беспокойная, как и у сотен других начальников застав. Но было и что-то другое. Что? Кажется, я не совершу ошибки, заметив, что Петренко до ухода в запас любил службу по-своему. Она заключалась для него не только в этом строгом распорядке пограничной жизни. Его служба была (а он начал с солдата, был сержантом и старшиной) и в этих зеленых аллеях, наперекор природе выращенных на голом месте, которое кто-то из солдат-туркмен назвал Хошов — «Последняя вода». И потому эта «последняя вода» не иссякала, а платила щедрую дань человеку за его труды. И, видимо, не может родная земля обмануть надежды человека, если он любит эту землю, какой бы суровой она ни была. Он посвятил свою жизнь защите этой земли и хотел, чтобы она была красивой. И она стала красивой.

Любовь эта и теперь передается молодому солдату, который, приезжая сюда служить, вместе с боевым оружием, с участком государственной границы принимает в наследство от старшего товарища клочок цветущего оазиса, чтобы затем передать его тому, кто придет его сменить.

«Последняя вода»!..

Нет, она никогда не станет последней. А будет течь бесконечно, как бесконечна вера в жизнь…

Нет, не ветер заносит в лесные дебри косточки вишен, не он сажает яблоньку в поле и тем более не он способен развести сад в горячих песках. Все объясняется удивительно просто:

Живет на земле Человек!

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Когда же точно случилось наше первое знакомство?

Лавры первооткрывателя. Ох, как мучают они порой нашего брата! И каждый пишущий норовит потом внушить герою: «Ну вспомните… Это же было в таком-то году… Я беседовал с вами и…» А уж когда он получил известность, этот парень…

Избавиться от сомнений и тщеславных надежд помог мне архив самого героя. Действительно, кто выбросит газету или журнал, где о нем впервые что-то было рассказано и, разумеется, рассказано хорошее. Итак, это второй номер «Огонька» за 1958 год. Журнал поместил небольшой снимок с подписью: «Овчарка Туман. У нее 30 золотых медалей, 11 ценных призов… Ее хозяин Вячеслав Петрович Дунаев. Ему 18 лет. Он работает водолазом, а по вечерам помогает бригадмильцам». И уж потом только состоялась наша встреча, и в октябре 1959 года газета «Советская Россия» напечатала репортаж «Слава едет на границу». Это было второе упоминание о Дунаеве в центральной прессе. С той поры, собственно, и началась его чекистская служба. Началась с пограничной тропы.

Я и начну свой рассказ с осени пятьдесят девятого года. В Москве проходило совещание отличников пограничных войск. Съехались, слетелись люди со всех концов страны: с Сахалина, Чукотки, Камчатки, из Украины, Туркмении, Азербайджана, Грузии, из Прибалтики… Собрались, чтобы поделиться передовым опытом службы, рассказать о делах своих и делах товарищей. На трибуну поднимались жизнерадостные парни, подтянутые, крепкие, остроумные и бесспорно бывалые. Об этом можно было судить по отливающим золотым и серебряным блеском боевым медалям и орденам — наградам за честную службу Родине.

Лицо широкоплечего, стройного сержанта, что поднялся на трибуну, показалось мне очень знакомым. Ну, конечно же, это был Анатолий Михайлов, герой недавних тогда пограничных событий на одном из наших южных рубежей! Всего за полгода до этого я писал в газете о том, как он со своей собакой Наждак действовал в сложной и ответственной операции по задержанию вооруженной группы нарушителей — агентов одной из иностранных разведок. Михайлов и его товарищ Борис Запорожский были тогда удостоены боевых наград — орденов Красной Звезды, большая группа воинов получила медали «За отличие в охране государственной границы СССР».

Михайлова узнали многие в зале, ведь его портрет появлялся в печати. Анатолию пришлось подробно рассказывать товарищам о схватке с вражескими лазутчиками и о верной своей собаке Наждак.

