Фиона Валпи

Море воспоминаний

Светлой памяти моей бабушки Э. Т. («Милли») Макдональд

1906–2008 гг.

Fiona Valpy

SEA OF MEMORIES

© 2018 Fiona Valpy Ltd

© Манучарова М, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

souvenir (англ.) – сувенир (сущ.) – память; предмет, данный кем-либо, сохраненный и т. д., чтобы вспомнить прошлое.

se souvenir (фр.) – (возвратная форма глагола) вспоминать о чем-либо.

Тот день из золотой был скроен ткани:

Стелился шелком океан безбрежный,

И легкий бриз травы касался нежно,

И сто других штрихов, сто ярких граней.

Вдвоем по кромке, босиком в прибое…

Вдруг чистым блеском в круговерти пенной —

Спираль ракушки – как спираль Вселенной,

Вобравшая тот день и нас с тобою.

Теперь она в моем пальто, в кармане,

Хранит тепло моих воспоминаний.

Элла Делримпл

2014, Эдинбург

«Добро пожаловать в дом престарелых» – слова на вывеске не отменяли того факта, что я стою под проливным дождем, сбоку от стеклянной двери, слегка сгорбившись в попытке максимально приблизить ухо к домофону в надежде, что кто-нибудь услышит и отреагирует. Плотнее прижимаюсь к стене, чтобы оказаться под узким навесом, с края которого мне за шиворот затекает еще больше воды. Ветер срывает пожелтевшие листья с платанов, окружающих серое кирпичное здание, вихрем несет их к окнам, где они прилипают на мгновение к мокрому стеклу, а потом смываются струями дождя на дорожки из мелкого гравия. Нетерпеливо смотрю на часы, мыслями я дома: «Справится ли Дэн? Вспомнит ли он о лекарствах Финна?» И снова давлю на кнопку звонка, на этот раз дольше и настойчивее.

– Извините, что заставила ждать, – улыбается девушка-администратор и протягивает мне книгу посещений с просьбой ее заполнить. Пока я сбрасываю промокшее пальто, чтобы капли не стекали на отполированный до зеркального блеска стол, она спрашивает: – Вы уже бывали у нас раньше?

Качаю головой, записываю свое имя и дату. В графу «Кого посещаете» вношу имя своей бабушки – миссис Э. Делримпл.

Девушка забирает книгу, пробегает глазами запись:

– Так вы приехали навестить Эллу? Это очень мило. Она хорошо устроена, и сын к ней регулярно приезжает, но ей было бы полезно, если бы ее навещали почаще.

Чувство собственной вины вызывает во мне раздражение. Хочется сказать девушке, что я никак не могла приехать раньше, что я работаю полный день учителем, что у моего сына проблемы, что не так просто найти время… Но вместо этого я натягиваю на лицо вежливую улыбку, одновременно пытаясь привести в божеский вид свои волосы, которые от теплого воздуха в помещении уже начали завиваться в дикие кудри.

Этот визит был вызван звонком дяди Робби:

– Она будет рада видеть тебя, Кендра, если, конечно, ты сможешь отыскать хоть немного свободного времени. Элла хочет попросить тебя кое о чем. Но я должен предупредить, что она крайне слаба и очень изменилась с тех пор, как ты видела ее в последний раз. Ее разум блуждает как будто еще больше.

Говорил дядя Робби мягко, однако в его тоне ощущалась настойчивость, которая усилила мое чувство вины из-за того, что я не навещала старушку раньше. Вообще, в нашей семье есть некоторые сложности. Моя мама никогда не была близка с бабушкой Эллой. Следствием этой никогда не упоминавшейся в семье ссоры между матерью и дочерью было отсутствие общения, пока я росла. Эти их отношения, в числе прочих причин, тоже осложняли мне посещение дома престарелых, и я сомневалась, что расскажу маме о своем сегодняшнем визите, который может показаться ей своего рода предательством, даже не знаю почему.

Сообщи я ей о своем намерении приехать сюда – даже мимоходом, слегка небрежно, как о чем-то не слишком важном, реакция на другом конце провода была бы вполне предсказуемой: фырканье и резкая смена темы разговора.

– Второй этаж. Идите прямо до конца. Ее дверь последняя слева, – направляет меня администратор, профессионально улыбаясь.

Здесь стоит густой, угнетающий запах вареной капусты, который просачивается из-под дверей столовой и, смешиваясь с ароматами освежителя воздуха и дезинфицирующего средства, создает адское амбре. Я бесшумно иду по толстому синему ковру. Опасаясь приступа клаустрофобии в лифте, поднимаюсь по лестнице; внезапно понимаю, какое же счастье, что у меня все в порядке с ногами и, значит, есть возможность выбора. Поднявшись на второй этаж, чувствую, что вспотела, а кожу головы покалывает от жара собственного тела. Оттягиваю высокий воротник шерстяного джемпера, надеясь немного остыть, успокаиваю дыхание. Как моя бабушка приспособилась к жизни в удушливой атмосфере этого заведения, неважно, насколько оно теплое и чистое? Добр ли к ней персонал? Хорошо ли о ней заботятся? Скучает ли она по независимости, которую когда-то давал ей большой, солидный дом в Морнингсайде, дом – полная чаша, с высокими потолками и комнатами, заполненными самыми разными вещами? Или это все больше не имеет для нее никакого значения? Забыла ли она о доме, как забывает теперь очень многое? Ее разум, кажется, избавляется от воспоминаний так же, как она когда-то избавилась от кучи вещей, оставив себе только самое необходимое. Оскудело не только ее жилище, но и сама жизнь, все ее существование, ущербные дни, подходящие к концу.

На последней двери слева красуется число «12», нанесенное с помощью трафарета, а ниже, в маленькой металлической рамке – «Элла Делримпл», ее имя, написанное молодой рукой, аккуратным округлым почерком, непохожим на бабушкин курсив, витиеватый и будто бы слегка подрагивающий на открытках, которые она рассылала на Рождество.

Из комнаты напротив доносится звук телевизора, включенного на полную мощность. Я стою перед дверью бабушки Эллы, прислушиваюсь: там тишина. Негромко стучу. Может быть, она спит?

Я могу оставить записку и незаметно улизнуть, не побеспокоив ее, вернуться домой вовремя, чтобы позаботиться о Финне, поужинать и продолжить проверку принесенных домой эссе на тему: «Кто виноват в трагедии Макбет?» Я подозреваю, что некоторые из этих эссе вполне могут оказаться трагедиями сами по себе.

Желание развернуться и уйти очень сильно. Теперь я смогу, честно глядя в глаза кому угодно, сказать, что пыталась навестить ее, и моя совесть будет чиста. Однако и от идеи поскорее вернуться назад я особого удовольствия не испытываю. Кажется, за последнее время стало уже совершенно привычным то, что возвращение домой не радует. Я знаю, что, войдя в двери своего дома, буду бояться встретиться глазами с потухшим, виноватым взглядом Дэна, который прекрасно понимает, как я устала после очередного рабочего дня. Мы оба будем старательно изображать, что все в порядке. Он напустит на себя бравый вид, жизнерадостно сообщит об отправленном сегодня резюме и связанными с этими радужными перспективами. Я буду сохранять веселый и беззаботный вид в течение всего вечера, выдавливать улыбки и рассказывать забавные истории о своих учениках. Но мы оба будем знать, несмотря на попытки защитить друг друга, что очень обеспокоены нашим финансовым положением и еще больше – нашим будущим. Что уготовано нашему особенному сыну? Финн с рождения был сложным ребенком, болезненная вялость чередовалась у него с бурными, ужасающими приступами ярости. Врачи списывали все это то на колики, то на режущиеся зубки, то на какой-то непонятный вирус. И только когда ему исполнилось два года и стало понятно, что он отстает в развитии, нас направили к специалистам, которые в конце концов поставили диагноз – аутизм. С тех пор каждый наш день – это изнурительная борьба, независимо от того, пытаемся ли мы помочь Финну справиться с приступами гнева и ужаса или обиваем инстанции ради получения надлежащей помощи нашему ребенку.

В течение дня мы с Дэном светимся позитивом, но когда ложимся спать, между нами словно образуется непреодолимая бездна. Меня не покидает чувство, что каждый из нас тонет в море собственных забот и не способен протянуть руку и вытащить другого на безопасную отмель. Мы дрейфуем все дальше и дальше друг от друга, не в силах больше бороться с подводными течениями, тянущими нас вниз.

Из комнаты напротив выходит медсестра, держа что-то, накрытое полотенцем, и беззаботно улыбается мне. Я поворачиваюсь к двери Эллы и стучу еще раз, немного громче. Голос моей бабушки, слегка надтреснутый и утомленный, звучащий, как семидесятивосьмилетние грампластинки из ее юности, приглашает меня войти.

– Бабушка, это я, Кендра. Заглянула проведать тебя. – Мой голос звучит фальшиво из-за слишком явно ощущаемой вины.

Не представляю, узнает ли она меня. Я навещала бабушку всего один раз, и тогда она назвала меня Роной. Ее морщинистое лицо просияло улыбкой радости и облегчения от мысли, что дочь наконец-то вернулась, чтобы увидеться с ней.

– Я не Рона, я Кендра – дочь Роны, помнишь? А мама навестит тебя обязательно, я уверена, – сказала я тогда и подумала: – «Ей давно пора бы это сделать, пока еще не слишком поздно».

Мама много лет не возвращалась в Эдинбург, отказывалась видеться с Эллой, даже когда узнала о ее переезде в дом престарелых, предоставив заботу о ней дяде Робби так же, как и хлопоты по уборке и продаже бабушкиного дома.

Но сегодня хороший день и все по-другому.

– Кендра, дорогая, как замечательно! – говорит бабушка, глаза которой блестят, а взгляд абсолютно осмысленный. – Входи, придвинь этот стул. Ты совершенно промокла! Повесь пальто на радиатор, чтобы оно немного просохло. Похоже, там отвратительная погода!

Обняв ее, внезапно понимаю, какая она хрупкая. Ее теплая щека прижимается к моей, и я ощущаю, насколько тонка ее кожа.

Бесшумно придвигаю стул, осматриваюсь. Дядя Робби и его жена Дженни постарались сделать все, чтобы небольшая комната с тусклыми стенами цвета магнолии и мягким бежевым ковром стала более комфортной и уютной.

Они перевезли картины Эллы, среди которых была моя любимая – с пляжем и парусной яхтой, и развесили их так, чтобы бабушка могла смотреть на них, лежа на кровати. На полу – пара половичков, не потускневших, хотя местами и побитых временем. Книги и украшения аккуратно разложены на полках, сделанных дядей собственноручно и повешенных вдоль стен и под окном, в которое сквозь кроны деревьев видно, как вдалеке словно плывет по штормовому морю ярко освещенный Эдинбургский замок.

На невысоком шкафчике у ее кровати стоит изящная темно-синяя ваза для фруктов, испещренная, будто молниями, золотыми прожилками. В ней горсть ракушек. Смотреть на них почему-то мучительно. В ракушках нет ничего особенного – просто сувениры с морского побережья. И все же она сохранила их как воспоминание о прошедших праздниках, о давно минувших днях, проведенных на далеких знойных пляжах, о ярком солнце, ласковом ветре и море, шуршащем у ног белыми барашками. Я почувствовала ком в горле и едва сдержала слезы.

– Как ты здесь устроилась, бабушка?

Я знаю, как сложно ей было принять это решение. Она расценивала его как капитуляцию, как признание скорого неминуемого конца. Ее лицо на секунду омрачается от моего вопроса, но она быстро берет себя в руки и все с той же спокойной улыбкой говорит:

– Это место было бы не так плохо, если бы не тот факт, что здесь полным-полно стариков!

Я киваю, улыбаясь ей в ответ:

– Ясно. Насколько я понимаю, ты в свои девяносто четыре исключаешь себя из этой категории?

– Ну конечно! – категорично заявляет она и невинно приподнимает брови. – На самом деле мне восемнадцать, несмотря на мой вид. Видишь ли, я придумала теорию: когда живешь так долго, твоя память сама выбирает тот возраст, в котором тебе хочется быть на данный момент. Сегодня я вернулась в год своего восемнадцатилетия!

Я смотрю на нее искоса, беспокоясь, что это очередной провал в памяти, когда разум теряет связь с более поздними событиями и переносится в прошлое, мало-помалу отбирая у нас бабушку. Жестокая уловка стареющего мозга.

Бабушка пристально наблюдает за мной, взгляд ее ясен. Замечая признаки беспокойства на моем лице, она берет мою ладонь в свои ладони и крепко сжимает.

– Не волнуйся, Кендра, я просто дразню тебя. Сегодня я в порядке!

Мои щеки вспыхивают, я кладу другую руку поверх ее ладоней и еще больше разворачиваюсь к ней. Осознание того, что она понимает все о своих провалах в памяти – об этом пугающем мерцании огонька свечи, что некогда горела так ярко и ровно, поражает меня. Ощущая, как щемит сердце и к горлу вновь подступает ком, я замолкаю.

– Но я точно знаю, что теряю рассудок. – продолжает она. Я делаю попытку возразить, что это неправда, что она в отличной форме. Как будто эта ложь может что-то поменять! Она сжимает мои руки: – Да, дорогая, теряю, и нет смысла притворяться, что это не так! Хочу попросить тебя об одолжении. Ты хорошо пишешь, и сейчас, когда я здесь, – она обводит взглядом комнату, в которой теперь и сосредоточена ее жизнь, – когда у меня очень много свободного времени, а голова полна воспоминаний, было бы неплохо, если бы ты записала их для меня, прежде чем я все окончательно забуду. Расскажи мою историю. Можешь это сделать для меня? Помнится, ты хотела быть писателем – вот тебе шанс осуществить мечту, проявить свой талант.

– Да, но ты же знаешь, как говорят: кто может, тот делает, кто не может – учит… Конечно, бабушка, я буду счастлива записать твои воспоминания. Вот только время – это такая проблема! Я смогу приезжать к тебе только в те дни, когда в школе нет уроков; возможно, немного чаще на каникулах. Но есть еще Финн…

Снова замолкаю, чувствуя себя виноватой. Разумеется, я могла бы найти чуть больше времени. Однако прямо сейчас Дэн наверняка в стрессовом состоянии из-за того, что ему пришлось провести весь день дома, с нашим прекрасным и сложным мальчиком. Знаю, как трудно ему все это дается – постоянное напоминание о том, что Финн «другой», беспокойство, почти паника при мысли о его будущем. Что ждет нашего сына? Как будет развиваться его болезнь, когда он повзрослеет? Кто будет присматривать за ним, когда нас не станет? Все свободное время Дэн тратит на рассылку резюме, с крошечной надеждой на успех. Но новости неутешительные – его бывших коллег тоже сократили, и письма с отказами слишком часты. В результате мой муж в глубочайшей депрессии.

Элла кивает, отпуская мои руки, и поворачивается к прикроватному столику.

– Я знаю, как ты занята, дорогая, и не собираюсь создавать тебе сложности, поэтому попросила Робби принести мне это, – она открывает ящик стола и достает оттуда диктофон. – Я наговорю на него свои воспоминания и передам тебе, а ты расшифруешь их, как найдешь время, в комфортной обстановке, у себя дома. Я передам тебе и эти альбомы с газетными вырезками и фотокарточками; думаю, они помогут тебе живо представить места и людей, о которых пойдет речь.

На полу рядом с кроватью стоит обувная коробка, туго перетянутая бечевкой, и большой картонный ящик, в котором громоздятся фотоальбомы в деревянных переплетах, похожие на кучу связанных досок. Я беру верхний и открываю наугад. С черно-белого снимка на меня серьезно смотрит девочка – это моя мама. Аккуратная надпись, сделанная специально купленной для этой цели ручкой с белыми чернилами, гласит: «Рона, 8 лет».

Я поднимаю глаза, встречаюсь взглядом с Эллой и снова с удивлением задаю себе вопрос: «Что же такое произошло между моими мамой и бабушкой, что сделало их чужими? Как случилось, что между ними будто образовалось огромная, покрытая трещинами полынья, которую никак не пересечь?»

Элла снова кладет свои руки на мои. Ее голос звучит тверже, в нем слышатся настойчивые нотки:

– Прошу тебя, Кендра! Мое время на исходе. Пока не поздно, пока все не забылось… Пока есть кому рассказать об этом тебе и другим… Пожалуйста, ты ведь согласишься описать мою историю?

Снова смотрю на фото девочки: на ней аккуратная белая блузка и полосатый школьный галстук, прямые светлые волосы убраны назад пластиковым ободком, взгляд таинственный. И я интуитивно догадываюсь, что в просьбе моей бабушки кроется не что иное, как желание и способ рассказать, объяснить мне то, что волнует меня много лет.

Судя по ящику с альбомами, я крайне мало знаю о жизни своей бабушки. Из-за их размолвки с мамой я в юности почти не общалась с ней. Только когда приехала в Морей Хаус[1], чтобы выучиться на преподавателя, когда уже встретила Дэна и вышла за него замуж, я стала видеться со своей эдинбургской бабушкой чаще. Погруженная в собственную жизнь со всеми ее перипетиями, я воспринимала ее не более чем престарелой родственницей, живущей где-то там. Родственницей, существование которой порой заставляло меня испытывать угрызения совести, если Робби и Дженни уезжали из города или были чем-то заняты и не могли уделить ей должного внимания.

Надо признаться, меня заинтриговала возможность заглянуть в прошлое своей мамы и дяди Робби, перелистав эти альбомы. В них наверняка есть фото моего дедушки, которого я помню очень смутно; он умер, когда мне было семь. В памяти осталась долгая поездка из Лондона на холодный север, продуваемая сквозняками церковь в Шотландии, рыдания моей мамы, тщетные попытки отца успокоить ее, потом песочное печенье, тающее на языке, и апельсиновый сок дома у бабушки Эллы. Мы не остались там даже на ночь.

– Я лучше поеду к Робби, – сказала мама отцу каким-то чужим, слишком высоким и громким голосом…

Я возвращаюсь в действительность, вижу в глазах бабушки вопрос и приглашение одновременно.

– Хорошо, договорились! – улыбаясь, говорю я, и она облегченно улыбается в ответ.

– Я надеялась, что ты скажешь это! Вот первые кассеты. И я попросила Робби купить еще один диктофон, чтобы ты могла прослушивать их, вернувшись домой. – Она кладет бугристый конверт на альбомы, лежащие в картонном ящике. – И да, Кендра, расскажи это по-своему. Используй свой талант, мои воспоминания и фотокарточки, чтобы написать интересную и понятную всем книгу.

Я снова чувствую скрытую настойчивость в ее словах и задумчиво киваю.

Внезапно мне начинает казаться, что на меня смотрят две пары глаз: глаза бабушки Эллы и еще одни, с фотографии в альбоме, лежащем у меня на коленях, – глаза моей мамы.

Часть 1

1938, Île de Ré[2]

Девушка стояла на пристани, наблюдая за плывущим к ней по голубой глади паромом, который должен был перевезти ее на другой берег.

Опустив на дощатый пирс чемодан из бежевой кожи, она сбросила узкий жакет, чтобы подставить свои бледные руки ласковому французскому солнцу и отогреться после долгой северной зимы. В тот год вообще не было весны, и она чувствовала себя бабочкой, выпорхнувшей из мрачного склизкого кокона навстречу свету, теплу и ярким краскам.

Легкий ветерок – мягкое дыхание Атлантического океана – растрепал ее русые с медовым отблеском волосы, рассыпал их по плечам, охладив тонкую шею и раскрасневшиеся щечки.

Это было долгое путешествие из Эдинбурга, полное совершенно новых впечатлений. Она не чувствовала себя уставшей, поскольку ее мысли были заняты предстоящей встречей на другом берегу, и девушка все больше нервничала по мере приближения парома. В Лондон она приехала с мамой, которая решила сопровождать ее, несмотря на заверения Эллы, что в свои семнадцать она сама вполне способна о себе позаботиться.

Привыкшая к ночной тишине пригорода Эдинбурга, девушка не сомкнула в поезде глаз, в отличие от матери, которая спала на соседней полке сном праведника. Стук колес и гудки проносившихся мимо составов заглушали ее ровное дыхание. Не то чтобы этот шум беспокоил Эллу, просто она была слишком возбуждена предстоящим путешествием за границу и занята мыслями о лете, сулящем ей нечто необыкновенное. Лежа на туго накрахмаленной хлопчатобумажной простыне, укрытая серым шерстяным одеялом с красным логотипом LNER[3], слегка покачиваясь в такт мерному перестуку колес поезда, девушка мысленно повторяла французские фразы. Конечно, мадемуазель Мюррей заслуженно считала ее лучшей в классе, но Элла подозревала, что у ее учителя очень сильный морнингсайдский акцент. Французский определенно звучал иначе на маминых пластинках, которые та, мечтательно улыбаясь, вновь и вновь слушала, завороженная бархатным баритоном Мориса Рено[4] так же, как в далеком детстве, когда жила в Париже.

– Ты же знаешь, Элла, весьма полезно пожить в стране, язык которой ты хочешь изучить, не говоря уже о том, чтобы понять ее культуру!

Поэтому на прошлое Рождество мама отправила своей давней подруге Марион Мартэ письмо с просьбой приютить Эллу на одну-две недели в Париже.

Все сложилось даже лучше: Марион предложила Элле отдохнуть с ними летом на даче на острове Ре.

– Целых шесть недель с двойняшками! Вообрази, ты будешь говорить на французском, как на родном! – не скрывала своего восторга мама.

Элла, напротив, слегка разочарована. Она уже представляла себя в изысканном и элегантном Париже, внимательно изучила статью «Пикчер Пост»[5] о знаменитой Всемирной выставке[6], состоявшейся в прошлом году. А этот остров?! Она даже не слышала о нем! Покопавшись в толстенном Атласе мира, Элла обнаружила, что остров Ре – это один из малюсеньких островков, который выглядел так, будто его щипчиками откололи от побережья Франции и бросили в Атлантический океан. Но все же это обещало быть приключением, особенно для девушки, которая раньше не путешествовала дальше Файфа[7].

Подготовка к поездке заняла несколько недель. За несколько визитов в «Дженнерс»[8] был полностью обновлен отпускной гардероб, ныне включающий в себя три купальных костюма, набор изысканного нижнего белья и аксессуары для нескольких легких хлопчатобумажных платьев, куда более утонченные, нежели те, что она носила раньше.

– Тебе нужно беречь от солнца свою светлую кожу, – суетилась мать, укладывая вещи. – Не забывай носить шляпу, иначе у тебя появятся веснушки и ты расстроишься.

Перед самым отъездом отец подарил Элле маленький чемоданчик. Улыбнувшись, он сказал:

– Мне сказали, что у любой юной леди должен быть такой.

На шее у девушки теперь висел крохотный медный ключик. Именно им они открыли тогда латунные замочки чемоданчика, и Элла обомлела от блеска. Переливался прохладный шелк подкладки густого вишневого цвета, сверкали серебряные крышечки флаконов и баночек, набор щеток и овальное зеркальце, и все это великолепие удерживалось внутри тоненькими кожаными ремешками. В чемоданчике было еще немного места, и Элла положила туда различную мелочь, необходимую в путешествии. Остальное аккуратно завернули в папиросную бумагу и упаковали в большой чемодан.

Приближаясь к пристани, паром замедлил ход, и внезапно вокруг началась суматоха. Дежурный по причалу легко поднял ее чемодан и понес к трапу, затем обернулся убедиться, что Элла взяла свой маленький чемоданчик и последовала за ним на борт. Какой-то человек в берете поставил ящик с кудахчущими цыплятами в тени рулевой рубки, широко улыбнулся Элле и уселся на жесткую скамью, расположенную вдоль всего борта. Матрос что-то крикнул, отбросил швартовы, и паром поплыл назад, стараясь развернуться как можно быстрее, чтобы максимально использовать прилив.

Элла стояла на краю палубы и пристально вглядывалась вдаль, туда, где среди волн виднелся кусочек земли. «В шторм его запросто может смыть», – подумалось ей. Ветер усилился и теперь грозил сорвать с головы девушки соломенную шляпу, защищавшую лицо от солнечных лучей, и отправить ее летать над волнами; вспомнив предупреждение мамы, Элла крепко ухватилась за ее поля, облизнула пересохшие губы и почувствовала вкус соли.

В высоком небе невозможно-голубого цвета, совсем не похожем на серое небо Эдинбурга, парила чайка, и девушка, задрав голову, зачарованно наблюдала ее полет. Потом оглянулась назад, на материк, неумолимо удаляющийся за пенным следом парома. На какое-то мгновение у Эллы возникло странное, пугающее чувство: она словно шагнула за край земли, и шумные, наполненные суетой промежуточные этапы ее путешествия – Эдинбург, Лондон, Париж – остались где-то там, в другой вселенной, которую она покинула на этом пароме.

А паром меж тем двигался вперед, и уже виднелся белый песок острова Ре, напомнивший пейзажи Тернера[9], столь любимые Эллой. В окутывающем все вокруг мягком свете раннего летнего вечера море искрилось и меняло цвет от лазурного до бирюзового, а сам остров казался ларцом, выкованным из белого золота, с крышкой из густых сосновых лап. Элла вдохнула морской воздух и ощутила непреодолимое желание остаться в этом мгновении навсегда, такой же свободной, как парящие над ней птицы.

Долго ли, коротко ли, паром приблизился к пассажирскому причалу. Неподалеку под крики людей и чаек на уже стоящее судно неуклюжая стрела крана опускала груз.

Пассажиры парома шумно бросились собирать сумки и свертки. Мужчина в берете установил клетку с цыплятами на велосипед и, скатив его по короткому трапу, благополучно оказался на суше.

Элла подхватила свои чемоданы и, слегка покачиваясь, тоже спустилась на берег. Марион Мартэ сказала, что они встретят ее, но девушка не имела понятия, как они выглядят. Подругу мама описала как очень красивую жизнерадостную женщину с большими глазами и темными вьющимися волосами. Сама Марион писала, что ее двойняшки – Каролин и Кристоф, которым исполнилось по восемнадцать, с нетерпением ждут в гости британскую ровесницу.

Когда машины одна за другой отъехали от пристани по пыльной дороге, Элла заметила чуть поодаль повозку, запряженную ослом. Встав на нее, чтобы возвышаться над толпой, ей махали руками двое – девушка с копной каштановых кудрей и юноша с длинной соломенной челкой. Свет, падающий на его высокие скулы, играл тенями, подчеркивая красоту черт. Эти двое были настолько открыты, доброжелательны и красивы, что Элла сразу забыла о своих опасениях и сомнениях по поводу летнего отдыха в компании незнакомых людей. Девушка была одета в яркую ажурную блузочку с коротким рукавом и бриджи, которые открывали ее загорелые икры, а юноша – в свободные брюки и длинную хлопчатобумажную рубаху навыпуск, какие обычно носят рыбаки. Элла почувствовала себя несколько скованно из-за своего слишком аккуратного, подогнанного по фигуре жакета и пышного платья.

Каролин и Кристоф спрыгнули с повозки и поспешили к ней. Элла протянула руку для приветствия, но Каролин схватила ее за плечи и расцеловала в обе щеки, сдвинув при этом набекрень Эллину шляпу. Растерявшаяся гостья неуверенно повернулась к Кристофу, не совсем понимая, что делать дальше согласно местному этикету, и вспыхнула, когда он тоже расцеловал ее. Чтобы скрыть смущение, она надвинула шляпу поглубже, пряча лицо под широкими полями.

– Элеонора Леннокс, добро пожаловать! – В глазах Кристофа вспыхнули веселые искорки, и он схватил ее чемодан.

– Зовите меня Эллой, пожалуйста! Так делают все, пока я не доставлю неприятностей.

Она с удовлетворением обнаружила, что понимает их французский, поначалу осторожно подбирала слова, но достаточно быстро освоилась и легко находила нужные.

– Я не верю, что такая девушка, как ты, может доставить кому-нибудь неприятности! Ты одета, как скромница, слишком уж аккуратно. Oh là là! В этом чемодане, судя по весу, еще много таких костюмов. Путь слишком долгий, бедной Анаис будет нелегко. Нам придется идти рядом с повозкой.

– Не слушай его, пожалуйста, он шутит, – заверила Каролин, взяв Эллу за руку. – Твое платье прекрасно, и чемодан, кстати, тоже. Ты должна извинить нас, на этом острове мы всегда слишком décontractés[10]. Здешняя жизнь сильно отличается от парижской, мы забываем, как выглядят цивилизованные люди.

– Ну да, ну да, а что такое цивилизация, в самом-то деле? – Кристоф остановился и опустил тяжелый чемодан. – Я считаю, что жизнь должна быть именно такой, как на Ре, а позерство и снобизм Парижа – это фальшь. Есть множество людей, которые могли бы назвать это полной противоположностью цивилизации. Что же касается всего остального мира, – продолжал Кристоф увлеченно, и глаза его горели, – в Испании идет братоубийственная война, Германия игнорирует все Версальские договоренности, вооружается и аннексирует Австрию. Они намерены расширить свою империю, и это явно не благая цель. Беженцы хлынули в Париж, наши родственники тоже бежали от преследований. Вся Европа в смятении! Разве это можно называть цивилизацией?

Элла наблюдала из-под полей шляпы за его привлекательным лицом, которое все больше оживлялось, и за тем, как он жестикулировал сильными загорелыми руками, акцентируя внимание на своих словах.

– Ну же, Кристоф, сейчас не время для политических дискуссий, – мягко проговорила Каролин, дотронувшись до его руки длинными смуглыми пальцами. – Элеонора, должно быть, очень устала после долгого путешествия, да и Maman ждет нас дома.

Со вздохом смирения Кристоф поднял чемодан и погрузил его в деревянную тележку с таким грохотом, что рыжий ослик, только что мирно щипавший траву у дороги, оглянулся с крайней степенью недоумения на морде.

– Анаис, познакомься с мисс Элеонорой Леннокс и ее огромным чемоданом, – насмешливо сказал Кристоф и погладил маленькие мягкие уши ослицы и ее мохнатую мордочку. Затем он аккуратно взялся за уздечку и развернул тележку.

– Привет, Анаис. Ты просто красавица!

– Забирайтесь наверх, мисс Элеонора Леннокс! Ваш экипаж подан! – серьезным тоном произнес Кристоф, однако глаза его смеялись.

– Пожалуйста, я же просила называть меня Эллой. И я думаю, лучше мне пойти пешком; после долгого сидения в поезде хочется размять ноги.

На самом деле Элла беспокоилась, что чемодан действительно слишком тяжел, но ей не хотелось, чтобы этот веселый юный француз понял, что его насмешки как-то задели ее.

В глазах юноши мелькнуло одобрение, ему действительно понравилось, как она отреагировала на его подшучивания. Элла время от времени ловила взгляды Кристофа, направленные то на ее изящную талию, то на тонкие руки в тот момент, когда она придержала шляпу, чтобы ее не унес озорной морской бриз. Она и сама потихоньку изучала его своими ясными зелеными глазами. Но девушка и подумать не могла, что сию минуту его пальцы жаждут карандаша и бумаги, чтобы запечатлеть плавные изгибы ее тела и развевающиеся локоны медовых волос…

Его лицо внезапно стало серьезным, и он сказал:

– Элла так Элла. И да – Анаис благодарит тебя за заботу.

Они покинули гавань и пошли по узкой дороге, как будто процарапанной колесами проезжающих повозок в ковре зеленой прибрежной травы, связывающей своими корнями подвижный песок. Кожаные туфли натирали Элле ноги и уже были покрыты толстым слоем пыли. Она с завистью смотрела на легкие парусиновые тапочки Каролин и Кристофа, джутовые подошвы которых оставляли на песке едва заметный узор, в отличие от глубоких следов Эллиных каблуков.

Там, в другом мире, казалось важным выбрать правильный гардероб для летней поездки, и Элла чувствовала мамину поддержку в этом вопросе, примеряя в обувном магазине в Морнингсайде туфли на каблуке, которые в их пресвитерианской семье не приветствовались, но которые, по их общему мнению, выглядели достаточно шикарно для Франции. Однако уже через несколько минут после прибытия Элла поняла, что этот «правильный» гардероб совсем не подходит для острова Ре.

Все трое шли рядом с повозкой по дороге подобно прямой линии, перечеркнувшей абсолютно плоский остров и не встретившей при этом никаких препятствий. Закатный отсвет, смягченный сумерками, падал на высокие пики мальвы, которые отчетливо выделялись на фоне многочисленных белых рыбацких домиков. Цветы, малиново-розовые, желто-лимонные, темно-сливовые, нежно-абрикосовые, казались особенно яркими, словно свету здесь была присуща особенная прозрачность, недостижимая на материке. Элла еще сильнее надвинула шляпу, ослепленная заходящим солнцем, которое даже в этот поздний час одаривало остров куда большим теплом, чем ей приходилось ощущать в самый ясный летний день в Шотландии. Она представляла себя саженцем, проклюнувшимся в теплице. Ей казалось, что ее тело, наливаясь силой южного солнца, вытягивается ввысь и вширь. И девушка снова почувствовала себя скованно в хорошо подогнанном платье, жакете, узких кожаных туфлях, шляпе и перчатках.

Когда они подошли к маленькому городку Сен-Мартен-де-Ре, Элла едва удержалась, чтобы не спросить, как долго им еще идти. На пятке у девушки вздулся волдырь, и она уже почти жалела, что не приняла предложение прокатиться на повозке. Наконец никем не направляемый ослик сам свернул в узкий переулок, почти незаметный между двумя белеными домиками.

– А что это за растения? – спросила Элла, указывая на идеально ровные и пышные зеленые ряды по обе стороны переулка.

– Это виноград. Видишь, гроздья только начинают формироваться, – ответил Кристоф.

– Я и не предполагала, что виноград растет так близко к морю.

– Одни из лучших виноградников в мире находятся на побережье. Морской бриз полезен для винограда так же, как и для людей.

Впереди за дюнами, кое-где покрытыми морской травой, снова неожиданно показался океан. Косые солнечные лучи рассыпались алмазами по миллиону крошечных волн, делая свет вокруг более объемным. Справа стоял двухэтажный дом чуть большего размера, чем те, что Элла видела по дороге. Он был ослепительно белый, со ставнями, выкрашенными голубой краской, и створчатыми окнами, стекла которых из-за закатного отблеска казались золотыми.

Кристоф открыл калитку в невысоком заборе, окружавшем цветущий сад, и подвел Анаис к входной двери. Та, как и окна, была распахнута, и морской бриз, легко проникая в дом, приподнимал края тонких муслиновых занавесок.

Юноша вытащил тяжелый чемодан из повозки, бормоча про себя:

– Оставлю его пока здесь, принесу позже, а сейчас займусь Анаис. Ну, старушка, давай-ка распряжем тебя.

Когда он уводил маленькую ослицу на задний двор, в дверях появилась женщина с такими же теплыми глазами и локонами, как у Каролин. Она протянула гостье обе руки.

– Элла, bienvenue![11] Мы так тебе рады! Я узнала бы тебя где угодно, ты – вылитая мать! Пожалуйста, зови меня Марион, безо всяких церемоний. Ты, верно, устала после долгого путешествия? Но наконец ты здесь, и теперь уже не нужно будет ходить дальше пляжа или деревни. Каролин покажет твою комнату, и ты сможешь чуточку освежиться до ужина.

Элла последовала за Каролин по коридору с белеными дубовыми половицами, вытягивая шею, чтобы разглядеть комнаты, мимо которых они шли. Этот дом у моря кардинально отличался от дома родителей Эллы в Морнингсайде, с тяжелыми бархатными портьерами и интерьером красного дерева. Здесь просторные комнаты с оштукатуренными потолками были залиты ярким светом, а мебель, состоящая из простых, несочетающихся деревенских предметов, создавала ощущение элегантной гармонии.

Девушки поднялись по широким ступеням поскрипывающей деревянной лестницы на второй этаж, и Каролин распахнула одну из дверей. Они вошли в комнату с трепещущими муслиновыми занавесками на окнах, и Элле почудилось, что она стоит, слегка покачиваясь, на палубе парусника. Ее уставшее от путешествия тело все еще не привыкло к твердой земле.

На полу лежали выцветшие коврики, добавляя побеленной комнате немного красок. Букет из жимолости и роз на прикроватном столике заполнял пространство сладковатым ароматом. Элла сняла шляпу и с облегчением опустилась на постель, покрытую стеганым одеялом. Потом она сбросила туфли и с наслаждением пошевелила пальцами ног в белых шелковых чулках. Зеркало на туалетном столике у дальней стены отражало проникающие в комнату лучи, и солнечные зайчики плясали на занавесках. Над кованой кроватью висела акварель в изящной позолоченной раме: парусник, скользящий по аквамариновой глади в сторону невысоких дюн.

– Это прекрасно! – прошептала Элла, глядя на работу. – Ты почти чувствуешь ветер, солнечный свет и запах моря.

Каролин кивнула и села рядом с ней:

– Это одна из картин Кристофа. Сочетает в себе две вещи, которые он любит больше всего: живопись и хождение под парусом. И то, и другое получается у него очень хорошо. Только не стоит говорить ему, что ты в курсе, иначе он задерет нос.

Девушки захихикали, заслышав громкий топот по лестнице. Кристоф широко распахнул дверь, с грохотом волоча за собой чемодан.

– Что не говорить и кому? – усмехнулся он. Затем, не дожидаясь ответа, плюхнулся на кровать рядом с сестрой и, изображая страдание, произнес:

– Фу-х, мы с Анаис испытываем громадное облегчение от того, что не увидим этого громоподобного монстра в течение нескольких недель!

– Элла тут восхищалась твоей картиной с изображением «Бижу»[12], – мотнула головой Каролин в сторону акварели.

– Завтра мы отвезем тебя на эту яхту, – расплылся в улыбке Кристоф. – Она прекрасна!

Элла была поражена открытостью и эмоциональностью его лица: темные глаза только что смеялись, а уже через секунду становились задумчивыми. Как будто шквал, проносящийся над морем, заслонял солнце облаками, но тут же и развеивал их. Следуя примеру родителей, она привыкла скрывать чувства, даже когда находилась в уединении у себя дома. Двойняшки, напротив, ничего не скрывали, и Элла почувствовала, что скованность постепенно отпускает ее. Девушке захотелось попробовать быть более эмоциональной, чем это дозволялось в ее спокойном и, как она теперь догадывалась, скучном эдинбургском детстве. Казалось, эти новые ощущения распирают Элле грудь. Ее охватило внезапное желание поскорее расстегнуть узкий жакет, чтобы дать волю тому, что происходило сейчас у нее внутри.

В комнату проник восхитительный запах чего-то аппетитного.

– Allons[13], Кристоф! Мы должны ненадолго оставить Эллу, чтобы она могла отдохнуть и распаковать вещи до ужина. Нет никакой необходимости переодеваться, если не хочется. Мы останемся так, как сейчас. Я именно это имела в виду, когда говорила, что здесь все очень расслаблены. Если захочешь освежиться, ванная комната – соседняя дверь справа, напротив лестницы. Спускайся, как будешь готова. Мы будем на кухне или на террасе: когда зайдешь на кухню, увидишь дверь.

Поспешно повесив одежду в шкаф, стоявший в углу спальни, и аккуратно сложив белье в чудный комод кремового цвета, украшенный гирляндами розовых роз, Элла отправилась на поиски ванной комнаты.

Она расчесывала свои растрепанные ветром волосы до тех пор, пока не увидела в запотевшем зеркале, висевшем над раковиной, что ее серьезное лицо обрамлено аккуратными прядями. Широкие поля шляпы, очевидно, не стали препятствием для солнца и ветра, придавшим ее щекам слабый золотистый оттенок. Она с ужасом обнаружила целых пять веснушек, разбросанных по переносице. Девушка в зеркале нахмурилась, но Элла покачала головой и твердо объявила своему отражению:

– Теперь нет никакого смысла беспокоиться о веснушках. Здесь на острове мы très décontractés[14], и ваш accent Français[15] уже гораздо лучше, mademoiselle[16] Леннокс.

Она вымыла руки душистым кремовым мылом и вытерла их белоснежным льняным полотенцем. Затем повесила нарядный жакет в шкаф и, накинув на плечи легкий хлопчатобумажный кардиган на случай, если вечерний воздух окажется прохладным, поспешила через кухню на террасу.

Позади дома был разбит большой сад, окруженный высоким беленым забором. Аромат жимолости, охапка которой, видимо, и стояла в вазе в ее спальне, смешивался с ароматом жасмина, обрамляющего кованую решетку беседки. Вдалеке под деревьями Анаис с удовольствием щипала травку. Марион, Каролин и Кристоф сидели за большим деревянным столом, покрытым белой скатертью. На столе стояли приборы с ручками из слоновой кости, в центре – ярко расписанный глиняный кувшин с пышным букетом темных роз, бутылка красного вина и хрустальный графин с водой. В тихом вечернем воздухе было слышно, как колокол церкви Святой Марии пробил восемь.

Кристоф, подперев рукой подбородок, что-то рисовал в альбоме, который он спешно захлопнул, увидев Эллу.

– Проходи, – пригласила Марион и указала на стул рядом с собой. – Ну, рассказывай скорей! Как там мама? Я не видела ее много-много лет, с тех пор как примерно в твоем возрасте была в Эдинбурге. Какие же это счастливые воспоминания! Каролин, передай Элле оливки. Может быть, бокал вина? Можно разбавить водой, если ты не привыкла пить его до еды, как это делаем мы.

Темное вино приобрело ярко-рубиновый оттенок, когда мадам Мартэ разбавила его водой из графина и протянула гостье. Элла осторожно потягивала вино, стараясь при этом держаться непринужденно, как будто каждый вечер, ужиная вареной говядиной или бараниной, которые обычно подавались у нее дома в Эдинбурге, она пила Château Talbot[17] – это название было выгравировано на бутылке, стоявшей на столе. Даже разбавленное, вино имело насыщенный вкус и слегка пьянило. Элла почувствовала, как последние следы напряжения и сомнений, порожденных долгим путешествием и ожиданием этого лета, растворяются и исчезают в опускающейся на остров ночи вместе с лучами заходящего солнца.

При свете фонаря, который Марион принесла к столу вместе с блюдом blanquette de veau[18], Элла украдкой взглянула на Кристофа. Тени играли на его лице, и глаза, казалось, светились глубоким внутренним светом, теплым и загадочным. Поймав его взгляд, она ощутила легкий укол в сердце и смутную уверенность, что между ними установилась какая-то связь. Чтобы скрыть смущение, Элла не без удовольствия принялась за еду и очень подробно отвечала на вопросы Каролин о жизни в Шотландии.

Стало прохладно, Элла поежилась и зевнула. Заметив это, Марион сказала с улыбкой:

– Пойдемте-ка спать. Думаю, мы все сегодня устали от волнения, связанного с приездом Эллы. Даже вы притихли, разговорчивые мои. Оставь посуду, Каролин, утром придет Сандрин. Спокойной ночи, мои дорогие. Барометр настроен оптимистично, так что завтра сможете отправиться на «Бижу» в дальнее плавание. Хотите, я приготовлю вам еды в дорогу?

Элла лежала в своей комнате, на гладких хлопковых простынях. В окно, неплотно прикрытое снаружи ставнями, просачивался прохладный ночной воздух, шевеля занавески своим соленым дыханием. Щель в ставнях показала Элле, что взошла луна, засыпавв серебристыми бликами ее комнату. Бескрайний океан там, за окнами, отражал лунный свет, создавая странное зыбкое сияние, больше похожее на загадочный рассвет, а прибой нежно вздыхал и нашептывал волнующие обещания.

«Надо же, здесь совсем не темно», – уже засыпая, подумала Элла, и ее мысли уплыли далеко, на сказочный остров, залитый морем света.

* * *

Она проснулась от того, что кто-то, возможно Кристоф, насвистывал «Марсельезу»[19], спускаясь по лестнице, а затем кто-то – Каролин или Марион – шикнул на него.

Яркий солнечный свет настойчиво пробивался сквозь ставни, формируя золотую замену серебристым лунным бликам. Элла спрыгнула с кровати, пробежала по тряпичному ковру, нажала на тяжелую металлическую ручку, удерживавшую ставни, и распахнула окно настежь. Теплый ветерок ласково гладил ее обнаженные руки, теребил тонкую ткань ночной рубашки, а солнце заливало жаром комнату. Элла натянула юбку и блузку и почти сбежала по лестнице вниз.

Французские окна на кухне были открыты, как и прошлой ночью. Полная седовласая женщина в фартуке поверх полосатой юбки из тика вошла с террасы, неся в руках пустой поднос. Ее деревянные башмаки стучали по терракотовой плитке.

– Bonjour, mademoiselle. Enchantée[20], – приветливым тоном произнесла она и официально пожала Элле руку сильной загрубевшей от работы рукой, широко улыбаясь при этом. Каролин, вошедшая следом, представила ее как Сандрин. Женщина тут же захлопотала возле раковины.

– Пойдем, Элла, завтрак на террасе, – сказала Каролин и взяла с кухонного стола пару кувшинов с широким горлышком. Когда они вышли во двор, под тень жасмина, она объявила:

– Voilà![21] Элла и кофе.

– А вот и ты, дорогая! Тебе хорошо спалось?

Марион передала Элле корзинку с хлебом; Каролин тем временем обходила всех, разливая в маленькие чашечки густой, как патока, кофе и добавляя в ароматный напиток горячие сливки. Более привычная к тарелке с овсянкой и чаю в изящных чашках, Элла замялась, не зная, как вести себя дальше. И когда Марион взяла свою чашечку обеими руками и отхлебнула из нее, робко последовала ее примеру. Кофе был восхитительным, бодрящим, как и завтрак на открытом воздухе. Кристоф макал кусочки хлеба в кофе, но Элла последовала примеру Каролин и густо намазала хлеб маслом и вишневым джемом.

– Итак, сегодня мы возьмем тебя с собой на «Бижу», – сказал Кристоф между глотками кофе. – Ты раньше ходила под парусом?

Элла покачала головой, показывая, что никогда.

– Не волнуйся. Она прекрасна, и это легко. Мы тебя научим.

– Но я боюсь, что ты испортишь свою красивую одежду, – ласково улыбнулась Марион. – Каролин, не могла бы ты одолжить Элле что-нибудь из своих вещей? И мы обязательно должны купить тебе пару эспадрилий[22] в эти выходные. Они идеальны для пляжа и яхты.

* * *

Час спустя Кристоф, одобрительно поглядывая на Эллу, помогал ей забраться в маленькую гребную шлюпку, которую он крепко удерживал на воде у края неровного откоса. Одна рука девушки была занята только что снятыми сандалиями; протянув другую Кристофу, она смело шагнула на деревянное дно шлюпки, которая должна была доставить их туда, где покачивалась на волнах у своего причала красавица «Бижу».

– В этой одежде ты выглядишь почти как француженка, – сказал он с улыбкой, отпустив ее руку только после того, как она благополучно устроилась на одном из деревянных сидений.

Девушка переоделась в свободную темно-синюю блузку в белую полоску и хлопчатобумажные шорты, которые ей одолжила Каролин, и стянула волосы сзади лентой в цвет блузки.

Элла улыбнулась в ответ. Новый наряд придавал ей ощущение спокойной уверенности. Говорить на другом языке, носить другую одежду, отправляться в неизведанное путешествие – все это усиливало обретенное здесь чувство свободы, свободы быть кем-то совершенно иным, непохожим на Эллу из Эдинбурга.

Кристоф уложил в шлюпку корзину для пикника и вместительную соломенную сумку с кожаной ручкой, полную полотенец и джемперов, затем помог сестре перебраться с берега, вставил весла в уключины, оттолкнулся от берега и направил лодку в сторону причала.

Оказавшись на борту парусника, Элла почувствовала себе неуклюжей и неловкой. Те двое с непринужденной уверенностью занялись подготовкой яхты и пикника в крошечной каюте под палубой. «Бижу» действительно была очень хороша: линии клинкерных бортов, сияющих белой краской, плавны и изящны; палуба из тика, пропитанного эфирными маслами, шелковистая на ощупь.

– Это эксклюзивная яхта, второй такой нет, – сказал Кристоф с некоторой гордостью. – Grand-père[23] построил ее десять лет назад. Maman унаследовала ее вместе с домом, когда он умер. Она приезжает на Ре с младенчества. Именно Grand-père научил нас всех ходить под парусом. Но Papa на самом деле не любит море, а Maman предпочитает проводить время, ухаживая за своим любимым садом, так что теперь за «Бижу» присматриваю я.

Каролин отшвартовала яхту, Кристоф потянул румпель[24], паруса наполнились ветром, и «Бижу», повернувшись носом к открытому морю, медленно поплыла, лавируя меж других яхт, и наконец выбралась на простор. Элла почувствовала, как внезапно поднялся ветер, заставляя трепетать ленту в ее волосах.

Потом появилось ощущение полета.

«Бижу» рассекала носом игривые волны с белыми гребнями, и тысячи искрящихся брызг, разлетаясь вокруг, осыпали их, оставаясь на коже прохладными капельками. Моевка[25] взмыла вверх, белая, как цветок вишни на фоне головокружительной синевы неба, широко расправила свои крылья с чернильной каймой оперенья, и Элла почувствовала, как вместе с птицей воспарило ее сердце, охваченное неподдельной всепоглощающей радостью. Она запрокинула голову, провожая взглядом чайку, и закрыла глаза, с наслаждением подставив свое лицо ласковым солнечным лучам. Шляпы от солнца и веснушки были напрочь забыты.

Кристоф направил яхту к югу от острова. Откинувшись на транец[26], он подтолкнул сестру локтем:

– Глянь-ка, Каролин, мне кажется, наша гостья наслаждается!

Элла лучезарно улыбнулась:

– Это просто потрясающе! Такое ощущение, что мы летаем над волнами!

Кристоф кивнул:

– Я всегда думаю об этом как о танце. Океан – грозный и непредсказуемый партнер. Сегодня у него прекрасное настроение, смотрите – он сверкает. Мы танцуем квикстеп[27]. Иногда он нежнее, романтичнее, одевается в шелка и начинает вальсировать. А порой капризничает. Когда он танцует яростный пасодобль[28] или страстное танго, мы должны быть осторожны и использовать все возможности «Бижу», чтобы соответствовать ему.

Каролин рассмеялась:

– А когда во время шторма он превращается в крутящегося дервиша, мы предпочитаем оставить его наедине с собой. Может, он и танцовщик, но очень могущественный, и безусловно он ведет.

– Приготовься идти галсом[29], – приказал Кристоф, прикрывая глаза от солнца.

Каролин ослабила кливер[30] и жестом подозвала Эллу:

– Когда он скажет «готовься», мы присаживаемся на корточки вот так, позволяя гику[31] раскачиваться поперек. Ты же не хочешь получить им по голове?

Элла последовала примеру Каролин, перебралась под гиком к левому борту, а «Бижу» тем временем поменяла курс, и впереди уже виднелась тонкая линия дюн острова. Солнечные лучи теперь согревали спину Эллы, проникая сквозь мягкий хлопок блузки. Ее кожа светилась от тепла, ветра и морских брызг, заполнявших все вокруг каждый раз, когда очередная волна поднималась навстречу носу «Бижу».

Внезапно задумавшись над словами Каролин, Элла почувствовала, как ее пробирает дрожь, несмотря на теплое солнце. Океан сегодня был доброжелательным и игривым партнером, но маленькая лодка, скользящая по бескрайней глади, показалась ей весьма уязвимой. Под сверкающей поверхностью вода была таинственной и темной, непостижимо глубокой, с мощными невидимыми течениями.

«Как глупо размышлять о мрачном в такой прекрасный день», – подумала девушка. День, наполненный солнечным светом, красотой, молодостью и свободой. Ветер перекинул ее «конский хвост» прямо на лицо, и она тряхнула головой, чтобы привести в порядок волосы и мысли. Вытянув одну руку за борт, она почти коснулась кончиками пальцев кружевных шапочек на макушках волн. Брызги охлаждали ее кожу, пока та не покрылась мурашками, похожими на крупинки золотого песка.

Элла обернулась, чтобы посмотреть на пенный след, оставляемый яхтой, и поймала взгляд Кристофа, устремленный на нее. Взгляд этот был так же непредсказуем, как океан: он то сверкал внутренним светом, то был сумрачен, словно шторм. Элла почувствовала, как зарделись ее щеки, но глаз не отвела. Искра, промелькнувшая между ними вчера, в этот момент превращалась в волну, сильную, как прилив, и девушка интуитивно понимала, что нет смысла плыть против такой волны. Это было нечто, намного превосходящее все, что она испытывала раньше, нечто, с чем она не смогла бы бороться, как не стала бы бороться с силами природы, даже если бы захотела. Но она не хотела!

С притворным спокойствием она улыбнулась ему, изо всех сил пытаясь унять сердцебиение:

– Ты и правда думаешь, что я смогу научиться управлять «Бижу»?

Он долго не отвечал, не сводя с нее глаз, словно загипнотизированный. Наконец подвинулся, освобождая ей место. Она взялась за румпель, спиной ощущая сильную смуглую руку, которая помогала ей держать ровный курс.

– Легкими движениями, плавно. Она послушно выполнит все твои желания. Попробуй чуть-чуть отодвинуть эту штуку от себя. Да, вот так. Видишь, яхта поворачивается по ветру, и мы немного теряем скорость. Тебе нужно слегка поиграть рулем, чтобы почувствовать правильный момент, когда паруса идеально ловят ветер. Смотри на полоску на полотне паруса: она должна быть прямой, не трепыхаться и не хлопать. Так, хорошо!

Часом позже они вошли в бухту, окруженную дюнами, и бросили якорь. Кроме лодки случайного рыбака, занимавшегося своими делами вдалеке, никого в поле зрения не было. «Бижу» с неплотно свернутыми парусами тихонько покачивалась на волнах. Ветер стих, и солнце стояло высоко, прямо над мачтой.

– Давайте поплаваем, а потом пообедаем, – предложила Каролин и тут же начала стягивать одежду, под которой был надет купальный костюм. Кристоф проделал то же самое и с задорным гиканьем нырнул с борта яхты. Его длинное гибкое тело вошло в воду почти без брызг. Элла пожалела, что не догадалась надеть свой купальный костюм под одежду, достала его из соломенной сумки и остановилась в растерянности.

– Ты можешь спуститься в каюту, – подсказала ей Каролин.

Элла быстренько переоделась, а завязывала сзади на шее свой купальный костюм уже на ходу. Она купила его в «Дженнерс»: белый с желтыми маргаритками, он был гораздо красивее, чем практичный темно-синий, в котором она училась плавать в «Банях Уоррендера».

Она нерешительно присела на борт лодки и свесила ноги. Легкие волны игриво плескались под ее ногами, будто пытаясь ухватить ее за пятки и потянуть в пучину. Несмотря на то, что Элла была одной из лучших пловчих в классе, сейчас она чувствовала тревогу. Вокруг было гораздо больше воды и никакой твердой поверхности, за которую можно уцепиться и отдохнуть при необходимости. Где же вы, тренер, когда вы так нужны?

Резко повернувшись, девушка ухватилась за борт, опустилась в воду и ахнула от обжегшего ее разгоряченную кожу холода. Но уже мгновение спустя она ощутила блаженство, оттолкнулась от яхты и сделала несколько робких гребков. Соленая вода странным образом бодрила, и Элла поплыла увереннее к Кристофу и Каролин, которые наблюдали за ней.

– Это божественно! – воскликнула она, доплыв до них, и перевернулась на спину, как они, глядя на берег.

Ее лицо озарила улыбка, когда она узнала вид.

– Это ведь та самая картина! Та, что над моей кроватью! Я узнаю эти дюны, изгиб пляжа!

Кристоф удовлетворенно кивнул:

– Да, все верно.

– У тебя наметанный глаз, Элла, – заметила Каролин, скользя по воде. – Ты изучала искусство?

– Только в школе. Но я люблю посещать картинные галереи и выставки в Эдинбурге.

– Может, подумаешь о карьере в искусстве? Я вот собираюсь сделать это в Париже. Подам заявки в несколько галерей, чтобы изучить процесс реставрации музейных картин.

– Я и не знала, что такое существует. Это, конечно, звучит веселее, чем курсы в колледже для секретарей, куда я должна пойти осенью. Мама считает, что это наиболее подходящая профессия. С моим французским я могла бы получить место даже в дипломатическом департаменте. Но я не думаю, что настолько хороша в рисовании, чтобы делать что-то в мире искусства. И не уверена, что мои родители будут рады такому моему решению. А ты, Кристоф, что планируешь делать? Ну, кроме того, чтобы стать знаменитым художником? – поддразнила она его. – Ты собираешься работать в музее, как Каролин?

Его глаза снова потемнели непостижимым образом.

– Нет, – коротко ответил он. В его голосе послышалась горечь: – Papa заявил, что искусство – это то, чем могут заниматься девушки, пока их не подцепит какой-нибудь достойный мужчина. Я же должен пойти по его стопам, в банк. Это уже решено. Но давайте не будем портить чудесный день подобными разговорами. Возвращаемся к яхте, на обед. Allons-y!

И он шлепнул ладонями по воде, подняв тучу брызг, отчего девушки завизжали, и таким образом серьезность момента была развеяна.

Они снова забрались на «Бижу»: Кристоф без особых усилий перемахнул через корму и помог обеим девушкам. Пока Элла вытирала волосы, брат с сестрой доставали еду из плетеной корзинки и расставляли ее на носовой палубе. Внезапно девушка поняла, что ужасно голодна.

Все трое сидели в довольном молчании под импровизированным навесом, сооруженным Кристофом, поглощая хлеб с золотистой корочкой, густо намазанный мягким острым сыром и увенчанный ломтиками самых красных и сочных помидоров, когда-либо виденных Эллой. Ей казалось, что она никогда не ела ничего вкуснее.

Они запили все это водой из глиняной бутылки, а затем Каролин вручила каждому по нагретому солнцем персику, такому сладкому и спелому, что сок потек по подбородку и пальцам Эллы, как только она надкусила его.

Потом они лежали в тени навеса, разомлевшие от солнца, моря, тепла и такой вкусной еды. Элла смотрела на невероятную синеву неба, чуть зажмурившись от яркого света, прислушивалась к плеску волн о борт покачивающейся яхты, а потом закрыла глаза… всего на мгновение…

Она не представляла, сколько проспала, но солнце уже светило под другим углом, и «Бижу» слегка повернулась на якоре, поэтому один из лучей проник под навес и теперь играл на ее влажных волосах, рассыпанных по плечам и маргариткам на купальнике. Она облизнула губы, почувствовала соленый привкус, обернулась. Каролин тоже спала, свернувшись калачиком и мирно сопя. Кристоф сидел, подогнув ноги, и сосредоточенно смотрел в альбом с набросками. Его карандаш быстро двигался по шершавой бумаге, рисуя четкие, уверенные линии. Кристоф поднял голову, их глаза снова встретились. Он вдруг растерялся, как будто пока они спали, он блуждал где-то далеко, а ее пробуждение выдернуло его обратно в реальный мир. Элла молча улыбнулась и, подбородком указав на Каролин, поднесла палец к губам; он кивнул, улыбаясь в ответ. Так же без слов Элла протянула руку, показывая на наброски. Он покраснел и, закрыв альбом, помотал головой. Но она, не опуская руки, продолжала настойчиво смотреть ему в глаза. Он нехотя отдал альбом, и Элла принялась листать страницы с самого начала.

