Кейт Элизабет Расселл

Моя темная Ванесса

Kate Elizabeth Russell

MY DARK VANESSA

Copyright © 2018 by Kate Elizabeth Russell

Published in the Russian language by arrangement with ICM Partners and Curtis Brown Group Limited

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

Перевод с английского Любови Карцивадзе

Иллюстрация на обложке: © Wojciech Zwolinski / Arcangel images

Переводчик Любовь Карцивадзе

Редактор Екатерина Чевкина

Корректоры: Ирина Чернышова, Ольга Левина

Компьютерная верстка: Ирина Буслаева

Главный редактор Александр Андрющенко

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2020.

⁂

Я выросла и получила образование в штате Мэн: сначала училась там в девятом и десятом классах частной школы (без пансиона), откуда ушла по личным причинам, а потом в колледже. Знаю, что из-за поверхностного сходства этих фактов с некоторыми вымышленными моментами «Моей темной Ванессы» читатели, немного знакомые с моей биографией, могут сделать поспешный вывод, будто я рассказываю тайную историю собственной жизни. Это не так. Перед вами художественный вымысел, и его персонажи и сюжет – целиком и полностью плод моей фантазии.

Всякому, кто следил за новостями в последние несколько лет, знакомы истории, схожие с сюжетом моего романа, который я переплавила в своем воображении. Кроме того, я вплела в повествование и другие элементы, такие как теория переломной травмы, поп-культура и постфеминизм начала двухтысячных, а также мое собственное противоречивое отношение к «Лолите». Все это – нормальный творческий процесс. Рискуя переусердствовать с предостережениями, повторюсь: ничто в этом романе не задумывалось как пересказ реальных событий. За исключением выше-перечисленных обыденных аналогий, эта история – не обо мне, не о моих учителях и не о моих знакомых.

Посвящается настоящим долорес гейз и ванессам уай, чьи истории еще не услышали, не приняли на веру и не поняли

2017

Я СОБИРАЮСЬ НА РАБОТУ. Пост провисел уже восемь часов. Завивая волосы, я обновляю страницу. Уже 224 репоста и 875 лайков. Надеваю черный шерстяной костюм; снова обновляю. Достаю из-под дивана черные балетки; обновляю. Пристегиваю к лацкану жакета позолоченный бейдж; обновляю. С каждым разом числа растут, а комментариев становится все больше.

«Ты такая сильная».

«Ты такая храбрая».

«Только конченый урод может так поступить с ребенком!»

Я открываю последнее сообщение, которое отправила Стрейну четыре часа назад: «Ну ты в порядке или?..» Он не прочел его, не ответил. Я печатаю еще одно: «Если захочешь поговорить, я здесь». Потом, передумав, стираю и отправляю выразительную строчку вопросительных знаков. Выждав несколько минут, я набираю его номер, но попадаю на автоответчик. Так что я засовываю мобильник в карман, выхожу из квартиры и захлопываю за собой дверь. Не обязательно лезть из кожи вон. Он заварил эту кашу. Это его проблема, не моя.

На работе я сижу за стойкой консьержа в углу гостиничного лобби и даю постояльцам рекомендации, куда сходить и какие блюда попробовать. Высокий сезон подходит к концу, немногочисленные туристы еще иногда приезжают, чтобы полюбоваться на листву, но вскоре Мэн закроется на зиму. С неизменной натянутой улыбкой я бронирую столик в ресторане для пары, отмечающей первую годовщину свадьбы, и отдаю распоряжение, чтобы по возвращении в номере их поджидала бутылка шампанского, – красивый жест, который обеспечит мне щедрые чаевые. Я заказываю машину, чтобы семью наших клиентов отвезли в аэропорт. Мужчина, который каждый второй понедельник бывает в городе по рабочим делам и останавливается у нас в отеле, приносит мне три грязные рубашки и спрашивает, нельзя ли вернуть их из химчистки к утру.

– Я устрою, – говорю я.

Мужчина ухмыляется, подмигивает:

– Ванесса, ты лучше всех.

В перерыве я сижу в пустой кабинке в подсобке, пялюсь в телефон и ем вчерашний сэндвич, оставшийся после какого-то мероприятия. Как одержимая, я снова и снова проверяю пост в Фейсбуке. Мои пальцы движутся сами по себе, глаза скользят по экрану и обнаруживают все больше лайков и репостов, десятки комментов: «ты такая бесстрашная», «заставь мир услышать твою историю», «я тебе верю». Прямо пока я читаю, всплывает многоточие – кто-то печатает комментарий в эту самую секунду. Как по волшебству, появляются новые слова поддержки и ободрения, и я швыряю телефон через стол и выбрасываю остатки зачерствевшего сэндвича в мусорную корзину.

Я уже собираюсь вернуться в лобби, когда телефон начинает вибрировать. Входящий звонок – Джейкоб Стрейн. Отвечая, я издаю смешок от облегчения, что он жив, что он звонит.

– Как ты?

На миг повисает мертвая тишина, и я замираю, остановив взгляд на окне, выходящем на Монумент-сквер, осеннюю фермерскую ярмарку и кафе на колесах. Стоит начало октября, осень в разгаре, и все в Портленде выглядит, словно глянцевый каталог: круглые тыквы и горлянки, бутыли с яблочным сидром. Женщина в клетчатой фланелевой рубашке и резиновых сапогах идет через площадь, улыбаясь младенцу в слинге у себя на груди.

– Стрейн?

Он тяжело вздыхает:

– Полагаю, ты видела.

– Да, – говорю я. – Я видела.

Я не задаю вопросов, но он все равно пускается в объяснения. Говорит, школа начинает внутреннее расследование и он готовится к худшему. Его, скорее всего, вынудят уволиться. Он сомневается, что протянет до конца учебного года, а может, уйдет еще до рождественских каникул. Звук его голоса вызывает у меня столь сильное потрясение, что я едва понимаю, о чем он. В последний раз мы говорили много месяцев назад: когда мой папа умер от сердечного приступа, меня охватила паника и я сказала Стрейну, что больше так не могу. Внезапный припадок добродетельности, которые у меня регулярно случаются после очередного косяка – потери работы, расставания с парнем или нервного срыва, – как будто, став паинькой, можно задним числом исправить все, что я разрушила.

– Но они уже проводили расследование, когда она была твоей ученицей, – говорю я.

– А теперь проведут еще раз. Всех опрашивают заново.

– Если в прошлый раз они решили, что ты ни в чем не виноват, с чего бы они передумали сейчас?

– Ты что, новости не смотришь? Времена меняются.

Мне хочется сказать, что он принимает ситуацию слишком близко к сердцу, что все будет в порядке, раз он невиновен, но я знаю, что он прав. В последний месяц атмосфера стремительно накалялась: одна за другой женщины начали обвинять мужчин в приставаниях и сексуальных домогательствах. До сих пор под удар попадали главным образом знаменитости: музыканты, политики, кинозвезды, – но разоблачения не избежали и некоторые менее известные мужчины. Вне зависимости от социального положения, обвиняемые реагируют одинаково. Сначала они все отрицают. Затем, когда становится ясно, что обвинения не утихнут сами собой, они с позором увольняются с работы и делают публичное заявление, в котором в расплывчатых выражениях извиняются, при этом не признавая своей вины напрямую. И наконец, последний шаг: они затихают и исчезают из виду. Просто невероятно день за днем наблюдать, с какой легкостью эти мужчины повергаются в прах.

– Все должно обойтись, – говорю я. – Все, что она написала, – ложь.

Стрейн на другом конце провода со свистом втягивает в себя воздух.

– Не уверен, что она лжет. Это вопрос формулировок.

– Да ты ведь к ней едва притронулся. А она пишет, что ты ее физически домогался.

– Домогался, – презрительно хмыкает он. – Домогательством можно назвать что угодно. Так же, как рукоприкладство может означать, что ты схватил человека за запястье или толкнул его плечом. Это бессмысленный юридический термин.

Я смотрю в окно на толчею на фермерской ярмарке, на стаи чаек. Продавщица еды снимает крышку с металлической кастрюли, выпуская облако пара, и достает два тамале.

– Знаешь, на прошлой неделе она мне написала.

Секундное молчание.

– Вот как?

– Спрашивала, не хочу ли я тоже выступить публично. Наверное, решила, что все будет выглядеть правдоподобнее, если она и меня впутает.

Стрейн молчит.

– Я не ответила. Естественно.

– Ну да, – говорит он. – Разумеется.

– Я думала, она блефует. Не ожидала, что у нее хватит духу. – Я наклоняюсь, прижимаюсь лбом к оконному стеклу. – Все обойдется. Ты же знаешь, я на твоей стороне.

И при этих словах он выдыхает. Так и вижу улыбку облегчения на его лице, морщинки в уголках глаз.

– Этих-то слов мне и не хватало, – говорит он.

Вернувшись за стойку, я захожу на Фейсбук, ввожу в строку поиска «Тейлор Берч», и на экране появляется ее страница. Я проматываю немногочисленные открытые публикации, в которые тщательно вчитывалась годами, фотографии и статусы, и возвращаюсь к верхнему посту – о Стрейне. Числа продолжают расти – уже 438 репостов, 1800 плюс новые комментарии, все как под копирку.

«Ты вдохновляешь».

«Восхищаюсь твоей силой».

«Не позволяй заткнуть себе рот, Тейлор».

Когда мы со Стрейном познакомились, мне было пятнадцать, а ему сорок два – почти идеальная тридцатилетняя разница. Такой она мне тогда казалась – идеальной. Мне нравилась ее гармоничность: он был втрое старше меня, и так легко было представить, как я трижды помещаюсь у него внутри: одна я свернулась вокруг его мозга, другая – вокруг сердца, третья – превратилась в жидкость и бежит по его венам.

По его словам, в Броувике романы между учителями и ученицами были не редкостью, но с ним такого не случалось: до меня у него никогда не возникало подобного желания. Я была первой школьницей, которая вызвала у него подобные мысли. Было во мне что-то особенное – ради меня стоило рискнуть. Я обладала особым притягательным очарованием.

Моя молодость для него не имела значения. Главным образом ему нравился мой внутренний мир. Он говорил, что у меня эмоциональный интеллект гения, что я пишу, как вундеркинд, что он может со мной разговаривать, может мне довериться. Что во мне таится мрачный романтизм – такой же, как и в нем самом. До меня никто не понимал темные закоулки его души.

«Такой уж я невезучий, – сказал он однажды. – Нашел наконец-то родственную душу, а ей пятнадцать лет».

«Раз уж ты заговорил об удаче, – парировала я, – поставь себя на мое место: тебе пятнадцать, а твоя родственная душа – какой-то старикан».

После моих слов он взглянул мне в лицо, чтобы убедиться, что я пошутила. Ну конечно, это была шутка. На своих прыщавых, усыпанных перхотью ровесников я и смотреть не хотела. Они бывали такими жестокими! Смотрели на девочек, как на конструктор, оценивали части наших тел по десятибалльной шкале. Я была создана для другого. Мне нравилась взрослая осмотрительность Стрейна, его неторопливые ухаживания. Он сравнивал мои волосы с кленовой листвой, давал мне почитать стихи – Эмили, Эдну, Сильвию. Благодаря стараниям Стрейна я увидела себя его глазами – увидела девушку, способную «восстать из праха с рыжею копной волос и пожрать его, как воздух». Он так сильно любил меня, что иногда, когда я выходила из кабинета, садился на мое место и клал голову на парту, пытаясь вдохнуть оставшийся после меня запах. И все это еще до нашего первого поцелуя. Он обращался со мной бережно. И так старался поступать правильно.

Легко назвать точный момент, когда все началось: я вошла в его озаренный солнцем класс и впервые почувствовала, как он впивается в меня глазами. Куда сложнее определить, когда все закончилось – если, конечно, все действительно закончилось. По-моему, все прекратилось, когда мне было двадцать два и он сказал, что ему нужно взять себя в руки и он не может жить нормально, пока я рядом. Однако в последние десять лет мы продолжали созваниваться среди ночи, заново проживать прошлое и посыпать солью рану, которой не позволяли зарубцеваться.

Думаю, именно ко мне он обратится за поддержкой лет через десять-пятнадцать, когда его здоровье начнет сдавать. Кажется, это самое правдоподобное окончание нашей истории любви: я, преданная как собака, бросаю все и спешу услужить, а он берет, берет и берет.

Выйдя с работы в одиннадцать, я иду по безлюдным центральным улицам. Каждый квартал, который я прохожу, не взглянув на пост Тейлор, я считаю личной победой. Дома я все еще не смотрю на телефон. Я вешаю в шкаф рабочий костюм, умываюсь, выкуриваю косяк в постели и выключаю свет. Самоконтроль.

Но в темноте от прикосновения простыней к ногам что-то начинает глодать меня изнутри. Меня вдруг переполняет голод – мне нужно, чтобы меня обнадежили, чтобы он прямо сказал, что, конечно же, не делал того, о чем говорит эта девушка. Мне нужно, чтобы он повторил, что она лжет, что она была лгуньей десять лет назад и так ею и осталась, что ее просто заворожил статус жертвы.

Он берет трубку после первого же гудка, словно ждал моего звонка.

– Ванесса.

– Прости. Знаю, что поздно. – И я замолкаю, не зная, как попросить о том, чего я хочу. Мы так давно этого не делали. Мой взгляд блуждает по темной спальне, выхватывает из темноты очертания открытой дверцы шкафа, тень уличного фонаря на потолке. В кухне гудит холодильник, капает вода из крана. Стрейн у меня в долгу. За мое молчание, за мою преданность.

– Я быстро, – говорю я. – Всего несколько минут.

Шелестят простыни: он садится в постели, перекладывает телефон от одного уха к другому, и на секунду мне кажется, что он скажет нет. Но потом, полушепотом, который превращает мои кости в молоко, он начинает рассказывать мне, какой я была когда-то:

– Ванесса, ты была молода и лучилась красотой. Ты была юной, чувственной и такой живой, что я боялся тебя как чумы.

Я переворачиваюсь на живот и кладу между ног подушку. Я прошу его воссоздать какое-нибудь воспоминание, момент, в котором найдется место для меня. Он молчит, перебирая в памяти эпизоды из нашей жизни.

– В кабинете за аудиторией, – говорит он. – Стояла середина зимы. Ты лежала на диване, твою кожу покрывали мурашки.

Я закрываю глаза и переношусь в тот кабинет. Белые стены и блестящий паркет, стол со стопкой еще не проверенных контрольных, колючий диван, шипящий радиатор и одно-единственное окно – восьмиугольное, со стеклом цвета морской волны. Пока он ласкал меня, я не сводила взгляда с этого окна и будто оказывалась под водой. Мое тело становилось невесомым, его покачивало течением, и мне было безразлично, где дно, а где поверхность.

– Я целовал тебя, там внизу. Ты кипела в моих руках. – Он тихонько усмехнулся. – Так ты это называла. «Заставь меня вскипеть». Какие забавные выражения ты придумывала. Ты была такой стеснительной. Ненавидела все это обсуждать, хотела, чтобы я просто взялся за дело. Помнишь?

Нет, не совсем. Многие мои воспоминания о том времени смутные, обрывочные. Мне нужно, чтобы он заполнил пробелы, хотя иногда девушка, которую он описывает, кажется совершенно незнакомой.

– Тебе сложно было сдерживать стоны, – говорит он. – Ты закусывала губу, чтобы не закричать. Помню, однажды прикусила губу до крови, но не позволила мне остановиться.

Я прижимаюсь лицом к матрасу, трусь о подушку, в то время как его слова наводняют мой мозг, переносят меня из моей постели в прошлое, где мне пятнадцать лет и я лежу раскинувшись на диване в его кабинете, обнаженная ниже талии, где я дрожу, горю, а он стоит на коленях у меня между ног, не сводя глаз с моего лица.

«Боже, Ванесса, твоя губа, – говорит он. – У тебя кровь».

Я качаю головой, вцепляюсь пальцами в подушки. Все нормально, продолжай. Просто покончи с этим.

– Ты была такой ненасытной, – говорит Стрейн. – А каким упругим было твое тело.

Кончая, я тяжело дышу через нос, а он спрашивает, помню ли я, что чувствовала. Да, да, да. Помню. Чувства всегда были моим якорем – то, что он со мной делал, как я извивалась в его объятиях и просила еще и еще.

Я хожу к Руби восемь месяцев – с тех пор, как умер папа. Сначала она помогала мне справиться с утратой, но потом мы стали все больше обсуждать мою маму, моего бывшего парня, мою неудовлетворенность работой, неудовлетворенность вообще всем. Даже несмотря на скользящую шкалу Руби, это транжирство – отдавать пятьдесят баксов в неделю только за то, чтобы меня выслушали.

Ее кабинет – комната с двумя креслами, диваном, журнальными столиками, на которых стоят коробки с салфетками, и мягким освещением – находится в паре кварталов от отеля. Окна выходят на залив Каско: видно кружащих над рыбацкими пирсами чаек, медлительные нефтяные танкеры и автобусы-амфибии, с кряканьем соскальзывающие в воду и превращающиеся в лодки. Руби старше меня – она годится мне не в матери, а скорее в старшие сестры. У нее темно-русые волосы, она носит одежду из натуральных тканей. Мне нравятся ее сабо с деревянными каблуками, нравится, как они цокают, когда она ходит по кабинету.

– Ванесса!

А еще мне нравится, как она произносит мое имя, когда открывает дверь. Как будто она рада, что на пороге оказалась я, а не кто-нибудь еще.

На этой неделе мы обсуждаем мои планы на грядущие праздники: скорее всего, я поеду в родительский дом – впервые с тех пор, как не стало папы. Я боюсь, что мать в депрессии, и не знаю, как поднять с ней эту тему. Мы с Руби придумываем план, проговариваем разные сценарии, вероятные ответы мамы, если я предположу, что ей нужна помощь.

– Думаю, все будет нормально, – говорит Руби. – Главное – отнеситесь к ней с пониманием. Вы двое довольно близки. Вы можете обсуждать и неприятные вопросы.

Это мы-то близки? Я не спорю, но и не соглашаюсь. Иногда я поражаюсь, как легко я ввожу людей в заблуждение. А ведь я даже не специально.

Мне удается не открывать пост в Фейсбуке до конца сеанса, когда Руби достает телефон, чтобы внести в календарь время нашей следующей встречи. Подняв глаза, она замечает, что я лихорадочно прокручиваю ленту, и спрашивает, не случилась ли какая-то сенсация.

– Дайте угадаю, – говорит она. – Разоблачили очередного абьюзера.

Похолодев, я отрываю взгляд от телефона.

– Спасу нет от этих бесконечных обличений, – печально улыбается она и заговаривает о последней оскандалившейся знаменитости – режиссере, который всю свою карьеру снимал фильмы об издевательствах над женщинами. За кадром он якобы любил появляться перед молоденькими актрисами без одежды и уламывал их на минет.

– Кто бы мог подумать, что этот парень – извращенец? – иронически спрашивает Руби. – Все нужные доказательства в его фильмах. Эти мужчины прячутся прямо у нас под носом.

– Только потому, что мы им потворствуем, – отзываюсь я. – Мы на все смотрим сквозь пальцы.

Она кивает:

– Очень точно.

Наш разговор щекочет мне нервы. Я подбираюсь очень близко к краю пропасти.

– Не знаю, что и думать о женщинах, которые снова и снова соглашались с ним работать, – говорю я. – Неужели у них нет никакого самоуважения?

– Ну, нельзя винить женщин, – говорит Руби.

Не возражая, я протягиваю ей чек.

Дома я накуриваюсь и, не выключив свет, засыпаю на диване. В семь утра мой телефон жужжит на паркете – пришло сообщение. На нетвердых ногах я иду за ним через всю комнату. Мама. «Привет, солнышко. Просто подумала о тебе».

Глазея на экран, я прикидываю, что ей известно. Пост Тейлор висит на Фейсбуке уже три дня, и, хотя мама не общается ни с кем из Броувика, он разошелся очень широко. И потом, в последнее время она вечно онлайн: лайкает, репостит, ругается с троллями-консерваторами. Она легко могла его увидеть.

Я сворачиваю сообщение и захожу в Фейсбук: 2300 репостов, 7900 лайков. Вчера вечером у Тейлор появился новый публичный статус:

«ВЕРЬТЕ ЖЕНЩИНАМ».

2000

СВОРАЧИВАЯ НА ДВУХПОЛОСНОЕ ШОССЕ НА НОРУМБЕГУ, мама сказала:

– Я очень хочу, чтобы в этом году ты побольше общалась с людьми.

Начинался мой второй год в старшей школе, в тот день я переезжала в общежитие и у мамы оставался последний шанс вытянуть из меня какие-то обещания, прежде чем меня целиком поглотит Броувик и ее доступ ко мне ограничится телефонными разговорами и каникулами. В прошлом году она боялась, что в школе-пансионе я стану оторвой, и заставила меня пообещать, что я не буду пить и заниматься сексом. В этом году она хотела, чтобы я пообещала завести новых друзей, что казалось куда более обидным, даже жестоким. Мы с Дженни были в ссоре уже пять месяцев, но рана по-прежнему не зажила. От одной фразы «новые друзья» у меня внутри все переворачивалось; сама мысль об этом казалась предательством.

– Я просто не хочу, чтобы ты круглыми сутками сидела в своей комнате, – сказала мама. – Что в этом плохого?

– Дома я все равно сидела бы у себя в комнате.

– Но ты будешь не дома. Разве не в этом все дело? Помню, ты, когда нас уговаривала на эту школу, упоминала социальные связи.

Я вжалась в сиденье, мечтая, чтобы мое тело полностью в нем утонуло и мне не пришлось бы слушать, как мама обращает мои собственные слова против меня. Полтора года назад к нам на урок пришел представитель Броувика и показал нам рекламный видеоролик с аккуратным кампусом, залитым солнечным светом. После этого я принялась уговаривать родителей, чтобы они разрешили мне подать документы в эту школу, и составила список из двадцати пунктов, озаглавленный «Почему Броувик лучше государственной школы». Среди моих аргументов значились социальные связи, а также процент поступивших в колледж выпускников и количество углубленных курсов. Все это я позаимствовала из брошюры. В результате, чтобы убедить родителей, хватило всего двух пунктов: я выиграла стипендию, так что им не пришлось бы тратить деньги, а в школе «Колумбайн» произошло массовое убийство. Мы целыми днями смотрели CNN, где раз за разом крутили съемки, на которых дети спасались бегством. Когда я сказала: «В Броувике такого никогда бы не случилось», родители переглянулись, словно я облекла в слова их мысли.

– Ты все лето кисла, – сказала мама. – Пора уже встряхнуться и жить дальше.

– Неправда, – промямлила я.

Но это была правда. Я либо тупила перед телевизором, либо валялась в гамаке в наушниках, слушая песни, которые гарантированно доводили меня до слез. Мама говорила, что нельзя купаться в жалости к себе: всегда найдется, из-за чего расстроиться, а ключ к счастливой жизни – не позволять себе скатываться в отрицательные эмоции. Она не понимала, как приятна бывает грусть; после нескольких часов в гамаке с Фионой Эппл в ушах я чувствовала нечто лучшее, чем счастье.

Теперь, сидя в машине, я закрыла глаза.

– Жалко, папа не поехал. При нем ты бы со мной так не разговаривала.

– Он сказал бы тебе то же самое.

– Да, но хотя бы потактичней.

Даже с закрытыми глазами я видела все, что пролетало за окном. Я училась в Броувике только второй год, но мы ездили этой дорогой не меньше дюжины раз. Мы проехали молочные фермы и пологие холмы Западного Мэна, универмаги с рекламой холодного пива и живой наживки, фермы с просевшими крышами, автосвалки на заросших полуметровой травой и золотарником дворах. Но после въезда в Норумбегу вокруг становилось очень красиво: идеальный центр города, пекарня, книжный магазин, итальянский ресторан, табачная лавка, публичная библиотека, а на вершине холма – сияюще-белый кампус Броувика из дерева и кирпича.

Мама свернула к главному въезду. В честь дня заезда большую вывеску «ШКОЛА БРОУВИК» украсили темно-красными и белыми воздушными шарами. Узкие дорожки кампуса были забиты легковыми машинами и кое-как припаркованными джипами, нагруженными всяким добром; кругом, разглядывая корпуса, бродили родители и новые ученики. Мама подалась вперед, склонившись над рулем, и, когда машина сделала рывок, остановилась и дернулась снова, воздух между нами подрагивал от напряжения.

– Ты умная, интересная девочка, – сказала она. – У тебя должно быть полно друзей. Не проводи все свое время с одним человеком.

Она наверняка не хотела, чтобы ее слова прозвучали так резко, но я все равно огрызнулась:

– Дженни не просто какой-то человек! Она была моей соседкой по комнате.

Я сказала это так, будто глубина наших отношений должна быть очевидна: эта сбивающая с толку близость, которая иногда делала мир за стенами общей комнаты приглушенным и бледным. Но маме было не понять. Она никогда не жила в общежитии, никогда не училась в колледже, не говоря уж о школе-пансионе.

– Соседка или не соседка, – ответила она, – но ты могла бы подружиться и с кем-нибудь еще. Я просто говорю, что зацикливаться на одном человеке не совсем правильно.

Когда мы подъехали к лужайке, очередь из машин перед нами разделилась. Мама включила левый поворотник, потом правый.

– Куда мне ехать?

Вздохнув, я показала налево.

Общежитие «Гулд» было небольшим – по сути, просто домом с восемью комнатами и апартаментами дежурной. В прошлом году мне в жилищной лотерее досталась комната на одного – редкость для десятиклассницы. Нам пришлось трижды возвращаться к машине, чтобы перенести все мои вещи: два чемодана с одеждой, коробку книг, дополнительные подушки, постельное белье, лоскутное одеяло, сшитое мамой из старых футболок, которые стали мне малы, напольный вентилятор, который мы поставили посреди комнаты.