— Так как же поживает Наждак? — спросил я сержанта в перерыве. — Ведь ваша собака, как известно, была дважды ранена во время преследования. Способна ли она служить дальше?

— Все обошлось благополучно, — сказал Анатолий, — Наждак поправился, раны зажили. Более того, после своего «госпитального» перерыва он снова вышел на пограничную тропу. Острый нюх его не пострадал.

Пограничник с гордостью отметил, что Наждак, мол, на особом счету в отряде, все уважают его, как заслуженного ветерана границы.

Близилась пора демобилизации. «Вроде и домой хочется, и с границей расставаться жаль, — признался мне тогда Михайлов. И добавил: — Ну, ничего, молодые товарищи придут на смену. С одним на днях познакомился в Москве. Прекрасный, просто замечательный парень. Он хоть еще и не пограничник, но я уже считаю его своим коллегой. Хорошо подготовил себя к воинской службе. Вот собираюсь сегодня с друзьями заглянуть к нему в гости. Хотите, поедем вместе?..»

Слава Дунаев жил в Покровском-Стрешневе, в сердце зеленой и мало застроенной тогда окраины Москвы. Пока мы добирались туда, Михайлов в общих чертах рассказал о своем новом друге. О том, что Слава очень любит животных и еще учеником седьмого класса начал дрессировать собак. И так превосходно это у него получалось, что люди дивились способностям мальчика, прочили ему карьеру циркового артиста. Но не арена цирка привлекала Славу. Хотелось ему стать таким же пограничным следопытом, как Никита Карацупа.

— Говорят, увидишь его собаку — получишь удовольствие, — сказал мне Михайлов. — Высший класс. Через полтора месяца поедет он на военную службу, конечно, в наши войска. Вместе со своим псом. И знаете, кто ему помог? Сам Никита Федорович. Дунаев к нему обратился, тот присмотрелся к парню, даже съездил в Покровское-Стрешнево.

Нас встретил коренастый плотный парень, высоколобый, с вьющейся шевелюрой, улыбчивый. Здороваясь, я почувствовал крепкую его руку.

— Ну, Слава, показывай своего Тумана, — сказал Михайлов. — Легенды о нем складывают.

— Пойдемте, он в саду. Он вам понравится, — не без гордости ответил Дунаев. — Он всем нравится.

Судя по всему, Слава готовился к нашему приезду, и Туман предстал во всей своей красе и величии. Это была огромная широкогрудая восточноевропейская овчарка, шея собаки в три ряда была увешана медалями и жетонами.

Теперь нетрудно было понять, почему Слава так уверенно заявил, что Туман всем нравится. Его экзаменовали виднейшие наши ценители, судьи, знающие толк в собаках.

— Сколько же их, этих наград? — поинтересовался я.

— Тридцать шесть, в основном золотые, чемпионские, — ответил Дунаев. — Это результаты его участия в соревнованиях и выставках.

— Характеристика, конечно, хорошая, — кашлянув в ладонь, заметил приехавший вместе с нами сержант Геннадий Стромов. — Однако граница — это не московский парк и не улица. Там — дело подавай. Что же он может?

— Сейчас покажем, — сказал Дунаев.

Последовали команды: «Рядом», «Сидеть», «Лежать», «Апорт», «Дай», «Барьер». Туман молниеносно выполнял все приказы: садился, ложился, прыгал через препятствия. Далеко в кусты забрасывались различные предметы. Собака отыскивала их и приносила Славе. Она легко и безошибочно определяла хозяина той или иной вещи, именно легко, словно играючи. Даже бывалые собаководы-пограничники не скрывали своего восхищения выучкой Тумана.

— И все же неизвестно, как Туман поведет себя на настоящей работе, — сказал Анатолий Кузнецов. — Сумеет ли брать след?..

— Туман много раз помогал милиции. Находил преступников. У него и за службу награды.