Казалось, Кристоф старался запечатлеть все увиденное на острове: морской пейзаж с дюнами, покрытыми редкой травой, ряд рыбацких домиков с мальвами, жмущимися к белым стенам, сад за домом, где Анаис щипала траву. Не забыл и про сестру с мамой, сидящих на террасе: Каролин увлеченно читает книгу, а Марион сосредоточенно шьет. Перевернув еще страницу, Элла увидела на рисунке юную девушку, стоящую на пристани. Одной рукой девушка придерживала широкополую шляпу, а ее пышную юбку развевал морской ветер. На всех следующим изображениях снова была Элла. Некоторые зарисовки были сделаны буквально несколькими штрихами, карандашу и его владельцу удалось поймать всего один жест или мимолетное выражение лица, и Элла узнавала в этих набросках себя. Другие были прорисованы куда более тщательно; очевидно, над ними Кристоф работал долго.

Последний рисунок, который буквально сочился нежностью, показывал, что она спит, прикрыв глаза пальцами согнутой руки, так безмятежно и невинно, что у нее перехватило дыхание.

Каролин зашевелилась, просыпаясь; Элла быстро захлопнула альбом и вернула его Кристофу. Он встал, разминая затекшие ноги, слегка подтолкнул сестру.

– Давайте, спящие красавицы, поднимайтесь! Пора домой, – заговорил он и принялся распускать парус, готовясь отправиться в обратный путь.

За ним, в рассеянной задумчивости широко раскрыв глаза, неотрывно следила Элла, потрясенная истиной и красотой только что увиденного.

2014, Эдинбург

– Ты уверена, что тебе достаточно тепло, бабушка? – осведомляюсь я, накидываю Элле на плечи тонкую шерстяную шаль и присаживаюсь рядом с ней на скамейку.

– Я в полном порядке. Перестань суетиться, Кендра! Здесь просто прекрасно, это была замечательная идея.

В этот осенний день в воздухе все еще ощущается немного невесомого тепла, небо – удивительно синее, а ярко-желтые листья на его фоне – совершенно неподвижны. День на редкость безветренный, и я предлагаю бабушке в кои-то веки выйти из душного кокона ее комнаты в сад. Это предложение вызывает удивленную улыбку у девушки-администратора, которой приходится некоторое время копаться в ящике стола в поисках ключа, чтобы отпереть нам заднюю дверь. Но сама Элла с готовностью соглашается. Мы сидим, подставив свои лица солнечным лучам, спиной к серой стене, окружающей аккуратно постриженную лужайку и неказистые розовые кусты, на которых упрямо цепляются за жизнь несколько поздних цветков.

Элла с наслаждением вдыхает осенний воздух:

– Ах, какое блаженство! Почему-то начинаешь все это ценить, только когда сознаешь, что это ненадолго!

Не знаю, что она имеет в виду: то, что зима не за горами, или что-то более глобальное. Я беру ее руку, чтобы утешить, но внезапно понимаю, что Эллины пальцы успокаивают меня саму. От этого мягкого прикосновения или от мысли о скорой потере бабушки к горлу подкатывает ком. Теперь, думая об этом, я пытаюсь вспомнить, когда мы с Дэном в последний раз держались за руки, и в голову не приходит ничего, кроме небрежных поцелуев в щеку, мимоходом, по привычке. Ее прикосновение дает мне понять, как сильно я хочу держать в своих руках руки Финна, чтобы дать ему такое же ощущение любви и поддержки. Я с трудом сглатываю ком, застрявший в горле, и нежно сжимаю ладонь Эллы в ответ.

Она улыбается, глядя на наши сцепленные пальцы:

– Какая у тебя прекрасная кожа! Чистая, гладкая… Глядя на мои руки, сложно представить, что и у меня когда-то была такая. Эти ужасные пигментные пятна… Солнечный свет, который я впитывала на протяжении всей жизни, теперь берет свое. Но как чудесно почувствовать его снова!

Бабушка закрывает глаза, и я задаюсь вопросом, не перенеслась ли она сейчас мыслями в свое первое, головокружительное лето на острове Ре.

Словно прочитав мои мысли, она спрашивает:

– Как продвигается работа?

– Неплохо. Хочешь, в следующий приезд я возьму с собой то, что уже написала, и прочту тебе?

Она похлопывает меня по руке и поправляет складку шали:

– Нет, я доверяю тебе. И хочу, чтобы ты написала эту историю по-своему. Прочтешь мне все, когда закончишь. И да, не стесняйся задавать мне вопросы. Некоторые мои воспоминания обрывочны. Возможно, я что-то пропустила, пока записывала их на эту машинку.

Я качаю головой. Ее записи содержательны, последовательны и логичны. Это позволяет мне легко плести нить ее истории, а фотографии помогают представить все с большей достоверностью. На пленках голос бабушки звучит сильнее и увереннее, чем в жизни. Может быть потому, что эти воспоминания и есть ее жизнь.

Элла снова закрывает глаза и тихо говорит:

– Иногда требуется время, чтобы узнать людей. Некоторых мы не узнаём по-настоящему никогда. Других – в мгновение ока. Так было с Кристофом и Каролин. Я полагаю, неискушенность и наивность, свойственные юности, помогли мне в этом… Друзья детства, первая любовь. С годами все становится сложнее. Но в то лето я влюбилась в саму жизнь, Кендра, не просто в остров и в семью Мартэ, а в возможности и надежды, пробудившиеся во мне. Я увидела, какой может быть жизнь! – Она смотрит на меня пронзительным взглядом, словно собирается проникнуть мне в душу. – Ты когда-нибудь испытывала подобное, Кендра?

В прозрачном осеннем свете ее глаза кажутся темно-зелеными с золотистыми крапинками. «Как у Финна», – думаю я и знаю, что она заметила печаль на моем лице, прежде чем я успела скрыть ее за улыбкой.

– Когда я впервые встретила Дэна – да. До него у меня было несколько парней, но ничего особенного. А когда встретила его, все поняла в мгновение ока, как ты сказала. Тогда мы были молоды, самоуверенны и полны грандиозными планами. Но, как ты говоришь, жизнь есть жизнь. Надежды похоронены под ворохом проблем. Уверенность будто испарилась… – на этих невеселых словах я замолкаю, в горле спазм. Нечасто я признаюсь кому-то, а особенно себе, насколько сейчас сложно.

Какое-то время мы сидим молча, потом Элла снова берет мою руку:

– Никогда не теряй надежды, Кендра! Даже если лишилась всего остального. Жизнь без надежды – всего лишь существование. Надежда – это то, что делает нас людьми. Без нее мы рискуем потерять понимание того, что значит быть живым.

Я киваю:

– Но иногда лучше не надеяться, чтобы потом не чувствовать боли.

Она снова смотрит на меня своими темно-зелеными глазами:

– Возможно, да. Но, по моему опыту, когда ты так много теряешь, лучше чувствовать эту боль, чем не чувствовать ничего.

Ее слова и выражение глубокой печали заставляют меня вспомнить о ее разрыве с моей матерью. Неужели она все еще верит в примирение? Пока еще не слишком поздно? Написание ее истории как-то связано с этим, хотя я пока не знаю, как и почему. Возможно, тот факт, что она поделилась со мной своими воспоминаниями, которые останутся на бумаге даже после ее ухода, дает ей призрачную надежду. Или благодаря этому у нее теперь есть цель, или она делает это для меня, пытаясь заставить меня вырваться из той рутины, в которой я погрязла. Я думала, что, приезжая сюда, поддерживаю ее, но теперь меня не оставляет стойкое ощущение, что сама получаю гораздо больше, чем отдаю…

Солнце ускользает, прячется за стену, и тень, ползущая по зеленой траве, падает на лицо Эллы. Она слега вздрагивает:

– Ну ладно, все это было очень мило, пока было, а сейчас нам пора возвращаться.

Я помогаю ей подняться и предлагаю опереться на мою руку, когда мы идем к двери.

– Увидимся, бабушка. И между прочим, скоро у вас ужин.

– Спасибо, Кендра, за свежий воздух, за то, что пришла ко мне. У меня есть еще кассета для тебя. Ах да, я нашла несколько писем Каролин, они могут тебе понравиться.

Когда мы подходим к задней двери, Элла оборачивается, смотрит на сгущающиеся тени, на одинокие розы, мерцающие белым светом, и спрашивает:

– Как ты думаешь, Финну может понравиться этот сад? Может быть, ты как-нибудь возьмешь его с собой?

– Возможно, если погода будет хорошей. Вообще он любит ходить с отцом на огород. Но его нужно осторожно знакомить с новыми местами. Все незнакомое вызывает у него панику. Посмотрим.

На самом же деле я уверена, что он моментально возненавидит дом престарелых с его странными запахами, узкими коридорами и чужими людьми. Все это ужаснет его.

Элла не настаивает, улыбается и говорит мягко:

– Ну, я надеюсь увидеть его когда-нибудь еще.

1938, Île de Ré

День за днем незамысловатый ритм острова Ре все больше поглощал Эллу. Они либо плавали и загорали на песчаных пляжах, либо гоняли на велосипедах по накатанным проселочным дорогам. Довольно скоро пейзаж солончаков и песчаных дюн стал казаться Элле более родным, чем виды улиц Эдинбурга.

Колокольня церкви Святой Марии, стремящаяся к небу среди пышных зеленых виноградников и золотистых кукурузных полей, усыпанных алыми маками, звала их домой после прогулок по суше и морю. Акварельная чистота этого мира, запечатленная в самом ее естестве, совершенствовала в ней восприятие красоты. Она любила все это: белые рыбацкие домики, огромную цитадель в Сен-Мартене, пики разноцветной мальвы на узких мощеных улочках деревень, бескрайние поля с причудливым ковром из васильков, чесоточной травы, «кружев королевы Анны»[32] и морского остролиста, устричные отмели и солончаки, где знаменитую fleur de sel[33] собирали в драгоценные сугробы, чтобы выбелить на солнце, и где маленькие косматые ослики, сородичи Анаис, носили забавные полосатые гетры, защищавшие их от едкой соли и кусающихся насекомых и придававшие им милый и смешной вид.

Однажды, катаясь на велосипедах по Ла-Флотт, они проехали мимо санатория, где дети загорали на холщовых лежаках под присмотром матроны в накрахмаленном чепце и фартуке.

– Они приезжают сюда из-за морского воздуха, – объяснила Каролин. – Он очень полезен. Некоторые излечиваются от туберкулеза, другие от анемии. Солнце и море – лучшее лекарство.

Все трое замахали руками, и дети с радостными криками махали в ответ, пока няня не утихомирила их. Элла и не сомневалась, что Ре – прекрасное место для восстановления сил. Она сама светилась от счастья, а также от ветра и солнца – постоянных спутников их прогулок. Ее волосы, выгорев, стали белокурыми, а кожа – золотистой.

Новости из мира за пределами острова поступали нерегулярно: время от времени приходили письма от матери Эллы, в которых она спрашивала, как продвигается ее французский, и сообщала о ежегодном визите родителей в Файф для игры в гольф и бодрящих прогулок по пляжу в Эли. Иногда Марион после работы в саду уходила в гостиную, чтобы укрыться от дневной жары, и оттуда доносился приглушенный звук радио. Порой Каролин спрашивала маму о новостях из Парижа, Марион качала головой и улыбалась, но ее темные глаза выдавали беспокойство.

– Опять обычное сумасшествие, – заметила она однажды.

Но их дни оставались беззаботными: плавание на «Бижу», пикники на пляже или поездки по острову на трех чуть ржавых велосипедах. Казалось, тонкая полоска воды, отделявшая их от материка, была непроницаемым барьером, который ничего не пропускал из внешнего мира.

Кристоф, Каролин и Элла были неразлучны, проводя каждую свободную минуту вместе. И хотя Эллу и Кристофа непреодолимо тянуло друг к другу, Каролин всегда была желанным членом этой троицы: мягкая и спокойная, преданная обоим, она ненавязчиво сопровождала их во время прогулок.

Однажды, сидя у дюн за домом, Каролин сказала то, что каждый их них чувствовал, но не решался произнести:

– Забавно, Элла, но до твоего приезда я думала, что мы с Кристофом – две половинки одного целого. А теперь, допуская, что ты уедешь, не могу представить нашу жизнь без тебя.

Элла кивнула, ее лицо оставалось серьезным:

– Я чувствую то же самое. Я даже не хочу думать о том, каково это будет – покинуть вас в конце лета. Обещаете мне, что оба будете писать? А я обязательно напишу вам в Париж после возвращения в Эдинбург.

Они тут же стали строить планы, как двойняшки приедут когда-нибудь навестить ее в Шотландии, а Элла вернется на Ре следующим летом.

– Каждое лето вовеки веков! – торжественно объявила Каролин, рисуя на песке у их ног сердечко. Затем внутри по кругу написала их имена и сказала, что она сотворила волшебное заклинание, которое обязательно сбудется. Потом повернулась к Кристофу, и глаза ее внезапно заблестели. – Я думаю, Элла должна в будущем году приехать к нам в Париж. В любом случае, как только мы начнем работать, у нас уже не будет таких долгих каникул. Зато мы покажем тебе город, ты сможешь совершенствовать свой французский, хотя он и так хорош. А потом, кто знает, возможно, тебе понравится в Париже, и ты останешься работать, как только закончишь курсы секретарей, – Каролин вскочила, отряхивая песок с шорт. – Я пойду и скажу Maman, чтобы она написала твоей маме немедленно и заранее пригласила тебя. А мы будем с нетерпением ждать этого момента.

Кристоф повернулся на живот и расплылся в улыбке. Они редко оставались наедине, и она вдруг почувствовала себя неловко.

– Ты приедешь к нам в гости, Элла? Это сделает наше нынешнее возвращение в Париж сносным. Пообещай!

Острым краем ракушки Элла обвела очертания сердца, нарисованного Каролин. Ветер, подхвативший золотистые крупинки, уже почти размыл их имена, возвращая песку первозданный вид.

Когда Элла увидела, что их имена исчезают, она на мгновение почувствовала сильнейшее волнение, дыхание перехватило, и она не смогла вымолвить ни слова. Не в силах сдержаться, Кристоф потянулся к ней и нежно провел пальцами по подбородку. Элла подняла глаза, мягко коснулась его загорелой руки и улыбнулась:

– Я обещаю!

* * *

Как-то внезапно наступил последний уик-энд на острове. Всю неделю до этого они паковали вещи и готовились к возвращению в реальную жизнь, в реальный мир.

В тот день августовская жара была невыносимой, ветер стих, воздух был неподвижным и тяжелым. Над морем, как дурное предзнаменование, собиралась плотная, темная туча.

Элла почувствовала перемену в атмосфере за завтраком, и это никак не было связано с изменением погоды. Отец двойняшек месье Мартэ должен был приехать из Парижа в последнюю неделю каникул, поскольку работа в банке удерживала его в городе до конца лета. Казалось, именно это сделало настроение Кристофа столь мрачным. Марион и Каролин тоже выглядели напряженными, слишком оживленно обсуждая последующие дни. Кульминацией этой недели должно было стать светское мероприятие – бал в бывшем Губернаторском доме в Сен-Мартене, предполагающее сбор средств для санатория, который в нем располагался. Марион хотелось быть уверенной, что у каждого есть соответствующая случаю одежда.

– Кристоф, я же просила тебя взять с собой хотя бы один костюм. Ты знаешь, как много значит для папы этот бал. Ведь это для благого дела! Там будет много папиных деловых партнеров.

– Почему мне обязательно там быть? Никто из деловых партнеров Papa даже не станет со мной разговаривать. Там скучно и официально. Это будет наша последняя ночь на острове, почему мы не можем провести ее так, как нам хочется?

– Ты должен понимать, что именно в этом году как никогда важно твое присутствие. Через несколько недель ты поступишь на работу в банк, и будет правильным заручиться полезными связями. Папины партнеры рассчитывают увидеть тебя на балу с твоей семьей. Пожалуйста, Кристоф, ради всех нас, не расстраивай Papa в день его приезда. У него такой короткий отпуск, давайте сделаем все, чтобы эта неделя была приятной… А теперь, – продолжала Марион решительным тоном, не терпящим дальнейших возражений, – я уверена, что в шкафу в моей спальне висит твой старый костюм. Думаю, ты оставил его здесь прошлым летом. Возможно, мне удастся немного удлинить брюки. Надеюсь, в этом можно будет показаться на людях. Ну а рубашку и галстук ты можешь взять у папы.

– Я буду выглядеть нелепо, разодетый, как дрессированная обезьяна!

– Ну, если ты и будешь выглядеть нелепо, то только по своей собственной вине, – раздраженно парировала мать.

Со стороны океана послышался глухой и пугающий раскат грома.

– Черт бы побрал эту погоду! – Разочарование Кристофа выплеснулось наружу, и он сердито раскрошил булочку на своей тарелке. – Сегодня мы даже не сможем выйти в море.

– Почему бы тебе не взять велосипед и устроить пикник? Или поехать на маяк? Вряд ли Элла уже видела его…

– Нет, не с суши, только мельком и на расстоянии, с «Бижу». Было бы интересно подняться на него и увидеть остров с такой высоты! – Элла ухватилась за предоставленную Марион возможность сменить тему разговора и отвлечь Кристофа от дурных мыслей.

* * *

Они вернулись поздно, разгоряченные и усталые после долгого путешествия на велосипедах. Воздух казался Элле густым, как овсянка. Подъехав к задней части дома, они почувствовали запах сигарного дыма, перебивающий обычные вечерние ароматы жасмина и жимолости. Месье Мартэ стоял на террасе в строгом темном костюме, словно посол из реальности, и Элле показалось, что он вторгся в их островную идиллию, невольно принеся с собой неприятное напоминание о внешнем мире.

Он повернулся, окинул их взглядом, но не двинулся с места, решив подождать, пока они прислонят свои велосипеды к стене небольшого флигеля, где стояли повозка Анаис, весла для «Бижу» и несколько садовых инструментов. Под его молчаливым взглядом Элла почувствовала себя растрепанной и неопрятной. Нервничая, она вытерла запыленные руки о шорты, а затем заправила волосы за уши, стараясь придать себе презентабельный вид. Она пожалела, что не была одета более официально для своей первой встречи с отцом двойняшек.

Каролин подошла к отцу первая и встав на цыпочки, расцеловала его в обе щеки. Кристоф стоял вдалеке неловко и отчужденно, пока сестра представляла гостью:

– Papa, это Элла.

Месье Мартэ протянул руку и пожал ее довольно влажную ладонь.

– Je suis ravi de faire votre connaissance, Mademoiselle Ella[34].

Девушка отметила, что он обратился к ней на «вы», и в то же время улыбнулся и дружелюбно прищурился. «На самом деле, – подумала она, – вблизи он выглядит скорее усталым, чем суровым».

Из дома за его спиной появилась Марион.

– Oh là là, как поздно вы вернулись! Я уже решила, что вы на велосипедах съехали с берега прямо в океан! Идите и приведите себя в порядок к ужину. Но прежде загоните велосипеды внутрь. Похоже, сегодня ночью нас ждет буря.

Словно в знак согласия, море за дюнами лизнула вспышка молнии, быстрая, как язык гадюки, а через несколько секунд раздался раскат грома, от которого, казалось, задрожал знойный вечерний воздух.

Они ужинали в саду.

– Давайте рискнем, – предложила Марион, – а если начнется буря, мы возьмем свои тарелки и убежим в дом.

Потемнело, но вечер не принес привычной прохлады. Воздух, казалось, становился все горячее и тяжелее, и Элла обнаружила, что ей совсем не хочется есть, несмотря на аппетитный bar au beurre blanc[35] на ее тарелке.

– Какие новости о кузине Агнес? – Каролин нарушила гнетущее молчание, усугубляемое знойным ночным воздухом.

Месье Мартэ покачал головой, вытер усы салфеткой.

– Пока ничего. Вы же знаете, сейчас французские власти практически закрыли границу. Беженцам гораздо труднее попасть в страну. Но я все еще пишу письма и уверен, что благодаря некоторым моим связям в банке нам удастся переправить семью в Париж, – обнадежил он и ободряюще похлопал жену по руке.

Каролин повернулась к Элле и пояснила:

– Мамины родственники из Австрии должны приехать и остановиться у нас на некоторое время. Сейчас, когда их страна захвачена Германией, все очень сложно. Поэтому они планируют перебраться во Францию.

Кристоф взял еще одну картофелину с тарелки в центре стола.

– Это будет утомительно. Кузина Агнес – совершенная невротичка, а ее муж – зануда.

– Ну, это только до тех пор, пока они не найдут себе постоянное жилье в Париже. К тому же дети очень милые, как бы тебя ни раздражали их родители, – парировала сестра.

– И в любом случае, большую часть времени ты будешь находиться на работе, – решительно вставил отец. Его уверенные слова тяжело повисли в воздухе, и опять воцарилось молчание.

Элла отважно предприняла попытку сменить тему разговора:

– Мне так хотелось побывать на прошлогодней Парижской всемирной выставке! Вы все посетили ее? Действительно ли она была так великолепна, как говорят?

Прежде чем ответить, месье Мартэ вновь промокнул усы салфеткой.

– Да, это было впечатляющее зрелище. Но какое нелепое сооружение построили немцы! Оно располагалось напротив русского павильона, рядом с Эйфелевой башней, безуспешно пытаясь затмить ее. Некоторые считали его элегантным и современным, – он произнес это слово с презрением, – но я нахожу грандиозную нацистскую архитектуру бесчеловечной и по масштабу, и по атмосфере. Конечно, то была демонстрация силы, и я полагаю, что именно это они и намеревались предъявить миру.

– Мы побывали в испанском павильоне, – нетерпеливо вставил Кристоф. – Там была картина Пабло Пикассо, совершенно революционная.

Отец покачал головой:

– Я думаю, что это ужасно. Едва ли все эти углы и дикость имеют смысл. И к чему изображать нечто столь ужасное в произведении искусства? Жестокая резня во время Гражданской войны в Испании – едва ли приятная тема для созерцания.

Кристоф возразил:

– Смысл искусства в том, чтобы уметь рассказать историю, когда слов недостаточно. И месье Пикассо великолепно справляется с этим в Guernica[36].

От долгого низкого раската грома зазвенели стаканы на столе, и Марион, с опаской посмотрев на небо, вытянула руку ладонью вверх.

– Это была капля дождя?

Не обращая внимания на жену, месье Мартэ бросил на сына укоризненный взгляд и тяжело вздохнул:

– Мы уже говорили об этом раньше. Чуть меньше времени, потраченного на размышления об искусстве, и чуть больше на чтение деловых бумаг, mon fils[37], сослужили бы тебе хорошую службу. Твой рабочий стол ждет тебя в банке. Наступит осень, и уже не будет времени думать ни о чем, кроме своей карьеры. Пора тебе отложить свои альбомы с набросками и сосредоточиться на более достойных занятиях.

Кристоф шумно вздохнул, собираясь что-то возразить. Но неожиданно мощная вспышка и почти одновременно раскат грома заставили их всех вскочить. Вода, выплеснувшаяся из стакана, который Элла держала в руке, намочила подол платья, но, пытаясь промокнуть его салфеткой, девушка заметила, что на нем становится все больше разводов – это были крупные капли дождя.

– Vite![38] Внутрь! – Марион принялась собирать тарелки, и остальные последовали ее примеру, спеша укрыться от ливня, начавшегося так внезапно, будто открыли кран.

В ту ночь Элла лежала в своей постели, прислушиваясь к раскатам грома и барабанящему по крыше дождю, заглушающему рев океана за дюнами, и в голове у нее кружил калейдоскоп мыслей. Лето подходило к концу. Как же ей не хотелось возвращаться в суровую, холодную серость Эдинбурга с его покрытыми сажей зданиями и уже начинающимся листопадом! Внезапно ей стало невыносимо от мысли, что ее запрут в пыльной комнате перед пишущей машинкой. И кем она будет, когда вернется туда? Конечно, не той Эллой Леннокс, которая несколько недель назад покинула вокзал Уэверли.

При мысли о расставании с Кристофом ее сердце сжалось от боли, которая пронзила каждую частичку ее хрупкого тела. Они никогда по-настоящему не целовались, если не считать целомудренных поцелуев в щеки, которыми французы обменивались просто в знак приветствия. Казалось, некая невидимая сила неумолимо притягивала их друг к другу. И когда он провел пальцами по ее лицу в тот день на пляже, она… нет, они оба почувствовали электрический разряд, такой же мощный, как удар молнии!

Она откинула тонкую хлопчатобумажную простыню, ее тело горело в наполненном штормом воздухе.

Казалось, что уехать отсюда невозможно. И все же она знала, что и остаться здесь она не может. Это лето изменило все, и безопасное, уверенное будущее, которое было запланировано для Эллы в Эдинбурге, исчезло вместе с ветром, который дул через Атлантику, заставляя морскую траву в дюнах раскачиваться и танцевать.

– Подумай о Париже следующим летом… только это и ничего больше… мы снова будем вместе…

Буря, казалось, ослабевала, и наконец девушка забылась горячечным, беспокойным сном, погруженная в море тревожных предчувствий.

– Ну же, Кристоф! Бенуа уже здесь! – Каролин едва ли не подпрыгивала от возбуждения, высматривая у входной двери мужа Сандрин, с которым они порой встречались в море, когда он возился на своей рыбацкой лодке с ловушками для омаров, но сегодня по просьбе месье Мартэ он арендовал в местном гараже новый автомобиль, чтобы отвезти их на бал.

– Элла, ты прекрасна!

– Спасибо, ты тоже, Каролин!

Пышные юбки вечерних платьев подчеркивали тонкие талии девушек, а сами они в нетерпении уже кружились в танцевальных па в узком коридоре дома, предвкушая начало бала. Наряд Каролин был темно-кораллового цвета, свои непослушные кудри она укротила парой черепаховых гребней. Переливы атласного платья Эллы цвета eau-de-nil[39] весьма гармонировали с золотистыми искорками в ее глазах. А возможно, так сиять ее заставлялала мысль о том, что сегодня на балу она будет танцевать в объятиях Кристофа.

Девушки, взявшись за руки, позировали месье Мартэ, который снимал их на недавно купленную цветную фотокамеру Leica[40].

– Papa, мы должны будем сделать снимок и для Эллы, чтобы я могла отправить ей карточку, когда вернемся в Париж, – заявила Каролин.

Месье Мартэ, щеголявший во фраке и белой бабочке, выглядел более расслабленным после недели, проведенной на острове, и его седеющие волосы контрастировали с заметно загоревшим лицом. Тем не менее Элла не могла не заметить, как печальны были его глаза, когда он смотрел на них, смеющихся и щебечущих без умолку. Двадцать лет назад он был свидетелем ужасов войны, подобных которой, как он надеялся, мир больше никогда не увидит. Она знала, что он достаточно повидал мрака, чтобы ценить мгновения света и красоты. Казалось, месье Мартэ запечатлевал эту минуту в своей памяти, как снимок, который только что сделал фотоаппаратом, чтобы уберечь ее от угрозы грядущих темных времен.

Когда церковный колокол Сен-Мари пробил семь, Элла увидела, как Марион с царственной грацией спустилась по лестнице, а ее муж, уже взявший себя в руки, помог ей надеть золотистую кружевную накидку, которая очень шла к ее струящемуся вечернему платью. С бесконечной нежностью он отвел в сторону завиток ее темных волос, выбившихся из пучка на затылке, и поцеловал бледную шею.

– Пойдемте, моя прекрасная супруга, ваш экипаж ждет вас, – сказал он, протягивая ей руку.

Подобрав свои длинные юбки, Марион, Каролин и Элла спустились по песчаной дорожке туда, где их ждал Бенуа.

– Ну же, Кристоф! – снова позвала Каролин, на этот раз более нетерпеливо, оглядываясь через плечо.

Наконец грохот на лестнице возвестил о поспешном прибытии ее брата. Он был одет в темный костюм, который усилиями Марион сидел на нем достаточно хорошо, но его ноги были босыми, а рубашка расстегнута на груди. В одной руке он держал пару черных кожаных туфель, а в другой – галстук и запонки для воротника. Он вскарабкался на сиденье рядом с девушками и принялся приводить в порядок последние детали своего наряда.

– Извините, – бормотал он, неуклюже вставляя запонки в узкие отверстия. – Я просто потерял счет времени.

Его отец нахмурился.

Марион взяла у Кристофа запонку и ловко застегнула непокорный воротник рубашки, затем нежно провела ладонью по волосам сына, чтобы немного пригладить челку, падающую ему на глаза.

– Так. Теперь завяжи шнурки, иначе рискуешь споткнуться и полететь через весь зал.

Когда они миновали городские укрепления и въехали на узкие улочки Сен-Мартена, солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. В серебристо-голубом вечернем небе над ними метались стрижи, кружась в своем бесконечном летнем полете. Поздний августовский воздух был приятно теплым.

Они остановились перед красивыми воротами, через которые элегантно одетые гости спешили на территорию Palais des Gouverneurs[41]. Элла расправила складки платья, разгладила ладонью нежный зелено-голубой атлас, одновременно пыталась унять волнение.

Месье Мартэ взял жену под руку и повел ее по аллее к распахнутым дверям особняка. Дурачась, Кристоф картинно предложил руку каждой из девушек, и они присоединился к процессии, смеясь над его нарочитой напыщенностью.

Белые стены бывшего дворца губернатора были окружены темными тисовыми изгородями, постриженными в виде аккуратного геометрического рисунка и придававшими саду официальности, но ее смягчали клумбы лаванды и маргариток, слегка трепетавших на вечернем ветру. Здание было продано государством несколько лет назад богатой семье из Шампани, которая финансировала летний оздоровительный лагерь для городских детей из бедных семей. Теперь, когда маленькие гости разъехались по домам, особняк был арендован для традиционного бала в конце сезона, продажа билетов на который помогала собирать средства для финансирования лагеря в следующем году.

Высокие окна дворца были распахнуты настежь, и вечерняя прохлада проникала в бальный зал с высокими потолками, где тихие звуки струнного квартета рисковали быть заглушенными нарастающим шумом болтовни собравшихся гостей.

Официанты бесшумно разносили подносы с искрящимся шампанским, которое только усиливало громкость смеха.

Элла наклонилась поближе к Каролин, стараясь разобрать, что та говорит, указывая на гостей, знакомых им по Парижу. Кристоф подавил зевок:

– Ah, oui, le Tout-Paris[42]. Почему мы должны тратить наш драгоценный последний вечер, разговаривая с ними здесь, если собираемся вернуться в город, где мы в любом случае увидимся?

Марион материализовалась рядом с ним, когда он как раз потянулся за очередным фужером шампанского на подносе проходящего мимо официанта.

– Поставь обратно, Кристоф. Я уверена, что успела сосчитать, как ты выпил по меньшей мере два бокала. Papa хочет познакомить тебя с одним из директоров банка. Allons-y! – и, крепко взяв сына за руку, она направилась обратно через толпу, а он покорно последовал за ней.

Элла обвела взглядом зал, изучая роскошные композиции из белых лилий, обрамлявшие огромный каменный камин. Рядом были двери в соседнюю комнату, сквозь которые виднелся длинный стол, накрытый белоснежной скатертью и уставленный огромными тарелками с устрицами. «Какое изобилие, – подумала она, – после стольких лет строгой экономии. В такую ночь, как эта, трудно поверить, что мир когда-нибудь снова познает нужду».

Каролин слегка подтолкнула ее локтем:

– Почему такая серьезная?

Элла рассмеялась и покачала головой:

– Нет, ничего. Как ты думаешь, когда начнутся танцы?

– Скоро. Мы послушаем выступление директора санатория, а затем, когда все необходимые формальности будут соблюдены, в дело вступят музыканты.

Как раз в этот момент, словно по сигналу, струнный квартет умолк, и по залу прокатилась волна аплодисментов: устроители вечера заняли место в центре и поприветствовали своих гостей.

Элла с удовлетворением отметила, что понимает почти каждое слово из речи директора. Ее лето на острове определенно принесло свои плоды. В следующем году она должна будет получить диплом секретаря. Возможно, ей действительно удастся найти работу в Париже, а также подходящее жилье где-нибудь рядом с Каролин и Кристофом. Она представила себе, как направляется на важную встречу в какое-нибудь посольство, бодро шагая по парижским улицам в модном элегантном костюме, и ее каблучки дробно стучат по тротуару. Она почувствовала укол сомнения, когда задумалась, как ее родители воспримут эту идею. Но проблему придется решить, как только она вернется в Эдинбург.

Аплодисменты отвлекли Эллу от мыслей, и она поняла, что директор закончил свою речь. Бальный зал опустел, гости устремились к длинному столу с едой, а затем на террасу, где были накрыты маленькие столики, чтобы все могли в полной мере насладиться ужином, запивая его шампанским.

К квартету присоединился аккордеонист, и музыканты заиграли вальс. Внезапно рядом с Эллой появился Кристоф и обнял ее за талию.

– Давай потанцуем, – сказал он. – Пока все остальные заняты наполнением своих тарелок, мы будем на паркете одни…

Он вывел ее на середину зала. Вдыхая аромат лилий и наслаждаясь теплым морским бризом, они вдвоем поплыли по паркету, поглощенные своим танцем. Музыканты заулыбались и заиграли с особым чувством, тронутые видом юной красоты, грации и неподдельной нежности, с которой Кристоф смотрел на свою партнершу, растворяясь в ответном взгляде Эллы.

– У тебя глаза цвета виридиан[43], цвета океана в той точке, где он внезапно становится неизмеримо глубоким, – прошептал он. – Морская зелень, искрящаяся в золотистых солнечных лучиках. Я бы с радостью утонул в них, если бы это означало, что мы можем танцевать так вечно.

Она улыбнулась, и ее рука крепче сжала плечо Кристофа. Он притянул ее немного ближе, и они продолжили вальсировать. Для Эллы, опьяненной счастьем, любовью и одним-единственным бокалом шампанского, вечер пролетел слишком быстро.

Кристоф танцевал с сестрой и матерью. Месье Мартэ галантно вел Эллу по паркету в изящном фокстроте, но весь вечер она чувствовала близость Кристофа. И он появлялся рядом при каждом удобном случае, чтобы снова потанцевать с ней.

Гости начали постепенно расходиться, и месье Мартэ, взглянув на свои карманные часы, заявил, что им тоже пора.

Обратно ехали молча, каждый думал о своем: может быть, это были воспоминания о прошедшем вечере или мысленное перечисление вещей, которые следовало не забыть упаковать для завтрашнего возвращения в Париж.

– Спокойной ночи, спокойной ночи и спасибо вам за чудесный вечер! – Элла поцеловала месье и мадам Мартэ у подножия лестницы, а затем огляделась в поисках Кристофа, чтобы пожелать спокойной ночи и ему. Его нигде не было видно, поэтому она поднялась в спальню, едва волоча уставшие от танцев ноги.

Она с облегчением сбросила туфли, ее щиколотки отвыкли от такого напряжения после лета, проведенного либо босиком, либо в мягких парусиновых эспадрильях. Не снимая вечернего платья, она взяла гребень и принялась расчесывать свои волнистые волосы, выгоревшие на солнце.

Дребезжащий звук за окном заставил ее отложить расческу и прислушаться. Снова послышался тихий стук в деревянные ставни, как будто кто-то бросал в них камешки. Элла распахнула окно и выглянула наружу. Внизу в бледном свете луны стоял Кристоф и пристально смотрел на нее. Приложив палец к губам, он поманил ее к себе. Босиком, подобрав подол платья, она на цыпочках спустилась вниз. В дверях он схватил ее за руку, его глаза горели в лунном свете.

– Это наша последняя ночь, и она слишком хороша, чтобы спать. Пойдем со мной на пляж!

Взявшись за руки, они побежали по песчаной тропинке, перебираясь через дюны, к пляжу, где темные волны шуршали и пенились на серебристом песке.

Полная луна освещала океан, и длинная лунная дорожка мерцала от края горизонта до самого берега, где теплые волны облизывали их ступни.

– Смотри, сегодня на нем белый шелковый пояс, – указала Элла на дорожку. – Если бы нам удалось встать на него, мы смогли бы танцевать с океаном до скончания веков.

– Было бы неплохо, – пробормотал Кристоф, – но сейчас я бы предпочел потанцевать с тобой.

Он протянул ей руки, и она шагнула к нему, позволив своей атласной юбке волочиться по влажному песку и не заботясь о том, что ее подол наверняка будет испорчен морской водой. Они вальсировали в лунном свете под серенады, которые нашептывали им волны и пронзительный крик кроншнепа. Голова Эллы покоилась на плече Кристофа.

Когда они наконец остановились, он наклонился, поднял что-то с песка и протянул ей:

– Это тебе.

Луна осветила на его ладони тонко выгравированные линии белой раковины, две половинки которой все еще были скреплены вместе.

Они побрели обратно по пляжу вдоль дюн и сели на сухой песок. Кристоф снял куртку и накинул на плечи Эллы. Девушка прижалась к нему, и он обнял ее, прислонившись спиной к склону дюны. Его голос был мягким, приглушенным волнами, которые накатывали на песок.

– Кто ты, Элла-из-Эдинбурга? Почему ты заставляешь меня чувствовать себя иначе? Словно наконец я вижу проблеск во мраке и то, что мое призвание – быть кем-то бо́льшим, нежели заурядный клерк в банке. Ты заставляешь меня поверить, что я должен бороться изо всех сил за то, что я так страстно люблю.

Она кивнула и сильнее прижалась к нему:

– Я тоже чувствую что-то похожее. Это лето заставило меня проснуться и открыть глаза на все возможности, которые есть в этом мире. Дало понять, что я хочу прожить жизнь бо́льшую, чем та, которую я представляла себе до сих пор… до тех пор, пока я не приехала сюда… пока я не встретила тебя.

Ее глаза сияли в лунном свете, когда она подняла голову и они поцеловались. От мягкости его губ у нее закружилась голова, и ей вдруг показалось, что они взмывают над залитым лунным светом океаном, как морские птицы в невероятном полете. Морская трава зашуршала, когда ночной ветерок пробежал по ней, и Элла раскрыла ладонь, чтобы еще раз посмотреть на сувенир, который он ей дал. Кристоф осторожно дотронулся до раковины, развернув так, что стали видны гладкие внутренние поверхности двух половинок.

– Моя мать называет их «медальонами Нептуна». Видишь, это совсем как медальон, который ты носишь на шее. Жаль, что я не могу подарить тебе серебряный. Ты поместила бы в него наши портреты, и мы были бы вместе, даже когда врозь.

– «Медальон Нептуна», – задумчиво повторила Элла. – Мне это нравится. Я буду дорожить им, как если бы он был сделан из серебра.

Он накрутил прядь ее волос на свои пальцы и гладил их шелковистые кончики большим пальцем.

– Я только сейчас понял, кого ты мне напоминаешь! – внезапно воскликнул он. – С того самого момента, как я впервые увидел тебя на пристани, это постоянно беспокоило меня, что-то ускользающее, неуловимое, и я пытался найти это сходство в каждом наброске, который делал с тобой… Теперь я вспомнил. Картина Боттичелли «Рождение Венеры». Ты видела ее? Юная богиня, рожденная из морской пены, стоит на такой же раковине, как эта, и ее уносит ветром на берег волшебного острова. Точно так же, как тебя занесло сюда, на остров Ре, чтобы мы нашли друг друга. Ты – моя Венера, и однажды я напишу картину с тобой, подобно Боттичелли. Картину, которая заставит людей понять: единственное, что действительно имеет значение на небе и на земле, – это красота.

Она улыбнулась, запрокинула лицо и снова поцеловала его, соединив их сердца вместе так, что они стали двумя половинками прекрасного целого, как раковина, которую она сжимала в ладони.

2014, Эдинбург

Сегодня хороший день: без истерик и криков, без жутковатого ухода Финна из реального мира, который не имеет для него никакого смысла, который подчас заставляет его рвать на себе волосы и в панике царапать лицо, иногда до крови. Обычный, заурядный день для большинства других людей, но для нас дни, похожие на этот, настолько редки и далеки друг от друга, что становятся чем-то особенным.

Дэн нашел социальный проект, о котором он слышал от кого-то на огороде, куда иногда берет с собой Финна. Проект финансируется городским советом, базируется на клочке заброшенной земли в пригороде и предполагает строительство сада для детей с особенностями развития.

– Финн всегда гораздо спокойнее на улице, – с энтузиазмом рассказывает Дэн, пока мы сидим вечером за кухонным столом, ужиная спагетти болоньезе. – Когда мы возимся на огороде, это, похоже, успокаивает его, кажется ему деятельностью, которая имеет смысл. Возможно, земля дает ему силы так же, как растениям.

Уже поздно. Я перебираю еще несколько писем Эллы, а Дэн заканчивает вытирать сковородку и промакивает руки полотенцем, прежде чем повесить его на дверцу духовки.

Он сейчас подле кухонного шкафа, где рядом со связкой ключей и пачкой счетов стоит фотография в рамке: я со своей мамой и Финном, вскоре после его рождения. Мы с Дэном привезли его домой из больницы, и уже через несколько дней я была в полном отчаянии, пытаясь заставить его поесть и поспать.

Все выглядело так просто и логично в книжках для будущих мам, которые я купила и проштудировала. Так почему же у меня ничего не получалось? Почему мой маленький сын кричал от боли и ярости, когда я прижимала его к своей груди? Почему я не могла утешить его, успокоить своими объятиями, колыбельными, нежными похлопываниями по спинке и долгими часами хождения взад и вперед с ним на руках?

Мама приехала поездом сразу же, как только услышала в телефонной трубке рыдания и мое признание поражения в попытках кормить Финна грудью. И как обычно, ее невозмутимое присутствие успокоило: она готовила бутылочки с молоком и бережно помогала мне найти способы утихомирить моего малыша. Она вернула мне уверенность в себе, как делала всегда в моем детстве. Теперь, когда я сама стала матерью, с благодарностью вспоминаю, как она попеременно то уговаривала, то подбадривала меня во время школьных драм, больше напоминавших сцены из мыльных опер. И как она мягко, но твердо поддерживала меня во время неуклюжей, пугающей стадии переходного возраста или в пору экзаменов. На фотографии я держу на руках Финна, который, к счастью, спит. А моя мать сидит на подлокотнике дивана рядом со мной, обнимая меня за плечи. Я вымученно улыбаюсь, когда Дэн делает этот снимок. А вот моя мать, Рона, смотрит на дочь и внука с выражением беззаветной любви.

Мне трудно понять, как у мамы сочетаются эти две стороны характера: как может кто-то, столь теплый и любящий по отношению к другим, не пускать в свою жизнь собственную мать? Когда я смотрю на фотографию в рамке, я понимаю, что ей, наверное, было очень больно, раз она прибегла к такому радикальному способу защиты.

Дэн замечает мой взгляд и слегка поправляет фотографию. Я улыбаюсь ему, потирая затекшую шею и откладывая в сторону письма, которые только что читала. Бумага пожелтела от времени, но каракули Кристофа и французские завитушки Каролин все еще четко видны на ней после стольких лет, а слова их по-прежнему наполнены любовью к Элле.

Париж

1 сентября 1938 года

Дорогая Элла!

Это мой первый день в банке. Ощущение такое, будто меня посадили в тюрьму! Я пишу тебе, притворяясь, что делаю заметки о системах бухгалтерского учета, которые мы будем использовать для клиентов, потому что я скучаю по тебе больше, чем когда-либо, и это единственный способ остаться в здравом уме, чтобы иметь возможность вернуться завтра и сделать все это снова.

Мне невыносимо думать, что это может быть пожизненное заключение. Но сама мысль о тебе заставляет меня верить, что все возможно: настанет день, когда мы снова будем вместе, где-то, как-то, но я НАЙДУ способ зарабатывать на жизнь своим искусством. Осознание того, что ты понимаешь, что ты веришь в меня, дает мне силы.

Мысленно я нахожусь на «Бижу», плыву далеко за мысом, к тому месту, где океан цвета твоих глаз. Мои воспоминания о прошедшем лете помогут мне пережить унылые будни, проведенные взаперти в этом скучном офисе, пока я снова не увижу тебя. Усердно трудись в Эдинбурге, а я буду усердно трудиться в Париже, понимая, что там, за пределами ограничивающих нас стен, ждет другая жизнь. Эти стены никогда не смогут заточить наши сердца, и мое бьется немного быстрее, когда я вспоминаю ту ночь в дюнах и думаю, как чудесно будет снова поцеловать тебя.

Извините за кляксы – месье Арно, мой тюремщик, пришел узнать, не требуется ли мне еще какая-нибудь консультация по поводу методов и инструментов ведения бухгалтерского учета, дал мне копию банковского регламента на случай, если я захочу сегодня вечером почитать его дома, так что мне пришлось спрятать это письмо под гроссбухом немедленно! Я улыбнулся и кивнул, хотя очень хотелось сказать ему, что у меня нет ни малейшего желания проделывать все это, так как сегодня вечером я буду работать над рисунком прекрасной девушки, которую встретил этим летом на острове Ре и которая полностью завладела моим сердцем. Сейчас нас отпустили, вернее выпустили за хорошее поведение, так что я поспешу на почту, чтобы отправить тебе это письмо.

С любовью,

Кристоф

Чуть позже, когда мы с Дэном поднимаемся на второй этаж, я останавливаюсь у двери спальни Финна. Письмо Кристофа, наполненное мечтами о другой жизни, напомнило мне, в какой ловушке мы сейчас находимся. Сможем ли мы переехать за город? Будет ли там легче? Город – это место, где работает Дэн, или, по крайней мере, будет, когда снова найдет работу, а в данный момент мой оклад преподавателя – это единственный способ оплачивать счета. И здесь Финну созданы все условия, нам удалось определить его в спецшколу, где он, кажется, лучше справляется. Мы сейчас на плаву. Пока переезд – это только планы, и над ними стоит еще подумать. Поменяв что-то серьезно, мы рискуем пойти ко дну.

Итак, в данный момент я сделаю вид, что согласна на участок и проект озеленения пустыря и буду счастлива тем, что сегодня был хороший день и Финн спокойно спит в своей кровати.

Свет, проникающий в темноту, отодвигает кошмары. Во сне кулачки Финна, обычно сжатые от страха перед непостижимым миром, разжимаются. Его ногти ободраны, обкусаны, в них въелась земля от работы в саду, и ванна не смогла смыть ее, а почистить щеточкой для ногтей Финн не дал. Но сейчас он спит, и его обычные подергивания утихли. Свет играет на его щеках, выхватывая слабый румянец – результат пребывания на свежем воздухе, и затеняет синяки под глазами, похожие на полумесяцы. Я крадусь на цыпочках по ковру с изображением улыбающихся слоников и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб, осторожно, нежно, легко, как летний ветерок, чтобы ни в коем случае не разбудить. Я очень дорожу этим редким шансом выразить свою любовь к нему – тем, что невозможно сделать, когда он просыпается.

Дэн, наблюдающий из дверного проема, берет мою руку, и его сильные пальцы, мозолистые от копания на огороде, сжимают мою ладонь на мимолетное, драгоценное мгновение, прежде чем он снова отпускает ее и уходит по коридору. Да, сегодня был хороший день, и мы будем довольствоваться этим.

улица Аркад, 3

Париж

20 сентября 1938 г.

Дорогая Элла!

Мы все ужасно по тебе скучаем! Приятно было слышать, что твое путешествие домой прошло гладко. К этому времени ты, должно быть, уже закончила курсы секретарей, так что мы с нетерпением ждем от тебя в будущем очень аккуратных, мастерски отпечатанных писем. Я надеюсь, все твои сокурсники дружелюбны (но не настолько, чтобы ты забыла своих друзей в Париже и свое обещание приехать к нам в следующем году).

Я обожаю работать в Лувре. За исключением директора галереи, который строг, неприветлив и жутко нервирует, когда находится рядом и наблюдает за каждым моим движением, персонал очень дружелюбный, и я многому учусь. Они, конечно, еще не доверили мне ни одной настоящей картины, но мне позволено передавать лезвия и кисти во время сложных реставрационных проектов (есть такие деликатные операции! это почти что быть хирургом!) и приводить в порядок студию. Я не могу дождаться, чтобы показать тебе, когда ты будешь здесь, что происходит за кулисами.

Отправляю фотографию, которую сделал Papa, как и обещала. Кристоф стащил одну из твоих фотографий в бальном платье, и я знаю, что он держит ее под подушкой! Он скучает по тебе больше всех. Может быть, он пишет тебе об этом в длинных письмах, мне он их не показывает, или он типичный мальчишка, который считает невозможным говорить действительно важные вещи! Только не проболтайся ему, что я об этом рассказала: он и так слишком щепетилен насчет Эллы-из-Эдинбурга.

Je t’embrasse[44], моя дорогая подруга!

Bisous[45], Каролин xx[46]

* * *

улица Аркад, 3

Париж

1 января 1939

Дорогая Элла!

Bonne année![47] Будем надеяться, что 1939 год принесет мир и процветание для всех, хотя Париж все еще наводнен беженцами с востока, которые встревожены тем, что Германия снова (мутит воду, или лезет в бутылку, или создает всем большие проблемы) слишком много возомнила о себе. Но ведь никто не хочет еще одной войны, и здравый смысл должен победить прежде, чем случится что-то страшное! Кристоф настроен более пессимистично и в последнее время постоянно находится в плохом настроении, так как ненавидит свою работу в банке и скучает по девушке, которую любит.

Но по крайней мере, теперь, когда ты подтвердила свой визит в августе, есть то, чего мы все с нетерпением ждем. И особенно я – по трем причинам. Причина номер один: я увижу мою дорогую подругу и покажу ей Париж. Причина номер два: мы снова поедем на остров Ре. Причина номер три: мой бедный братец перестанет хандрить, слоняясь по дому, как влюбленный щенок, и наконец воспрянет духом. Maman и Papa передают тебе заверения в своей любви, как и я. (Я бы передала тебе и любовь Кристофа, но знаю, что он сам это делает – и вообще, я не думаю, что смогу найти достаточно большой конверт, чтобы вместить ее).

Твоя подруга,

Каролин xx

* * *

Париж

5 июля 1939 г.

Ma Chère[48] Элла!

Я посылаю тебе эту открытку с изображением Моны Лизы, чтобы возбудить твой аппетит к посещению Парижа, и мне не терпится познакомить тебя с ней, самой знаменитой жительницей Лувра, с ее загадочной улыбкой… Теперь мне разрешено работать над настоящими картинами (пока, конечно, ничего столь значительного), и когда ты приедешь, я покажу тебе «моего» херувима в нижнем углу картины работы неизвестного художника эпохи Возрождения: свершилось наконец-то!

До встречи (как я счастлива писать эти строки!)

Каролин хх

1939, Paris

Элла чувствовала себя вполне опытной путешественницей, когда сошла с поезда на платформу со своим кремовым кожаным чемоданом. Она вглядывалась в лица людей, толпящихся вокруг, нетерпеливо выискивая Кристофа и Каролин, которые обещали встретить ее.

Носильщик принес остальной багаж и поставил его рядом с ней. Ранний августовский воздух был горячим и застоявшимся. Она вдыхала аромат Парижа – аромат, совершенно не похожий на эдинбургский или лондонский, состоящий из кофе и сигаретного дыма, смешанного с нотками французских духов и острым запахом сточных труб. Она сбросила кардиган, в котором садилась на поезд в Эдинбурге, и сунула его в чемодан.

Шли секунды, каждая из которых казалась невыносимо долгой, пока она стояла, застыв среди толпы, стараясь не прислушиваться к дребезжащему голосу сомнения внутри, который бормотал: «А что, если он не придет? А что, если он влюбился в кого-то другого? А что, если это всего лишь волшебство острова заставило его чувствовать так, и все будет по-другому в ясном свете парижского летнего дня?»

А потом она увидела его, продирающегося к ней через толпу по платформе, будто решительно плывущего против течения туда, где она стояла. Элла бросилась к нему, позволив потоку пассажиров увлечь себя, и обвила руками его шею. Все сомнения исчезли, растворившись, как морской туман в солнечном тепле, когда он поцеловал ее. Месяцы разлуки прошли, и воспоминания об их последней ночи на острове Ре нахлынули снова, когда Элла зарылась пальцами в его волосы и почувствовала жар его губ на своих. В этот миг она в полной мере осознала, что пространство и время никогда не смогут разлучить их: будь то на продуваемом всеми ветрами пляже, или на городской улице, или на жаркой и грязной платформе вокзала, заполненной недоброжелательной толпой. Везде они принадлежали друг другу, две половинки совершенного целого. Она улыбнулась ему и увидела в его глазах ту же абсолютную уверенность.

– А где же Каролин? – спросила девушка, когда он одной рукой взял ее багаж, а другой обнял за талию и притянул ее ближе к себе. Так они медленно пошли к выходу – две одинокие фигуры, задержавшиеся на платформе.

– Она ждет нас в salon de thé[49] через дорогу. Решила позволить мне встретиться с тобой наедине, если я пообещаю привести тебя прямо туда, – усмехнулся он. – Она сказала, что первые пять минут твоего общества всецело мои, но потом мне придется делить тебя с ней до конца твоего пребывания у нас.

Они пересекли оживленную улицу и направились к чайной напротив. Элла толкнула дверь и мгновенно оказалась в сладком плену восхитительного сахарно-миндального запаха свежего печенья макарон[50] и Каролин, которая бросилась обнимать свою долгожданную подругу. Смеясь и болтая, задыхаясь от радости и необходимости немедленно узнать обо всем на свете (несмотря на регулярный обмен тем, что отец Эллы называл «ежедневными депешами из-за Ла-Манша»), они заказали свежий чай и тарелку пирожных. Элла сидела абсолютно счастливая между любимыми друзьями. Каролин налила золотистый дарджилингский чай в фарфоровую чашку и передала ее Элле.

– Вот, возьми эклер. Они здесь очень популярны. А теперь расскажи, ты сдала выпускные экзамены? Ты теперь профессиональный секретарь?

Элла кивнула, погружая в заварное тесто вилочку для пирожных.

– М-мм, ты права. Они очень вкусные. Да, я сдала экзамен. И скорость набора текста у меня лучшая в классе. Правда, моя стенография оставляет желать лучшего, но я много занималась, чтобы разобраться в ней. Я уже сказала маме, что осенью, по возвращении из Франции, займусь поиском работы. Но я планирую навести кое-какие справки здесь, чтобы узнать, не отыщется ли чего-нибудь подходящего. В британском посольстве наверняка что-то есть. Мои родители не хотят, чтобы я уезжала из Морнингсайда дальше Нового города, поэтому я решила сначала выяснить, какие варианты могут найтись для меня в Париже, прежде чем сообщить им новость о том, что хочу переехать сюда на некоторое время. Они и так уже достаточно обеспокоены всем, что происходит сейчас в Европе. Отец говорит, что Германия заставляет его нервничать, несмотря на то что и Англия, и Франция одобрили вторжение в Чехословакию.

– Мы понимаем их беспокойство, – Каролин сделала глоток чая и осторожно поставила чашку на блюдце, – но мы будем поддерживать тебя здесь. И ты можешь оставаться с нами столько, сколько захочешь. Maman и Papa будут очень рады видеть тебя.

– Расскажи мне о Лувре, – попросила Элла Каролин, и ее глаза засветились при мысли о предстоящем посещении музея со всеми его сокровищами. Кристоф нашел под столом ее руку и крепко сжал.

– Я сгораю от нетерпения показать тебе все, – ответила Каролин. – Сами по себе галереи завораживают, но еще интереснее наблюдать за тем, что происходит в кулуарах. Ну, во всяком случае, я так думаю.

– А над чем вы сейчас работаете?

Небольшая реставрация «Итальянской Мадонны» неизвестного художника эпохи Возрождения. Поначалу мы были взбудоражены, так как думали, что это Фра Анджелико[51], но оказалось, что просто его школа. Все равно очень красиво.

– А как в банке? – Элла повернулась к Кристофу, продолжая сжимать его руку под дамасской скатертью. – Месье Дюпон уже простил тебя за пролитый на бухгалтерскую книгу кофе?

Он вздохнул и отправил в рот еще один кусочек шоколада со сливками.

– Нет, он не из тех, кто умеет прощать. Куда хуже, конечно, что он рассказал об инциденте Papa, и я выслушал еще одну лекцию о своей неаккуратности и отсутствии должного усердия. А как мне заниматься тем, что ненавижу, тем, из-за чего терплю обиды и оскорбления, тем, что отрывает меня от живописи? Как я тебе завидую, Каролин.

Его сестра кивнула, вытирая уголок рта салфеткой.

– Я знаю. Ты мне это каждый день говоришь, – вздохнула она. – Но ты же знаешь, что Papa не готов финансировать тебя как художника. Ты должен до поры до времени оставаться в банке; по крайней мере, пока не накопишь достаточно денег, чтобы быть независимым. И вот тогда ты сможешь делать все что пожелаешь. А сейчас постарайся не раздражать Papa еще больше. Ты же знаешь, как он обеспокоен. Давай забудем о наших бедах, пока Элла с нами, и будем наслаждаться каждым моментом ее пребывания здесь.

Они собрали свои вещи, Кристоф взял чемоданы Эллы, распахнул дверь, и они снова вышли на августовскую жару.

– Мы поедем на трамвае? – спросила Элла, заметив рельсы, проложенные по булыжной мостовой.

– Нет, сейчас ими мало кто пользуется. Все нынче предпочитают метро. И конечно, будущее за автомобилем. – Кристоф поставил ее чемоданы на тротуар и поднял руку, чтобы выманить горбатое такси из потока проезжающих машин.

– Numéro trois, rue des Arcades, s’il vous plait, monsieur[52].

Элла взяла своих друзей под руки, откинулась на гладкое кожаное сиденье такси и с волнением смотрела в окно, пытаясь разглядеть достопримечательности Парижа.

* * *

Дом Мартэ на улице Аркад тоже был безмятежно элегантен, как и дом на острове Ре, хотя и чуть более респектабелен. Он представлял собой высокий особняк из камня цвета печенья, увенчанный мансардной крышей из серого сланца. По всему фасаду тянулся длинный ряд кованых балконов.

Марион открыла черную парадную дверь с блестящей медной фурнитурой и заключила Эллу в объятия:

– Входи, дорогая Элла! Bienvenue. Как прошло твое путешествие? А как поживает твоя дорогая мама?

Ее темные кудри, уложенные в такой же аккуратный пучок, что и на балу в особняке губернатора, казалось, были пронизаны тонкими серебряными нитями больше, чем прошлым летом. «Может быть, это просто парижский вечерний свет придает им такой вид», – подумала Элла.

В гостиной створчатые окна были распахнуты настежь, чтобы впустить вечерний воздух, охлаждающий комнату с высоким потолком. За окнами, обрамленными длинными портьерами из экзотического шелка, вышитого китайскими птицами и цветами, были видны загорающиеся огни в соседних домах, окутанных городскими сумерками. Длинные лилии в вазе, стоявшей на овальном библиотечном столике в дальнем конце гостиной, наполняли теплый воздух ароматом, который перенес Эллу прямиком в Губернаторский особняк на острове, в тот прекрасный вечер прошлым летом, когда они с Кристофом вальсировали, прижавшись друг к другу.

Теперь он сидел рядом с ней и улыбался, когда их глаза встречались. Интересно, вспоминает ли он тот вечер? Их лунный полет через дюны? Танцы на пляже? Их поцелуи среди морской травы? Она жаждала снова остаться с ним наедине, жаждала его прикосновений.

Месье Мартэ торопливо вошел, потирая руки.

– Элла, дорогая девочка, ты приехала. Добро пожаловать в Париж! Мы все с нетерпением тебя ждали, особенно Каролин и Кристоф, но ты наверняка знаешь об этом. Позволь мне налить тебе выпить. Марион любит «Негрони» – не хочешь ли попробовать?

Элла не была в этом уверена – в Морнингсайде о таком и не слышали. Что бы сказали ее родители, узнав, что она пьет коктейли перед ужином? Но это звучало настолько изысканно… И в конце концов, она уже находилась в Париже, готовая попробовать все, что может предложить город, поэтому взяла протянутый ей хозяином бокал и осторожно пригубила темно-красную смесь. Ничего подобного она раньше не пробовала, интригующий баланс вкусов, сладкий, но с горькой ноткой, освежающий, но крепкий.