Пока мы разбирали вещи, мимо открытой двери проходили люди – родители, ученики. Чей-то младший брат носился взад и вперед по коридору, потом упал и завопил. Мама вышла в туалет, и я услышала, как она с фальшивой любезностью с кем-то здоровается, а голос другой матери здоровается в ответ. Я перестала расставлять книги на полке над столом и прислушалась. Прищурившись, я попыталась вспомнить голос – это была миссис Мерфи, мама Дженни.

Мама вернулась в комнату и закрыла дверь.

– Что-то шумно становится, – сказала она.

Задвигая книги на полку, я спросила:

– Это была мама Дженни?

– Угу.

– А Дженни ты видела?

Мама кивнула, но больше ничего не сказала. Какое-то время мы молча разбирали вещи. Когда мы заправляли кровать, натягивая простыню на полосатый матрас, я сказала:

– Если честно, мне ее жалко.

Мне понравилось, как это прозвучало, но это, конечно, было враньем. Еще накануне вечером я целый час разглядывала себя в зеркало в своей спальне, пытаясь увидеть себя глазами Дженни и гадая, заметит ли она, как посветлели мои волосы от спрея Sun In, какие у меня новые сережки-кольца.

Мама молча вытащила из пластикового чехла одеяло. Я знала: она боится, что я пойду на попятную и мне опять разобьют сердце.

– Даже если она захочет помириться, – продолжала я, – я не стану тратить на нее время.

Разглаживая наброшенное на кровать одеяло, мама слегка улыбнулась.

– Она еще встречается с тем мальчиком?

Речь шла о Томе Хадсоне, парне Дженни и катализаторе нашей ссоры. Я пожала плечами, будто не знала, но это было не так. Разумеется, я знала. Все лето я заходила на страницу Дженни в AOL, и ее статус отношений никогда не менялся: «Несвободна». Они все еще были вместе.

Перед уходом мама дала мне четыре двадцатки и заставила меня пообещать, что я буду звонить домой каждое воскресенье.

– Не забывай, – напутствовала она. – А на папин день рождения ты едешь домой. – Она обняла меня так крепко, что стало больно.

– Я задыхаюсь.

– Прости-прости. – Она надела солнечные очки, чтобы спрятать слезы. Выходя из комнаты, она наставила на меня палец. – Будь умницей. И побольше общайся.

Я отмахнулась:

– Да-да-да.

С порога я наблюдала, как она идет по коридору и спускается по лестнице. И вот она исчезла. Я услышала два приближающихся голоса, счастливый раскатистый смех мамы и дочки. Когда показались Дженни и ее мать, я побыстрей нырнула обратно в комнату. Я успела увидеть их только мельком – достаточно, чтобы заметить, что она подстриглась и надела платье, которое весь прошлый год провисело в шкафу. Никогда на моей памяти она его не носила.

Лежа на кровати, я обводила комнату взглядом и прислушивалась к прощаниям в коридоре, всхлипам и тихому плачу. Я вспомнила, как год назад заселялась в общежитие для девятиклассников, как в первую же ночь мы с Дженни засиделись допоздна. Из ее бумбокса играли Smiths и Bikini Kill – я о таких группах никогда раньше не слышала, но притворилась, будто их знаю. Я боялась, что иначе станет видно: я лохушка, деревенщина, и тогда Дженни потеряет ко мне интерес. В первые дни в Броувике я написала в дневнике: «Больше всего мне нравится, что здесь я знакомлюсь с такими людьми, как Дженни. Она охрененно КРУТАЯ! Просто тусуясь с ней, я тоже учусь быть крутой!» Позже я вырвала и выбросила эту страницу. При виде ее у меня щеки горели от стыда.

Дежурной в «Гулде» назначили мисс Томпсон – новую учительницу испанского, только что закончившую колледж. На наше первое вечернее собрание в комнате отдыха она принесла цветные маркеры и листочки, чтобы мы повесили себе на двери таблички с именами. Все девочки, кроме нас с Дженни, были старшеклассницами. Мы держались подальше друг от друга, сели на противоположных концах стола. Рисуя свою табличку, Дженни сутулилась, ее короткие каштановые волосы спадали на щеки. Когда она подняла голову, чтобы взять другой маркер, ее взгляд скользнул сквозь меня, словно вообще не замечая.

– Прежде чем расходиться по комнатам, возьмите вот это, – сказала мисс Томпсон и открыла полиэтиленовый пакет. Сначала я подумала, что это конфеты, но потом увидела, что внутри лежат серебристые свистки. – Скорее всего, они вам никогда не понадобятся. Но на всякий случай лучше иметь их при себе.

– Зачем нам может понадобиться свисток? – спросила Дженни.

– Ну, понимаешь, это просто принятая в кампусе мера безопасности. – По широкой улыбке мисс Томпсон было сразу понятно, что ей не по себе.

– Но в прошлом году нам их не выдавали.

– Это на случай, если кто-то попытается тебя изнасиловать, – сказала Дина Перкинс. – Свисти, чтобы его остановить. – Она поднесла свисток к губам и дунула изо всех сил. По коридору разнесся такой приятный громкий свист, что мы не могли не последовать ее примеру.

Мисс Томпсон попыталась перекричать шум.

– Ладно, ладно, – рассмеялась она. – Пожалуй, не помешает убедиться, что они работают.

– Неужели это правда может остановить человека, если он захотел тебя изнасиловать? – спросила Дженни.

– Ничто не остановит насильника, – сказала Люси Саммерс.

– Неправда, – ответила мисс Томпсон. – К тому же это не свистки против изнасилования. Это общее средство обеспечения безопасности. Если окажетесь в неприятной ситуации в кампусе, просто свистите.

– А мальчикам выдают свистки? – спросила я.

Люси и Дина закатили глаза.

– Зачем мальчикам свистки? – спросила Дина. – Включи мозги.

Дженни громко засмеялась, как будто минуту назад Люси с Диной не закатывали глаза на ее собственные вопросы.

В первый день занятий в кампусе царила суета. Окна дощатых корпусов были распахнуты, на стоянках для сотрудников заняты все места. За завтраком я пила черный чай, сидя в конце длинного деревянного стола. У меня слишком сводило желудок, чтобы я могла есть. Я разглядывала столовую с высоким потолком, новые лица и перемены в лицах знакомых. Я замечала все: что Марго Этертон зачесывает волосы вправо, чтобы спрятать свой ленивый глаз, что Джереми Райс каждое утро крадет из столовой по банану. Еще до того, как Том Хадсон начал встречаться с Дженни и у меня появилась причина обратить на него внимание, я заметила, в какой последовательности он надевает футболки с названиями музыкальных групп, которые носит под рубашками. Я никак не могла обуздать свою жуткую способность замечать столько всего о людях, которые наверняка в упор не видели меня саму.

Вступительная речь состоялась между завтраком и первым уроком. По сути, это было напутствие с целью вдохновить нас перед началом учебного года. Мы собрались в обитом деревом актовом зале. Между раскрытыми бархатными шторами струился свет, под которым блестели расставленные полукругом ряды стульев. Первые несколько минут директриса миссис Джайлз повторяла школьные правила и процедуры. Ее седеющие подстриженные волосы были заправлены за уши, хронически дрожащий голос журчал по залу; все выглядели румяными и свежими. Но к тому времени, как она сошла с кафедры, стало душно, и на лбах собравшихся начинали выступать капельки пота. В паре рядов позади меня кто-то простонал:

– Как долго это будет продолжаться?

Миссис Антонова свирепо оглянулась. Рядом со мной обеими руками обмахивала лицо Анна Шапиро. Проникающий в открытые окна сквозняк шевелил складки бархатных штор.

Затем через сцену размашисто прошагал мистер Стрейн, заведующий отделением литературы. Этого учителя я знала только в лицо. Он никогда у меня не преподавал, мы никогда не разговаривали. У него были волнистые черные волосы и черная борода, а очки отсвечивали так, что глаз было не разглядеть, но первое, что я заметила, – первое, что замечали все, – это его габариты. Он был не толстым, но крупным, широкоплечим и таким высоким, что сутулился, словно его тело хотело извиниться, что занимает столько места.

За кафедрой ему пришлось поднять микрофон до максимума. Когда он, бликуя под солнцем очками, начал говорить, я потянулась к рюкзаку и сверилась со своим расписанием. Вот он, последний урок сегодняшнего дня: продвинутый курс американской литературы с мистером Стрейном.

– Этим утром я вижу перед собой молодых людей, которым предстоят великие свершения.

Его слова гремели из колонок; произношение было таким отчетливым, что его почти больно было слушать: долгие гласные, твердые согласные. Тебя словно убаюкивали, только чтобы резко разбудить. Его речь сводилась к набору клише – тянитесь к звездам! Даже если не достанете, можете оказаться на луне, – но он был хорошим оратором и умудрялся наполнить свои слова глубоким смыслом.

– Пообещайте себе, что в этом учебном году несмотря ни на что постараетесь стать лучше, – говорил он. – Поставьте перед собой задачу сделать лучше Броувик. Оставьте свой след. – Он достал из заднего кармана брюк красный платок и, вытирая лоб, показал темное пятно пота подмышкой. – Я преподаю в Броувике тринадцать лет, – продолжал он, – и в эти тринадцать лет бессчетное количество раз становился свидетелем храбрых поступков, совершенных учениками этой школы.

Я заерзала на стуле, понимая, что тоже вспотела под коленками и в изгибах локтей, и попыталась сообразить, что он имеет в виду под храбрыми поступками.

В расписании на осеннее полугодие у меня стояли продвинутый французский, продвинутая биология, углубленный курс мировой истории, геометрия (для обделенных талантом к математике; даже миссис Антонова называла этот курс «геометрией для чайников»), факультатив под названием «Политика и СМИ в США», где мы смотрели CNN и обсуждали грядущие президентские выборы, и продвинутая американская литература. В первый день учебы я, навьючившись учебниками, бегала на уроки из одного корпуса в другой. Сразу стало заметно, как возросла нагрузка с прошлого года. Каждый учитель предупреждал нас о предстоящих трудностях, домашней работе, контрольных и ускорившихся, иногда даже головокружительных темпах учебы: ведь это была не обычная школа, а мы не были обычными подростками; будучи незаурядными молодыми людьми, мы должны были смело встречать сложности, приветствовать их. Меня постепенно охватывало утомление. К середине дня у меня уже закрывались глаза, так что вместо обеда я прокралась обратно в «Гулд», свернулась клубком в постели и расплакалась. Я спрашивала себя: если и дальше будет так тяжело, зачем вообще напрягаться? Это был плохой настрой, особенно для первого дня, и я невольно задумалась, что я вообще делала в Броувике, зачем мне дали стипендию, почему решили, что я достаточно умна, чтобы тут учиться. Меня и раньше порой затягивало в этот водоворот, и я всякий раз приходила к одинаковому выводу: скорее всего, со мной что-то не так. Моя врожденная слабость проявлялась в лени, я боялась труда. Кроме того, складывалось впечатление, что никто не мучается в Броувике так, как я. Остальные были всегда подготовлены, знали все ответы на каждом уроке. Глядя на них, казалось, что все проще простого.

Придя на последний урок – американскую литературу, – я первым делом заметила, что мистер Стрейн успел сменить рубашку. Он стоял, скрестив руки и прислонившись к доске, и казался еще крупнее, чем в актовом зале. Курс посещали десять учеников, включая Дженни и Тома, и, когда мы заходили в аудиторию, мистер Стрейн провожал каждого оценивающим взглядом. Когда появилась Дженни, я уже сидела за партой в паре стульев от Тома. При виде ее тот просиял и жестом пригласил сесть на пустой стул между нами. Том ничего не замечал, он не понимал, что об этом не может быть и речи. Сжимая лямки рюкзака, Дженни неестественно улыбнулась.

– Давай лучше сюда сядем, – сказала она, имея в виду противоположный край стола – подальше от меня. – Тут лучше.

Ее взгляд скользнул мимо меня так же, как на собрании в общежитии. В каком-то смысле глупо было тратить столько усилий, притворяясь, что нашей дружбы никогда не существовало.

Раздался звонок на урок. Мистер Стрейн не шевельнулся. Прежде чем заговорить, он дождался, пока мы затихнем.

– Полагаю, вы между собой знакомы. Но я знаком не со всеми.

Он встал перед столом и принялся бессистемно задавать вопросы, обращаясь то к тому, то к этому ученику: как зовут, откуда родом. Некоторых он спрашивал и о другом: есть ли братья или сестры; каким было самое дальнее путешествие; имей мы возможность выбрать себе новые имена, какими бы они были? Дженни учитель спросил, в каком возрасте она впервые влюбилась, и та залилась румянцем до самых ушей. Сидящий рядом Том тоже покраснел.

Когда наступила моя очередь представиться, я сказала:

– Меня зовут Ванесса Уай, и я, в общем-то, ниоткуда.

Мистер Стрейн откинулся на спинку стула.

– Ванесса Уай, в общем-то ниоткуда.

Услышав, как глупо звучат мои слова со стороны, я нервно засмеялась.

– То есть это не настоящий город. У него нет названия. Его называют просто Поселок Двадцать Девять.

– Это в Мэне? Дальше по восточному шоссе? – спросил он. – Я прекрасно знаю, где это. Там еще есть озеро с чудесным названием, Уэйл-что-то-там.

Я удивленно моргнула.

– Уэйлсбек-Лейк. Мы как раз на нем живем. Мы единственные, кто живет там круглый год.

У меня странно екнуло сердце. В Броувике я почти никогда не скучала по дому, но, возможно, так происходило из-за того, что никто не знал, откуда я.

– Да ну? – Мистер Стрейн на секунду задумался. – Тебе там не бывает одиноко?

На секунду я потеряла дар речи. Вопрос поразительно метко и безболезненно резал по живому. Хотя я никогда не использовала слово «одиночество», описывая, каково это – жить в лесной глуши; услышав его от мистера Стрейна, я ощутила: видимо, так и есть, так было всегда. Я внезапно смутилась, представив себе, как ясно одиночество написано у меня на лбу, раз учителя с ходу видят, как мне одиноко.

– Ну, может, иногда, – выдавила я, но мистер Стрейн уже спрашивал Грега Экерса, каково было переехать из Чикаго на холмы Западного Мэна.

Покончив со знакомствами, мистер Стрейн сказал, что его курс будет для нас в этом году самым сложным.

– Большинство учеников говорит мне, что я самый строгий учитель в Броувике. Некоторые даже утверждают, что я строже их преподавателей в колледже. – Дожидаясь, пока мы осознаем серьезность его слов, он постучал пальцами по столу, после чего подошел к доске, взял мел и начал писать.

– Уже пора начать записывать, – бросил он через плечо.

Мы схватились за тетради, а он начал лекцию о Генри Уодсворте Лонгфелло и его поэме «Песнь о Гайавате», о которой я никогда не слышала, да и остальные явно тоже. Однако, когда учитель спросил, знакомы ли мы с ней, мы дружно кивнули. Никто не хотел показаться глупым.

Пока Стрейн рассказывал, я украдкой оглядывала аудиторию. Скелет ее был таким же, как и в остальных помещениях гуманитарного корпуса: паркетный пол, стена встроенных книжных стеллажей, зеленые доски, парты, – но эта аудитория казалась уютной и обжитой. На полу лежал ковер с протертой посередине дорожкой, большой дубовый стол заливал свет старомодной зеленой лампы, на шкафу для бумаг стояли кофемашина и кружка с эмблемой Гарварда. Из открытого окна доносился запах свежескошенной травы и шум заводящейся машины; мистер Стрейн с таким нажимом писал на доске строку из Лонгфелло, что мел начал крошиться в его руке. В какой-то момент учитель прервался, повернулся к нам и сказал:

– На моем курсе вы должны усвоить как минимум одну вещь: мир состоит из бесконечно переплетающихся историй, каждая из которых важна и правдива.

Я торопливо записала каждое слово.

За пять минут до конца урока лекция внезапно оборвалась. Руки мистера Стрейна обвисли, плечи ссутулились. Отойдя от доски, он сел за парту, потер лицо и тяжело вздохнул, после чего устало сказал:

– Первый день всегда такой длинный.

Не зная, что делать, мы продолжали сидеть, занеся ручки над тетрадями.

Стрейн убрал руки от лица.

– Скажу вам честно, – сказал он. – Я пиздец как устал.

От удивления Дженни хихикнула. Иногда учителя шутили на уроке, но я никогда еще не слышала, чтобы кто-то из них матерился. Мне и в голову не приходило, что такое возможно.

– Вы не против, если я буду ругаться? – спросил он. – Наверное, сначала надо было попросить у вас разрешения. – Он с саркастичной искренностью всплеснул руками. – Если мои непристойные выражения кого-то из вас оскорбляют, говорите сейчас или вечно храните молчание.

Разумеется, никто ничего не сказал.

Первые несколько недель учебы прошли незаметно: череда уроков, черный чай на завтрак и сэндвичи с арахисовым маслом на обед, учебные часы в библиотеке, вечерний просмотр сериалов на канале WB в комнате отдыха «Гулда». За прогул собрания в общежитии мне назначили наказание, но я уговорила мисс Томпсон, что погуляю с ее собакой, вместо того чтобы целый час сидеть с ней в общежитии, – чего нам обеим не хотелось. Чаще всего утром перед занятиями я поспешно доделывала уроки, потому что, несмотря на все мои старания, мне всегда приходилось изо всех сил напрягаться, я всегда была на грани отставания. Учителя настаивали, что я могу исправиться; по их словам, я была сообразительной, но рассеянной и немотивированной – чуть более тактичная замена слову «ленивая».

Всего через несколько дней после заселения моя комната превратилась в кавардак из одежды, разрозненных записей и недопитых кружек чая. Я потеряла ежедневник, который должен был помочь мне все успевать, но это было закономерно, потому что я вечно все теряла. Не реже раза в неделю я, открывая дверь, обнаруживала в скважине свои ключи, оставленные кем-то, кто нашел их в туалете, аудитории или столовой. Я ни за чем не могла уследить: учебники падали в щель между кроватью и стеной, домашка мялась на дне рюкзака. Учителя вечно сердились на мои жеваные домашние задания, напоминали мне, что за неаккуратность оценка снижается.

– Тебе нужна система! – воскликнул учитель по углубленной истории, когда я лихорадочно перелистывала учебник в поисках сделанных накануне пометок. – Еще только вторая неделя учебы. Как ты умудрилась устроить такой хаос?

Пометки я в конце концов нашла, но факт оставался фактом: я была безалаберной, а безалаберность – признак слабости и серьезный недостаток.

В Броувике учителя раз в месяц ужинали со своими подопечными – обычно дома у учителя, но мой куратор миссис Антонова в гости нас никогда не приглашала.

– Границы необходимо соблюдать, – говорила она. – Не все учителя со мной согласятся, и это нормально. Они впускают учеников в свою жизнь, и это нормально. Но я не такая. Мы идем куда-нибудь, едим и, немного поболтав, расходимся. Границы.

В нашу первую встречу в новом году она повела нас в итальянский ресторан в центре. Пока я сосредоточенно накручивала на вилку лингвини, миссис Антонова отметила, что больше всего преподавателей беспокоит моя неорганизованность. Стараясь не показаться слишком пренебрежительной, я сказала, что поработаю над этим. Затем наша куратор по очереди рассказала каждому из своих подопечных, как о них отзываются учителя. Проблем с организацией больше ни у кого не оказалось, но кое у кого положение было похуже моего: Кайл Гуинн не сдал домашние задания по двум предметам, что считалось серьезной провинностью. Пока миссис Антонова зачитывала замечания его учителей, мы сидели, опустив взгляды на пасту в своих тарелках, чувствуя облегчение от того, что у нас все не настолько плохо. После ужина, когда наши тарелки унесли, миссис Антонова передала по кругу коробку круглых плюшек с вишневой начинкой.

– Это пампушки, – сказала она. – Украинское блюдо с родины моей матери.

Выйдя из ресторана, мы направились вверх по холму обратно в кампус; наша куратор оказалась рядом со мной.

– Ванесса, я забыла сказать, что в этом году тебе нужно записаться на дополнительные занятия. Может, даже сразу на несколько курсов. Тебе нужно думать о поступлении в колледж. В данный момент ты как абитуриент выглядишь неубедительно. – Она начала предлагать разные курсы, и я кивала в такт ее словам.

Я знала, что нужно больше участвовать в жизни школы, и я пыталась: на прошлой неделе я пришла на собрание французского клуба, но почти сразу сбежала, когда выяснилось, что на каждую встречу его члены приходят в маленьких черных беретах.

– А как насчет клуба писательского мастерства? – спросила миссис Антонова. – Тебе бы подошло, ты же пишешь стихи.

Я и сама об этом подумывала. Клуб писательского мастерства выпускал литературный журнал, и в прошлом году я читала его от корки до корки, сравнивала свои стихи с напечатанными и старалась объективно решить, у кого получалось лучше.

– Да, может быть, – сказала я.

Миссис Антонова дотронулась до моего плеча.

– Подумай об этом, – сказала она. – В этом году консультантом назначен мистер Стрейн. Он знает свое дело.

Оглянувшись, она хлопнула в ладоши и крикнула отставшим что-то по-русски – по непонятной причине он подгонял нас эффективнее, чем английский.

В клубе писательского мастерства состоял только один человек – Джесси Ли, единственный местный гот и, по слухам, гей. Когда я вошла в аудиторию, он сидел за партой перед стопкой бумаг, положив на соседний стул ноги в армейских ботинках. За ухом у него была ручка. Он мельком взглянул на меня, но ничего не сказал. Скорее всего, он вообще был не в курсе, как меня зовут.

Зато мистер Стрейн вскочил из-за стола и размашисто зашагал ко мне через всю комнату.

– Хочешь вступить в клуб? – спросил он.

Я открыла рот, но не знала, что сказать. Если бы я знала, что в клубе только один член, то, скорее всего, не пришла бы. Мне захотелось дать задний ход, но мистер Стрейн был слишком обрадован.

– Ты увеличишь количество наших членов на сто процентов. – Он затряс мне руку, и, похоже, передумывать было уже поздно.

Он подвел меня к парте, сел рядом и объяснил, что стопка бумаг – это материалы, поданные для публикации в журнале.

– Все это – работы учеников, – сказал он. – Постарайся не обращать внимания на имена. Прежде чем принимать решение, внимательно прочитай каждую до конца.

Он велел мне делать пометки на полях и оценивать каждую рукопись по пятибалльной шкале: единица – однозначно «нет», пять – однозначно «да».

Не поднимая взгляд, Джесси сказал:

– А я ставил галочки. Так мы поступали в прошлом году.

Он показал на бумаги, которые уже просмотрел: в верхнем правом углу каждой стояла маленькая галочка – с минусом или с плюсом. Мистер Стрейн с явным раздражением приподнял брови, но Джесси ничего не заметил. Он не поднимал глаз от стихотворения, которое читал.

– Оценивайте как хотите, я не возражаю, – сказал мистер Стрейн, улыбнулся мне и подмигнул. Вставая, он потрепал меня по плечу.

Когда мистер Стрейн вернулся за свой стол в другом конце аудитории, я взяла из стопки рассказ под названием «Худший день в ее жизни». Автор – Зоуи Грин. В прошлом году мы с Зоуи вместе ходили на алгебру. Она сидела сзади меня и всякий раз, как Сет Маклеод называл меня Рыжей-бесстыжей, хохотала так, будто ничего смешнее в жизни не слышала. Я покачала головой и постаралась отогнать предвзятые мнения. Вот почему мистер Стрейн сказал не смотреть на имена.

Рассказ был о девочке, которая сидит в приемной больницы, пока умирает ее бабушка, и мне стало скучно после первого же абзаца. Джесси заметил, что я перелистываю страницы, пытаясь понять, сколько осталось, и тихо сказал:

– Если написано плохо, тебе не обязательно дочитывать до конца. Я был редактором литжурнала в прошлом году, а консультантом – миссис Блум, и ей было все равно.

Я невольно покосилась на склонившегося над собственной кипой бумаг мистера Стрейна.

– Я дочитаю. Все нормально, – пожав плечами, сказала я.

Джесси прищурился на страницу в моих руках.

– Зоуи Грин? Та девчонка, которая в прошлом году психанула на дебатах?

Да, это была она. В последнем раунде Зоуи, которой поручили выступить в защиту смертной казни, расплакалась, когда ее оппонент Джексон Келли назвал ее взгляды расистскими и аморальными. Скорее всего, не будь он черным, его слова бы ее настолько не задели. После того как Джексона объявили победителем, Зоуи сказала, что посчитала его аргументы личным оскорблением, что было против правил дебатов, так что в итоге они разделили первое место, хотя все знали, что это лажа.

Джесси наклонился вперед, вырвал у меня рассказ Зоуи, поставил в правом углу галочку с минусом и кинул его в стопку отвергнутых работ.

– Вуаля, – сказал он.

Остаток часа, пока мы с Джесси читали, мистер Стрейн у себя за столом проверял ученические работы и время от времени выходил из класса, чтобы снять копии или принести воды для кофемашины. В какой-то момент он начал чистить апельсин, и комнату заполнил цитрусовый аромат. Когда я поднялась, собираясь уходить, мистер Стрейн спросил, приду ли я в следующий раз.

– Не уверена, – ответила я. – Я пока пробую разные курсы.

Он улыбнулся и, дождавшись, пока Джесси выйдет из класса, сказал:

– Полагаю, в социальном плане мы мало что можем предложить.

– Ой, это меня не волнует. Вообще-то я не суперобщительная.

– Почему же?

– Не знаю. Не то чтобы у меня была куча друзей.

Учитель вдумчиво кивнул:

– Понимаю, о чем ты. Я тоже люблю побыть наедине с собой.