Это окончательно растопило недоверие гостей. И начался профессиональный разговор о собаках, об их уме и характерах, верности и чуткости. Вспоминались интересные случаи. И тут вдруг выяснилось, что самый молодой из собеседников оказался по стажу работы с собаками самым старшим. Пограничники лишь на службе освоили это дело. А Слава Дунаев еще до Тумана воспитывал четвероногих помощников для пограничников. Сначала у него был Джульбарс, названный так в честь собаки — героя фильма, потом Акбар. Обе овчарки после Славиной школы были приняты на службу. А вот Тумана он готовил себе. Юноша уже окончил курсы служебного собаководства.

Однажды вечером во время патрулирования группа бригадмильцев в парке Покровского-Стрешнева услышала зов о помощи. «Спасите! — кричал женский голос. Подбежав, они увидели распростертое тело девушки. Ей был нанесен удар ножом.

Дунаев отстегнул поводок, и Туман нырнул в темноту. Вскоре раздались испуганный крик и рычание собаки. Преступник был сбит с ног. Подоспевшие бригадмильцы, осветив землю, увидели окровавленную финку. Бандита осудили на пятнадцать лет лишения свободы.

В другой раз Туман помог найти в толпе преступника, ударившего ножом шофера такси. А потом работники уголовного розыска часто приезжали к Славе: «Помоги, парень…»

Тот вечер в Покровском-Стрешневе мне запомнился надолго. И слова Михайлова:

— Ну, молодец. Не зря трудился, Слава. Спасибо тебе. С добрым помощником едешь служить. Наверняка мы еще услышим и о тебе и о твоем Тумане.

В октябре 1959 года я рассказал о Славе в газете, а уже в декабре получил письмо из части, где начал служить пограничник Дунаев.

«Хороший солдат, старательный и товарищ отличный, — писали его сослуживцы. — За короткое время Вячеслав Дунаев снискал к себе любовь и уважение всего коллектива. Он по-прежнему уделяет много внимания тренировке Тумана, ведь наши условия отличаются от московских». А один из товарищей Славы И. Попов прислал снимок: вместе с Туманом пограничник Дунаев впервые вышел на охрану границы.

Я не раз получал письма от товарищей Славы. Да и сам он как-то черканул мне письмо.

Вскоре Вячеслава Дунаева послали учиться в школу служебного собаководства. Вместе с Туманом, конечно.

В школе Дунаев и Туман сразу стали лучшими учениками. Опыт, накопленный еще дома, в Москве, очень пригодился. Вячеслав получил звание младшего сержанта и вернулся в часть. Назначили его старшим инструктором. Теперь он сам начал проводить занятия с молодыми пограничниками, кому вверены розыскные собаки.

Один из товарищей Дунаева по прежней заставе, а теперь и его подчиненный, Юрий Мешков превосходно выполнил боевое задание. Со своей розыскной собакой Мешков проработал весьма запутанный след. Преследовал нарушителя границы более пяти километров и задержал его.

Однажды мне удалось поговорить с Дунаевым по телефону. Слава был рад, что москвичи не забывают его.

— Службой доволен, — сказал он. — Вы ведь знаете — это была моя заветная мечта. Учеба далась в общем-то легко. Теперь чувствую себя на границе как рыба в воде.

— А Туман?

— Продолжаю с ним регулярно заниматься. В мае будем участвовать в больших соревнованиях. Надеюсь — не подведет. Кстати, сейчас в нашей части служит несколько собак, переданных на границу москвичами. Недавно ездил домой, привез из Москвы породистых собак. Особенно хорош Найт — крупная восточноевропейская овчарка. Ее подарила пограничникам москвичка Лидия Кирилловна Левицкая…

Слава пообещал в первый же приезд в Москву забежать ко мне. Я с нетерпением ждал его.

И вот — телефонный звонок.