– Тебе нравится? – спросил месье Мартэ, усмехаясь кончиками усов.

– Да. Даже очень. Но думаю, что мне лучше выпить только один бокал, иначе я сильно сомневаюсь, что смогу встать с этого дивана.

Он широко улыбнулся, услышав ее ответ, и она почувствовала, что легкое напряжение в воздухе, которое он, казалось, принес с собой в комнату, почти исчезло. А возможно, все дело было в тепле вечера, пьянящих напитках и остром ощущении присутствия Кристофа, сидящего так близко к ней, что она совершенно расслабилась, а в голове внезапно стало легко-легко.

Она наблюдала, откинувшись на мягкие подушки дивана, как месье Мартэ наклонился, чтобы передать жене коктейль, и бокал внезапно загорелся насыщенным карминным светом в закатных лучах солнца, пробивавшихся сквозь окна. Марион протянула руку, встретилась взглядом с мужем, улыбки озарили их лица, и было в них столько любви, что Элла покраснела, пораженная тем, что стала свидетелем такого интимного момента. Она никогда не думала, что месье Мартэ – обычно отстраненный и вечно озабоченный – способен на сильные чувства. Теперь она смотрела на родителей Кристофа совсем иначе, понимая, что в их отношениях есть скрытая глубина. Возможно, их разные характеры обеспечивали идеальный баланс: нежная, добрая и артистичная натура Марион отвечала решительному, прагматичному стремлению ее мужа создать сложный, но удачный брак, мало чем отличающийся от контрастных ингредиентов в стакане, который Элла держала в руках; компоненты смешивались и, дополняя друг друга, вместе превращались в хмельной коктейль.

Кристоф нежно подтолкнул ее локтем:

– Элла, ты глубоко задумалась. Вернись к нам!

Она улыбнулась, ощутив прикосновение его руки, и ответила:

– Я думаю, что это из-за «Негрони», а может быть, Париж действует на меня опьяняюще.

За ужином разговор неизбежно коснулся последних известий из Германии.

– Париж все еще наводнен беженцами, – объяснила Марион Элле. – Люди обеспокоены тем, что Германия попирает договоренности и не собирается останавливаться после чехословацкой экспансии; ходят слухи о преследовании евреев в восточных странах. Моя кузина Агнес привезла свою семью в Париж, но она в ужасе от того, что может случиться, если нацистская догма распространится. В отличие от меня, видишь ли, она вышла замуж за еврея, тогда как я выбрала мужа вне обеих моих религий. Любовь во всем виновата, n’est-ce pas, chéri?[53] – закончила она, одарив улыбкой своего любимого мужа, сидевшего напротив нее.

Элла всерьез задумалась, разрезая turbot à la crème[54] на тарелке перед собой. Она и не подозревала, что у Марион еврейские корни. Разве вероисповедание не передается по материнской линии? Кристоф и Каролин иудеи? Она чувствовала себя такой глупой из-за того, что не подумала об этом еще на острове, не придала значение тому, что они ни разу не посетили церковь. Ей, опьяненной тогда ощущением свободы, это и в голову не пришло.

– Как ты уже заметила, Элла, – словно прочитав ее мысли, сказала Каролин, – мы не слишком-то религиозны, нас трудно назвать верующими. Отец Maman был из иудейской семьи, а Grand-mère[55] – из католической. Но вообще семьи Maman и Papa стали атеистами поколение или два назад. Учитывая происходящее в мире, возможно, нам всем будет лучше от этого. Ты шокирована?

Элла на мгновение задумалась.

– Нет, не совсем так. Мне кажется, что вы все глубоко верите друг в друга, в истину и красоту, и, возможно, это единственная вера, которая действительно имеет значение. Мои родители всегда настаивали, чтобы мы посещали церковь каждое воскресенье, но я должна сказать, что никогда не испытывала при этом особого душевного подъема. На самом деле теперь, задумываясь об этом, я понимаю, что чувствовала себя ближе к любому из существующих богов, когда мы плыли на «Бижу» прошлым летом, чем находясь в каком-либо храме.

Кристоф одобрительно хмыкнул.

– Вот видишь, она все прекрасно понимает. Бог присутствует в красоте и свободе. Вот что имеет значение.

Месье Мартэ тихонько цокнул языком, но выражение его лица было трудно назвать неодобрительным. Он улыбался своей жене, и выражение его глаз красноречиво говорило, что он любит ее душой и телом.

* * *

Она решила, что Париж немного похож на сантимы[56], звеневшие в ее кошельке, которые были гораздо легче, чем тяжелые трехпенсовики и пенни в Шотландии. Город, как и монета, имел две стороны. Одна сторона – ожидаемая: элегантный, культурный, гламурный Париж, знакомый по фотографиям и статьям в журналах Picture Post и National Geographic. Она и теперь продолжала активно знакомиться с ней – посещала магазины и галереи вместе с Каролин и Марион, пила крепкий черный кофе из маленьких чашечек, как требовала последняя французская мода, – она уже смело заказывала его всякий раз, когда они останавливались в кафе, чтобы восстановить силы. Она побывала с Каролин в Лувре, проведя несколько часов в лабиринте галерей музея, при этом узнав об искусстве больше, чем когда-либо узнавала на уроках в школе. Кристоф присоединялся после работы, и все трое прогуливались вдоль Сены, наблюдая за лодками на реке, любовались работами художников, которые, установив свои мольберты напротив собора Парижской Богоматери, пытались запечатлеть величественные формы собора на фоне неба и их колеблющиеся отражения в воде. Она наслаждалась каждым мгновением, но особенно этими вечерними прогулками, когда, держа Кристофа за руку, весело смеялась над его рассказами об очередных неприятностях, в которые он попал в банке. Иногда Каролин находила предлог, чтобы оставить их вдвоем, и они уединялись на берегу реки и целовались, к явному одобрению проходивших мимо лодочников, под пыльными листьями платанов, которые росли над ними вдоль набережной.

Но ведь у города была и другая сторона. Среди всеобщего веселья и роскоши по улицам Парижа ковыляли сбитые с толку, растерянные беженцы с серыми лицами, потрясенные тем, что оказались на чужбине, выброшенные из своих городов, как мусор, лишенные домов и имущества. Они привезли с собой вместе с потрепанными чемоданами и раздутыми саквояжами напоминание об угрозе, которая продолжала набирать силу за восточными границами Франции.

И Элла, уже привыкающая к нюансам парижской жизни, явственно ощущала, что город чем-то озабочен. Его жители занимались повседневными делами, как и всегда, но с каким-то смутно-рассеянным видом, напряженно прислушиваясь к последним новостям о маневрах немцев. Обыденность и ожидание надвигающейся бури соседствовали в Париже тем летом: две стороны одной медали.

Целый день Элла помогала мадам Мартэ стирать и перешивать старую одежду Кристофа и Каролин.

– Кузина Агнес не смогла взять с собой много вещей, когда они уезжали из Австрии, так что это может пригодиться ее детям.

– А сколько им лет? – спросила Элла, разглядывая изрядно поношенную юбку Каролин.

– Альберту двенадцать, а Беатрис десять. Очень милые дети. Он – трудолюбив и серьезен и, кажется, читает все, всегда и везде. Его сестра гораздо более общительна, по-настоящему жизнерадостная маленькая девочка, с такими же вьющимися волосами, как у Каролин. Я думаю, они тебе понравятся. Ты скоро познакомишься с ними, мы пригласим их на обед в одно из воскресений, когда вы, молодежь, вернетесь с острова, – с этими словами Марион немного грустно вздохнула и замолчала. А после продолжила говорить о том, что она тоже хотела бы поехать с ними, но этим летом слишком занята и не попадет на остров. Поэтому ей остается только радоваться, что хотя бы они отправятся туда, пусть даже только на неделю. Помолчав, Марион отложила ножницы, которыми обрезала нитку, и положила ладонь на локоть Эллы: – Ты ведь для нас как член семьи, дорогая. Мы очень рады, что ты здесь, с нами. Ты делаешь моего сына абсолютно счастливым, и это наполняет мое сердце радостью.

Щеки Эллы вспыхнули, и она, пытаясь скрыть смущение, склонилась над шитьем, а затем подняла блестящие глаза на Марион:

– Кристоф тоже делает меня очень счастливой.

И она увидела, что Марион поняла все, что нужно было понять, и что мадам Мартэ тоже, как Элла и Кристоф, надеется, что в один прекрасный день они будут вместе.

Марион кивнула, улыбаясь. Затем, потянувшись за рубашкой Кристофа, сказала:

– А теперь давай посмотрим, можно ли перелицевать этот воротничок, чтобы он стал как новенький…

Внезапно входная дверь распахнулась с таким грохотом, что они обе подскочили. Марион бросила рубашку обратно в корзину для штопки и поспешила к двери. Было слышно, как Каролин кричит, взбегая наверх:

– Maman! Элла! Где вы?

Когда она влетела в гостиную, ее локоны были растрепаны.

– У меня важные новости! Я работала над специальным проектом – боюсь, совершенно секретным, поэтому не могу сообщить вам конкретных деталей. Но мы отправляем некоторые произведения искусства из музея в другие области Франции, где они будут в безопасности на тот случай, если немцам взбредет в голову бомбить нас, или попытаться вторгнуться, или совершить еще что-нибудь абсолютно безумное.

– Боже мой, Каролин, в самом деле?! Я уверена, что до этого не дойдет! – воскликнула мать, хотя Элла заметила, что она непроизвольно подняла руку к груди, словно пытаясь успокоить панический стук сердца. – Вы же знаете, Адольф Гитлер теперь сменил пластинку, об этом пишут во всех газетах.

– Прости, Maman, но это на тот случай, если слова месье Гитлера окажутся не стоящими той бумаги, на которой они написаны. Я знаю, что это немного чересчур, но месье директор говорит, что лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Он считает, это сродни строительству Ноева ковчега – ведь нужно было успеть до того, как пойдет дождь, хотя никто не верил, что это понадобится. И, надеюсь, в данном случае действительно ничего не произойдет.

Она повернулась к Элле:

– Но мне понадобится помощь от тебя и Кристофа. Мы должны все это делать в обстановке строгой секретности, чтобы лишь немногие люди знали, где спрятаны отдельные произведения искусства. Никому не должно быть известно, что мы перевозим картины в дальние регионы страны. Я помогала упаковывать некоторые картины, и тут меня осенило. Одна из них должна быть доставлена в Château de Chambord [57], который находится на нашем пути в Ла Паллис, где мы обычно пересаживаемся на паром до острова. Так что мы возьмем картину с собой и передадим ее в замок в понедельник, как если бы мы остановились, чтобы осмотреть достопримечательности по пути на побережье. С нами, конечно, будет охранник из музея. Мы же не можем вот так запросто поехать с произведением искусства в багажнике. Зато вполне естественным будет выглядеть, что мы отправились в отпуск вчетвером, как если бы были двумя парами, и остановились ради посещения любимого туристами замка. Мы подвезем охранника на станцию сразу после замка, чтобы он успел на поезд до Парижа, а потом, как и планировалось, поедем в Ла Паллис. Это идеальное прикрытие.

Марион покачала головой.

– Кэролин, эта идея звучит абсурдно. Я думаю, директор музея поддался панике. Что в этой вашей картине такого ценного, что могло бы оправдать столь причудливый план? В музее, должно быть, сотни предметов искусства, которые нуждаются в спасении. Вы собираетесь создать команды молодых людей, которые будут ездить по всей стране? Не кажется ли тебе этот способ очень неэффективным?

– Нет, Maman, когда возникнет необходимость в перевозке, большинство работ отправят, вероятно, в грузовиках. И только очень немногие избранные произведения вывозятся сейчас, потому что они слишком ценны, чтобы рисковать ими. Я знаю, это звучит немного странно, но вы должны признать, что и живем мы в необычное время!

Марион всплеснула руками, и они беспомощно опустились на корзину для штопки, стоявшую у нее на коленях. Наконец она улыбнулась, хотя и с оттенком грусти, как показалось Элле.

– Ну и кто я такая, чтобы мешать делу государственной важности? Да, я полагаю, что вы должны это сделать. Но, пожалуйста, ведите машину осторожно. И позвоните мне с острова, чтобы сообщить, что вы благополучно добрались туда, хорошо?

Каролин обняла мать и поцеловала ее.

– Ну конечно же! А теперь, Элла, мне кажется, я слышу, что Кристоф вернулся с работы, давай пойдем и расскажем ему…

* * *

В воскресенье вечером они собрали вещи.

– Возьмите только самое необходимое, в багажнике будет мало места, – настаивала Каролин. – Упаковка довольно громоздкая. На острове нам все равно много не понадобится. Элла, ты сможешь воспользоваться моими летними вещами, которые лежат там с прошлого года.

На следующий день рано утром, еще до того, как город окончательно проснулся, Кристоф подъехал на сверкающем «Пежо» – недавнем дорогом приобретении месье Мартэ – к фасаду дома. Они положили свои сумки в багажник, а затем осторожно проехали по пустым улицам и остановились у бокового входа в Лувр. Каролин спешно проскользнула внутрь и через несколько минут вернулась с двумя мужчинами, которые несли громоздкий деревянный ящик. Они осторожно погрузили его в багажник, переставив сумки вокруг него так, чтобы он был надежно закреплен на месте. Каролин пожала руку одному из мужчин, внимательно слушая и кивая, пока он давал ей последние указания, а затем подошла к водительской двери.

– Извини, Кристоф, но по распоряжению директора за руль сядет охранник музея. Это Грегуар. Ты ведь не возражаешь, правда? Вы вместе с Эллой можете сесть сзади.

Кристоф вылез из машины, пожал руку охраннику и уступил ему водительское место. Каролин устроилась рядом с Грегуаром, и машина медленно выехала на улицы Парижа, направляясь сначала на юг, а затем на запад. Кристоф наклонился вперед и похлопал сестру по плечу.

– Хорошо, теперь ты можешь рассказать нам. Что там в упаковке?

Каролин покачала головой, взглянув на Грегуара, который не сводил глаз с дороги, осторожно ведя «Пежо» во все более оживленном потоке автомобилей.

– Тебе это знать не обязательно. И это лучше для тебя же. Извини, – сказала она, оглядываясь через плечо с дразнящей улыбкой. – Помните, что вы двое здесь только для маскировки. У вас нет соответствующего допуска к секретной информации!

– Да ладно тебе, Каролин! Вы можете рассказать нам, тем более что мы так любезно согласились помочь в вашей сверхсекретной операции.

Она сжала губы и решительно покачала головой:

– Non. Это больше, чем стоит моя работа. А теперь перестань задавать вопросы и позволь Грегуару сосредоточиться на дороге. Меньше всего мы хотим, чтобы кто-то в нас врезался!

Наконец они оставили позади пригороды Парижа и выехали на широкую дорогу, ведущую к Луаре.

«Я вполне довольна», – думала Элла, сидя на заднем сиденье машины рядом с Кристофом и наблюдая за разворачивающимися пейзажами, в то время как Каролин и Грегуар обсуждали музейные дела. Она с нетерпением ждала встречи с Долиной Луары и доставки ценной посылки в замок Шамбор, который было бы неплохо осмотреть. А потом, к вечеру, они уже будут на пароме, направляющемся на Ре. Она прислонилась щекой к стеклу машины и смотрела, как мелькает вереница платанов, посаженных по приказу императора Наполеона более ста лет назад, чтобы их кроны создавали тень для его армии, шагающей на войну и обратно. Она надеялась, что под ними больше никогда не будут маршировать армии и деревья будут укрывать своей тенью только мирных путешественников.

Элла чувствовала, что Кристоф то и дело поглядывает на нее, словно запечатлевая в памяти ее профиль, наблюдая, как солнечные зайчики мечутся по ее лицу, очерчивая скулы, губы, ресницы…

Ее размышления внезапно прервал громкий лязг и ритмичный стук; машина резко потеряла скорость. Грегуару удалось съехать на обочину, и мужчины вышли из «Пежо». Открыв капот, охранник заглянул в двигатель и тихо выругался. Выпрямившись, он сказал Каролин:

– Похоже, проблема с коробкой передач. Нашла время ломаться!

– Oh, mon Dieu![58] – Элла услышала панику в голосе Каролин. – Что же нам теперь делать? Если что-нибудь случится с картиной…

Грегуар оставался спокойным.

– Не волнуйся, мы все исправим. До следующей деревни всего километр, – ткнул он пальцем в сторону указателя на обочине дороги прямо перед ними. – Мы спросим там, может быть, удастся раздобыть кое-какие инструменты или кто-нибудь сможет помочь нам починить автомобиль. Я сам немного разбираюсь в механике – у моего двоюродного брата есть автомастерская в Севре, и я работал там до того, как устроился в музей. – Он вытер руки носовым платком. – Придется толкать… Мадемуазель Мартэ, вы сможете сесть за руль? Allons-y!

Пока они с Кристофом снимали куртки, Элла выбралась из машины.

– Мадемуазель Леннокс, вы можете остаться внутри, если хотите.

– Non, merci![59] Я помогу толкать. Может быть, я и не очень сильна, но без меня машина точно станет легче.

Кристоф одобрительно улыбнулся ей, прежде чем нажать плечом на борт «Пежо» сзади. Грегуар занял свое место с другой стороны, и машина медленно выкатилась на дорогу.

– Хорошо хоть не в гору! – запыхавшись, сказал Грегуар, когда они добрались до деревни и остановились перед трактиром, который, если не считать булочной, был, по-видимому, единственным торговым заведением в деревне.

– Я зайду сюда и наведу кое-какие справки, мадемуазель Мартэ, а вы оставайтесь в машине.

Он появился через несколько минут в сопровождении хозяина трактира, который нес ящик с инструментами. Двое мужчин склонились над мотором, и в течение нескольких минут из-под капота доносились приглушенные удары, позвякивания и скрежет, изредка сопровождаемые едва слышными ругательствами.

Затем Грегуар появился из-под капота, качая головой.

– Ну что ж, мы нашли проблему. Шестеренки, как я и думал. Часть маховика сразу же срезалась, повредив механизм. Нужно заменить одну деталь. Я позвоню своему двоюродному брату. Возможно, он сумеет раздобыть то, что нам нужно. Я могу на поезде уехать обратно в Париж и вернуться с деталью как можно быстрее. Не волнуйтесь, мадемуазель Мартэ, еще не все потеряно. Было бы желание, а возможность отыщется!

Каролин в смятении расхаживала взад-вперед по улице:

– Я не могу поверить, что это происходит. Oh, mon Dieu!

Кристоф ободряюще взял ее за плечи.

– Успокойся, Каролин. Похоже, у Грегуара все под контролем. Он, кажется, довольно шустрый малый. Не волнуйся, он разберется с машиной. В худшем случае мы доставим вашу посылку в Шамбор только завтра и пропустим один день на острове Ре. C’est pas grave![60]

Наконец Грегуар поговорил по телефону и позвал Каролин отойти к живой изгороди на другой стороне улицы. Они долго и оживленно шептались, в итоге она кивнула, а молодой человек вернулся в трактир, чтобы окончательно договориться с братом.

– Теперь все улажено? – Кристоф потянулся, чтобы открыть багажник и вытащить оттуда коробку с картиной.

– Нет! – Каролин схватила его за руку.

– Да чего ты так распсиховалась?! Это совсем на тебя не похоже. Видимо, то, что здесь находится, действительно является чем-то особенным, – в сердцах произнес он и вдруг остановился, покосился на неподдельно встревоженную Каролин, и лицо его вытянулось от посетившей догадки. – Ты же не хочешь сказать, что это…

Каролин печально кивнула, пошатнулась и одними губами закончила фразу:

– «Мона Лиза».

Элла шагнула вперед, чтобы обнять ее, и чудовищность ситуации внезапно ошеломила обеих девушек. Каролин стояла, подавляя рыдания, а Элла вообще не понимала, как ей реагировать.

Грегуар тем временем вышел из трактира вместе с хозяином.

– Ну вот, теперь все организовано. Мой кузен сможет раздобыть деталь, которая нам нужна. Этот добрый джентльмен отвезет меня на Орлеанский вокзал. Я вернусь завтра утром, мой кузен подвезет меня и поможет починить машину – и мы сможем продолжить наш путь. Наш отпуск будет отложен только на полдня, – объяснил он и бросил предупреждающий взгляд на всех троих, давая понять, что они должны поддерживать эту легенду.

– Кристоф, не мог бы ты помочь нам оттолкать машину за трактир, чтобы она ночью не стояла у всех на виду?

– К счастью, у нас есть для вас номера, – сияя, произнес хозяин трактира. – Для юных леди есть отличная двухместная комната. Но боюсь, что молодому джентльмену придется довольствоваться мансардой, потому что все остальное занято. Последняя неделя августа – это всегда аншлаг, все возвращаются в Париж из своих отпусков. Тем не менее поскольку у вас чрезвычайная ситуация, да и проведете вы здесь только одну ночь…

– Это прекрасно, спасибо. Мы так признательны вам за помощь! – сказала Каролин, взяв себя в руки.

– Могу я помочь вам занести багаж? – Хозяин трактира сделал шаг к багажнику машины.

– Спасибо, но не нужно; я думаю, мы справимся, – остановил его Кристоф. – Давайте оттолкаем машину на задний двор, а потом мы с Грегуаром кое-что оттуда выгрузим.

Молодые люди осторожно отнесли деревянный ящик наверх.

– Поставим его в мансарде, – шепотом предложил Кристоф. – Я буду охранять его ценой своей жизни! Там будет безопаснее и подальше от любопытных глаз.

Каролин неохотно согласилась, затем они проводили Грегуара на железнодорожную станцию.

* * *

В тот вечер за ужином Каролин рассеянно ковырялась в тарелке, будто играла с едой, стоявшей перед ней.

– Успокойся, ma soeur[61], – сказал Кристоф, наливая ей еще стаканчик красного vin de pays[62] из стеклянного кувшина. – Грегуар скоро вернется. Самое лучшее, что ты можешь сделать сегодня вечером, это хорошенько выспаться, чтобы завтра быть готовой к дальнейшим приключениям! А теперь выпей это, и мы пойдем спать. Я уверен, все устали после сегодняшних треволнений.

В наступившей темноте Элла, лежа в постели, прислушивалась к ровному, глубокому дыханию засыпающей Каролин. Все звуки смолкли, когда постояльцы гостиницы наконец угомонились. Взошла луна, и мягкий свет проник в комнату сквозь щели ставен. Элла ворочалась с боку на бок, не в силах заснуть.

Наконец она встала, бесшумно прокралась по коридору и поднялась по узкой лестнице, ведущей на мансарду. Она попыталась открыть дверь, но та была заперта. С колотящимся сердцем она тихонько постучала в дверь. И тут же раздался шепот:

– Элла, это ты?

– Да.

Ключ тихо повернулся в замке, Кристоф посторонился, пропуская Эллу внутрь, и сразу же запер за ней дверь. Приложив палец к губам, он беззвучно указал на каминную полку в углу крошечной мансарды, затем открыл ставни. Лунный свет хлынул внутрь, освещая картину, которая стояла там.

Элла задохнулась, не в силах поверить своим глазам.

Кристоф прижал палец к ее губам, чтобы она ненароком не выдала своего волнения. Они сели на тонкий, бугристый матрас на кровати со ржавой спинкой и так и сидели молча, бок о бок, прислонившись к плотно набитой подушке, и завороженно смотрели на самую знаменитую картину в мире, освещенную лунным светом. Казалось, что от нее самой исходит глубокое таинственное мерцание.

Элла повернулась к Кристофу с неуверенной улыбкой, пораженная присутствием такой красоты в бедной, убогой комнатушке. Она только что сделала самое настоящее открытие: иногда антураж не имеет значения, и с этого момента она будет твердо знать – нечто прекрасное поджидает тебя в самых невероятных местах.

Затем Кристоф обнял ее, и они поплыли сквозь ночь на плоту, в залитом лунным светом океане, вдали от забот реального мира, и сама загадочная Джоконда улыбалась им в безмолвном благословении.

* * *

Элла проснулась в тот момент, когда рассвет начал мягко, но настойчиво проникать в маленькую мансарду. Она разбудила Кристофа поцелуем. Он притянул ее к себе, улыбаясь спросонья и убирая волосы с ее лица, прижал к груди так сильно и нежно, что ей захотелось, чтобы эти объятия никогда не кончались.

– Кристоф, мне пора идти, – прошептала она, счастливо улыбаясь в ответ. – Я должна вернуться до того, как Каролин проснется. А ты должен осторожно упаковать ее, – она указала на картину на каминной полке, – прежде чем кто-нибудь узнает, где именно и как она провела ночь.

Он кивнул:

– Не волнуйся, я точно запомнил, как она была упакована, каждый слой. И я снова скручу ящик так, что никто ничего не заметит. Но у нас есть немного времени. Побудь еще чуть-чуть, всего несколько минут…

Наконец она вырвалась из его сладкого плена и тихонько прокралась обратно в спальню, где Каролин все еще спала глубоким сном. Элла юркнула в кровать. Наблюдая, как солнечные лучи пробираются в комнату между щелями в ставнях и пляшущими в них пылинками, она вспоминала волшебную ночь, проведенную с Кристофом. Воспоминания были похожи на сон, и Элла понимала, что они вместе, вдвоем стали обладателями бесценного дара, для которого невозможно найти подходящие слова.

Элла посмотрела на Каролин. Проснувшись, та пошевелилась, вздохнула, с минуту лежала тихо, а потом, поняв, где находится, резко села. Элла улыбнулась:

– Доброе утро. Хорошо ли ты спала?

– Думаю, скорее да. – Каролин потянулась и зевнула. – Хотя мне снились очень странные сны. А ты?

Элла кивнула:

– Мне тоже приснился очень странный сон. Но сейчас я готова плотно позавтракать в ожидании Грегуара. Ну что, пойдем посмотрим, что нам предлагают?

Умывшись и одевшись, они направились в столовую.

– Как ты думаешь, может быть, нам стоит посмотреть, проснулся ли Кристоф? – Каролин помедлила на лестничной площадке, собираясь подняться на мансарду.

Элла взяла ее за руку:

– Нет, пусть спит. Мы можем сходить за ним после завтрака, если он все еще не появится.

Меньше всего ей хотелось, чтобы Каролин вошла и увидела, как он упаковывает картину. Хозяин трактира принес кувшины с ароматным кофе и теплым молоком и корзинку с хлебом и круассанами.

– Другой молодой человек уже вернулся. Должно быть, он очень рано встал. Сейчас он со своим кузеном на улице, ремонтируют машину. Не удивлюсь, если они скоро закончат.

Каролин улыбнулась с облегчением и потянулась за куском багета с золотистой корочкой.

– Надеюсь, вы оставили мне немного? – Вошедший Кристоф взъерошил сестренке волосы и придвинул стул. – Грегуар говорит, уже почти готово. Они сделали все возможное в данных условиях, чтобы мы доехали в Ла Паллис и обратно. Но «Пежо» обязательно нужно будет отогнать в автомастерскую и тщательно проверить, когда вернемся в Париж. Брат Грегуара пообещал хорошую скидку, если мы будем ремонтировать у него.

После завтрака Грегуар и Кристоф принесли ящик из мансарды и аккуратно поставили его в багажник. Затем, помахав рукой хозяину трактира, они направились в Шамбор.

Два часа спустя Элла прилипла к окну автомобиля: они ехали по тенистой аллее, ведущей к замку. Он был прямо перед ними – огромный, с причудливыми башенками. Здесь, на зеленой равнине, у реки, он казался сказочным. Грегуар предъявил охраннику на воротах какие-то документы, и тот велел подъехать к боковому входу, расположенному достаточно далеко от центрального входа для туристов.

Там их ждал другой служащий, который вместе с Грегуаром занес ящик из машины в боковую дверь замка. Они пожали друг другу руки, и служащий повернулся к Каролин:

– Теперь мы позаботимся о ней вместо вас, мадемуазель. И пожалуйста, передайте месье директору, что мы готовы принять и другие посылки, если так сложатся обстоятельства.

Грегуар взглянул на часы:

– Вы действительно хотите осмотреть замок или мы уезжаем? В полдень есть скорый поезд из Тура обратно в Париж – я могу успеть на него, если буду уверен, что вы благополучно продолжили свой путь.

Элла неохотно оторвалась от призывно дразнящей взгляд ажурной каменной кладки; там, внутри, залы были увешаны прекрасными картинами…

– Да, давайте уже пойдем, – согласился Кристоф. – Нам предстоит долгий путь, и мы должны быть уверены, что доберемся в Ла Паллис вовремя, до отправления последнего парома. Иначе мы рискуем потратить вне острова еще одну ночь нашего отпуска!

* * *

Они подъехали к дому у дюн, когда солнце уже скрылось за горизонтом, погрузившись в океан и окрасив небо в багровый цвет постепенно гаснущими лучами. Выбравшись из машины, Элла сделала глубокий вдох, ощутив соленый запах и прислушиваясь к плеску волн на пляже.

Сандрин оставила для них на террасе ужин; Каролин разлила по глиняным мискам гарбюр – густой куриный суп с овощами с огорода Сандрин. Кристоф наполнил бокалы вином, и Элла улыбнулась, радуясь, что они проведут эти несколько драгоценных дней на острове.

Они втроем сидели до поздней ночи, наблюдая, как загорается целый миллион звезд, потягивая остатки вина и вдыхая сладкий аромат жасмина и жимолости. Элла снова заговорила о своих планах переехать во Францию, как только убедит в этом родителей, и о необходимости разузнать о подходящей работе в Париже, прежде чем она отправится обратно в Эдинбург. Кристоф говорил о повышении в банке, которое, как он надеялся, позволит ему накопить достаточно денег, чтобы стать независимым от родителей. И Элла задалась вопросом, имеют ли право на существование другие, пока еще невысказанные планы на совместное будущее, которые могли бы включать брак, детей и каникулы на Ре, наполненном солнечным светом, морским воздухом и любовью.

* * *

По молчаливому согласию все трое на этой неделе отгородились от новостей из внешнего мира, предпочитая не думать о беспорядках и раздорах в континентальной Европе, о маячащей на горизонте войне, надеясь, что дипломатия каким-то образом сработает. Вместо этого они каждый день занимались тем, что любили больше всего: катались на велосипедах по острову на пикники на своих любимых пляжах; нежились в золотистой дымке поздних августовских дней; девушки читали на террасе, пока Кристоф рисовал в своем альбоме; собирали в саду созревшие фрукты – мягкий инжир и ароматные белые персики, пока Анаис с удовольствием щипала выгоревшую траву поблизости; сидели допоздна теплыми ночами, обсуждая свои планы и предаваясь воспоминаниям; двойняшки смешили Эллу рассказами о каникулах, которые они провели на острове в детстве, и, конечно, ходили на «Бижу» по аквамариновым просторам океана. Парусник, казалось, радостно пританцовывал на волнах, увлекаемый ветром. Когда он накренялся, его корпус поднимался над водой так, словно, подбадриваемый криками морских птиц, он тоже мог расправить крылья и взлететь.

Было воскресенье, сентябрь только начался. За неделю свет стал заметно мягче и стелился золотистой дымкой по скошенным кукурузным полям, где возвышались аккуратно сложенные тюки сена среди пенящихся «кружев королевы Анны», которые неожиданно появились после сенокоса. Пирамидки выбеленной на солнце соли, выгребаемой из неглубоких прудов на северо-западном берегу острова, слепили глаза, как сугробы свежевыпавшего снега. Элла, Кристоф и Каролин вернулись с велосипедной прогулки по пустынным вечерним улочкам Сен-Мартена, где низкие лучи солнца просвечивали сквозь пергаментные лепестки мальв, заставляя их сиять яркими красками.

Они сидели на террасе и потягивали прохладную воду, когда Кристоф лениво взглянул на свои наручные часы, заслышав церковный колокол.

– Странно, что звонят к вечерне, – заметил он. – Сейчас только пять.

Еще секунду они продолжали пить, затем переглянулись и один за другим поставили бокалы на стол, а колокол все продолжал звонить, будто собирался делать это вечно.

Глаза Каролин испуганно расширились.

– Кристоф?

Они вскочили одновременно и бросились в гостиную, чтобы включить радио. Они застали самый конец сообщения и едва ли были в состоянии понять слова, которые мгновенно заполнили мирную комнату, отражаясь от стен, увешанных акварелями с пейзажами ушедшего лета.

Сегодня утром Франция вместе со своим союзником Великобританией выдвинула ультиматум германскому лидеру, требуя вывода войск из Польши. Крайний срок истек, и поэтому, к глубокому сожалению руководства наших стран, и Франция, и Англия сейчас находятся в состоянии войны с Германией…

Оцепенев и не желая верить услышанному, Элла смотрела в открытое окно, обрамленное развевающимися занавесками из белого муслина, на виноградники, туда, где шпиль церкви Святой Марии поднимался над болотами прямо к небу, пока ужасная новость распространялась от деревни к деревне по всему острову. Стая голубей, потревоженная протяжным звоном колоколов, взмыла ввысь, а затем рассеялась и словно упала на землю, пытаясь укрыться от грозы.

В тот вечер ни у кого не было аппетита, и Каролин, извинившись, пораньше отправилась убираться в доме. Разговаривать не хотелось. Каждый просто поднялся наверх из гостиной, чтобы собрать свои вещи и подготовиться к возвращению в Париж следующим утром. Инстинктивно они понимали, что им нужно вернуться туда. А уже там решать, что делать дальше. Элла почувствовала, как заныло под ложечкой, и ощутила внезапное детское желание увидеть своих родителей, услышать их голоса, убеждающие, чтобы она не волновалась, что все будет хорошо.

Кристоф взял ее за руку и, захватив плед, висевший на спинке одного из стульев на террасе, молча повел через песчаные дюны к пляжу. Они сидели там вдвоем, пока солнце не скрылось далеко за океаном и не наступила темнота. Повеяло прохладой, и он притянул девушку к себе, укутав одним на двоих пледом.

Они смотрели, как одна за другой появляются звезды и их свет отражается в чернильно-черном океане; слушали волны, которые сегодня ночью не приносили никакого утешения: казалось, они, вздыхая и скорбя, шепотом предупреждали о скрытой угрозе – о военных кораблях и подводных лодках.

Элла повернулась и поцеловала Кристофа, ощутив соленый вкус его губ.

– Ты же знаешь, что мы будем вместе, несмотря ни на что, – сказала она ему.

В его мерцающих глазах промелькнула печаль, глубокая, как сам океан.

– Я не хочу, чтобы ты оставалась в Париже, моя прекрасная Элла. Пожалуйста, ради меня, возвращайся в Шотландию как можно скорее. Во всяком случае, думаю, что твои родители этого захотят. И там ты наверняка будешь в большей безопасности. Для меня это очень важно – твоя безопасность. А когда эта война закончится, ты вернешься ко мне.

– Но…

– Тсс… – Он поднес палец к ее губам, чтобы предупредить возражения. – Пожалуйста, Элла.

Он снова поцеловал ее, и она прижалась к нему, страстно желая дать ему все, что он попросит, и даже больше.

А потом они заснули, обняв друг друга, их дыхание успокоилось и слилось с тихими вздохами моря.

* * *

Дорога домой прошла как в тумане. Все случилось так быстро, что Элла была немного ошеломлена, обнаружив себя стоящей на платформе в Лондоне в ожидании посадки в спальный вагон поезда до Эдинбурга. На пароходе она ощущала себя почти изгнанницей, вынужденной двигаться на север, опережая поток беженцев и войск, которые теперь заполонили Париж.

Когда они вернулись в дом Мартэ в Париже, ее уже ждала телеграмма из Эдинбурга. «Возвращайся домой. Деньги на билет выслали. Ждем подтверждения».

В ответ ее родителям была направлена телеграмма, в которой сообщалось, что Элла назавтра сядет в поезд и на следующее утро прибудет на вокзал Уэверли.

Она была в отчаянии от того, что ее планы остаться в Париже были так жестоко разрушены. И она была убита горем, покидая Кристофа. Боль от расставания ощущалась физически. Он крепко прижал ее к себе на Северном вокзале и прошептал, что не хочет ее отпускать.

– Я обязательно вернусь, – пообещала она. – Как ты и сказал. Когда эта война закончится, я приеду и найду тебя. В конце концов мы будем вместе.

Он улыбнулся, нежно глядя сверху, и убрал волосы с ее лба, чтобы поцеловать.

– Элла, я хочу тебе кое-что сказать. Не требуя от тебя никаких обязательств, потому что будущее сейчас так неопределенно… Я знаю, что не заслуживаю этого, и пока я не стану более независимым финансово, я не могу на что-либо рассчитывать…

Он замолчал, в кои-то веки оказавшись не в силах вымолвить ни слова. Элла потянулась к нему и поцеловала.

– Ш-ш-ш… Нет никакой необходимости что-то говорить. Если твое сердце чувствует то же, что и мое, то все и так понятно. Разве я не права?

Он заглянул глубоко в ее глаза, читая то, что было написано там для него одного, а затем кивнул:

– Тогда все в порядке. Я рад, что мы с этим разобрались.

Услышав свисток кондуктора, она взяла его за руку и сжала ее в своей:

– Я тебе напишу. Я люблю тебя!

– Je t’aime[63], Элла Леннокс, – прошептал он в ответ.

А потом стоял с совершенно несчастным видом, глядя, как она уходит, садится в поезд, и тот отъезжает от платформы.

Элла прижала руку к стеклу вагона, будто все еще тянулась к нему через расстояние, которое разрывало единое целое на части.

2014, Эдинбург

Потребовалась целая неделя разработки почти военной операции для доставки бабушки Эллы на участок.

– Почему бы не подождать до весны, когда там будет больше растений? – спросил Дэн, когда я ему это предложила. – Октябрь – не самое подходящее время года для посещения огорода.

– Потому что к тому времени ей, возможно, будет уже сложновато это сделать, – ответила я, отгоняя мысль о том, что ее вообще может не стать. – Этот перерыв на полгода может лишить ее последнего шанса.

– Тогда привези ее сюда, в квартиру, на чашку чая.

– Она никогда не справится с лестницей. И вообще, главное в этой затее – возможность увидеть Финна. Он спрячется в своей комнате, если мы будем здесь, дома. Но на огороде вы вдвоем можете возиться, как обычно, а она – сидеть и смотреть. И бабушка тоже любит бывать на свежем воздухе. Так что мы убьем сразу двух зайцев.

К моему удивлению, на сей раз все идет именно так, как запланировано. Я высадила Дэна и Финна вместе с сумками, в которых лежали обед для пикника и походная плитка, и оставила их расставлять дряхлые раскладные стулья на более защищенной от ветра стороне сарая, а сама отправилась за Эллой.

Она осторожно пробирается между огородами по тропинке, посыпанной опилками, опираясь на свою палочку, останавливаясь, чтобы полюбоваться блеском пушистых хризантем на соседнем участке. Дэн подходит поприветствовать нас, оставив Финна копать картошку и складывать ее в корзинку рядом с собой. Элла с благодарностью опускается на один из стульев, а затем глубоко вдыхает осенний воздух, пахнущий землей, опавшими листьями и совсем чуть-чуть – последними поздними цветами жимолости, прячущейся в укромном уголке подле сарая.

– О! – восклицает она и поворачивается к сладковатым желтым тычинкам. – Мое старое сердце радуется этому запаху.

Финн поднимает голову, чтобы понять, о чем она говорит, а затем возвращается к уборке картофеля с удвоенным усердием.

– Ну, это не совсем сад Марион Мартэ на острове Ре, – говорю я с улыбкой, – но, по крайней мере, погода для нашего пикника вполне приличная.

Я укрываю ее колени пледом и начинаю хлопотать у плитки, чтобы согреть суп.

– Целое приключение. – Элла изучает наш участок с ровными рядами овощей, гордость и отраду Дэна и Финна. – А теперь расскажите мне, что вы здесь посадили.

Дэн объясняет, последовательно указывая на лук, картофель, белокочанную и брюссельскую капусту – для нашего рождественского ужина.

– Похоже, хороший урожай, – комментирует Элла. К моему облегчению, она, кажется, интуитивно догадывается, что не стоит давить на Финна, обращаясь к нему.

– Пятьдесят семь, – говорит Финн, не поднимая головы. – И еще там есть тыква. Только одна. Мы оборвали все остальные цветки, чтобы вырастить одну большую. Я собираюсь потом измерить ее.

Мы с Дэном переглядываемся. Похоже, он принял Эллу безо всякого беспокойства, какое обычно проявляет при знакомстве с новыми людьми. Работа на свежем воздухе, в земле, кажется, действительно помогает ему успокоиться.

Я ставлю на садовый столик дымящиеся тарелки с супом и блюдо с самыми разными бутербродами, приготовленными дома, как самый простой способ удовлетворения вкусовых пристрастий нашей разношерстной компании. Финн выбирает сэндвич c мармитом[64], который я превратила в идеальный квадрат без корок – одна из немногих конфигураций, которые он терпит. Элла кусает изящный треугольник с яйцами и майонезом. А Дэн поглощает бутерброд с сыром и маринованными огурцами, рассказывая Элле о садоводческом проекте, над которым они с Финном теперь работают два дня в неделю после школы. Финн, пережевывая сэндвич, что-то невнятно напевает себе под нос и покачивает ногами в веллингтонах[65], наблюдая за серебряными нитями чертополоха, танцующими в акварельном солнечном свете.

Час спустя я собираю вещи для пикника, готовясь отвезти Эллу обратно в дом престарелых, чтобы она успела поспать после обеда. Дэн чистит инструменты и убирает их обратно в сарай, а Финн внезапно подходит и встает перед своей прабабушкой, держа в руках зеленую веточку жимолости с единственным душистым цветком. Он кладет его на клетчатый дорожный плед, укрывающий ее колени, и говорит:

– Возьми это с собой домой, чтобы и там твоему старому сердцу было хорошо.

Когда Элла протягивает руку, чтобы взять цветок, у меня перехватывает горло при виде этого жеста, а также при виде по-детски гладеньких, хотя и слегка грязноватых пальцев моего сына, находящихся так близко от ее покрытого пигментными пятнами запястья. И когда она улыбается, его глаза на мгновение встречаются с ее глазами, точно такими же зелеными, с золотистыми искорками.

– Я думаю, моему старому сердцу будет действительно очень хорошо, после того как я сегодня провела время в такой замечательной компании, – говорит она. – Спасибо тебе, Финн.

1940, Эдинбург

– Отойди от окна, Элла, ты нарушаешь светомаскировку, – мягко упрекнула ее мать. – Все равно в этот предновогодний вечер смотреть не на что, потому что все сидят по домам, погасив светильники. В этом году «первой стопы»[66] ждать не приходится.

На улице было очень холодно, суровый мороз припорошил сахарной пудрой инея булыжники мостовой, вызывающе поблескивающей в лунном свете. И блеск этот, в отличие от городских уличных фонарей, нельзя было погасить. Элла вздохнула – внезапно душераздирающе захотелось съесть кусочек щедро покрытого глазурью рождественского пирога. Но когда повсеместно говорят о том, что все должно быть нормировано, становится понятно, что в наступающем году ждать сладостей не стоит.

– Я сомневаюсь, что мистер Гитлер станет бомбить Морнингсайд только потому, что я выглянула посмотреть, осмелится ли кто-нибудь где-нибудь отпраздновать конец 1939 года…

Однако первый воздушный налет на Великобританию уже состоялся в октябре в заливе Ферт-оф-Форт[67], где были пришвартованы военные корабли, и Элла, конечно, понимала, что сейчас везде небезопасно. Вздохнув, девушка задернула тяжелые бархатные шторы и отошла от окна, чтобы присоединиться к родителям у камина.

Ее мать читала буклет с рецептами варенья, изданный местным отделением шотландского «Женского Института».

– Теперь я знаю, как реализовать свое новогоднее желание помочь нашим военным, – энергично помахала она буклетом. – Нам дают дополнительные запасы сахара и столько банок, сколько мы сможем наполнить. Хотя бог знает, удастся ли нам хоть что-нибудь найти, чтобы сварить в январе. Здесь есть рецепт морковного мармелада, можно попробовать сделать, если нам удастся раздобыть несколько апельсинов. Говорят, он хорошо помогает при куриной слепоте.

Она взглянула на Эллу поверх очков. Письма из Франции, находящейся в состоянии войны, приходили все реже, и Элла, измученная беспокойством, все больше становилась похожа на тень той лучившейся надеждами девушки, которая возвращалась домой после летних каникул.

Ее отец отложил в сторону экземпляр «Шотландца»[68] и подбросил в огонь еще одну лопатку угля, чтобы дотянуть до полуночи. Несколько мгновений лишь густая серо-коричневая угольная пыль поднималась по дымоходу, затем огонь вспыхнул с новой силой.

Элла взяла газету и рассеянно пролистала.

– Ты можешь пойти с нами и помочь, если хочешь, – предложила мама и протянула ей запачканный угольной пылью буклет. – Миссис Макферсон говорит, что в такое время лишняя пара рук – на вес золота. Может быть, если ты сделаешь что-то для фронта, то сможешь немного отвлечься. Даже если это всего лишь варенье. Мы собираемся заниматься этим и по выходным, когда ты не будешь на работе.

В страховой конторе отца Элла отвечала на телефонные звонки и печатала на машинке, но мать подозревала, что такая работа не была столь уж значима. Мистер Леннокс настоял на том, что секретарские навыки его дочери крайне необходимы в офисе, когда его бывшая секретарша, грозная мисс Макинтайр, уволилась и ушла работать на военный завод на следующий же день после объявления войны.

Элла не обратила внимания на протянутый матерью буклет, поглощенная статьей в газете. Внезапно ее глаза заблестели в свете костра.

– Знаешь что, мама? Я думаю, ты права. Мне действительно нужно сделать что-то настоящее. Важное. Папа, мне очень жаль, и я знаю, что страховка – это жизненно важный винтик в механизме нашей страны, как ты всегда и говорил, но я просто не могу больше сидеть в офисе. Посмотрите на эту статью: женщины призываются на военную службу. Не воевать, конечно, а выполнять посильную работу. Требуются новобранцы. Я собираюсь вступить в ЖВВС![69] О, папочка, пожалуйста, позволь мне!

Мистер Леннокс забрал у нее газету, просмотрел еще раз, хотя уже прочел все от корки до корки и прекрасно понимал, какую статью она имеет в виду: под ней был изображен агитационный плакат с бодрым призывом – «Служите в ЖВВС с теми, кто летает».

Наконец он отложил газету и взглянул на дочь. Она смотрела умоляюще, и на ее осунувшемся, бледном лице появилось воодушевление, которого он не видел уже несколько месяцев.

– Если ты серьезно, Элла, то мы подумаем, – он поднял руку, чтобы предупредить ее взволнованное восклицание, – но при одном условии. Ты можешь попробовать поработать в женской вспомогательной службе, которая наверняка является полезным и необходимым учреждением, судя по тому, что я прочитал. Но только если тебе удастся получить эту работу здесь, в Шотландии. Я не могу допустить, чтобы ты уехала далеко от дома в столь юном возрасте. Мы должны иметь возможность видеть тебя время от времени, чтобы быть уверенными, что с тобой все хорошо.

Она обняла его и звонко чмокнула в щеку.

– Спасибо тебе, папочка, спасибо!

Каретные часы на каминной полке пробили полночь.

– Ну, ладно, – сказал отец и поднялся, собираясь налить три маленьких бокала сладкого шерри из графина на буфете, но прежде чем сделать это, достал из кармана брюк носовой платок и очень тщательно вытер глаза. Он наполнил бокалы только наполовину, а затем передал их Элле и миссис Леннокс. – Я предлагаю тост. За одна тысяча девятьсот сороковой год. За всех нас. Пусть все мы будем в безопасности, и пусть эта ужасная война быстро закончится! – с нажимом произнес он, потом сделал паузу и кашлянул. – И за отсутствующих друзей.

– За отсутствующих друзей, – эхом повторила Элла. Она быстро допила свой шерри, поцеловала родителей на ночь и побежала наверх, чтобы написать письма Каролин и Кристофу, сообщив, что она скоро пошлет им всю свою любовь и защиту с помощью ВВС Великобритании, частью которых она отныне намеревается быть.

* * *

Элла постучала в дверь аскетично обставленного офиса КВВС[70] в Галфорде. Ее темно-русые с медовым отблеском волосы были уложены в аккуратный пучок, а в руках она сжимала сумочку, в которой лежали ее диплом и рекомендации из колледжа секретарей Бьюкенена. Чей-то голос рявкнул: «Войдите!» Элла быстро оказалась перед офицером эскадрильи Макферсон, столь же грозной невесткой миссис Макферсон, которая возглавляла отделение шотландского «Женского Института», где мать Эллы помогала варить варенье для фронта.

– Итак, Элеонора, вы хотите вступить в женскую вспомогательную авиацию, – начала офицер эскадрильи Макферсон, смерила Эллу стальным взглядом и разложила ее бумаги на столе перед собой. – На данном этапе нам предстоит выполнить целый ряд задач, и я должна сказать, что ваши секретарские навыки будут весьма кстати в нашем офисе здесь, в Галфорде. Да, спасибо, Виктория, вы можете оставить поднос здесь, – переключилась она и замолчала, свирепо глядя на девушку в синей форме военно-воздушных сил, которая только что принесла две чашки чая, как было приказано, и медлила, улыбаясь Элле, вместо того чтобы быстро вернуться на свой пост у картотечных шкафов в приемной.

Взяв протянутую ей чашку, Элла посмотрела мимо офицера эскадрильи Макферсон в окно, туда, где виднелся пустынный аэродром Восточного Лотиана[71], состоявший всего лишь из пары «хижин Ниссена»[72] и импровизированного ангара на дальнем конце посадочной полосы, окруженной картофельными полями. Зимнее небо было холодным, плоским и серым, и ветер, дувший с Северного моря, трепал ветровой носок, заставляя его то бешено вращаться, то напрягаться в своих креплениях, как охотничью собаку, жаждущую вырваться. Селедочная чайка, нахохлившаяся среди колючей травы возле посадочной полосы, вдруг неуклюже взмахнула крыльями и взлетела, неожиданно грациозно вернувшись в свою естественную стихию, а затем накренилась и расправила крылья, прежде чем исчезнуть на горизонте.

– Нам также потребуются операторы связи – жизненно важная роль, если это будет вам интересно. Я уверена, что вы быстро разберетесь.

Элла сделала глоток чая, который был едва теплым и жиденьким, как сырая вода, и собралась с духом.

– Благодарю вас, я с удовольствием приму любое ваше предложение. Я горю желанием вступить в ЖВВС и очень благодарна вам за предоставленную возможность. – Она знала, что оказалась здесь так быстро благодаря связям своей матери в Эдинбурге, и не хотела испытывать судьбу. – Но… – Элла заколебалась.

– Да, дорогая?

– Ну, мне бы очень хотелось не просто возиться с бумажками, а делать что-то стоящее. С самолетами, я имею в виду. Я читала, что есть люди, называющиеся механиками, они готовят самолет к полету и осматривают его после возвращения. Да, я понимаю, что у меня нет необходимых навыков, но я обещаю вам, что быстро научусь. И мне так хотелось бы работать на свежем воздухе!

Офицер эскадрильи Макферсон поджала губы.

– Хм, понятно, – мрачно усмехнулась она. – Очень хорошо, Элеонора, как пожелаете. Давайте посмотрим, из какого вы теста. Но я не удивлюсь, если через пару недель вы будете сидеть здесь и умолять меня перевести вас на спокойную, чистенькую административную должность в уютный теплый офис.

Элла просияла:

– О, офицер, я этого не сделаю! Обещаю! Большое спасибо, что дали мне этот шанс!

Ее командир встала, расправив подол саржевого жакета, и протянула ей руку.

– В таком случае добро пожаловать на базу ВВС Великобритании в Галфорде, Элеонора. А теперь давайте разберемся с вашей униформой, найдем подходящий размер и подумаем над способом разместить вас на постой.

* * *

Когда девушки сняли мокрые пальто и повесили их на крючки в узком коридоре съемной квартиры, Джини Кокрейн, хозяйка, окликнула их из кухни.

– Тебе пришло письмо, Элла, – сразу сообщила она и протянула ей тонкий конверт с характерным почерком Кристофа, а затем повернулась, чтобы размешать в кастрюле пюре, состоявшее в основном из лука и нарезанной кубиками моркови, и положить в него кусочки серого мяса, единственного, которое они могли позволить в своем рационе. – Значит, это от твоего молодого человека из Франции?

– Ага, как там наш великолепный Кристоф? – Вики сняла фуражку и провела пальцами по темным кудрям в безуспешной попытке привести их в порядок после того, как апрельский ветер трепал их по дороге с аэродрома. Она вздохнула. – Это так романтично – иметь иностранного парня. Держу пари, что французские мальчики относятся к своим девочкам гораздо лучше, чем британские. Мне тоже придется найти себе парня-иностранца. Ходят слухи, что мы собираемся разместить на базе нескольких польских летчиков, хотя я сомневаюсь, что поляки так же романтичны, как французы.

Вики продвинулась по служебной лестнице и теперь работала оператором связи, что давало ей доступ ко всем видам интересной и полезной информации.

– Ужин будет через двадцать минут. Я только что поставила татис[73] вариться. – Джини повернулась к своему маленькому сыну Дуги, который только что вернулся с улицы, где играл с друзьями. – Эй, не так быстро! Вымой руки и помоги накрыть на стол. Ты можешь оставить девочек в покое хотя бы на пять минут?

Теперь, когда его отец служил в армии и находился в тренировочном лагере где-то в горах, Дуги наслаждался определенной свободой действий, какую в хозяйстве Кокрейнов позволяла война. Элла знала, что его авторитет среди сверстников в деревне Галфорд резко вырос с появлением в их доме двух очаровательных «воздушниц». Она слышала, как он говорил мальчишкам, что сам не интересуется девушками, но вот Тэм, старший брат Арчи, считает их «красотками и милашками». Элла и Вики баловали Дуги сладостями из своего пайка, если таковые были. Элла подозревала, что Дуги, знавший о ее непосредственной работе с самолетами, втайне надеется, что однажды сможет уговорить ее прокатить его на одном из них.

Элла побежала наверх, сжимая в руке письмо, а Вики тактично осталась на кухне с Джини и Дуги, чтобы не мешать подруге читать в их общей спальне.

– Ужин уже на столе. Пора оторваться от своего французского любовничка. – Вики постучала в дверь, прежде чем заглянуть в комнату. – О, Элла, дорогая, что случилось?

Элла лежала на кровати, свернувшись калачиком, со смятым письмом в руке и горько плакала. Вся подушка была мокрой от слез. Вики села рядом с ней и попыталась обнять.

Порывшись в кармане своего комбинезона, Элла вытащила из него замасленный носовой платок и высморкалась.

– Он пошел добровольцем, – сказала она с несчастным видом, аккуратно разглаживая листы письма Кристофа и складывая их так, чтобы они поместились в коробку из-под сигар, которую она держала на комоде, стоявшем между кроватями в их скудно обставленной комнате.

Из открытой коробки шел слабый запах, напоминающий ей о парижском доме семейства Мартэ: о сигарах месье Мартэ после ужина, отполированной французской мебели и белых лилиях. Она осторожно прикоснулась к ракушкам, лежавшим в коробке поверх писем Кристофа и открытки с изображением Моны Лизы: вот заостренная раковина, та самая, которой они с Каролин рисовали на песке сердце с именами, а вот выгоревший на солнце «медальон Нептуна» – раковина-раскладушка, которую Кристоф подарил ей той ночью в дюнах.

Она вытерла глаза и повернулась к подруге.

– Я знала, что он это сделает, но вопреки всему надеялась, что его остановит какая-нибудь жизненно важная военная работа в банке. Или плоскостопие. Все что угодно, лишь бы он спокойно сидел за письменным столом в Париже!

Вики сочувственно кивнула:

– Понимаю, Элла, но ты же знаешь, что сейчас, когда мистер Гитлер уже на пороге, французам нужны все здоровые мужчины.

Элла знала это столь же хорошо, как и все остальное. Какое-то время назад две эскадрильи, которые в настоящее время находились на базе ВВС в Галфорде, начали выполнять учебные вылеты.

Ранее самолеты «Харрикейн»[74] практиковали торпедную бомбардировку в заливе Ферт-оф-Форт с целью защиты британского флота, который, по слухам, находился севернее, в бухте Скапа-Флоу. Но в последние десять дней самолеты, которые обслуживала Элла, отрабатывали маневры воздушного боя. Сэнди, сержант, который занимался ремонтом самолетов в ангаре, если они нуждались не только в обычном техническом обслуживании, считал это верным признаком того, что мальчики собираются перебазироваться в другое место. «Скорее всего, это будет Голландия или Франция. А теперь, маленькая Элла, дай-ка мне вон тот гаечный ключ, чтобы мы могли все хорошенько починить, и наши парни были спокойны за готовность своих самолетов, когда будут давать этому Адольфу Гитлеру роскошный пинок по его нацистскому заду», – говаривал Сэнди.

Вики передала Элле свою расческу.

– Ну же, приведи себя в порядок. Татис Джини скоро остынет. С Кристофом все будет хорошо, а мы позаботимся о том, чтобы наши мальчишки были там вовремя и помогли. Одно согласованное усилие всех членов Антанты, и немцы уберутся восвояси. К лету все закончится, и тогда вы Кристофом сможете пожениться и жить долго и счастливо со своими шестью детьми. И не забудь, что я – главная подружка невесты!

Элла слабо улыбнулась, затем послушно распутала узел, в который она скручивала на работе заплетенную косу, чтобы волосы не мешали ей, и провела щеткой по еще влажным от дождя прядям.

– Идите скорее ужинать, пока Дуги не съел ваши порции! – крикнула Джини, и обе девушки друг за дружкой спустились к ужину.

* * *

На следующее утро Элла, явившись, как обычно, на дежурство, прислонила свой велосипед к стене ангара и отправилась к Сэнди, чтобы получить распоряжения. Было все еще холодно, хотя Пасха уже миновала, и новорожденные ягнята паслись на тонких неуверенных ножках в поле. По крайней мере, по утрам стало немного светлее. В январе и феврале Элла ездила на велосипеде к аэродрому в кромешной тьме, и мороз при этом был таким колючим, что ее руки замерзали на руле даже в шерстяных перчатках, которые связала ей мать, а нос и щеки становились красными от холода.

Однажды она так отморозила пальцы на руках и ногах, что они совсем потеряли чувствительность. Чтобы побыстрее согреться, она схватила горячую резиновую грелку, которую Джини перед сном обычно клала ей в постель, чтобы убрать влажную прохладу с простыни, при этом даже не ощутила ее температуру, и кожа покрылась волдырями. Несмотря на дополнительные одеяла, которые дала ей мама, ночами было трудно заснуть от холода.

Но Элла забывала про стужу на работе, проводя ежедневные проверки самолетов, дислоцированных на базе, заправляя их и в морозные утренние часы подключая батареи для запуска двигателей «Харрикейнов». Иногда во время проверок самолетам приходилось включать двигатели, и Сэнди заставлял Эллу и другую девушку-механика ЖВВС садиться на хвостовое оперение, по одной с каждой стороны, чтобы не дать самолету взлететь. «Держитесь крепче, девочки! – кричал он, забираясь в кабину. – Если одна из вас упадет, другая пролетит над Басс-Рок[75] прежде, чем поймет, где находится!»

– Доброе утро, Элла! – кивнул Сэнди, когда она вошла в ангар. – А другие девушки уже здесь? Не могла бы ты пойти и собрать их? Сегодня утром у нас важная летучка.

Все было так, как он и предсказывал. По слухам, обе эскадрильи перебрасывались на авиабазы в Европе.