Вначале мне хотелось возразить, сказать, что я совсем не люблю быть наедине с собой. Но потом подумала, что, возможно, мистер Стрейн прав. Возможно, я была одиночкой по собственному желанию и предпочитала держаться особняком.

– Ну, раньше моей лучшей подругой была Дженни Мерфи, – сказала я. – Она тоже ходит к вам на литературу.

Слова сорвались с моего языка, застав меня врасплох. Я никогда так не откровенничала с учителями, тем более с мужчинами; но мистер Стрейн так на меня смотрел – с мягкой улыбкой, подперев подбородок ладонью, – что мне захотелось поговорить, захотелось порисоваться.

– А, – отозвался он. – Маленькая царица Нила.

Когда я растерянно нахмурилась, он объяснил, что имеет в виду ее каре, из-за которого она похожа на Клеопатру. От этих слов я ощутила какой-то укол в животе. Вроде ревности, но злее.

– Я не считаю, что ее волосы выглядят настолько хорошо, – сказала я.

Мистер Стрейн усмехнулся:

– Итак, вы были подругами. Что изменилось?

– Она начала встречаться с Томом Хадсоном.

Он на секунду задумался:

– Мальчик с бакенбардами.

Я кивнула, думая о том, как учителя, должно быть, оценивают нас и мысленно классифицируют. Мне стало интересно, какие ассоциации вызову у него я, если кто-то упомянет Ванессу Уай. Девушка с рыжими волосами. Вечная одиночка.

– Значит, ты пострадала от предательства, – сказал он, имея в виду, что меня предала Дженни.

Раньше я об этом не задумывалась, и при этой мысли по моему телу разлилось тепло. Я пострадала. Дело было вовсе не в том, что я отпугнула ее своей привязанностью и бурными чувствами. Нет, мне причинили зло.

Мистер Стрейн встал, подошел к доске и принялся стирать записи, оставшиеся после урока.

– Что заставило тебя посетить наш клуб? Слабое место в аттестате?

Я кивнула. Казалось, с ним можно говорить начистоту.

– Миссис Антонова сказала, что мне это нужно. Но я правда люблю писать.

– И что же ты пишешь?

– В основном стихи. Ничего особенного.

Оглянувшись, мистер Стрейн улыбнулся мне одновременно словно бы по-доброму и снисходительно.

– Я хотел бы почитать твои работы.

Мой мозг уцепился за то, как он произнес слово «работы», – словно то, что я пишу, стоит воспринимать всерьез.

– Без проблем, – ответила я. – Если вы правда хотите.

– Хочу. Если бы не хотел, не попросил бы.

Я почувствовала, что у меня вспыхнули щеки. По мнению мамы, моей худшей привычкой было отклонять комплименты самоуничижением. Мне требовалось научиться принимать похвалу. Мама говорила, что все сводится к уверенности в себе. Или ее отсутствию.

Мистер Стрейн положил тряпку на полку и пристально посмотрел на меня с другого конца аудитории. Засунув руки в карманы, он оглядел меня с головы до ног.

– Милое платье, – сказал он. – Мне нравится твой стиль.

Промямлив «спасибо» – меня так основательно обучали хорошим манерам, что они стали почти инстинктивными, – я опустила глаза на свое платье. Оно было из темно-зеленого трикотажа, немного трапециевидное, но в общем-то бесформенное, чуть выше колен. Это не было стильное платье; я носила его только потому, что мне нравилось, как его цвет контрастирует с моими волосами. Казалось странным, что мужчина средних лет обращает внимание на девчачью одежду. Мой папа едва отличал платье от юбки.

Мистер Стрейн отвернулся к доске и опять принялся ее протирать, хотя она уже и так была чиста. Мне почти показалось, что он смутился, и отчасти мне захотелось поблагодарить его снова, на этот раз искренне. Я могла бы сказать: «Спасибо вам большое. Мне такого еще никто не говорил». Я ждала, что он повернется ко мне, но он продолжал водить тряпкой из стороны в сторону, оставляя на зеленой поверхности мутные потеки.

Я бочком двинулась к двери, и тут он сказал:

– Надеюсь снова увидеть тебя в четверг.

– Конечно, – сказала я. – Увидите.

Так что в четверг я пришла снова, и в следующий вторник тоже, а потом и в следующий четверг. Я стала официальным членом клуба. Отбор работ для литжурнала занимал у нас с Джесси больше времени, чем ожидалось, – в основном потому, что я была слишком нерешительна и по нескольку раз меняла свое мнение. В отличие от меня Джесси выносил вердикт стремительно и беспощадно; его ручка так и резала по страницам. Когда я спросила, как ему удается так быстро принять решение, он ответил, что, хороша ли работа, должно быть очевидно с первой строчки. Как-то в четверг мистер Стрейн исчез в кабинете за аудиторией и вернулся со стопкой старых выпусков, чтобы мы поняли, как должен выглядеть журнал, – хотя Джесси был редактором в прошлом году и, естественно, все уже знал. Листая один из выпусков, я увидела среди авторов художественной прозы имя своего соклубника.

– Эй, тут ты, – сказала я.

При виде своего имени Джесси застонал:

– Не читай при мне, пожалуйста.

– Почему нет? – Я бегло просмотрела первую страницу.

– Потому что я не хочу.

Я положила журнал в рюкзак и вспомнила о нем только после ужина, когда тонула в невразумительных задачах по геометрии и изнывала от желания отвлечься. Достав журнал, я открыла рассказ Джесси и прочла его дважды. Он был хорош. По-настоящему хорош. Лучше, чем все, что я когда-либо писала, лучше всех материалов, которые нам подавали. Когда я попыталась сказать ему об этом на следующей встрече клуба, он меня перебил:

– Я больше не увлекаюсь сочинительством.

В другой раз мистер Стрейн показывал нам, как форматировать выпуск с помощью нового издательского ПО. Мы с Джесси сидели за компьютером бок о бок, а мистер Стрейн стоял сзади, наблюдал и поправлял. В какой-то момент я сделала ошибку, и он накрыл мою ладонь своей большой рукой, под которой моей было совсем не видно, и принялся водить моей мышкой. От его прикосновения у меня загорелось все тело. После еще одной моей ошибки все повторилось. На этот раз учитель слегка сжал мою ладонь, как бы давая понять, что я во всем разберусь; но он не делал так с Джесси, даже когда тот случайно вышел из программы, не сохранив изменения, и мистеру Стрейну пришлось объяснять все заново.

Наступил конец сентября, и целую неделю стояла идеальная солнечная прохлада. Каждое утро листва становилась все ярче, превращая горы вокруг Норумбеги в красочный переполох. Кампус выглядел так же, как в брошюре, которой я бредила, подавая заявление в Броувик: ученики в свитерах, ярко-зеленые лужайки, белые дощатые постройки, пылающие в лучах заката. Мне бы наслаждаться, но от этой погоды я не находила себе места, паниковала. После уроков я не могла угомониться, бродила из библиотеки в комнату отдыха «Гулда», потом в свою комнату и снова в библиотеку. Где бы я ни находилась, меня тянуло куда-то еще.

Как-то после уроков я трижды обошла кампус и всякий раз оставалась недовольна: в библиотеке было слишком темно, в моей захламленной комнате – слишком депрессивно, а остальные места заполонили школьники, занимающиеся группками, что только подчеркивало мое вечное одиночество. Наконец я заставила себя остановиться на склоне лужайки за гуманитарным корпусом. Успокойся, дыши.

Я прислонилась к одинокому клену, привлекавшему мой взгляд на уроках литературы, и прикоснулась к своим горячим щекам тыльной стороной ладони. Я была так взвинчена, что вспотела, хотя на улице было всего десять градусов.

«Все в порядке, – сказала я себе. – Просто позанимайся здесь и успокойся».

Я села спиной к дереву, запустила руку в рюкзак и, проигнорировав учебник геометрии, достала блокнот на пружине. Мне подумалось, что я почувствую себя лучше, если сначала поработаю над стихотворением. Но, перечитав его – пару строф о девушке на необитаемом острове, которая призывает на берег моряков, – я поняла, что стихи плохие. Топорные, сбивчивые, практически бессвязные. С чего я взяла, что эти строки хороши? Как могла так ошибаться? Они были вопиюще плохими. Скорее всего, все мои стихи были плохими. Я свернулась в комок и стала тереть веки основанием ладоней, пока не услышала приближающиеся шаги, хруст листвы и ломающихся веток. Я подняла взгляд. Солнце заслонила исполинская фигура.

– Ну привет, – произнесла она.

Я загородилась ладонью от солнца – это был мистер Стрейн. Когда он заметил мои покрасневшие глаза, у него вытянулось лицо.

– Ты расстроена, – сказал он.

Глядя на него снизу, я кивнула. Похоже, лгать было бесполезно.

– Хочешь, чтобы я оставил тебя одну? – спросил он.

Поколебавшись, я отрицательно покачала головой.

Учитель тоже опустился на землю в нескольких футах от меня, вытянув свои длинные ноги. Под брюками проступили очертания коленей. Не сводя с меня взгляд, он наблюдал, как я вытираю глаза.

– Я не хотел тебе мешать. Заметил тебя из того окна и решил подойти поздороваться. – Он показал в сторону гуманитарного корпуса за нашими спинами. – Можно спросить, что тебя расстроило?

Я перевела дух, пытаясь найти слова, но через секунду покачала головой.

– Слишком сложно объяснить, – сказала я.

Потому что дело было не только в том, что мои стихи никуда не годились, и не в том, что я не могла выбрать место для занятий, не выбившись предварительно из сил. Это было более темное чувство – страх, что со мной что-то не так и я никогда не смогу стать нормальной.

Я думала, что мистер Стрейн сменит тему. Но он просто дожидался ответа, словно задал сложный вопрос на уроке. Конечно, объяснить сложно. Трудные вопросы и должны вызывать у тебя затруднения, Ванесса.

Я втянула в себя воздух и сказала:

– Это время года сводит меня с ума. Я чувствую, что вроде как мое время истекает. Как будто я понапрасну растрачиваю свою жизнь.

Мистер Стрейн моргнул. Я поняла, что он ожидал другого ответа.

– Растрачиваешь свою жизнь, – повторил он.

– Я знаю, что это бессмыслица.

– Неправда. Ты говоришь вполне разумные вещи. – Он оперся на ладони, поставив их за спиной, запрокинул голову. – Знаешь, будь ты моей ровесницей, я бы сказал, что у тебя, похоже, начинается кризис среднего возраста.

Он улыбнулся, и мое лицо поневоле последовало его примеру. Мистер Стрейн усмехнулся, я тоже усмехнулась.

– Мне показалось, ты что-то писала, – заметил он. – Получается что-то стоящее?

Я пожала плечами, не зная, хочу ли назвать свои потуги стоящими. Это казалось хвастовством. Не мне судить.

– Покажешь, что написала?

– Ни за что. – Я стиснула блокнот в руках, прижала к груди и заметила, что в глазах моего собеседника вспыхнула тревога, словно мое резкое движение его напугало. Я взяла себя в руки и добавила: – Просто я еще не закончила.

– Можно ли вообще закончить текст по-настоящему?

Похоже было на вопрос с подвохом. Секунду подумав, я сказала:

– Одни тексты могут быть более законченными, чем другие.

Он улыбнулся; мой ответ ему понравился.

– Так, может, покажешь мне что-то более законченное?

Я ослабила хватку и открыла блокнот. По большей части записи представляли собой полузаконченные стихи с вымаранными и переписанными строками. Пролистав недавние страницы, я нашла стихотворение, над которым работала уже пару недель. Оно было не закончено, но и не ужасно. Я отдала мистеру Стрейну блокнот, надеясь, что он не заметит закорючки на полях, ползущую вдоль корешка цветущую лозу.

Он осторожно держал блокнот обеими руками, и от одного вида моего блокнота в его ладонях по моему телу пробежала дрожь. Никто еще не прикасался к этим страницам, и уж тем более не читал, что там написано. Дочитав стихотворение, мистер Стрейн хмыкнул. Я ждала более определенной реакции, ждала, что он скажет, понравилось ему или нет, но он сказал только:

– Перечитаю еще раз.

Наконец он поднял взгляд:

– Ванесса, это чудесно.

Я громко выдохнула, начала смеяться.

– Как долго ты над ним работала? – спросил он.

Решив, что круче будет показаться гением-импровизатором, я невзначай соврала:

– Недолго.

– Ты говорила, что часто пишешь. – Мистер Стрейн вернул мне блокнот.

– Как правило, каждый день.

– Это видно. У тебя отлично получается. Я говорю это как читатель, а не как учитель.

От радости я снова рассмеялась, а мистер Стрейн улыбнулся своей нежно-снисходительной улыбкой.

– Разве это смешно? – спросил он.

– Нет, просто никто еще так не хвалил мои стихи.

– Ты шутишь. Это ерунда. Я могу сказать еще много хорошего.

– Просто я никогда еще не позволяла никому читать… – Я чуть не сказала «мою писанину», но решила употребить его слово: – Мои работы.

Повисла тишина. Мистер Стрейн снова оперся на ладони и принялся рассматривать открывавшийся перед нами вид: живописный центр города, далекую реку, пологие холмы. Я снова уставилась на свой блокнот. Мой взгляд был устремлен на страницы, но я ничего не видела. Я слишком ясно ощущала близость его тела, его покатый торс и натянувший рубашку живот, длинные, скрещенные в щиколотках ноги. Одна из его штанин задралась, обнажив полоску кожи между краешком ткани и походным ботинком. Опасаясь, что мистер Стрейн сейчас встанет и уйдет, я попыталась придумать, что бы такого сказать, чтобы он остался, но не успела: он поднял с земли кленовый лист, покрутил его за черенок и, на секунду задержав на нем взгляд, поднес к моему лицу.

– Смотри-ка, – сказал он. – Идеально подходит к твоим волосам.

Я замерла, почувствовав, как приоткрывается мой рот. Он еще мгновение подержал кленовый лист у моего лица; его уголки касались моих волос. Затем, чуть покачав головой, мистер Стрейн опустил руку, и лист упал на землю. Он встал, снова заслонив солнце, вытер ладони о бедра и, не попрощавшись, направился обратно к гуманитарному корпусу.

Когда он скрылся из виду, меня охватило помешательство, потребность сбежать. Я захлопнула блокнот, схватила рюкзак и помчалась к общежитию, но, передумав, вернулась и поискала глазами тот самый листок, который мистер Стрейн поднес к моим волосам. Спрятав его между страницами блокнота, я словно бы полетела над кампусом, только порой едва касаясь земли. Только у себя в комнате я вспомнила: мистер Стрейн сказал, что заметил меня из окна, – и зажмурилась при мысли, что он видел, как я ищу кленовый листок.

В следующие выходные я поехала домой на папин день рождения. Мама подарила ему щенка золотистого ретривера из приюта. Указанная причина отказа владельца – «слишком бледный окрас». Папа назвал щенка Бэйб, как свинку из фильма, потому что своим толстым пузиком и розовым носом она напоминала поросенка. Летом умерла наша старая собака – двенадцатилетняя овчарка, которую папа подобрал в городе, так что раньше у нас никогда не было щенка. Я настолько влюбилась в Бэйб, что все выходные носила ее на руках, как младенца, гладила ее мармеладные подушечки на лапках и нюхала ее сладкое дыхание.

Вечером, когда родители легли спать, я встала перед зеркалом в своей спальне, изучая свое лицо и волосы и пытаясь увидеть себя глазами мистера Стрейна – стильную девушку с кленово-рыжими волосами, которая носит милые платья, – но увидела только бледную, веснушчатую девчонку.

В воскресенье мама повезла меня назад в Броувик, а папа остался дома с щенком. В замкнутом пространстве машины грудь у меня разрывалась от желания пооткровенничать. Но о чем тут рассказывать? Что он пару раз дотронулся до моей руки, сказал что-то о моих волосах?

Когда мы проезжали по мосту в город, я как бы невзначай спросила:

– Ты когда-нибудь замечала, что мои волосы одного цвета с кленовой листвой?

Мама удивленно посмотрела на меня.

– Ну, клены бывают разные, – сказала она, – и осенью все они окрашиваются в разные цвета. Есть сахарные клены, есть пенсильванские, есть красные. На севере есть колосистые…

– Неважно. Забудь.

– С каких пор тебя интересуют деревья?

– Я говорила не о деревьях, а о своих волосах.

Тогда мама спросила, кто сказал мне, что мои волосы похожи на кленовую листву, но, похоже, ничего не заподозрила. Голос ее звучал нежно, как будто она умилилась.

– Никто, – ответила я.

– Кто-то наверняка тебе это сказал.

– По-твоему, сама я заметить не могла?

Мы остановились на красном светофоре. Радиоведущий зачитывал сводку последних новостей.

– Я расскажу, если ты пообещаешь не беситься.

– Не стану я беситься.

Я пристально посмотрела на нее:

– Обещай.

– Ладно, – сказала мама. – Обещаю.

Я глубоко вздохнула.

– Мне сказал это кое-кто из учителей. Что мои волосы того же цвета, что листва красного клена. – Выговорив эти слова, я чуть не засмеялась от облегчения.

Мама прищурилась:

– Учитель?

– Мам, следи за дорогой.

– Мужчина?

– Какая разница?

– Учитель не должен говорить тебе такие вещи. Кто это был?

– Мам.

– Я хочу знать.

– Ты обещала не беситься.

Она поджала губы, словно пытаясь успокоиться.

– Я просто говорю, что странно заявлять такое пятнадцатилетней девочке.

Мы проезжали город: кварталы пришедших в упадок и разделенных на квартиры викторианских особняков, безлюдный центр, разросшуюся больницу, усмехающийся памятник Полу Баньяну, который своими черными волосами и бородой немного напоминал мистера Стрейна.

– Это был мужчина, – сказала я. – Ты правда думаешь, что это странно?

– Да, – сказала мама. – Я правда так думаю. Хочешь, я с кем-нибудь поговорю? Пойду туда и устрою скандал.

Вообразив, как она врывается в административный корпус и требует поговорить с директрисой, я покачала головой. Нет, этого я не хотела.

– Да он и упомянул-то об этом между делом, – сказала я. – Не делай из мухи слона.

Мама немного расслабилась.

– Кто это был? – снова спросила она. – Я ничего не сделаю. Я просто хочу знать.

– Мой учитель по политологии, – не моргнув глазом соврала я. – Мистер Шелдон.

– Мистер Шелдон, – прошипела она так, будто глупее имени в жизни не слышала. – Как бы там ни было, тебе не стоит близко общаться с учителями. Сосредоточься на том, чтобы завести новых друзей.

Я смотрела, как за окном бежит дорога. Мы могли добраться до Броувика по междуштатному шоссе, но мама отказалась, заявив, что это гоночный трек, полный озлобленных людей. Вместо этого она поехала по двухполосному шоссе, что занимало вдвое больше времени.

– К твоему сведению, со мной все в порядке.

Она, нахмурив брови, покосилась на меня.

– Я предпочитаю быть наедине с собой, – продолжала я. – Это нормально. Не нужно меня этим доставать.

– Я тебя не достаю, – сказала она, но мы обе знали, что это неправда. Через секунду она добавила: – Извини. Я просто за тебя волнуюсь.

Остаток пути мы почти не разговаривали, и, глядя в окно, я невольно чувствовала, что победила.

Я сидела в кабинке для занятий в библиотеке, раскрыв перед собой задачи по геометрии. Я пыталась сосредоточиться, но мой мозг словно превратился в камешек, прыгающий по воде. То есть нет – скорее в камешек, гремящий в консервной банке. Я достала блокнот, чтобы записать это выражение, и отвлеклась на стихотворение об островитянке, над которым продолжала работать. Когда я в следующий раз подняла глаза, оказалось, что прошел уже целый час, а я еще и не начинала домашку по геометрии.

Я потерла лицо, взяла карандаш и попыталась позаниматься, но уже через несколько минут принялась глазеть в окно. В закатном свете деревья полыхали ярким пламенем. Мальчики в футбольной форме, перекинув бутсы через плечо, возвращались с полей. Две девочки несли футляры со скрипками, как рюкзаки. С каждым шагом их двойные хвостики покачивались.

Потом я заметила мисс Томпсон с мистером Стрейном: они медленно, не торопясь, шли к гуманитарному корпусу. Руки мистера Стрейна были сведены за спиной, а мисс Томпсон улыбалась, прикасаясь к своему лицу. Я попыталась вспомнить, видела ли их вместе раньше, попыталась определить, красива ли мисс Томпсон. У нее были синие глаза и черные волосы – мама всегда называла это сочетание эффектным, – но она была полновата, и задница у нее выпирала, как полка. Я боялась, что моя фигура в будущем станет именно такой, если я не буду осторожна.

Прищурившись, я вглядывалась в даль, чтобы разглядеть их получше. Они шли близко, но друг к другу не прикасались. Мисс Томпсон запрокинула голову и рассмеялась. Неужели мистер Стрейн любит шутить? Меня он никогда не смешил. Прижавшись к окну, я старалась не упускать их из вида, но они свернули за угол и исчезли за рыжей кроной дуба.

Мы сдали предварительные экзамены на выявление академических способностей. Мои результаты оказались удовлетворительными, но не такими хорошими, как у большинства десятиклассников, которые уже начали получать по почте брошюры университетов Лиги плюща. Чтобы справиться со своей безалаберностью, я купила новый ежедневник, учителя это заметили и передали миссис Антоновой, которая в награду подарила мне коробку конфет с фундуком.

На литературе мы читали Уолта Уитмена, и мистер Стрейн объяснял, что люди многогранны и противоречивы. Я начала обращать внимание на противоречия в нем самом: он учился в Гарварде, но рассказывает, как рос в бедности; он уснащает свои красноречивые лекции ругательствами и сочетает элегантные приталенные пиджаки и выглаженные рубашки с поношенными походными ботинками. Манера преподавания у него тоже была противоречивая. Высказывать свои мысли на уроке всегда было страшновато: если учителю нравился ответ, он хлопал в ладоши и подходил к доске, чтобы получше раскрыть твое блестящее замечание, а если не нравился, он даже не давал тебе договорить – просто обрывал своим «Ладно, достаточно», которое продирало до костей. Из-за этого я боялась лишний раз раскрыть рот, хотя иногда, задав классу открытый вопрос, мистер Стрейн смотрел прямо на меня, как будто его интересовало именно мое мнение.

На полях тетрадей я записывала все, что он мимоходом рассказывал о себе: он вырос в Бьютте, штат Монтана; до поступления в Гарвард в восемнадцать лет он никогда не видел океана; он живет в центре Норумбеги, напротив публичной библиотеки; он не любит собак, потому что какой-то пес покусал его в детстве. Как-то во вторник после собрания клуба писательского мастерства, когда Джесси уже вышел из аудитории и прошел полкоридора, мистер Стрейн сказал, что у него кое-что для меня есть. Он открыл нижний ящик стола и достал книгу.

– Это к уроку? – спросила я.

– Нет. Это для тебя. – Он обошел стол и вложил мне в руки книгу: «Ариэль» Сильвии Плат. – Ты ее читала?

Я покачала головой, повертела книгу в руках. У нее была потрепанная синяя тканевая обложка. Между страниц торчал обрывок бумаги – самодельная закладка.

– Она слегка хватает через край, – сказал мистер Стрейн. – Но молодые женщины ее любят.

Я не знала, что он имеет в виду под словами «хватает через край», но спрашивать не хотела. Я пролистала книгу – проблески стихов – и остановилась на заложенной странице; название «Леди Лазарь» было напечатано прописными буквами и выделено жирным шрифтом.

– Почему эти стихи помечены? – спросила я.

– Давай покажу.

Мистер Стрейн встал со мной бок о бок, перевернул страницу. Когда он был так близко, мне казалось, будто меня проглотили; моя голова не доходила ему до плеча.

– Вот, – он указал мне на строки:

Из праха восставая

С рыжею копной волос,

Я как воздух мужчин пожираю[1].

– Это напомнило мне о тебе, – сказал он, протянул руку и легонько дернул меня за хвост.

Я уперлась взглядом в книгу, словно читала стихотворение, но строфы размывались в черные кляксы на желтой странице. Я не знала, какой реакции ждет мистер Стрейн. Казалось, надо рассмеяться. Я гадала, не флиртует ли он, но это было невозможно. Ведь по идее флирт – это весело, а происходящее было слишком тяжело для веселья.

Мистер Стрейн тихо спросил:

– Ничего, что эти строчки напомнили мне о тебе?

Я облизнула губы и пожала плечами:

– Конечно.

– Потому что я вовсе не хочу перейти границу.

«Перейти границу». Я не знала точно, что он имеет в виду, но его взгляд не позволял мне задавать вопросы. Мистер Стрейн вдруг показался мне одновременно смущенным и полным надежд, как будто, скажи я, что это ненормально, он мог бы расплакаться.

Так что я улыбнулась и покачала головой:

– Все в порядке.

Он выдохнул.

– Хорошо, – сказал он и вернулся к своему столу. – Почитай и дай мне знать, что думаешь. Может, это вдохновит тебя на пару стихотворений.

Я вышла из класса и отправилась прямиком в «Гулд», где легла в постель и прочла «Ариэль» до последней страницы. Стихи мне понравились, но меня больше интересовало, почему они напомнили мистеру Стрейну обо мне и когда именно это случилось – может быть, в тот день с листочком? Кленово-рыжие волосы. Я гадала, как долго он хранил эту книгу в ящике стола, долго ли решал, отдать ли ее мне. Может быть, он набирался храбрости.

Я взяла обрывок бумажки, которым он заложил «Леди Лазарь», и написала красивым почерком: «Восставая с рыжею копной волос», после чего приколола его к пробковой доске над столом. Только взрослые говорили комплименты моим волосам, но со стороны мистера Стрейна это была не просто любезность. Он думал обо мне. Он думал обо мне так много, что какие-то вещи напоминали ему обо мне. Это должно было что-то значить.