— Буду в Москве в мае, но только проездом. Я участник Всесоюзной комсомольско-молодежной эстафеты вдоль линии границы…

Тогда, в мае, встретиться со Славой мне так и не удалось. Но в столичных газетах появился снимок: «Пограничная застава». На грузовой машине был установлен полосатый пограничный столб. Рядом — воин с автоматом и воин с собакой. Я узнал Славу Дунаева, и, конечно, с ним был его Туман. Еще разглядел я на его груди медаль. За что он ее получил, узнать мне привелось позднее, в августе. Слава был тогда уже в звании старшины.

…У старшины заразительная белозубая улыбка и васильковые смеющиеся глаза. Он идет по московским улицам, сжав в левой руке поводок. Рядом гордо вышагивает огромный пес. На них обращают внимание прохожие, останавливаются, смотрят вслед. На груди старшины сверкают знаки отличия, их целый набор — все, что только может получить человек за срок солдатской службы. И еще медаль — правительственная награда. И у собаки на груди гирлянды отливающих золотом наград.

Вместе они заходят в парк. Старшина садится на лавочку отдохнуть. Собака садится рядом.

— Вот, Туман, мы и дома! — обращается к ней старшина. И она тотчас поворачивает голову и внимательно смотрит ему в глаза. Понимает? Да, видимо, хорошо понимает: ведь сколько они вместе! Дружба начиналась еще тогда, когда человек был подростком, а собака — неуклюжим, бесшабашно веселым щенком. А теперь?.. Теперь пройден вместе путь, полный тревог и опасностей. И об этом стоит рассказать.

Поздней осенью, когда почти сутки полосовал землю надоедливый холодный дождь, сбивая с деревьев последнюю листву, прозвучал сигнал тревоги: граница нарушена. В операцию по задержанию нарушителя были брошены немалые силы. Идти по следу поручили сержанту Дунаеву и его собаке.

Дождь — не придумаешь условий хуже для проработки следа. «Возьмет или нет?» — беспокоился Вячеслав. Собака вскоре вывела на шоссе и решительно побежала по нему. «Не ошибся ли он? — засомневался Дунаев. — Нарушители чаще всего избегают дорог». Но сомнения его вскоре рассеялись. Пес вдруг перебежал дорогу и выволок из кустарника небольшой узелок, вероятно, оброненный преступником или брошенный за ненадобностью.

А Туман полез в густые заросли. Дождь усилился, мокрые ветки хлестали пограничника по лицу. Куртка намокла, отяжелела и мешала движению. Вячеслав сбросил ее на ходу. Потом скинул с ног сапоги. Бежать стало легче: в левой руке поводок, в правой пистолет. Где-то далеко сзади за ним спешили товарищи.

И вдруг — река. Туман растерянно остановился у быстрого, хотя и неглубокого потока. Медлить было нельзя, и Дунаев принял решение: перевел собаку на другой берег и вдоль него начал опускаться вниз по течению. Расчет оказался верным. Через несколько сот метров собака снова взяла след. И повела к железной дороге.

В наступивших сумерках сержант увидел у полотна серую фигуру.

— Стой! — приказал он.

Неизвестный бросился было бежать, но, сделав несколько шагов, остановился, сообразив, что это бесполезно: грозный вид собаки и дуло пистолета были вескими «аргументами». Преступник поднял руки…

Таким было крещение друзей. А затем… Затем боевой счет начал расти. Дунаев стал старшим сержантом. На груди его появился щит значка «Отличный пограничник», потом — знак специалиста первого класса.

Наступила зима, и друзья отличились снова, задержав сразу двух нарушителей границы. Преследование было тяжелым, по глубокому снегу. Но задача была выполнена с честью.

В том же году весной старшине Дунаеву пришлось выдержать еще один, пожалуй, самый трудный экзамен. Границу перешел вооруженный нарушитель. Трое суток продолжалось преследование. Стоит рассказать о последних часах этого утомительного и опасного поиска.