– Так что давайте сделаем все идеально сегодня утром и хорошенько проводим ребят, а?

К обеду самолеты выстроились в линию и были готовы к вылету. Заправив последнюю машину, Элла поцеловала свои пахнущие керосином пальцы и прижала их к фюзеляжу. Пилот, ждущий окончания заправки, чтобы забраться в кабину, улыбнулся ей:

– А как насчет одного и для меня? Нет смысла целовать «Герти», она не может поцеловать тебя в ответ так же сладко, как я.

Сэнди отрицательно покачал головой:

– Извини, приятель, но этот поцелуй не для тебя. Она посылает его своему парню во Францию. Поэтому постарайся сделать все, чтобы защитить и вернуть его ей. А потом пойди и задай этим немцам за все, за всех нас.

Шум двигателей расколол воздух, отражаясь от гофрированных жестяных «хижин», усилился до рева, когда самолеты начали выруливать на взлетную полосу. Элла и остальной наземный персонал махали им, и даже офицер эскадрильи Макферсон вышла, чтобы отдать честь, прежде чем повернуться и загнать своих возбужденно гомонящих «воздушниц» обратно в офис.

Последний самолет поднялся в небо, пилот сделал круг над аэродромом, прежде чем набрать высоту и взять курс на юго-восток. Элла стояла и смотрела, пока последний «Харрикейн» не уменьшился до размеров крошечной игрушки и не исчез в облаках.

– Береги его, – прошептала она, сжимая потрескавшиеся пальцы, словно в молитве. – Береги их всех.

* * *

улица Аркад, 3

Париж

10 апреля 1940 г.

Дорогая Элла!

Как я скучаю по тебе и тому беззаботному времени, когда мы были вместе здесь, в Париже, и на острове! Сейчас оно кажется мне очень далеким и невероятным, хотя в моем сознании воспоминания более реальны, чем кошмар, который происходит вокруг нас. Я пишу в спешке, так как у меня только один день отпуска, и я прибежал домой, чтобы попрощаться с Maman, Papa и Каролин (они все посылают тебе свою любовь). Я прошел базовую подготовку, и меня направляют на службу во 2-ю Французскую армию.

Каролин продолжает работать в музее, несмотря на все потрясения, и тебе будет приятно узнать, что еще несколько «посылок», подобных той, что мы доставили вместе прошлым летом, нашли безопасных адресатов. Кажется странным, что люди среди такого хаоса все еще посещают музеи, но я полагаю, что это дает им ощущение стабильности и возможность затеряться, спрятаться в тихих галереях, среди прекрасных предметов искусства, забыть хотя бы на время о кошмарах наяву.

Папа пытался уговорить маму поехать на остров Ре, где гораздо безопаснее, но она отказывается уезжать, поскольку он и Каролин должны оставаться здесь из-за работы. И к тому же она хочет быть как можно ближе ко мне, даже если этим «ближе» будет Париж.

Мы все пытаемся держаться и храбримся. Но правда – в которой я могу признаться только тебе – заключается в том, что мы напуганы. Франция никогда не хотела этого, потому что воспоминания о последней мировой войне все еще свежи в памяти наших отцов. Потери тогда были огромны, и страна едва успела оправиться. Армия, которую мы сколотили, состоит из стариков и мальчишек. Но теперь у нас нет выбора. И поэтому я молюсь всем богам, чтобы они оберегали нас и чтобы я поскорее снова увидел свою семью.

Я молюсь и за тебя, моя дорогая Элла. Спасибо, что прислали нам своих храбрых пилотов. Я буду смотреть в небо и знать, что ты помогаешь защитить нас. С вашей помощью и нашей решимостью линия Мажино, несомненно, будет крепко держаться, и свобода восторжествует для всех, кто пострадал от этого жестокого и безумного давления захватчиков.

Je t’embrasse très fort, ma chère[76] Ella, как и Papa, Maman и Каролин.

С любовью навсегда,

Кристоф

* * *

– Все, началось. – Вики ненадолго оторвалась от своего радиоприемника, чтобы прибежать к Элле и сообщить новости. – Я только что получила сообщение из Лондона. Они отправляют наших ребят с баз на континенте. Немцы наступают на всех фронтах. Задействованы самолеты и танки. В Бельгии идут ожесточенные бои, именно там, насколько я могу судить, сосредоточены войска Германии, но и на севере Франции тоже очень неспокойно.

– Ты что-нибудь слышала об Арденнах? – прерывающимся шепотом спросила Элла, у которой от ужаса перехватило дыхание. Из новостей она знала только то, что 2-я Французская армия присоединилась к другим батальонам, удерживающим линию Мажино в этом районе.

– Конкретно оттуда – ничего. Лишь о Бельгии в целом на текущий момент. Извини, но мне нужно вернуться до того, как мисс Макферсон заметит мое отсутствие. Я пошлю весточку, как только мне удастся услышать что-нибудь еще.

– Все будет хорошо, девчушка, – хрипло произнес Сэнди, глядя на Эллу исподлобья. Он заметил, как она побледнела во время разговора с подругой. – А теперь помоги мне починить эту опору, сможешь?

В мае установилась хорошая погода, и лучи скудного шотландского солнца принесли неожиданное тепло. В траве вдоль взлетно-посадочной полосы, недалеко от стройных рядов последней эскадрильи на базе ВВС в Галфорде, виднелись пасущиеся коровы. Ветер с моря все еще был колким, но сегодня среди самолетов он ощущался мягче обычного.

– Пойдем, Элла, и захвати с собой инструменты. Давай-ка снова подготовим эту старушку к полету.

* * *

Элла отчаянно ждала новостей, но их не было. Или, по крайней мере, ничего не было непосредственно от Кристофа. И ни слова от Каролин, ни записки, ни письма.

А газеты и кинохроника изобиловали новостями. В конце концов, все произошло слишком быстро: битва за Францию длилась около шести недель, которые были наполнены паникой, хаосом и сообщениями о кровопролитных боях.

Когда в последнее воскресенье мая Элла приехала навестить родителей, она застала их стоящими у радиоприемника. Король присутствовал на специальной службе в Вестминстерском аббатстве, был объявлен Национальный день молитвы за «наших солдат, находящихся в страшной опасности во Франции» – акт отчаяния, который говорил о происходящем по ту сторону Ла-Манша куда красноречивее, нежели обрывочные репортажи любого новостного бюллетеня.

Потом семья Леннокс попыталась сосредоточиться на воскресной трапезе, но Элла едва могла заставить себя проглотить хоть кусочек.

– В газетах пишут, что войска Антанты на севере Франции отрезаны. Танковым дивизиям удалось прорвать оборону на Сомме. Тысячи людей прижаты к Ла-Маншу, – хмуро заметил мистер Леннокс, откладывая нож и вилку и прекращая борьбу с хрящеватым куском вареной говядины на своей тарелке.

– Эти несчастные души… Наверняка ведь можно сделать что-то еще, чтобы спасти их. – Мать Эллы сложила салфетку и со вздохом положила ее рядом с тарелкой.

– Они делают все, что в их силах, мама. Но бои идут день и ночь, и мы потеряли так много самолетов, что трудно решить, куда послать те, что остались.

Чуть позже в тот же день Элла спешила на автобус, идущий в Галфорд. Мать крепко обняла ее и протянула сверток, туго перевязанный бечевкой:

– Вот, это булки к чаю[77], ты можешь угостить Вики и Джини. Старайся питаться правильно, ладно? Вам нужны силы, чтобы хорошо выполнять свою работу. Это ваш патриотический долг!

Когда Элла и Вики прибыли на базу на следующее утро, офицер эскадрильи Макферсон встретила их у дверей офиса.

– Наконец-то хорошие новости, девочки! – Командир просто сияла от счастья. – Вчера вечером мистер Черчилль объявил, что операция «Динамо» продолжается. Все имеющиеся корабли ВМФ да и торгового флота тоже отправлены на помощь. Началась эвакуация войск из Дюнкерка. Они привезут наших мальчишек домой.

Когда в те отчаянные майские дни разнеслась весть о кораблях, отправившихся на помощь британским, французским и бельгийским войскам, Элла вспомнила о «Бижу», представляя себе похожие на нее крошечные лодки, плывущие на помощь. Она вопреки всему надеялась, что Кристоф каким-то образом добрался до Па-де-Кале. Она молилась о чуде, чувствуя себя виноватой в том, что не может быть счастлива за сотни тысяч людей, спасенных на этой неделе. Все, что ей было нужно, – это весточка о спасении одного-единственного. Но никаких новостей не поступало.

А еще две недели спустя пришло известие, которое заставило ее сердце замереть: Париж пал, Франция теперь была в руках немцев.

* * *

– Ну же, Элла. Поехали с нами, – снова говорила Вики, собирая волосы перед зеркалом в их спальне. – Ты можешь не танцевать, если не хочешь, хотя, видит бог, в очереди к тебе стоит больше пилотов, чем к любой из нас. Просто повеселись всего один вечер в компании своих ровесников, вместо того чтобы сидеть здесь с Джини и Дуги, слушать новости и переживать. – Вики села на кровать рядом с Эллой, погладила ее непослушные кудри. – Послушай, я знаю, как тяжело быть в разлуке с Кристофом и как сильно ты скучаешь по нему. Но он не ждет, что ты будешь сидеть дома и хоронить себя заживо. В конце концов, это твой патриотический долг – поддерживать дух наших ребят, вот как я на это смотрю. Давай, приходи на танцы. Тебе понравится. И видит бог, иногда тебе следует немного развлечься.

– Извини, Вики, я просто не могу.

– Что ж, вы очень разочаровали меня, мисс Леннокс, – умело подражала Вики жестким интонациям офицера эскадрильи Макферсон. – Я надеялась, что мои девчата покажут немного больше боевого духа.

– Мой боевой дух сейчас полностью сосредоточен исключительно на работе, – вздохнула Элла. – Знаю, что говорю немного пафосно. Я просто чувствую себя такой опустошенной… Когда я была во Франции, мне увиделся проблеск того, какой на самом деле могла бы стать моя жизнь. Столько надежд… казалось, все только начинается… А теперь война захлопнула дверь у меня перед самым носом. Я понимаю, что это звучит крайне эгоистично, когда другие люди так страдают. Но я ужасно боюсь, что, когда этот кошмар закончится, все исчезнет. И даже представить себе не могу, на что будет похожа моя жизнь, если я не смогу вернуться к Кристофу.

Вики похлопала ее по руке.

– Успокойся, Элла. Жизнь продолжается – будь что будет. Даже если эта чертова ужасная война все изменит, в конце концов мы победим. Мир может измениться, когда все закончится, но с тобой все будет хорошо. И с Кристофом тоже, я уверена.

Она встала, одернув юбку-карандаш на бедрах, повернулась, чтобы Элла могла рассмотреть ее стройные ноги в шелковых чулках, и попыталась переключить внимание подруги: – А теперь скажи, у меня стрелки ровные? Последний шанс передумать и пойти с нами. Нет? Ну ладно, тогда веселись, прилипнув к радиоприемнику!

Элла улыбнулась и покачала головой:

– Вообще-то у меня есть еще один контакт в Красном Кресте, и я собиралась писать туда сегодня вечером.

Так как шли месяцы, а о семье Мартэ не было ни слуху ни духу, Элла продолжала использовать все возможные средства, чтобы навести справки о них. Она как одержимая слушала официальные сводки новостей по радио и смотрела кинохронику, отчаянно нуждаясь в любом упоминании о Париже, об освобожденных французах, об истощенных остатках французской армии, которая теперь сражались за свою страну под руководством генерала де Голля, штаб-квартира которого находилась в Англии.

Она приставала к Вики и другим радистам на базе в поисках любой обрывочной информации, которую они могли услышать на радиоволнах, и писала письма всем, о ком только могла подумать, кто мог бы передать весточку во Францию или, наоборот, оттуда.

Но в основном ее просьбы встречали раздражение.

«Мисс Леннокс, наша первоочередная задача – находить информацию, когда это возможно, для семей британских военнослужащих. К сожалению, у нас просто нет ресурсов, не говоря уже о возможностях, для поисков пропавших французских солдат».

Она знала, что ищет иголку в огромном бесформенном стоге сена, но поскольку ничего другого ей не оставалось, Элла упрямо продолжала поиски.

А война набирала обороты. Немцы уже были готовы обрушить свою грозную огневую мощь на Британию. В первый день июля люфтваффе заявили о своем присутствии в британском небе, разбомбив Уик, одну из самых северных авиабаз Шотландии. Потери были огромны, несмотря на мужественное противостояние английских пилотов, которых Элла провожала с базы в Восточном Лотиане.

Летом и осенью бушевала «Битва за Англию». Все отпуска были отменены, а экипажи самолетов на базе ВВС в Галфорде загружены больше, чем когда-либо. Каждый раз, когда Элла махала эскадрилье, отправлявшейся на очередной боевой вылет, пронзительный рев двигателей казался Элле олицетворением отчаяния, которое она испытывала, и ее страстного желания положить конец войне. Было невыносимо считать вернувшиеся самолеты и осознавать, что некоторые из них пропали без вести.

Элла старалась сосредоточиться на работе, методично выполняя каждую из поставленных задач по списку. Все они знали, что «Хокер Харрикейны» считаются рабочими лошадками, не такими совершенными, как «Спитфайры», которых сравнивали с чистокровными скакунами. Но как сказал Сэнди Элле: «Наши ребята отлично делают свою работу. И если спросить меня, какой самолет я предпочту в противостоянии с немецким бомбардировщиком, я отвечу, чтобы мне дали «Харрикейн»! Они чертовски крепкие. Стоит только посмотреть, сколько их благополучно вернулось, даже когда их изрешетили до полусмерти!»

Однако все они также знали, что ахиллесовой пятой самолета была асбестовая прослойка, разделявшая носовую часть, где находился топливный бак, и центральную, содержащую в себе кабину пилота. Этой прослойки было явно недостаточно, и многие пилоты, вылетавшие из Галфорда, были страшно обожжены пламенем от горевшего топлива, пробившимся через приборную панель перед ними. Эта война была жестокой лотереей, без разбора обрывающей молодые жизни. А в сухих отчетах значилось: «предположительно пропал без вести». Семьи оставались в мучительном подвешенном состоянии утраты и горя, не имея возможности надлежащим образом оплакать и похоронить своих мужей, сыновей, братьев, которые словно исчезали в небе.

Элла, с головой ушедшая в работу, едва успела заметить наступление осени. Совершенно неожиданно пришло время собирать урожай картофеля на полях, окружавших базу. А ветер, насыщенный морской горечью, стал беспощадно жалить ее, заставляя пальцы неметь, когда она затягивала болты двигателя или чинила изношенные шины. На границе сентября и октября внезапно стало очень чувствоваться наступление ночей. В конце концов бомбардировки городов Великобритании стали постепенно прекращаться отчасти благодаря успешному уничтожению немецких самолетов британскими пилотами, отправленными с авиабазы Галфорда и сотен других аэродромов по всей стране. Но несмотря на ее благодарность судьбе за то, что все меньше пилотов пропадает без вести, Элла предпочитала оставаться занятой, бегать от самолета к самолету с рассвета до заката, чтобы у нее не было ни минуты на черные мысли. Потому что стоило только задуматься, ей сразу представлялся Кристоф, раненый или мертвый, и ужас, который наверняка испытывали Мартэ, живущие в оккупированной Франции, мучил ее даже во сне долгими зимними ночами.

А потом времена года снова сменились и наступила весна. В марте Шотландия ужаснулась, когда город Клайдбанк подвергся бомбардировке и погибло огромное количество гражданских.

Элла испробовала все, ей больше некуда было писать в безуспешных попытках выяснить, что случилось с Кристофом, поэтому она начала все сначала, повторно обращаясь во все организации. Она даже, благодаря связям Сэнди, добилась знакомства с женщиной-агентом УСО[78], которую, по слухам, должны были забросить во Францию, и умоляла ту попытаться узнать что-нибудь о семье Мартэ из дома номер 3 по улице Аркад, когда она доберется до Парижа. Но никаких известий по-прежнему не было.

Однажды летним днем, когда даже голубое небо и плывущие белые облака над базой ВВС в Галфорде не могли развеять мрак войны, бесконечно продолжавшейся из-за недавнего вторжения Германии на территорию Советского Союза, Элла, как обычно, собрала свои инструменты и вернулась на квартиру, по-прежнему предоставляемую ей ЖВВС. Войдя на кухню, она увидела своих родителей, сидевших за столом; Джини угощала их чаем. И сердце ее пропустило несколько тактов. Потому что они не приехали бы сюда без предупреждения, если бы не было новостей.

Мать обняла ее с такой осторожной нежностью, что сердце Эллы разлетелось на тысячу осколков. А потом она вручила дочери конверт, адресованный в Морнингсайд, с испанским почтовым штемпелем, в котором была записка и еще одно, более длинное письмо.

Записка была от месье Мартэ мистеру и миссис Леннокс с просьбой прочесть прилагаемое письмо Каролин и обязательно быть рядом с Эллой, когда она будет его читать.

Дрожащими руками, едва дыша, Элла развернула письмо. Она заколебалась, понимая, что хотя это и была та самая новость, о которой она мечтала уже больше года, ей совсем не хочется начинать читать. Потому что как только она это сделает, правда станет реальностью. И может быть, в конце концов, лучше продолжать жить, не зная правды, продолжать надеяться, вместо того чтобы узнать все и сдаться?

Июль 1941 г.

Дорогая Элла!

Я пишу это письмо, не зная, дойдет ли оно когда-нибудь до тебя, как не знаю и про все остальные, написанные за последний год. Может быть, ты их и получила, но пока ответа не будет, мы не можем быть в этом уверены. Поэтому я должна продолжать попытки, понимая, что ты будешь думать о нас, переживать и беспокоиться. Во всяком случае, есть призрачная надежда, что именно это письмо прорвется, потому что теперь мы на острове, и Бенуа возьмет его с собой, когда пойдет проведать своих омаров. Подобно посланию в бутылке, оно будет переноситься водами Атлантики от одной рыбацкой лодки к другой, тайным потоком, который позволяет подобным посланиям прибывать в Испанию, откуда они отправляются дальше более привычными путями. Я бросила его в эти бурные и сомнительные воды в надежде, что на этот раз оно наконец дойдет до тебя.

Если ты получала мои письма, то знаешь о Кристофе. Я не хочу вновь бередить эту рану, которая, я знаю, никогда не заживет, но я молюсь, чтобы время в конце концов сотворило свою магию над всеми нами, чтобы мы могли жить каждый день, не испытывая жгучей боли утраты. Но если они не дошли, то я должна сказать тебе еще раз. Он был убит в один из первых дней битвы за Францию, в мае прошлого года. Все, что у нас есть от него, – это клочок бумаги с парижским адресом, нацарапанным его почерком, присланный вместе с письмом из Красного Креста, подтверждающим, что он умер, не приходя в сознание, после того как попал под пулеметный огонь недалеко от Седана, когда немецкие войска атаковали в Арденнах. Клочок бумаги лежал в кармане его кителя, на котором была нашивка с четко написанным именем, так что они смогли его опознать. Он похоронен вместе с другими военными, погибшими в тот день, в поле, далеко, на другом конце страны, поэтому мы не можем навестить его и возложить цветы на его могилу. Но однажды мы сделаем это, а он будет улыбаться нам сверху и знать, как сильно мы все любим его, несмотря на то что он ушел от нас навсегда.

Мы продолжали жить в Париже даже после того, как услышали эту новость. Maman была безутешна, но отказалась оставить нас с Papa, у которого все еще была там работа, хотя мы и умоляли ее поехать на остров. Нацисты вновь открыли Лувр в конце прошлого лета, как пропагандистский трюк, чтобы показать свою мнимую цивилизованность – пустая игра с общественным мнением, поскольку они закрыли многие галереи и, я убеждена, воровали произведения искусства направо-налево, чтобы отправить их к себе на родину.

А теперь, дорогая Элла, я должна написать о другой нашей боли. В мае они забрали Maman. Мы были в полном отчаянии, пытаясь выяснить, куда ее отправили. Они депортируют всех, кто имеет еврейское происхождение, и мы опасаемся, что сейчас она находится в депортационном лагере в Дранси. В то время она гостила у кузины Агнес. Забрали и ее, и детей, так что нам остается только надеяться, что они все еще вместе, и где бы она ни была, она останется с теми, кто ее любит. Так же, как она сама, несомненно, будет поддерживать их, несмотря на все страдания.

Мы с Papa бежали на остров: мы не могли больше оставаться в Париже в это кошмарное время, наполненное страхом и ужасной, ужасной болью утраты. Мы все еще находимся в оккупированной части Франции, а остров Ре является стратегической частью обороны немцев, поэтому остров завален отвратительными цементными ящиками и колючей проволокой. Но ты знаешь, что это место всегда имело свой собственный дикий и неукротимый дух и это ощущается даже сегодня. Только комендантский час и несколько запретных зон напоминают, что идет война. Мы живем очень тихо и очень просто, цепляясь друг за друга, чтобы пережить эти дни, пока не придет конец живому кошмару наяву, в котором мы оказались.

Молись за нас, дорогая Элла, как мы молимся за тебя. Пожалуйста, молись, чтобы Maman в конце концов вернулась к нам целой и невредимой. Я знаю, что твое сердце будет разбито, как и наше. Вероятно, единственное утешение, которое мы можем найти сейчас, это то, что мы не одиноки в своей боли и страданиях, мы не единственные, кто так много потерял в этой ужасной войне.

Пусть эти слова найдут свой путь к тебе, и когда ты будешь читать их, пусть рядом будут люди, которые любят тебя больше всего на свете. Мне невыносимо думать о твоих страданиях. И я знаю, что Кристоф тоже не хотел бы, чтобы ты страдала. Он хотел бы, чтобы ты жила своей жизнью, в которой было бы столько красоты, радости и любви, сколько ты сможешь в нее вместить. Сделай это, пожалуйста, ради него и ради нас.

Крепко тебя целую, моя милая Элла.

С любовью,

Каролин ххх

2014, Эдинбург

Сегодня Элла лежит в своей постели, откинувшись на белоснежные подушки, слишком уставшая, чтобы встать и пересесть в кресло. Медсестра предупредила меня, что она, возможно, не сможет долго бодрствовать, что всю прошлую неделю она дрейфовала в море воспоминаний, которое начало уносить ее от нас. Но у меня так много вопросов к ней. Хоть я и стараюсь сдерживать себя, тем не менее ясно понимаю, что время уходит. И поэтому я должна задать их, если хочу записать ее историю, пока еще не слишком поздно. Ее голос сегодня немного слабее, дрожит, когда она вспоминает.

– Война изменила все так, как мы и представить себе не могли. От самых обыденных аспектов нашей повседневной жизни до самых широких принципов мира в целом. Все, что мы когда-то знали, все, что считали само собой разумеющимся, было изменено той ужасной войной. Вы внезапно обнаруживаете, что больше нет никакой уверенности, вы находитесь на неизведанной территории, так много разрушено… Но в разрушении тоже есть свобода. Кто может сказать, что правильно и что неправильно, когда жизнь может закончиться в любой момент, когда вам так жестоко преподносят этот факт? Читая то письмо Каролин, я думала о тысячах семей по всему миру, которые читали подобные письма и которые будут читать еще больше таких писем завтра и послезавтра… Я думала о том, что месье Мартэ и Каролин сами читали эту ужасную новость, а потом у них забрали еще и Марион, и задавалась вопросом, как вообще может продолжаться жизнь для любого из нас…

Я роюсь в сумке в поисках салфетки, вытираю глаза и удивляюсь, почему в эти дни плачу так часто и так легко. Я делаю это беззвучно, ночью, когда лежу без сна, прислушиваясь к мягкому дыханию Дэна, которое только увеличивает растущую меж нами пропасть, все больше отдаляя друг от друга. Я скорблю о нашем браке, который каким-то образом затерялся среди груды глажки, разбросанных игрушек Финна и груза наших забот, кои накапливались, как обломки и сор во время прилива, в том, что раньше казалось нашим семейным очагом.

И еще я скорблю по Кристофу с тех пор, как вчера вечером прочитала письмо Каролин. Пока я печатала его текст на компьютере, слезы безостановочно текли по лицу.

Элла тянется к моей руке.

– Но видишь ли, дорогая Кендра, у тебя есть выбор. Вы можете позволить боли захлестнуть вас, и тогда она будет полностью определять вашу жизнь – возможно, даже закончит ее или просто сделает из вас живой труп. Либо вы можете найти способ вынести ее, ощущать ее все время, но продолжать жить. Ты прекрасно знаешь сама, вы не всегда можете выбирать, что вам подкинет жизнь в следующую минуту. Но у вас всегда есть выбор, как справляться с этим. Слова Каролин дали мне такой выбор. Они стали моим спасательным кругом, когда я прочла это письмо: «Он хотел бы, чтобы ты жила своей жизнью, в которой было бы столько красоты, радости и любви, сколько ты сможешь в нее вместить. Сделай это, пожалуйста, ради него и ради нас». Я поняла, что должна сделать так, как она просила, ради нее и ради ее отца. Поняла что если я смогу это сделать, то, возможно, и она сможет тоже. Такой вот уговор. И это еще крепче связало нас вместе, как сестер, которыми мы так надеялись стать.

Она закрывает глаза, и ее лицо кажется восковым на фоне белых подушек.

– Бабушка?

Ее веки снова на мгновение приоткрываются, хотя я вижу, что она дрейфует в потоке воспоминаний, переносящих ее в другое время и место. Затем, когда ее глаза снова закрываются, она улыбается. Мне приходится наклониться поближе, чтобы расслышать слова, которые она шепчет.

– Рона? Моя дорогая девочка. Спасибо, что пришла…

Часть 2

1942, Шотландия

Вскоре после того как Элла получила письмо от Каролин, к ней обратился командир эскадрильи Джонстон, старший офицер базы в Галфорде. Она ставила аккумулятор на один из самолетов возле ангара, когда увидела, что он не спеша направляется к ней. Элла встала по стойке смирно, офицер отдал честь и подошел поближе, чтобы рассмотреть ее работу.

– Вам нравится работать с самолетами, не так ли, рядовой Леннокс?

– Да, сэр, очень.

– И я знаю, что вы отлично справляетесь. Офицерский состав высоко ценит ваше отношение и качество работы. Говорят, вы вкладываете в это свое сердце.

Элла кивнула и на мгновение опустила глаза. С тех пор как она узнала о смерти Кристофа, она была так разбита, что порой казалось, сердце – точнее, осколки сердца – это все, что от нее осталось. Иногда было очень трудно собраться с силами, чтобы двигаться дальше.

Ветер кружил над аэродромом, разнося слабые крики морских чаек. Когда Элла убирала выбившуюся прядь волос под фуражку, ее руки дрожали, она снова представила себе лицо Кристофа рядом, в ту ночь в дюнах, и его глаза, сияющие любовью, завораживающие, как лунная дорожка. Она все еще не могла заставить себя поверить, что его изувеченное тело наспех похоронено в неизвестной части Франции.

Девушка на секунду зажмурилась, чтобы прогнать видение, пытаясь сосредоточиться на офицере, который сейчас стоял перед ней.

– Мне также сказали, что вы говорите по-французски? – продолжал Джонстон.

– Да, сэр.

– Как бы вы отнеслись к переходу в несколько иную сферу? – спросил он вроде бы беззаботным тоном, хотя она чувствовала, что он тщательно подбирает слова. – Мой сослуживец ищет человека, говорящего по-французски, для помощи в специальном проекте.

Элла посмотрела ему прямо в глаза с неподдельным интересом.

– Это зависит от обстоятельств, сэр. Видите ли, мне нравится моя работа, потому что я чувствую, что приношу реальную пользу. Каждый самолет, который я отправляю, это прямая связь с войной. Мне хотелось бы помочь, но только в том случае, если я буду понимать значимость этого проекта для нашего общего дела.

Морщинки вокруг глаз офицера разбежались глубокими лучиками, когда он улыбнулся широко и добродушно:

– О, не беспокойтесь, рядовой Леннокс. Могу с уверенностью сказать, что ваша работа будет исключительно важна. И кстати, эта новая роль могла бы дать вам прямую связь с Францией.

– В таком случае, сэр, я хотела бы узнать подробности.

– Отлично. Мне нужно сделать телефонный звонок. Офицер эскадрильи Макферсон скоро подготовит приказ, – заявил он и лихо отдал честь. – А пока…

– Да, сэр?

Он похлопал по шасси «Харрикейна» и пожелал ей продолжать в том же духе.

* * *

Не без сожаления Элла сдала свой синий саржевый комбинезон в обмен на элегантные юбку и китель, которые носили большинство вступивших в Женские вспомогательные воздушные силы. Перед тем как она покинула базу ВВС в Галфорде, ее отправили обучаться основам радиосвязи, чтобы подготовить к новой роли. Когда она вошла в офис в первый день обучения, два пилота, которые бездельничали за дверью, оглядели ее с ног до головы. Один из них, вынув изо рта сигарету, протяжно негромко свистнул. Но появление офицера эскадрильи Макферсон, бросившей на него один из своих свирепых взглядов, заставило его вытянуться по стойке смирно и напряженно отдать ей честь.

– Итак, Элеонора, мы собираемся научить тебя навыкам радиста, прежде чем ты покинешь нас.

Макферсон говорила оживленно и деловито, но Элла чувствовала, что командир будет скучать по ней, как понимала и то, что ей самой будет очень не хватать грозного офицера Макферсон. Вики вообще ужасно переживала из-за того, что Элла уезжает.

– Ну вот, я так и знала, что в приличной форме ты будешь выглядеть просто сногсшибательно. – В то утро, когда они одевались, Вики лучилась энергией. – Я покажу тебе, как работает радиоаппаратура. Но я очень, очень не хочу, чтобы ты уезжала. Я буду ужасно скучать по тебе, – заверила она и крепко обняла Эллу, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Сэнди не проронил ни слова, пока она прощалась с ним.

– Я буду держать тебя в курсе, – пообещала Элла, обнимая его.

Он по-прежнему молчал, казалось, не в состоянии произнести хоть что-нибудь, лишь хрипло откашлялся и легонько похлопал ее по спине. Затем он слегка отстранил ее, улыбнулся и нашел в себе силы сказать:

– Как только тебе надоест сидеть за столом, возвращайся сюда. Я буду держать твой набор инструментов наготове, девочка.

* * *

Армейский грузовик трясло на бесконечной извилистой одноколейе, которая повторяла неровный рельеф местности. Время от времени машина резко дергалась в сторону, чтобы избежать столкновения с заблудившимися овцами, заставляя желудок Эллы сжиматься от волнения и приступов тошноты. Путь от Эдинбурга до глухого западного побережья Шотландии занял целый день, уже темнело, когда они свернули с узкого проселка на дорогу, ведущую к «Арисейг Хаус»[79]. Серое каменное здание с затемненными окнами, видневшееся между фалангами высоких сосен, на фоне мрачных холмов, круто поднимавшихся за ним, показалось Элле отталкивающим, когда она выглянула в окно кабины. Она вытянула шею, чтобы получше рассмотреть часовую башню, которая стояла на страже с другой стороны двора. Позолоченные стрелки на ее циферблате показывали одиннадцать часов. Грузовик остановился, и воцарилась тишина, нарушаемая только пощелкиванием остывающего двигателя и слабым жалобным криком ночной птицы, доносившимся откуда-то с берега моря. Открылась дверь, отбрасывая прямоугольник света на гравий. Элла вышла из машины и направилась к ней.

– Добро пожаловать в Арисейг, мисс Леннокс, – бодро произнес офицер в армейской форме и оценивающе посмотрел на нее. – Вы, должно быть, устали и проголодались после долгой дороги. Давайте вы сначала поедите, а потом мы вас зарегистрируем, и поскольку уже поздно, водитель отвезет вас прямо на вашу квартиру. Вы остановитесь в небольшом прибрежном поселке Бэк-оф-Кэппоч, это совсем недалеко.

Элла обнаружила, что страшно проголодалась, когда уселась на скамью в конце длинного стола в похожей на пещеру кухне. Теперь, когда ее уже не трясло в машине, тошнота улеглась, и хотя волнение еще давало о себе знать, она с аппетитом принялась за хлеб и ветчину, которые положил перед ней дежурный в армейском свитере цвета хаки.

Она все еще не до конца понимала, что делает здесь: сведения, полученные в Эдинбурге, были, мягко говоря, расплывчатыми. Согласно инструкции она встретилась с мистером Брауном в отеле «Норт-Бритиш». Он встал, когда Элла вошла в ресторан «Палм Корт»; профессиональная манера держаться не помогла замаскировать огонек симпатии в его глазах, когда он пожимал ей руку. Мистер Браун был высокого роста, хорошо сложен, одет в штатское, но костюм не мог скрыть военную выправку. А еще у Эллы возникло ощущение, что этому человеку гораздо комфортнее на улице, нежели за маленьким круглым столиком в шикарном отеле.

Элла сняла фуражку, убрала выбившуюся прядь в аккуратный пучок на затылке и про себя отметила, что он красив. Его классически правильные черты смягчились, когда он ободряюще улыбнулся ей. За чашкой чая он ввел ее в курс дела:

– Это особый проект. Мы разрабатываем новую радиотехнику для использования в полевых условиях. Нам нужен человек, свободно говорящий по-французски и понимающий, как все работает, чтобы обучить оперативников и составить инструкции, которые можно будет передавать нашим контактам… в другом месте. Боюсь, что пока я не могу сказать вам больше, мисс Леннокс. Я думаю, вы понимаете, что в этой войне есть много различных способов вести борьбу против стран «оси»[80]. Некоторые из наших методов по самой своей природе должны оставаться конфиденциальными. При осуществлении этого проекта вы должны быть предельно осмотрительны. Когда доберетесь до места назначения на западном побережье, вас проинструктируют дополнительно, по мере необходимости. Как вы думаете, смогли бы вы работать в таких условиях?

Она кивнула и сказала мистеру Брауну, что готова оказать любую посильную помощь, если это будет способствовать успешности их усилий во Франции.

– Очень хорошо. Я свяжусь с вами, как только организую транспорт. Пожалуйста, соберите вещи и будьте готовы к отъезду в понедельник, – с этими словами он решительно встал и пожал ей руку. – Благодарю вас за помощь, мисс Леннокс.

Уже отойдя от «Норт-Бритиш», Элла заметила, что он наблюдает со ступенек отеля, как она спешит по Принсес-стрит, выпрямив спину, в синем кителе ВВС с аккуратно заправленными под фуражку ЖВВС волосами, чтобы успеть на автобус до дома…

На кухне в «Арисейг Хаус» офицер одобрительно посмотрел на ее пустую тарелку.

– Вы быстро управились! Должно быть, вы действительно очень голодны. Не хотите ли еще чего-нибудь? Нет? Тогда чашку чая? Для нас обоих, пожалуйста, сержант Маккей, – попросил он дежурного.

Сделав глоток из дымящейся кружки, Элла огляделась вокруг. Она чувствовала себя совершенно дезориентированной, внезапно очутившись в этом новом и странном месте, вдали от привычного Эдинбурга и Галфорда.

– Может быть, вы хотите спросить меня о том, что вы здесь делаете? – Офицер поставил свою кружку на стол и потянулся к тарелке с бисквитами, которую принес дежурный.

Элла рассмеялась и спросила, а можно ли ей это сделать.

– Теперь, когда вы в безопасности здесь, в Арисейге, да.

– Хорошо. Почему я здесь? Я знаю только о каком-то сверхсекретном проекте, что-то касающееся радиосвязи, и вам нужно перевести все на французский язык.

Он кивнул.

– Позвольте мне начать с самого начала. Вы слышали об УСО?

– Управление специальных операций?[81] Да, что-то смутное слышала. Вроде что-то такое существует. И я однажды разговаривала с девушкой, которая, возможно, была агентом, хотя я не могу сказать об этом с уверенностью.

Дежурный, который наливал ей чай, расхохотался:

– О, оно существует, уж это сто процентов! Некоторые говорят, что УСО расшифровывается как «Уникальные строения общества», в данном случае английского, потому что отделения повсюду расположены в старинных особняках. Не зря его с любовью называют «Расходной ведомостью».

– Спасибо, сержант Маккей, этого вполне достаточно, – прервал офицер восклицания дежурного. – Это мы и есть, как бы вы нас ни называли. Арисейг – это один из центров подготовки спецподразделений УСО, где мы готовим наших агентов к действиям в полевых условиях. Удаленность этого места обеспечивает его секретность, а пересеченная местность идеально подходит для наших целей. Итак, что требуется от вас? Организация занимается разработкой новой технологии. Мы называем ее S-Phone. Это разновидность беспроводной связи, ультравысокочастотный радиотелефон. Он позволяет нашим агентам общаться с прибывающими пилотами и точнее определять немаркированные зоны, чтобы мы могли координировать высадку разведчиков или сброс снаряжения. Ваши лингвистические навыки будут полезны при обучении наших агентов здесь и при подготовке инструкций для наших коллег во Франции, которые должны будут научиться пользоваться доставленными им наземными передатчиками. Вас очень рекомендовали, мисс Леннокс. Видите ли, мы уже собрали все необходимые данные о вас.

Элла почувствовала легкое головокружение, ее уставший мозг с трудом воспринимал такое количество информации в конце долгого дня. Возможно, это было следствием охватившего ее эмоционального напряжения.

– Но в любом случае, на сегодня достаточно. Утром вас должным образом проинструктируют. Сержант Маккей сейчас отвезет вас к месту постоя, а завтра утром, ровно в девять часов, кто-нибудь за вами заедет. Обязательно позавтракайте хорошенько, – добавил он с усмешкой. – Вам это понадобится!

* * *

– Мы снова встретились, мисс Леннокс, – протянул ей руку мужчина, стоявший у фермерского дома, где она переночевала.

– Я не ожидала увидеть вас здесь, мистер Браун.

Его губы изогнулись в привлекательной улыбке. Открытый взгляд голубых глаз и загорелая кожа, свидетельствующая о работе на свежем воздухе, усилили впечатление, которое он произвел на Эллу в «Палм Корте».

– На самом деле Ангус Дэлримпл.

Она рассмеялась:

– Мне следовало бы догадаться. Неужели всех тайных агентов зовут «мистер Браун»?

– Нет, – ответил он с притворной серьезностью. – Некоторых из нас зовут мистер Джонс. И я думаю, что есть еще один или два мистера Смита.

– Рада познакомиться с вами… теперь уже по-настоящему… Ангус Дэлримпл.

Рукопожатие вышло крепким, и это заставило Эллу вспомнить о мозолях на своих ладонях после совсем не женской работы на аэродроме.

– Запрыгивайте, – указал он на служебный автомобиль, ласково прозванный «Тилли».

Это было чудесное утро, и, садясь в машину, Элла на мгновение остановилась, чтобы оглядеться и сориентироваться. На востоке солнце уже взошло из-за холмов, окрашенных в пурпурный цвет летним вереском и покрытых ниже по склонам темными вечнозелеными лесами. В противоположной стороне виднелись бухта с золотистым песком, а за ней – ряд неровных сизых островов, которые, казалось, плыли по захватывающей дух глади моря. Легкий ветерок доносил слабый запах морских водорослей, который смешивался с торфяным дымом, поднимавшимся из трубы на ферме. Наверху безмятежно мяукал котенок, напоминая ей о временах, проведенных в плавании по этому же океану возле другого острова в тысяче миль к югу. Она глубоко вздохнула, с наслаждением втягивая прозрачный, чистый воздух и ощущая, как он свеж после эдинбургского смога, угольного дыма и вездесущего запаха бензиновых паров, витающих над Галфордом, несмотря на постоянные порывы ветра с Северного моря.

Автомобиль с грохотом покатился вверх по дороге, прочь от пляжа, обратно к «Арисейг Хаус». При свете яркого дня здание выглядело гораздо менее неприглядным, чем прошлой ночью. Его квадратные окна благородно сверкали на солнце.

– Входите, – сказал Ангус, – я представлю вас команде.

Внутри дом был элегантным и уютным, залитым солнечным светом, со сверкающими полированными полами из дуба и величественной лестницей, ведущей на верхние этажи. Ангус провел ее в гостиную, где группа людей расположилась вокруг стола красного дерева, на котором лежали кипы бумаг и какой-то прибор, состоящий из изогнутой металлической коробки, антенны, нескольких небольших батареек, скрепленных холщовыми ремнями, набора наушников и маленького микрофона. Элла поняла, что это радиоприемник, хотя он был намного компактнее, чем те, которыми она научилась пользоваться на базе ВВС в Галфорде.

– Гарри, Дугал, Аня, Джордж, Стефан – это Элла.

Она отметила, что фамилии не использовались: видимо, такова была политика центра. Все они были одеты повседневно, и девушка вдруг почувствовала себя неловко из-за элегантной униформы ЖВВС.

В течение следующих нескольких дней Элла обнаружила, что после строгой дисциплины и упорядоченной рутины на базе ВВС в Галфорде здесь, в Арисейге, она чувствует себя так, словно провалилась в кроличью нору и оказалась в Стране чудес, где группы странных людей делают странные вещи в любое время дня и ночи. Никто и глазом не моргнул, когда с другой стороны холма за домом внезапно послышались взрывы; за обедом она сидела рядом с человеком, чье лицо было в камуфлирующей раскраске, а он при этом как ни в чем не бывало ел сытный бульон, поданный сержантом Маккеем. Когда они расположились в гостиной для изучения работы компонентов S-Phone, никто не удивился, обнаружив группу диверсантов, крадущихся к окну со смертоносными ножами в руках. Однажды, когда две местные жительницы подошли к кухонной двери с корзиной селедки, чтобы продать ее, сержант Маккей, начавший было торговаться с ними, вдруг расхохотался и сказал:

– Очень хорошо, Альф! Чарли! Вы же, черт возьми, чуть не подловили меня!

Она быстро поняла, что никто никогда не задает вопросов. В этом не было ни малейшего смысла, поскольку никто никогда не давал прямого ответа, чем каждый из них занимается. Возможно, некоторые и сами не были до конца в курсе. Обстановка порой казалась текучей, временами довольно хаотичной, с постоянным движением днем и ночью. Проект S-Phone время от времени терпел неудачу, но при этом Ангус Дэлримпл был весел и спокоен, и Элла предполагала, что все это часть какого-то общего плана, исполнение которого кто-то где-то прекрасно контролирует.

Общение с внешним миром было ограничено, и Элла, возвращаясь по вечерам в фермерский дом на берегу моря в Бэк-оф-Кеппоч, садилась почитать или написать письмо родителям, всякий раз заверяя их, что занята обыденной технической подготовкой, связанной с работой радиста. Но однажды вечером, после ужина стейками из оленины (одно из обучающих упражнений диверсантов заключалось в охоте на лесную живность с помощью ножа, поэтому оленина на кухне в «Арисейг Хаус» не переводилась), Ангус отодвинул свой стул и сказал:

– На сегодня мы достигли хороших результатов. Я думаю, вы заслужили выпивку в гостинице.

Все охотно согласились, набились в две «Тилли», которые бойко и юрко помчались по изрытой колеями подъездной дороге и спустились с холма к группе белых строений, приткнувшихся вдоль мрачного берега. Вокруг было хоть глаз выколи, поэтому Элла зажмурилась, когда Ангус толкнул дверь гостиницы, и они вошли в яркий свет и тепло. Шумный гомон и смех окружили их – она различила по меньшей мере три разных языка, а также певучий местный акцент.

Группа офицеров в форме цвета хаки по-рыцарски покинула столик в углу, когда появились Элла и Аня. Теперь девушки потягивали темное горькое пиво, которое было здесь единственным напитком, не считая виски. Было приятно и удивительно наслаждаться нормальностью, долгожданным отдыхом от сюрреалистичной Страны чудес, ежедневных тренировок и постоянных напоминаний о войне. С удовольствием в очередной раз сделав глоток, Элла случайно встретилась взглядом с Ангусом, сидевшим напротив. Когда он улыбался, его голубые глаза и мужественные черты загорелого лица напоминали ей о кристально чистом море, окружающем и защищающем поселение Арисейг, и о скалах. Казалось, он сам был высечен из того же камня и так же хранил их безопасность, как суровый местный ландшафт.

Она улыбнулась ему в ответ и снова повернулась к Ане, чтобы поподробнее расспросить о ее семье в Польше. Девушка рассказала, что родители все еще находятся там, а ей с братом удалось бежать в момент немецкого вторжения.

– И теперь мы пытаемся бороться за освобождение нашей страны. Мой брат служит в военно-воздушных силах. В последний раз, когда я с ним встречалась, он служил в Англии, в Норфолке. Ты знаешь, где это? – Элла кивнула, с удовольствием слушая богатый раскатистый акцент Ани: – А твои родители? Что теперь с ними?

– Моя мать – учительница, а отец – инженер. Сейчас он бригадир на заводе, который захватили немцы. Они делают специальное военное оборудование. При каждом удобном случае мой отец устраивает неполадки в станках. Я недавно выучила выражение – «вставлять палки в колеса». – Аня усмехнулась, но ее лицо быстро стало серьезным. – Как мы знаем, существует много различных способов борьбы. Я слышала новости от друга моего брата, который состоит в польском подполье. Мой отец вынужден руководить рабочими, которых каждый день пригоняют на завод из лагерей для военнопленных. Говорят, они похожи на живые скелеты. Условия в лагерях, по слухам, ужасающие. Тем больше причин закончить свое обучение здесь и вернуться назад, чтобы я тоже могла «вставлять палки в колеса».

Элла чокнулась с Аней:

– За удачу! Для всей твоей семьи. И для палок в колесах.

Вечер подошел к концу, и Ангус, закрыв за ними дверь, словно выключил свет и звук; стало тихо и темно.

– Запрыгивай, Элла, я перевезу тебя через холм.

– Я легко могу дойти сама. Здесь достаточно света, чтобы увидеть дорогу.

Почти полная луна висела в черном шелковом небе, усыпанном пылинками звезд.

– Не беспокойся, – настаивал он. – Это всего несколько минут езды.

Он заглушил мотор у фермерского дома, и они немного посидели, прислушиваясь к шуму волн на побережье за скошенными полями. Вода в заливе была спокойна, и лунный диск освещал путь к островам.

Элла почувствовала, что Ангус повернулся так, чтобы видеть ее профиль, пока она смотрит на море, погруженная в свои мысли. Одинокая слеза прочертила тонкую серебряную нить на ее щеке, прежде чем Элла успела смахнуть ее. Он потянулся к ней и взял ее руки своими сильными ладонями. И пока он держал их, она чувствовала, как его жизненное тепло и сила проникают сквозь ее кожу, будто первые лучи весеннего солнца, растапливающие замерзшую зимой почву.

Она наклонилась к нему и мимолетно коснулась губами его щеки. А потом, не говоря ни слова, открыла дверцу и вышла из машины. Он сидел и смотрел, как она остановилась в дверях белого коттеджа и обернулась, чтобы улыбнуться ему. Его глаза были непроницаемы в темноте, когда он поднял руку в знаке прощания. Только войдя на кухню, где на плите что-то тихонько булькало, и закрыв за собой дверь, она услышала, как включилось зажигание и машина отъехала, а звук мотора затих, когда она поднималась по лестнице в спальню.

* * *

Наконец настал день, когда они были готовы испытать S-Phone в полевых условиях. Вся группа собралась на берегу. Приближался день летнего солнцестояния. Там, далеко на севере, темнело очень поздно, солнце садилось только после десяти часов. Аппарат находился у Ани, батарейные блоки были пристегнуты к поясу, а сам трансивер – к груди. Она надела наушники и вставила антенну в переднюю часть S-Phone, затем взглянула на свои наручные часы. Было около половины девятого – время, согласованное с Королевскими ВВС, которые выделили самолет для полетов над этим районом, благодаря чему они могли бы по очереди практиковаться в разговоре с пилотом в различных выбранных зонах высадки.

– Окей. – Ангус поднял большой палец. – Начинай передачу.

Они знали, что самолет будет приближаться с запада, со стороны моря, поэтому Аня повернулась лицом к вечернему солнцу, которое заливало их ясным золотым светом. Она повернула ручку приемника и произнесла в микрофон позывной. Послышался треск помех, а затем в наушниках громко и отчетливо прозвучал ответ пилота из воздушного передатчика. Используя кодированные координаты, которые ей дали, Аня направила пилота, и самолет внезапно спикировал низко над Эйлан Бан и Лох-нан-Крилл, чтобы просигналить группе, собравшейся на пляже. Они радостно закричали и замахали руками, и Аня передала прибор Стефану, чтобы он продолжил испытания.

Ангус настоял, чтобы Элла тоже попробовала.

– Это поможет тебе ясно понять, как все работает на практике, и убедиться, что переведенные тобой инструкции абсолютно корректны.

Элла, уже подготовившая первый набросок французской версии инструкции, сделала несколько дополнительных заметок, основанных на опыте использования S-Phone в условиях, близких к полевым. Как только детали будут окончательно отработаны, ей предстоит отвечать за кодирование французских инструкций с помощью шифровальной системы УСО. Ангус объяснил, что финальный вариант будет напечатан на шелке, так как этот материал легче спрятать под подкладкой любого предмета одежды, и он не выдаст себя предательским шелестом бумаги, если курьера остановят и подвергнут обыску.

Испытания, к всеобщей радости, прошли успешно. Закончив работу, пилот в последний раз низко пролетел над пляжем, отсалютовал им взмахом крыльев и взмыл над холмами, направляясь обратно на базу.

Гарри упаковал чемоданчик, а остальные направились обратно к дому, пока Элла записывала последний пункт в блокнот, прежде чем собрать свои вещи обратно в рюкзак. Она давно перестала носить свою униформу ЖВВС и предпочитала удобную одежду, которая давала бо́льшую степень свободы при ходьбе по пересеченной местности. Ей было приятно снова оказаться в брюках, которые напоминали ей о саржевом комбинезоне, который она носила на авиабазе в Галфорде.

Солнце опустилось низко за островами Эгг и Рам, далеко за заливом. В вечернем воздухе повеяло холодком, поэтому она вытащила из рюкзака мягкий шерстяной кардиган. Ангус, стоявший поодаль, молча подошел и помог ей надеть его.

– Спасибо, – улыбнулась она.

– Рад оказаться полезным.

С минуту оба молча стояли и наблюдали, как заходящее солнце окрашивает западное небо в алые и розовые тона.

– Тесты прошли хорошо, – заметила Элла, внезапно почувствовав себя неловко в наступившей тишине.

– Да, – кивнул Ангус, не отрывая взгляда от горизонта.

Элла запахнула кардиган и снова повернулась к закату, обхватив себя руками. Волны мягко шуршали, набегая на берег в угасающем свете дня холмы Рама стали пурпурными, а затем серыми, и Элла подумала о Каролин на другом, совсем непохожем острове далеко на юге, в тех же самых водах. Наблюдает ли она за этим самым закатом из беленого дома со ставнями цвета морского тумана? Где Марион? Есть ли вообще закат там, где она сейчас?

– О чем ты думаешь? – мягко спросил Ангус.

Она повернулась, посмотрела ему прямо в глаза и едва заметно покачала головой.

– Я думала о друзьях во Франции. Интересно, на что похожа их теперешняя жизнь. Кажется, все это было давно и неправда.

Она снова посмотрела на воду, где отражения тускнели, словно в темнеющем зеркале.

– Ты, должно быть, очень по нему скучаешь, – спокойно произнес он, глядя на ее профиль.

Какое-то время Элла молчала. Он знал. Конечно, он знал: как сказал офицер в ее первый вечер здесь, они подготовились, прежде чем завербовать ее. И в каком-то смысле это было облегчение – не говорить с Ангусом о Кристофе, не пытаться объяснить, что он заставил ее чувствовать и что она чувствует теперь, когда потеряла его. Впрочем, она никогда не смогла бы найти для этого подходящие слова.

Элла кивнула, радуясь тому, что Ангус все понял. И еще она ощутила, что рядом есть кто-то достаточно сильный, чтобы справиться с этим знанием и даже помочь ей вынести его.

Она отвернулась от последних лучей солнца, скользнувшего за далекий горизонт, и снова посмотрела ему в глаза. Впервые за два с лишним года она смотрела на другого мужчину иначе, чем на коллегу. Человек, стоявший рядом, был достаточно храбр и силен духом, чтобы поддержать в горе и боли, поглотивших ее.

И это, вдруг поняла она, было действительно по-настоящему прекрасно.

Они стояли, неотрывно глядя друг на друга, и Элла почувствовала, как что-то шевельнулось в глубине ее сердца. Это было ощущение, которого, казалось, она никогда больше не испытает. Встав на цыпочки, она потянулась к его губам, и носки ее ботинок оставили на влажном песке вмятины-полумесяцы. Он взял ее за талию и притянул к себе, и она укрылась в его крепких надежных объятиях.

Морские штормы за окутанными сумеречным туманом островами не могли настигнуть ее здесь. Она была защищена его сильными руками; боль, казалось, стала отступать, и Элла услышала слабый стук своего сердца, когда оно снова начало биться.

2014, Эдинбург

– Дедушка был разведчиком? И ты?! Я не могу поверить, мы ничего не знали! А мама знала? А Робби?

Элла отрицательно качает головой.

– Многие факты до недавнего времени оставались засекреченными. У нас вошло в привычку не упоминать об этом, было проще оставить все как есть. Рона и Робби знали, что их отец во время войны служил в армии, а я – в ЖВВС. Но для детей жизнь до их рождения – это древняя история, поэтому они никогда не интересовались подробностями.

– Поразительно!

Теперь я вижу свою хрупкую старушку в совершенно новом свете. Сегодня она вновь воспряла духом и выглядит бодрее, чем в прошлый мой визит. Глядя на нее, сидящую в кресле в пастельном кардигане и твидовой юбке, с волосами светлыми, как пушок чертополоха, со спокойно сложенными на коленях руками, вы ни за что бы не подумали, что она когда-то чинила самолеты и занималась сверхсекретной радиотехникой.

– И я уверена, что дедушка был очень красив. Неудивительно, что ты влюбилась в него, хотя все еще горевала по Кристофу.

Глаза Эллы затуманиваются; кажется, мысленно она далеко и представляет людей и места, которые манят ее назад, в давно ушедшее время. Но я беру ее за руку, словно возвращая в настоящее, и ее взгляд снова фокусируется на моем лице.

– У Ангуса было доброе сердце. Я сразу это поняла. И он предложил мне силу и надежность, став тем, кому я могла доверять в то время, когда мир был так вероломен. Он был таким живым. Нас объединяли стремление жить дальше и неуемная энергия. Но у него было кое-что еще: спокойная уверенная решимость бороться за правое дело в той войне, положить конец тьме и разрушению, спасать жизни. – Она делает паузу. – Мне он тоже спас жизнь. Он будто снова включил свет и дал много того, ради чего стоило жить.

Она отпускает мою руку и тянется к диктофону, стоящему на прикроватной тумбочке.

– Но об этом – после… Вот следующая запись. Надеюсь, тебе еще не скучно?

Я смеюсь.

– Скука – это последнее, что я чувствую, бабушка! С нетерпением жду следующую запись!

Кладу кассету в сумку и начинаю натягивать пальто.

– Передавай привет Дэну и Финну. И пожалуйста, скажи Финну, что его жимолость хорошо сохранилась.

Веточка еще стоит в вазе рядом с ее кроватью, испуская слабый аромат. Но уже последняя тонкая цветочная нить свисает со стебля, и листья начинают опадать, рассыпаясь рядом с синей фруктовой вазой, испещренной золотыми молниями.

1942, Шотландия

Это был единственный раз, когда она видела Ангуса взволнованным. Они были на собрании, прогоняя заключительные инструкции с группой агентов УСО, которые должны были доставить первые трансиверы S-Phone отрядам Сопротивления на оккупированных территориях, когда в дверь постучали. Офицер молча протянул Ангусу записку. По мере того, как тот читал, краска сходила с его лица, и он на мгновение отвернулся от товарищей, которые выжидательно смотрели на него. Совладав с эмоциями, Ангус повернулся, но в его глазах застыло выражение глубокой боли и печали.

– К сожалению, я вынужден сообщить вам, что французскую высадку в долине Луары придется отложить. Случилась беда. Мы потеряли там нашего ключевого агента, а именно она должна была принять первый трансивер и передать его своим коллегам по Сопротивлению в этом районе.

Все знали, что эта часть Франции была особенно важной зоной заброски десанта. План состоял в том, чтобы посадить самолет в Виши, в неоккупированной части страны, и встретиться с женщиной-агентом SOE, чтобы затем она вернулась на оккупированную территорию с передатчиком. Французское Сопротивление играло исключительную роль в борьбе союзников за возвращение позиций во Франции, и S-Phone был жизненно важной частью плана, обеспечивая координацию действий по высадке агентов и поставок боеприпасов, без риска перехвата сообщений нацистами.

– Как это случилось? – спросила Аня.

– Кто-то донес на членов ячейки Сопротивления в гестапо. Агент была с ними, когда на них напали. Нацисты казнили всех, кто там был, – отвечал Ангус, говоря коротко и по существу, напряженное лицо не выдавало охватившей его душевной боли.

– Это ужасная трагедия. – Гарри прижал пальцы к глазам, тяжело переживая потерю товарища и угрозу провала тщательно продуманной операции.

– Я сделаю это вместо нее, – произнесла Элла так, что в ее голосе не было никаких колебаний. Она говорила спокойно, с абсолютной решимостью.

– Нет, Элла. Это невозможно. Нам нужно будет связаться с другими агентами во Франции, попытаться задействовать кого-то еще. Или, может быть, мне самому отправиться туда? – спросил Ангус, поворачиваясь к Гарри.

– Ты же знаешь, что это не сработает, – сказал Гарри. – Там должна быть женщина, иначе пограничники почуют неладное.

– Я сделаю это, – повторила Элла. – Я знаю это оборудование, бегло говорю по-французски, могу войти в оккупированную зону, отдать передатчик и снова выйти, прежде чем кто-нибудь поймет, что происходит. В этом есть смысл. Если гестаповцы думают, что уничтожили ячейку Сопротивления в этом районе, то точно не будут ждать никого другого так скоро. Мы не должны терять времени; вы же знаете, как Франции нужна наша поддержка.

– Элла, на подготовку агента уходят месяцы, – сказал Ангус. – То, что ты узнала за несколько недель пребывания здесь, – не более чем верхушка айсберга. Это небезопасно. Меньше всего нам хотелось бы, чтобы S-Phone попал в руки врага еще до того, как мы им воспользуемся.

– Да, но это же компромисс, не так ли? Такие риски будут всегда. Я сделаю это.

Ангус покачал головой, и Гарри снова вмешался:

– Видишь ли, Элла, для того чтобы стать разведчиком, требуются определенный склад ума, определенный опыт. Ты должна быть в состоянии принимать в критической ситуации действительно трудные решения. Хватит ли у тебя силы духа, чтобы уничтожить оборудование и принять яд, если тебя поймают? Мне очень жаль, что я так прямолинеен, но дело может дойти и до этого. Разведчики должны быть готовы пожертвовать своей жизнью во имя высоких целей. Я всегда восхищался тобой и думал, что из тебя получится отличный агент. Но наверняка имеется причина, по которой они не предложили тебе эту роль, иначе они бы уже давно сделали это. Должно быть, у тебя прочные семейные связи или что-то еще в твоем характере, позволяющее им сомневаться, что ты будешь способна принимать правильные решения под давлением, если до этого дойдет.

Отогнав мысль о родителях – они были бы в ужасе, если бы узнали, что она предлагает, Элла покачала головой:

– Послушайте, я знаю, как это работает. Я не глупа и провела здесь достаточно времени, чтобы понять, что может повлечь за собой подобная работа. Но я – очевидный кандидат для данной высадки; мы все это знаем. У нас осталось два дня для интенсивных тренировок, которые мне понадобятся, и потому давайте уже приступим к работе.