Выждав несколько дней, я вернула ему «Ариэля». Повозившись после урока, пока остальные не ушли, я положила книгу ему на стол.

– Ну? – Он подался вперед на локтях от нетерпения узнать, что я скажу.

Я помешкала, наморщила нос.

– Она немного эгоцентрична.

Он засмеялся – по-настоящему засмеялся.

– Справедливо. Ценю твою честность.

– Но книга мне понравилась, – сказала я. – Особенно стихи, которые вы заложили.

– Я так и думал. – Он подошел к книжному стеллажу, обвел взглядом полки. – Вот, – сказал он, вручая мне другую книгу – Эмили Дикинсон. – Посмотрим, что ты скажешь об этой.

Я не стала выжидать, прежде чем вернуть ему Дикинсон. На следующий день после урока я бросила книгу ему на стол и сказала:

– Я не в восторге.

– Ты шутишь.

– Она какая-то скучная.

– Скучная! – Он прижал ладонь к груди. – Ванесса, ты разбиваешь мне сердце.

– Вы говорили, что цените мою честность, – рассмеялась я.

– Так и есть. Но я ценю ее больше, когда наши мнения совпадают.

Затем он дал мне книгу Эдны Сент-Винсент Миллей, которая, по словам мистера Стрейна, была максимально нескучной.

– И она тоже была рыжеволосой девушкой из Мэна, – добавил он. – Прямо как ты.

Я носила его книги с собой, читала, когда только могла, в каждую свободную минуту, за завтраком, за обедом. Я начала осознавать, что дело не в том, понравятся ли мне книги; скорее он давал мне разные линзы, сквозь которые я могла смотреть на себя. Стихи были подсказками, помогающими мне понять, почему он так заинтересован, что такого он во мне нашел.

Его внимание придало мне смелости показать ему наброски своих стихов, когда он попросил почитать еще какие-то мои работы, и мистер Стрейн вернул их с критическими замечаниями – не только с похвалой, но и с реальными предложениями, как их улучшить. Обведя слова, по поводу которых я и сама сомневалась, он писал: «Лучший вариант?» Другие слова он вычеркивал вообще и писал: «Ты способна на большее». На стихотворении, которое я написала среди ночи, пробудившись от сна, который разворачивался в каком-то непонятном месте, смеси его аудитории и моей спальни в доме родителей, он написал: «Ванесса, это меня немного пугает».

Во время часа консультаций гуманитарного отделения я теперь сидела у мистера Стрейна в классе, занимаясь за партой, пока он работал за своим столом, а окна набрасывали на нас обоих октябрьский свет. Иногда заходили другие ученики, чтобы попросить помощи с домашним заданием, но большую часть времени мы сидели вдвоем. Он расспрашивал меня обо мне: как я росла на Уэйлсбек-Лейк, что думаю о Броувике и чем хочу заниматься, когда вырасту. Он говорил, что для меня открыты все дороги, что я обладаю редким видом интеллекта, который нельзя измерить оценками и баллами за тесты.

– Иногда я волнуюсь за таких учеников, как ты, – говорил он. – Тех, что приехали из маленьких городков с захудалыми школами. В таком месте, как Броувик, легко перенапрячься и пропасть. Но ты справляешься, правда?

Я кивнула, хотя не понимала, что мистер Стрейн представляет себе, говоря «захудалые». Моя старая средняя школа была не так уж плоха.

– Не забывай, – сказал он, – ты особенная. В тебе есть что-то, о чем эти заурядные отличники могут только мечтать. – Говоря «заурядные отличники», он показал на пустые стулья вокруг парт, и я вспомнила Дженни – ее одержимость оценками, случай в девятом классе: зайдя к нам в комнату, я увидела, что моя подруга, не разувшись, лежит на кровати и рыдает. Постель была засыпана каменной солью, на полу валялась смятая контрольная работа по алгебре. Она получила восемьдесят восемь баллов. «Дженни, это все равно четверка», – сказала я, но ее это нисколько не утешило. Она только отвернулась к стене и, плача, спрятала лицо в ладонях.

В другой раз, печатая на компьютере учебные планы, мистер Стрейн ни с того ни с сего сказал:

– Интересно, что они думают о том, что ты проводишь со мной столько времени.

Я не знала, кто такие эти «они» – другие ученики или учителя? А может, он имел в виду сразу всех, сводя весь мир к коллективному другому.

– Я бы не стала об этом волноваться, – сказала я.

– Почему же?

– Потому что никто никогда не замечает, чем я занимаюсь.

– Это не так. Я все время тебя замечаю.

Я подняла взгляд от тетради. Мистер Стрейн перестал печатать, его пальцы лежали на клавишах. Он смотрел на меня с такой нежностью, что я похолодела.

После этого я начала воображать, как он наблюдает за мной, когда я осоловело завтракаю, гуляю в центре города, остаюсь в своей комнате одна, снимаю с хвостика резинку и забираюсь в постель с последней книгой, которую он для меня подобрал. В моем воображении он наблюдал, как я переворачиваю страницы, завороженный каждым моим движением.

Наступили родительские выходные – три дня, когда Броувик показывал товар лицом. В пятницу устраивали приветственный коктейль для родителей, после чего в столовой для всей школы давали официальный ужин с блюдами, которые никогда больше не появлялись в меню: ростбифом, пальчиковым картофелем, теплым черничным пирогом. Родительские собрания были назначены на субботу перед обедом, днем проходили домашние матчи, а в воскресенье утром оставшиеся родители отправлялись в церковь или на бранч. В прошлом году мои ходили на всё, даже на воскресную мессу, но в этом году мама сказала мне:

– Ванесса, если нам придется пройти через это снова, мы с папой потеряем волю к жизни.

Так что они приехали только на субботнее собрание. Ну и ладно; Броувик был моим миром, а не их. Они, наверное, скорее бы за республиканцев проголосовали, чем наклеили на машину стикер с надписью: «Мой ребенок учится в Броувике».

После собрания родители пришли ко мне в комнату. На папе была бейсболка с логотипом команды Red Sox и клетчатая рубашка, мама пыталась уравновесить его своим трикотажным костюмом. Папа бродил по комнате, изучая книжные полки, а мама легла на кровать рядом со мной и попыталась взять меня за руку.

– Не надо, – сказала я, вырывая ладонь.

– Тогда дай я понюхаю твою шею. Я соскучилась по твоему запаху.

Я прижала плечо к уху.

– Мам, это как-то странно. Это ненормально.

На прошлых зимних каникулах она попросила у меня мой любимый шарф, чтобы хранить его в коробке и нюхать, когда соскучится. Это воспоминание мне пришлось поскорее выбросить из головы, иначе я задохнулась бы от чувства вины.

Мама начала описывать собрание. Меня интересовало только одно: что сказал мистер Стрейн, но я дожидалась, пока она перечислит всех учителей, потому что не хотела вызвать подозрения своим чрезмерным любопытством.

Наконец она сказала:

– Твой учитель литературы кажется интересным человеком.

– Это тот бородатый здоровяк? – спросил папа.

– Да, тот, что учился в Гарварде, – сказала она, растягивая это слово. «Га-арвард». Я гадала, как это всплыло. Мистер Стрейн почему-то упомянул, что там учился, или родители заметили диплом на стене за его столом?

Мама повторила:

– Очень интересный человек.

– В каком смысле? – спросила я. – Что он сказал?

– Сказал, что на прошлой неделе ты написала хорошее сочинение.

– И все?

– А что еще он должен был сказать?

При мысли, что он говорил обо мне, как об обычной ученице, я закусила щеку от унижения. «На прошлой неделе она написала хорошее сочинение». Может, я для него и была обычной ученицей.

Мама сказала:

– А знаешь, кто меня не впечатлил? Этот учитель по политологии, мистер Шелдон. – Стрельнув в меня глазами, она добавила: – Он выглядит настоящим засранцем.

– Ладно тебе, Джен, – вмешался папа. Он ненавидел, когда мама при мне ругалась.

Я вскочила с кровати, распахнула дверцу шкафа и принялась рыться в своей одежде, чтобы не смотреть на них, пока они обсуждали, остаться ли им на ужин или уехать домой до темноты.

– Ты ужасно расстроишься, если мы не останемся на ужин? – спросили они.

Упершись взглядом в одежду на вешалках, я промямлила, что это не важно. По своему обыкновению резко попрощавшись, я постаралась не раздражаться, когда у мамы на глазах выступили слезы.

Подходил срок сдачи работ по Уитмену. В пятницу мистер Стрейн ходил по классу, прося то одного, то другого ученика изложить свои тезисы. В ответ он делал два типа замечаний: либо «хорошо, но нуждается в доработке», либо «выброси и начни заново», и постепенно все мы начали обмякать от тревоги. Тому Хадсону досталось «выброси и начни заново», и на секунду мне показалось, что он сейчас заплачет, но, когда Дженни досталось «хорошо, но нужно доработать», она и правда начала смаргивать слезы. Какой-то части меня захотелось подбежать к ней, заключить ее в объятия и сказать мистеру Стрейну, чтобы он оставил ее в покое. Когда очередь дошла до меня, он сказал, что мой план работы идеален.

Когда всех оценили, до конца урока оставалось еще пятнадцать минут, и мистер Стрейн велел нам использовать это время, чтобы внести исправления в тезисы. Я сидела, не зная, что делать, ведь у меня и так все было идеально. Тут учитель окликнул меня из-за своего стола. Он поднял листочек со стихотворением, которое я дала ему в начале урока, и подозвал меня к себе:

– Давай обсудим вот это.

Скрипнув стулом, я встала, и в тот же момент Дженни, пытаясь размять затекшую руку, уронила карандаш. На секунду наши глаза встретились, и, подходя к учительскому столу, я чувствовала на себе ее взгляд.

Я села на стул рядом с мистером Стрейном и увидела, что на полях моего стихотворения нет ни одной пометки.

– Подсаживайся поближе, чтобы мы могли говорить тихо, – сказал он.

Не успела я пошевелиться, как он схватил мой стул за спинку и подкатил его к себе, так что нас разделяло меньше фута.

Может, кому-то и было любопытно, чем мы с ним занимаемся, но никто этого не показывал. Все головы сосредоточенно склонились над тетрадками. Можно было подумать, что все ученики существуют в одном мире, а мы с мистером Стрейном – в другом. Он разгладил складку на моем листке в том месте, где я его сложила, и начал читать. Учитель сидел так близко, что я чувствовала его запах – кофе и мел, – и, пока он читал, я смотрела на его руки, плоские обгрызенные ногти, темные волоски на запястьях. Я гадала, почему он предложил обсудить стихотворение, если еще его не прочитал. Гадала, что он подумал о моих родителях, посчитал ли их деревенщинами – папу в его фланелевой рубашке и маму, прижимающую сумочку к груди. «О, вы учились в Гарварде», – должно быть, сказали они, растягивая слова от благоговения.

Указывая ручкой на страницу, мистер Стрейн прошептал:

– Несса, не могу не спросить: ты хотела показаться сексуальной?

Я бросила взгляд на указанные им строки:

«Фиалковоживотая и мягкая, она сонно ворочается,

сбивая одеяла ногами с облупленным лаком,

широко зевает и позволяет ему заглянуть внутрь ее».

Его вопрос расколол меня надвое: тело мое осталось рядом с ним, а разум сбежал назад к парте. Никто еще не называл меня сексуальной, и только родители звали меня Нессой. Я спросила себя, не назвали ли они меня так на собрании. Возможно, мистер Стрейн заметил это ласковое имя и припрятал его для себя.

Хотела ли я показаться сексуальной?

– Не знаю.

Он отстранился – едва заметно, но я это почувствовала, – и сказал:

– Я не хотел тебя смущать.

Я поняла: это проверка. Он хотел посмотреть, как я отреагирую, если назвать меня сексуальной, а смущение значило бы, что я провалилась. Поэтому я покачала головой:

– Я не смутилась.

Мистер Стрейн продолжал читать, поставил рядом с другой строкой восклицательный знак и прошептал скорее самому себе, чем мне:

– О, это чудесно.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. За партами Грег Экерс с хрустом разминал пальцы по одному, а Дженни водила ластиком по своему плану, который ей никак не давался. Мой взгляд скользнул к окнам и заметил что-то красное. Прищурившись, я увидела воздушный шарик. Его веревочка зацепилась за голую ветвь клена. Он покачивался на ветру, стукался о листву и кору. Откуда вообще взялся этот шарик? Я глазела на него, по ощущениям, очень долго, с такой сосредоточенностью, что даже не моргала.

А потом колено мистера Стрейна прикоснулось к моему голому бедру прямо возле подола юбки. Глаза его не отрывались от стихотворения, кончик ручки следовал за строками, а колено льнуло ко мне. Помертвев, я оцепенела. За партами девять голов сосредоточенно склонялись над планами. На ветке за окном висел обмякший красный шарик.

Поначалу я решила, что это случайность, что мистер Стрейн принимает мою ногу за стол или ребро стула. Я ждала, что он осознает, что сделал, увидит, где очутилась его нога, быстро прошепчет: «Извини» – и отодвинется, но его колено по-прежнему прижималось ко мне. Когда я попыталась вежливо отстраниться, он двинулся вместе со мной.

– Думаю, мы очень похожи, Несса, – прошептал он. – По твоей манере письма видно, что в тебе, как и во мне, таится мрачный романтизм. Тебе нравится все мрачное.

Заслоненный столом, мистер Стрейн опустил руку и мягко, опасливо погладил мое колено – так гладят собаку, которая может взбеситься и укусить. Я не кусалась. Не шевелилась. Даже не дышала. Он продолжал писать заметки о стихотворении, поглаживая мое колено свободной рукой, и мой разум ускользнул. Он парил под потолком, и я видела себя сверху – сутулые плечи, отрешенный взгляд, ярко-рыжие волосы.

Потом урок кончился. Мистер Стрейн отодвинулся. Кожа на колене – там, откуда он убрал свою руку, – похолодела, в аудитории все пришло в движение и шум: вжики молний, хлопанье учебников, смех и слова. И никто не знал, что случилось прямо перед ними.

– С нетерпением жду твоих следующих стихов, – сказал мистер Стрейн. Он отдал мне разобранное стихотворение, как будто все нормально, словно ничего и не произошло.

Остальные девять учеников собрали вещи и вышли из класса, продолжая жить своей жизнью, – их ждали занятия, репетиции и встречи клубов. Я тоже вышла из класса, но существовала отдельно от них. Они остались прежними, но я изменилась. Я теперь не была человеком. Я стала беспредельна. Пока они, обычные и приземленные, шли по кампусу, я парила, оставляя позади кленово-рыжий хвост кометы. Я больше не была собой, не была никем. Я была красным шариком, повисшим на суку. Абсолютной пустотой.

2017

Я НА РАБОТЕ, ПЯЛЮСЬ В ВИТРИНУ ЧЕРЕЗ ЛОББИ ОТЕЛЯ, и тут приходит сообщение от Айры. Мое тело застывает, пока я наблюдаю, как на экране телефона скапливаются уведомления. С нашего прошлого разрыва его номер записан у меня как «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО».

«Как дела?»

«Я думал о тебе».

«Выпить не хочешь?»

Я не прикасаюсь к телефону. Не хочу, чтобы он узнал, что я видела сообщения. Однако, пока я советую постояльцам, в какой ресторан сходить, бронирую столики, говорю каждому гостю, как я рада услужить, одно удовольствие, в животе у меня разгорается маленький пожар. Прошло три месяца с тех пор, как Айра сказал, что нам нужно расстаться навсегда, и на этот раз я вела себя хорошо. Не бродила рядом с его домом в надежде на случайную встречу, не звонила, не писала – даже по пьяни. И вот, думаю я, моя награда за самоконтроль.

Через два часа я пишу:

«Все ок. Выпить? Почему бы и нет».

Он сразу отвечает:

«Ты на работе? Я сейчас ужинаю с друзьями. Могу подождать и встретить тебя после работы».

Я дрожащими руками отправляю единственный эмодзи – большой палец, как будто мне лень даже напечатать: «договорились».

В полдвенадцатого, когда я выхожу из отеля, он дожидается меня, прислонившись к будке парковщика, и, ссутулившись, смотрит в телефон. Я сразу замечаю все перемены: стрижка покороче, модная одежда – черные узкие брюки и джинсовая куртка с дырками на локтях. При виде меня Айра подскакивает, прячет телефон в задний карман.

– Извини, что я так долго, – говорю я. – Тяжелый вечер.

Я держу сумку обеими руками, не зная, как с ним поздороваться, что разрешено.

– Все нормально, я только пришел. Хорошо выглядишь.

– Я выгляжу, как всегда, – говорю я.

– Ну, ты всегда хорошо выглядела. – Он распахивает мне объятия, но я качаю головой. Он слишком приветливо себя ведет. Если бы он хотел снова сойтись, то бы вел себя сдержанно и осторожно, как я.

– Ты выглядишь очень… – Я подыскиваю подходящее слово. – Понтово.

Я пыталась его поддразнить, но Айра только смеется и благодарит. Голос его звучит искренне.

Мы идем в новый бар с cостаренными деревянными столами, железными стульями и пятистраничным пивным меню, распределенным на разделы по видам, странам изготовления и проценту алкоголя. Входя, я оглядываю помещение и задерживаю взгляд на каждой длинноволосой блондинке в поисках Тейлор Берч, хотя сомневаюсь, что узнала бы ее, даже очутись она прямо передо мной. В последние пару недель я видела на улице женщин, которых уверенно принимала за нее, но всякий раз они оказывались просто незнакомками с лицами, совсем не похожими на Тейлор.

– Ванесса? – Айра дотрагивается до моего плеча, и я вздрагиваю, будто забыла, что он здесь. – Ты в порядке?

Я киваю, слегка улыбаюсь, сажусь на свободный стул.

Подходит официант и начинает тарабанить рекомендации, но я его перебиваю:

– Все это сбивает с толку. Принесите мне любое пиво, и оно мне понравится.

Я хотела пошутить, но вышло грубо; Айра смотрит на официанта, как бы говоря: «Простите за нее».

– Мы могли пойти в другое место, – говорит он мне.

– Тут нормально.

– Похоже, тебе здесь совсем не нравится.

– Мне нигде не нравится.

Официант приносит пиво: Айре кубок с чем-то темным и пахнущим вином, а мне – банку Miller Lite.

– Хотите кружку, – спрашивает официант, – или будете пить из банки?

– Из банки, мне нравится жесть. – Я улыбаюсь и показываю на жестяную банку, изо всех сил стараясь понравиться. Официант молча отходит к другому столу.

Айра пристально смотрит на меня:

– У тебя все в порядке? Скажи честно.

Я пожимаю плечами, отпиваю пива.

– Конечно.

– Я видел тот пост на Фейсбуке.

Я постукиваю по язычку банки ногтем. Тук-тук-тук.

– Какой пост?

Он хмурится:

– Про Стрейна. Ты правда не видела? Когда я в последний раз его открывал, репостов было тысячи две.

– Ах, этот.

На самом деле репостов почти три тысячи, хотя шумиха уже улеглась. Я делаю еще глоток, листаю пивное меню.

Айра мягко говорит:

– Я за тебя волновался.

– Зря. У меня все хорошо.

– Ты говорила с ним после того, как появился пост?

Я захлопываю меню.

– Нет.

Айра внимательно смотрит на меня.

– Правда?

– Правда.

Он спрашивает, уволят ли, по моему мнению, Стрейна, и я, отхлебывая пиво, пожимаю плечами. Откуда мне знать? Айра спрашивает, не думала ли я связаться с Тейлор, и я не отвечаю, только постукиваю по язычку банки. Отдаваясь в полупустой банке, «тук-тук-тук» превращается в «бум-бум-бум».

– Знаю, тебе тяжело, – говорит он. – Но этот пост может стать для тебя удачной возможностью. Шансом смириться с тем, что случилось, и начать жизнь с нового листа.

Я заставляю себя продолжать дышать. «Смириться и начать жизнь с нового листа» – звучит, как «броситься со скалы и умереть».

– Можно мы сменим тему? – спрашиваю я.

– Без проблем. Конечно.

Айра спрашивает о моей работе, по-прежнему ли я ищу новое место. Рассказывает, что нашел квартиру в Манджой-Хилл, и у меня екает сердце. На секунду у меня возникает иллюзия, будто он предложит мне съехаться. Отличная квартира, говорит он. Очень просторная. В кухне помещается стол, спальня выходит на океан. Я ожидаю, что Айра хотя бы пригласит меня в гости, но тот только поднимает свой стакан.

– Раз она такая классная, то, наверное, дорогая, – говорю я. – Откуда у тебя столько денег?

Глотая, Айра поджимает губы:

– Мне подфартило.

Я рассчитываю, что мы продолжим пить – обычно мы пьем и пьем, пока один из нас не наберется храбрости, чтобы спросить: «Так ты едешь ко мне или как?» – но, прежде чем я успеваю заказать второе пиво, Айра протягивает официанту кредитку, давая понять, что вечер окончен. Мне словно влепили пощечину.

Когда мы вместе выходим из бара на холод, он спрашивает, продолжаю ли я ходить к Руби, и я радуюсь, что хоть на один вопрос могу дать честный ответ, который его устроит.

– Рад это слышать, – говорит Айра. – Это для тебя лучше всего.

Я пытаюсь улыбнуться, но мне не нравится, как он говорит «для тебя лучше всего». Это будит слишком много воспоминаний – как он говорил, что его беспокоит, что я романтизирую надругательства и продолжаю общаться со своим растлителем. Айра с самого начала утверждал, что мне нужна помощь. Через шесть месяцев отношений он дал мне список психотерапевтов, которых выбрал сам, умолял меня к кому-то из них обратиться. Я отказалась, и тогда Айра заявил, что если бы я его любила, то последовала бы его совету; я ответила, что если бы он меня любил, то оставил бы эту тему. Спустя год он попытался поставить ультиматум: либо я обращаюсь к психотерапевту, либо мы расстаемся. Меня не переубедило даже это; сдаться пришлось ему. Так что, когда я пошла к Руби, хотя только чтобы обсуждать папу, Айра возликовал. «Главное, что ты это сделала, Ванесса», – сказал он.

– И что обо всем этом думает Руби? – спрашивает он.

– В смысле?

– О посте в Фейсбуке, о том, что он сделал с этой девушкой…

– А. Вообще-то мы это не обсуждаем. – Я обвожу взглядом кирпичную кладку тротуара в свете фонарей, клубящийся над водой туман.

Следующие два квартала Айра молчит. Мы доходим до Конгресс-стрит, где мне нужно повернуть налево, а ему направо; у меня в груди ноет от желания позвать его домой, хотя я вовсе не настолько пьяна, а полчаса с ним уже заставили меня себя возненавидеть. Я просто хочу, чтобы ко мне кто-то прикоснулся.

Айра говорит:

– Ты ей не сказала.

– Сказала.

Он склоняет голову набок, прищуривается:

– Да что ты! Ты сказала своему психотерапевту, что человека, совратившего тебя в детстве, обвиняет в домогательствах другая девушка, и вы это не обсуждаете? Я тебя умоляю.

Я пожимаю плечами:

– Для меня это не так уж важно.

– Ну конечно.

– И он меня не совращал.

Ноздри Айры раздуваются, взгляд становится жестким – знакомая вспышка бессильной досады. Он поворачивается, словно собираясь пойти прочь – лучше уйти, чем сорваться на меня, – но потом возвращается.

– Она вообще о нем знает?

– Я хожу к психотерапевту не для того, чтобы это обсуждать, ясно? Я хожу из-за папы.

Полночь. В соборе звонят далекие колокола, светофор вместо красного-желтого-зеленого начинает мигать желтым, Айра качает головой. Я вызываю у него отвращение. Я знаю, что он думает: я прощаю извращенца, потакаю ему. Так подумал бы любой. Как бы там ни было, я защищаю не только Стрейна, но и себя. Потому что, хотя иногда я и сама описываю кое-что из того, что со мной случилось, словом «совращение», в чужих устах оно звучит мерзко и слишком однобоко. Оно поглощает все, что произошло. Поглощает меня и все те разы, когда я хотела этого, умоляла об этом. Прямо как законы, сводящие весь секс, который был у нас со Стрейном до моего восемнадцатилетия, к юридическому изнасилованию; и мы должны поверить, что этот день рождения – волшебный? Это такая же произвольная веха, как любая другая. Разве не логично, что некоторые девушки созревают раньше?

– Знаешь, – говорит Айра, – в последние несколько недель, когда все это показывали в новостях, я думал только о тебе. Я за тебя волновался.

Приближаются фары – ярче и ярче – и скользят по нас, когда машина сворачивает за угол.

– Я думал, тебя расстроит то, что написала эта девушка, но тебе как будто все равно.

– А почему меня должно это расстроить?

– Потому что он делал то же самое с тобой! – орет он.

Его крик эхом отскакивает от зданий. Айра втягивает в себя воздух и смотрит себе под ноги. Ему стыдно, что он потерял самообладание. Никто не доводил его так, как я. Раньше он все время это повторял.

– Айра, не стоит так переживать, – говорю я.

Он презрительно фыркает, смеется.

– Поверь, я в курсе.

– Мне не нужна твоя помощь. Ты этого не понимаешь. Никогда не понимал.

Он запрокидывает голову.

– Ну, это был последний раз. Больше и пытаться не стану.

Айра отворачивается и идет прочь, я кричу ему вслед:

– Она лжет!

Он останавливается, оглядывается.

– Я про девушку, которая написала пост. Все это вранье.

Я жду, но Айра не отвечает, не шевелится. Снова приближаются и пролетают мимо фары.