…Следы вывели к одинокому хутору. Его хозяин — колхозник, смекнув, что за «гость» пожаловал к нему, вида не подал, сохранил спокойствие, даже чаек заварил. А потом, сказав, что идет за дровами, спрятался неподалеку от дома в зарослях, наблюдая за дверью. Он знал, что пограничники придут. Важно, чтобы незнакомец не ускользнул.

Увидев приближающихся пограничников, колхозник вышел к ним.

— Здесь? — тихо спросил Дунаев.

Колхозник кивнул и объяснил, что произошло.

Старшина приказал солдатам окружить дом. Неожиданно раздался выстрел: нарушитель, видимо, услышал что-то и дал понять, что без боя не сдастся. А правила границы — сделать все, чтобы захватить врага живым.

С тремя пограничниками Дунаев подполз к глухой стене дома. Впереди, низко пригнув голову к земле, полз Туман. У стены стояла лестница, ведущая на чердак. «Вот откуда и нужно начинать атаку», — решил старшина. Оставив солдат внизу, Вячеслав забрался наверх. Туман следовал за хозяином. Теперь они оказались над головой врага.

Неосторожное движение — и очередь из автомата прошила потолок. Теперь встал вопрос: как действовать дальше? Пойти в открытую — значит можно угодить под пулю. Ждать? Да, лучше ждать. Ведь нервы врага напряжены, он будет искать выхода и сам что-то попытается предпринять.

Время шло. Не двигаясь, сидели Дунаев и Туман, готовые к любым неожиданностям. Наконец нарушитель не выдержал и, видимо, решил проверить, жив ли тот, по кому он стрелял: подошел к люку, приоткрыл крышку и глянул вверх. Вячеслав мгновенно отпустил Тумана. Пес ринулся вниз и сбил преступника с ног. Еще секунда, и рука его была стиснута крепкими зубами. Но в другой нож. Помедли пограничник, и верный друг его мог погибнуть. Старшина перехватил удар…

С поздравлениями встретили друзья Славу после возвращения с опасного задания. Туман, обычно не переносящий прикосновения чужих рук, в этот день разрешал себя гладить всем, кто носил зеленые погоны…

Славе было что вспомнить, когда они вдвоем гуляли по Москве. И прохожие улыбались им — курсанту с новенькой медалью «За отличие в охране государственной границы СССР» на груди и сидящей рядом с ним красавице собаке. Да, погоны у Славы были уже курсантские. Дунаев приехал учиться.

Есть у многих людей, даже очень занятых, страстные увлечения, которые доставляют им истинную радость. Одни собирают книги, другие — открытки, марки, значки. Есть люди, которые в свободную минуту работают лобзиком или режут из дерева фигурки.

Майор Дунаев коллекционирует фигурки собак — из фарфора и глины, из металла и дерева. Друзья, знающие это увлечение Вячеслава Петровича, привозят фигурки чуть ли не со всего света. Тут собаки различных пород и мастей. Хозяина этой коллекции как крупного специалиста постоянно приглашают на выставки и соревнования собак. О том, как воспитывать их, ему часто приходится рассказывать школьникам. Но вот живой собаки в квартире Дунаева сейчас нет.

— Почему же? — спросил я своего старого знакомого. — Может быть, жена возражает?

— Валя? Да что вы… Она любит собак не меньше, чем я. И для ребят общение с домашними животными — дело очень полезное. Человек становится добрее. Но, понимаете ли, у меня свои взгляды на содержание собак. Собака — дело серьезное. Это не простое развлечение. Она требует постоянного ухода, чуткости, особых условий. Московская квартира — она у меня, я считаю, достаточно просторная — не дает все же возможности растить собаку для службы. А я с детства и до недавнего времени воспитывал именно таких собак. Теперь же вокруг высокие дома, асфальт, живу на десятом этаже. Нет, это не Покровское-Стрешнево. Там мои друзья росли на природе, были здоровые, резвые…

Не сочтите меня противником содержания собак в больших городах. Напротив, я очень уважаю людей, которые заводят собак в городе и делают их, так сказать, равными членами семьи. Возможно, и у меня еще будут в доме собаки. Но…

— Туман?..