Гарри посмотрел на Ангуса:

– Она права. Что скажешь, сработает?

Ангус снова начал протестовать, но Элла встала и положила руку ему на плечо, чтобы остановить.

– Ангус. – Она посмотрела ему прямо в лицо, и в ее золотисто-зеленых глазах появилась стальная решимость. – Пожалуйста. Я сделаю это.

* * *

Самолет мотался и кренился в вихревом воздушном потоке, укрываясь в облаках, пока пилот кружил, пытаясь определить зону высадки и убедиться в ее безопасности. Первоначальный план – спрыгнуть с парашютом – был изменен, так как Элла не успела завершить необходимую подготовку. Хотя посадка самолета, пусть даже ненадолго и в неоккупированной зоне, увеличивала риск, Ангус решил, что это единственный вариант.

Самолет снова сильно накренился. «Это именно то, чего можно избежать с помощью оборудования», – подумала Элла, сидя в салоне и чувствуя, как ее желудок делает свою собственную серию петель, а сердце стучит так же громко, как двигатели самолета, когда гремучая смесь воздушной болезни и нервного напряжения снова захлестывает ее. Она положила руку на приемопередатчик S-Phone, пристегнутый под верхней одеждой. При этом пальцы коснулись пуговицы пальто, скрывавшей капсулу с ядом. Ангус не мог смотреть ей в глаза, когда говорил об этом.

– Мне очень жаль, Элла, но я должен отдать тебе капсулу – на случай, если тебя схватят и будут пытать. Ты слишком много знаешь о проекте. Мы не можем рисковать. Но уверяю тебя, это всего лишь предосторожность. Тебя никто не поймает. Ты вернешься следующей ночью, как только передашь аппаратуру на конспиративную квартиру. Закодированная инструкция по эксплуатации вшита в подкладку, видишь? А вот и твой нож. Опять же надеюсь, тебе не придется его использовать. Но на всякий случай…

Она сунула нож диверсанта обратно в чехол и пристегнула его к поясу.

Он пришел проводить ее. Пока пилот заканчивал подготовку самолета, Ангус притянул ее к себе, обхватил ее тонкую талию под пальто, чтобы еще раз ощутить тепло ее тела.

– Возвращайся в целости и сохранности, Элла. Не рискуй понапрасну.

Они оба улыбнулись его словам: все предприятие было рискованным, и они хорошо это знали.

Когда самолет вынырнул из облаков, она снова вцепилась в удерживающий ее ремень безопасности, стараясь не думать ни о риске, ни о капсуле, спрятанной в третьей пуговице. Ей нужно было сохранить ясную голову, полностью сосредоточиться на своих инструкциях. Любая ошибка могла поставить под угрозу не только ее, но и другие жизни.

Пилот совершил посадку на крошечную взлетно-посадочную полосу, скрытую в лесу где-то к югу от Луары. Элла помнила замок Шамбор, в который они привозили драгоценный груз несколько лет назад. Где же теперь эта картина? Очень хотелось надеяться, что в безопасности.

Она выбралась из самолета, и пилот прокричал:

– Удачи!

Она кивнула, показала ему большой палец, остановилась, переводя дух, и побежала к деревьям, где тускло мигал фонарик, подавая ей условный сигнал. Самолет развернулся, вырулил, затем промчался по короткой взлетной полосе и поднялся в воздух, резко задрав нос. Подавив страх, предательски подступивший к горлу, когда самолет мелькнул высоко над деревьями, она продолжила бежать к тусклому свету.

Эллу ждал совсем молодой человек, почти мальчишка. Он приложил палец к губам и жестом пригласил ее следовать за ним. Элла старалась держаться поближе к проводнику, напрягая зрение, чтобы разглядеть тропинку в темном лесу. Они двигались так быстро, как только могли, но местность была ухабистой, изрезанной корнями деревьев, усеянной камнями, о которые она периодически спотыкалась, в результате подвернула лодыжку и задохнулась от внезапной стреляющей боли. Элла постаралась максимально собраться, стать более осторожной: она никак не могла позволить себе получить травму и тем самым поставить под угрозу весь план. Расходила ногу, пытаясь двигаться плавнее и испытывая облегчение от того, что боль не усиливается.

В конце концов они подошли к тому месту, где сначала темнота сменилась мягким светом, а потом Элла увидела спокойную реку и исходившее от нее мерцание: это лунный свет отражался от поверхности воды. Ее проводник повернулся и прошептал:

– Шер, – и снова приложил палец к губам.

Она кивнула. Хорошо, что темнота не была кромешной, но в то же время Элла понимала, что «дополнительный» свет делает их еще более уязвимыми. Le Cher, приток Луары, был демаркационной линией между оккупированными и свободными территориями, так что, скорее всего, нацистские патрули находились как раз на другом берегу.

Они нырнули обратно в тень и продолжили свой путь по узкой тропинке между деревьями на южном берегу. Наконец добрались до места, где древний лес был недавно вырублен, а массивные стволы беспорядочно валялись среди груды пахучих опилок.

– Боши[82].

Мальчик жестами дал понять, что это дело рук нацистов. Элла предположила, что они приближаются к месту пересечения границы, раз немцы, боясь каких-либо действий в этом районе, предпочли расчистить здесь лес.

Они свернули в сторону и в свете луны, пробивавшемся сквозь разорванные облака, увидели белые башенки прекрасного замка, возвышающегося на противоположном берегу. Элла присмотрелась внимательнее. На самом деле замок занимал не только северный берег; прямо над рекой шла крытая галерея высотой в три этажа, соединяющая башни на обеих сторонах и опирающаяся на ряд каменных арок, перекинутых через реку от северного к южному берегу.

– Шенонсо[83], – прошептал проводник. Он оглядел дальний берег реки, высматривая что-то. Затем он покачал головой и снова приложил палец к губам.

– Пока небезопасно.

Он жестом пригласил ее последовать его примеру и сесть, прижавшись к одному из огромных срубленных стволов.

– Как только немецкие патрули уйдут, – объяснил он, – нам подадут знак. Мы увидим одеяло, свисающее из окна, будто для просушки. Тогда можно идти.

На покрытой мхом земле было немного сыро, и ей пришла в голову фраза: самый темный час – как раз перед рассветом. «Откуда взялась эта пословица?» – удивилась она, слегка дрожа. Хорошо хоть пальто было более или менее теплым, и Элла поплотнее запахнула его, чтобы максимально защитить себя от холода, который поднимался от земли и пробирал ее до костей. Она посмотрела на часы, наклонив циферблат так, чтобы разглядеть стрелки в лунном свете. До восхода солнца оставалось еще некоторое время. Темнота очень кстати, но скоро рассвет, за бледными узорами башенок Chenonceau уже занимался новый день.

Она снова прокрутила в голове план операции, мысленно повторяя каждый шаг. Ей нужно было войти в замок и пересечь крытую галерею. Там ее встретит связной, который вручит ей платок и корзинку. Как только наступит утро, они вдвоем отправятся в деревню, чтобы все выглядело так, будто они идут за продуктами. Ее отведут на конспиративную квартиру, где будет ждать один из членов Сопротивления. Элла вручит ему передатчик и проведет подробный инструктаж. Потом со связным из замка они пойдут обратно, неся свои корзины с покупками. Она будет прятаться в Chenonceau до наступления сумерек, а потом вернется сюда, в лес. Другой проводник – или, возможно, тот же самый мальчик – будет ждать ее, чтобы отвести к месту посадки, а самолет прилетит за ней под покровом темноты.

– Просто туда и обратно, никаких выкрутасов. Мы максимально упростили наш план, – объяснил Ангус. – Как только наш коллега из Сопротивления введет в действие первый S-Phone, мы сможем совершить высадку с большим количеством трансиверов, которые они распределят по своей сети.

Все, что ей нужно было сделать, это выполнить серию простых действий, но каждое было связано с потенциальным риском. Она почувствовала учащенное сердцебиение и сделала пару медленных глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Ей нужно было сохранять ясную голову и не паниковать, что бы ни случилось. Способность трезво мыслить, принимать правильные решения под давлением – вот что поможет ей вернуться в безопасную Шотландию. Вернуться к родителям. Вернуться к Ангусу.

«Не отвлекайся», – уговаривала она себя. Она сосредоточилась на мыслях о Каролин, жалея, что не может сказать подруге, что она здесь, на французской земле, чтобы помочь и сделать все возможное, дабы ускорить окончание этой ужасной войны.

Она старалась дышать медленно, успокаивая натянутые нервы, пытаясь держать свои чувства под контролем.

Элла снова задрожала, кончиками пальцев дотронувшись до сырого мха, и проглотила комок, подкативший к горлу, когда она вспомнила о прекрасном, но истерзанном войной теле Кристофа, погребенном за много миль отсюда в такой же холодной земле. Холодная ярость внезапно вспыхнула в ней, помогая кристаллизовать эмоции в ясную решимость довести эту миссию до конца.

Время от времени ее проводник выглядывал из укрытия и наконец встал, предлагая ей сделать то же самое. Элла с трудом поднялась, пытаясь избавиться от скованности в напряженных, застывших мышцах ног. С первым лучом солнца в одном из верхних окон замка появилось одеяло. Мальчик указал на дверь галереи и жестами изобразил, что нужно постучать в нее четыре раза.

Девушка кивнула и стремительно пошла по открытой местности. Чувствовала она себя при этом совершенно беззащитной, внезапно осознав, что за ней наблюдают, и не только проводник. Мысленно Элла молилась, чтобы это были дружелюбные глаза из замка, с тревогой следящие за ее передвижением.

С колотящимся сердцем она прошла по деревянному разводному мосту к тяжелой двери и постучала четыре раза, как было условлено. Воцарилась тишина, наполненная лишь первыми осторожными птичьими трелями и шумом крови в ее ушах. Она чуть не расплакалась от облегчения, когда услышала приближающиеся к двери шаги. Засовы отодвинулись, ключ повернулся и дверь с треском распахнулась. Элла проскользнула внутрь и оказалась в длинном коридоре. Окна были завешены плотной темной тканью, и как только дверь за ней закрылась, зажегся фонарь, заставив ее зажмуриться.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящийся пульс, и снова зажмурилась, на этот раз от удивления. Если в Арисейге она чувствовала себя немного похожей на Алису в Стране чудес, то здесь появилось ощущение, что она шагнула в Зазеркалье. Потому что она обнаружила, что стоит в длинной изысканной галерее, вымощенной черно-белой плиткой, ромбовидный узор которой, казалось, уплывал и смещался, притягивая взгляд к дальнему концу. Впечатление усиливали высокие округлые ниши в белых каменных стенах. Они были достаточно велики, чтобы в них мог спрятаться человек, и, следуя за незнакомцем, Элла напряженно всматривалась в полумрак вокруг. Дойдя до массивного резного каменного камина с маленькими деревянными дверьми по обеим сторонам, они прошли через одну из них в извилистый коридор, повернули несколько раз, и она поняла, что теперь, должно быть, пересекли реку и оказались в главном здании замка.

Спустившись по лестнице, они открыли еще одну дверь и попали на кухню, напоминающую пещеру, чей сводчатый потолок служил одновременно опорой замка. В очаге пылал огонь, наполняющий помещение ровным теплом. Фонарь осветил медные кастрюли и сковородки, висевшие на одной из стен, заманчиво поблескивающие, и Элла вдруг поняла, что страшно проголодалась.

– Добро пожаловать в Шенонсо. – Незнакомец оказался незнакомкой; протянув руку, женщина сказала: – Мы не станем представляться друг другу по имени, я думаю, так будет лучше, n’est-ce pas?[84] Садись сюда и грейся. Я принесу тебе что-нибудь перекусить, пока мы ждем.

Съев ломоть черствого хлеба («В наши дни нам приходится печь его из каштанов, так как немцы забирают всю пшеницу. А вместо кофе пьем цикорий. Они заставили нас питаться, как животных», – сокрушалась женщина) с вареньем из желтых слив, делавшего его даже вкусным, Элла ощутила прилив сил. Когда взошло солнце, женщина подняла жалюзи, закрывавшие маленькое кухонное окошко, и комната наполнилась отраженным от реки светом. Элле очень хотелось осмотреть замок – он казался прекрасным и загадочным, но она понимала, что это невозможно. Она должна была скрываться, чтобы как можно меньше людей знали о присутствии постороннего среди персонала. В теплом помещении ее глаза начали слипаться после бессонной, нервной ночи. Чувствуя себя достаточно защищенной в этой крепости, Элла даже позволила себе закрыть глаза и на несколько минут задремать.

Вскоре ее разбудил звук открывающейся двери и стук подошв пары крепких сапог, ступающих по каменным плитам. Вошла другая женщина и протянула Элле руку для пожатия. Затем вручила ей яркий пестрый платок, который Элла накинула на волосы и завязала узлом под подбородком. Девушка взяла плетеную корзину, которую связная поставила на пол, и кивнула, давая понять, что готова. Женщина повела ее обратно, вверх по лестнице, через элегантные комнаты замка, к главной двери северного входа. Они шли быстро, но не слишком, чтобы не привлекать внимания – просто две женщины, отправившиеся за покупками в деревню. Несмотря на искушение рассмотреть дворцовые сады и статуи, Элла старалась не поднимать глаз, словно привыкла к окружающей обстановке. Ее предупредили о возможной встрече с нацистами, так как некоторые здания на территории Шенонсо были заняты немецкими частями. Когда они пересекли последний узкий мост, ведущий к северному берегу реки, она заметила характерную униформу. Но эта утренняя экспедиция явно была частью обычного распорядка в замке. Патрульные едва взглянули на проходивших мимо женщин, а один даже поднял руку в знак приветствия.

Женщина довела ее до деревни, где свернула с главной дороги на маленькую улочку и указала на дом с голубой дверью:

– Я вернусь за тобой через час.

Элла посмотрела на часы и кивнула.

Когда она подошла к дому, дверь распахнулась и на пороге появилась женщина, которая, должно быть, наблюдала за ней из-за плотных кружевных занавесок. Эллу провели в глубину дома, в маленькую гостиную, окна которой выходили во внутренний дворик, окруженный высокими стенами, что обеспечивало полное уединение. Когда она вошла в комнату, навстречу поднялся мужчина и пожал ей руку. Его широкая ладонь была твердой и шершавой, как перчатка. И снова они не обменялись ни именами, ни любезностями. Она сбросила пальто и начала отстегивать спрятанный под ним S-Phone. Он с интересом осмотрел составные части, одобрительно и понимающе кивая. Быстро и спокойно, сознавая ценность каждой минуты, она показала ему, как все работает, объяснив, как подключить и направить антенну. Кончиком диверсантского ножа она распорола подкладку пальто и протянула ему квадратные шелковые лоскуты, на которых была напечатана закодированная инструкция. Он снова кивнул, широко улыбаясь, и крепко расцеловал ее в обе щеки.

– Мадемуазель, мы знаем, что вы проявили величайшее мужество, доставив нам эту посылку. Ваши друзья во Франции благодарны вам, низкий вам поклон от всех нас.

– Воспользуйтесь им как следует. Надеюсь, это спасет много жизней, – сказала Элла с улыбкой и сделала паузу, представив себе друзей и коллег, которых этот человек, должно быть, потерял совсем недавно, во время рейда гестапо. – Я молюсь, чтобы эта война поскорее закончилась.

Женщина, стоявшая на своем посту за кружевными занавесками, сделала знак рукой: пора уходить. Элла натянула пальто, застегнула пуговицы, убедилась, что распоротая подкладка не видна, и вновь повязала на голову яркий платок. Связная из замка ждала на пороге, она быстро переложила пару бумажных свертков с продуктами из своей корзины в корзину Эллы.

Когда они подошли к замку, их остановил патруль.

– Ну, и что тебе удалось сегодня раздобыть в лавке? – спросил один из патрульных на ломаном французском языке.

Элла протянула ему свою корзинку, он взял один из пакетов, понюхал его и сморщился.

– Не понимаю, как вы, французы, можете есть такие вонючие сыры, – возмущенно удивился немец и бросил его обратно в корзинку. Элла улыбнулась, не поднимая глаз.

– Он хорош с soupe à l’oignon[85], – сказала она, удивляясь звуку своего голоса – непринужденному и ровному, несмотря на охвативший ее ужас, заставляющий сердце глухо стучать в груди. Она кивнула в сторону корзинки другой женщины, в которой лежало несколько больших коричневых луковиц.

Немцы жестом показали им, что можно идти, и они направились обратно в замок. Только оказавшись в безопасности на теплой кухне, Элла перевела дух, осознав, что все это время едва осмеливалась дышать.

Она сделала это! Первый S-Phone благополучно доставлен бойцам Сопротивления! Радость переполняла ее, но она быстро собралась, вспомнив предупреждение Ангуса: «Не ослабляй бдительности ни на минуту, пока не окажешься в самолете и не покинешь вражескую территорию. Помни, что работа не будет закончена, пока ты не вернешься домой».

Она тихо сидела в уголочке, ела, наблюдала, как обе женщины, почти не разговаривая, занимаются своими повседневными делами, и старалась сосредоточиться на предстоящем вечере.

Сгустились сумерки, и они направились обратно сквозь темные залы и коридоры, по длинной галерее через реку. Женщина погасила фонарь, прежде чем отодвинуть засовы и приоткрыть дверь. Элла выскользнула в темноту, на долю секунды почувствовав острое желание остаться в теплом и безопасном замке, под защитой этих людей, которые рисковали своими жизнями ради нее. Но она заставила себя идти вперед, и ее сердце снова заколотилось под тяжелым пальто, когда она, пройдя по разводному мосту, вышла на опушку, где все так же валялись срубленные деревья. Она пригнулась и поспешила к лесу. Остановилась только однажды, чтобы сориентироваться и посмотреть на часы. Предполагалось, что ее проводник уже здесь. Напрягая зрение, Элла вглядывалась в лесную чащу, чтобы уловить отблеск фонаря, но впереди не было ничего, кроме темноты и теней. Не было слышно ни звука, лишь тихий плеск текущей позади реки.

Внезапно она почувствовала себя очень и очень одинокой. Элла постаралась дышать как можно спокойнее, чтобы избавиться от охватывающей ее паники. Проводник просто опаздывает, вот и все, успокаивала она себя. У нее еще достаточно времени, чтобы вернуться на крошечную взлетную полосу до того, как за ней прилетит самолет. Она стояла, прислонившись к массивному, древнему дубу. У ее ног валялись желуди, она наклонилась, подняла один из них и потерла большим пальцем его шершавую шляпку, пытаясь сохранять спокойствие.

Время шло неумолимо. Через час она решила, что пора уходить, если хочет успеть на место встречи вовремя. В отчаянии она в последний раз оглядела лес и поляну. За рекой в лучах лунного света поблескивал белый сказочный замок – безопасное место, куда ей никак нельзя вернуться.

Ей нужно было оставаться сосредоточенной, не позволять себе отвлекаться на мысли о том, что может скрываться в непроглядных тенях между деревьями.

У нее нет выбора. Она должна идти.

Сверяясь по луне и реке, она двинулась, как ей казалось, в нужном направлении, стараясь на ходу примечать ориентиры на случай, если заблудится и ей придется возвращаться обратно. Но в темном лесу это было трудно. Как только исчезло слабое лунное сияние, отражающееся от реки, Элла почувствовала себя дезориентированной и зажатой среди деревьев. Она пошла по узкой тропинке – ей показалось, что это та самая, по которой они шли прошлой ночью, но лес был изрезан запутанной сетью таких тропинок. Одни из них были утоптаны людьми, другие – дикими животными. Время от времени она останавливалась, напрягая слух, в надежде услышать треск ломающейся ветки или приметить тусклый фонарик между деревьев, но тщетно.

Лунный луч пробился сквозь полог листвы, и она попыталась рассмотреть циферблат. До посадки самолета оставалось еще десять минут. Ей нужно было быстро найти поляну. Она подскочила, когда где-то в листве над ней ухнула сова. Неужели это действительно была сова? Или это был сигнал? Несколько драгоценных мгновений она колебалась, прислушиваясь и надеясь, но потом заметила птицу, бесшумно улетающую во мрак. Куда теперь? Она совершенно потеряла ориентацию, а луна снова исчезла. Она двинулась вперед почти вслепую, сердце было готово выскочить из груди.

И тут она услышала его – отчетливое гудение авиационного двигателя. Девушка повернулась на звук и поняла, что сбилась с курса, и ей нужно очень поторопиться, чтобы успеть.

Ангус предупреждал ее, что пилот не может ждать, это слишком опасно:

«Все нужно делать быстро, запомни. Если тебя там не будет… – продолжать он не стал. Только тихо сказал: – Просто будь там, Элла».

Она бежала, спотыкаясь о корни деревьев и задыхаясь. Холодный воздух обжигал горло. Шум двигателя перерос в рев, когда самолет пролетел прямо над ней, снижаясь к поляне.

– Я здесь! – закричала она, но крик этот был только в ее голове.

В отчаянии она ринулась на звук, который теперь слышался на уровне земли, где-то впереди. Через минуту рев стих – это означало, что самолет остановился, его двигатель работает на холостом ходу. Она летела сломя голову, споткнулась, упала, растянувшись на земле, расцарапав руки о камни. Не обращая на это внимания, вскочила на ноги и понеслась дальше.

А затем звук мотора снова изменился – самолет развернулся и вырулил на полосу.

– Нет! Я здесь! Вернись! – но ее крик был слышен только ей.

Она неуклюже продиралась сквозь деревья, рев усиливался, и она поняла, что пилот набирает скорость для взлета. Она достигла края поляны как раз в тот момент, когда самолет оторвался от земли в конце взлетной полосы и круто поднялся в ночное небо.

Элла тяжело опустилась на землю, прислонившись спиной к стволу дерева, пытаясь вдохнуть, но ее вдох превратился в один непроизвольный всхлип отчаяния.

Ее ладони горели и пульсировали, из большого пальца сочилась кровь. Она полезла в карман пальто за носовым платком, чтобы перевязать его, и замерла на месте, потому что справа от себя, сквозь деревья, увидела яркий пучок света, который двигался туда-сюда. Она замерла, съежившись в тени, вслушиваясь каждой клеточкой своего тела.

А потом она услышала голоса. Их было двое. Говорили по-немецки.

Они заметили самолет. Слава богу, он вовремя улетел. Но место посадки теперь было раскрыто. И она оказалась в страшной опасности.

Внезапно на Эллу снизошло ледяное спокойствие. Паника и страх будто испарились. Она хладнокровно наблюдала, как приближается свет. Выхватила нож из чехла на поясе. Так же быстро расстегнула пуговицу на своем пальто и нащупала твердую капсулу, лежавшую в ней. Она держала ее между пальцев, полная решимости. Она знала, что ей придется сделать. Она ждала.

В это мгновение, которое, казалось, длилось вечно, она поняла, что не боится смерти, потому что смерть означала, что вскоре она будет там, где Кристоф.

Она на секунду закрыла глаза, пытаясь вспомнить его лицо, но, к своему удивлению, увидела Марион, которая нежно улыбалась ей, будто успокаивая, обнадеживая, что она все-таки не так уж одинока.

Немецкие солдаты добрались до дальнего края поляны и осветили мощным фонарем взлетную полосу. Свет залил пятачок, где стояла Элла, и она сильнее прижалась к дереву, молясь, чтобы они ее не заметили, и еще крепче стиснула капсулу.

Один из мужчин вышел на поляну, освещенную фонарем напарника, и направился в ее сторону. Элла поднесла яд к губам.

А потом случилось нечто весьма странное.

Свет фонаря описал широкую дугу, поднялся в воздух над деревьями и снова упал, когда фашистский солдат бесшумно рухнул на землю. Его товарищ обернулся, что-то выкрикивая, и в то же мгновение раздался одиночный выстрел.

Ошеломленная Элла опустила руку с капсулой. А потом кто-то подобрал немецкий фонарь и вышел на поляну, произнося ее имя.

– Ангус, – всхлипнула она и, споткнувшись, упала на колени, а он протянул руки и схватил ее, опустившись рядом, обнимая ее, успокаивая, говоря слова утешения.

– С тобой все в порядке, Элла. С тобой все в порядке.

Слезы брызнули у нее градом, она прижалась к мужчине, который схватил ее практически у края пропасти, и, захлебываясь от рыданий, пролепетала:

– Ты пришел, чтобы найти меня. Я потерялась, и ты пришел, чтобы найти меня.

Он практически отнес ее обратно в тень деревьев, взял за руку и прошептал:

– Элла, оставайся здесь. Просто сиди тихо.

Он разжал ее пальцы, которые все еще судорожно сжимали капсулу, забрал яд и положил в карман.

– Теперь тебе это не понадобится.

Затем он рванулся назад, туда, где лежало тело второго нациста, скорчившегося на взлетно-посадочной полосе, и оттащил его к краю поляны, где чуть ранее бесшумным взмахом ножа покончил с жизнью первого. Он забросал их ветками, присыпал листьями и снова вышел на полосу. Элла наблюдала, как он стал, повернувшись лицом в ту сторону, куда улетел самолет, и расстегнул пальто. Он вставил антенну в прикрепленный к груди S-Phone и вызвал пилота:

– Я нашел ее. Территория под контролем. Возвращение безопасно. Повторяю, возвращение безопасно.

2014, Эдинбург

Жимолость убрали с прикроватной тумбочки Эллы, но я занята тем, что раскладываю букет белых лилий, которые принесла, надеясь, что они напомнят ей о той ночи, когда она танцевала с Кристофом, когда они были вместе, счастливые и не подозревающие, что на горизонте собираются грозовые тучи.

Когда я ставлю вазу на стол, она внимательно смотрит на меня, и сегодня ее глаза сияют и ясны. Несмотря на слой тщательно нанесенного тонального крема, я чувствую, что она замечает темные полумесяцы под моими глазами, и внезапно сознаю, что мои волосы не мешало бы вымыть. Мои руки слегка дрожат, как это бывает в те дни, когда усталость и тревога переполняют меня, и немного воды выплескивается на прикроватную тумбочку. Она продолжает пристально наблюдать за мной, пока я тянусь за салфетками, чтобы вытереть образовавшуюся лужицу.

Внезапно почувствовав себя неловко, я лезу в сумку, потому что нахожу подходящий повод отвлечь ее.

– Смотри, бабушка, я сегодня принесла с собой один из фотоальбомов.

Он датирован 1945 годом. В нем кадры, сделанные уже после войны.

К сожалению, нет никаких военных фотокарточек Эллы, если не считать двух снимков. На одном она в комбинезоне механика базы ВВС в Галфорде стоит рядом с мощной боевой машиной, держит большую канистру с маслом и улыбается в камеру Вики. Второй снимок, где она в форме ЖВВС, куда более официален.

– А что ты делала потом, бабушка? После операции с S-Phone во Франции? Ты научилась прыгать с парашютом? У тебя были еще какие-нибудь задания?

Она смеется и качает головой.

– Нет, моя дорогая. Боюсь, что оставшаяся часть моей карьеры в ВВС была куда более приземленной. Мне хотелось сделать больше, но сильные мира сего решили, что я «не пригодна для полевых операций» и что мои знания французского языка нужнее в другом месте. Меня отправили обратно в Восточный Лотиан, в подготовительную школу, которая представляла собой специализированный учебный центр УСО для радистов. Я провела остаток войны, перехватывая и переводя пропагандистские передачи нацистов на французском языке. Иногда в отместку мы передавали грубоватые песни Спайка Джонса[86]. А порой – просто чепуху, заставляя немцев думать, что это закодированная информация (я получала удовольствие от мысли, что они тратят драгоценные ресурсы, пытаясь расшифровать ее) как прикрытие для реальных сообщений, которые мы передавали французским ячейкам Сопротивления. Позже я стала инструктором в Белхейвен Хилл, обучала других сотрудников УСО тому, как пользоваться специальным радиооборудованием. Я встречала много женщин, гораздо более смелых, чем я. Но нет, я никогда не участвовала в других миссиях.

– А дедушка?

– О да, он продолжал свою работу. Большую часть времени я не знала, чем он занимается; это было строго секретно. Он остался в Арисейге, но при любой возможности приезжал в Эдинбург, и мы встречались за чаем в отеле «Норт-Бритиш». Когда я представила Ангуса своим родителям, они, конечно, решили, что он просто замечательный. Мы встречались. Веселились. Жизнь продолжалась, несмотря на войну. В некотором смысле она была более концентрированной, более интенсивно проживаемой из-за риска и угрозы, которые всегда были там, на заднем плане. Я его очень любила. И не только потому, что он спас мне жизнь. Я любила его за то, что он был прекрасным, смелым и веселым человеком, – подчеркивает бабушка и хлопает меня по руке. – И очень хорошо, что это случилось в моей жизни. Иначе здесь не было бы ни твоей матери, ни Робби, ни тебя, ни Финна. Вы – лучшее, что есть у меня в этом мире.

Я открываю фотоальбом, лежащий у меня на коленях, на странице с их свадебной фотографией. Элла поворачивается, чтобы погладить листья лилий в вазе рядом с ней.

– В тот день они тоже были в моем букете, видишь? Да, этот запах возвращает меня обратно…

1945, Эдинбург

Ангус и Элла обвенчались в церкви, которую ее семья всегда посещала, в Holy Corner[87], ясным субботним утром в конце мая, всего через пару недель после Дня Победы. Казалось, вся страна еще празднует, и их свадьба словно была частью радости, которая заполнила весь мир после безоговорочной капитуляции нацистской Германии. Они вышли из церкви в облаке конфетти, подброшенного родными и друзьями и опустившегося, как лепестки, гонимые ветром, на складки кружевного платья и вуаль Эллы.

В машине, которая везла их на свадебный завтрак, она стряхнула конфетти с униформы цвета хаки своего жениха и поцеловала его в губы. Он взял ее руку.

– Все хорошо, миссис Делримпл?

– Очень хорошо, – заулыбалась, сжимая его ладонь.

– Ты такая красивая, моя Элла! Спасибо тебе за то, что сделала меня самым счастливым человеком на свете. И самым гордым.

Машина затормозила перед отелем «Норт-Бритиш», и он вышел, протянув ей руку. Раздались легкие аплодисменты небольшой группы прохожих, которые остановились, чтобы полюбоваться парой новобрачных в лучах майского солнца.

Она взяла его под руку, и швейцар отеля встал по стойке смирно, когда они переступили порог.

– Итак, мы снова здесь, мистер Браун. Ты небось и представить себе не мог в тот день, когда мы впервые беседовали, что придется спасать мне жизнь, а в конце концов еще и жениться на мне, – поддразнила она его.

– Вообще-то мог, – улыбнулся он ей, глядя сверху вниз. – Женитьбу на тебе, по крайней мере. Должен признаться, это приходило мне в голову.

– Что ж, очень впечатляющее перспективное планирование! Но ведь это всегда было одной из твоих сильных сторон.

– Готова? – спросил он ее, кивнув в сторону «Палм Корт», где должна была состояться их свадьба.

– Готова, – ответила она. И они вошли в зал, полный ликующих друзей.

* * *

Они провели медовый месяц в Арисейге, в одном из фермерских домиков, который временно пустовал теперь, когда подразделение для подготовки разведчиков и диверсантов было расформировано.

Эти две недели были одними из самых счастливых дней в жизни Эллы. Они гуляли по белоснежным песчаным пляжам на фоне Гебридских островов, исследовали на лодке тихие бухты с парящими вершинами острова Рам. Наблюдали, как олени бродят по склонам холмов, а орлы скользят по лазурному небу, возвращались назад с заходом солнца, иногда сопровождаемые стаей дельфинов. Ангус ловил макрель, которую Элла потом готовила на торфяной плите в коттедже, и они сидели вместе до позднего вечера, разговаривая и читая. А ночью они лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь счастьем, наполненные любовью и надеждой на чудесное будущее теперь, когда война в Европе наконец закончилась.

– Я хотела бы, чтобы у нас было двое детей, – прошептала Элла в темноте. Ее голова уютно устроилась в идеальном углублении между его плечом и грудью. – Мальчик и девочка. – Она почувствовала, как он кивнул.

– И они оба будут такими же умными и красивыми, как их мать, – прошептал он в ответ, снова поворачиваясь к ней.

В последний день они побрели к берегу, остановившись у красного почтового ящика на обочине дороги, чтобы Элла могла отправить Каролин открытку с изображением пляжа в Арисейге. Она написала на обороте «В свадебном путешествии! Вот наш новый адрес… Надеюсь вскоре получить от вас весточку. С большой любовью, Элла (Дэлримпл!)»

«Слава богу, война закончилась, и почта снова работает нормально», – заметила Элла. Она написала длинное письмо Каролин в День Победы, и это было такой роскошью – рассказать подруге все новости прошлых лет и быть уверенной, что на этот раз они дойдут к ней на остров Ре. Ответа еще не было, но, возможно, когда они вернутся в Эдинбург, ее будет ждать письмо. И, как она очень надеялась, с хорошими новостями – что Марион вернулась, что Мартэ теперь все вместе находятся на острове и что семья наконец-то может отправиться на могилу Кристофа, на другой конец Франции, возложить цветы и оплакать его. Она попыталась отогнать от себя все сомнения – вспомнила лицо Марион, привидевшееся ей в лесу той ночью во Франции; ужасные истории о том, что обнаружили союзники, когда вошли в Польшу и освободили там так называемые рабочие лагеря. Конечно, нежная, прекрасная Марион никак не должна была оказаться в одном из этих кошмарных мест.

Продолжая спускаться к пляжу, Элла погрузилась в свои мысли и оставалась в задумчивости, пока они бродили вдоль береговой линии, переступая через блестящие ленты водорослей, которые то тут, то там прибивало приливом.

Ангус наклонился, чтобы что-то поднять.

– Вот, держи. Память о двух прекрасных неделях, – негромко произнес он и вложил в ее раскрытую ладонь двустворчатую белую раковину, все еще крепко соединенную по центру. – Элла? С тобой все в порядке?

Она помотала головой, улыбаясь сквозь внезапно навернувшиеся слезы, которые тут же смахнула, позволив западному ветру высушить их.

– Извини. Это мне кое-что напомнило, – тихо обьяснила она и погладила ракушку, поворачивая ее так и эдак, чтобы полюбоваться совершенной плавностью ее изгибов. – Один мой знакомый как-то сказал мне, что они называются «медальонами Нептуна».

Он внимательно посмотрел на нее, читая затаенную боль в ее зеленых глазах и печаль, которую она всегда тщетно пыталась скрыть под улыбкой, когда вспоминала о чем-то. Они долго молчали. Наконец, смущенно кашлянув, Ангус спросил:

– Хочешь поговорить о нем?

Она колебалась, разрываясь на части. Потом взяла его за руку, и они снова побрели по пляжу. В другой руке она все еще держала ракушку, которую он ей дал. И пока они шли, она рассказала ему о своей первой любви, пробудившейся на острове, пришвартованном в море света и тепла, где она открыла для себя свободу, красоту и совершенно новое ощущение того, что действительно важно в этом мире.

Когда она закончила, он повернулся к ней лицом, не отпуская ее руку. Другой рукой отвел назад растрепанную ветром прядь ее волос и нежно поцеловал в лоб.

– Понятно. Прости. И теперь я понимаю все это намного лучше. – Он дотронулся до ракушки, которую она все еще держала.

– Так… «медальон Нептуна»? – Он нежно взял ее за подбородок, чуть поднял ее лицо и заглянул глубоко в глаза, словно ища там истину. – Как ты думаешь, может быть, в другой его половине найдется место для меня? Потому что именно этого я хочу, Элла, больше всего на свете. Я не пытаюсь заменить его – как я могу конкурировать с человеком, который показал тебе Мону Лизу? – Он чуть сощурился, улыбаясь, затем снова стал серьезными. – Как ты думаешь, в твоем сердце найдется уголок и для меня? Рядом с твоими воспоминаниями о нем?

Она встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

– Конечно, Ангус. Ты уже там.

И все же, когда они повернулись и пошли обратно к маленькому белому домику, она осознала, что, произнося эти слова, опустила глаза, а затем посмотрела вдаль, на юг, на остров, лежащий в тысяче миль отсюда.

* * *

Оглядев комнату с гордостью и волнением, Элла провела тряпкой по каминной полке еще раз, чтобы убедиться, что вокруг чистота и порядок; сегодня в квартиру, в которую они с Ангусом переехали по возвращении в Эдинбург, собирались с визитом ее родители. Отец Эллы помог им купить в Марчмонте квартиру, выходящую окнами на луга. Теперь, когда Ангус возвращался с работы, они проводили летние вечера, ремонтируя ее, меняя выцветшие обои на новые, более модных расцветок и окрашивая заляпанные старые двери в ярко-белый глянец. После пары месяцев работы дом был полностью готов к приему гостей, и Элла немного нервничала, не зная, одобрят ли родители выбранный ими современный стиль.

В отношении же Ангуса таких страхов у нее никогда не было. Ее родители обожали его, как сына, которого никогда не имели.

– И это они еще не знают, что ты спас мне жизнь! – смеялась Элла. Они никогда не говорили о прошлом. Элла знала, что есть вещи, которые Ангус не может обсуждать даже с ней, и с пониманием приняла эту его позицию. Если кто-нибудь спрашивал, как они познакомились, они просто отвечали:

– Мы работали вместе во время войны.

Ангус чистил картошку на кухне. Она поцеловала его в щеку, и он обнял ее мокрой рукой и слегка притянул к себе, лаская через фартук слегка округлившийся животик.

– Как ты думаешь, будет ли малыш хорошо себя вести в присутствии бабушки и дедушки?

– Я искренне на это надеюсь. Вот уже два дня, как мне стало гораздо лучше, и я с нетерпением жду большого воскресного обеда!

– Вот вам и картофель, очищенный должным образом и готовый к обжарке, мэм.

– Спасибо. В таком случае вы можете быть свободны. Я думаю, что остальная часть ужина у меня под контролем. Мне просто нужно поставить это в духовку, и как только закипит… О! Это они!

– Я открою дверь. А ты заканчивай здесь. Не волнуйтесь, миссис Дэлримпл, они наверняка одобрят все, что вы сделали в вашем гнездышке.

Элла сняла фартук и повесила его на крючок за дверью буфета, пригладила волосы и поспешила в гостиную. Родители крепко обняли ее и принялись восхищаться тем, как они обустроили комнату новой изящной мебелью. Ангус налил Ленноксам шерри, а Элле – лимонад, и они подняли бокалы.

– За ваше будущее в новом доме и за вашу растущую семью, – сказал мистер Леннокс.

– Ах, Элла, я чуть не забыла от волнения! – Миссис Леннокс порылась в сумочке. – Наконец-то тебе пришло письмо от Каролин. Она не знала вашего нового адреса, когда отправляла его. – Она скосила глаза на грязный почтовый штемпель. – Похоже, его отправили еще в мае. На то, чтобы добраться сюда, письму потребовались месяцы! Я полагаю, что жизнь во Франции еще не скоро придет в норму…

– Наконец-то! – У Эллы загорелись глаза. Это была первая весточка от подруги, и она почувствовала облегчение. После стольких месяцев молчания, несмотря на то что война уже закончилась и работа почтовых служб постепенно нормализовалась, Элла начала опасаться худшего для всей семьи Мартэ. Однажды она попыталась дозвониться до дома в Париже, но телефонистка сказала, что номер отключен, и ей оставалось только надеяться, что письма, которые она посылала в дом на острове Ре, в конце концов попадут к Каролин, где бы она сейчас ни находилась.

– Давай вскрой его. Я знаю, что тебе не терпится прочесть. Я пока покажу твоим родителям остальную часть квартиры.

Элла бросила на Ангуса благодарный взгляд, а он, ласково взъерошив ей волосы, вывел родителей из комнаты.

Немного погодя, вернувшись в гостиную, они увидели, что Элла сидит, вытянувшись стрункой, и невидящим взглядом смотрит прямо перед собой, сквозь окно, сквозь деревья, на листве которых кое-где среди зелени проступали первые золотистые крапинки, обозначая конец лета. На столе перед ней лежало сложенное письмо.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила мать.

Элла повернулась к ним с ошеломленным видом. Ангус подошел, опустился перед ней на корточки и взял ее руки в свои.

– Что такое?

Ее глаза медленно сфокусировались на лице мужа, словно она возвращалась в эдинбургскую гостиную из очень далекого далека. Молча кивнула, все еще оцепеневшая, со странным лицом, выражающим непонятную смесь эмоций. Потом глубоко вздохнула:

– Марион отправили в один из лагерей. Она умерла. Она никогда не вернется.

– О, Элла, мне так жаль! Мы боялись этого больше всего. Моя бедная дорогая Марион! Бедная Каролин… ее отец… Так много потерять…

Элла снова молча кивнула.

– Но есть и другая новость. Лучшая новость для них. Кристоф жив. Он был ранен и содержался как военнопленный в немецком лагере. Он возвращается домой.

И она зашлась в душераздирающих рыданиях, разрываемая на части эмоциями, которые вызвало это письмо.

* * *

Сен-Мари-де-Ре

26 мая 1945 года

Дорогая Элла!

Наконец-то мрачный кошмар войны закончился, и я могу написать о наших новостях. И попробовать наверстать упущенное… Я даже не знаю, с чего начать. Мы с Papa все еще пребываем в глубоком шоке от всего того, что нам пришлось пережить за последние недели, и мы все еще не знаем всех фактов. Это больно, невыносимо больно. Но кроме ужасной печали есть и радость. Наша спокойная жизнь здесь, на острове, была опрокинута водоворотом противоречивых эмоций, вызванных известиями, которые мы едва успели осознать. Поэтому, пожалуйста, прости меня за то, что это письмо будет путаным смешением тьмы и света, но именно такова наша жизнь сейчас. Неожиданно она стала еще более беспокойной после войны, когда долгожданный мир принес нам такие новости…

Прежде всего я должна рассказать тебе о нашей ужасной трагедии. Maman умерла. Я все еще не могу поверить в это, даже когда пишу эти слова и с недоумением смотрю на них, написанных черным по белому. Красный Крест опубликовал список имен депортированных из Дранси[88] в лагеря в Польше; там есть имя Марион Мартэ. В то лето ее вместе с Агнес, Альбертом и Беатрис отправили в Освенцим в одном из первых конвоев. Никто из них не выжил. Мы можем только представить себе те ужасы, которые они пережили, и надеяться, что им удалось оставаться вместе и поддерживать друг друга до самого конца. Я чувствую такой гнев и такое отчаяние, когда думаю об этом: моя добрая, ласковая, замечательная мамочка, схваченная, брошенная в заточение, будто животное, и казненная просто из-за того, кем были ее предки. Слава богу, силы такого нечеловеческого зла теперь побеждены, потому что я не думаю, что смогла бы продолжать жить в мире, где оно господствует.

Я знаю, ты поймешь, что эта новость сделала с нами. Мой отец был совершенно сломлен, и на это было страшно смотреть. Я боялась за его сердце. Оно никогда не было сильным, а в той ситуации я смотрела на него и думала, сколько еще он сможет выдержать, вынося невыносимое, за то время, пока будет жить. Я знала, что он предпочел бы быть там, где сейчас она.

И я думала, что он вот-вот покинет этот мир, но тут до нас дошли новости, которые дали ему то, ради чего стоит жить. Из больницы в Эльзасе пришло письмо. Почерк был до боли знакомым, и все же какое-то мгновение мы не могли понять, кому он принадлежит. Потом осознали. Кристоф. Он жив, дорогая Элла, ты можешь в это поверить? Потому что я не вполне, даже сейчас! Он не был убит в тот майский день пять лет назад. Он был тяжело ранен осколками при бомбардировке в Арденнах, когда танковые дивизии наступали на линию Мажино. Ноги были раздроблены. Его товарищи знали о приближении танков, и поэтому один из офицеров обменялся с Кристофом кителями и отдал ему свои документы. Он понимал, что Кристоф попадет в плен и что у него будет гораздо больше шансов на лучшее обращение со стороны нацистов, если они будут считать его офицером. Кристоф нацарапал наш парижский адрес на клочке бумаги и попросил этого человека связаться с нами, чтобы сообщить, что с ним произошло. Но его товарищ так и не смог сделать этого – именно он был убит в тот день в Седане, и о его смерти нам сообщили как о гибели Кристофа.

Итак, все эти годы Кристоф находился в заключении в Германии, в лагере для военнопленных. Он должен был поддерживать видимость того, что он офицер, и там за ними достаточно хорошо присматривали, говорит он. Его раны лечили, хотя есть еще проблемы, из-за которых ему сейчас делают операции в больнице Эльзаса. Как только сможет, он вернется домой, на остров. Сегодня днем мы выезжаем к нему. Мы жаждем увидеть его, заключить в свои объятия, помочь ему восстановить силы и вернуть его домой. Мы еще не сказали ему о Maman, опасаясь, что он не сможет вынести эту новость: она подождет до той поры, когда мы будем рядом с ним. Но он уже спрашивал о тебе. И я надеюсь, что в один прекрасный день, когда ты получишь мое письмо, ты поделишься с нами своими новостями.

И хотя я знаю, что не имею права надеяться на это после стольких лет без единой весточки о тебе, может быть, ты вернешься во Францию, как мы когда-то мечтали, и наша жизнь снова станет такой же, как прежде, до того, как судьба вмешалась и заставила надолго позабыть о мечтах.

Я должна закончить сейчас же и сбегать на почту, чтобы отправить это письмо, прежде чем мы отправимся в Эльзас. Нам предстоит долгое во всех смыслах путешествие, но теперь в темноте появился свет. Напиши нам поскорее, дорогая Элла.

С любовью,

Каролин ххх

2014, Эдинбург

Я подношу листок поближе к лампе, чтобы разобрать несколько строк, которые слегка смазаны. Конверт лежал на дне обувной коробки, полной писем, большинство из которых от Каролин. Но это и еще несколько – от Кристофа. Я провожу пальцами по странице, представляя, как он держит ручку, пишет слова, складывает листы бумаги и запечатывает их в конверт. Как тяжело, должно быть, было у него на сердце, и в каком смятении была Элла, когда дрожащими пальцами открывала конверт и читала это письмо от призрака, память о котором, как ей казалось, наконец стала отпускать.

Сен-Мари-де-Ре

31 октября 1945 года

Дорогая Элла!

Я пришел на пляж, чтобы написать это письмо, сидя спиной к дюнам и подставляя лицо солнцу, которое так приятно ощущать после долгих месяцев, проведенных на больничной койке. Пока я подбираю слова, ветер старается вырвать бумагу из моих рук, еще больше усложняя мою задачу.

Я много раз начинал писать тебе, но рвал эти письма, потому что кажется невозможным выразить на бумаге все, что я хочу сказать. Но в то же время я чувствую, что должен это сделать. Даже если мое письмо причинит нам обоим боль, молчание между нами невыносимо.

Я хочу начать с поздравлений тебя с замужеством и с тем, что ты скоро станешь мамой. И пожалуйста, поверь, что мои добрые пожелания искренни. Ангус – очень счастливый человек. Ты заслуживаешь много радости и много любви.

Когда я смотрю, как волны набегают на песок, воспоминания о тебе возвращаются. Эти воспоминания – то немногое, что действительно ценно. Они поддерживали меня, когда казалось, что все потеряно. Я безмерно благодарен тебе за это. Ты должна знать, дорогая Элла, что помогла мне пережить страх и ужас войны, что даже в самые мрачные моменты я знал – истина и красота в конечном счете восторжествуют. Я нес их в себе, они были неприкосновенны и нерушимы в моем сердце. Ты была со мной, помогала мне справиться с каждым испытанием…

В тот день, когда это случилось, когда жизнь изменилась навсегда, я стоял на посту. Было солнечное майское утро, я помню кроны свежей зеленой листвы над моей головой, прозрачный воздух, наполненный птичьим пением. Я отложил винтовку и достал альбом для рисования, хотел запечатлеть красоту этого места и отправить набросок тебе в следующем письме… Чтобы ты улыбнулась, когда откроешь его, понимая, что я все тот же старина Кристоф, находящий красоту в самом обыденном. Мне хотелось нарисовать, как солнечный свет пробивается сквозь листву к покрытым мхом камням у ручья…

«Забавно, – подумал я, делая набросок и не придавая мыслям особого значения, – птицы перестали петь».

Я посмотрел на тропинку, которая вела через лес на холм, где утром взошло солнце. И тут же услышал это – причину, по которой в залитой солнцем листве над моей головой затихли птицы.

Кроме рева танков, продирающихся сквозь подлесок, я почти ничего не помню. Капитан моего батальона нашел меня в воронке, оставленной снарядом. Мои ноги были сильно раздроблены, и он понимал, что у меня будет больше шансов выжить, если немцы захватят меня в плен. Капитан также знал, что со мной будут обращаться гораздо лучше, если я попаду к ним в качестве офицера, поэтому он отдал мне свой китель и шинель взамен на мои.

Так я стал капитаном Фабьеном Дюма до конца войны, проведя ее в лагере для военнопленных Шталаг Люфт VIII-А, куда меня перевели вместе с другими пленными офицерами, как только стало понятно, что я выживу, и мои раны были залатаны в немецком полевом госпитале.

Ты была со мной там, Элла, в набросках, которые я делал по памяти и которые напоминали мне, что в моем сердце есть свобода, которую не может ограничить никакая тюрьма.

Теперь каждый день я чувствую, как ко мне понемногу возвращаются силы, благодаря морскому воздуху, хорошей домашней кухне и безграничной заботе Каролин. После операции мои ноги неплохо заживают. Мне есть за что быть благодарным, несмотря на то, что так много потеряно.

И все, через что мы прошли, очень сблизило меня с отцом. Он сломлен потерей. Элла, твое сердце разорвалось бы, если бы ты увидела его сейчас. Но теперь его дети снова рядом, и я молюсь, чтобы он нашел в себе силы жить дальше. Самое тревожное, что он больше не осуждает мое увлечение искусством! Никогда бы не подумал, что стану скучать по тем дням, когда он был таким категоричным, но я скучаю. Меня поражает, как время может поменять наши взгляды. Теперь и я должен смотреть на тебя по-другому.

Элла-из-Эдинбурга, я желаю тебе много счастья и много любви. Пусть ваша семья процветает.

Кристоф

1955, Эдинбург

– Ну же, Робби, ты же не хочешь опоздать! – Элла усадила на колени шестилетнего сына и, прижав его к себе, завязала шнурки на его школьных туфлях. еще в начале недели туфли были совершенно новыми, черная кожа блестела. Теперь же носки были потерты. Элла ожидала, что и шнурки тоже скоро будут потрепаны и намертво завязаны на узел. Она уткнулась носом в мягкую теплую шею, целуя его и понимая, что сын смутится, если она сделает это на публике, – по крайней мере пока не станет намного взрослее.

Рона, которая была на три года его старше, стояла в дверях, уже застегнув пальто и перекинув через плечо школьную сумку. Она была аккуратным, организованным ребенком и не одобряла склонности своего младшего брата к хаосу и беспорядку, особенно по утрам. Она нетерпеливо вздохнула, когда он, извиваясь, соскользнул с колен матери и принялся искать один кед, который каким-то необъяснимым образом исчез из спортивной сумки. Отвлекшись от поисков, Робби схватил грузовик Dinky[89] и стал, издавая громкие звуки, толкать его к гаражу, который сделал папа.

– Ну же, Робби, из-за тебя мы все время опаздываем!

Раздражение Роны перелилось через край, она подошла к брату, взяла игрушку из его рук и намеренно поставила ее на книжную полку, до которой он не мог дотянуться.

– Эй! – запротестовал Робби. – Отдай! Мама, – захныкал он, – она отобрала машинку!

Элла в это время лежала на полу, запустив руку под кровать Робби, насколько возможно глубоко. Ей удалось нащупать кед, и она торжественно вернулась с ним в руке, одновременно поправляя залакированную прическу.

– Робби, надевай пальто. Рона, не будь такой вредной. Вот, – Элла сняла игрушку с полки и поставила ее рядом с гаражом, – она будет ждать тебя сегодня, когда ты вернешься домой. А теперь пошли, мы же не хотим опоздать на трамвай.

Она держала детей за руки, пока они шли к трамвайной остановке. Когда родился Робби, они переехали из своей квартиры в Марчмонте, купив свой первый дом в Файрмилхеде, на самой окраине на юге города, недавно построенный, с достаточно большим садом, чтобы дети могли играть в нем, и с видом на Пентлендские холмы. Это означало долгую поездку на трамвае до школы и обратно, но Элла наслаждалась каждой минутой, проведенной с детьми, поэтому не жалела времени. Ангус иногда сам отвозил их по утрам, хотя обычно уходил раньше, чтобы успеть в офис. Он работал в страховой компании отца Эллы и теперь, когда мистер Леннокс ушел на пенсию, управлял ею и строил грандиозные планы по дальнейшему расширению бизнеса.

Жили они комфортно и обеспеченно. И если Элле иногда надоедала роль домохозяйки, то роль матери с лихвой компенсировала это. Недавно пережитые ужасы все еще были свежи в их памяти. Ангус и Элла превосходно знали цену безопасности и свободы, которыми они теперь наслаждались. У них был уютный дом, они могли позволить себе машину и все самое современное оборудование – телевизор, пылесос в форме шара компании Hoover[90], который значительно облегчал чистку ковров, и блестящую электрическую плиту. Их брак был предметом зависти многочисленных друзей. Члены их большой семьи всегда были рядом, готовые помочь в любой ситуации. Они выглядели идеальной парой с идеальной жизнью. И они оба обожали своих детей.

Но было кое-что еще. Нечто, невидимое никому другому, спрятанное глубоко под поверхностью, заставляющее их бережно и осторожно относиться к своему браку.

С того самого дня, как пришло письмо Каролин, все изменилось. Трудно было точно определить, что именно произошло с их отношениями, но причина этого была кристально ясна. Кристоф, живущий во Франции, был призраком, чье незримое присутствие теперь преследовало их обоих. Он был тут, когда Элла, развешивая белье на веревке, останавливалась, чтобы посмотреть на юг, за холмы, покрытые горной зеленью, и мысленно представляла далекий остров, купающийся в куда более ясном и теплом свете. Он был тут, когда она вытирала пыль со стоявшей на подоконнике в ванной склянки с ракушками, которые Ангус и дети собирали на пляжах западного побережья во время семейного отдыха. Он все еще был тут, несмотря на то что она взяла несколько его любовных писем, спрятанных в глубине шкафа в коробке из-под сигар, и бросила их в огонь – как часть своего молчаливого обещания мужу, что она будет ему самой лучшей женой, какой только можно быть.

Их отношения дали трещину. Семья, которую они строили вместе, могла легко разрушиться, если она не сделает все возможное, чтобы снова укрепить ее. Поэтому Элла жила в постоянном беспокойстве, ступая осторожно, все время заглядывая вперед, чтобы попытаться заранее обнаружить нечто, подрывающее доверие Ангуса к ней, и предпринять шаги, чтобы обойти эти потенциальные ловушки. Как она могла заставить мужа поверить в ее любовь к нему, когда он знал о том, что было раньше?

Но больше всего она беспокоилась за самого Ангуса. В тот день, когда она прочла письмо Каролин, что-то поменялось, и теперь, хотя внешне ее муж казался таким же сильным и спокойным, как всегда, Элла чувствовала почти неуловимое замешательство, когда он обнимал ее, и порой она ловила тень сомнения в его искренних голубых глазах.

Каролин время от времени писала ей, и Элла всегда осмотрительно показывала эти письма Ангусу: он должен был знать, что жена не скрывает от него ничего, связанного с Кристофом. Во всяком случае, Каролин лишь мимоходом упоминала о своем брате, понимая, насколько щекотливой выглядит создавшаяся ситуация.

Месье Мартэ умер в 1946 году, через несколько месяцев после того, как Кристоф вернулся на Ре. Каролин была благодарна судьбе хотя бы за то, что отец успел узнать, что сын его жив, и даже смог привезти его домой. Однако сердце не вынесло печали от потери Марион. Однажды ночью месье Мартэ закрыл глаза и ушел к ней, а смерть принесла наконец покой, в котором ему было отказано в конце его жизни.

Теперь Каролин жила одна в белом домике с бледно-голубыми ставнями, решив остаться на острове; ей не хотелось в Париж. Она писала, что открыла небольшую галерею искусств в Сен-Мартене, где выставляла работы художников из местного поселения и даже с успехом продавала их летом туристам, нашедшим на острове свободу и умиротворение и желающим увезти с собой напоминание об этом. Про Кристофа она писала, что он вернулся в Париж, где занялся живописью. Его работы получили признание в городе и за его пределами.

Все это было так непохоже на повседневное существование Эллы, что ей чудилось, будто она читает в этих письмах роман о людях и местах, которые не могут существовать на самом деле.

А она здесь, живет своей жизнью с мужем и детьми, которые каждый день привязывают ее к этой однообразной реальности.

Она взъерошила волосы Робби, а он, заметив стайку своих друзей, не оглядываясь, побежал через школьные ворота, волоча за собой спортивную сумку по настилу детской площадки.

– Не забудь передать записку о сегодняшней поездке в ботанический сад, хорошо? – сказала она Роне, крепко обнимая ее, зная, что это не вызовет протестов, так как девочки устроены по-другому.

– Я так и сделаю, мамочка. Увидимся днем.

Элла стояла у ворот и наблюдала. Рона обернулась, как она и ожидала. Мама ободряюще помахала дочери, послала ей воздушный поцелуй, прежде чем повернуться и пойти в магазин за продуктами. Прежде чем вернуться в стабильность и предсказуемость их дома.

* * *

– Как прошел день? – спросила Элла у Роны.

– Все в порядке. Я получила «Отлично» по математике. А мою картину с морским пейзажем повесили на стену.

– Молодец, Рона. А как насчет тебя, Робби? Как твои дела?

Он пожал плечами и поплелся за ними в сторону трамвайной остановки.

– Нормально, – буркнул он неохотно.

Элле показалось, что он слегка бледен.

– Вы, должно быть, устали после первой недели занятий. Ничего страшного, сейчас уик-энд, и на ужин у меня есть твои любимые сосиски с картофельным пюре. Сегодня тебе лучше лечь пораньше.

«Слава богу, первая неделя учебного года была короткой», – подумала она. Запас энергии, необходимой ученикам в школе, требовался впечатляющий, особенно когда они перестраивались после долгих летних каникул.

В тот вечер, укладывая Робби, Элла поцеловала его и спросила:

– Ну что, теперь тебе получше? – Он съел почти весь свой ужин, а потом, довольный, весь вечер играл с машинками, лежа на полу в своей спальне. Он кивнул. – Хорошо. Ты можешь подольше поспасть утром и тогда будешь полон сил!

Она улыбнулась ему, зная, что он все равно встанет рано, потому что не захочет терять ни секунды из своих выходных. В доме Делримплов давно уже никто не позволял себе подолгу валяться в кровати.

Позже тем же вечером, лежа в постели, она повернулась к Ангусу и обняла его, стараясь не обращать внимания на крошечный укол грусти, который она почувствовала из-за того, что он в ответ не заключил ее в свои объятия, как делал это раньше… Он автоматически поцеловал ее в лоб.

– Ты в порядке? – спросила она его, стараясь говорить непринужденно.

Он улыбнулся, будто только что вынырнул из своей рассеянной задумчивости и наконец-то увидел ее.

– О да, замечательно, просто у меня сейчас на работе полным-полно дел. А у тебя? Все хорошо?

– Да, все прекрасно. Рада, что уже пятница. Мне всегда кажется, что после праздников вернуться к рутине гораздо сложнее.

Он протянул руку и выключил лампу на прикроватной тумбочке, а затем снова повернулся к ней.

– Не важно. Выходные начинаются здесь…

Он начал целовать ее со знанием дела, с желанием и настойчивостью, и она, успокоенная, расслабилась, потерялась в его крепких объятиях.