– Ты мне веришь? – спрашиваю я.

Айра качает головой, но без злости. Ему меня жаль. Это еще хуже его беспокойства, хуже всего.

– Ванесса, когда до тебя наконец дойдет? – спрашивает он.

Шагая по Конгресс-стрит к холму, он вдруг бросает через плечо:

– Кстати, насчет новой квартиры. Я могу ее себе позволить, потому что у меня новые отношения. Мы вместе снимаем.

Он пятится и следит за моим лицом, но я не выдаю эмоций. Я сглатываю горящим горлом и моргаю так быстро, что Айра размывается в тень, в туман.

В полдень меня будит рингтон, который я установила на номер Стрейна. Звук проникает в мой сон – позвякивающая мелодия музыкальной шкатулки вытягивает меня из дремоты так мягко, что я отвечаю на звонок, еще не до конца проснувшись.

– Сегодня у них совещание, – говорит он. – Решают, что со мной делать.

Я смаргиваю сон; мой заторможенный ум не сразу понимает, о ком он.

– Школа?

– Я знаю, что будет, – продолжает Стрейн. – Я преподавал там тридцать лет, а они выбрасывают меня, как мусор. Поскорее бы все это закончилось.

– Ну, они чудовища.

– Я бы не стал выражаться так однозначно. У них связаны руки. Если в этой истории и есть что-то чудовищное, так это небылица, которую выдумала эта как-ее-там. Ей удалось сформулировать достаточно расплывчатое обвинение, чтобы оно казалось жутким. Какой-то проклятый фильм ужасов.

– Больше похоже на Кафку, – говорю я и слышу, как он улыбается.

– Пожалуй, ты права.

– Значит, у тебя сегодня нет уроков?

– Нет, мне запретили появляться в кампусе, пока они не примут решение. Чувствую себя преступником. – Он шумно выдыхает. – Слушай, я в Портленде. Можем увидеться?

– Ты здесь? – Я выбираюсь из постели и бегу по коридору в ванную.

У меня сводит живот, когда я вижу себя в зеркале, вижу мелкие морщинки вокруг рта и под глазами, которые, кажется, появились, как только мне исполнилось тридцать.

– Ты живешь в той же квартире? – спрашивает он.

– Нет, я переехала. Пять лет назад.

Секундная тишина.

– Подскажешь, как добраться?

Я вспоминаю о тарелках с засохшими объедками в мойке, переполненной мусорной корзине, застарелой грязи. Представляю себе, как он зайдет ко мне в спальню и увидит кучи грязного белья, ряд пустых бутылок рядом с матрасом, мой вечный бардак.

«Тебе пора образумиться, – скажет он. – Ванесса, тебе тридцать два года».

– Может, лучше встретимся в кофейне? – спрашиваю я.

Он сидит за угловым столиком, и сначала я с трудом узнаю этого грузного старика, стиснувшего в ладонях кружку. Я направляюсь к нему, срезая путь через очередь к кассе и обходя стулья, и тут он замечает меня и поднимается со своего места. И тогда сомнений не остается – эта надежная, цельная гора ростом шесть футов и четыре дюйма мне так знакома, что мое тело берет верх, заключает его в объятия и хватается за его куртку, пытаясь прижаться к нему как можно крепче. Сливаясь с ним, я чувствую то же, что и в пятнадцать лет, – запах кофе и меловой крошки. Моя голова едва доходит ему до плеча.

Когда Стрейн отпускает меня, в глазах у него стоят слезы. Он смущенно поднимает очки на лоб и вытирает щеки.

– Извини, – говорит он. – Знаю, меньше всего тебе нужно возиться с рыдающим стариком. Просто при виде тебя… – умолкнув, он вглядывается в мое лицо.

– Все нормально, – говорю я. – Ты в порядке.

Мои глаза тоже наполняются слезами.

Мы садимся друг напротив друга, как обыкновенные люди – старые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки. Он выглядит удручающе постаревшим: весь седой, не только волосы, а даже кожа и глаза. Борода исчезла. Впервые я вижу его гладко выбритым. На ее месте брыли, на которые я без рвотных позывов смотреть не могу. Они висят, как медузы, утягивают вниз все его лицо. Это шокирующая перемена. С нашей последней встречи прошло пять лет – достаточно, чтобы его лицо разрушил возраст, но я представляю, что это случилось после поста Тейлор. Вроде мифа о людях, которые от горя седеют за одну ночь. Я холодею от внезапной мысли: это может его сломать. Может его убить.

Я качаю головой, чтобы отогнать эту мысль, и скорее самой себе, чем ему, говорю:

– Все это еще может кончиться благополучно.

– Может, – соглашается он. – Но не кончится.

– Даже если тебя вытурят, что в этом такого страшного? Это все равно что выйти на пенсию. Продашь дом, уедешь из Норумбеги. Ты не думал вернуться в Монтану?

– Не хочу, – говорит он. – Моя жизнь здесь.

– Ты мог бы попутешествовать, устроить себе настоящий отпуск.

– Отпуск! – фыркает он. – Ради бога. Что бы ни случилось дальше, мое имя опорочено, репутация испорчена.

– Со временем все образуется.

– Не образуется. – Его взгляд на миг становится таким жестким, что я не решаюсь возразить. Хотя я знаю, о чем говорю, ведь меня когда-то тоже оттуда выгнали.

– Ванесса… – Он наклоняется ко мне через стол. – Ты сказала, что несколько недель назад та девушка тебе написала. Ты точно не ответила?

Я пристально смотрю на него:

– Да, точно.

– Не знаю, продолжаешь ли ты ходить к психиатру. – Он закусывает губу, оставляя вопрос невысказанным.

Я начинаю поправлять его – она психотерапевт, а не психиатр, – но знаю, что это не важно, не в этом суть.

– Она не в курсе. Я не рассказываю ей о тебе.

– Окей, – говорит он. – Хорошо. И еще, я тут пытался найти твой старый блог…

– Его больше нет. Я удалила его много лет назад. К чему этот допрос?

– Никто, кроме этой девушки, не пытался с тобой связаться?

– Кто, например? Школа?

– Не знаю. Я просто хочу убедиться…

– Думаешь, они попытаются впутать меня?

– Понятия не имею. Мне ничего не говорят.

– Но, по-твоему, они…

– Ванесса.

Мой рот захлопывается.

Он делает вдох и, повесив голову, медленно продолжает:

– Я не знаю, что они собираются делать. Я просто хочу убедиться, что нет никаких дополнительных очагов, которые нужно потушить. Убедиться, что твое решение… – Он подыскивает подходящее слово: – Непоколебимо.

– Непоколебимо, – повторяю я.

Он кивает, не отводя от меня взгляда. В глазах его стоит вопрос, который он не осмеливается задать вслух: хватит ли у меня сил, чтобы выдержать все, что может случиться.

– Можешь на меня положиться, – говорю я.

Он улыбается. От благодарности его лицо смягчается. От него исходит облегчение: плечи расслабляются, взгляд блуждает по кофейне.

– Ну а как ты вообще? – спрашивает он. – Как держится твоя мама?

Я пожимаю плечами: обсуждая с ним маму, я всегда чувствую себя предательницей.

– Ты еще встречаешься с тем мальчиком?

Он имеет в виду Айру. Я качаю головой, и Стрейн без удивления кивает, похлопывает меня по руке.

– Он тебе не подходил.

Мы молча сидим под звон тарелок, шипение и жужжание кофемашины, оглушительный стук моего сердца. Годами я воображала, как снова окажусь рядом с ним, но теперь, когда это произошло, я отстраненна и словно наблюдаю за нами из-за стола в другом конце кофейни. Как-то неправильно, что мы можем разговаривать друг с другом, как нормальные люди, что он может смотреть на меня, не рухнув на колени.

– Есть хочешь? – спрашивает он. – Можем перекусить.

Я мнусь, проверяю на телефоне время, и он замечает мой черный костюм и золотой бейдж.

– А, трудовая пчелка, – говорит он. – Насколько я понимаю, ты все работаешь в том же отеле.

– Я могу отпроситься.

– Нет, не надо. – Моментально помрачнев, он откидывается на стуле.

Я знаю, что не так: я должна была уцепиться за его предложение, не раздумывая сказать да. Сомневаться было ошибкой, а с ним одной ошибки достаточно, чтобы все разрушить.

– Я могу постараться освободиться пораньше, – говорю я. – Можем вместе поужинать.

Он отмахивается:

– Все в порядке.

– Ты мог бы остаться на ночь.

При этих словах он замирает. Обдумывая предложение, он шарит глазами по моему лицу. Интересно, вспоминает ли он меня пятнадцатилетней? Или думает про тот последний раз, когда мы пробовали, – пять лет назад, у него дома, в его постели с фланелевым бельем? Мы попытались воссоздать наш первый раз: я в тонкой пижамке, свет приглушен. Тогда у нас ничего не вышло. У него не стоял; я была слишком старая. Потом я расплакалась в ванной, включив воду и зажимая рот рукой. Когда я вышла, Стрейн уже был одет и сидел в гостиной. Мы никогда это не обсуждали и с тех пор ограничивались общением по телефону.

– Нет, – мягко говорит он. – Нет, мне нужно возвращаться домой.

– Хорошо. – Я встаю со стула так резко, что он скрипит об пол, как ногти по доске. Мои ногти по его доске.

Он смотрит, как я просовываю руки в рукава куртки и вешаю сумку на плечо.

– Сколько уже ты там работаешь?

Я пожимаю плечами. Мой мозг застрял на воспоминании о его пальцах у меня во рту, меловой крошке у меня на языке.

– Не знаю, – тихо говорю я. – Давно.

– Слишком давно. Ты должна любить свое дело. Не соглашайся на меньшее.

– Все нормально. Это работа.

– Но ты создана для большего. Ты была такой смышленой. Гениальной. Я думал, к двадцати годам ты уже опубликуешь роман, завоюешь мир. Ты в последнее время не пыталась писать?

Я качаю головой.

– Боже, какая жалость. Мне бы хотелось, чтобы ты писала.

Я поджимаю губы:

– Извини, что разочаровала.

– Ну же, перестань. – Он встает, берет мое лицо в ладони и, пытаясь меня успокоить, понижает голос до полушепота: – Скоро я приеду к тебе в гости. Обещаю.

На прощание мы сдержанно чмокаем друг друга в щеки. Бариста за стойкой продолжает пересчитывать наличные из банки для чаевых, старик у окна продолжает разгадывать кроссворд. Раньше его поцелуй порождал волну слухов, разносившихся, как лесной пожар. Теперь, когда мы прикасаемся друг к другу, мир этого даже не замечает. Я знаю, что должна бы вздохнуть свободней, но чувствую только утрату.

Придя домой после работы, я ложусь в постель с телефоном и перечитываю сообщение, которое прислала мне Тейлор Берч, прежде чем опубликовать свои обвинения против Стрейна:

«Привет, Ванесса. Не уверена, что ты что-то обо мне знаешь, но мы с тобой находимся в странном положении: нас связывает одинаковый опыт, который травмировал как меня, так и, полагаю, тебя».

Закрыв окно переписки, я захожу на ее страницу, но новых постов нет, так что я прокручиваю ее старые фото. Вот она в отпуске в Сан-Франциско, вот ест большой буррито, вот селфи на фоне моста Золотые Ворота, вот она в своей квартире: продавленный бархатный диван, блестящий паркет, пышные растения в горшках. Я прокручиваю дальше назад: она в шапочке-киске с Женского марша; ест пончик размером с собственную голову; позирует с друзьями в баре на фото под названием «Встреча выпускников Броувика!».

Я захожу на собственную страницу, пытаюсь увидеть себя ее глазами. Я знаю, что она за мной следит; год назад она лайкнула одну из моих фоток – случайно дважды щелкнула курсором и сразу отменила, но я все равно увидела уведомление. Я сделала снимок экрана и отправила его Стрейну, подписав: «Похоже, ее никак не отпустит», но тот не ответил. Жизнь соцсетей и мое самодовольное ликование из-за того, что шпионка спалилась, его не заинтересовали. А может, он даже не понял, о чем я. Иногда я забываю, сколько ему лет; раньше я думала, что, когда я вырасту, наша разница в возрасте сгладится, но она все так же велика.

Идут часы, я копаюсь в телефоне: захожу в свои старые аккаунты на фотохостингах и прокручиваю снимки в прошлое, из 2017-го в 2010-й, из 2007-го в 2002-й – год, когда я впервые купила цифровой фотоаппарат, год, когда мне исполнилось семнадцать. Когда нужная мне фотосессия наконец загружается, у меня перехватывает дыхание: я с косичками, в сарафане и гольфах стою на фоне березовой рощи. На одной фотографии я поднимаю подол, выставляя напоказ бледные бедра. На другой – стоя спиной к объективу, оглядываюсь через плечо. Разрешение низкое, но фотографии все равно чудесные: березы – монохромный задник для моего сине-розового платья, медных волос.

Я открываю свою последнюю переписку со Стрейном, копирую и вставляю фотки в новое сообщение. «Кажется, эти я тебе еще не показывала. Мне здесь семнадцать».

Я знаю, что он наверняка давно лег спать, но все равно нажимаю «отправить» и смотрю, как доставляется сообщение. Я не смыкаю глаз до рассвета, листая фото своего юного лица и тела. Время от времени я проверяю, не изменился ли статус сообщения с «доставлено» на «прочитано». Есть шанс, что ночью он проснулся и в полусне взглянул на телефон, а там юная я – цифровой призрак. Не забывай ее.

Иногда мне кажется, что именно это я и делаю всякий раз, как звоню ему и пишу: пытаюсь настигнуть его, как призрак, затащить в прошлое, прошу снова рассказать мне, что произошло. Заставить меня понять это раз и навсегда. Потому что я застряла. Я не могу жить дальше.

2000

РАЗ В МЕСЯЦ ПО ПЯТНИЦАМ В СТОЛОВОЙ устраивали дискотеки. Столы выносили, свет приглушали – такое зрелище не редкость в любой старшей школе. Диски крутил нанятый диджей, посреди зала танцевала кучка людей, а застенчивые ребята, разделившись по половому признаку, жались к стенам. Приходил и кое-кто из учителей. Следя за порядком, они слонялись из стороны в сторону, держались на расстоянии и обращали на нас меньше внимания, чем друг на друга.

Эта дискотека была приурочена к Хеллоуину, так что школьники надели маскарадные костюмы, а у дверей стояли два громадных ведра конфет. Большинство не особенно заморачивались: мальчики в джинсах и белых футболках называли себя Джеймсом Дином, девочки в плиссированных мини-юбках и с хвостиками называли себя Бритни Спирс, – но некоторые изрядно потрудились и не поленились закупиться в городе. Одна девочка расхаживала по столовой в костюме дракона с шипастыми крыльями и шлейфом из сине-зеленой чешуи, а за ней хвостом ходил ее парень – провонявший краской из баллончика рыцарь в картонных доспехах. Смеющийся мальчик в деловом костюме и резиновой маске Билла Клинтона размахивал перед носом у девочек фальшивой сигарой. Я же кое-как изобразила из себя кошку: черное платье, черные колготки, нарисованные усы и картонные уши, – сборы заняли десять минут. Я пришла, только чтобы увидеть мистера Стрейна. В тот вечер он выполнял обязанности дежурного.

Обычно я на танцы не ходила. Все в них вызывало у меня отвращение: плохая музыка, позорный диджей с козлиной бородкой и мелированием, ребята, притворяющиеся, будто не глазеют на обжимающиеся парочки. Я заставляла себя терпеть, потому что прошла уже неделя. Целая неделя – с тех пор, как мистер Стрейн ко мне прикоснулся, с тех пор, как он положил ладонь мне на ногу и сказал, что видит, что мы похожи, что мы оба любим все мрачное. Что было потом? Ничего. Когда я отвечала на уроках, он опускал взгляд на стол, словно ему невыносимо было на меня смотреть. На встрече клуба писательского мастерства он собрал свои вещи и оставил нас с Джесси одних («Совещание», – объяснил он, но зачем ему на совещании куртка и портфель?), а потом, придя к нему на консультационный час, я обнаружила, что дверь заперта, а за текстурированным стеклом темно.

Так что мое терпение было на исходе; может, я даже была на грани отчаяния. Я хотела, чтобы что-нибудь произошло, а это казалось более вероятным на мероприятии вроде дискотеки, когда границы временно размываются, а ученики и учителя жмутся друг к другу в полутемном помещении. Мне было все равно, что именно произойдет, – еще одно прикосновение, комплимент. Это было не важно, мне просто требовалось понять, чего же он хочет, что все это значит и значит ли что-либо вообще.

Поклевывая мини-плитку шоколада, я наблюдала, как пары танцуют под медляк, покачиваясь, словно бутылки на волнах. В какой-то момент по залу пробежала Дженни в атласном платье, отдаленно похожем на кимоно. Из ее стянутых в узел волос торчали палочки для суши. На секунду мне показалось, что она направляется прямо ко мне, и я застыла. Шоколад таял у меня на языке. Но потом я заметила за ее спиной Тома, который, даже не попытавшись нарядиться, надел свою обычную одежду – джинсы и футболку с Беком. Он дотронулся до ее плеча; Дженни отпрянула. Из-за слишком громкой музыки услышать мне ничего не удалось, но было очевидно, что они ругаются, и серьезно. У Дженни подрагивал подбородок, она зажмурилась. Когда Том кончиками пальцев прикоснулся к ее руке, она оттолкнула его так сильно, что он чуть не упал. Я впервые видела, как они ссорятся.

Я так засмотрелась, что только в последний момент заметила, как мистер Стрейн выскользнул за дверь. Я его чуть не упустила.

Когда я вышла на улицу, стояла кромешная, безлунная, почти ледяная ночь. Дверь с щелчком захлопнулась за моей спиной, изнутри доносились пульсирующие басы и далекий вокал. Я огляделась; мои руки покрылись мурашками, я искала его глазами, но передо мной были только тени деревьев, пустая лужайка. Я уже готова была признать поражение и вернуться в столовую, когда из-под сени высокой ели появилась фигура: это был мистер Стрейн в пуховом жилете, фланелевой рубашке и джинсах. Между пальцами он держал незажженную сигарету.

Не зная, как поступить, я не шевелилась. Я чувствовала, что он стесняется, что его застукали с сигаретой, и мое воображение взяло верх – я представила, как он тайком курит точно так же, как мой папа вечерами на озере; представила, что он хочет бросить и считает свою неспособность это сделать слабостью. Ему за это стыдно.

«Но, даже если ему стыдно, – подумала я, – он мог бы не выходить из укрытия. Мог просто дождаться, пока я уйду».

Он повертел сигарету между большим и указательным пальцами.

– Ты меня поймала.

– Я думала, вы уходите, – сказала я. – Хотела попрощаться.

Он достал из кармана зажигалку и несколько раз подбросил ее на ладони. Взгляд его не отрывался от меня. С неожиданной ясностью я подумала: «Что-то случится», и, когда я пропиталась этой уверенностью, мое сердце замедлилось, плечи опустились.

Мистер Стрейн закурил и взмахом руки позвал меня обратно под ель. Та была огромной – наверное, самой высокой в кампусе, ее нижние ветви простирались высоко над нашими головами. Поначалу было так темно, что я видела только красный уголек сигареты, которую он подносил ко рту. Но потом мои глаза привыкли, и появился он, а еще еловые лапы над головой, рыжий ковер иголок у нас под ногами.

– Не кури, – сказал мистер Стрейн. – Это мерзкая привычка. – Он выдохнул, и мою голову заполнил запах табака.

Нас разделяло примерно пять футов. Это казалось таким опасным. Странно было даже думать, что мы часто находились куда ближе друг к другу.

– Но, наверное, приятная, – ответила я. – Иначе зачем это делать?

Он рассмеялся, снова затянулся.

– Пожалуй, ты права. – Оглядывая меня, он впервые заметил мой костюм. – Ты только глянь. Маленькая киска.

От потрясения, что он произнес это слово, хоть и не в сексуальном смысле, я залилась смехом. Но он не рассмеялся. Только смотрел на меня с дымящейся сигаретой в руке.

– Знаешь, что я хотел бы сейчас сделать? – спросил он. Его речь звучала плавнее обычного, и он покачивался, указывая на меня сигаретой. – Найти тебе большую кровать, подоткнуть тебе одеяло и поцеловать тебя на ночь.

На секунду мой мозг замкнуло, я помертвела. Миновали мгновения пустоты, помехи на экране, стена шума. Затем я рывком вернулась к жизни с резким, сдавленным звуком – не совсем смешком и не совсем всхлипом.

Дверь столовой открылась, из нее полилась танцевальная музыка. Перекрикивая шум, женский голос позвал:

– Джейк?

Момент оборвался. Мистер Стрейн повернулся, бросил сигарету, не затушив, и поспешил на голос. Я наблюдала, как дымятся опавшие иглы, пока он торопливо шагал к дверям, к мисс Томпсон.

– Вышел ненадолго подышать, – сказал он ей.

Вместе они скользнули внутрь. Меня скрывали еловые ветви – как и его, когда я только вышла на улицу. Мисс Томпсон меня не видела.

Я уперлась взглядом в дымящуюся сигарету, подумывая поднять ее и поднести к губам, но вместо этого затушила ее каблуком. Потом вернулась на танцы, отыскала Дину Перкинс и Люси Саммерс, которые потягивали что-то из пластиковой бутылки для воды, комментируя костюмы всех присутствующих. Всего в нескольких футах от них стояли Стрейн и мисс Томпсон. Он не сводил с нее глаз. Дженни с Томом стояли бок о бок на краю танцпола: примирение состоялось. Она обняла его за плечи, зарылась лицом ему в шею. Этот жест показался мне таким интимным и взрослым, что я инстинктивно отвела взгляд.

Дина и Люси передавали друг другу пластиковую бутылку, в которой плескалась какая-то жидкость. Отхлебывая, Дина поймала мой взгляд:

– Чего?

– Дай попить, – попросила я.

Люси потянулась к бутылке.

– Извини, запасы ограничены.

– Если не дадите, я вас заложу.

– Заткнись.

Дина взмахнула рукой:

– Дай ей выпить.

Люси со вздохом протянула мне бутылку:

– Можешь пригубить.

Спиртное обожгло мне горло так сильно, что я от неожиданности зашлась кашлем. Так банально. Дина с Люси даже не пытались скрыть смех. Сунув им бутылку, я вылетела из столовой, мечтая, чтобы мистер Стрейн это заметил, чтобы он понял, почему я злюсь и чего я хочу. На улице я помедлила, проверяя, пойдет ли он за мной, но он так и не вышел – конечно, не вышел.

В общежитии было тихо и пусто. Двери в комнаты были закрыты, никто еще не вернулся с дискотеки.

Я уставилась на дверь в апартаменты мисс Томпсон в дальнем конце коридора. Если бы она его не позвала, что-то бы произошло. Он сказал, что хочет меня поцеловать; может, и поцеловал бы. Не снимая своего костюма, я подошла к двери мисс Томпсон. Скорее всего, прямо сейчас мистер Стрейн с ней шутит. Поздней ночью они, скорее всего, собирались пойти к нему и заняться сексом. Может, он даже расскажет ей обо мне, о том, как я вышла за ним на улицу, а он из вежливости сказал то, что сказал. «Она в тебя втрескалась», – поддразнила бы его мисс Томпсон. Словно все происходило только в моей голове и я сама это придумала на ровном месте.

Я схватила фломастер, прикрепленный к ее маркерной доске. Там еще оставались записи с прошлой недели: день и время собрания в общежитии, открытое приглашение на ужин со спагетти в ее апартаменты. Одним взмахом руки я стерла записи и огромными жирными буквами во всю доску написала: «СУКА».

Ночью после дискотеки выпал первый снег и тяжелым четырехдюймовым слоем укрыл кампус. В субботу утром мисс Томпсон собрала нас всех в комнате отдыха и попыталась выяснить, кто написал «сука» на ее двери.

– Я не злюсь, – заверила она. – Я просто не понимаю.

Сердце застучало у меня в висках. Я сидела, сцепив руки на коленях, и заставляла свои щеки не гореть.

После нескольких минут молчания мисс Томпсон сдалась.

– Мы можем спустить все на тормозах, – сказала она. – Но только на этот раз. Понятно?

Она кивнула, как бы подсказывая нам ответить «понятно». Возвращаясь наверх, я оглянулась и увидела, что она стоит посреди пустой комнаты, потирая лицо обеими руками.

В воскресенье днем я подошла к ее двери, и мой взгляд задержался на еще чуть заметной надписи «сука» на доске. Я почувствовала себя виноватой – не настолько, чтобы признаться, но достаточно, чтобы мне захотелось сделать ей что-то приятное. Мисс Томпсон открыла дверь в спортивных штанах и толстовке с надписью «Броувик», ее волосы были собраны в хвост. Она была без косметики, на щеках ее виднелись шрамы от акне. Интересно, видел ли ее такой мистер Стрейн.

– В чем дело? – спросила она.

– Можно я схожу с Мией погулять?

– Боже, она будет в восторге. – Мисс Томпсон оглянулась и позвала свою хаски, но та уже со всех ног неслась ко мне, навострив уши и распахнув голубые глаза, воодушевленная словом «погулять».

Пока я надевала на Мию шлейку и пристегивала поводок, мисс Томпсон напомнила, что скоро стемнеет.

– Мы далеко не пойдем, – сказала я.

– И не позволяй ей носиться.

– Знаю-знаю.

В последний раз, выгуливая Мию, я спустила ее с поводка поиграть, а она тут же кинулась в сад за корпусом искусств и вывалялась в удобрениях.