— Да. Я не могу забыть Тумана. После того, когда его не стало — а он дожил у меня до глубокой собачьей старости, — равного ему не найду. Нет-нет и захожу в Музей пограничных войск, где он стоит теперь. Туда передал и все его награды.

— Я знаю, был потом Туман-второй…

— Был. Хорошая собака. Воспитал, обучил и отправил служить на границу. Мне очень нравился этот пес. И все же я не мог забыть первого. Шестнадцать лет мы были вместе. С ним прошла юность, пограничная служба, даже для науки мы с ним поработали.

— Для науки?

— Да. Есть такая наука — одорология. Наука о запахах. Кстати, весьма широко применяется сейчас и в криминалистике. Когда я уже учился, мы с Туманом помогли доказать, что запахи можно консервировать. Под Москвой было совершено убийство. На месте преступления собрали «образцы запахов — трупа, ножа, оброненного клочка газеты, даже камень имел свой запах. Вот эти «образцы» запахов сумел «изучить» Туман и помог установить убийцу. Так что возможности розыскной собаки колоссальны… А уж что касается границы…

Вячеслав Петрович начал листать папку и достал вырезку из журнала.

— Вот почитайте, очень хорошо сказал о собаках на границе начальник Пограничных войск КГБ генерал Матросов. Очень точно сказал.

Я прочитал:

«Особенно мне хотелось бы отметить четвероногих друзей пограничников — служебных собак. Иной раз слышишь: дескать, техника вытесняет и коня, и собаку, они свое отслужили. Правда, были попытки специалистов смоделировать «собаку» на микроскопических полупроводниках, но при подсчете оказалось, что размеры и вес такой «электронной собаки» будут равны среднему танку. Нет, собака на границе незаменима. Задержание нарушителей без помощи служебных собак, как правило, затруднительно. Приятно отметить, что за последние годы многие воспитанники клубов служебного собаководства ДОСААФ и клубов юных собаководов идут служить на границу со своими надежными помощниками и друзьями — служебными овчарками и, как правило, становятся примерными воинами-пограничниками».

— А ведь это и о вас с Туманом сказано, — заметил я.

Дунаев вместо ответа протянул мне письмо.

— От моего юного друга Юры Желтова, шестиклассника из Минской области. Отлично учится и воспитывает хорошую собаку. «Вы в том письме, — пишет Юра, — дали хороший совет. Ингус скоро научился исполнять команду «апорт». Теперь он без всяких усилий берет барьер в 180 сантиметров, ходит по буму, лазит по лестнице, садится, ложится, ползает. Выполняет приемы подхода. Я его немного научил ходить по следу, охранять вещи… Но мой Ингус не знает еще, что такое намордник…»

Дунаев аккуратно сложил письмо и показал мне фотографию, присланную Юрой Желтовым, на оборотной стороне которой было аккуратно выведено: «Я и Ингус. Мы снимались в начале лета».

— Ну вот, — заключил Вячеслав Петрович. — Значит, появится на нашей границе еще один Ингус. А может быть, придет время и Юра выйдет со своей собакой на пограничную тропу…

Такой была моя встреча со старым своим героем, двадцать лет спустя, незадолго до того, как эта книжка пошла в набор.

Эстафета продолжается.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Металлический предмет, отражающий волны локатора.

Content

АЛЕКСАНДР ТАРАДАНКИН
ПОСЛЕДНЯЯ ВОДА

СТОЯЩИМ В ДОЗОРЕ

ЛЕЙТЕНАНТСКИЕ ПОГОНЫ

ДВЕ ГЛАВЫ ИЗ БИОГРАФИИ

НА ТОЙ СТОРОНЕ

«ЧУЖОЙ» В СВОЕМ ТЫЛУ

РУБЕЖ У ОКЕАНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

«ПОСЛЕДНЯЯ ВОДА»

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Примечания