* * *

На следующее утро их разбудил неуверенный стук в дверь спальни.

– Папочка! Мамочка! Я приготовила вам чай! – Рона толкнула дверь, осторожно неся на подносе чашки с блюдцами. Фарфор звенел, когда она шла по ковру, изо всех сил стараясь не пролить ни капли.

– Ну, спасибо тебе, милая.

Ангус взял у нее свою чашку, поставил ее на прикроватный столик, а затем сгреб Рону в медвежьи объятия.

– Это моя девочка!

– Прекрасное угощение, Рона, ты умница! Спасибо. А Робби хорошо себя ведет?

– Ну да. Но это потому, что он еще не проснулся. – Рона заправила за уши свои и без того аккуратные волосы темно-медового цвета, как у матери (глаза у нее были такие же голубые, как у отца). Она откровенно наслаждалась одобрением родителей и редкой возможностью хоть немножко побыть с ними без Робби.

– Мне показалось, что там очень тихо. – Ангус посмотрел на часы. – Уже почти девять! Чудеса! – Он зевнул и потянулся, обменявшись улыбками с Эллой, глядя поверх головы дочери, а затем развел руки, чтобы заключить их обеих в семейные объятия. – Чашка чая и две мои самые лучшие девочки – чего еще может желать мужчина?

Слабый вскрик прервал их минутную идиллию.

– Я знала, что все это слишком хорошо, чтобы продолжаться долго! Нет, не волнуйтесь, вы оставайтесь здесь, я сама. – Элла встала с постели и накинула халат поверх ночной рубашки. – Все в порядке, Робби, я иду!.. – крикнула она, завязывая поясок вокруг талии.

В спальне сына стоял полумрак. Занавески на окнах не пропускали тусклый свет серого субботнего утра. Ощущался несвежий запах сна и ночи, полной тревожных сновидений. Элла сморщила нос от слегка сладковатого зловония.

Она подошла к кровати, на которой под смятым одеялом неподвижно лежал Робби. Пощупала холодной рукой его лоб и наклонилась, чтобы поцеловать, приговаривая:

– Что случилось, мой дорогой, ты плохо себя чувствуешь? Почему, Робби? Возможно, у тебя температура…

Он застонал, а его остекленевший взгляд был обращен внутрь, к чему-то, что сию минуту поглощало его живьем, неуклонно и безжалостно.

Внезапно Эллу захлестнула волна паники, она схватила его за плечи, пытаясь усадить. Но его горячие конечности были тяжелыми и безжизненными, и ее руки не удержали его, он стал падать вперед и привалился к Элле. Она отчаянно сжала его в объятиях, как будто пыталась забрать всю его боль и недуг.

– Мамочка, – пробормотал он, едва дыша, – у меня ноги не двигаются.

– Вызови «Скорую»! Быстро! Робби, Робби! Мой мальчик! – Она раскачивалась.

Ангус был в двух шагах, когда услышал ее крик. Когда он подошел, она раскачивалась взад и вперед, крепко держа в руках маленькое хрупкое тельце сына.

– Элла, что случилось? – спросил Ангус, и его голос подрагивал от страха.

Она смотрела на него молча, слезы текли по ее лицу. А потом она прошептала слова, которых родители в то время боялись больше всего:

– Он парализован.

* * *

«Отделение для больных полиомиелитом в детской больнице – самое страшное место на земле», – думала Элла. Она предпочла бы провести еще одну ночь, заблудившись в темном чужом лесу, нежели стоять перед запертой дверью палаты, прижимаясь лицом к квадратному зарешеченному стеклу, пытаясь разглядеть по другую его сторону своего сына. Медсестры ловко двигались по ярко освещенной больничной палате, осматривая ряды «железных легких» – больших белых цилиндров, в которых находились дети. Через дверь она могла слышать механические звуки, создаваемые насосами, которые попеременно повышали и понижали давление воздуха внутри цилиндров, вынуждая легкие их обитателей работать, тем самым обманывая паралич, грозивший заставить эти крошечные грудные клетки замереть навсегда.

Медсестры не обращали на Эллу никакого внимания. Они привыкли к тому, что отчаявшиеся родители подолгу стоят у двери, поскольку им запрещено входить в палату, и они не могут ни дотронуться до своих детей, ни обнять, пока их маленькие тела борются с вторгшимся в них бесшумным убийцей. Элла умоляла палатную сестру впустить ее хотя бы на несколько минут, чтобы она могла сказать Робби, что находится здесь, рядом с ним.

– Мне очень жаль, миссис Делримпл, но это не разрешено ни при каких обстоятельствах. Мы понимаем, насколько это тяжело для вас, но, если мы сделаем исключение для одного родителя, нам придется впустить всех. Представьте, как ваше посещение расстроит других детей, к тому же вы рискуете перенести инфекцию к себе домой. Подумайте о своей дочери. Вы ведь должны защитить ее, не так ли?

Поэтому Элле приходилось довольствоваться тем, что она стояла и смотрела на Робби сквозь дверное стекло, чувствуя, как ее сердце рвется из груди. Уходя домой, она улыбалась и махала ему рукой, надеясь, что он видит ее, старалась, несмотря на боль, выглядеть веселой, пока не исчезала из поля его зрения.

В течение нескольких недель Элла совершала ежедневное паломничество, чтобы постоять у двери, отделяющей ее от сына, не обращая внимания на суровые взгляды больничного персонала, который не одобрял этих беспокойных родителей, не считавшихся с официальным временем посещения.

По вечерам, дома, пока Рона делала уроки или тихонечко читала свои любимые истории о Мэлори Тауэрс[91], Элла просматривала книги и журналы в поисках новой информации о лечении больных полиомиелитом или сочиняла записки, которые совала каждой выходящей из палаты медсестре, умоляя прочитать их Робби.

Казалось, прошло несколько вечностей, прежде чем доктор наконец объявил, что Робби вне опасности, и вывел его из «железного легкого». Элла была вне себя от радости, когда смогла навестить его, обнять и поцеловать, она ведь так долго об этом мечтала! Его ноги все еще были парализованы, и она невольно зажмурилась, когда увидела Робби, неподвижно лежащего на кровати. Его мышцы были так истощены, что ноги казались хрупкими веточками, настолько тонкими, что могли бы сломаться на сильном ветру. Они были зафиксированы металлическими штангами, которые заканчивались парой тяжелых ботинок. На его бледном, осунувшемся лице застыло выражение тревоги из-за того, что болезнь может вернуться и на этот раз забрать его навсегда. Медсестры сказали Элле, что ему снятся кошмары: он просыпается с криком и жадно хватает ртом воздух, ему кажется, что он не сможет больше дышать без аппарата.

Элла потребовала консультации с врачом – к сильному неодобрению старшей сестры – и настаивала, чтобы Робби делали горячие компрессы и добавили еще больше упражнений для восстановления мышц, которые не были окончательно атрофированы, несмотря на их длительную неподвижность в «железном легком». Она помахала перед носом доктора статьей из журнала.

– Да, миссис Делримпл, я хорошо осведомлен о работе сестры Элизабет Кенни, и мы действительно используем некоторые ее методы. Но у нас просто нет ресурсов, чтобы уделять столько внимания каждому отдельному пациенту.

– Тогда позвольте мне! – взмолилась Элла. – Я могу приходить сюда и заниматься его ногами каждый день. Просто покажите мне, какие он должен делать упражнения.

– Боюсь, это было бы совершенно против правил больницы. Я не могу этого санкционировать. Сиделки будут возмущены, если у нас в палатах в любое время суток будут бесконтрольно находиться родители. Однако… – он поднял руку, чтобы предупредить возражения Эллы, – если вы хотите помочь Робби с его упражнениями в часы посещений, я не буду возражать. Но повторяю, я настаиваю – только в официальные часы посещения.

Держа изможденные ноги Робби в своих сильных, умелых руках, Элла двигала их взад и вперед, сгибая и разгибая шишковатые суставы с жалкими торчащими косточками, пытаясь стимулировать регенерацию мышц. Одновременно она пела ему или рассказывала веселые истории, чтобы заставить его смеяться и забыть на несколько драгоценных минут, что он застрял в больнице и, возможно, никогда больше не сможет ходить.

Вся семья с нетерпением ждала дня, когда Робби сможет покинуть больницу. Элла твердо решила, что Робби должен вернуться домой при первой же возможности, чтобы она могла приступить к более интенсивной программе реабилитационной терапии и заставить его передвигаться самостоятельно. Элла не сомневалась, что персонал больницы предан своему делу, но Робби будет лучше дома, где больше свежего воздуха и хорошей еды и где благодаря своей решимости и силе воли она сможет поставить его на ноги.

Но это был долгий, медленный процесс. Когда они наконец везли его из больницы обратно в Фэрмилхед, порывистый восточный ветер уже срывал последние осенние листья с деревьев и рассыпал их по лугам.

Глядя в окно машины, Робби, будто пораженный тем миром, в который он наконец вернулся, сказал, недоверчиво качая головой:

– Уже зима. Я пропустил всю осень, мамочка.

Элла, которая непрестанно оборачивалась, чтобы посмотреть на него, все еще не веря, что сын действительно едет домой, тоже была ошеломлена, заметив в пригородных садах, мимо которых они проезжали, голые ветви деревьев. Она была так занята в последние месяцы, что почти не замечала смены времен года. Складывалось впечатление, что впервые с тех пор, как «Скорая» увезла ее сына, она наконец огляделась вокруг.

– Я знаю, дорогой, но это пустяки! Ты ведь возвращаешься домой к Рождеству, и это главное. Это будет самое лучшее Рождество в нашей жизни! Нам придется сделать кое-какие украшения. Как думаешь, у нас получится соорудить самую длинную бумажную цепочку в мире? Держу пари, ты сможешь!

Ангус на секунду убрал руку с руля и сжал пальцы Эллы. Она знала: он надеется, что теперь все наладится. Дети нуждались в ней – и Рона, и Робби. Но и Ангус – не меньше. Она чувствовала, как в последнее время они отдаляются друг от друга, полиомиелит заражает их брак и парализует всю семью, пожирая их энергию и забирая все их внимание.

Впрочем, как только они привезли Робби домой, забот у Эллы прибавилось. Она была полна решимости посвятить сыну каждую свободную минуту, каждый день, пытаясь помочь ему снова ходить. Она прикладывала горячие компрессы к его ногам, стимулируя кровообращение, и часами занималась лечебными упражнениями, заставляя конечности двигаться. Они регулярно посещали амбулаторное отделение детской больницы, и Элла подбадривала Робби, когда он, держась за специальные поручни, волоча ноги в тяжелых ботинках и позвякивая громоздкими суппортами, с трудом проходил несколько ярдов. Он все еще не мог стоять без поддержки, но Элла настаивала, чтобы сын по возможности пытался задействовать ноги и не пользовался инвалидным креслом. Это означало, что путешествие куда-либо занимало целую вечность, и часто по выходным Ангус и Рона отправлялись в магазин или на прогулку самостоятельно, оставляя Эллу дома, чтобы та продолжала заниматься с Робби. Единственное, чем они все еще могли наслаждаться всей семьей, была поездка в купальни, где мама поддерживала сына в воде, поощряя его попытки брызгаться и лягаться, пока Рона барахталась самостоятельно, практикуя плавание на длинные дистанции и совершенствуя гребки.

Когда зима сменилась весной и на холмах, окружающих город, расцвел желтый утесник, семья Дэлримплов обрела новую форму, которую однажды озвучил Робби. Элла в миллионный раз сгибала и разгибала его ноги, когда он спросил:

– Я ведь твой мальчик, правда, мамочка? А Рона – папина дочка.

Чувство вины отозвалось болезненным уколом в сердце, но Элла попыталась не заметить его. В том, что сказал Робби, была правда. Она уделяла сыну очень много времени, делала для него все что могла. Рона была гораздо более жизнерадостной, чем ее младший брат. Пока сын нуждался в маме, у нее не было другого выбора, кроме как посвятить ему все свое время и силы. Она взяла его на руки, чтобы привязать суппорты к его ногам.

– Ну разве нам не повезло – у каждого по одному ребенку! А теперь давай посмотрим, сможешь ли ты взять меня за руку и пойти в сад. Сегодня прекрасный день, так что мы можем продолжить «Ветер в ивах»[92] снаружи, греясь на теплом утреннем солнышке.

Медленно, почти незаметно, мальчишка становился сильнее. А потом настал день, когда Ангус вернулся с работы и его встретила у входной двери раскрасневшаяся от волнения Рона.

– Представляешь, папочка? Робби сделал это! Он пошел сам!

Наблюдая за тем, как его сын неуклюже передвигает ноги, все еще скованные тяжелыми суппортами, Ангус с трудом сдержал слезы. В его глазах Элла увидела ту же ошеломляющую парадигму эмоций, что испытывала сама: облегчение и боль, радость и печаль, любовь и полное изнеможение. Он притянул ее к себе и крепко обнял.

– Молодец, – прошептал муж, целуя ее. – Если бы не ты, этого бы не случилось.

Тем летом они снова отдыхали в Арисейге, и две недели, проведенные на белоснежных песчаных пляжах, морской воздух и солнце стали для них тонизирующим средством.

– По-моему, это самое лучшее лекарство на свете, – заметила Элла, когда они с Ангусом сидели на коврике для пикника и наблюдали, как Рона и Робби плещутся у кромки воды, наполняя ведра мокрым песком, чтобы построить замок, а из бухты за ними подглядывает любопытный тюлень. – Робби будет достаточно силен, чтобы осенью вернуться в школу.

В ту ночь в белом коттедже, когда дети уснули, Ангус повернулся к жене и привлек к себе. Но Элла отвела его руку, безмолвно предупреждая ее движение по своему телу, и отвернулась от мужа, слишком усталая, поглощенная мыслями.

Постепенно ее дыхание стало ровным, в то время как он лежал без сна, одиноко глядя в темноту.

2014, Эдинбург

Сегодня, когда я прихожу навестить Эллу в дом престарелых, она спит. Я крадусь на цыпочках, чтобы не побеспокоить бабушку; ее волосы веером рассыпались по подушке, а лицо обращено к вазе с ракушками. Но тут в комнату шумно входит медсестра и говорит, что ей все равно нужно разбудить Эллу, чтобы дать лекарства.

Я не хочу утомлять бабушку, однако мне очень нужно задать ей несколько вопросов. О ее браке, о том, как она пережила те времена. И смогли ли они с моим дедушкой снова обрести любовь. По-моему, мне абсолютно необходимо это знать. Тогда я могла бы надеяться, что мой собственный брак выживет, что у нас с Дэном есть шанс спасти его, несмотря на трудности, которые преследуют нас в последнее время.

Она морщит лоб, словно воспоминания даются с трудом, но затем взгляд ее вроде бы фокусируется на картине с парусником и она кивает, облизывая губы, прежде чем заговорить. Бабушкин голос настолько тих, что мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать.

– Пока мы думали, что Кристоф погиб, Ангусу было проще. Но две любви внезапно пересеклись, по крайней мере в его сознании, когда выяснилось, что Кристоф жив. Я понимала, что это нарушает хрупкое равновесие нашего брака. Он оказался сильно поврежден… ослаблен. Нам обоим было очень тяжело.

– А потом был полиомиелит Робби, – подсказываю я, – который нанес вашему браку еще один удар.

Она кивает, бросает на меня оценивающий взгляд и с уверенностью произносит:

– Наверное, ты знаешь лучше меня, что жизнь иногда подкидывает сложные задачки. Ты делаешь все, что в твоих силах. Но это очень трудно. Хотя в действительности я думаю, что иметь детей – это сплошная череда самых тяжелых разочарований и удовлетворения, которые только может предложить жизнь. Тогда все было проще: у нас было так много возможностей и так мало ожиданий, а сейчас – наоборот. Мне кажется, вашему поколению достался, вероятно, наихудший вариант – слишком высокие ожидания и при этом гораздо более ограниченные возможности. Это убийственное сочетание. Но вы с Дэном найдете способ заставить его работать на вас.

– У нас нет выбора, – просто отвечаю я, чувствуя, что меня все-таки немного задевает ее замечание о том, что наши ожидания слишком высоки. У нас с Дэном и так проблема за проблемой, какие уж тут ожидания. Мне трудно смириться с этим, но мы оба делаем все возможное, каждый по-своему.

– Может, и нет. А возможно, выбор в том, чтобы принять все как есть. Это то, что вам по силам в любой момент.

Я оглядываю комнату. Ее мир теперь сжался до этих четырех выкрашенных в цвет магнолии стен, этого перегретого, пахнущего химикатами воздуха. Неужели она не жаждет свободы своей юности? Бесконечных белых песков и бескрайнего океана, простирающегося перед ней? Всех возможностей любви и жизни, которую только предстоит прожить? Или достаточно того, что все это сохранилось в виде смутного воспоминания? Достаточно удовлетворения от того хорошего, что уже произошло? Возможно, это и есть неизбежная парабола жизни – траектория надежды и желания, которая взлетает до крещендо, а затем исчезает в тоскливом принятии старости.

– Может быть, ты хотела бы сделать что-нибудь по-другому? – спрашиваю я.

– Конечно. Оглядываясь назад, мы всегда видим вещи намного яснее. Мы все время запутываемся, пытаясь принять наилучшие решения и допуская на этом пути всевозможные ошибки. Я думаю, самая большая ошибка, которую я совершила, была в том, что я не понимала: существует много различных видов любви. И можно найти место для каждой из них. Ни одна не исключает другую.

Я жду, наблюдая, как смягчается выражение ее лица, когда она вспоминает прошлое.

Она вдруг пристально смотрит на меня ясным взглядом, который, кажется, проникает в самую суть вещей.

– Видишь ли, Кендра, я думала, что существует ограниченное количество любви, которую можно объять. Что у меня хватит сил только на то, чтобы любить своих детей. И я решила, что Робби нужна львиная доля. Это были мои самые большие ошибки. Теперь, оглядываясь назад, я это понимаю, – признает она и тянется к стакану с водой, оставленному для нее медсестрой, делает глоток. – Любовь, которую вы питаете к своим детям, – единственный чистый и простой вид любви. Подавляющее, инстинктивное, абсолютное чувство. Но оно соседствует с любовью, которую вы испытываете к своему партнеру, а это совершенно другой вид любви. Это совсем не просто, это гораздо сложнее, и все же это та любовь, которую мы выбираем, и, по сути, именно она должна быть самой легкой из всех.

Бабушка улыбается про себя, и ее мысли снова возвращаются в прошлое.

– Я помню, как однажды Рона спросила Ангуса, что такое бесконечность. И он ответил: «Подумай о самом большом числе, которое ты можешь себе представить. Затем добавь к нему еще одно. И еще одно. И еще одно». Ее лицо просияло, когда она поняла, что может продолжать это вечно, добавлять еще и еще. Вот что такое любовь. Вы можете продолжать добавлять к ней. До бесконечности.

Я думаю о Дэне. О той дистанции, которая образовалась между нами, о том, как редко мы теперь общаемся. Не говоря уже о прикосновениях. Но потом вспоминаю, как мы выбирали друг друга (слова Эллы попали в цель). Этот выбор был действительно очень легким, потому что казался таким правильным. Я думаю о том, как Дэн любит Финна, с каким терпением и чуткостью заботится о нем. В последнее время он кажется счастливее, его участие в садоводческом проекте и работа на участке дали ему ощущение цели, доставляя такое же удовольствие, как и Финну. Точно так же, как написание истории Эллы дает чувство цели мне. Предполагается, я пишу для своей матери, так почему же я чувствую, что это очень нужно мне самой? Она стреляный воробей, моя мудрая бабушка Элла.

Я вижу, что бабушка устала, поэтому встаю, собираясь уйти, но она протягивает руку, чтобы остановить меня.

– Никогда не бывает слишком поздно, Кендра. Запомни это.

Она указывает на синюю вазу рядом с кроватью.

– Никогда не поздно попытаться склеить то, что было разбито.

1957, Эдинбург

В школе Робби приходилось нелегко. Из-за болезни он остался на второй год, его друзья теперь учились классом выше, а сестра – на целых четыре. Его высмеивали за то, что он слишком взрослый для своей группы, дразнили за суппорт, который он все еще носил на правой ноге, за неуклюжую, дергающуюся походку. Во время уроков физкультуры он сидел в сторонке, наблюдая, как его одноклассники бегают, прыгают и играют, понимая, что из одного из самых популярных мальчиков в классе и одного из лучших футболистов он превратился в никчемного калеку. Каждый день, встречая его у школьных ворот, Элла с болью в сердце смотрела, как он ковыляет по игровой площадке, отставая от своих более сильных, быстрых, шумных и уверенных сверстников. Неуклюжая, уязвленная тень ребенка, которым он был год назад.

И поэтому она продолжала пробовать все, что могла придумать, чтобы помочь ему восстановить силы, уменьшить хромоту, вернуть уверенность в себе и осознание того, кем он в действительности является: умным, талантливым, любящим и смелым мальчиком, судьба которого не должна определяться болезнью.

Солнце изредка выглядывало из-за мрачного облачного покрова, совершенно плоского на вид. Туман с востока скатывался вниз, заслоняя побережье, и лето грозило превратиться в один бесконечный серый день. Всю прошлую неделю без перерыва лил дождь, несмотря на то, что была уже середина июня и цветы в ущельях на холмах были помяты и прибиты к земле. «Немного похоже на меня», – подумала Элла, развешивая простыни на веревке. Она постаралась использовать перемену погоды как можно эффективнее и занялась давно назревшей стиркой. Она присела на несколько минут на садовую скамейку, подняв лицо к робкому солнечному лучу, пробившемуся сквозь щель в облаках. Убрала прядь волос назад под резинку, которая жестко стягивала ее бесформенную шевелюру в конский хвост. Элла понимала, что ей давно нужно записаться к парикмахеру, но дни пролетали незаметно и она никак не могла взять себя в руки. Казалось, в этом году ей должно было стать легче, поскольку Робби ходил в школу. Вот только в то, чтобы поставить его на ноги, она вложила всю свою энергию и теперь была обессилена и опустошена.

Она услышала, как на входной двери звякнула металлическая планка, прикрывающая прорезь для писем, и со вздохом поднялась, чтобы забрать с придверного коврика почту. Среди обычных коричневых лежал хрустящий кремовый конверт с французскими марками, и Элла почувствовала, как ее настроение немного улучшилось. Она налила себе чашку чая и снова вышла в сад, чтобы, устроившись на скамейке, прочитать письмо Каролин. Когда развернула лист писчей бумаги, ей на колени упала белая прямоугольная карточка.

Сен-Мари-де-Ре

5 июня 1957 г.

Ma Chère Ella!

Как поживает Робби? Я думаю о вас каждый день и надеюсь, что он набирается сил. Твое последнее письмо было наполнено грустью. Я знаю, что тебе нелегко смотреть, как твой ребенок борется с болезнью. Поэтому хочу сделать тебе два предложения…

Во-первых, небольшой эскапизм, чтобы попытаться поднять настроение. Несколько картин Кристофа скоро прибудут в Эдинбург. Они были выставлены в моей маленькой галерее здесь, на острове, а затем отправились в путешествие: в Париж и в Лондон. Можешь себе представить?! А теперь едут в Королевскую шотландскую академию, чтобы принять участие в летней выставке. Итак, я посылаю вам это приглашение на приватный показ и надеюсь, что вы с Ангусом сможете присутствовать. Я хочу, чтобы после показа ты написала мне, что думаешь об этих произведениях и как их принимают в Шотландии. Пожалуйста, сходите. Видите ли, я надеюсь, что вы будете там моими глазами и ушами и тем самым окажете мне услугу.

Перехожу ко второму предложению, которое предполагает более длительное путешествие, нежели простая прогулка в город. Хочу пригласить вас на все лето погостить у меня на Ре. Бери с собой Ангуса и детей и приезжайте надолго, хоть на все школьные каникулы, если сможете. Представь себе, как полезно будет Робби погреться на солнце и подышать морским воздухом (помнишь тех детей в санатории, много лет назад? Ты же знаешь, какой здесь живительный воздух). Это без сомнения будет полезно и ему, и тебе. И я хочу наконец-то познакомиться с твоей семьей! Теперь, когда Кристоф стал известным художником, он почти все время проводит в Париже, так что я живу одна в этом большом доме с пустыми спальнями, которые, между прочим, тоже нетерпеливо ждут мою самую дорогую подругу и ее детей. Пожалуйста, скажи, что вы приедете, дорогая Элла.

Я с нетерпением буду ждать твоего ответа.

С любовью ко всем вам,

Каролин хххх

Элла прочла письмо, затем внимательно изучила приглашение. Приватный показ должен был состояться в ближайшую пятницу. Она посмотрела в сторону холмов. Облака, казалось, рассеялись, солнце засияло чуть ярче, и уныло-плоский серо-зеленый пейзаж внезапно окрасился тысячей разных оттенков света и тени.

Она закрыла глаза и на мгновение подставила лицо теплу. Затем сунула письмо обратно в конверт и вернулась в дом, чтобы позвонить и договориться о записи в парикмахерскую на утро пятницы.

* * *

– Ты выглядишь прекрасно, дорогая! – сказала мать Эллы, одобрительно глядя на дочь, когда та спустилась вниз в бледно-голубом обтягивающем платье, подчеркивающем ее стройную, даже после рождения двоих детей, фигуру. – Мне нравится твоя новая прическа. А теперь ни о чем не беспокойся, и не нужно спешить обратно. С нами все будет в порядке, правда, Рона?

– Спасибо! – Элла надела пиджак в тон платью и наклонилась, чтобы поцеловать Рону в щеку. – Но я буду не поздно. Без Ангуса я не собираюсь там задерживаться. Я просто посмотрю картины и вернусь домой. Сомневаюсь, что встречу там знакомых.

– Очень жаль, что Ангус не сможет сопровождать тебя сегодня вечером, – сказала миссис Леннокс. – У вас, похоже, никогда не бывает возможности сходить куда-нибудь вместе. Если тебе интересно мое мнение, вам не мешало бы постараться это изменить.

Элла вздохнула. Именно в тот вечер, когда она наконец-то преобразилась, у Ангуса появились важные дела на работе, из-за которых он был вынужден допоздна задержаться в конторе. Не исключено, что это был просто предлог. Возможно, думая о посещении выставки картин Кристофа, он испытывал противоречивые чувства и остался на работе, чтобы избавить себя от необходимости выбора. Понимая это, Элла благоразумно отклонила приглашение Каролин провести лето во Франции: это было бы слишком мучительно для Ангуса, даже несмотря на то, что Кристофа не будет рядом. Однако она очень сожалела об упущенной возможности; отдых на острове пошел бы на пользу всей семье. Оставалось надеяться, что лучшая шотландская погода продержится хотя бы в течение двух недель, пока их семья будет отдыхать в Арисейге взамен поездки во Францию.

Элла повернулась, помахала Роне и Робби, которые наблюдали за ней с порога, а затем, цокая каблучками по тротуару, быстро направилась к остановке, чтобы успеть на трамвай.

На Принсес-стрит царило оживление. В вечернем свете, высоко над садами, плыл замок, толпы горожан, воспользовавшись неожиданно теплым пятничным вечером, не спеша прогуливались или просто отдыхали на скамейках. Городские бары были заполнены любителями пропустить стаканчик в конце недели, чтобы затем отправиться домой. Элла немного нервно одернула лацканы жакета, прежде чем присоединиться к небольшой группе людей, входившей в боковую дверь КШA[93], вывеска над которой гласила: «Островные пейзажи». Она показала свое приглашение охраннику галереи, и он жестом пригласил ее войти.

Первая же картина показалась ей до боли знакомой, и Элла сразу забыла о волнении и смущении от того, что пришла одна. Она сверилась с программкой, которую взяла на входе. «Пляж в Сен-Мари» (1953). Пейзажи Кристофа Мартэ запечатлевают иллюзорный свет Атлантики на острове Ре. Не менее известный своими портретами, художник в настоящее время широко экспонируется в Париже и Лондоне».

Она нетерпеливо переходила от картины к картине, узнавая пейзажи из своего лета на острове, из прошлой жизни: церковный шпиль, возвышающийся над окрестными болотами; солончаки, выбеленные солнцем; пляжные травы, растрепанные летним бризом, а за дюнами – краски океана, его голубизна и зелень, бесконечная игра света и тени. Она наклонилась ближе к последней картине, чтобы получше рассмотреть цвет, который он выбрал для глубокого океана далеко на горизонте: виридиан. Легкая улыбка тронула ее губы. Это были приятные воспоминания.

– Чудесно, не правда ли? – Элла обернулась, услышав совсем рядом чей-то голос. – Вы ведь мать Робби Дэлримпла, не так ли? – Улыбающаяся пара выжидающе смотрела на нее. – Джон и Хизер Уилкокс. Мы – родители Хэмиша. Из школы.

– Ну да, конечно же. Простите, но я была за много миль отсюда.

Элла пожала им руки.

– Все дело в этих картинах. Какая же прекрасная выставка! Я в восторге, и особенно от этого художника. Есть что-то в том, как он передает ощущение этого места. Вы почти верите, что находитесь там на отдыхе, будто чувствуете запах моря!

Элла кивнула:

– Я еще толком не смотрела другие картины. Но да, думаю, что они великолепны.

– Там, кажется, есть херес, – Джон указал на накрытый льняной скатертью стол в углу галереи. – Могу я предложить вам выпить?

Взяв бокал, Элла обнаружила, что расслабилась и даже наслаждается вечером, когда они, обсудив картины, стали болтать о своих детях.

– Хэмиш спрашивал, нельзя ли нам как-нибудь на каникулах пригласить Робби, поиграть, – сказала Хизер. – Где точно вы живете?.. Да ведь это же совсем рядом с нами!

Джон посмотрел на часы и отставил недопитый бокал с хересом.

– Наша машина припаркована неподалеку, так почему бы нам не подвезти вас домой? И, кстати, мы могли бы выпить по-быстрому в кафе «Рояль», прежде чем ехать обратно.

Элла тоже посмотрела на часы. Было не так уж поздно, к тому же предложение подвезти ее домой казалось очень соблазнительным: острые носы ее туфель начинали жать.

– Хорошо, благодарю вас. Это было бы прекрасно.

В забитом до отказа баре, пока Джон пробирался сквозь толпу, чтобы купить выпивку, Хизер и Элла сумели все-таки найти свободное место на одной из кожаных банкеток. Прошла целая вечность с тех пор, как Элла была в кафе «Рояль» (или еще где-нибудь), и она счастливо оглядывалась по сторонам, упиваясь викторианским великолепием. Им пришлось кричать, чтобы слышать друг друга сквозь гул хмельных голосов, который вибрировал, поднимаясь к замысловатому потолку и балюстраде из красного дерева, ведущей на мезонин. Там посетители получали удовольствие от трапезы за столами, накрытыми дамасскими скатертями.

Внезапный взрыв смеха и аплодисментов с балкона заставил Эллу поднять глаза. Это был чей-то день рождения, и официант принес на один из столиков десерт с зажженной свечой.

Элла застыла с бокалом, не донеся его до губ. Отблеск свечи на мгновение осветил лица пары, для которой та предназначалась. Лицо ее мужа было расслаблено. А потом Элла увидела, как Ангус наклонился и поцеловал руку женщине, сидевшей напротив.

Ошеломленная, она медленно опустила бокал на стол. Шум бара на мгновение исчез. Боль была так сильна, что попросту оглушала, словно рев волн во время шторма.

– Элла, ты в порядке? – Прикосновение Хизер вернуло ее обратно. – Ты вдруг побледнела, как полотно.

С огромным усилием она взяла себя в руки.

– Э-э… Да, извините. Просто здесь немного жарковато. А может, всё дело в том, что я не привыкла выходить из дому так поздно, – слабо пошутила она. Слава богу, последствием шока стала некоторая заторможенность, а не истерика и не полный ступор. Теперь она, по крайней мере, могла говорить и двигаться. Она попыталась глотнуть херес, подавляя подступающую к горлу тошноту и страстно желая выбраться отсюда, чтобы вернуться под защиту своего дома. Только это уже не защита, поняла она. Все оказалось совсем не так, как она думала. Ее дом, ее брак, ее семья – все это было притворством. Ее рука так сильно дрожала, что она пролила напиток на платье, и жидкость темным пятном крови растеклась по ее груди.

Джон Уилкокс допил свою пинту.

– Согласен. Здесь многолюдно. Я пойду за машиной, подгоню ее прямо к двери.

Элла взяла свой жакет и сумочку. Ей отчаянно хотелось поскорее убраться из бара, пока Ангус ее не заметил.

– А почему бы нам не пойти всем вместе? Глоток свежего воздуха был бы очень кстати.

Она встала и в ту же минуту поймала его взгляд. Он застыл, узнав ее. Элла резко отвернулась от него, одновременно пытаясь найти рукав своего жакета, и от волнения уронила сумку на пол. Джон наклонился, чтобы поднять ее.

– Ну же, Элла. Мне кажется, ты не очень хорошо себя чувствуешь. Давай-ка мы отвезем тебя домой, – сказала Хизер, заботливо взяла ее под руку и увела в ночь, подальше от какофонии смеха и искаженного ужасом лица Ангуса.

* * *

Он пытался объяснить ей, что это пустяки, что та женщина ничего для него не значит, что он поддался минутному безумию, когда почувствовал себя таким одиноким, отвергнутым Эллой. Но ее хватило лишь на то, чтобы растерянно покачать головой, обхватив себя за плечи, пытаясь сдержать боль, которая грозила разорвать ее на части.

Когда оцепенение прошло, она с трудом произнесла:

– Я должна уйти. Я забираю детей. Мне нужно уехать отсюда…

– Пожалуйста, не делай этого, Элла.

Тогда она набросилась на него, крича от боли:

– Ты не имеешь права ни о чем меня просить, Ангус Дэлримпл!!! Мне нужно уехать, чтобы хоть немного побыть вдали от тебя. Я не могу мыслить здраво! Возможно, расстояние поможет мне разобраться. И даст тебе время решить, чего ты действительно хочешь.

– Мне не нужно никакого времени! Я знаю, чего хочу. И всегда знал, что мне нужна только ты, Элла. Ты и наши дети. Там все кончено. Я клянусь тебе. Все кончено, и ничего подобного больше не повторится. Но мне нужно, чтобы ты была рядом, Элла. На самом деле тебя уже очень давно нет в нашем браке. Нам обоим необходимо приложить усилия.

Скорбное выражение ее лица ранило его до глубины души.

– Я так старалась, – прошептала она. – У меня больше нет сил.

Последовавшая за этим тишина, наполненная беззвучным криком взаимных упреков и обвинений, была нестерпимой.

Он поднял на нее глаза – медленно, совершенно потерянный.

– Что ж, хорошо. Может быть, тогда тебе стоит поехать на лето во Францию? Возможно, именно тебе нужно время, чтобы решить, чего ты действительно хочешь.

* * *

Каролин настояла на том, чтобы встретить их на станции на материке:

– Не беспокойся. В любом случае мне нужно съездить купить материалы для новой галереи: я перебралась в большее помещение, в Сен-Мартене, на берегу гавани. Там гораздо лучше, очень просторно, и туристов несравнимо больше, чем в Сен-Мари. Так что я все равно приеду. Я не хочу, чтобы вы с детьми тащились от поезда до парома со всем вашим багажом. Переправа на машине по воде станет для них большим приключением.

Элла чуть не заплакала, увидев свою старую подругу, стоящую на платформе. Она сняла Робби с поезда, пока Рона пыталась помочь ей с сумками. Каролин заключила ее в объятия, которые показались Элле одновременно такими невероятными и такими желанными, что ей действительно пришлось сдерживать слезы.

Она все еще не оправилась от потрясения, вызванного интрижкой Ангуса, и от напряжения последних недель. Все время до отъезда они разыгрывали для детей спектакль, но Рона, всегда чутко улавливающая скрытые эмоции и скованность в отношениях родителей, была не на шутку встревожена. Ее большие серьезные глаза, все сохранившие свою удивительную голубизну, следили за каждым их жестом. Она силилась понять причину атмосферы гнева и боли, витавшей в воздухе, будто запах гари.

– Я хочу, чтобы ты тоже поехал, папочка! – умоляла она, прижимаясь к отцу, когда он провожал их на поезд в Уэверли.

– Ну же, Рона. Мама нуждается в твоей помощи. Ты помнишь, что обещала каждую неделю посылать мне открытки? И сделай много фотографий, чтобы показать мне, как вы отдыхали. Я буду здесь, когда вы вернетесь, я буду ждать вас всех.

Он встретился взглядом с Эллой, когда произносил эту фразу, и легкость тона противоречила силе его послания к ней. Потом он неловко поцеловал ее в щеку и потерянно смотрел, как его жена и дети садятся в поезд, который увозит их от него в лето.

Элла чувствовала себя выбитой из колеи, и не только из-за долгого путешествия. Но как только они уложили багаж в машину Каролин, проехали небольшое расстояние до места посадки на паром и вдали показался остров Ре, ее захлестнула волна эмоций. Дети радостно подпрыгнули на заднем сиденье, увидев приближающийся паром, и это напомнило Элле тот день, когда она стояла на том же самом месте, так же наблюдая за паромом, который должен был доставить ее на остров.

Нахлынули отголоски впечатлений и ощущений, она будто услышала голоса ушедших Марион и месье Мартэ. Мысли о Кристофе. Ей было интересно, как он теперь живет в Париже, но у нее еще будет время расспросить об этом Каролин. Элла откинулась в пассажирском кресле, расслабила затекшую от долгого сидения в поезде спину и глубоко вдохнула морской воздух, ощутив, как напряжение в плечах немного спадает. Казалось, она так долго держала себя в руках, пытаясь со всем этим справиться, что разлетелась бы на мелкие кусочки, если бы хоть на секунду дала волю чувствам. Однако теперь, вдали от дома, вдали от уязвленных, виноватых глаз Ангуса, ей предстояли роскошные, долгие каникулы. Она с нетерпением ждала возможности в ближайшие недели показать остров своим детям. И еще она надеялась, что это будет время исцеления, шанс найти способ так или иначе продолжать жизнь, которая очевидно зашла в тупик.

– Как автомобиль попадает на лодку? – спросил Робби, наклоняясь вперед между передними сиденьями и наблюдая, как паром швартуется к причалу. В теплом воздухе, который проникал в открытые окна машины, запах дизельного топлива смешивался с соленым привкусом моря на губах.

– Вот, смотрите, – указала пальцем Каролин. – Они установят пандусы. Как только все эти машины съедут по пандусу на берег, мы заедем на борт.

– Могу я сделать фото? Я хочу показать папе, что мы плыли на пароме.

– Дайте мне камеру, я сфотографирую вас троих. Встаньте чуть ближе, вот так, хорошо, а теперь улыбнитесь! – Каролин вернула фотоаппарат Элле и помогла Робби снова забраться в машину. – А теперь – вперед, мы же не хотим отстать! Глазом не успеете моргнуть, как окажетесь на острове.

* * *

Элла присоединилась к Каролин, сидевшей на террасе. Пока она наверху укладывала детей спать, подруга убрала со стола, и на нем оставались только два бокала, недопитая бутылка белого вина, которая сопровождала вечернюю трапезу, и ваза с букетом белых роз, освещенных свечным фонарем.

– Держи, – Каролин наполнила один из бокалов и пододвинула его к Элле. – Они быстро уснули?

Элла кивнула:

– Трудно сказать, они больше возбуждены или устали. Робби уже в предвкушении. Он спросил меня, когда мы сможем пойти и посмотреть лодку, на которой будем плавать, но к тому времени, когда я закончила отвечать, он уснул! У Роны слипаются глаза, хотя она твердо решила прочитать еще одну главу своей книги, прежде чем выключить свет. Она в восторге от комнаты, особенно от вазы с цветами на туалетном столике. И они оба уже просто обожают тебя. Я знала, что так и будет.

– Ну, это чувство абсолютно взаимно, уверяю тебя. И поскольку все меньше вероятности, что у меня когда-нибудь будут собственные дети, я думаю, что позаимствую твоих.

– Неужели ты никого не встретила?

– Есть один художник, с которым я периодически вижусь, когда это устраивает нас обоих. Но он определенно не семейный человек. – Каролин помолчала, делая глоток вина, потом сказала: – И, по правде, я не уверена, что у меня хватит духу привести ребенка в мир, где есть люди, способные на то, что они сделали с моей матерью. С Агнес и ее детьми. Нет, я карьеристка, и так будет лучше. Это мой выбор. Не надо меня жалеть. Я самодостаточна и счастлива. И мне будет очень приятно стать особенной «тетей» для Роны и Робби.

Каролин сделала еще глоток вина, потянулась к Элле и легко прикоснулась к ее руке.

– Итак. У нас есть много-много недель, чтобы наверстать упущенное, хотя после стольких лет, возможно, даже этого времени будет недостаточно. Может быть, нам следует начать с тебя. Ты ведь расскажешь мне, что же все-таки заставило тебя передумать и приехать на остров? – Она бросила на Эллу проницательный взгляд. – Мне кажется, что бы это ни было, оно и есть причина темных кругов под твоими глазами.

Они проговорили до поздней ночи, едва заметив, как свеча в фонаре догорела, а затем оплыла в лужице собственного воска, дважды мигнув, прежде чем окончательно погаснуть к разочарованию собравшихся на стекле мотыльков.

– О, Элла, мне так жаль, что ты страдаешь. – Каролин взяла лепесток розы, который неслышно упал на стол, и провела по его шелковистой поверхности пальцем. – В своем затворничестве я часто завидовала тебе, твоему замужеству и твоей семье. Однако теперь понимаю, что все совсем не просто. Я помню, как однажды, когда мы были на «Бижу», моя мать сказала, что секрет успешного брака во многом схож с плаванием на яхте: если у вас мощный якорь и квелый парус, вы будете чувствовать себя в ловушке, но если слишком много парусов и слабый якорь, это тоже не будет работать как надо. Вы должны искать баланс и, найдя его, идти правильным курсом. По ее словам, каждый делает это с помощью компаса своей морали и руля своей души.

Элла улыбнулась:

– Звучит довольно сложно. Но брак и впрямь непростая штука, я это уже выяснила.

– Ну, надеюсь, лето даст вам время и пространство, необходимые для того, чтобы вы снова встали на ровный киль[94]. – Каролин помолчала, поднесла лепесток розы к лицу и вдохнула его приятный аромат. – Элла, я должна тебе еще кое-что сказать. Когда я впервые приглашала вас приехать на каникулы, я написала, что Кристоф будет в Париже. Однако его планы изменились. Еще до того, как мы узнали, что вы все-таки приедете. Он сейчас на острове.

Элла опустила глаза и провела кончиком пальца по краю своего бокала. Рука дрожала, и она быстро опустила ее на колени, надеясь, что Каролин этого не заметила.

– И где же он?

– Не беспокойся. Он не придет в дом, пока ты не скажешь, что это допустимо. Он живет над новой галереей в Сен-Мартене – там есть квартира. Он прекрасно устроился, там просторно, удобно работать, а «Бижу» пришвартована в гавани прямо перед зданием, так что это идеальное место для него. Мы с ним уже обсудили ваш визит. Кристоф понимает, что тебе может быть неловко. Вместе с детьми и… и еще мы думали, что Ангус тоже приедет, на некоторое время. Не знаю, создало бы это еще большую неловкость или нет, но Кристоф хотел бы увидеть вас всех, только если ты этого тоже хочешь.

Элла несколько мгновений молчала. Затем повернулась к Каролин, в темноте невозможно было разглядеть выражение ее лица.

– Конечно, мне бы очень хотелось его увидеть. И мне бы очень хотелось, чтобы дети познакомились с ним. Я рассказала им все о семье Мартэ, о том, как вы приняли меня здесь почти два десятка лет назад и какими прекрасными друзьями были.

Каролин кивнула:

– Очень хорошо.

Они обе говорили слегка небрежно, но очень осторожно.

Казалось, в темноте что-то переменилось. Трудно было сказать, что именно. Возможно, это был просто порыв ветра, который заставил белую розу в вазе рассыпать все свои лепестки по столу. Возможно, это был невесомый свет, который внезапно затопил темный сад, когда полная луна появилась над дюнами за побеленной стеной.

А может, это было что-то менее осязаемое: едва уловимое осознание каждой из двух женщин, что судьба, подобно крутящейся стрелке компаса, повернулась, указывая иной вариант пути. Тот, который до сего момента был просто невообразим.

* * *

– Доброе утро! Ау! Ку-ку! Где вы все прячетесь? – когда на следующее утро Элла спустилась вниз, в доме было тихо и спокойно. В кои-то веки, измученная долгим путешествием, она крепко спала. Из-за закрытых в спальне ставен она даже не заметила, насколько уже поздно.

Посреди кухонного стола лежала записка, придавленная вазой с фруктами: «Мамочка, мы пошли завтракать в кафе. В Сен-Мартен. Мы привезем тебе круассаны. Или же, как говорит Каролин, ты можешь приехать на велосипеде и найти нас в галерее. С любовью, Робби ххх».

На мгновение Эллу позабавила мысль о том, что она просто стоит и радуется миру вокруг, пока Каролин развлекает ее детей. Но вместе с тем ей очень хотелось быстрее присоединиться к ним, чтобы не пропустить сцены детских восторгов. К тому же мысль о круассане и кофе с молоком в солнечном свете на набережной была слишком заманчивой.

Элла уже много лет не каталась на велосипеде, и теперь ее слегка болтало на песчаной дорожке между аккуратных рядов виноградных лоз. Однако она быстро приспособилась и вскоре уверенно крутила педали по дороге, ведущей на север острова. По обочинам полевые цветы образовали разноцветный ковер – пурпурный, серебристо-серый, с яркими пятнышками гиацинтов «дельфт блю» на охряном фоне трав. Вездесущий океанский бриз заставлял подол ее сарафана трепетать вокруг колен и поднимал волосы над плечами, охлаждая гладкую кожу шеи, в то время как солнце согревало ее щеки и лоб.

«Ой, у меня будут веснушки», – подумала она и заулыбалась, вспомнив себя семнадцатилетнюю и свои смешные проблемы.

Добравшись до Сен-Мартена, она с грохотом проехала по булыжной мостовой площади Республики, а затем свернула на одну из заросших кустарником улочек, круто спускавшихся к порту между побеленных домов. В магазинах и кафетериях, заполненных отдыхающими, уже царила суматоха. Элла слезла с велосипеда и покатила его, оглядывая уютную гавань, заполненную яхтами, высматривая Каролин и детей, предполагая, что они сидят за столиком возле одного из кафе. Напротив, на другой стороне каменного моста, разделявшего гавань, можно было легко разглядеть галерею с именем Каролин, написанным на полотняном навесе, который защищал окна от солнца. И на мгновение у Эллы перехватило дыхание, когда она увидела «Бижу», стоявшую перед галереей, как и говорила подруга.

Она прислонила велосипед к одной из железных стоек, которые удерживали опоясывавшую набережную цепь, и шагнула в прохладу галереи; едва она переступила порог, как внутри раздался мелодичный звон колокольчика.

Она стояла неподвижно, оглядывая увешанные картинами стены. Все это были работы Кристофа: морские и пляжные пейзажи, перемежающиеся портретами рыбаков или женщин, ведущих осликов с солончаков. В одном углу стояла отдельная витрина с несколькими прекрасными керамическими изделиями на постаментах – это были работы местного скульптора, о чем она позже прочитала в каталоге.

Элла повернулась к одной из картин, чтобы получше рассмотреть ее: растрепанную ветром траву в дюнах и облака, несущиеся по летнему небу.

И вдруг почувствовала чье-то присутствие: затаенное дыхание в тишине, ощущение пары глаз, устремленных на нее.

Она обернулась.

Кристоф стоял в арке, ведущей в глубь галереи и смотрел на нее.

Не говоря ни слова, она быстро пересекла зал и обняла его. Он, кажется, растерялся. Но уже через секунду она почувствовала, как его сильные руки откликнулись.

Обретя дар речи, Элла, смахивая слезы, отступила назад, чтобы рассмотреть его как следует.

– Вот и ты. Человек, который воскрес из мертвых.

Его лицо похудело, появились морщинки, а в волосах – серебряная пыль. Его глаза оставались темными, как океанские глубины, и все столь же трудно читались.

Он улыбнулся, но это была одна из самых грустных улыбок, которые она когда-либо видела.

– Элла, с годами ты стала еще красивее. Как я жаждал этого момента и как боялся его! Зная, что тебя невозможно увидеть, но понимая, что и не увидеть – немыслимо.

– Иногда мне кажется, что сама жизнь – нечто невозможное, – ответила Элла. Она подняла дрожащую руку к груди, словно пытаясь унять свое бешено колотящееся сердце.

Стараясь успокоиться, она перевела взгляд на картины, висящие за аркой, в глубине галереи. Это были портреты. И вновь у нее перехватило дыхание, когда она узнала Марион. Элла подошла к картине.

– Это чудесно, Кристоф, – тихо сказала она. – Ты уловил самую ее суть.

Они замолчали, и воцарившаяся тишина была наполнена горестным сожалением, таким же ощутимым, как мягкий шум морской раковины, прижатой к уху. Слабый звон колокольчика и голоса в дверях галереи разрушили чары.

– Ку-ку, мы вернулись! – сообщила Каролин.

– Мамочка, ты здесь! Ты приехала на велосипеде? Мы позавтракали в кафе, а потом сразу же съели мороженое. Оно было сделано из соленой карамели! Никогда бы не подумал, что мороженое с таким названием может быть приятным, но в действительности это очень вкусно.

Элла наклонилась, чтобы обнять сына.

– Робби, ну почему ты не надел скобу?!

– Не думаю, что на каникулах мне это нужно. Мне легко, потому что здесь, на острове, все ровное. А Каролин говорит, что мороженое очень полезно для укрепления моих сил. Я думаю, что мне нужно есть его каждый божий день.

– О, неужели? – рассмеялась Элла. – Ну, она очень мудрая женщина, так что это должно быть правдой.

– Мы купили тебе круассан, мамочка, – Рона протянула ей смятый бумажный пакет. – И еще мыло, приготовленного на молоке ослицы. Это сделает твою кожу красивой и мягкой, так говорит Каролин.

– Это название – «осел»… Некоторые люди думают, что это грубое слово, ругательство. Но его можно говорить, если имеется в виду ослик, не так ли, Каролин? Тогда это не ругательство! Осел, осел, ослиное молоко. – Робби явно наслаждался исследованием всевозможных новообретенных свобод.

– Боже, сколько же у вас было приключений, а ведь это только первое утро ваших каникул! Мне очень жаль, что я проспала и так много пропустила.

– Все в порядке. Мы и для тебя припасли кое-какие приключения. Например, выход в море на паруснике под названием «Бижу». «Бижу» – это «она», да, Каролин?

– Точно, Робби, – сказала Каролин с улыбкой. – А теперь позвольте мне представить вам ее капитана. Это Кристоф, мой брат.

– Привет! – Робби пожал Кристофу руку, как мужчина мужчине. – Я Робби Дэлримпл, а это Рона. Она – моя сестра.

Кристоф кивнул, его глаза лучились, но лицо оставалось серьезным.

– Я много слышал о вас обоих и очень рад познакомиться.

Когда он подошел к Роне, чтобы пожать ей руку, стало заметно, что он сильно хромает. Робби оценивающе посмотрел на него.

– У тебя тоже был «полио»?

– Нет, Робби. В одно прекрасное утро я столкнулся с немецким снарядом. А потом провел несколько лет в лагере для военнопленных, и это было, скажем так, не очень полезно.

– Ух ты, потрясающе! Расскажешь?

Тут снова зазвонил колокольчик, двое туристов вошли в галерею.

– Возможно, нам стоит приберечь это на потом? – мягко вмешалась Элла. – Я думаю, нам лучше оставить Каролин и Кристофа в покое на некоторое время, так как у них есть работа. Мне нужно выпить кофе и позавтракать, – добавила она, поднимая бумажный пакет. – А потом мы можем пойти на крытый рынок и купить кое-что на обед.

– Хорошо, – отсалютовал рукой Робби. – Тогда до скорой встречи, Каролин. Кристоф, ты тоже пойдешь с нами обедать? И еще, мамочка, мы можем показать тебе кафе-мороженое.

* * *

Остров творил свое волшебство над всеми. Шли дни, Робби становился все сильнее благодаря солнцу и морскому воздуху. Возможно, и ежедневное карамельное мороженое au beurre salé[95] тоже помогало. Брошенная в углу спальни скоба ржавела, пока он катался на велосипеде, плавал и бегал по дюнам или строил крепость из влажного песка на пляже. Его любимая игра состояла в том, чтобы построить Шталаг Люфт VIII-А, лагерь для военнопленных, о котором Кристоф ему так много рассказывал, а затем вырыть туннели устричными раковинами, чтобы позволить заключенным там крабам-отшельникам сбежать обратно в море.

Щеки Роны порозовели, покрывшись россыпью веснушек, совсем как у матери. Ветер играл волнами ее золотистых волос, взъерошивая их. Обычно убранные «лентой Алисы»[96], они завивались мягкими кудряшками, обрамляя лицо. Она следовала за Каролин, как миниатюрная тень. Ей нравилось помогать в галерее, она стала уверенной настолько, что могла даже сказать посетителям несколько слов по-французски, когда те в жаркий день заходили в прохладную галерею, чтобы посмотреть картины.

Элла снова влилась в ритм Иль-де-Ре. Жизнь в Эдинбурге, полная проблем и до тошноты размеренная, растворилась в легкомысленной и беззаботной атмосфере острова. Медленно, но верно она начала чувствовать себя более расслабленной, менее обремененной, ее напряжение и печаль отошли на второй план. И снова узкая полоска воды, отделяющая остров от материка, превратилась в такую широкую пропасть, что реальность ускользнула из поля зрения; Эдинбург находился где-то там, далеко за горизонтом. Она знала, что это лишь короткая интерлюдия, такая же эфемерная, как и солнечные сны, которые, случалось, озаряли ее ночи. И все же она позволила себе еще глубже погрузиться в лето, наслаждаясь красотой этого места, утешаясь чудесными воспоминаниями о других, уже прошедших временах, запретив себе думать о возвращении, которое ждало их через несколько недель. Вместо печали она выбрала радость, вновь обретя красоту.

Лучше всего было в те дни, когда они грузили на «Бижу» корзину для пикника и отправлялись меж высоких каменных стен гавани Сен-Мартена в океан.

Однажды, когда лето уже подходило к концу, Кристоф показал детям, как управлять парусником, позволив Робби натягивать паруса, а Роне – править румпелем, и они направились на запад по широкой дуге к дальней оконечности острова. Элла с благодарностью улыбалась, глядя на Кристофа. В обед они встали на якорь в Фьер д’Арс, мелкой лагуне, граничащей с солончаками. Кристоф вытащил блокнот для эскизов и вырвал по листу для каждого ребенка.

– Итак, сейчас мы все вместе немного порисуем. Что же мы будем рисовать?

– Давайте нарисуем маму! – Робби указал туда, где сидела Элла, прислонившись к надстройке и наблюдая за ними.

Элла покраснела:

– Я думаю, тебе следует найти что-нибудь другое… может быть, пляж?

Мысль о том, что Кристоф будет пристально смотреть на нее, смутила Эллу. Между ними все еще была какая-то неловкость, чувство, что они не должны подпускать друг друга слишком близко.

– Нет, пляж – это слишком сложно, мамочка. Мы будем рисовать тебя, так что ты должна сидеть очень тихо.

– Да, Элла, сиди очень тихо, пожалуйста. – Кристоф стал дразнить Эллу, чувствуя ее смущение и пытаясь успокоить. Он вручил каждому по карандашу, и они начали рисовать. – Не надо ничего стирать, Рона, – остановил он девочку, когда она недовольно цокнула языком и потянулась к его жестянке с карандашами и ластиками. – Используй уже проведенную линию и исправь ее. Смотри, вот так. Ты можешь набросать несколько легких, не слишком жирных линий, прежде чем начнешь придавать им правильную форму. Да, так, хорошо. А теперь пройдись по этой и сделай ее немного темнее…

В тот день Каролин с ними не было; она задержалась в галерее, чтобы подготовиться к вечернему приему с фуршетом, который устраивала в честь открытия выставки последних работ своего брата. Они обещали вернуться пораньше и помочь ей отполировать стаканы и сложить салфетки. Внезапно Элла почувствовала себя неловко из-за того, что осталась без компаньонки. «Как это глупо, – думала она, – как будто мне снова семнадцать лет. Ведь между ним и мной ничего не может быть». Она сидела неподвижно, как было велено, глядя на море, и все то время, пока он рисовал ее, Элла чувствовала, как глаза Кристофа скользят по ее глазам, губам, шее…

Они вручили ей три зарисовки.

– Отлично! Какой яркий рисунок, Робби! Рона, а твой попросту великолепен!

– Я оставлю его у себя, чтобы отослать папе.

Рона забрала свой листок и положила в сумку, где лежали ее шляпа от солнца и сандалии.

Элла вернула два других рисунка, заметив, что Кристоф сунул свой между страниц альбома для эскизов, прежде чем начать распаковывать обеденные принадлежности. Сохранит ли он его? Или просто выбросит, когда вернется домой?

И почему это вдруг стало так важно для нее?

* * *

– Простите, нас уже представили друг другу? Боже, Рона, Робби, это же вы! Я и не узнала вас в такой шикарной одежде!

Каролин, сама сияющая в черном коктейльном платье, с волосами, собранными в мягкий пучок, подошла, чтобы обнять детей.

– Команда ваших помощников явилась на дежурство! – насмешливо отсалютовала Элла. – Ждем ваших приказаний.

– Робби, ты можешь пойти наверх и найти Кристофа? Он наполняет ведерки со льдом, чтобы охладить вино, и я думаю, ему придется постараться, чтобы разбить ледяную глыбу молотком и долотом. Проследи, чтобы он не причинил серьезного вреда ни себе, ни кухне. И, Рона, пожалуйста, не могла бы ты закончить складывать каталоги вот так, а потом разложить несколько стопок здесь и там?

– Все просто чудесно, Каролин, – восхитилась Элла новой выставкой.

Подруга кивнула:

– Его работы становятся все лучше и лучше, скажи? Я надеюсь, они будут хорошо приняты. Сегодня вечером к нам приезжает довольно много наших парижских клиентов – остров в эту пору становится самым модным местом для отдыха. Если им понравится то, что они увидят, они могут распространить информацию о выставке по возвращении. Картины Кристофа начнут диктовать парижские цены, даже оставаясь на Ре.

Когда вечерние тени удлинились на булыжной мостовой, стали прибывать первые гости.

Дети раздавали по кругу бокалы с охлажденным вином «Сансер»[97], и гости с восторгом восклицали: «Charmants![98]». Вскоре оба зала галереи заполнились элегантной и утонченной публикой, и Элла ревниво прислушивалась к восхищенным вздохам и одобрительным комментариям гостей о художнике и его творчестве. Каролин познакомила ее с бывшим коллегой из Лувра, который развлекал Эллу анекдотами военных лет и заверял, что все произведения искусства, спрятанные в безопасных районах по всей Франции, уцелели и теперь вернулись в свой законный дом.

Наклонившись поближе, чтобы лучше слышать собеседника сквозь нарастающий гвалт, она заметила, что Кристоф почти не обращает внимания на болтовню окружившей его группы, а наблюдает за ней.