За ночь потеплело до десяти градусов, и снег уже растаял, оставив после себя топкую, скользкую землю. Мы двинулись по тропинке, вьющейся вокруг спортивных полей, и я удлинила поводок, чтобы Мия могла все обнюхать и порезвиться, скача из стороны в сторону. Я любила Мию, это была самая красивая собака, которую я когда-либо видела. Шерсть у нее была такой густой, что, когда я чесала ей холку, пальцы исчезали в ней по второй сустав. Но больше всего я любила ее за то, что у нее был сложный характер. Властный. Если она не хотела что-то делать, то принималась недовольно выть. Мисс Томпсон говорила, что у меня, наверное, дар ладить с собаками, потому что Мие не нравился никто, кроме меня. Но собак легко было завоевать – гораздо легче, чем людей. Чтобы собака тебя полюбила, достаточно было хранить в кармане угощение и почесывать ее за ушами или по крестцу. Когда собака хочет, чтобы ее оставили в покое, она не станет играть в какие-то игры – она даст понять, что к чему.

У футбольного поля дорожка разделялась на три тропки поуже. Одна вела назад в кампус, другая в лес, а третья – в город. Хотя я обещала мисс Томпсон не уходить далеко, я выбрала третью тропинку.

Витрины центральных магазинов были украшены пластиковой осенней листвой и рогами изобилия, а в пекарне уже повесили рождественские фонарики. Миа тянула меня за собой, а я рассматривала свое отражение в каждом окне: двухсекундный проблеск волос, развевающихся вокруг моего лица, – может, красивого, но может, и уродливого. Дойдя до публичной библиотеки, я остановилась. Миа нетерпеливо оглянулась на меня, поблескивая белками голубых глаз, а я стояла неподвижно, вглядываясь в дом напротив. Его дом – должен быть его. Дом оказался меньше, чем я думала, с посеревшими кедровыми дранками и темно-синей дверью. Миа робко подошла ко мне, уткнулась мне лбом в ноги. Пойдем.

Конечно, потому-то я и пошла этой дорогой. Вот почему я захотела погулять и попросила мисс Томпсон одолжить мне собаку. Я воображала, как пройду мимо, а он случайно окажется на улице, увидит меня и окликнет, спросит, почему я выгуливаю собаку мисс Томпсон. Мы бы немного поболтали на лужайке перед домом, а потом он пригласил бы меня зайти. Дальше моя фантазия выдыхалась, потому что, чем мы займемся дальше, зависело от его желаний, а о них я понятия не имела.

Но возле дома его не оказалось, и, кажется, внутри тоже. В окнах было темно, на подъездной дорожке не было машины. Он был где-то еще, жил своей жизнью, о которой я знала до бешенства мало.

Я повела Мию вверх по лестнице библиотеки. Нас никому не было видно, зато мы видели всю улицу. Я села и принялась скармливать ей кусочки бекона, которые стащила с салатной стойки в столовой; постепенно солнце зажглось оранжевым и стало клониться к закату. Может, он бы и не захотел звать меня к себе из-за собаки. Он ведь говорил, что их не любит, а я и забыла. Но он должен был хотя бы притвориться, что Мия ему нравится, если он чем-то занимался с мисс Томпсон, иначе как бы она с этим смирилась? Встречаться с мужчиной, который ненавидит твою собаку, – настоящее предательство.

Было уже почти темно, когда на подъездную дорожку свернул приземистый синий универсал. Двигатель выключился, дверца со стороны водителя открылась, и из машины вышел мистер Стрейн. Одет он был в джинсы и ту же фланелевую рубашку, в которой в пятницу был на дискотеке. Затаив дыхание, я наблюдала, как он перетаскивает пакеты с продуктами из багажника на крыльцо. У двери он принялся возиться с ключами, и тут Миа возмущенно взвыла, требуя добавки. Я дала ей сразу несколько кусков, и она торопливо их съела. Ее язык хлестал мне по ладони, пока я наблюдала, как окна домика загораются, когда мистер Стрейн переходит из одной комнаты в другую.

В понедельник я задержалась в классе после урока. Как только все разошлись, я закинула рюкзак на плечо и самым невозмутимым тоном спросила:

– Вы же напротив публичной библиотеки живете, да?

Сидящий за столом мистер Стрейн удивленно поднял на меня глаза.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Вы как-то об этом упоминали.

Под его изучающим взглядом мне все сложнее было изображать невозмутимость. Я поджала губы, пытаясь не нахмуриться.

– Что-то я такого не припоминаю, – сказал он.

– Тем не менее это так. Иначе откуда бы мне знать?

Мой голос прозвучал резко, зло, и я заметила, что мистер Стрейн немного опешил. В то же время вид у него был добродушный. Казалось, он умиляется моей досаде.

– Может, я туда ходила, – добавила я. – Знаете, чтобы оценить обстановку.

– Ясно.

– Вы злитесь?

– Вовсе нет. Я польщен.

– Я видела, как вы достаете продукты из машины.

– Правда? Когда?

– Вчера.

– Ты за мной наблюдала.

Я кивнула.

– Тебе надо было подойти и поздороваться.

Я прищурилась. Не такой реакции я ожидала.

– А вдруг бы меня кто-нибудь увидел?

Он улыбнулся, склонил голову набок.

– А что такого в том, чтобы подойти и поздороваться?

Я сжала челюсти и принялась тяжело дышать через нос. Его простодушие выглядело наигранным. Он как будто дразнил меня, прикидываясь дурачком.

Все еще улыбаясь, он откинулся на стуле, и при виде того, как он отклоняется назад, скрещивает руки, мерит меня взглядом, как какую-то забавную диковинку, внутри меня вспыхнул такой сильный и внезапный гнев, что я сжала кулаки, чтобы не закричать, не схватить с его стола гарвардскую кружку и не запустить ею ему в лицо.

Я резко развернулась, вылетела из класса и понеслась по коридору прочь. Ярость не покидала меня до самого общежития, но стоило мне попасть к себе в комнату, как гнев исчез и осталось только ноющее желание увидеть смысл, мучившее меня уже несколько недель. Он сказал, что хочет меня поцеловать. Он ко мне прикасался. Теперь к каждому нашему разговору примешивалось что-то потенциально разрушительное, и с его стороны нечестно было делать вид, что это не так.

Я получила по геометрии двойку с плюсом за четверть. Когда миссис Антонова объявила об этом на нашем ежемесячном ужине в итальянском ресторане, все глаза устремились на меня. До меня не сразу дошло, что речь обо мне; мои мысли блуждали, я методично отрывала от ломтя хлеба кусочки и раскатывала их в пальцах.

– Ванесса, – сказала она, постучав костяшками по столу. – Двойка с плюсом.

Я подняла глаза и поймала на себе всеобщие взгляды. Миссис Антонова держала в руке листок бумаги – ее собственные отзывы.

– Значит, у меня теперь только один путь – наверх, – сказала я.

Миссис Антонова в упор посмотрела на меня поверх очков.

– Не факт, – сказала она. – Ты можешь провалить экзамен.

– Я не провалю.

– Тебе нужен план действий, нужен репетитор. Мы тебе его найдем.

Я сердито уставилась на стол, а она перешла к следующему подопечному. При мысли о репетиторе у меня свело живот, потому что занятия с репетиторами проходили в консультационный час, а значит, мне предстояло проводить меньше времени с мистером Стрейном. Кайл Гуинн сочувственно улыбнулся мне, получив похожую новость по поводу своей оценки по испанскому, и я съехала на стуле так низко, что почти подпирала подбородком стол.

Когда я вернулась в кампус, в комнате отдыха «Гулда» было полно народу. По телику передавали результаты выборов. Втиснувшись на один из диванов, я стала смотреть, как по мере закрытия участков штаты делились на две колонки. «Вермонт за Гора, – сказал ведущий. – Кентукки за Буша». Когда на экране мелькнул Ральф Нейдер, Дина с Люси захлопали, а когда появился Буш, все заулюлюкали. Все указывало на то, что победит Гор, но в десять объявили, что Флориду возвращают в «неопределившуюся» колонку, и меня так все это достало, что я сдалась и ушла спать.

Сначала все шутили, что выборы никогда не закончатся, но, когда во Флориде полным ходом начался пересчет голосов, стало не до смеха. Обычно мистер Шелдон целыми днями сидел, водрузив ноги на стол, но теперь он внезапно ожил и принялся рисовать на доске разрастающуюся паутину, пытаясь проиллюстрировать, сколько опасностей угрожает демократии.

На американской литературе мы читали «Там, где течет река», и мистер Стрейн рассказывал о своем детстве в Монтане: ранчо, настоящие ковбои, медведи гризли, раздиравшие собак, высокие горы, заслонявшие солнце. Я пыталась представить его мальчишкой, но не могла вообразить, как он выглядит без бороды. После «Там, где течет река» мы начали проходить Роберта Фроста, и мистер Стрейн по памяти прочел нам «Другую дорогу». По его словам, стихотворение не должно было нас воодушевлять и многие неверно понимали его смысл. Поэт не призывает идти против течения, скорее с иронией признает тщетность любого выбора. Поверив, будто жизнь предлагает бесконечные возможности, мы закрываем глаза на страшную правду: жизнь – это всего лишь движение сквозь время под внутренний обратный отсчет, ведущий к последнему фатальному мгновению.

– Мы рождаемся, живем, умираем, – говорил учитель. – А все решения, которые мы принимаем в промежутке, все проблемы, над которыми мы ломаем головы изо дня в день, в конечном итоге ничего не значат.

Возразить не пытался никто, даже Ханна Левек – очень верующая католичка, которая, по идее, считала, что наши решения в конечном итоге значат очень даже много. Она только потрясенно таращилась на него, приоткрыв рот.

Раздав нам распечатки другого стихотворения Фроста, «Заложенное в семени», мистер Стрейн велел нам прочесть его про себя, а когда мы закончили, попросил перечитать его снова.

– Только на этот раз, – сказал он, – я хочу, чтобы, читая, вы думали о сексе.

Прошло мгновение, прежде чем все осознали его слова, прежде чем нахмуренные лбы уступили место пунцовым щекам; и мистер Стрейн с улыбкой наблюдал за нашим явным смущением.

Только вот я не смутилась. Упоминание секса хлестнуло меня по лицу, и жар разлился по моему телу. Может, он это сделал ради меня. Может, это его следующий ход.

– Вы хотите сказать, что это стихотворение – о сексе? – спросила Дженни.

– Я хочу сказать, что оно заслуживает внимательного и непредвзятого прочтения, – ответил мистер Стрейн. – И давайте будем честны: я прошу вас подумать на тему, мыслям о которой вы и без того посвящаете значительную часть своего времени. А теперь за дело. – Он хлопнул в ладоши, давая нам знак начинать.

Перечитывая стихотворение с мыслями о сексе, я и правда заметила то, чего не видела раньше: упоминание нежных лепестков, гладкого зерна и сморщенного гороха, финальный образ изогнутой спины. Даже сама фраза «заложенное в семени» выглядела откровенно двусмысленной.

– Что скажете теперь? – Мистер Стрейн стоял спиной к доске, выставив одну ногу перед другой. Мы ничего не говорили, но наше молчание только доказывало, что он прав и стихотворение все-таки о сексе.

Дожидаясь ответа, он обводил глазами класс и, кажется, смотрел на всех, кроме меня. Том набрал в грудь воздуха, собираясь заговорить, но тут прозвенел звонок, и мистер Стрейн с разочарованным видом покачал головой.

– Какие вы все пуритане, – сказал он, отпуская нас взмахом руки.

Когда мы вышли в коридор, Том спросил:

– Это что за херня сейчас была?

С самоуверенно-авторитетным видом, от которого я так и вскипела, Дженни ответила:

– Он ужасный женоненавистник. Сестра меня насчет него предупреждала.

После уроков Джесси не пришел на встречу клуба писательского мастерства. В аудитории были только я и мистер Стрейн, и она казалась мне огромной. Я сидела за партой, он – за своим столом. Мы смотрели друг на друга через бескрайний континент.

– Сегодня мне нечего тебе поручить, – сказал он. – Литжурнал в отличной форме. Когда появится Джесси, сможем начать редактуру.

– Мне уйти?

– Если хочешь, можешь остаться.

Конечно, я хотела остаться. Я достала из рюкзака блокнот и открыла стихотворение, которое начала прошлым вечером.

– Что скажешь о сегодняшнем уроке? – спросил он.

Сквозь оголившийся до скелета клен в класс пробивалось низкое солнце. Мистер Стрейн маячил тенью за своим столом.

Прежде чем я успела ответить, он добавил:

– Я спрашиваю, потому что видел твое лицо. Ты выглядела, как испуганный олененок. Я ожидал, что остальные будут шокированы, но не ты.

Значит, он все-таки на меня смотрел. Шокированы. Я вспомнила, как Дженни назвала его женоненавистником. Какой узколобой обывательницей она себя показала. Я вот совсем не такая. И, надеюсь, никогда такой не стану.

– Вы меня не шокировали. Мне урок понравился. – Я прикрыла глаза рукой, чтобы разглядеть его лицо, его нежно-снисходительную улыбку. Этой улыбки я не видела несколько недель.

– Какое облегчение, – ответил он. – Я уже начал было подумывать, что ошибся насчет тебя.

При мысли, что я чуть не совершила серьезный промах, у меня перехватило дыхание. Один неправильный шаг с моей стороны мог все разрушить.

Мистер Стрейн выдвинул нижний ящик стола, достал оттуда книгу, и я по-собачьи навострила уши. Условный рефлекс Павлова – мы проходили его по факультативной психологии прошлой весной.

– Это мне? – спросила я.

Он сделал неуверенное лицо.

– Если я тебе ее одолжу, ты должна пообещать, что никому не расскажешь, кто тебе ее дал.

Я вытянула шею и попыталась прочитать название.

– Она что, незаконная какая-то?

Он рассмеялся – по-настоящему рассмеялся, как когда я назвала Сильвию Плат эгоцентричной.

– Ванесса, как ты вечно умудряешься найти идеальный ответ на то, чего не понимаешь?

Я насупилась. Мне не понравилось, что он думает, будто я чего-то не понимаю.

– Что это за книга?

Мистер Стрейн подошел ко мне, держа книгу так, что обложки по-прежнему не было видно. Я схватила ее, как только он положил ее на стол. Перевернув книгу, я увидела на мягкой обложке худенькие ноги в коротких носках и двухцветных ботинках, плиссированную юбку, из-под которой торчали костлявые коленки. Большие буквы поверх ног: «Лолита». Это слово мне уже где-то встречалось – кажется, в статье о Фионе Эппл, где ее называли «лолитоподобной», то есть сексуальной и слишком молодой. Теперь я понимала, почему мистер Стрейн рассмеялся, когда я спросила, не запрещена ли эта книга.

– Это не поэзия, – сказал он, – а поэтическая проза. По крайней мере, слог ты точно оценишь по достоинству.

Перевернув книгу и пробегая глазами аннотацию, я чувствовала на себе его взгляд. Очевидно, это была очередная проверка.

– Выглядит интересно. – Я бросила роман в рюкзак и вернулась к своему блокноту. – Спасибо.

– Потом расскажешь, что думаешь.

– Расскажу.

– Если тебя с ней поймают, я тут ни при чем.

Закатив глаза, я сказала:

– Я умею хранить секреты.

Это была не совсем правда – до него у меня никогда не было настоящих секретов, – но я знала, что ему нужно услышать. Как он сказал, у меня всегда был готов идеальный ответ.

Каникулы на День благодарения. Пять дней, в течение которых я принимала душ, пока не заканчивалась горячая вода, разглядывала себя в зеркале в полный рост на двери моей спальни, выщипывала брови, пока мама не спрятала щипчики, и пыталась заставить щенка полюбить меня так же сильно, как папу. Каждый день я в ярко-оранжевом жилете взбиралась по нависающему над озером гранитному утесу. Его покрывали оспины пещер, широкие расщелины, где гнездились соколы и прятались звери.

В самой большой пещере стояла брошенная каким-то давним скалолазом армейская раскладушка. Она была здесь столько, сколько я себя помнила. Разглядывая металлический остов и прогнившую парусину, я вспоминала первый день занятий, когда мистер Стрейн сказал, что знает Уэйлсбек-Лейк, что он бывал здесь. Я представляла, как он находит меня тут одну среди лесов. Он мог бы сделать со мной все, что захочет, и никто бы его не поймал.

По вечерам я читала в постели «Лолиту», рассеянно поедая крекеры и заслонив обложку подушкой, на случай, если войдут родители. Оконное стекло дребезжало от ветра, а я переворачивала страницы и ощущала внутри жжение, горячие угли, раскаленную золу. Дело было не только в сюжете – истории про обычную с виду девочку, внутри которой скрывался беспощадный демон, и влюбленного в нее мужчину. Дело было в том, что эту книгу мне дал он. Теперь наши действия представали в совсем новом контексте, я по-новому поняла, чего он может от меня хотеть. Какой вывод можно было сделать, кроме очевидного? Он – Гумберт, я – Долорес.

День благодарения мы отмечали в гостях у бабушки с дедушкой в Миллинокете. С 1975-го года их дом совсем не изменился: ворсистый ковер, часы в виде солнца, а в воздухе, несмотря на запекающуюся в духовке индейку, витал запах сигарет и кофейного бренди. Дедушка подарил мне пачку вафель Necco и пятидолларовую купюру; бабушка спросила, не поправилась ли я. Мы ели корнеплоды и покупные булочки, лимонный пирог с коричневыми пиками меренги, которые папа подъедал, пока никто не смотрел.

По дороге домой машину подбрасывало на выбоинах и вспучившемся от мороза асфальте, по обеим сторонам тянулись бесконечные стены кромешно-черных лесов. По радио крутили хиты семидесятых и восьмидесятых, папа постукивал по рулю в такт песне «My Sharona», а мама спала, прислонив голову к окну. «Such a dirty mind / I always get it up for the touch of the younger kind»[2]. Я смотрела, как ритмично постукивали его пальцы, когда в очередной раз начинался припев. Он хоть слышал, о чем эта песня, чему он подпевал? «Get it up for the touch of the younger kind». Это сводило меня с ума: я видела то, чего остальные словно бы не замечали.

Вернувшись в школу после каникул, я ужинала за пустым концом длинного стола. За несколько стульев от меня Люси с Диной сплетничали о какой-то популярной девушке-старшекласснице, которая якобы пришла на хеллоуинскую дискотеку под наркотой. Обри Дана спросила, под какой наркотой.

Дина, поколебавшись, ответила:

– Под коксом.

Обри покачала головой.

– Ни у кого здесь нет кокса, – сказала она.

Дина не стала спорить; Обри была из Нью-Йорка, а потому обладала авторитетом.

Прошла минута, прежде чем я поняла, что речь идет о кокаине, а не о газировке. Обычно в таких случаях я чувствовала себя деревенщиной, но сейчас их сплетни показались мне жалкими. Какая разница, что кто-то пришел на дискотеку под наркотой? Неужели больше обсудить нечего? Я уставилась на свой сэндвич с арахисовым маслом и отрешилась от действительности, провалившись в концовку «Лолиты», которую только что перечитала, – последнюю сцену, где предстает потрясенный, залитый кровью Гумберт, по-прежнему влюбленный в Ло, даже после того, как она принесла ему столько боли, а он принес столько боли ей. Его чувства к ней были бесконечны и неподвластны его воле. А как иначе, когда его за них демонизирует весь мир? Если бы он мог ее разлюбить, он бы это сделал. Его жизнь была бы намного легче, если бы он оставил ее в покое.

Покусывая корку сэндвича, я пыталась увидеть ситуацию с точки зрения мистера Стрейна. Скорее всего, он напуган – нет, он в ужасе. Поглощенная собственными досадой и нетерпением, я никогда не задумывалась, как высоки ставки для него и скольким он уже рискнул, погладив меня по ноге, сказав, что хочет меня поцеловать. Он не знал, как я на все это отреагирую. Что, если бы я оскорбилась, нажаловалась на него? Возможно, все это время он вел себя смело, а я была эгоисткой.

Ведь чем я, по большому счету, рисковала? Если бы я сделала шаг к нему, а он бы меня отверг, мне не грозило бы ничего, кроме небольшого унижения. Подумаешь. Моя жизнь пошла бы своим чередом. Несправедливо было ожидать, что он подставится еще больше. По меньшей мере я должна пойти ему навстречу, показать, чего я хочу и что я готова к тому, что мир будет демонизировать и меня.

Позже у себя в комнате я лежала в постели и листала «Лолиту», пока не нашла на семнадцатой странице строчку, которую искала. Гумберт описывал качества нимфетки в толпе обыкновенных девочек: «Она-то, нимфетка, стоит среди них, неузнанная и сама не чующая своей баснословной власти».

Я обладала властью. Властью сделать так, чтобы это случилось. Властью над ним. Какой идиоткой я была, что не осознала это раньше.

Перед американской литературой я зашла в туалет, чтобы взглянуть на свое накрашенное лицо. Утром я нанесла на себя всю косметику, которая у меня была, а пробор сделала не посередине, а сбоку. Перемен хватило, чтобы лицо в зеркале показалось незнакомым – передо мной стояла девушка из журнала или клипа. Бритни Спирс, постукивающая ногой по парте в ожидании звонка. Чем дольше я себя разглядывала, тем больше дробились мои черты. Пара зеленых глаз отдалялась от веснушчатого носа; пара липких розовых губ разделялась и уплывала в разных направлениях. Стоило моргнуть, и все вернулось на свои места.

Я так задержалась в туалете, что впервые опоздала на литературу. Вбегая в класс, я почувствовала на себе чей-то взгляд и подумала, что на меня смотрит мистер Стрейн, но, подняв тяжелые ресницы, увидела, что это Дженни. Ее ручка застыла над тетрадью, она отмечала перемены во мне, макияж и волосы.

В тот день мы читали Эдгара Аллана По, который был столь идеально уместен, что мне хотелось рухнуть на стол и засмеяться.

– Это он женился на своей кузине? – спросил Том.

– Да, – сказал мистер Стрейн. – Строго говоря, да.

Ханна Левек наморщила нос:

– Гадость.

Мистер Стрейн не упомянул о том, что, без сомнения, вызвало бы у всех у них еще большее отвращение: Вирджиния Клемм была не только кузиной По – ей было тринадцать лет. Учитель попросил каждого из нас зачитать вслух по строфе из «Аннабель Ли», и, когда я произнесла «были оба детьми», у меня задрожал голос. Образы из «Лолиты» теснились в моей голове и перемешивались с воспоминанием о том, как мистер Стрейн прошептал: «Мы с тобой похожи», как он погладил мое колено.

Ближе к концу урока он запрокинул голову, закрыл глаза и по памяти прочитал стихотворение «Один». Когда он глубоким, протяжным голосом произнес: «Мирских начал в моих страстях не замечал»[3], это звучало как песня. Слушая его, я боролась со слезами. Как ясно я теперь его видела! Теперь я понимала, как ему, должно быть, одиноко: его желания были неправильны, нехороши, и, узнав о них, мир бы, несомненно, его опорочил.

После занятия, когда остальные разошлись, я спросила, можно ли мне закрыть дверь, и сделала это, не дожидаясь ответа. Казалось, это мой самый храбрый поступок в жизни. Он стоял у доски – рукава закатаны до локтей, в руках губка – и смотрел на меня оценивающим взглядом.

– Сегодня ты выглядишь иначе, – сказал он.

Я молча дергала рукава своего свитера и переминалась с ноги на ногу.

– За каникулы ты словно повзрослела на пять лет, – добавил он, кладя губку на место и вытирая руки. Он показал на листок бумаги у меня в руке. – Это для меня?

Я кивнула:

– Это стихотворение.

Я передала мистеру Стрейну листок, и он сразу начал читать, не поднимая глаз, даже пока шел к своему столу и садился. Не спрашивая разрешения, я пошла за ним и села рядом. Я закончила стихотворение ночью, а днем доработала, сделав более похожим на «Лолиту», более двусмысленным.

Взмахом руки она призывает лодки из моря.

Одна за другой они соскальзывают на песчаный берег

С глухим звуком, отдающимся

В ее опустошенных костях.

Она дрожит и извивается,

Когда моряки берут ее,

А потом плачет от их заботы,

Пока моряки кормят ее кусочками соленых водорослей,

Говоря, что им жаль,

Так жаль того, что они сделали.

Мистер Стрейн положил стихотворение на стол и откинулся на стуле, как будто желая от него отстраниться.

– Ты их никогда не называешь, – его голос доносился словно бы издалека. – Тебе надо их называть.

Прошла минута, а он все продолжал молча, не шевелясь, смотреть на листок.

В окружающей тишине меня захлестнуло мерзкое чувство, что он от меня устал и хочет, чтобы я оставила его в покое. Я зажмурилась от стыда – за то, что написала это откровенно эротическое стихотворение, думая, будто можно надеть маску и хитростью добиться желаемого, за то, что придала столько значения одолженным книгам и нескольким комплиментам. Я видела то, что хотела увидеть, убедила себя, что мои фантазии – реальность. Всхлипывая, как маленькая, я прошептала:

– Извините.

– Эй, – неожиданно смягчившись, сказал он. – Эй, за что ты извиняешься?

– За то, – сказала я, втягивая в себя воздух. – За то, что я идиотка.

– Почему ты так говоришь? – Его рука обвила меня за плечи, притянула поближе. – Ты вовсе не идиотка.

В девять лет я в последний раз в жизни пыталась залезть на дерево и упала. Его объятия ощущались ровно так же, как то падение: земля взмывала мне навстречу, а не наоборот, она словно поглощала меня в первые секунды после приземления. Мы с ним сидели так близко, что, если бы я чуть наклонила голову, моя щека прижалась бы к его плечу. Я вдыхала его шерстяной свитер, кофе и меловую крошку, которыми пахла его кожа; мой рот был всего в паре дюймов от его шеи.

Мы сидели неподвижно – его рука покоилась на моих плечах, моя голова прижималась к нему. Из коридора доносился смех, церковные колокола пробили половину часа. Мои колени прижимались к его бедру; тыльная сторона моей ладони задевала его штанину. Слабо дыша ему в шею, я мечтала, чтобы он что-нибудь сделал.

Легкое движение – его большой палец погладил меня по плечу.

Я подняла лицо, так что мои губы почти касались его шеи, и почувствовала, как он сглотнул один раз, второй. То, как он это делал, – словно заталкивал что-то внутрь себя, – придало мне храбрости прижать губы к его коже. Это был лишь полупоцелуй, но Стрейн вздрогнул, и от этой дрожи во мне начала нарастать волна.

Он поцеловал меня в затылок – его собственный полупоцелуй, – и я снова прижала губы к его шее. Наш диалог состоял из полудвижений, ни одному из нас не хватало решимости. Его рука все крепче сжимала мое плечо, и что-то начинало рваться из меня наружу. Я сдерживала себя, боясь, что брошусь на него, схвачу его за горло и все разрушу.

А потом он внезапно меня отпустил. Он отстранился, и вот мы уже сидели порознь. Его глаза моргали за линзами очков, словно приспосабливаясь к новому освещению.

– Мы должны поговорить об этом, – сказал он.

– Окей.

– Это серьезно.

– Я знаю.

– Мы нарушаем множество правил.

– Я знаю, – сказала я раздраженно. Неужели он считает, что я этого не осознаю? Что я не провела много часов, пытаясь разобраться, насколько это серьезно?

Он недоумевающе, сурово вглядывался в меня.

– Это невероятно, – прошептал он.

На классных часах тикала маленькая стрелка. Час консультаций продолжался. Дверь была закрыта, но теоретически кто-то мог войти в любой момент.

– Итак, что именно ты хочешь сделать? – спросил он.

Это был слишком широкий вопрос. Чего хотела я, зависело от того, чего хотел он.

– Я не знаю.

Он отвернулся к окну, скрестил руки на груди. «Я не знаю» – плохой ответ. Так мог ответить ребенок, а не уверенная в своих желаниях девушка, способная принимать самостоятельные решения.

– Мне нравится быть с тобой, – сказала я. Он ждал, что я продолжу, и я, не находя слов, обвела глазами класс. – А еще мне нравится то, чем мы занимаемся.

– Что значит «чем мы занимаемся»? – Он хотел, чтобы я это произнесла, но я не знала, как это назвать.

Я показала на пространство между нашими телами.

– Это.

Слабо улыбнувшись, он сказал:

– Мне это тоже нравится. Как насчет этого? – Он наклонился и кончиками пальцев дотронулся до моего колена. – Это тебе нравится?

Он наблюдал за моим лицом, кончики его пальцев скользили по моей ноге, пока не дошли до ластовицы моих колгот. Мои ноги инстинктивно сжались, стиснув его ладонь.

– Я зашел слишком далеко, – признал он.

Я покачала головой, расслабила ноги.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. – Его рука выскользнула у меня из-под юбки, и он, как вода, стек со стула на пол. Положив голову мне на колени, он сказал: – Я тебя уничтожу.

В то, что эти слова прозвучали на самом деле, поверить было труднее, чем во что-либо, случившееся раньше. Они были еще более невероятными, чем его желание поцеловать меня и его рука на моем колене. «Я тебя уничтожу». Он произнес это с явной мукой, и вдруг стало ясно, сколько он над этим думал, сколько с собой боролся. Он хотел поступить правильно, боялся причинить мне боль, но смирился с вероятностью того, что это случится.

Мои руки парили в воздухе над ним, и я изучала его вблизи: черные волосы с проседью на висках; гладкое жито его бороды, заканчивающееся чисто выбритой линией под подбородком. На его шее темнел маленький, чуть воспаленный порез, и я представила, как он стоял утром в ванной с бритвой в руке, пока я стояла босиком в своей комнате в общежитии, нанося макияж.

– Я хочу положительно повлиять на твою жизнь, – сказал он. – Хочу быть человеком, которого ты сможешь вспомнить с нежностью. Старым чудаком-учителем, который был безнадежно в тебя влюблен, но не распускал руки и, по большому счету, был хорошим мальчиком.

Под весом его тяжелой головы мои ноги начали дрожать, в подмышках и на обратной стороне коленей выступил пот. «Безнадежно влюблен». Как только он это сказал, я стала девушкой, в которую кто-то влюблен, – и не какой-нибудь тупой мальчишка моего возраста, а мужчина, который уже прожил целую жизнь, совершил и повидал так много и все равно считает, что я достойна его любви. Я чувствовала, что меня силой выталкивают за порог, выбрасывают из обычной жизни в удивительное место, где взрослые мужчины безнадежно влюбляются в меня и падают к моим ногам.

– Порой, когда ты уходишь из класса, я сижу на твоем стуле. Я кладу голову на стол, словно пытаясь тебя вдохнуть. – Он поднял голову, потер лицо и сел на корточки. – Твою мать, что со мной не так? Мне нельзя говорить тебе такое. Из-за меня тебе будут сниться кошмары.

Он тяжело опустился обратно на стул, и я поняла, что должна предложить ему что-то, продемонстрировать, что я не боюсь. Я должна была ему соответствовать, показать, что он не одинок.

– Я все время о тебе думаю, – сказала я.

На секунду его лицо посветлело. Опомнившись, он фыркнул:

– Брехня.

– Все время. Я одержима.

– В это сложно поверить. Красивые девушки не влюбляются в похотливых стариков.

– Ты не похотливый.

– Пока нет. Но еще немного – и стану.

Ему требовалось больше, так что я дала ему больше. Я сказала, что пишу свои дурацкие стихи только для того, чтобы он их прочел («Твои стихи не дурацкие, – возразил он. – Пожалуйста, не надо так их называть»), что я все каникулы на День благодарения читала «Лолиту» и чувствую, что этот роман меня изменил, что я сегодня нарядилась для него, что закрыла дверь в аудиторию, потому что хотела побыть с ним наедине.

– И я думала, что мы могли бы… – Я замолчала.

– Могли бы что?

Я закатила глаза, хихикнула.

– Ты знаешь.

– Не знаю.

Поерзав на стуле, я сказала:

– Что мы могли бы, ну не знаю, поцеловаться или вроде того.

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Слишком стесняясь, чтобы ответить, я пожала плечами и опустила голову, так что волосы упали мне на лицо.

– Это значит «да»?

Я что-то тихо промычала из-за пелены волос.

– Тебя когда-нибудь целовали? – Он откинул мои волосы, чтобы видеть меня, и я, слишком нервничая, чтобы солгать, отрицательно покачала головой.

Он встал и запер дверь в класс, выключил свет, чтобы нас не увидели с улицы. Когда он взял мое лицо в ладони, я закрыла глаза и больше их уже не открывала. Губы у него были сухими, как задубелое под солнцем белье. Его борода оказалась мягче, чем я ожидала, но его очки делали мне больно, вонзались мне в щеки.

Один поцелуй с закрытым ртом, второй. Он промычал «хмм» и перешел к долгому поцелую с языком. Я не могла сосредоточиться на происходящем, мои мысли блуждали так далеко, что с тем же успехом могли принадлежать кому-то другому. Все это время я думала только о том, как странно, что у него есть язык.

Потом у меня застучали зубы. Я хотела быть бесстрашной, усмехнуться, сказать что-нибудь кокетливое и игривое, но меня хватило только на то, чтобы вытереть нос рукавом и прошептать:

– Я очень странно себя чувствую.

Он поцеловал меня в лоб, в виски, в подбородок.

– Надеюсь, по-хорошему странно.

Я знала, что должна сказать да, обнадежить его, не позволить усомниться в моих желаниях, но я только смотрела в никуда, пока он не наклонился и не поцеловал меня снова.

Я сидела на своем обычном месте за партой, положив ладони на столешницу, чтобы не трогать шелушащуюся кожу в уголках рта. Другие ученики входили, расстегивали куртки и доставали из рюкзаков свои экземпляры «Итана Фрома». Они не знали, что произошло, не должны были узнать никогда, но я все равно хотела закричать об этом на весь мир. А если не закричать, то вжимать ладони в поверхность стола, пока дерево не треснет и рассыпавшиеся щепки не начертают на полу мою тайну.

На другом конце стола Том откинулся назад, сцепив руки на затылке, так что его рубашка задралась и обнажила пару дюймов живота. Стул Дженни был пуст. До того как вошел Том, Ханна Левек сказала, что они вроде как расстались. Два месяца назад эта сплетня сразила бы меня наповал. Теперь я едва обратила на нее внимание. Два месяца казались целой жизнью.

На уроке, когда мистер Стрейн рассказывал об «Итане Фроме», руки у него слегка дрожали, и он старался не смотреть в мою сторону – хотя нет, теперь нелепо было думать о нем как о «мистере». Но и называть его по имени тоже казалось неправильным. В какой-то момент он провел ладонью по лбу, сбившись с мысли, – на моей памяти такого с ним еще не случалось.

– Так, – пробормотал он. – О чем это я?

Часы над дверью отстучали две, три, четыре секунды. Ханна Левек сделала какое-то до боли банальное замечание о романе, но, вместо того чтобы ее оборвать, Стрейн сказал:

– Да, точно.

Отвернувшись к доске, он большими буквами написал: «Кто виноват?» – и в ушах у меня заревел океан.

Он говорил обо всем сюжете романа, хотя к уроку задал нам только первые пятьдесят страниц. Об обаянии юной Мэтти и моральном тупике, в который попал более взрослый, женатый Итан. Действительно ли его любовь к ней была так преступна? Он жил в одиночестве. Все, что у него было, – это больная Зина наверху.

– Люди готовы рискнуть всем ради прекрасного мгновения, – сказал Стрейн. Его голос прозвучал так искренне, что по классу пронеслись смешки.

Как же это было поразительно, хотя мне уже следовало бы привыкнуть: он мог говорить о книгах и в то же время обо мне, а окружающие ничего не замечали. Как в тот раз, когда он трогал меня под столом, а остальные исправляли свои тезисы. Все происходило прямо у них под носом. Они, видимо, слишком заурядные, чтобы что-либо разглядеть.

«Кто виноват?» Стрейн подчеркнул этот вопрос и ждал от нас ответа. Он мучился. Теперь я это видела. Дело было не в том, что его нервирует мое присутствие; он пытался понять, не поступил ли плохо. Будь я посмелее, я бы подняла руку и сказала об Итане Фроме и о нем: «Он не сделал ничего плохого». Или: «Разве нет здесь и вины Мэтти?» Но я сидела тихо, как испуганный мышонок.

После урока запись «Кто виноват?» так и осталась на доске. Остальные ученики вышли за дверь, по коридору, во двор, но я мешкала. Я застегнула молнию на рюкзаке, медленно, как ленивец, наклонилась и притворилась, что завязываю шнурки. Он не обращал на меня никакого внимания, пока коридор не опустел. Никаких свидетелей.

– Как ты? – спросил он.

Я радостно улыбнулась, подергала лямки рюкзака.

– Я в порядке.

Я знала, что нельзя допускать ни намека на тревогу, иначе он мог решить, что новых поцелуев я не вынесу.

– Я боялся, что ты в смятении, – сказал он.

– Это не так.

– Окей. – Он выдохнул. – Похоже, ты справляешься лучше меня.

Мы договорились, что я зайду попозже, после консультационного часа, когда в гуманитарном корпусе станет потише. Когда я уже переступала порог, он сказал:

– Чудесно выглядишь.

Я поневоле расплылась в улыбке. Я и правда чудесно выглядела: темно-зеленый свитер, хорошо сидящие на фигуре вельветовые брюки, волнами рассыпавшиеся по плечам волосы. Не зря я старалась.

Когда я вернулась в аудиторию, солнце уже зашло, а поскольку занавесей на окнах не было, мы выключили свет, сели за его стол и целовались в темноте.

Мисс Томпсон устроила в нашем общежитии Тайного Санту, и я вытянула бумажку с именем Дженни. По идее, я должна была бы испытать боль, однако на самом деле я почувствовала только смутное раздражение. Взяв десять долларов – установленную стоимость подарка, – я отправилась в продуктовый, купила фунт дешевого молотого кофе, а оставшиеся деньги потратила на сладости для себя. Кофе я даже не завернула; когда мы обменивались подарками, я вручила Дженни пакет из магазина.

– Что это? – спросила она.

Она впервые с прошлой весны обратилась ко мне – с тех пор, как, покидая нашу общую комнату в последний учебный день, бросила через плечо: «Ну, увидимся, наверно».

– Твой подарок.

– Ты его не упаковала? – Она открыла пакет кончиками пальцев, словно боялась того, что могло оказаться внутри.

– Это кофе, – сказала я. – Потому что ты вроде как вечно пьешь кофе.

Дженни посмотрела на кофе и так быстро заморгала, что на секунду я пришла в ужас, решив, что она расплачется.

– Вот. – Она сунула мне конверт. – Я тоже вытянула твое имя.

В конверте лежала открытка, а в ней – двадцатидолларовый подарочный сертификат на покупки в местном книжном. Я держала сертификат в одной руке, а открытку в другой, переводя глаза с одного на другое. В открытке Дженни написала: «С Рождеством, Ванесса. Знаю, мы в последнее время не общались, но надеюсь, что мы сможем восстановить нашу дружбу».

– Зачем ты это сделала? – спросила я. – Мы должны тратить только по десять долларов.

Мисс Томпсон переходила от пары к паре, комментируя каждый подарок. Дойдя до нас, она заметила красные щеки Дженни, упавшую на пол вакуумную упаковку дешевого кофе, мое виноватое лицо.

– Ммм, какой милый подарок! – воскликнула мисс Томпсон с таким энтузиазмом, что я решила, будто она говорит о подарочном сертификате. Но она имела в виду кофе. – Я всегда говорю: кофеина не бывает слишком много. Ванесса, а тебе что подарили?

Я показала ей подарочный сертификат, и мисс Томпсон натянуто улыбнулась:

– Тоже мило.

– Мне нужно делать уроки, – сказала Дженни.

Подняв кофе двумя пальцами, словно не желая прикасаться к этой гадости, она вышла из комнаты отдыха. Мне хотелось сказать что-то еще, прокричать ей вслед, что она проявила ко мне интерес только из-за того, что ее бросил Том, но уже поздно, потому что у меня теперь новая жизнь. Я теперь делаю такое, что Дженни не способна себе даже представить.

Мисс Томпсон повернулась ко мне:

– Ванесса, по-моему, это прекрасный подарок. Дело вовсе не в том, сколько денег тратишь.

Тут до меня дошло, почему она такая милая, – думает, будто я настолько бедна, что могу позволить себе только трехдолларовую пачку кофе. Это предположение было одновременно смешно и оскорбительно, но я не стала ничего объяснять.

– Мисс Томпсон, что вы делаете на Рождество? – спросила Дина.

– Съезжу домой в Нью-Джерси, – ответила та. – Может, скатаюсь в Вермонт с друзьями.

– А как же ваш парень? – спросила Люси.

– Не могу похвастать его наличием. – Мисс Томпсон отошла, чтобы рассмотреть другие подарки Тайного Санты. Я смотрела, как она сцепила руки за спиной и притворилась, будто не слышит, как Дина прошептала Люси: «Я думала, мистер Стрейн – ее парень?»

Как-то днем Стрейн рассказал мне, что мое имя придумал ирландский писатель Джонатан Свифт. Он был знаком с женщиной по имени Эстер Ваномри. Прозвище у нее было Эсса.

– Он разъял ее имя на части и сложил их по-другому, – сказал Стрейн. – Ван-эсса стала Ванессой. Тобой.

Я не говорила этого, но иногда чувствовала, что именно так он поступает со мной – разнимает на части и складывает их по-другому.

Стрейн рассказал, что первая Ванесса была влюблена в Свифта, который был старше ее на двадцать два года. Он был ее преподавателем. Потом Стрейн подошел к стеллажу за своим столом и отыскал поэму Свифта «Каденус и Ванесса». Она была длинной, в шестьдесят страниц, а рассказывалось в ней о молодой девушке, влюбленной в своего учителя. Когда я пробегала поэму глазами, у меня быстро заколотилось сердце, но, чувствуя на себе его взгляд, я постаралась не выдать себя, пожала плечами и самым равнодушным тоном сказала:

– Наверное, это забавно.

Стрейн нахмурился.

– Мне это показалось зловещим, а не забавным. – Поставив книгу обратно на полку, он пробормотал: – Это меня пробрало. Заставило задуматься о судьбе.

Я смотрела, как он садится за свой стол и открывает учительский журнал. У него покраснели кончики ушей, как будто он смутился. Неужели я могла его смутить? Иногда я забывала, что он тоже может быть ранимым.

– Я понимаю, о чем ты, – сказала я.

Он поднял взгляд. В его очках отражались блики.

– Я вроде как чувствую, что все это предрешено.

– Все это, – повторил он. – Ты имеешь в виду то, чем мы с тобой занимаемся?

Я кивнула:

– Как будто я для этого создана, что ли.

При этих словах его губы начали подрагивать, словно он изо всех сил старался сдержать улыбку.

– Иди закрой дверь, – сказал он. – Выключи свет.

В воскресенье перед рождественскими каникулами я позвонила домой по платному телефону в комнате отдыха «Гулда», и мама сказала, что ей придется забрать меня во вторник вместо среды. Это означало лишний день каникул – лишний день без Стрейна. Мне и без того сложно было проводить без него выходные; я не знала, как выживу три недели, так что от этой новости у меня словно земля разверзлась под ногами.

– Ты меня даже не спросила! Нельзя просто взять и решить забрать меня на целый день раньше, даже не спросив. – Моя паника набирала обороты, и я с трудом сдерживала слезы. – У меня есть обязанности. Важные дела.

– Какие дела? – спросила мама. – Господи, чего ты так расстроилась? В чем проблема?

Прижавшись лбом к стене, я перевела дыхание и выдавила:

– Я не могу пропустить встречу клуба писательского мастерства.

– Ах, это. – Мама выдохнула, как будто ожидала чего-то посерьезнее. – Ну, я приеду только после шести. Успеешь сходить на свою встречу.

Она что-то надкусила и захрустела, пережевывая. Меня бесило, что во время наших разговоров она ест, прибирается или одновременно переговаривается с папой. Иногда она брала трубку с собой в туалет, и я понимала это, только когда слышала шум слива.

– Не знала, что тебе так нравится этот клуб, – сказала она.

Я вытерла нос грязным рукавом толстовки.

– При чем тут нравится или не нравится. Я должна серьезно относиться к своим обязанностям.

– Хмм. – Мама снова что-то откусила, и оно снова захрустело у нее на зубах.

В понедельник, когда мы со Стрейном сидели в темной аудитории, я не позволяла ему себя поцеловать. Я отворачивалась и отодвигала от него ноги.

– Что не так? – спросил он.

Не зная, как объяснить, я покачала головой. Казалось, его приближающиеся каникулы совсем не беспокоят. Он о них даже не упоминал.

– Если не хочешь, чтобы я тебя трогал, я не обижусь, – сказал он. – Просто скажи, чтобы я перестал.

Он наклонился ко мне, посмотрел мне в лицо, пытаясь разглядеть его выражение в потемках. Я видела, как поблескивают его глаза, потому что он был без очков, – с тех пор как я сказала, что они вонзаются мне в лицо, он снимал их перед поцелуями.

– Как бы мне этого ни хотелось, я не умею читать твои мысли, – сказал он.

Он прикоснулся к моим коленям кончиками пальцев, ожидая, не шарахнусь ли я в сторону. Я не пошевелилась, и тогда его ладони прокрались выше по моим ногам, по бедрам, легли мне на талию. Колесики стула скрипнули, когда он привлек меня к себе. Я вздохнула, прижалась к нему. Его тело походило на гору.

– Просто мы так долго еще не сможем этим заниматься, – сказала я. – Целые три недели.

Я почувствовала, как он расслабляется.

– Так вот из-за чего ты надулась.

Я начала плакать из-за того, как он рассмеялся, – словно подумал, что я веду себя нелепо. Но Стрейн решил, что я так расстроилась оттого, что буду по нему скучать.

– Я никуда не денусь, – сказал он, целуя меня в лоб, и назвал меня чувствительной. – Как… – Он умолк и нежно рассмеялся. – Хотел сказать, как маленькая девочка. Иногда я забываю, что ты и есть маленькая девочка.

Еще крепче прижавшись к нему лицом, я прошептала, что чувствую себя неуправляемой. Мне хотелось услышать в ответ, что он чувствует то же самое, но он только продолжал гладить меня по голове. Может, ему и не требовалось это говорить. Я вспомнила, как его голова лежала у меня на коленях в тот день, когда мы впервые поцеловались, как он простонал: «Я тебя уничтожу». Ну разумеется, он был неуправляем; позволить себе такое может только тот, кто кубарем летит вниз.

Он отстранился, поцеловал меня в уголки рта.

– У меня есть идея, – сказал он.

За окнами лежал снег, отражающий достаточно света, чтобы я могла разглядеть его улыбку, морщинки, появившиеся вокруг его глаз. Вблизи его лицо казалось раздробленным, огромным. На переносице у него виднелись вмятинки от очков, которые никогда не исчезали.

– Но ты должна пообещать, что согласишься на мое предложение, только если на сто процентов уверена, что этого хочешь. Окей?

Я шмыгнула носом, вытерла глаза.

– Окей.

– Что, если после рождественских каникул… скажем, в первую пятницу по возвращении… – Он втянул в себя воздух. – Что, если бы ты пришла ко мне домой?

Я удивленно моргнула. Я ожидала, что однажды это случится, но все казалось слишком быстрым, хотя, может, и нет. Мы целовались больше двух недель.

Я ничего не ответила, и он продолжил:

– По-моему, было бы здорово провести время вместе за пределами этой аудитории. Можем поужинать, посмотреть друг на друга при свете. Было бы весело, правда же?

Меня тут же охватил страх. Я бы хотела не бояться и, пожевывая щеку, изо всех сил пыталась логикой отогнать тревогу. Я боялась не его, а скорее его тела – его размера, ожидания, что я буду с ним что-то делать. В классе мы могли только целоваться, но у него дома случиться могло что угодно. Могло случиться очевидное. То есть секс.

– Как я вообще туда доберусь? – спросила я. – А как же отбой?

– Выберешься из общежития после отбоя. Я могу подождать тебя на парковке за зданием и увезти. А утром верну тебя так рано, что никто ничего и не заподозрит.

Я все еще колебалась, и его тело одеревенело. Его стул отъехал назад, подальше от меня, и по ногам мне задул холодный сквозняк.

– Я не собираюсь на тебя давить, если ты не готова.

– Я готова.

– Не похоже.

– Я готова, – настаивала я. – Я приду.

– Но ты этого действительно хочешь?

– Да.

– Правда?

– Да.

Он пристально посмотрел на меня, его сверкающие глаза подрагивали. Я еще сильнее закусила щеку, думая, что, может быть, он не станет на меня злиться, если я сделаю себе достаточно больно и у меня снова брызнут слезы.

– Послушай, – сказал он. – У меня нет никаких ожиданий. Я буду счастлив просто посидеть вместе на диване и посмотреть кино. Мы даже не будем держаться за руки, если не захочешь, окей? Важно, чтобы ты никогда не чувствовала давления. Только так я смогу себя простить.

– Я не чувствую давления.

– Точно? Честно?

Я кивнула.

– Хорошо. Это хорошо. – Он потянулся к моим рукам. – Ванесса, ты у нас главная. Ты решаешь, чем мы занимаемся.

Я спрашивала себя, действительно ли он верит в то, что говорит. Он первым до меня дотронулся, сказал, что хочет поцеловать, что любит. Все первые шаги делал он. Я не чувствовала, что меня принуждают, и знала, что могу сказать нет, но это не то же самое, что быть главной. Но, может быть, Стрейну необходимо было в это верить. Может быть, существовал целый список вещей, в которые ему необходимо было верить.

На Рождество я получила: пятидесятидолларовую банкноту; два свитера – лавандовый крупной вязки и белый мохеровый; новый диск Фионы Эппл вместо моего поцарапанного; ботинки из стокового магазина L.L. Bean (но бракованные швы можно было заметить, только если присмотреться); электрочайник для моей комнаты в общежитии; коробку кленовых леденцов; носки и нижнее белье; шоколадный апельсин.

Живя с родителями, я изо всех сил старалась засунуть Стрейна в ящик и накрепко его закрыть. Я боролась с желанием валяться в постели, мечтать и писать о нем. Вместо этого я занималась делами, благодаря которым чувствовала себя прежней: читала у печки; вместе с мамой резала фиги и грецкие орехи на кухонном столе; помогала папе притащить в дом елку – мы продирались через сугробы, щенок Бэйб подпрыгивала рядом, будто мохнатый желтый дельфин. Как правило, по вечерам, когда папа уходил спать, а Бэйб убегала вместе с ним, мы с мамой лежали на диване и смотрели телевизор. Нам нравилось одно и то же: исторические драмы, сериал «Элли Макбил», передача The Daily Show. Мы смеялись вместе с Джоном Стюартом, морщились, когда на экране появлялся Джордж Буш. Пересчет голосов давно закончился, Буша объявили победителем.

– До сих пор не могу поверить, что он подтасовал результаты, – сказала я.

– Они все так делают, – ответила мама. – Просто это не так страшно, когда подтасовывает демократ.

Пока мы смотрели телевизор и ели дорогое имбирно-лимонное печенье, которое мама прятала на верхней полке кладовки, она по чуть-чуть придвигала ко мне ноги и пыталась сунуть их мне под попу, хотя я это ненавидела. Я начала ворчать, и она сказала, чтобы я перестала быть такой колючкой.

– Вообще-то ты была у меня в матке.