Подошли дети, и она представила их собеседнику, а Кристоф продолжал пристально смотреть на нее. Она заметила боль, мимолетную, как вспышка молнии, сверкнувшую в его глазах, когда она притянула к себе детей. Не было ли ошибкой вернуться на Ре после всего пережитого. Возможно, ей следовало оставить все как есть, дать времени разорвать узы их дружбы, а не поддерживать их долгие годы. Несмотря на ясное опаловое небо над крышами Сен-Мартена, где ласточки сновали над церковной башней, стоявшей на склоне холма за гаванью, ее вдруг охватило дурное предчувствие, тяжелое, как собирающиеся грозовые тучи. Что будет через неделю, когда каникулы закончатся и настанет время садиться в поезд, который увезет их обратно в Эдинбург? Невыносимо и думать о том, чтобы сесть в этот поезд. Но и остаться – невозможно.

– Вот так, – Кристоф отнес Робби наверх и осторожно, чтобы не разбудить, положил в кровать.

– Спасибо, – прошептала Элла.

Стоя в дверях спальни, он наблюдал, как она сняла с сына туфли, укрыла одеялом и наклонилась, чтобы убрать волосы со лба и поцеловать на ночь. Кристоф отвернулся и, не говоря ни слова, спустился вниз, прихрамывая. Каблуки его ботинок неровно стучали по ступенькам.

– Спокойной ночи. – Элла поцеловала Рону и, уложив ее в постель, прошла через комнату, чтобы закрыть ставни. Ночной ветерок шевелил муслиновые занавески, мягкие, как дыхание сна. – Ты была замечательной помощницей на сегодняшней вечеринке у Каролин, моя взрослая девочка.

– Спасибо. И мамочка…

– Да, Рона?

– До встречи с папой осталась всего одна неделя, не так ли?

Элла кивнула:

– Это хорошо. Я думаю, что он, должно быть, скучает по нам. А ты по нему? – Рона тоже кивнула. – Спокойной ночи. Пора спать.

Рона зевнула, потом повернулась на бок, подтянула под щеку уголок подушки и устроилась поудобнее. Ее мать на мгновение замешкалась, глядя, как глаза Роны медленно закрываются, а ресницы трепещут, легкие, словно крылья бабочки, на нежных розовых щечках. Элла тихонечко повернулась и вышла из комнаты.

Кристоф сидел на террасе и смотрел на звезды, запрокинув голову. Она села рядом на стул и последовала его примеру.

По окончании выставки Каролин отправилась домой к своему художнику.

– Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? – спросила она у Эллы, обнимая ту за плечи и внимательно изучая ее лицо. – Я легко могу отложить встречу с ним до другого раза.

Элла рассмеялась.

– Не смей! С нами все будет прекрасно. Я не хочу стать помехой твоей личной жизни – мы, вероятно, и без того уже нарушили ваши планы на это лето.

Они нашли Робби, свернувшегося калачиком и крепко спящего за столом Каролин.

– Я отнесу его в машину, – предложил Кристоф, – и отвезу вас домой. Вам наверняка понадобится помощь.

Итак, они остались вдвоем. Элла на мгновение задумалась, а не было ли это подстроено заранее? И если да, то кем? Каролин? Кристофом? Или самой Эллой, которая, в конце концов, могла бы отказаться от предложенной помощи и самостоятельно отвезти детей домой. Неужели все трое, не сговариваясь, сговорились? Или она могла обвинить в этом кого-то другого? Например, Ангуса и его интрижку? Или это была просто судьба?

Млечный Путь над ними казался рекой света, текущей сквозь черноту ночи. Пока Элла смотрела вверх, она чувствовала себя так, словно ее втянуло в этот поток и понесло вперед. И никакого встречного сопротивления.

И в этот момент ей стало абсолютно ясно, что снова покинуть Кристофа невозможно. Что в жизни, полной ограничений, эта единственная истина была тем, что действительно имело значение. Она и дети останутся здесь, на острове, и будут жить вместе с ним.

Не говоря ни слова, она встала и протянула ему руку. Он посмотрел на нее, боль и испуг затуманили его лицо, и он покачал головой.

Элла взяла руку Кристофа, затем кивнула, неотрывно глядя на него, ее улыбка была спокойной и ясной.

Она заставила его встать, и они пошли, взявшись за руки, к дюнам, которые снова заключили их в свои тайные объятия, скрывая от мира невозможностей, туда, где существовала только любовь.

Элла проснулась, когда голубая дымка рассвета поползла по пляжу, Кристофа рядом не было. Она сонно обернулась и увидела его, сидящего неподалеку. Его карандаш шуршал, размашисто двигаясь по листу из альбома. Он снова рисовал ее. Когда он наконец поднял глаза, она улыбнулась ему.

– Это будет величайший шедевр, Элла. Все эти годы он ждал своего часа. И время пришло, – уверенно произнес Кристоф, сделал еще несколько штрихов, потом осторожно закрыл альбом и, встав, протянул ей руку.

Они стряхнули песок с одежды и, все еще держась за руки, пошли обратно к дому, чтобы успеть, пока не проснулись дети.

* * *

Казалось, Каролин почувствовала неуловимые изменения, когда увидела их вместе. После обеда она отвезла Кристофа обратно в квартиру над галереей и по возвращении предложила всем спуститься на пляж собирать ракушки.

Они с Эллой сидели, прислонившись к мягкому склону дюны, и смотрели, как Рона и Робби снуют взад и вперед по берегу, деловитые, как кулики, стараясь заполнить свои маленькие ведерки причудливыми раковинами.

– Элла, – проговорила Каролин, глядя в сторону моря, не в силах посмотреть подруге в глаза. – Я все знаю. Кристоф рассказал мне о твоем вчерашнем решении уйти от Ангуса. Скажи мне, пожалуйста, что при ясном свете дня ты передумала.

Элла покачала головой.

– Нет. На самом деле я настроена еще более решительно, чем когда-либо. Остров для меня это все: жизнь с Кристофом, возможность счастья и свобода. У меня дома, в Эдинбурге, нет ничего подобного.

– Я знаю, что это тяжело, Элла. Но подумай о своих детях. Что с ними будет дальше?

– Я оставлю их здесь. Ты же сама говорила, что сейчас они выглядят счастливыми и здоровыми. Я знаю, что это будет серьезное изменение жизненного уклада для них, но они приспособятся. Детям проще сделать это.

– А Ангус? Рона никогда тебе этого не простит. Она постоянно говорит о своем отце. Это будет для нее страшным ударом.

– Ангусу следовало бы подумать об этом, когда он заводил интрижку, – сердито возразила Элла, мучимая чувством вины, которое изо всех сил пыталась заглушить решительным тоном. – Именно он стал причиной всего этого. Он несет такую же ответственность за случившееся, как и я.

Она смахнула злые слезы, которые внезапно затуманили ее зрение, когда она смотрела на две маленькие фигурки у кромки воды, склонившие головы над очередной находкой.

– Два неверных решения не дают в итоге одно верное. Ты же знаешь это, Элла. – Голос Каролин звучал мягко, деликатно, без осуждения. – Но Ангус не отдаст своих детей без боя. Готова ли ты потерять их? Потому что до этого может дойти. Если ты надумаешь развестись, суд может стать на сторону отца. И еще: ты ведь бывала на острове только летом. Совсем другое дело зимой, когда здесь бушуют атлантические шторма. И как же быть с учебой? А что, если Робби снова понадобится медицинская помощь? Все эти вопросы будут приняты во внимание, когда судья станет выносить решение, кому из вас отдать детей. Это разорвет тебя на части, Элла. Это разорвет на части их.

– Нет. Ты ошибаешься, Каролин. Здесь тоже живут люди, здесь тоже растут дети. И мы сможем. Я знаю, что какое-то время это будет болезненно, но когда Ангус увидит, каким сильным стал Робби, как хорошо они оба выглядят, он должен будет признать, что это лучшее место для наших детей. – Она подняла руку, чтобы предотвратить очередное возражение Каролин. – Пожалуйста. Своими уговорами ты только усложняешь ситуацию. Мне нужно, чтобы ты помогла мне пройти через это, а не пыталась отговорить.

Элла встала, отряхнула песок с юбки и пошла по пляжу к детям.

* * *

Кристоф приехал на следующее утро и сгреб их всех в машину.

– Поехали. Сегодня я отвезу вас на один из самых диких пляжей. Я очень хочу его нарисовать. Там отличные волны. – Он взял из-под навеса огромный зонт от солнца и тяжелую деревянную доску для серфинга. – Давайте-ка возьмем это с собой.

– Потрясающе! Это твое?

– Нет, доска принадлежит моему американскому другу. Она хранится у меня, пока тот в Париже.

– Ты можешь стоять на ней?

Кристоф рассмеялся:

– Нет, Робби, только не с моей больной ногой. Но если захочешь, я научу тебя бодисерфингу, это очень весело. Когда вам надоест прыгать в большие волны, вы сможете поплавать на ней.

Они проехали вдоль южной оконечности острова, затем свернули на грунтовую дорогу, ведущую к полосе золотистого песка, протянувшейся примерно на милю, и наконец очутились в месте, издалека напоминающем рыболовный крючок. Пенные буруны обрушивались на берег.

– Вся хитрость этого пляжа, – объяснил Кристоф детям, – заключается в его форме. Если мы останемся на этом конце, где волны белые, то все будет в порядке. Здесь мелководье. Но будьте осторожны, потому что океан внезапно становится глубже, как раз там, где волны поднимаются сплошной стеной.

– Ты уверен, что это безопасно? – встревоженно спросила Рона.

– Не волнуйся, дорогая, – вмешалась Элла, – Кристоф не поведет тебя туда, где вам будет что-то грозить.

– С тобой все будет в порядке, Рона. Сейчас начинается прилив, так что совершенно никакого риска. И я все время буду с тобой в воде.

Вскоре они уже радостно плескались, прыгали в волнах и с гиканьем неслись к берегу на доске для серфинга.

Элла вышла из воды первой; несмотря на жару, ее пробирала дрожь. Атлантика, мягко говоря, бодрила, но Элла быстро согрелась на солнце. Совершенно мокрая Рона прибежала за своим полотенцем.

– Это так весело, мамочка! – тараторила она, задыхаясь от восторга. – Я, наверное, вернусь обратно!

– Хорошо. Но скажи Кристофу и Робби – через десять минут время обедать.

Они страшно проголодались и жадно уплетали принесенные Кристофом багеты. А когда ели персики, которые он вынул из бумажного пакета, сладкий сок настырно тек по их подбородкам и рукам.

– Мы можем вернуться обратно? Можем, а, мамочка? – Робби не терпелось плюхнуться в воду.

– Нет. Ты же знаешь, Робби, мы должны позволить нашему обеду осесть, потерпи хотя бы часок. Вздремни немного. Или пойди поищи ракушки, пополни свою коллекцию.

Обиженный, он свернулся калачиком в своем полотенце и через пять минут уже спал. Элла осторожно поправила зонт, чтобы защитить его лицо от солнца. Разморившаяся от еды и тепла, утомленная бурлящей силой моря, Рона тоже легла.

«Вот как это будет, – подумала Элла. – Такие дни, как этот, и мы вчетвером, совершенно счастливые».

Она улыбнулась Кристофу и пристроилась рядом с детьми.

Он наклонился к ней совсем близко.

– Я собираюсь отправиться туда, чтобы сделать наброски. – Она кивнула, уже погруженная в дремоту. – Скоро вернусь.

Эллу разбудил крик Роны.

Через долю секунды она уже была на ногах и мчалась к воде. За белой пеной Робби был едва различим. Он лежал на доске для серфинга, отчаянно пытаясь повернуть ее к берегу. Но пока они спали, начался отлив, и сильное течение захватило его в плен, унося в открытый океан.

Не задумываясь, Элла нырнула в воду. Смутно, издалека, она слышала громкие крики, даже различила голос Кристофа. Но видеть могла только то, как ее сын упрямо борется с мощью океана и вновь обретенные силы быстро покидают его.

Элла почувствовала, как течение схватило и ее, как потащило прочь от берега. Но ей было все равно, главное, что оно несло ее к Робби. Она должна была добраться до него прежде, чем сын упадет с доски и волны поглотят его. Она плыла уверенно, не борясь с отливом, а используя его силу.

Она успела.

– Держись крепче, Робби. Я вытащу тебя. Но ты должен оставаться на доске, хорошо?

Он кивнул, его лицо под загаром побледнело от изнеможения и паники. Она взялась за конец доски и попыталась толкнуть ее, чтобы вывернуть из потока. Но доска для серфинга предательски накренилась, поток не ослабевал хватку, и Робби закричал, едва не свалившись в воду. Крутые волны накрывали ее с головой, и она глотала соленую воду, захлебываясь и хрипя, пытаясь повернуть доску обратно к берегу. Она оглянулась через плечо. Фигуры на берегу были уже очень далеко и продолжали стремительно удаляться. Она надеялась, что Кристофу удалось поймать Рону, чтобы она не кинулась за ними.

Элла, пытаясь держаться на воде, отчаянно цеплялась за край доски, не давя на нее, чтобы та не перевернулась, заставив Робби соскользнуть. Внезапно она поняла, что не чувствует ног. Ледяная вода на такой глубине высасывала тепло из ее тела.

Снова попыталась развернуть доску против течения, но та вновь накренилась. Ничего не оставалось, кроме как позволить отливу унести их еще дальше и надеяться, что он в конце концов ослабнет настолько, что позволит ей повернуть доску. Но хватит ли у нее сил направить ее к берегу, когда это произойдет?

Она вцепилась в нее изо всех сил.

«Пожалуйста, Господи! – Безмолвный крик прозвучал у нее в голове куда громче, чем рев ветра и плеск волн. – Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть!»

По мере того, как течение несло их вперед, ее охватывало чувство покоя, онемение просачивалось вверх, от конечностей к мозгу.

И вдруг она будто прозрела. Ее идея остаться на острове была столь же ужасной, разрушительной силой, как это течение. Оно унесет их далеко от той жизни, к которой привыкли; оно сметет их всех прочь.

Это было безумие.

Она потеряет своих детей.

Она разрушит их жизни. И как же тогда ее собственная жизнь может остаться невредимой? Она утонет сама и утащит за собой Ангуса, Робби, Рону и Кристофа.

Их уносило все дальше, и Элла стала торговаться с Богом, хотя даже не была уверена, что верит в него.

«Пожалуйста, Господи! Дай нам жить. Я вернусь. Я обещаю. Я не останусь на острове. Просто дай нам жить!»

Ее пальцы онемели настолько, что руки, больше не в силах держаться за доску, стали соскальзывать.

– Мама?

При звуке слабеющего голоса Робби она ощутила прилив сил, внезапный жар затопил ее вены, как ртуть.

– Держись как можно крепче, Робби.

Она ударила ногой из последних сил. И доска повернулась, медленно и тяжело, течение ослабило свою хватку. Впереди она каким-то чудом увидела песчаную косу, похожую на кончик рыболовного крючка, который торчал из берега. Кристоф бежал, прихрамывая, вдоль него и махал рукой, чтобы привлечь ее внимание. А потом он нырнул в разбивающиеся волны, поплыл к ним и успел поймать Робби, когда тот соскользнул с доски.

– Ты сможешь плыть? – крикнул он Элле.

– Да, – выдохнула Элла, теперь уже крепче держась за доску и используя ее для движения вперед. – Просто вытащи его туда, где безопасно!

Потом она почувствовала сильные руки, которые помогли ей выбраться на берег. Кто-то накинул ей на плечи сухую тряпку. Рона всхлипывала, прижимаясь к ней. Робби, серый и дрожащий от шока, был завернут в кучу полотенец.

Измученное лицо Эллы, несмотря на пережитую только что бурю эмоций, казалось спокойным, но, поймав ее взгляд, Кристоф увидел в нем твердую решимость и понял, что она всегда, всегда, всегда в первую очередь будет спасать своих детей.

2014, Эдинбург

Предполагалось, что мы поедем на чай в «Палм Корт» в Balmoral – так теперь называется отель «Норт-Бритиш». Это был бы мой рождественский подарок Элле. Но оказалось, ей совсем не до этого. По словам медсестер, она все меньше и меньше встает с постели. И все чаще, приходя, я нахожу ее глубоко спящей, будто уплывающей все дальше от этого мира; ее жизнь убывает, оставляя после себя россыпь воспоминаний и несколько белых ракушек.

Так что вместо поездки в город я просто принесла ей рождественский чай.

Откинувшись на подушки, она улыбается и пожимает мне руку, когда я ставлю перед ней поднос.

– Это просто великолепно, дорогая Кендра!

Я вижу, что она утомлена, но ради меня делает все возможное, чтобы взбодриться и развеселиться.

– Ну, мы отмечаем окончание семестра, а заодно и Рождество. Два моих любимых праздника. Финн помогал готовить пироги с мясом – вырезал звезды для верха. И еще сделал для тебя вот такую открытку. А Дэн шлет тебе привет.

Элла всматривается в открытку, поднося ее поближе к свету, и широко улыбается.

– Знаю, – говорю я, – сюжет совсем не по сезону.

Финн нарисовал в мельчайших деталях сарай на участке. А если присмотреться достаточно внимательно, то можно разглядеть, что жимолость, растущая сбоку от него, вся в цвету, и каждый лепесток тщательно выкрашен в бледно-желтый цвет.

– Мне нравится. И я поняла авторский замысел. Твой прекрасный мальчик всегда радует мое старое сердце. Нарисовано хорошо. У Финна талант.

Я разливаю чай и устраиваюсь в кресле у ее кровати.

Я чувствую себя неловко и смущаюсь, намереваясь задать бабушке сотню вопросов и пытаясь при этом оставаться тактичной, учитывая деликатность произошедшего между ней и Кристофом, а также между ней и моим дедом – в то поворотное лето 1957 года. И мне очень интересно, как много моя мать знала из всего этого. Догадывалась ли она в то время, насколько близко к урагану они проплыли? Сознавала ли опасность, которая им угрожала? Эмоциональные бури, которые бушевали в ней, и подводные камни, которые скрывались под гладкой поверхностью жизни их семьи, – не потому ли она теперь не хочет видеть свою мать?

Словно прочитав мои мысли, Элла промокает губы бумажной салфеткой с изображением веточки остролиста и говорит:

– Рона и Робби ничего не заметили. Конечно, они оба были потрясены случившимся на пляже. Но они не знали, что мне было достаточно сделать всего один мелкий шажок, чтобы оставить Ангуса. Мы всегда стараемся защитить наших детей, ты же знаешь. Ограничение ущерба.

– Наверное, тяжело было покинуть остров в конце лета? Я не могу себе представить, что ты тогда чувствовала.

Она кивает.

– Я много думала по дороге домой. Но я никогда не оглядывалась назад. Я знала, что мне нужно делать, и я делала это. Какое-то время я чувствовала себя не слишком хорошо, но в конце концов, когда мое сердце снова начало оттаивать, больше всего меня терзало чувство вины. За то, что недостаточно любила Ангуса, за то, что задолго до того, как он предал меня, я проделывала это всякий раз, когда думала о Кристофе; всякий раз, когда материнство, семейная жизнь и карьера твоего деда изматывали мои нервы. Отвлеченные фантазии могут сделать жизнь невыносимой. – Она замолкает, чтобы глотнуть чаю. – Знаешь, я думаю, что самая большая моя ошибка заключалась в непонимании, что несовершенная реальность стоит гораздо больше, чем совершенный сон.

Я неуверенно киваю, обдумывая услышанное.

– Значит, это неправильно – мечтать, хотеть чего-то большего?

– Нет, моя дорогая, никогда не отказывайся от своих мечтаний. Просто убедись, что они не отвлекают слишком сильно от всего хорошего, что есть в повседневной жизни, даже если эта жизнь совсем не идеальна. Что-то прекрасное всегда есть, – она снова берет в руки рождественскую открытку Финна с жимолостью, – но иногда нужно сосредоточиться, чтобы увидеть это.

Часть 3

1970, Эдинбург

Родители заняли свои места в великолепном живописном McEwan Hall[99], и Элла, порывшись в сумочке, вытащила очки, чтобы найти в программке имя Робби среди имен сотен других выпускников.

– Вот. – Она протянула Ангусу свой кардиган. – Займи место для Роны.

Он с улыбкой ответил ей:

– Прекрасно, что они оба закончили обучение. Наконец-то! Это был долгий путь.

Элла согласно кивнула и улыбнулась, хотя сейчас, в этом зале, ей казалось, что годы пролетели слишком быстро. Через несколько дней Робби отправится в Испанию с двумя друзьями, чтобы максимально использовать последние недели своей свободы. Он вернется, только чтобы собрать вещи и уехать в Лондон, где будет работать в Сити. Слава богу, Рона все еще жила дома, иначе Элла была бы совершенно безутешна. Несмотря на то, что дочь она видела лишь мельком. Рона часто возвращалась домой с работы, чтобы переодеться и отправиться с друзьями в город или пойти со своим парнем в кино.

Куда только делись все эти годы? После каникул на острове Ре она вернулась к Ангусу без единого слова объяснений. А он ни о чем и не спрашивал. Он был просто счастлив, что она снова с ним, и никогда не задавал ей никаких вопросов о том времени, когда они были врозь.

Дети, не заметившие, как близка была к распаду тем летом их семья, весело, наперебой рассказывали папе о днях, проведенных на пляже, о прогулках под парусом с Кристофом, о помощи в галерее Каролин и о неимоверном количестве мороженого, которое они съели. Ангус восхищался вновь обретенной силой Робби и тем, что теперь он почти не хромает; взъерошив выгоревшие на солнце волосы Роны, он сказал, что за лето она выросла по меньшей мере на два дюйма; он восторгался их коллекцией раковин и вместе с ними рассматривал фотокарточки; пресс-папье в форме ослика в полосатых хлопчатобумажных штанах он держал на столе в своем кабинете на самом почетном месте, рядом с портретом Эллы на яхте, сделанным Роной.

Только когда Робби рассказал историю о том, как его унесло в море на доске для серфинга и как Элла спасла его, Ангус посмотрел на нее долгим пронзительным взглядом.

– Она очень храбрая женщина, твоя мама. Храбрая и сильная. К счастью для всех нас.

Со своей стороны, Элла никогда не тратила время на пустые сожаления о принятом решении. На самом деле она вообще редко позволяла себе думать об этом. Было безопаснее не возвращаться к воспоминаниям о тех неделях на острове. Она держала их взаперти в той части своего сознания, которую не хотела – не могла – посетить. В поезде, который вез их домой, Элла поняла, что у нее есть два пути: она может дать ощущению потери стать определяющим в ее браке, позволить жалости к себе разъедать сердце и превратиться в печальную тень, или же принять ситуацию благосклонно и невозмутимо, полностью погрузиться в ту жизнь, которую выбрала, и бороться за то, чтобы остаться на свету, не разрешая тьме отчаяния утащить ее в пропасть.

Она знала, что ей потребуются вся ее сила и решимость, чтобы реанимировать свой брак после всего, что они с Ангусом пережили. Несмотря на трудности, которых хватало в ее жизни, это, вероятно, должно было стать самым большим испытанием. Она только надеялась, что у нее достаточно сил и смелости, чтобы снова попытаться полюбить сердцем, которое вновь разбилось на тысячу осколков.

Они с Ангусом были осторожны друг с другом, внимательны и вдумчивы, сознавая, что хрупкое доверие нужно лелеять каждый день, дабы не разрушить его снова. Они вели себя, как хорошие родители и верные супруги. Но несмотря на то что Элла вновь согласилась на эти отношения, им так и не удалось вернуть ту близость, которая существовала в дни его ухаживаний и в первые, драгоценные недели их брака – до того, как письмо Каролин изменило все.

Сейчас, сидя в большом, украшенном позолотой зале университета, Элла вдруг почувствовала в груди тревожный укол: что же будет, когда дети насовсем уедут из дома? Как сложится жизнь, когда они останутся вдвоем, без того разнообразия, которое Робби и Рона привносят в повседневную жизнь одним своим присутствием, без суматохи и развлечений, которые заполняют тишину и скрывают трещины?

Она только пожала плечами. То, что они все еще вместе двадцать пять лет спустя, было немалым достижением. И если их брак и нельзя назвать идеальным, в нем все еще присутствовали дружба и взаимное уважение, чего нельзя было сказать о других знакомых им семьях. Расцвет хиппи и свободной любви в шестидесятые годы привел к тому, что несколько браков их друзей распалось: так называемый рассвет Эры Водолея оказался во многих случаях рассветом эры опустошения и разводов. По крайней мере, они с Ангусом сумели избежать такого наказания для своих детей. И на самом деле она была благодарна ему за то, что он так много ей дал. Они переехали в Морнингсайд десять лет назад, чтобы быть ближе к школе и работе Ангуса, а также к стареющим родителям Эллы. Она чувствовала, что завершила полный цикл, пройдя его по стопам своей матери в качестве домохозяйки.

И все же она не хотела довольствоваться этой ролью и просто сидеть дома. Дети росли и становились более самостоятельными, у нее появилось свободное время, и Элла стала волонтером: собирала средства для детской больницы, которая являлась эпицентром их жизни во время болезни Робби, и теперь была председателем комитета. Поэтому, подняв глаза к освещенному куполообразному потолку высоко над головой, она послала вверх безмолвную благодарность за все, что у нее было. И снова она сознательно отказывалась думать о том, другом пути, по которому могла бы пойти ее жизнь.

– Привет, мам, пап. – Рона скользнула на свое место рядом с Ангусом и поцеловала его в щеку. – Фух, как раз вовремя. Это было немного сложно – уйти с работы.

Когда орган заиграл Gaudeamus Igitur[100] и появились выпускники, Элла нетерпеливо принялась искать глазами Робби. Ангус слегка подтолкнул ее локтем, указывая на сына в ряду черных балахонов, и Элле пришлось нащупать в сумочке носовой платок, потому что глаза внезапно наполнились слезами, и ее ошеломила грандиозность этого достижения – не окончание школы ее сыном, а тот простой факт, что они все еще были одной семьей.

* * *

Было начало сентября, и как всегда случается, хорошая погода установилась как раз в тот момент, когда начались занятия в школах и все снова оказались запертыми в своих классах и кабинетах.

Элла работала в саду, обрезая засохшие розы и истощенную в конце лета поросль на клумбах. Сгребая опавшие листья с лужайки перед домом, она открыла боковую калитку, чтобы легче было управлять тачкой, пока она отвозила влажные, пахнущие глиной кучи к компостной яме в дальнем углу участка. Обстановка выглядела безмятежной, Ангус должен был вернуться домой и увидеть, как его жена, совершенно умиротворенная, заканчивает работу с недавно разбитыми клумбами.

И все же он почувствовал в ее ауре флюиды боли, муки и тревоги еще до того, как поздоровался с ней.

Он поставил свой портфель на дорожку и смотрел, как она яростно опрокидывает листья из тачки в яму, заряжая атмосферу вокруг невидимыми электрическими разрядами.

Когда она повернулась к нему, лицо ее было искажено, из покрасневших и опухших глаз текли слезы. Она вытерла их рукавом рубашки, оставив пятно, которое блестело на ее манжете, как серебряный след улитки, расчертивший каменные плиты у его ног. Нечто гнетущее висело в осеннем воздухе, смешиваясь с дымом костра в соседнем саду.

Не говоря ни слова, он подошел к ней и обнял. И ждал, пока она выплачется, прижимаясь мокрым лицом к его пиджаку.

Наконец она успокоилась достаточно, чтобы заговорить, высвободилась из его объятий и повернулась к нему спиной, делая вид, что поднимает валяющиеся на земле грабли.

– Он умирает. – Она с грохотом бросила инструменты в тачку, понимая, что должна что-то делать, иначе горе настигнет ее и полностью поглотит.

Ангус стоял там, не в силах дотянуться до нее, растерянный, не понимающий, как ее утешить. Она снова вытерла нос рукавом и достала из кармана кардигана сложенное письмо.

– Каролин написала, что Кристофу осталось жить всего несколько недель, так говорят врачи.

– Что ты намерена делать? – Ангус говорил низким голосом, сердце его сжималось от бессилия. Он всегда был человеком, который доводит дело до конца, который решает проблемы логически, методично, поэтому Элла знала, как он ненавидит все эти эмоциональные хитросплетения.

Она ничего не ответила.

– Так что ты собираешься делать? – повторил он с нажимом, с резким оттенком горечи и страха.

Никто из них не обратил внимания на Рону, которая видела открытую калитку и слышала голоса в саду за домом. Она застыла на месте, глядя на открывшуюся перед ней картину: сердитую, сгорбившуюся мать; позу пораженного, отчаявшегося отца, с трудом произносящего эти слова.

– Я поеду к нему. Не пытайся меня остановить. Все эти годы я держалась в стороне. Но сейчас я должна быть с ним. В последний раз.

И тут Элла услышала Рону. Девушка задыхалась. А потом пронзительно закричала, как животное кричит от боли.

Ангус двинулся было к ней, но Рона подняла вверх руки, словно пытаясь оттолкнуть его, и, отвернувшись от обоих родителей, побежала к дому. А они остались стоять в сумерках, пропахших гарью, которая висела в воздухе как последствие только что сдетонировавшей правды.

Элла повернулась и медленно пошла к задней двери. Оцепеневшая от горя, понимая, сколь многое она потеряла, с усилием поднялась по лестнице в свою спальню, чтобы собрать вещи.

Внезапно в дверях появилась Рона, ее лицо превратилось в белую маску ярости.

– Теперь я все понимаю. – Она будто выплюнула эти слова в лицо матери, ее голос дрожал от гнева. – На самом деле ты никогда не была здесь ради нас, не так ли? Все свое детство я чувствовала, что никогда не смогу привлечь твое внимание. Я списывала это на болезнь Робби, придумывала тысячу оправданий, обвиняя себя в том, что меня не любят… Я думала, что это моя вина. Но теперь я понимаю, что происходило на самом деле. Тем летом во Франции у вас был роман с ним, не так ли? С этим человеком? – Она не смогла заставить себя произнести его имя. – Теперь все встало на свои места. Как ты могла так предать нас? Как ты могла предать отца?

Элла встала, обессиленно держа в руках сложенную блузку, и устало посмотрела на Рону. Она знала: нет никакого смысла говорить ей, что у Ангуса тоже был роман. Все, чего она добьется, – это полное и абсолютное опустошение девочки, ее разочарование в обоих родителях. Отнять у нее отца, которого она обожала, было бы жестокостью в чистом виде. Объяснения, обвинения и оправдания – все это теперь казалось безнадежным и могло привести лишь к бо́льшим разрушениям. Все эти годы она защищала своих детей; все, что она могла сейчас, – только продолжать делать то же самое. Поэтому она прикусила язык и посмотрела дочери прямо в глаза.

– Мне жаль.

– И это все, что ты можешь сказать? – Глаза Роны широко раскрылись от изумления. – Ну, мне тоже очень жаль. Жаль, что ты не смогла быть мне хорошей матерью. Ты никогда не обращала на меня внимания, для тебя существовал только Робби. – Боль и обида хлынули из нее, словно прорвалась плотина, сдерживающая ее эмоции.

Элла попыталась объяснить:

– Только потому, что ты была сильной девочкой. Ты такая же, как я, Рона, у тебя были сила и стойкость. Робби нуждался во мне больше.

– Ты ошибаешься! Мне так хотелось, чтобы ты любила меня и заботилась обо мне, как заботилась о нем! Я была всего лишь ребенком. Ты была слишком требовательна ко мне, а ему всегда делала поблажки. Возможно, именно ты научила меня ждать слишком многого от тебя. Но теперь все кончено. Не надейся, что я буду здесь, когда ты приползешь обратно – если вообще приползешь. Я больше не хочу тебя видеть никогда!

* * *

Элла поймала такси и попросила водителя отвезти ее в галерею в Сен-Мартене. Она знала, что именно там застанет Каролин. Может быть, и Кристофа тоже? Она понятия не имела, есть ли у него еще силы работать.

Каролин встала из-за стола, когда Элла появилась в дверях.

– Ты приехала! Я не знала, как ты поступишь.

Две женщины долго стояли, обнявшись.

– Рассказывай, – попросила Элла.

Каролин с грустью покачала головой.

– Все плохо, Элла. Я должна тебя предупредить. Ему хуже с каждым днем. Дочь Сандрин заботится о нем, когда меня нет дома. Все происходит так быстро… Бывают дни, когда он в порядке – просто как будто немного устал, – а на следующий день сгибается пополам от боли. Доктор говорит, что рак распространился молниеносно. Он сидит у него в костях. Кристоф очень страдает. В больнице больше ничего не могут сделать, поэтому его отпустили домой. Он будет рад тебя видеть. Дай мне только закончить здесь, а потом мы поедем к нему.

Элла опустилась на стул и стала ждать. Ее внимание привлекла синяя фруктовая ваза, одиноко стоявшая в стенной нише. Хрупкая керамика выглядела так, словно ее разбили на несколько кусков, а затем снова склеили вместе прожилками чистейшего золота, которые пронизывали ее, как разряд молнии в темно-синем небе. Она пальцем провела по кромке. Соединение было безупречно: подушечка ее пальца ощутила лишь микроскопическую, невидимую глазу неровность там, где золото соприкасалось с глиной.

Подошла Каролин, натягивая жакет.

– Красиво, да ведь? Это техника называется kintsukuroi[101]. Японский стиль, хотя эта ваза сделана местным гончаром. Мне нравится философия, лежащая в ее основе: то, что является настолько уникальным и незаменимым, стоит починить чистым золотом, чтобы трещины и недостатки сами стали частью красоты изделия. – Элла взволнованно кивнула. – А это ты уже видела?

Каролин мягко взяла ее за локоть и повернула лицом к противоположной стене галереи.

Элла застыла.

По центру стены висела одна-единственная картина, самая большая работа Кристофа. Среди песчаных дюн спала молодая женщина, одна рука ее была совершенно беспомощно закинута за голову, золотистые волосы смешивались с прибрежной травой, потревоженной океанским бризом. Неуловимая улыбка играла на ее губах. В другой руке, на раскрытой ладони, женщина держала белую двустворчатую раковину.

– Картина называется «Медальон Нептуна», – сказала Каролин. – Каждый, кто ее видит, обязательно задает вопрос: «Интересно, о чем она мечтает?» Ее улыбка обладает тем же завораживающим магнетизмом, что и улыбка Моны Лизы, и все же она больше похожа на одну из картин Боттичелли. Многие, очень многие хотели ее купить, но она не продается. Она приобрела известность. Люди приезжают на остров Ре только ради того, чтобы посмотреть на нее. «Почему бы тебе не выставить картину в парижской галерее?» – спрашивают они удивленно. Но Кристоф отказывается. Она должна оставаться здесь, где он может ее видеть и где я буду за ней присматривать. А теперь вытри глаза. – Каролин протянула Элле салфетку. – Ради Кристофа ты должна быть сильной и веселой. Твое пребывание здесь станет для него лучшим лекарством.

Она закрыла металлические решетки на окнах галереи и тщательно заперла за собой дверь.

В спальне было темно, ставни плотно закрыты, сквозь них пробивался лишь слабый лучик света, деливший тени напополам. Муслиновые занавески лениво шевелились на вечернем ветру, но кроме соленого дыхания океана Элла уловила еще кое-что: тяжелый, затхлый запах болезни, смешанный с химическим привкусом лекарств и дезинфицирующих средств. Каролин приложила палец к губам и жестом пригласила Эллу подойти поближе к кровати. Кристоф лежал, откинувшись на подушки, и его изможденное лицо было умиротворенным, по крайней мере в этот момент. Сначала его дыхание казалось почти нормальным. Но, прислушавшись, она уловила кое-что, непрерывно меняющееся: легкие хрипы при каждом вдохе, говорившие о тревожных процессах, происходящих внутри.

Каролин потянулась, намереваясь взять его за руку и разбудить, но Элла остановила ее. Каждая минута, проведенная им во сне, несомненно, избавляла его от боли, терзавшей его изнуренное тело в минуты бодрствования. Она указала на стул у кровати, подняв брови и задавая беззвучный вопрос. Каролин кивнула и оставила Эллу сидеть там, в ожидании, когда он сам проснется.

В конце концов веки Кристофа затрепетали, а лицо исказилось от очередной волны боли, захлестнувшей его. Она взяла его за руку, а он открыл глаза и попытался сосредоточиться.

Он что-то прошептал, облизнув потрескавшиеся губы, и Элла наклонилась ближе, чтобы расслышать:

– Либо я сплю, либо умер и теперь нахожусь на небесах.

Она улыбнулась и покачала головой, нежно сжимая его руку.

– Ни то, ни другое. Я здесь. И я тебя не оставлю.

– В таком случае, – он тоже улыбнулся, – я намерен продержаться так долго, как только смогу.

Кристоф снова замолчал, и она сидела, держа его за руку, страстно желая, чтобы часть ее сил перетекла в его истощенное тело.

– Помнишь ту ночь в гостинице, когда Мона Лиза освещала маленькую убогую комнату?

Она засмеялась.

– Ну конечно же! Как я могу о таком забыть!

– Когда я был в лагере для военнопленных, мне удалось нарисовать твой портрет, и потом он всегда лежал у меня под подушкой. И там действовал тот же самый принцип. Ты была моей Моной Лизой, моим напоминанием о том, что истина и красота существуют даже в таком мрачном месте. И вот ты снова рядом, в тяжелый для меня час. На этот раз во плоти. Как же я счастлив осознавать это!

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Когда он снова задремал, слабая улыбка все еще играла на его лице.

* * *

– Твое пребывание здесь явно идет ему на пользу. – Каролин суетилась на кухне с подносом для завтрака. – Утром он немного поел. Говорит, что хорошо спал. Кажется, сегодня у него гораздо больше сил.

Две женщины помогли Кристофу встать с постели и, накинув на его плечи халат, осторожно сопроводили вниз по лестнице, в сад. Они положили его на подушки в шезлонге, куда, напоминая звездопад, осыпались последние в этом сезоне цветы жасмина. Он поднял лицо к солнцу и вздохнул.

– Я уже чувствую, что мне намного лучше.

Свет раннего осеннего утра вспыхнул на грозди золотистых «конских хвостов» и согрел отцветающие розы, издающие сладкий мускусный аромат. Элле казалось, что она видит каждый лепесток, каждый алый листик и каждую изумрудную травинку, ее чувства обострились от ощущения, что она должна удержать в памяти эти драгоценные моменты, прежде чем они ускользнут навсегда. Она сидела рядом с ним, читая ему французские стихи, не больше одного стихотворения за раз, чтобы не утомлять его.

Каролин бесшумно работала где-то на заднем плане, пользуясь возможностью проветрить его спальню и сменить смятые простыни. Время от времени она приносила Кристофу обезболивающее или стакан воды. В какой-то момент он взял ее за руку.

– Merci, ma soeur[102]. Ты всегда была самой замечательной сестрой, Каролин. Другая часть меня, двойняшка, моя вторая половинка.

День постепенно клонился к закату, Кристоф то засыпал, то снова просыпался, и одна из женщин всегда оказывалась рядом. Время словно замедлилось, и по мере того, как свет смягчался, а тени в саду удлинялись, все трое вновь обретали чувство глубокого покоя.

И Элле казалось, что этого вполне достаточно: наконец-то они снова вместе, в своем маленьком мирке, вдали от повседневных реалий. Живые. Это все, что было нужно. Ее удовлетворенность не могла быть разрушена мыслями о семье, мыслями об Ангусе, мыслями о мире за пределами острова. Крепость, которую они с Каролин создали, чтобы защитить последние дни жизни Кристофа, была неприступна.

* * *

– Какой прекрасный день! – Кристоф подставил Элле лицо для поцелуя. – Знаешь, мне кажется, сегодня утром я чувствую себя немного сильнее. Давайте возьмем «Бижу». Ветер как раз подходящий; если мы отправимся из Сен-Мартена, то сможем взять курс на запад, а потом, когда повернем, все будет спокойно, и мы легко доберемся до дома.

Элла взглянула на Каролин, которая едва заметно покачала головой.

– Почему бы нам не подождать и не посмотреть, как ты будешь чувствовать себя завтра? – проговорила она, осторожно убирая прядь волос с его лба.

– Ну пожалуйста! Не может же такая хорошая погода длиться вечно? Вдруг у нас последний шанс поймать ее в этом сезоне? – Его слова повисли в воздухе, обманчиво беспечные. Элла понимала, что здесь кроется куда более мрачный подтекст. Его последнее лето. Это была его последняя вылазка… его последнее плавание.

Она снова взглянула на Каролин, которая пожала плечами, неохотно сдаваясь.

– Ну что ж, отличная идея! – Элла подстроилась под его тон. – Если ты уверен, что достаточно силен. Это действительно славный день. Настоящее бабье лето. Пойдем, Каролин. Я помогу тебе упаковать корзину для пикника.

Они отвезли его в гавань, и Каролин подвела парусник к тому месту, где они с относительной легкостью могли помочь ему спуститься на палубу. Элла завернула его в пледы и подложила за спину подушки, создав максимальный комфорт.

– Я чувствую себя так, словно одну из твоих драгоценных скульптур упаковывают для отправки клиенту, – улыбнулся он сестре, когда та отчалила от пристани.

Сегодня он действительно выглядит немного лучше, подумалось Элле. Вероятно, свежий воздух и солнечный свет, которыми он наслаждался в саду, помогали ему сдерживать прогрессирующую болезнь, давая его ослабевшему телу силы бороться. Может быть, еще чуть-чуть – и он соберется и действительно сможет самостоятельно поплыть под парусом. Ее настроение поднялось, когда призрачная надежда зашевелилась в сердце.

Бриз был мягким и томным, он нежно ласкал их, пока «Бижу» шла вдоль береговой линии острова к лагуне Фьер д’Арс. Казалось, ветер уважает их желание продлить этот день и позволяет насладиться каждым его мгновением. Встречных лодок почти не было: отдыхающие уже давно вернулись к своей напряженной жизни в городе, оставив море постоянным обитателям острова, а рыболовецкий флот отправлялся в путь рано утром, пользуясь не по сезону благоприятной погодой, чтобы зайти далеко в океан, где можно было поживиться более крупной добычей.

– Такое чувство, что этот день был создан только для нас, – заметила Элла, улыбаясь Кристофу и нежно сжимая его руку.

Он ответил широко улыбкой, и на мгновение у нее перехватило дыхание, потому что она снова увидела мальчишку, которого впервые встретила много лет назад на пристани, его темные глаза были одновременно веселыми и страстными, а свет вновь играл с тенями на высоких скулах его красивого лица.

– Прямо здесь и сейчас я совершенно счастлив, – сказал он. – Как мне повезло, что у меня случился этот день.

Каролин безошибочно определила последний галс и направила «Бижу» в неглубокую лагуну, окруженную дюнами бледно-золотого песка. Вода в заливе была зеркально спокойной, они опустили паруса и бросили якорь, позволив лодке спокойно покачиваться на волнах. Лучи осеннего солнца наполняли воздух мягким теплом, Кристоф лежал, наблюдая за последними ласточками, собирающимися в долгий полет на юг, вслед за уходящим летом.

Перекусили они без особого аппетита. Элла накормила Кристофа виноградом и дала ему воды, осторожно поднеся чашку к его потрескавшимся губам. Закончив трапезу, женщины сложили оставшуюся еду в корзинку и молча сидели, охраняя сон Кристофа. Полуденный покой и тихое покачивание лодки на некоторое время успокоили его измученное болью тело.

Они долго не будили его, чутко прислушиваясь к его тихому дыханию, похожему на шум волн, разбивающихся о далекий берег.

Воздух был еще теплым, когда они подняли паруса и повернули «Бижу» к дому; изящная линия корпуса яхты четко прорезала кристально чистую поверхность воды, почти не оставляя следа, указывающего место, где они были мгновение назад.

Когда машина остановилась перед домом с бледно-голубыми ставнями, Кристоф повернулся к Элле:

– Сегодня такой чудесный вечер. Я не думаю, что хочу в дом прямо сейчас. Пойдем посидим в саду.

Она собрала несколько пледов, чтобы он не замерз, и помогла ему сесть в шезлонг, где устроила его поудобнее. В саду, посаженном еще Марион, нежный аромат белых роз смешивался с поздним ароматом жасмина. На мгновение показалось, что мадам Мартэ все еще здесь, и это незримое присутствие успокаивало, как много лет назад в лесу, когда отчаявшаяся Элла уже готова была принять яд и умереть.

Луна, огромная в своей зрелой полноте, скользнула над темной линией дюн и поднялась в ночное небо.

Кристоф что-то пробормотал, и Элла наклонилась поближе, чтобы расслышать его слова. Он облизал губы:

– Помоги мне пройти к дюнам.

Не протестуя, ибо это не имело смысла, она помогла ему подняться на ноги. Обернув пледом, она поддерживала его хрупкое, ставшее практически невесомым тело, пока они пробирались по тропинке из мягкого песка, которая тянулась через прибрежную траву, освещенная большим лунным фонарем. В самой высокой точке, где гребень дюн открывался навстречу морю, Элла нашла уютное местечко, расстелила плед, зачерпнула под него песок, чтобы Кристоф мог лечь и положить голову, как на подушку.

Лежа рядом, обнимая его, она чувствовала, как едва заметно поднимается и опускается его грудь, повторяя вздохи волн на пляже под ними.

Он нежно поцеловал ее в волосы.

– Все было прекрасно, правда, моя Элла? Ты и я. Наша любовь.

Она кивнула и закрыла глаза, позволив горячим слезам выплеснуться наружу и побежать по вискам, которые едва не разрывались от бешено колотящегося пульса.

– Но ты знаешь, – продолжил он, – она была совершенной только потому, что никогда не была испорчена реальностью. Представь себе, мы поженились, ты переехала со мной в Париж или сюда, на остров. Мы бы погрузились в решение тысячи каждодневных, однообразных бытовых проблем, в заботы о наших детях, в финансовые вопросы. Возможно, мы любили бы наших детей больше, чем друг друга. Наша любовь не могла бы остаться прежней. Это как раз все то, что вы с Ангусом пережили в своих отношениях.

– Я не думаю, что у нас с ним теперь есть отношения, – тихо сказала она. – Мне кажется, я разбила их вдребезги, когда уехала сюда, к тебе.

Она почувствовала, как Кристоф покачал головой.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Он любит тебя так же, как я любил когда-то. Возможно, даже больше, потому что он продолжает любить тебя, несмотря на все, что пришлось пережить вашему браку. Может быть, я и был твоей первой любовью, но он – любовь всей твоей жизни. Будь мужественной, моя Элла, такой, какой я тебя знаю. Когда меня не станет, возвращайся к нему. Попроси у него прощения. Прости его в свою очередь. Ради ваших детей, но еще больше – ради вас самих. Вы оба это заслужили. Я знаю это, потому что видел его детей. Я помню, как Рона любит его, как она его защищает. Тебе не пришлось бы бороться с собой, выбирая между нами, Элла, если бы он не был хорошим человеком и любящим мужем. Не отказывайся от своего брака сейчас, даже если чувствуешь, что он разрушен. Его стоит спасти.

Кристоф зашелся в кашле, лицо его внезапно исказилось, когда стальной кулак боли сжал его крепче.

– Тише, тише, – успокаивала она его. – Не пытайся больше разговаривать.

– Обещай мне, что ты вернешься к нему, Элла. Ты попробуешь еще раз?

Она нежно поцеловала его в ответ, пытаясь успокоить, и не стала повторять, что, приехав сейчас на остров, она окончательно разрушила свою семью.

Утомленный, он замолчал. Единственными звуками вокруг были вздохи волн на берегу и слабый, жалобный крик кроншнепа. Кристоф закрыл глаза, и ей показалось, что он уснул. Но потом мужчина прошептал: «Поговори со мной, Элла. Расскажи мне о красоте этого мира».

Страх заставил ее сердце замереть, она помедлила, когда почувствовала, что Кристоф ускользает слишком далеко по тому пути, который каждый проходит в одиночку. Вдохнула, успокаивая себя, чтобы звук ее голоса мог стать для него надежным и крепким якорем.

– Я помню ту первую ночь, когда мы приехали сюда и танцевали на пляже. Ты держал меня в своих объятиях и говорил, что предпочитаешь танцевать со мной, а не с океаном. На воде светилась лунная дорожка, и я сказала тогда, что мы можем выйти на нее и вальсировать до самого горизонта.

Она почувствовала, как он расслабился в ее объятиях, и дыхание стало спокойнее и немного глубже.

– Я помню вторую ночь, когда мы пришли сюда, в дюны, после приключения в компании Моны Лизы. Как необычны были обе ночи! Ты подарил мне это чудо – дар видеть красоту в обыденном. Чудо повсюду, и в повседневности, и в рутине, нам только нужно умудриться разглядеть его.

Сил говорить у него не было, но он сумел улыбнуться, показывая, что не спит.

– И я помню третью ночь с тобой здесь, в дюнах, – прошептала она. – Пока я спала, ты рисовал меня. А потом создал из наброска картину, которая передала тот же дар всему миру…

Она замолчала, когда его дыхание замедлилось и стало еще глубже, сон мягко и ласково овладел им. И пока волны шептались и вздыхали на берегу, она танцевала с ним в море воспоминаний.

* * *

На заре, с первыми лучами, когда лишь одинокая утренняя звезда бодрствовала после захода луны, Эллу разбудила тишина.

Она ощутила это еще до того, как повернулась, чтобы посмотреть на Кристофа: отсутствие. Его там не будет, когда она обернется.

Его уже больше никогда не будет.

Элла прижала к себе его холодное тело.

Солнечные лучи залили теплом пляж, а она все лежала неподвижно, держа его безжизненное тело в объятиях, невидящим взглядом наблюдая, как волны набегают на берег.

* * *

Каролин так и нашла их. Она опустилась на колени, обняла обоих и горько рыдала, уткнувшись в волосы Эллы.

Элла не могла больше плакать. Слезы, казалось, замерзли, загнанные глубоко внутрь. Потому что, дай она им волю, они бы не закончились никогда. Бесконечной соленой рекой, проложив свой путь через пляж, они влились бы в воды Атлантики, которые холодно и безразлично поглотили бы ее боль, ее потерю, трагедию ее жизни. Она потеряла все. Кристофа, Ангуса, своих детей, дом – как она может вернуться назад, после того как выбрала Кристофа? Жесткие слова Роны звенели у нее в ушах: «Не жди, что я буду здесь, когда ты приползешь обратно – если вообще приползешь. Я больше не хочу тебя видеть никогда». Как Ангус воспримет ее возвращение? Не решит ли, что она просто использует его как запасной вариант – теперь, когда Кристоф ушел и муж – единственное пристанище, которое у нее осталось?

Элла вдруг почувствовала себя невероятно уставшей. Побежденной. Горе затянуло ее, окутало густым туманом, который пропитал ее тело и разум своей тупой, холодной болью. Она горевала не только о Кристофе и тех отношениях, которые у них не случились, но и об Ангусе: о том, что он взял на себя смелость любить ее и жениться на ней, страдая все эти годы от понимания, что пока есть Кристоф, она никогда не сможет любить мужа безгранично, всем сердцем, как он того заслуживал. Он был хорошим, храбрым, любящим человеком, и Элла, зная, что причинила ему ужасную боль, чувствовала вину, добавляющую невыносимую тяжесть к ее горю. Это было нестерпимо. Элла была подавлена и опустошена.

Она пропала.

* * *

После похорон, когда гроб с телом Кристофа засыпали землей, Элла сквозь слезы увидела надпись на соседнем надгробии.

Светлой памяти Филиппа Кристофа Мартэ и его обожаемой жены Марион

«Lève-toi, mon amie, ma belle, et viens!»

– Откуда эта цитата? – прерывающимся голосом обратилась она к Каролин, которая положила две розы рядом с камнем своих родителей.

– «Песнь Песней Соломона». Строка одного из любимых стихов моей матери. По-английски это звучало бы примерно так: «Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди». Хотя Maman здесь не лежит, мы хотели увековечить память о ней вместе с Papa.

– Она идеально подходит для них. – Элла провела ладонью по мягкому мху, покрывавшему один из углов камня, и, глядя на могилу Кристофа, прошептала: – Я рада, что он будет рядом с ними.

Каролин вдруг яростно замотала головой:

– Его здесь нет! – и схватила букет, который собиралась положить на могилу Кристофа. – Ну же, Элла. Пошли отсюда! Давай поплывем с ним в последний раз. Это должно быть нашим прощанием! Не здесь, среди грязи и камней, а в море, где он был таким живым.

Она сорвала шляпу и позволила локонам рассыпаться по вороту своего черного пальто, затем схватила Эллу за руку, и они побежали, чуть спотыкаясь в своих строгих туфлях, мимо небольшой толпы скорбящих, которые двигались обратно к воротам, туда, где за кладбищенскими стенами ждала машина.

Они поехали прямо в гавань, не потрудившись вернуться в дом, чтобы переодеться. В Сен-Мартене они привлекли несколько ошеломленных взглядов, когда поднимались на борт «Бижу» в траурных одеждах, Каролин – в длинном черном пальто с серебряными пуговицами, а Элла – в черном платье-рубашке и жакете, который она одолжила у своей подруги. Подготовив парусник, отчалили от пристани, и Каролин направила его через гавань, но не вдоль береговой линии на запад, как обычно, а прямо в открытый океан.

Гонимые ветром облака неслись по небу над вздувающимися парусами, и волны танцевали вокруг корпуса, осыпая их сверкающим ожерельем брызг. Позднее сентябрьское солнце мягко освещало лица женщин и невообразимо окрашивало морской пейзаж так, что каждая капля воды, пенящиеся волны и линии удаляющегося острова виделись с поразительной ясностью.

Элла потрясенно смотрела на Каролин.

– Ты была права. Его не было там, на кладбище. Он где-то здесь.

Подруга кивнула, и страдание на ее лице почти уступило место обычному выражению мягкого спокойствия.

– Мы танцуем с ним в последний раз! Именно так он хотел бы попрощаться. Не в унылой, грязной дыре в земле; не слабый и опустошенный, лежащий в своей постели. Но здесь, сейчас, вот так. Наслаждаясь красотой жизни, свободой океана. Воспевая любовь!

Оказавшись далеко от берега, где волны вздымались медленнее, но круче, они опустили паруса и позволили «Бижу» дрейфовать. Каролин развязала ленту букета и протянула половину роз Элле.

– Разбросаем их здесь для него.

Женщины высыпали последние летние цветы из сада Марион в океан, а маленький парусник склонился в поклоне. Бросая белые розы в воду, Элла почувствовала, что отдает Кристофа океану, позволяя ему быть с этим прекрасным танцовщиком, с другой любовью всей его жизни, которая навсегда забирала его в свои объятия.

2015, Эдинбург

Именно сегодня я с нетерпением жду, когда Элла проснется. Но она спит глубоко, ее дыхание так легко, что я наклоняюсь, чтобы услышать его; покрывало едва поднимается и опускается на ее груди.

– Вернись, – шепчу я. Мне хочется положить голову на хрустящую белую простыню и позволить ей впитывать мои слезы. – Не оставляй меня совсем одну.

Но сейчас она плывет далеко, туда, где океан глубок. Интересно, может быть, ей снятся Ангус и Кристоф и она вновь наслаждается воспоминаниями, которые, похоже, все больше и больше ускользают от нее в исчезающе короткие моменты ее бодрствования. Я думаю об этих двух мужчинах, представляя себе молодого, жизнерадостного Кристофа и своего красивого, солидного деда.

Итак, теперь я знаю. Теперь я понимаю, почему моя мать отказалась видеться с моей бабушкой, не в силах простить ее. Мне абсолютно ясно, что нужно рассказать всю историю целиком, чтобы Элла могла, наконец, дать своей дочери понять, как сильно она любила ее, как она защищала ее все эти годы, и в конце концов быть прощенной.

1970, Île de Ré

Каролин была поглощена работой. После известия о смерти Кристофа мир искусства еще активнее стал интересоваться его работами, его наследием, и она была завалена запросами от коллекционеров и художественных галерей по всему миру, которые хотели, чтобы оригиналы Кристофа Мартэ непременно висели у них.

– Non, – повторяла она снова и снова в свой постоянно звонящий телефон, – je suis désolée[103]. Работа под названием «Медальон Нептуна» не продается. Но я пришлю вам каталог других работ, которые есть у нас в наличии.

Элла чувствовала себя обломком, выкинутым волной на песок. Эмоции, приведшие ее сюда, а затем отступившие со смертью Кристофа, оставили ее на берегу в полном одиночестве – разбитую, отвергнутую и нелюбимую.

Она бродила по комнатам белого домика с бледно-голубыми ставнями, ища утешения в обстановке, созданной Марион, в картинах Кристофа, в семейных фотографиях и знакомом скрипе половиц. И тщетно пыталась найти в окружающей пустоте следы родных душ. Занавески безвольно висели на окнах, время от времени вяло шевелясь от слабых сквозняков, пробивавшихся сквозь деревянные рамы, краска на которых местами потрескалась и облупилась под натиском летнего солнца и соленого воздуха. Сад Марион теперь был пуст, цветы мертвы, листья облетали вихрями, когда Атлантический океан нагонял первые зимние ветры, яростно швыряя их на маленький остров, пугая морских птиц, которые, пронзительно крича, сбивались в стаи, прежде чем взлететь и найти убежище в другом месте. Суровые, гротескно искривленные обрубки виноградных стеблей рядом с домом отражали то, что чувствовало ее сердце – омертвевшее, мрачное, скрученное в жесткий узел отчаяния.

Элла утомляла себя бесцельными прогулками, а потом, завернувшись в одеяло, падала на диван в гостиной или лежала неподвижно на кровати, бесконечными часами глядя в потолок. Одна в пустом доме, с застывшим разумом, наполненным только грустью и ноющей болью утраты.

Каролин уехала на неделю в Париж, чтобы встретиться с адвокатом для оглашения завещания Кристофа и проследить за доставкой очередной партии картин.

Вернувшись, обнаружила Эллу в состоянии полного изнеможения. Она явно почти ничего не ела в отсутствие Каролин, ее волосы длинными грязными прядями обрамляли бледное лицо, а глаза потухли и, казалось, провалились в глазницы, подчеркнутые темными полумесяцами усталости.

– Ты должна что-нибудь съесть, – настаивала Каролин, потрясенная видом подруги, с болью глядя на нее. – Пожалуйста, Элла, просто попытайся, ради меня.

Но жизненная сила, которая всегда так ярко горела в ее подруге, внезапно погасла, и Каролин запаниковала, когда осознала всю глубину отчаяния Эллы. На следующий же день она позвонила.

* * *

Элла сидела в дюнах среди примятого песчаного тростника и смотрела на море, ее волосы нещадно трепал ветер. Белоснежный вал нахлынул с запада, врезался в песок, а затем откатился назад, волоча за собой темнеющий на глазах, пузырящийся след.

Она представила себе, как пойдет навстречу волнам, как вода, поднимаясь от щиколоток все выше и выше, будет смывать боль и печаль своим леденящим холодом, до тех пор, пока она не перестанет чувствовать. Она видела себя там, представляла себе волны, заключающие ее в свои студеные объятия, но не могла собраться с силами, чтобы встать и сделать эти последние шаги навстречу забвению. Она почти не слышала рева моря, не чувствовала озноба, который терзал ее онемевшие конечности. Все это не могло сравниться ни с белым шумом боли, звеневшим в ушах, ни с лютым холодом утраты, пропитавшим ее тело.

И поэтому она не слышала Ангуса, пока он внезапно не оказался рядом с ней.

Не говоря ни слова, он обнял ее и крепко прижал к себе, согревая теплом своего тела, убрал волосы, падавшие на глаза, чтобы поцелуями остановить брызнувшие горькие слезы. Он укачивал ее, как мать нежно баюкает ребенка, позволяя плакать – сначала тихонько, а потом навзрыд, с мучительным, гортанным воем, который, казалось, вырывался из самых глубоких уголков ее разбитого сердца.

Наконец она умолкла; по крайней мере, ее слезы иссякли. Ангус все еще обнимал ее, и они лежали вместе, прижавшись друг к другу в окружении дюн, а вокруг ревел ветер и шумел бескрайний океан. И Элле вдруг стало тепло, она почувствовала себя в безопасности в сильных руках мужа, кровь в ее жилах начала оттаивать и снова потекла, как тихая, чуть заметная струйка первых ручейков после долгой и горькой зимы.

Элла что-то прошептала, и Ангусу пришлось еще ближе наклонить голову к ее сухим, потрескавшимся губам. Он улыбнулся, услышав то удивление, с которым она повторила слова, сказанные много лет назад, ночью, в темном и чужом лесу:

– Ты пришел, чтобы найти меня. Я потерялась, а ты пришел, чтобы найти меня.

2015, Эдинбург

Когда я заканчиваю читать, бабушка кивает и закрывает глаза, улыбка озаряет ее лицо. Я накидываю ей на плечи ветхий, изношенный бледно-голубой кардиган. (Когда я предложила купить ей новый, она рассмеялась в ответ: «Ты зря потратишь свои деньги, моя дорогая Кендра. Этот старый добрый друг вполне в состоянии проводить меня».)

Всю зиму, неделю за неделей, я бережно выуживала историю Эллы из тайников ее памяти, писем, кассет и фотокарточек и записывала так, как она хотела бы это рассказать. В самом начале казалось, что это будет простое упражнение по переносу ее слов с диктофона на бумагу. Но пока я слушала, изучала аккуратно разложенные фото в альбомах и перебирала письма Кристофа и Каролин, эта история поглотила меня целиком. Я словно видела все глазами бабушки. Казалось, она пишет сама, увлекая меня за собой, и я тоже влюбилась в те места и людей, которые наполняли ее жизнь повседневными чудесами.

За последние месяцы мы стали гораздо ближе. Посещения Эллы перестали быть тяготящей обязанностью и превратились в одни из самых ярких дней моей жизни. Это стало долгожданным избавлением от реальности: от истощающей эмоции работы, от постоянного беспокойства о сыне и муже. Но и это еще не все. Теперь, зная ее историю, я смотрю на бабушку по-другому. Ее прошлое ожило и заставило меня понять, что действительно важно в этом мире. Я горжусь тем, что я – ее внучка, и надеюсь, что смогла унаследовать хотя бы часть ее мужества и чувства прекрасного.

Последние прочитанные мной слова повисают в воздухе, я глажу бабушкину руку, ощущая ее мягкую, как смятая папиросная бумага, кожу, всю в пигментных пятнышках. Но сейчас я иначе воспринимаю каждую коричневую отметину, каждую мозоль, каждый жесткий, скрюченный сустав. Россыпи темных пятен, которые французы называют «цветами смерти», напоминают о времени, проведенном на залитом солнцем острове в море, где молодая женщина впервые обрела свободу и любовь. Мозоли говорят о яхте с туго надутыми парусами, скользящей по кружевным волнам, о том, как океанский ветер ловит каждый вздох и швыряет его в вечность совершенного голубого неба. А распухшие суставы – это память о захватывающих дух актах любви и мужества, это руки, которые обнимали, удерживали и вели. Целая история труда и материнства; необыкновенная жизнь.

Но это руки, которые должны были научиться отпускать, так же, как и я скоро отпущу эту хрупкую ладонь, которую сжимаю в своей.

В дверь кто-то стучит. Заглядывает медсестра, я поворачиваюсь и вежливо улыбаюсь в ответ на ее белоснежную профессиональную улыбку.

– У вас все в порядке? – спрашивает она более мягким, чем обычно, голосом, из уважения к незримому присутствию смерти в комнате. В открытую дверь проникает поток воздуха, пахнущий освежителями, которые плюются ядовитой химической струей, чтобы замаскировать неприятный запах мочи и дезинфицирующего средства. Он смешивается с ароматом белых лилий в вазе, стоящей на комоде в углу комнаты. Я привезла этот букет в свой прошлый визит. Теперь цветы уже не так хороши, чистые белые лепестки превратились в пергамент и начали тлеть.

Я киваю медсестре, продолжая улыбаться, и поворачиваюсь к бабушке. Дыхание Эллы тихое, слабое, неглубокое.

Жаль, что я не знала историю Эллы раньше. Тогда бы я могла быть ей по-настоящему хорошей внучкой. К счастью, я поняла это до того, как стало слишком поздно. По крайней мере, теперь ее история может быть рассказана. Я надеюсь, что моя мать тоже поймет это сейчас, пока еще не поздно помириться.

Когда я принесла готовую рукопись в комнату Эллы, от волнения сердце почти выскакивало у меня из груди. Как бы она сама написала это? Правдива ли пересказанная мною история?

Она не спала и попросила меня почитать ей вслух, сказав: «Я очень сдала в последнее время. У меня плохое зрение, и мои мысли блуждают где-то далеко, когда я пытаюсь что-нибудь прочесть. Но говорят, что слух – это последнее из чувств, которое мы теряем. Так что прочти, пожалуйста, моя дорогая. Позволь мне еще раз послушать собственную историю».

На неделе у меня появилось необъяснимое чувство срочности. Каждый раз, когда я приходила к ней в гости, чтобы прочесть очередную часть рукописи, она уплывала все дальше и дальше. Иногда она засыпала, пока я читала ей, и тогда я тщательно отмечала это место и на цыпочках уходила, надеясь, что ей снится остров Ре или пляж в Арисейге и двое мужчин, которые любили ее так же сильно, как она любила их.

И сегодня, когда прочитаны последние слова, я сижу молча и наблюдаю, как она улыбается, лежа с закрытыми глазами. И мое сердце наполняется счастьем, что я написала ее историю правильно, и печалью, что теперь, когда она рассказана, появилось предчувствие другого конца. И это тяжелое ощущение сейчас буквально висит в ее жаркой, искусственно пахнущей комнате.

Я думаю, не оставить ли ее спать, но вдруг глаза Эллы широко распахиваются, туманная морская зелень их проясняется, и на несколько мгновений они снова становятся цвета самого глубокого океана. Цвета виридиан.

– Спасибо, Кендра, – говорит она. – Я знала, что ты хорошо расскажешь мою историю. Что ты все поймешь. Что ты напишешь правильно.

– Я отдам рукопись маме, – откликаюсь я. – Надеюсь, когда она прочитает и узнает всю правду, она увидит все в другом свете.

Элла кивает, а затем тонкой рукой указывает на изящную темно-синюю керамическую вазу, пронизанную, будто молниями, прожилками чистейшего золота.

– Это ваза kintsukuroi, да, бабушка?

– Каролин подарила ее мне, – едва шепчет Элла, и мне даже приходится наклониться поближе, чтобы расслышать. – Она попросила нас с Ангусом зайти в галерею перед самым отъездом с острова, когда мы уже собирались домой. В тот день мой муж увидел картину «Медальон Нептуна» и очень долго смотрел на нее. Потом задумчиво кивнул: «Он любил тебя так же, как и я, душой и телом». Тогда мне показалось, что он наконец упокоил призрак Кристофа, который преследовал его на протяжении всего нашего брака. И полагала, что вопрос закрыт. А потом Каролин сообщила, что должна нам кое-что рассказать. Оказывается, Кристоф оставил картину мне. – Бабуля морщит лоб, пытаясь вспомнить. – Услышав это, Ангус изменился в лице, совсем чуть-чуть, но я заметила. Все, что он сделал на острове, и без того потребовало большого мужества и великодушия, и мне было ясно, что видеть картину Кристофа постоянно было бы слишком даже для него. Поэтому я сказала Каролин, что в Морнингсайде для картины не найдется подходящего места. Можешь себе представить, как это было бы неуместно в нашей ситуации? Я решила, что картина должна оставаться в галерее, чтобы люди могли любоваться ею. И это было правильно, потому что я увидела облегчение на лице Ангуса. Тем не менее он сказал: «Мы будем приезжать сюда каждое лето, ты сможешь показать мне этот остров, в который была влюблена всю жизнь». Так мы и поступили.

– Где сейчас картина, бабушка?

– Ну, Кендра, конечно же, она все еще там! – бодро сообщает Элла, и на ее лице мелькает внезапная радость. – Каролин продолжает жить на Ре. Конечно, у нее есть помощники. Помнишь Сандрин и Бенуа, которые управляли домом Мартэ, чья дочь ухаживала за Кристофом во время его болезни? Они давно умерли, но их внучка управляет галереей Каролин в Сен-Мартене. Да и сама Каролин, несмотря на свой возраст, почти каждый день ездит туда, не может сидеть без дела. Она довольно известна в мире искусства и до сих пор обладает острым глазом на красоту, она всегда этим отличалась…

Элла замолкает и на мгновение опускает веки, потому что воспоминания ускользают от нее. Но потом она снова открывает глаза, пытаясь сосредоточиться на моем лице. Я чувствую, что она сейчас борется.

– И вообще, на чем я остановилась? Ах да, ваза. Итак, мы были в галерее, как раз перед отъездом в Эдинбург. Каролин сняла вазу с постамента и сказала: «Ты помнишь, что я тебе говорила? О философии, стоящей за этим искусством? То, что является уникальным, имеет свою собственную красоту, которая никогда не может быть разрушена; и что это всегда стоит починить, даже если оно разбито; и что переломы и шрамы тоже становятся частью красоты, делая эту вещь еще более замечательной, еще более драгоценной». А потом она добавила: «Исцели свое сердце, Элла. Позволь Ангусу помочь тебе. Склей свой брак прожилками чистейшего золота, сделай его лучше и сильнее, чем раньше». И мы это сделали. Да, представь, Кендра, я снова влюбилась в твоего дедушку. Каролин была права: наша любовь стоила того, чтобы ее починить. В конце концов мы сделали шрамы частью красоты нашего брака. – Элла замолкает, улыбается и вспоминает. Затем продолжает, и на мгновение ее голос становится чуть сильнее: – И Кристоф тоже был прав. Он был моей первой любовью, но Ангус стал любовью всей моей жизни. Я всегда думала, что хочу получить второй шанс с Кристофом, что жизнь обделила меня в этом. Но на самом деле второй шанс у меня был с Ангусом. Мне несказанно повезло, что я была любима двумя такими прекрасными мужчинами и сама любила их.

На долю секунды она снова теряется в своих мыслях, ее разум блуждает там, куда ведет ее запутанный клубок воспоминаний.

Но затем, сделав еще одно усилие, она снова обращает свое внимание на вазу.

– Когда ты отдашь Роне рукопись, отдай ей и вазу. Скажи ей, что я сожалею о причиненной ей боли, но покажи, что все можно исправить. Скажи ей, что я верю: так будет, даже если случится после того, как я уйду.

Я осторожно беру вазу и указательным пальцем перебираю лежащую в ней коллекцию белых раковин.

– А ракушки, бабушка? Та, что подарил Кристоф, здесь?

Она снова улыбается.

– Ну конечно! И та, что дал мне Ангус, тоже. И другие раковины, которые я собирала на атлантических пляжах как напоминание о прекрасных днях. А ракушки, которые нашли и подарили мне мои дети, – одни из самых дорогих. Сувениры. Воспоминания. Такое богатство…

Ее голос снова слабеет, глаза затуманиваются, а разум меркнет. Я наклоняюсь ближе, чтобы услышать ее шепот.

– Сохрани эти ракушки ради меня, Кендра. Добавь их в собственную коллекцию воспоминаний и сувениров. С Дэном и Финном. Как напоминание, что вы можете найти красоту в своей жизни. Даже в самые трудные времена.

– Сохраню. И я вернусь завтра, бабушка, – обещаю я. Прежде чем уйти, прежде чем в последний раз поцеловать ее в лоб и погладить тонкие белые волосы – когда-то темно-русые с медовым оттенком, выгоравшие под солнцем на том продуваемом всеми ветрами острове, среди трав и песчаных дюн, я повторяю свое обещание еще раз: – Я скажу ей, бабушка Элла. Я дам маме почитать твою историю. И постараюсь ей все объяснить.

Я встаю, собираю рукопись и для безопасности заворачиваю вазу с ракушками в свой зимний шарф.

Стоя в дверях ее комнаты, я на мгновение замираю, прислушиваясь к ее тихому дыханию. Оно меняется, замедляется: неглубокий вдох, пауза, выдох.

Теперь Элла недосягаема, ускользает все дальше с каждым вздохом. Я надеюсь, что она с ними, с теми, кто ушел раньше. Если они наконец снова обнимут ее, то, может быть, я смогу вынести то, что мне придется отпустить ее.

2015, Île de Ré

Нет и намека на то, что ждет нас впереди, пока мы огибаем Ла-Рошель, проезжая мимо хаотичного нагромождения уродливых вывесок, рекламирующих предложения супермаркетов, что расположились по обе стороны городского объезда. Но скоро я начинаю ощущать, что вокруг нас происходят едва заметные перемены: когда Дэн опускает стекло, чтобы дать раннему летнему теплу проникнуть в машину, в воздухе уже чувствуется свежесть. Растительность тоже изменилась – вдоль дороги теперь видны низкорослые сосны, кустарники с серебристыми листьями, которые стойко переносят пронизывающий соленый ветер. И свет тоже неожиданно меняется. Усиливаясь, он делает ярче и выразительнее все вокруг, особенно цветы тамарисков с оперением, подобным розовой пене. Головки камышей, растущих в придорожных канавах, окрашиваются в насыщенный бархатно-коричневый цвет, они будто танцуют в непрерывном потоке проезжающих машин.

Преодолев круговую развязку, мы платим за проезд по мосту. А потом внезапно словно взлетаем в воздух на парящем бетонном ковчеге, который в наши дни пересекает канал, отделяющий остров Ре от материка. На мгновение я жалею, что больше нет парома, на котором можно переправиться на тот берег, я бы с удовольствием повторила эту часть путешествия моей бабушки. Интересно, а мост что-нибудь изменил? Неужели, став физически привязанным к материку, остров потерял ощущение изолированности, то чувство, о котором говорила Элла: будто он шагнул за край мира и оказался в океане?

Слева от нас, в гавани, я замечаю снующие туда-сюда яхты под белыми парусами на фоне сомкнутых рядов кранов, стоящих по стойке смирно в оживленном порту Ла-Рошели.

– Финн, смотри, какие кораблики! – пытаюсь я отвлечь сына и остановить его покачивания. Для него это был долгий день в пути, и он никогда не чувствовал себя комфортно в незнакомой обстановке.

Потом я смотрю направо, и у меня перехватывает дыхание. Потому что там – Атлантика, полоса зеленой воды, испещренная золотыми пятнами на мелководных песчаных отмелях, точно такая, какой Элла, должно быть, увидела ее в первый раз. А далеко на горизонте виднеется полоска более насыщенного сине-зеленого цвета, которому трудно дать определение.

– Виридиан, – бормочу я. – Это цвет океана за гранью.

Мне не стоило волноваться. Остров, конечно, изменился за столько лет, но все еще остался островом. Я сразу же это чувствую. Несмотря на то, что теперь его называют «двадцать первым округом», потому что «весь Париж» приезжает сюда отдыхать в шикарные маленькие поселки, на прекрасные пляжи. Но эта земля солончаков и песчаных дюн никогда не может быть по-настоящему укрощена: она всегда будет принадлежать больше океану, чем суше.

Мы проезжаем поля, где васильки, маки и «кружева королевы Анны» плетут свою собственную объемную версию французского флага, а поля пурпурных «сорняков скорпиона» кишат насекомыми. Пышная свежая зелень виноградников перемежается со старым золотом кукурузных полей и алой россыпью бесчисленных маков. Почва у обочины дороги песчаная, скрепленная раскидистыми усиками диких виноградных лоз, которые вырвались из сковывающих решеток, сделав ставку на свободу среди шипов серебристого морского остролиста и сантолины, буйно разрастающихся в соленом воздухе.

Следуя указаниям Каролин, мы сворачиваем с главной дороги на Сен-Мари-де-Ре, Дэн осторожно ведет машину по узким улочкам между рядов побеленных домов. И зарослей мальвы. Она точно такая, как описывала Элла. Высокие пики из папиросной бумаги самых разных оттенков: малиновые, абрикосовые, сливовые и кремовые.

Я опять смотрю в письмо Каролин.

Поверните налево, следуя по указателям к кемпингу. Затем мимо виноградника, который должен быть справа, и сразу за ним увидите дом. Сандрин оставит ключ на задней террасе, под синим керамическим горшком с геранью. Чувствуйте себя как дома. Я буду жить в квартире над галереей в Сен-Мартене и с нетерпением жду встречи с вами на следующий день после вашего приезда. Приходите в галерею в полдень, мы вместе пообедаем и обсудим наши планы.

Я здесь потому, что Элла попросила меня об этом. Когда Робби и Дженни забирали ее вещи из дома престарелых, они нашли в ящике прикроватной тумбочки записку, адресованную мне.

Те дни были полны эмоций: сначала телефонный звонок от Робби, сообщившего, что Эллы больше нет, а затем переговоры, которые я вела с мамой, рассказывая ей о рукописи. Она ответила на звонок в своей обычной манере, сухо:

– Рона Митчелл у аппарата.

Однако ее голос стал чуть теплее и мягче, когда она поняла, что это я, и она, как всегда, с теплом спросила о Финне и Дэне. Но стоило мне заговорить о похоронах Эллы, оборонительный тон вернулся.

– Я не знаю, смогу ли я приехать, – отчеканила она. – Сейчас не самое подходящее время. Возможно, я не сумею вырваться.

Голос звучал безапелляционно, не оставляя места для споров, поэтому я позволила ее словам остаться тяжелыми, как могильный камень.

– Хорошо, мам, но послушай, мне нужно тебе кое-что передать. Если ты действительно не приедешь на похороны, мне придется послать это тебе. И я хочу, чтобы ты пообещала мне, что прочтешь. Обещаешь?

– Что это? – Ее голос звучал подозрительно и недоверчиво. – Нечто, состряпанное твоей бабушкой?

– Пожалуйста, мама. Просто прочти это. А потом мы сможем поговорить.

Она фыркнула, но я не до конца уверена, выражала ли она так презрение или это была попытка скрыть тот факт, что она плачет.

– Ты в порядке?

– Конечно, в порядке. Почему я должна быть не в порядке? – спокойно ответила она, а после некоторой паузы добавила: – Не утруждай себя посылкой, что бы это ни было. Я приеду. Мы остановимся у Робби, и это неплохая возможность повидать всех вас.

– Хорошо, мам, я буду очень рада тебя видеть.

Я повесила трубку и машинально провела рукой по вазе kintsukuroi, стоявшей на кухонном комоде прямо на рукописи с историей Эллы. Мой палец легко скользил по краю, чувствуя почти незаметный шов, где золотая жилка соединяется с темно-синими черепками керамики, связывая их вместе.

– Она приедет, – непонятно кому шепчу я, стоя на пустой кухне. Затем беру записку с пляшущим курсивом Эллы и перечитываю ее:

Моя дорогая Кендра!

Ты стала мне верным союзником, когда согласилась записать мою историю для Роны, чтобы она наконец поняла и, я надеюсь, простила меня. Хотя сознаю, что, возможно, прошу слишком многого. Но даже ее понимания правды будет достаточно. Итак, ты наконец подарила мне душевный покой, и я благодарна тебе.

Ты уже столько сделала для меня, что я не решаюсь просить тебя о большем. Но мне бы хотелось, чтобы ты поехала на Иль-де-Ре, когда это станет возможным при множестве проблем в твоей напряженной жизни. Сделаешь это для меня? Отправляйся на остров и найди Каролин. Она знает о моих последних желаниях.

Мне бы очень хотелось, чтобы вы с ней познакомились. И, может быть, ты получишь удовольствие от посещения острова – я знаю, ты уже полюбила Ре, написав о нем. Я надеюсь, ты найдешь там ощущение свободы и покоя, которые остров дарил мне все эти годы.

Спасибо тебе за то, что ты такая замечательная внучка. И спасибо, что рассказала мою историю.

Твоя любящая бабушка Элла

* * *

Итак, моя мать приехала в Шотландию на похороны. Мы все обнимались и плакали, когда Эллу хоронили рядом с Ангусом – любовью всей ее жизни.

– Открой коробку, когда закончишь читать это, – сказала я матери, протягивая большой конверт с рукописью и упакованную в бумагу коробку с вазой.

Она быстро кивнула и, даже толком не взглянув на них, положила конверт и коробку в объемную сумку, в которой привезла подарки для Финна. Я не получала от нее вестей последние две недели, так что не знала, начала ли она читать историю Эллы. Или уже закончила и решила пока не говорить об этом. Безусловно, ей нужно время, потому что сложно набраться храбрости, чтобы взглянуть правде в глаза и узнать, как много всего случилось в жизни ее матери и отца. И еще больше времени нужно, чтобы суметь разрушить баррикаду, построенную из гнева и гордости.

Финн ерзает на заднем сиденье, и его беспокойство нарастает. Он никогда раньше не был в таком долгом путешествии, и мы переживали за его реакцию на странное окружение. Как правило, мы проводим праздники дома, чтобы он оставался в знакомой обстановке и посвящал себя рутинным занятиям. Любые перемены могут взволновать его, хотя прошло уже довольно много времени с последнего серьезного кризиса. На этот раз мы с Дэном решили, что необходимость отдыха для всех нас превосходит незыблемость условия о привычном для Финна окружении, и предложение Каролин воспользоваться домом было слишком заманчивым, чтобы отказаться от него.

Как бы Дэн ни пытался скрывать, я знала, что он мужественно боролся за общественный сад. Но его закрыли: правительство сокращает расходы, нет финансирования. Похоже, это был последний удар по его уверенности. Все еще безработный, он хватался за любые предложения, делал расчеты для парочки небольших местных предприятий. Занимался он этим поздно вечером, когда я приходила домой и брала на себя заботу о Финне. Ему было очень тяжело, и он отчаянно нуждался в прорыве – во всех смыслах этого слова.

– Вы там в порядке? – Дэн с тревогой смотрит в зеркало заднего вида.

– Мы уже почти приехали, Финн, – успокаиваю я сына. – Каким ты был молодцом! Еще несколько минут.

Я стараюсь утешить его, протянув потертый лоскуток его детского одеяла; он уже кусает губы так, что те начинают кровоточить. Финн хватает лоскуток, подносит к лицу и вдыхает успокаивающий запах дома.

– Смотри-ка! Должно быть, это и есть тот самый дом. Видишь, Финн? Белый дом с бледно-голубыми ставнями.

Дэн подъезжает к беленой стене, окружающей дом, и останавливается на песчаной обочине. Я почти готова к разочарованию, ожидая, что сад теперь запущен, зарос или – что еще хуже – превращен в стриженную, легко обслуживаемую лужайку. Но оказалось, что Каролин и ее помощница Сандрин все эти годы заботливо ухаживали за домом. Все именно так, как описывала Элла, и я чувствую волнение и облегчение.

* * *

Затаив дыхание, смотрю, как Финн наконец вылезает из машины. В первую минуту он отказался это делать, поэтому мы оставили его сидеть, пока открывали дверь в дом и выгружали сумки. И он, держа в руках свое одеяло, тихо напевал что-то себе под нос – это один из его способов самоутешения, когда он чувствует беспокойство или стресс. Мы с Дэном обмениваемся настороженными взглядами, гадая, не окажется ли эта поездка еще одной ужасной ошибкой в списке неудачных попыток провести отпуск втроем, предпринимаемых нами поначалу.

Я делаю вид, что роюсь в одной из сумок, а Финн идет по дорожке и останавливается в дверях, его хрупкая фигурка освещена солнцем. Легкий ветерок приподнимает белые муслиновые занавески, висящие по обе стороны французской двери, ведущей на кухню, они развеваются, надуваясь, как паруса. Машинально напрягаюсь, готовясь к пронзительному крику, ожидая паники при виде незнакомого зрелища. Но к моему удивлению и облегчению, он смеется. Я чувствую, как мои плечи расслабленно опускаются, и тоже смеюсь, переполняясь радостью, слыша его смех. Потому что это так редко происходит, и для нас это особенно ценно.

Он показывает куда-то пальцем.

– Смотри, мамочка, это же призраки. Дружелюбные, как Каспер.

На секунду я задаюсь вопросом, действительно ли он видит духов, позволяет ли его разум видеть миры, незаметные остальным. И это кажется вполне вероятным, потому что дом будто наполнен дружелюбными призраками. Он гостеприимен и близок, хотя мы только что вошли в него, наполнен нежной добротой Марион, любовью месье Мартэ к своей семье и страстным чувством прекрасного Кристофа. Но поворачиваясь, чтобы проследить за взглядом Финна, я понимаю, что его так забавляет: радостный танец занавесок, колышущихся на морском ветру.

– Давай поднимемся наверх и посмотрим твою спальню. Я думаю, там могут быть такие же занавески.

Согласившись, он спокойно берет меня за руку – еще одна драгоценная редкость. Вместе мы поднимаемся по лестнице.

Стоя на ярком тряпичном коврике в своей комнате и наблюдая, как я открываю ставни, впуская солнечный свет, он говорит:

– Мне нравятся каникулы, мама.

Я знаю, что лучше не брать его на руки и не прижимать к себе крепко, хотя инстинктивно мне все равно хочется это сделать. Вместо этого я поднимаю руку, растопырив пальцы, изображая морскую звезду, и он прижимает свою крошечную морскую звезду-ладошку к моей в нашем согласованном жесте любви.

Я киваю, улыбаясь, глядя в его большие глаза, такие же зеленые, как у его прабабушки.

– Я тоже люблю каникулы.

После ужина он безропотно устраивается на незнакомой кровати, укрывшись чужим покрывалом. Я смыкаю ставни, но оставляю окно открытым и задергиваю занавески.

– Смотри, – шепчу я, – дружелюбные призраки хотят составить тебе компанию.

Он кивает с обычным серьезным выражением лица и расстилает на подушке свой лоскуток, чтобы знакомый запах дома отгонял от него ночные кошмары.

– Спокойной ночи, Финн. Спи.

Я на цыпочках спускаюсь на кухню, где Дэн заполняет водой раковину, чтобы вымыть посуду.

– Оставь это, – говорю я, протягивая ему полотенце, чтобы он вытер руки. – Пойдем посидим на террасе и допьем вино.

Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лицом в его широкую грудь. У нас уже давно не было таких моментов. Мне так хорошо в его руках.

Обнявшись, мы идем в сад, где, сидя за столом, наслаждаемся французским сыром и сочной вишней, приготовленными Каролин к нашему приезду, потягиваем темно-красное вино из высоких бокалов. Дэн поднимает свой.

– Выпьем за Эллу, которая привела нас сюда. Какой же это рай!

– За Эллу, – эхом отзываюсь я. Наши бокалы тихо звенят, а я улыбаюсь, когда тянусь к руке мужа и наши пальцы соприкасаются. Какое-то время мы сидим молча, наблюдая, как над нами зажигаются звезды и полумесяц, тонкий, как ресница, плывет по темному небу. Я вдыхаю аромат жимолости и вспоминаю Марион.

Мы сидим на теплом ночном воздухе, и у обоих кружится голова. То ли от вина, то ли от новых ощущений, а может быть, от облегчения из-за того, что Финн спокойно уснул в незнакомом месте и мы наконец-то отдыхаем всей семьей. Все это пока кажется немного нереальным. Но я уже чувствую себя ближе к Дэну, чем все прошлые годы. Десять долгих лет с тех пор, как родился Финн.

Сквозь щели ставен пробивается мягкий свет лампы, освещающей ночь в спальне Финна, чтобы отогнать кошмары, которые мучают его. Находясь здесь, я с новой силой ощущаю, как тяжело было нам с Дэном все это пережить и как это на нас отразилось. Но Иль-де-Ре, кажется, плетет вокруг нас свою невидимую магическую сеть, как когда-то вокруг Эллы и Кристофа, снова связывая нас друг с другом, напоминая мне, как сильно я люблю этого человека. Человека, который разделил со мной борьбу за понимание нашего сына и изо всех сил заботился о нем. Я вспоминаю о непоколебимой решимости Эллы добиться для Робби правильного лечения и победить полиомиелит. Я думаю, что унаследовала ген решительности от нее, и, ощущая ее незримую поддержку, продолжаю неистово бороться за Финна, стараясь не думать о будущем. Перспективы пугающие, мягко говоря. Как создать условия, в которых он будет чувствовать себя в безопасности? Что произойдет, когда он перерастет специализированную школу, ресурсы которой ограничены и где нет должной поддержки? Сможет ли он когда-нибудь работать, чтобы прокормить себя? И эта нестерпимая мысль, почти животный страх, поглощающий меня в бессонные ночные часы: что будет с ним, когда мы уйдем?

Словно прочитав мои мысли, Дэн переплетает свои пальцы с моими, и я слабо улыбаюсь ему.

– Это было нелегко, не так ли? Ты была настоящей звездой, Кендра. Тащила этот груз, пока я бездельничал дома.

– Вряд ли ты виноват в том, что потерял работу. И ты никогда не бездельничаешь дома. Я знаю, что значит быть с Финном. Это фантастически сложно. Но ему очень нравится то, что вы делаете вдвоем. Вспомни, как он наслаждался садоводческим проектом, пока тот не прикрыли. Как он любит работать с тобой на огороде.

Дэн кивает:

– Да, это правда. Знаешь, я действительно очень горжусь нашим огородом. А на днях, после экскурсии на Городскую ферму, Финн сказал мне, что хочет расширить его и, может быть, даже завести цыплят.

Я смеюсь.

– Ты можешь себе представить, что скажут об этом соседи? Наш участок размером с носовой платок слишком мал для хозяйства.

– Было бы здорово, согласись, когда-нибудь перебраться в деревню. Финн определенно более расслаблен в сельской местности. Только посмотри, как быстро он здесь адаптировался. У нас мог бы быть настоящий огород, возможно, такой же сад, – кивает Дэн в сторону деревьев в дальнем конце сада. – Финн получил бы навыки садоводства и со временем мог бы устроиться на работу в питомник растений или на ферму…

– Думаешь, тебе бы понравилось? Бросить городскую жизнь и переехать в деревню?

Некоторое время Дэн молчит, размышляя.

– А знаешь, я уверен – мне бы понравилось. Я хотел бы быть сам себе хозяином, начать какой-нибудь собственный проект, что-то творческое, в чем Финн мог бы участвовать. Наконец, самому определять свою судьбу, вместо того чтобы зависеть от других людей и копеечной зарплаты. Или ее отсутствия!

В тусклом свете я мельком вижу опустившиеся уголки губ, вспышку отчаяния, на мгновение искажающую его черты. Но он, как всегда, берет себя в руки, чтобы защитить меня от печали и разочарования, от ощущения неудачи.

– А ты? – Он снова нежно сжимает мою руку. – Что бы сделала ты, если бы мы выиграли в лотерею?

– Может, для начала следует купить лотерейные билеты? – смеюсь я, а потом серьезно отвечаю: – Мне бы очень хотелось жить в деревне. Я могла бы писать, помогать с Финном, разводить кур, собирать яйца и готовить вам обоим вкусные, сытные блюда из наших домашних продуктов. Как жаль, что работа есть только в городе! Небольшой изъян в нашем хитром плане.

Я медленно пью вино. Дэн потягивается и, откинувшись на спинку стула, долго смотрит в высокое звездное небо над нами. Подавив вздох разочарования, поворачивается ко мне и наклоняется, чтобы поцеловать.

– По крайней мере, мы мечтаем. И это само по себе является прогрессом. Я только сейчас понял, что давным-давно перестал мечтать. Пришло время начать снова. В жизни определенно есть место для этого.

Я улыбаюсь, вспоминая слова бабушки.

– Элла однажды сказала что-то очень похожее.

Дэн нежно проводит пальцем по моему подбородку.

– Ты очень похожа на нее. Я понял это, как только увидел ее фотографии в молодости. Как же мне повезло! Я очень люблю тебя, Кендра.

И в этот момент я понимаю, что он – и моя первая любовь, и любовь всей моей жизни. Вместе мы – родители Финна. Вдвоем мы преодолеем все испытания, посланные жизнью. И, как озарение, приходит осознание – это единственное, что имеет значение.

Я смотрю в его глаза, прозрачно-голубые, как летнее небо: печаль, страх, вина и боль, которые так часто омрачали их в последнее время, исчезли. Его взгляд недвусмысленен.

Неровное дыхание океана окутывает нас, когда мы встаем и, взявшись за руки, возвращаемся в дом. Дэн ведет меня наверх по тихо скрипящей лестнице в спальню, где бледные муслиновые занавески колышутся ночным ветерком, беззвучно маня нас внутрь. Обнявшись, мы плывем вместе, убаюканные шелестом волн, а лунный свет освещает картину, висящую над нами. На ней парусник, гонимый ветром, свободно плывущий по океану, освещенный светом летней любви. И мы знаем, что мы спасены.

* * *

– Наверное, это морской воздух, – замечает Дэн следующим утром.

Финн проспал всю ночь и теперь уплетал второй круассан, намазанный французским маслом и вишневым джемом (последний явно домашний, предположительно от Сандрин). Оторвавшись на мгновение от еды, облизывая пальцы, сообщает: «Мне нравится завтракать в саду», а затем сосредоточивается на том, чтобы аккуратно положить себе на тарелку еще одну ложку джема.

– Мне тоже, – радостно соглашается Дэн, и я замечаю, как он приподнимает руку, словно хочет потрепать сына по волосам, но вовремя спохватывается и опускает ладонь на стол. День будет полон неизвестных испытаний для Финна. Проявляя эмоции, мы рискуем добавить ему переживаний.

Иногда, в редкие бесценные дни, он позволяет нам дотрагиваться до себя, брать его за руку, помогать ему одеваться. Но мы должны ждать этих мгновений, внимательно читать сигналы, позволить ему самому прийти к нам. Иначе мы рискуем вызвать бурю гнева и паники, а наша хрупкая маленькая семья опять может разлететься на жалкие осколки, и все мы окажемся в состоянии полного изнеможения.

Но сегодня хороший день, и пока риск, на который мы пошли, приехав в отпуск, оправдывается. В этой новой ситуации мы ведем себя осторожно, делая крошечные, робкие шаги, задерживая дыхание. И как всегда с надеждой, пытаемся уловить малейшие признаки прогресса.

– Сегодня мама собирается встретиться в соседнем городке со своей знакомой, – объясняю я, пытаясь говорить непринужденно. – Эта леди – хозяйка дома, в котором мы остановились. В городе есть кораблики. Интересно, Финн, не хочешь ли ты посмотреть на эти кораблики?

Он игнорирует меня, продолжая собирать липким пальцем с тарелки хлопья слоеного теста, намереваясь переложить в рот все до последнего. Я знаю, что лучше не настаивать на ответе. Мы втроем сидим в тишине, Дэн и я осторожно потягиваем кофе. Никакого давления.

Справившись с последней крошкой, Финн с уважением смотрит на свою идеально чистую тарелку и, не меняя выражения лица, говорит:

– Я бы хотел повидать эту леди. А может быть, и кораблики тоже.

* * *

Ближе к полудню жаркое солнце поднимается высоко, сжимая наши тени на булыжной набережной до темных лужиц под ногами. К счастью, Сен-Мартен не слишком многолюден, так как сейчас только начало сезона, и я благодарю свою счастливую звезду, а также шотландскую систему образования, поскольку наши школы закрываются на каникулы задолго до того, как это делают школы большей части остальной Европы. Мы с Дэном идем по обе стороны от Финна, автоматически пытаясь создать буфер между ним и внешним миром, который его разум находит таким запутанным и пугающим. Мы всегда пытаемся предугадать его реакцию, хотя обычно нам это не удается. «Дело не в том, что его разум неверно интерпретирует мир, – однажды объяснил психиатр. – Он просто делает это по-другому». Кто знает – может быть, его реакции правильные, а наше спокойствие ошибочно. То, как он реагирует, имеет для него абсолютный смысл. Нам просто нужно попытаться взглянуть на вещи его глазами.

Я украдкой смотрю на сына, опасаясь, как бы внезапный натиск шума, красок и людей в оживленной гавани не поверг его в панику. Но он использует одну из своих тактик самоуспокоения, сосредоточившись на своих ногах, изучает неровные линии булыжников, словно намереваясь проследить через них путь, который позволит ему чувствовать себя в безопасности в этой странной новой среде. Любой другой ребенок его возраста глазел бы по сторонам, восторгаясь парусниками, стоящими на причале, кафе-мороженым с яркими зонтиками и запахом карамели из ларька с блинчиками на набережной. Но Финну кажется, что если просто оставаться сосредоточенным, то демоны, которые скрываются в этих новых зрелищах и звуках, не смогут добраться до него. Итак, он бредет дальше, закусив губу, осторожно ступая в своих пляжных сандаликах на те камни, которые кажутся ему неопасными, не глядя ни влево, ни вправо, пока мы не пересекаем мост, соединяющий обе стороны гавани, и не оказываемся перед галереей.

Переступив порог, мы видим матово-серые стены, увешанные рядами ярких абстракций, защищенных тентом, который не пропускает губительные для красок солнечные лучи. Финн серьезно рассматривает картины, а затем расплывается в самой широкой улыбке.

– Смотри, мамочка, вот и кораблики!

И я понимаю, что он прав. То, что выглядит для нас абстрактными геометрическими фигурами, превращается в его глазах в парусную регату в сверкающем море.

– Дитя мое, ты совершенно прав, – уверенно заявляет появившаяся в арке женщина. Она очень стара, ее белоснежные волосы собраны в мягкий пучок на затылке, дряблые веки нависают над глазами. Но стоит она прямо, и черты ее морщинистого лица все еще изящны. – Это действительно те самые яхты. Не все могут их увидеть. У тебя явно есть глаз на искусство.

Финн смотрит серьезно, широко раскрытыми глазами.

– Вы и есть леди?

– Верю, что так и есть. Каролин Мартэ очень рада с тобой познакомиться. И я думаю, что ты Финн, n’est-ce pas?[104]

Она протягивает ему руку, я напрягаюсь, ожидая, что он съежится от ее прикосновения или оттолкнет ее, как сотни раз делал это с другими незнакомцами, которые когда-либо пытались пожать ему руку. Но, к моему удивлению и облегчению, он протягивает свою маленькую ладошку и коротко пожимает руку Каролин.

– Это ты нарисовала картины с корабликами?

– Нет, дитя мое. Я бы хотела, но Бог не дал мне таланта. В нашей семье художником был мой брат. Хотя именно эти картины писал не он. Они написаны моим другом.

– А какие писал твой брат? Где они?

– Здесь, в галерее, у меня осталась только одна. Все остальные уже проданы. Но ты, наверное, заметил картины в доме? – спрашивает она. А когда Финн кивает, отмечает, что большинство из них было написано братом.

Финн продолжает серьезно смотреть на нее, а она встречает его взгляд, смущающий большинство людей, со спокойствием и мудростью, которые, кажется, успокаивают его.

– Мне больше всего понравилась та, что с лодкой на море. В спальне мамы и папы.

– Понимаю, о какой ты говоришь, – улыбается Каролин. – Это действительно одна из его вещей. Ее очень любила твоя прабабушка. У нее дома в Эдинбурге была такая же, тоже написанная моим братом. Возможно, та, что здесь, напоминает тебе о ней. Ты явно молодой человек с тонким вкусом, Финн. А это, я полагаю, твои родители?

Она крепко обнимает меня, а потом слегка отстраняет, рассматривая.

– Кендра. Я рада наконец-то с вами познакомиться. У тебя цвет лица, как у Эллы… и форма тоже, – заверяет она и нежно касается моей щеки. Ее пальцы скрючены артритом. – Но у тебя, Финн, – она снова поворачивается к моему сыну, – ее глаза.

– Мы можем посмотреть картину? – спрашивает он. – Ту, что сделал твой брат, которая у тебя осталась?

– Пойдем, – зовет она. – Это здесь, нужно пройти насквозь.

Мы с Дэном следуем за этой невероятной парой любителей искусства в глубину галереи. А потом у меня перехватывает дыхание, и я с трудом сдерживаю рыдания, подступающие к горлу.

Мой хрупкий сын стоит, глядя вверх, такой маленький на фоне полотна, полностью занимающего одну из стен зала, освещенного единственным софитом. Его прямые, с золотыми прожилками волосы точно такие же, как у женщины на картине, цвета выгоревшей прибрежной травы, которая колышется в дюнах. Ее глаза закрыты, она витает в своих снах, но я знаю, что если бы они открылись, то были бы того же цвета, что и у Финна – цвета самого глубокого океана за горизонтом. В ее красоте, как и в моем сыне, есть нечто неземное, непостижимое.

Венера Боттичелли с улыбкой Моны Лизы.

Слезы текут и текут по моим щекам. Дэн тянется к моей руке, и я чувствую, что он также охвачен волнением. Дело не только в том, что рядом с портретом прабабушки стоит Финн, наш маленький чувствительный сын. А в осознании того, что это больше, чем просто картина…

В этот момент я вижу свою бабушку такой, какой она была на самом деле – кристально чистой силой: красоты, любви, радости и сострадания. И снова понимаю, что только это имеет значение: однажды каждый это понимает. Если я попытаюсь прожить свою жизнь с осознанием этого, то знаю, что буду счастлива, где бы я ни была и через какие бы трудности мне ни пришлось пройти.

– Тебе нравится эта картина, Финн? – тихонько спрашивает Каролин.

– Я думаю, она очень хорошая.

– Почему же?

– Потому что она выглядит так, будто видит хороший сон. Не ужасный кошмар с монстрами, которые гонятся за тобой и пытаются заставить быть не таким, какой ты на самом деле.

– Ты прав, Финн. Она выглядит очень умиротворенной, совершенно довольной тем, кто она есть на самом деле. Как и положено всем нам.

Он кивает. Затем говорит:

– Я думаю, что хотел бы пойти и посмотреть на настоящие кораблики прямо сейчас.

– Ну, это, конечно, можно устроить. На самом деле я думаю, что сейчас время обеда, так почему бы нам не пойти и не найти столик рядом с гаванью? Так мы сможем одновременно смотреть на яхты и есть.

Каролин закрывает галерею и ведет нас вдоль причала к зданию администрации порта, в тихий, почти безлюдный уголок. Мы усаживаемся за столик, затененный широким парусиновым зонтом, откуда хорошо видны яхты, и заказываем moules-frites и охлажденную бутылку вина «Сансер».

– Вот, Финн, возьми себе пока кусочек хлеба, – Каролин протягивает корзинку с хрустящим багетом. – И вот – вот твоя «Оранжина»[105]! Замори червячка, пока не прибудет наша еда.

Финн потягивает свой напиток через белую соломинку, ритмично покачивая ногами, его внимание полностью сосредоточено на парусниках, надежно пришвартованных в спокойных водах гавани.

– Ну, за здоровье! – Каролин поднимает свой бокал. – Какое счастье принимать здесь родственников Эллы! Мое сердце наслаждается, видя вас. Надеюсь, вы нашли в доме все, что вам нужно?

– Все прекрасно, спасибо, Каролин. Теперь я понимаю, почему Элла была так сильно влюблена в это место. Все именно так, как она описала. Увидеть картину сегодня утром тоже было настоящим удовольствием.

– Я очень рада, что вам так понравилась эта картина, – отмечает Каролин, замолкает и делает глоток вина. – Действительно очень рада. Потому что, Кендра, она твоя. У меня есть письмо от твоей бабушки. Вот почему она хотела, чтобы ты приехала сюда. Не только для того, чтобы посетить Иль-де-Ре в память о ней, но и для того, чтобы увидеть свое наследство.

Словно в замедленной съемке, я опускаю свой стакан обратно на стол. Кажется, у меня отвисает челюсть, и я пытаюсь быстро закрыть рот. Мы с Дэном пристально смотрим на Каролин, едва в силах поверить тому, что она сию секунду так непринужденно объявила, а Финн, который ничего не замечает, все еще болтает своими пляжными сандаликами под стулом, раскачиваясь взад и вперед, считая лес мачт в гавани и тихо бормоча себе под нос.

Каролин копается в своей вместительной сумке и достает оттуда конверт.

– Вот оно, – и протягивает мне письмо. Мои руки дрожат, когда я открываю конверт, а от вида подрагивающего витиеватого курсива Эллы перед глазами все плывет.

Моя дорогая Кендра!

Итак, ты наконец добралась до острова, и я надеюсь, что он оправдал твои ожидания. Мне очень жаль, что меня нет рядом. Но я получаю огромное удовольствие от мысли, что, возможно, он станет местом волшебных воспоминаний для тебя и твоей семьи, как это было со мной на протяжении всей моей жизни, сначала с Кристофом, а затем с Ангусом.

Как тебе наверняка сказала Каролин, картина «Медальон Нептуна» – твоя. Это мой способ поблагодарить за то, что ты рассказала мою историю. В последние дни моей жизни ты вернула мне мои воспоминания и вдобавок дала надежду на прощение Роны. Эти два подарка превосходят все, о чем я могла бы мечтать; в конце концов, ты подарила мне покой.

И я хотела бы сделать то же самое для тебя – подарить тебе покой. Покой, который приходит от возможности выбора; покой, который приходит от финансовой независимости, и прежде всего покой от осознания того, что будущее вашего прекрасного мальчика обеспечено, в какой бы заботе и поддержке он ни нуждался.

Каролин поможет найти подходящего покупателя для картины. Она точно знает, что делать, и я думаю, что за полотном уже стоит очередь. Мне бы очень хотелось, чтобы картина была выставлена в галерее Лондона, Парижа или Эдинбурга – возможно, там, где вы смогли бы иногда видеть ее и где она будет доступна более широкой аудитории. Лучшая работа Кристофа заслуживает этого.

Используй эти деньги, чтобы обеспечить будущее себе, Дэну и Финну. Позвольте себе жить в окружении красоты и покоя, которые так необходимы вашему ребенку. Мне доставляет огромное удовольствие думать об этом.

С любовью,

Элла

Моя рука дрожит еще сильнее, когда заканчиваю читать. Дэн тянется ко мне и кладет свою ладонь поверх моей, чтобы поддержать меня своей твердой, утешающей силой. Он всегда был рядом, даже в самые тяжелые времена, в течение всех этих трудных месяцев, несмотря на то, что сам чувствовал уныние и был в отчаянии.

Я крепко сжимаю его руку и смотрю на нашего сына, который все еще раскачивается, считает и потягивает свой напиток.

В прозрачном летнем свете, который ослепляет, когда пляшет на воде и отражается солнечными зайчиками на лице Финна, я внезапно осмеливаюсь мечтать о будущем. Теперь в нем нет темноты и беспокойства, оно наполнено надеждой и радостью. Я вижу маленький домик в деревне, где мы можем выращивать овощи и разводить кур; где Финну будет спокойно, где он почувствует себя в безопасности; где я смогу писать, а Дэн станет хозяином самому себе.

И я вижу праздники, когда мы всей семьей отправляемся на своенравный плоский остров, пришвартовавшийся в море света.

А потом я поворачиваюсь к мужу, и мои глаза наполняются всепоглощающим изумлением перед чудом этой жизни.

Повседневным чудом, которое и есть любовь.

Послесловие автора

Спасибо вам за то, что прочитали «Море воспоминаний». Надеюсь, вам понравилась история Эллы. Там, где это было возможно, я старалась максимально точно проследить исторические события и даты Второй мировой войны. Однако в одном или двух эпизодах я позволила себе некоторые вольности, следуя совету Марка Твена: «Никогда не позволяйте правде встать на пути хорошей истории!» Надеюсь, мои читатели простят меня.

Если вам понравилась эта книга, я была бы очень признательна за отклик. Я люблю получать обратную связь и знаю, что отзывы позволят другим читателям открыть для себя мои книги.

Спасибо и до скорой встречи,

Фиона

Благодарности

Я благодарю сотрудников литературного агентства «Мадлен Милберн» за их веру в мое творчество и поддержку (и особенно Мэдди и Хейли). Я также сердечно благодарю за поддержку команду Amazon Publishing, в частности моих редакторов Самию Хеймер, Викторию Пепе, Майка Джонса и Мари Селвуд, а также Беку Грэм.

Я посвящаю «Море воспоминаний» моей шотландской бабушке Милли Макдональд. Некоторые аспекты этой истории основаны на ее воспоминаниях о жизни в Эдинбурге. Она, конечно, не Элла, но мне нравится думать, что она вполне могла быть ее соседкой и подругой.

Я хочу признаться в любви своим сыновьям, Джеймсу и Алистеру, которые самые настоящие звезды, и всем друзьям – старым и новым, которые шли рядом со мной по тернистому пути.

Примечания

1

The Moray House School of Education and Sport («Moray House») – школа при колледже гуманитарных наук в Эдинбургском университете.

2

Île de Ré (фр. Иль-де-Ре) – остров Ре в Атлантическом океане.

3

LNER – London North Eastern Railway – ж/д компания «Железная дорога Лондона и Северо-Востока».

4

Морис Рено (фр. Maurice Renaud, 24 июля 1861 – 16 октября 1933) – французский оперный певец (баритон).

5

«Пикчер Пост» – Picture Post – британский журнал (1938–1957 гг.).

6

В 1937 году Всемирная выставка проводилась 25.05–25.11 в Париже и проходила под девизом: «Искусство и техника в современной жизни».

7

Fife – историческое графство в Шотландии.

8

Jenners – универмаг в Эдинбурге, основанный в 1838 г.

9

Уильям Тернер – британский живописец, мастер романтического пейзажа, акварелист.

10

Décontractés (франц.) – расслаблены.

11

Bienvenue! (фр.) – Добро пожаловать!

12

«Бижу» – Bijou (фр.) – название яхты.

13

Allons (фр.) – Ну же (в значении «давай», «пойдем»).

14

Très décontractés (фр.) – очень спокойны, расслаблены.

15

Accent Français (фр.) – французский прононс (произношение).

16

Mademoiselle (фр.) – обращение к незамужней девушке во Франции.

17

Château Talbot (фр.) – красное сухое вино «Шато Тальбо» названо в XV веке в честь легендарного английского полководца Джона Тальбота (John Talbot), принимавшего участие в знаковых битвах Столетней войны между Францией и Англией.

18

blanquette de veau (фр.) – тушеная телятина.

19

«Марсельеза» (фр. La Marseillaise) – гимн Французской Республики.

20

Bonjour, mademoiselle. Enchantée (фр.) – Здравствуйте, мадмуазель. Приятно познакомиться.

21

Voilà! (фр.) – Вот! (слово обозначает завершение какого-либо действия).

22

Эспадрильи (фр.) – лёгкая летняя обувь, напоминающая тапочки с задником: плоская верёвочная подошва из джута, для верха используются текстильные материалы и замша.

23

Grand-père (фр.) – дедушка.

24

Ру́мпель – специальный рычаг для управления яхтой.

25

Моевка – вид чаек.

26

Транец – (от англ. transom) плоский срез кормы судна.

27

Квикстеп (англ. Quickstep, букв. «быстрый шаг») – парный танец, быстрая разновидность фокстрота.

28

Пасодо́бль (исп. Paso doble – «двойной шаг») – испанский танец, имитирующий корриду.

29

Галс – движение судна относительно ветра.

30

Кли́вер (нидерл. kluiver) – косой треугольный парус.

31

Гики – устройства, служащие для растягивания нижних частей косых парусов на яхтах.

32

«Кружево королевы Анны» – растение, названное в честь датской принцессы, супруги англ. короля Якова I.

33

Fleur de sel (фр.) – «Цветок соли» – знаменитая французская соль, считается самой вкусной солью, при ее производстве используется только ручной труд.

34

Je suis ravi de faire votre connaissance, Mademoiselle Ella. (фр.) – Я рад с вами познакомиться, мадмуазель Элла.

35

Bar au beurre blanc (фр.) – лаврак или сибас в сливочном соусе.

36

Guernica (исп.) – известная картина Пабло Пикассо, посвященная жертвам Гражданской войны в Испании.

37

Mon fils (фр.) – мой сын.

38

Vite (фр.) – быстро.

39

eau-de-nil (фр.) – цвет нильской воды – зеленовато-голубой.

40

Leica – фотокамера одноименной немецкой компании, основанной в 1849 г. и выпускающей оптические приборы.

41

Palais des Gouverneurs (фр.) – дворец губернатора.

42

Ah, oui, le Tout-Paris (фр.) – Ну да, весь Париж.

43

Виридиан – насыщенно-зеленый с оттенком синевы.

44

Je t’embrasse (фр.) – целую тебя.

45

Bisous (фр.) – поцелуи.

46

хх – символ, обозначающий поцелуи и объятия.

47

Bonne année! (фр.) – С Новым годом!

48

Ma Chère (фр.) – Моя дорогая.

49

salon de thé (фр.) – кафе-кондитерская, чайная.

50

Мака́рон – Macarons (фр.) – французское кондитерское изделие из яичных белков, сахара и молотого миндаля.

51

Фра Беато Андже́лико (итал. Fra Beato Angelico, букв. «Брат Блаженный Ангельский») – святой католической церкви, итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканский монах. Причислен к лику блаженных католической церковью в 1983 году.

52

Numéro trois, rue des Arcades, s’il vous plait, monsieur (фр.) – Номер три, улица Аркад, пожалуйста, месье.

53

n’est-ce pas, chéri? (фр.) – Не так ли, дорогой?

54

turbot à la crème (фр.) – тюрбо (рыба отряда камбалообразных) в сливочном соусе.

55

Grand-mère (фр.) – бабушка.

56

Cантим – разменная монета во Франции.

57

Château de Chambord (фр.) – за́мок Шамбо́р, или Шамбо́рский замок, один из замков Луары, построен по приказу Франциска I.

58

Oh, mon Dieu! (фр.) – О, боже мой!

59

Non, merci (фр.) – Нет, спасибо.

60

C’est pas grave! (фр.) – Это не важно.

61

ma soeur (фр.) – моя сестра.

62

vin de pays (фр.) – местное вино.

63

Je t’aime (фр.) – Я тебя люблю.

64

Мармит – Marmite (англ.) – торговая марка пищевых спредов, производимых в Великобритании компанией Unilever.

65

Веллингтоны – резиновые сапоги, получившие название в честь Артура Уэлсли, который был первым герцогом Веллингтонским. Именно он поручил сапожнику переделать армейские ботфорты образца XVIII века в гражданскую обувь. Сначала эти модифицированные сапоги делали из кожи. Только в конце XIX века, с изобретением вулканизации, стали производиться водонепроницаемые сапоги из резины.

66

Ферстфут (англ. First-Foot, букв. «первая стопа») – старинная новогодняя традиция в Великобритании. Согласно народным поверьям, сохранившимся во многих странах Европы, первый человек, который переступит порог дома после наступления Нового года, определяет, насколько удачным для его обитателей будет наступивший год.

67

Ферт-оф-Форт (англ. Firth of Forth) – залив Северного моря у восточных берегов Шотландии.

68

«Шотландец» – The Scotsman (англ.) – шотландская газета со штаб-квартирой в Эдинбурге. Изначально основанная как радикальная политическая газета в 1817 году, она стала издаваться ежедневно в 1855 году.

69

ЖВВС – Женские вспомогательные воздушные силы (Women’s Auxiliary Air Force (WAAF), женский вспомогательный корпус ВВС Великобритании.

70

КВВС – Королевские военно-воздушные силы, ВВС Великобритании (Royal Air Force (RAF).

71

Восточный Лотиан (англ. East Lothian) – округ в Шотландии.

72

«Хижина Ниссена» – тип сборного полукруглого строения с каркасом из гофрированной стали, который использовался в различном качестве в эпоху Первой и Второй мировых войн.

73

Татис – шотландское национальное блюдо – пюре из запеченной брюквы с картофелем.

74

«Харрикейн» (англ. Hawker Hurricane) – британский одноместный истребитель времён Второй мировой войны, разработанный фирмой Hawker Aircraft Ltd. в 1934 году. Всего построено более 14 500 экземпляров.

75

Басс-Рок (англ. Bass Rock) – остров-скала вулканического происхождения в Шотландии. Находится в заливе Ферт-оф-Форт.

76

Je t’embrasse très fort, ma chère (фр.) – Целую тебя очень крепко, моя дорогая.

77

Булка к чаю (кекс) – традиционная шотландская выпечка.

78

УСО – управление спецопераций – британская разведывательно-диверсионная служба, работавшая во время Второй мировой войны (Special Operations Executive, (SOE) англ.).

79

Arisaig House (англ.) – название отеля.

80

Страны «оси» – во Второй мировой это Германия, Италия и Япония.

81

81 УСО – Управление специальных операций – британская разведывательно-диверсионная служба (англ. Special Operations Executive, SOE. Также ироничная расшифровка аббревиатуры SOE – Statement of Expenditure – Расходная ведомость).

82

Боши – презрительное прозвище немцев во Франции.

83

Шенонсо – один из замков Луары.

84

n’est-ce pas? (фр.) – не так ли?

85

soupe à l’oignon (фр.) – луковый суп, национальное блюдо Франции.

86

Спайк Джонс – американский музыкант, руководитель эстрадного оркестра. Работал в комедийном жанре. В основном исполнял со своим оркестром сатирические аранжировки.

87

Holy Corner – Святой уголок – это разговорное название небольшого района Эдинбурга. Название происходит от перекрестка, где встречаются Morningside Road, Colinton Road и Chamberlain Road; на каждом из углов перекрестка находится церковь.

88

Дранси – (фр. Drancy) – нацистский концентрационный лагерь и транзитный пункт для отправки в лагеря смерти, существовавший в 1941–1944 годах во Франции.

89

Dinky Toys (Динки тойз), брит. – производитель литых игрушек из цинка, в основном миниатюрных автомобилей, с 1934 по 1979 год на заводе в Биннс-роуд в Ливерпуле.

90

Hoover – компания по производству пылесосов, основана в 1908 году Уильямом Грэхемом Хувером.

91

Мэлори Тауэрс (англ. Malory Towers) – героиня серии из шести романов английского детского автора Энида Блайтона.

92

«Ветер в ивах» (англ. The Wind in The Willows) – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма. Впервые была издана в Англии в 1908 году.

93

КША – Королевская шотландская академия – независимая организация художников, скульпторов и архитекторов Шотландии (англ. Royal Scottish Academy (RSA)).

94

Ровный киль – положение корабля на воде без дифферента, т. е. осадка носом и кормой одинаковы.

95

au beurre salé (фр.) – соленое масло.

96

«Лента Алисы» – ободок для волос или эластичная повязка.

97

Сансер (Sancerre) – французское вино высшей категории, производимое в районе Сансер в восточной части долины Луары.

98

Charmants – очаровательно (фр.).

99

McEwan Hall – зал торжеств Университета Эдинбурга, подаренный Уильмом МакЭваном 1897 году.

100

Gaudeamus Igitur – «Гаудеамус» или «Гаудеамус игитур» – студенческая песня (гимн) на латинском языке.

101

Kintsukuroi – кинцукурой, переводится с японского как «золотая склейка».

102

Merci, ma soeur (фр.) – Спасибо, сестра.

103

je suis désolée (фр.) – мне жаль.

104

N’est-ce pas – Не так ли? (фр.)

105

Orangina – «Оранжина» – газированный напиток с цитрусовым вкусом и ароматом, изготовленный с использованием сока цитрусовых, апельсиновой цедры и мякоти.

Content

Фиона Валпи
Море воспоминаний

2014, Эдинбург

Часть 1

1938, Île de Ré

2014, Эдинбург

1938, Île de Ré

2014, Эдинбург

1939, Paris

2014, Эдинбург

1940, Эдинбург

2014, Эдинбург

Часть 2

1942, Шотландия

2014, Эдинбург

1942, Шотландия

2014, Эдинбург

1945, Эдинбург

2014, Эдинбург

1955, Эдинбург

2014, Эдинбург

1957, Эдинбург

2014, Эдинбург

Часть 3

1970, Эдинбург

2015, Эдинбург

1970, Île de Ré

2015, Эдинбург

2015, Île de Ré

Послесловие автора

Благодарности

Примечания