Я рассказала ей об открытке, которую Дженни вручила мне вместе с подарком Тайного Санты, о восстановлении нашей дружбы, и мама, ухмыльнувшись, наставила на меня палец:

– Я же говорила, что она попытается это сделать. Надеюсь, ты не купишься.

Потом она заснула; ее лицо прикрывали спутанные русые волосы. По телевизору начали показывать магазин на диване. И вот, когда дом застыл и не спала я одна, резко вернулся Стрейн. Я остекленевшими глазами пялилась в экран и чувствовала, что он со мной, обнимает меня, просовывает руку под мои пижамные штаны. Мама на другом конце дивана всхрапнула, вырвав меня из мечтаний, и я сбежала наверх. Только в мою спальню я могла впустить его без опаски – закрыть дверь, лечь на кровать и вообразить, каково будет попасть к нему домой, каково будет заниматься сексом. Как он будет выглядеть без одежды.

Я порылась в старых выпусках журнала Seventeen в поисках статей про первый секс, на случай, если мне нужно как-то подготовиться, но везде писали бессмыслицу вроде: «Секс – это очень серьезно, ты не обязана им заниматься, времени у тебя сколько угодно!» Тогда я зашла в интернет и нашла на каком-то форуме ветку под названием «Как потерять девственность», и единственным советом для девушек было: «Не лежи как бревно». Но что это вообще значило? Нужно залезть наверх? Я попыталась представить себе, как взбираюсь на Стрейна, но при этой мысли у меня все тело сжалось от стыда. Я закрыла браузер, предварительно трижды проверив историю, чтобы убедиться, что все стерла.

Вечером перед возвращением в Броувик, пока родители смотрели Тома Брокау, я прокралась к ним в комнату, открыла верхний ящик маминого комода и принялась рыться в лифчиках и трусиках. Наконец я нашла черную шелковую комбинацию с еще не отрезанным пожелтевшим ярлыком. Вернувшись к себе в спальню, я примерила ее на голое тело. Она была длинновата, заканчивалась ниже колен, зато облегала фигуру: очертания моего тела видны были так, что я казалась взрослой и сексуальной. Глядясь в зеркало, я приподняла волосы и рассыпала их вокруг своего лица. Я покусывала нижнюю губу, пока она не распухла и не покраснела. Одна лямка упала, и я представила, как Стрейн со своей нежно-снисходительной улыбкой надевает ее обратно мне на плечо. Утром я запихнула сорочку на дно своей сумки, а всю дорогу до Броувика не переставала улыбаться, довольная, что так легко что-то – что угодно – может сойти с рук.

В кампусе выросли сугробы, исчезли рождественские украшения, а в общежитиях воняло уксусом, с которым мыли паркетные полы. В понедельник я с утра пораньше пошла в гуманитарный корпус в поисках Стрейна. При виде меня его лицо посветлело, расцвело голодной ухмылкой. Заперев дверь в класс, он прижал меня к шкафу для документов и поцеловал с такой яростью, что почти укусил. Наши зубы стукались друг о друга. Он раздвинул мне ноги бедром и начал тереться об меня – мне было приятно, но все происходило так быстро, что я охнула, и он тут же меня отпустил и попятился, спросив, не сделал ли мне больно.

– Рядом с тобой я не могу держать себя в руках, – сказал он. – Веду себя, как подросток.

Он спросил, в силе ли наши планы на пятницу. Сказал, что в прошедшие недели думал обо мне постоянно и удивился, насколько по мне скучал. При этих словах я сощурилась. Почему это он удивился?

– Потому что, по сути, мы не так уж хорошо друг друга знаем, – пояснил он. – Но Боже, как ты меня взбудоражила.

На мой вопрос о том, что он делал на Рождество, он ответил:

– Думал о тебе.

Всю неделю будто шел обратный отсчет, медленными шагами по длинному коридору. Когда наступил вечер пятницы, казалось почти нереальным, что я засовываю в рюкзак черную комбинацию, пока Мэри Эммет за распахнутой дверью напротив распевает бесконечную песню из мюзикла «Богема», а Дженни в халате спешит мимо в ванную. Странно было думать, что для них это обычный пятничный вечер. Как легко их обыкновенные жизни бежали параллельно с моей.

В девять тридцать я показалась мисс Томпсон, сказала, что плохо себя чувствую и лягу спать пораньше, а потом, дождавшись, пока коридор опустеет, выбралась из «Гулда» по черной лестнице, где была сломана сигнализация. Пробегая по кампусу, я увидела на стоянке за гуманитарным корпусом дожидающийся с выключенными фарами универсал Стрейна. Когда я распахнула пассажирскую дверцу и прыгнула внутрь, он притянул меня к себе, смеясь так, как еще никогда на моей памяти не смеялся, – перевозбужденно, взахлеб, словно не мог поверить, что это происходит на самом деле.

Дома у моих родителей никогда не было так прибрано и чисто, как у Стрейна. Пустая мойка в кухне сияла, тряпка для мытья посуды сохла на длинной шее крана. Несколько дней назад он спросил, какую еду я люблю, объяснив, что хочет запастись, и теперь показал мне три пинты дорогого мороженого в морозилке, упаковку из шести банок вишневой колы в холодильнике, две большие пачки чипсов на кухонной стойке. Там же стояли бутылка виски и стакан с почти растаявшим кубиком льда.

Журнальный столик в гостиной не был захламлен – там лежали только два пульта и стопка подставок под стаканы. Книги на полках были аккуратно расставлены, ни одна не лежала и не стояла вверх ногами. Пока Стрейн показывал мне дом, я потягивала газировку, стараясь выглядеть впечатленной, но не слишком, заинтересованной, но не слишком. Но на самом деле я вся тряслась.

В спальню он привел меня в последнюю очередь. Мы стояли на пороге, в моей банке газировки шипели пузырьки, и мы оба не знали, что делать дальше. Через шесть часов я должна была вернуться в «Гулд», но провела я в этом доме всего десять минут. Перед нами простиралась кровать, аккуратно застеленная стеганым одеялом цвета хаки. Подушки были в клетчатых наволочках. Казалось, все развивается слишком быстро.

– Ты устала? – спросил он.

Я покачала головой:

– Да нет.

– Тогда тебе, наверное, не стоит это пить. – Он забрал у меня газировку. – Столько кофеина.

Я предложила посмотреть телевизор, надеясь напомнить ему о предложении посидеть на диване, держась за руки и глядя какой-нибудь фильм.

– Тогда я точно усну, – сказал он. – Почему бы нам сразу не приготовиться ко сну?

Подойдя к комоду, он открыл верхний ящик, что-то достал. Это оказалась хлопковая пижама – белые шортики и майка с красными клубничками. Они были аккуратно сложены, новенькие, еще с этикетками, купленные специально для меня.

– Я подумал, вдруг ты забудешь взять с собой ночную одежду, – сказал он, вкладывая пижаму мне в руки. Я ничего не сказала о комбинации на дне своего рюкзака.

В ванной я постаралась как можно тише стянуть с себя одежду и оторвать от пижамы этикетки. Прежде чем надеть ее, я рассмотрела свое лицо в зеркале, шампунь и кусок мыла в душе, все, что стояло на раковине. У него были электрическая зубная щетка, электробритва и электронные весы, на которые я, поджав пальцы ног, встала. Вспыхнули цифры – сто сорок пять, на два фунта меньше, чем я весила на Рождество.

Держа майку в вытянутых руках, я задумалась, почему Стрейн выбрал именно эту пижаму. Наверное, ему понравился узор – он как-то говорил, что мои волосы и кожа напоминают ему клубнику со сливками. Я представила, как он бродит по отделу одежды для девочек, прикасаясь ко всем пижамам своими большими руками, и эта мысль наполнила меня нежностью. Что-то похожее я испытала несколько лет назад, увидев фото знаменитой гориллы, которая гладила своего друга-котенка. Каким ранимым казалось это громадное существо с таким хрупким созданием в руках, как старалось быть бережным и добрым.

Я открыла дверь и, прикрывая грудь рукой, зашла в спальню. От ночника на тумбочке исходил теплый мягкий свет. Стрейн сидел на краю кровати, ссутулившись и сцепив руки.

– Все подошло?

Дрожа, я чуть заметно кивнула. За окном проезжала машина, шум приблизился и удалился. Глубокая тишина.

Он спросил:

– Можно посмотреть?

Я шагнула к нему, и он взял меня за запястье и опустил мою руку. Обводя меня взглядом, он вздохнул и сказал «О нет» так, словно уже раскаивался в том, что вот-вот произойдет.

Он встал, сложил одеяло и чуть слышно прошептал:

– Ладно, ладно, ладно.

Он сказал, что пока не будет раздеваться. Я знала, что это попытка успокоить меня, а может, и себя самого. Под мышками его рубашки расплывались темные круги – прямо как во время его речи в первый учебный день.

Я юркнула в постель рядом с ним, и мы лежали под одеялом, не прикасаясь друг к другу и не разговаривая. Потолок был облицован кремовой и золотой плиткой, сливающейся под моим блуждающим взглядом в вихрящийся узор. Мои руки и ноги согревало одеяло, но кончик носа оставался холодным.

– Дома у меня в комнате тоже всегда холодно, – сказала я.

– Правда? – Он повернулся ко мне, благодарный за то, что этим замечанием я как бы сделала все происходящее нормальным. Он попросил меня описать свою спальню – как она выглядит, как расставлена мебель. Я принялась рисовать в воздухе план.

– Тут окно, выходящее на озеро. А тут – окно, выходящее на гору. Тут мой шкаф, а тут кровать.

Я рассказала ему про свои постеры, какого цвета у меня покрывало. Сказала, что летом я иногда просыпаюсь среди ночи от криков гагар на озере и что из-за плохой изоляции зимой на стенах нарастает лед.

– Надеюсь, когда-нибудь я увижу это своими глазами, – сказал он.

Представив, каким большим он показался бы в моей спальне, как бы он задевал головой потолок, я засмеялась:

– Вряд ли это когда-то случится.

– Как знать, – ответил он. – Нет ничего невозможного.

Он рассказал мне о своей детской спальне в Монтане. По его словам, там тоже было холодно зимой. Он описал Бьютт, который во времена расцвета горной добычи был богатейшим городом на земле, а теперь превратился в вымирающий бурый котлован в горах. Он описал брошенные шахтные коперы, торчащие между домов, рассказал, что центр города возвели на склоне холма, а на его вершине с шахтерских времен осталась большая яма, заполненная кислотой.

– Звучит ужасно, – сказала я.

– Так и есть, – согласился он, – но такое место сложно понять, пока не увидишь своими глазами. В нем есть странная красота.

– Красота в яме с кислотой?

Он улыбнулся:

– Когда-нибудь мы туда съездим. Сама увидишь.

Переплетя под одеялом свои пальцы с моими, он продолжал говорить, рассказывал о своей младшей сестре, о своих родителях; его строгий, но добрый отец добывал медь, а мать работала учительницей.

– Какая она была? – спросила я.

– Злая, – сказал он. – Она была очень злой женщиной.

Не зная, что сказать, я закусила губу.

– Ей до меня не было дела, – добавил он, – и я никогда не мог понять почему.

– Она еще жива?

– Они оба умерли.

Я начала говорить, что мне жаль, но он перебил меня, стиснул мою ладонь.

– Все в порядке, – сказал он. – Это древняя история.

Какое-то время мы лежали тихо, держась за руки под одеялом. Вдыхая и выдыхая, я закрыла глаза и попыталась определить, чем пахнет в его спальне. Это был слабый, мужской запах: фланелевое белье отдавало мылом и дезодорантом, от шкафа исходил аромат кедра. Странно было думать, что он живет здесь, как обычный человек; спит, ест, занимается повседневными домашними делами: моет посуду, убирается в ванной, стирает. Интересно, он сам стирает свои вещи? Я попыталась представить, как он перекладывает белье из стиральной машины в сушилку, но не успела я вообразить эту сцену, как она растаяла.

– Почему ты не женился? – спросила я.

Он покосился на меня, и на секунду его рука перестала сжимать мою, – достаточно, чтобы до меня дошло, что это неверный вопрос.

– Семейная жизнь не для всех, – сказал он. – С возрастом поймешь.

– Нет, я понимаю. Я тоже никогда не хочу выходить замуж.

Я была не уверена, что это правда, но пыталась быть великодушной. Я ясно видела, что он волнуется за меня и из-за того, чем мы занимаемся. От любого движения он вздрагивал, как животное, готовое сбежать или напасть.

Он улыбнулся; его тело расслабилось. Я нашла правильные слова.

– Конечно, не хочешь. Ты знаешь себя достаточно, чтобы понимать, что не создана для брака, – сказал он.

Я хотела спросить, для чего же я создана, но не хотела выдавать, что сама этого не знаю. Мне не хотелось рисковать сейчас, когда он снова держал меня за руку и наклонил голову к моей, как будто собирался поцеловать. Он не целовал меня с тех пор, как мы сюда приехали.

Он снова спросил, устала ли я, и я покачала головой.

– Когда устанешь, – сказал он, – скажи, и я уйду в гостиную.

В гостиную? Я нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– То есть ты будешь спать на диване?

Он отпустил мою руку и собирался что-то сказать, замолчал, заговорил снова:

– Мне стыдно за то, как я впервые до тебя дотронулся, в начале года. Мне не нравится так себя вести.

– Но мне понравилось.

– Знаю, что понравилось, но разве тебя это не смутило? – Он повернулся ко мне. – Наверняка смутило. Учитель трогает тебя ни с того ни с сего. Мне не понравилось, что я это сделал, ничего заранее не обсудив. Мы можем искупить то, чем занимаемся, только проговаривая абсолютно все.

Он не говорил этого прямо, но я знала, что от меня требуется, – сказать ему, что я чувствую и чего хочу. Быть храброй. Я повернулась к нему, прижалась лицом к его шее.

– Я не хочу, чтобы ты спал на диване.

Я почувствовала, что он улыбается.

– Ладно, – сказал он. – Может быть, ты хочешь чего-то еще?

Я уткнулась в него носом, закинула на него ногу. Я не могла это сказать. Он спросил, хочу ли я, чтобы он меня поцеловал, и, когда я кивнула ему в шею, взял меня за волосы и отстранил мою голову.

– Боже, – сказал он. – Ты такая…

Он сказал, что я совершенна – настолько совершенна, что не могу быть настоящей. Он поцеловал меня, и очень быстро начало происходить всякое такое, чего мы никогда раньше не делали: он задрал майку над моей грудью, щипал и мял, просунул ладонь в мои пижамные шорты и трогал меня там.

Что бы он ни делал, он спрашивал разрешения. «Можно?» – прежде чем стянуть майку мне через голову. «Ты не против?» – прежде чем приспустить мои трусы и засунуть внутрь палец так быстро, что я на секунду оцепенела и мое тело помертвело. Через какое-то время он начал спрашивать разрешения уже после того, как что-то сделал. «Можно?» – спросил он, имея в виду, может ли снять с меня шорты, но они были уже сняты. «Ты не против?» – спросил он, имея в виду, может ли он встать на колени у меня между ног, но он уже стоял там, стонал и говорил: «Так и знал, что здесь ты тоже рыжая».

Я не понимала, что он делает, пока он не начал это делать. Целовать меня там, ласкать. Я не была дурочкой; я знала, что люди таким занимаются, но мне никогда не приходило в голову, что этого захочет он. Просунув под меня руки, он притянул меня ближе к себе, и я уперлась пятками в матрас и схватила его за волосы так сильно, что ему не могло не быть больно, но его поцелуи и лизание или что там он делал – откуда он точно знал, что именно сделать, чтобы мне было хорошо? неужели он знал обо мне все? – все это не прекращалось. Я закусила губу, чтобы не закричать, и он издал хлюпающий звук, словно высасывая через трубочку последние капли газировки. Мне стало бы стыдно, если бы не было так хорошо. Я прикрыла глаза рукой, упала в цветные вихри, океанские волны взмывали как горы, я почувствовала себя крошечной и наконец кончила сильнее, чем когда ласкала себя сама, так сильно, что из глаз полетели искры.

– Окей, хватит, – сказала я. – Хватит, хватит.

Он отшатнулся, как будто я его пнула, встал на колени с растрепанными волосами и блестящим лицом, по-прежнему в джинсах и футболке.

– Ты кончила? – спросил он. – Серьезно, так быстро?

Я сжала ноги и зажмурилась. Не могла говорить, не могла думать. Это было быстро? Сколько времени вообще прошло? Минута, десять, двадцать? Я понятия не имела.

– Ты правда кончила? Ты хоть знаешь, как это необычно? – спросил он. – Как уникально?

Я открыла глаза. Он вытер рот тыльной стороной ладони, а потом замер и поднес эту ладонь к лицу, понюхал и закрыл глаза.

Он сказал, что хотел бы делать это со мной каждую ночь. Подтягивая вместе с собой одеяло, он лег рядом со мной и добавил:

– Абсолютно каждую ночь, пока ты не уснешь.

Его объятия были почти так же приятны, как то, что перед этим. Его подбородок лежал у меня на затылке, его большое тело обвивало мое. От него пахло мной.

– Дальше пока заходить не будем, – сказал он, и я стала влажно-теплой при мысли о том, что секс – это только то, что он со мной только что сделал.

Он протянул руку и выключил светильник, но мне не спалось. Его рука на моем плече потяжелела, а я проигрывала в памяти, как он сказал: «О нет», когда увидел меня в пижаме, как он просунул руки мне под ягодицы, чтобы подтянуть меня ближе к своему лицу, когда ласкал меня там. Как он потянулся ко мне и, не останавливаясь, взял меня за руку.

Мне хотелось, чтобы он сделал это снова, но я не решалась разбудить его и попросить. Может, он сделает это снова утром перед моим отъездом. Может, мы иногда сможем заниматься этим после уроков в его классе или уезжать из кампуса и делать это у него в машине. Мои мысли никак не успокаивались. Даже когда я наконец задремала, мозг продолжал работать.

Когда через пару часов я проснулась, на улице было темно. На полу лежало пятно света, падавшего в дверной проем из коридора. Стрейн не спал, я чувствовала его горячий рот на своей шее. Улыбаясь, я перевернулась на спину, ожидая, что он опустит лицо мне между ног, но он оказался голым. Его бледную кожу от груди до самых ног покрывали темные волосы, а в центре виднелся его громадный эрегированный член.

– Ой! – сказала я. – Окей! Вау. Окей.

Жалкие, глупые слова. Когда он взял меня за запястье и опустил мою руку туда, я повторила их снова:

– Ой! Окей!

Он вложил член мне в пальцы, и я знала, что мне нужно водить рукой вверх-вниз. Отключившись от мозга, моя послушная, как робот, рука тут же начала делать рывки. Дряблая кожа скользила по столбу мускулов, но грубо, с заминками. Похоже на пса, который сдирает со своего живота давно прилипший к нему мусор; на жестокие судороги всего тела.

– Полегче, детка, – сказал он. – Чуть полегче.

Он показал мне, что это значит, и я пыталась держать ритм, хотя рука у меня начинала неметь. Я хотела сказать ему, что устала, перевернуться на бок и никогда больше не смотреть на эту штуку, но это было бы эгоистично. Он сказал, что не видел ничего прекраснее моего обнаженного тела. С моей стороны было бы жестоко отплатить ему отвращением. Неважно, что, прикасаясь к нему, я покрывалась мурашками. Неважно. Все было в порядке. Он делал это тебе, а теперь ты должна сделать это ему. Можешь потерпеть несколько минут.

Когда он отвел мою руку в сторону, я испугалась, что теперь он попросит меня взять в рот, а я не хотела, не могла, но вместо этого он сказал:

– Хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Это был вопрос, но на самом деле он не спрашивал.

Перемена в нем не укладывалась у меня в голове. Теперь я даже не была уверена, что он действительно сказал: «Дальше пока заходить не будем». А может, «пока» значило совсем не то, что я подумала. Хотела ли я, чтобы он меня трахнул? Трахнул. От этого бесстыдства я спрятала лицо в подушку. Даже его голос звучал по-другому – хрипло, грубо. Я открыла глаза и увидела, как он, сосредоточенно хмурясь, устраивается у меня между ног.

Я попыталась потянуть время, сказала, что не хочу забеременеть.

– Ты не забеременеешь, – сказал он. – Это невозможно.

Я отодвинулась.

– Что это значит?

– Мне сделали операцию, вазэктомию, – сказал он. Опираясь на одну руку, он удерживал меня другой. – Ты не забеременеешь. Просто расслабься.

Он попытался в меня войти, его большой палец больно вдавливался в мой таз. Он не помещался.

– Солнышко, ты должна успокоиться, – сказал он. – Сделай глубокий вдох.

У меня выступили слезы, но он не останавливался, только говорил, что я молодец, и пытался вставить. Говорил, чтобы я вдыхала и выдыхала, и во время моего выдоха резким толчком проникал чуть глубже. Я заплакала, по-настоящему заплакала – но он все равно не останавливался.

– Ты молодец, – говорил он. – Еще один глубокий вдох, ладно? Боль – это нормально. Больно будет не всегда. Всего один глубокий вдох, ладно? Ну вот. Хорошо. Как хорошо.

Потом он встал с кровати, и, прежде чем закрыть глаза, я мельком увидела его живот и зад. Он надел трусы, и резинка хлопнула, будто кнут. Будто что-то переломилось надвое. По дороге в ванную он громко и тяжело закашлялся, и я услышала, как он сплевывает в раковину. Под одеялом у меня было мокро и саднило, все бедра стали склизкими. Мой разум превратился в озеро в тихий день, гладкое и неподвижное. Я была ничем, никем, нигде.

Вернувшись в спальню в футболке, спортивных штанах и очках, он снова стал похож на себя. Он лег в постель, обнял меня, прошептал:

– Мы занимались любовью, представляешь?

Я попыталась оценить разницу между «трахнуть» и «заниматься любовью».

Через какое-то время мы снова занялись сексом, но уже медленнее, легче. Я не кончила, но, по крайней мере, на этот раз не заплакала. Мне даже понравилось ощущать на себе его тяжесть – такую, что у меня замедлялось сердцебиение. Он со стоном кончил и содрогнулся всем телом. От того, как он дрожал на мне, у меня сократились мышцы, я еще крепче сжала его внутри и поняла, что люди имеют в виду, говоря, что двое сливаются воедино.

Он извинился за то, что слишком быстро кончил, за неуклюжесть. Сказал, что давно не был ни с кем близок. Я повертела слово «близок» на языке и подумала о мисс Томпсон.

После второго секса я пошла в ванную и заглянула в шкафчик с лекарствами. Мне бы такое и в голову не пришло, но в кино я видела, что женщины так поступают, проводя ночь у незнакомцев. В шкафчике у него было полно обычных пластырей, неоспорина, простого средства для пищеварения. Плюс два оранжевых пузырька с рецептурными лекарствами; их названия я знала по рекламе – виагра и фелбутрин.

Когда мы возвращались по темной дороге в кампус под желтые вспышки фонарей, он спросил, как я себя чувствую.

– Надеюсь, я тебя не слишком замучил, – сказал он.

Я знала, что он хочет знать правду и что надо ему сказать: мне не понравилось, что, когда я проснулась, он уже практически вставлял в меня свой член; я не готова была заняться сексом вот так; это казалось насилием. Но мне не хватало смелости что-либо из этого сказать – даже что меня тошнит, когда я вспоминаю, как он положил мою руку себе на пенис, и я не понимаю, почему он не остановился, когда я заплакала. Что весь наш первый раз я думала только: «Я хочу домой».

– Я в порядке, – сказала я.

Он пристально посмотрел на меня, словно желая убедиться, что я говорю правду.

– Это хорошо, – сказал он. – Этого-то нам и надо.

2017

СООБЩЕНИЕ ОТ МАМЫ: «Эй, послушай, что сейчас было. Середина ночи, мне не спится, слышу на улице какой-то шум, спускаюсь, включаю свет на крыльце, а там в мусорном баке роется МЕДВЕДЬ!!! Я со страху чуть не обделалась. Закричала, бросилась наверх и спряталась под одеялом. Ржака. Сейчас смотрю ту британскую кулинарную передачу, чтобы успокоиться. Божечки. Больше, в общем-то, ничего нового. У этой Марджори, что живет на другом берегу озера, рак легких. Это у которой козы. Короче, она при смерти. Очень печально. Мою машину забрали на ремонт из-за той проблемы с дверцей. Займет 8–12 недель. Взамен мне выдали какую-то дерьмовую колымагу. Фу. Кошмар за кошмаром. Короче, просто отмечаюсь. Позванивай иногда мамочке».

Десять утра. Заспанная, еще не встав с постели, я пытаюсь осмыслить сообщение. Я понятия не имею ни кто такая Марджори, ни что не так с дверцей маминой машины, ни о какой кулинарной передаче она говорит. С тех пор как умер папа, я по пробуждении периодически обнаруживаю такие сообщения. В этом хотя бы все запятые на месте, тогда как другие представляют собой настолько путаный, бессвязный поток сознания, соединенный многоточиями, что я начинаю волноваться.

Я закрываю сообщение, открываю Фейсбук и проверяю страницу Тейлор. Я вбиваю в строку поиска имена, которые искала столько раз, что они появляются с первой же буквы: Джесси Ли, Дженни Мерфи. Джесси живет в Бостоне, занимается каким-то маркетингом. Дженни – хирург в Филадельфии. На фото она уже выглядит постаревшей: вокруг глаз глубокие морщины, в каштановых волосах проблески седины. На их страницах нет никаких упоминаний о Стрейне, да и с чего им там быть? Они взрослые люди, которые живут настоящей полноценной жизнью. У них нет причин, чтобы помнить, что тогда произошло, даже чтобы помнить меня.

Выйдя из Фейсбука, я набираю в Гугле: «Генри Плау колледж Атлантика», и первый же результат – его факультетская страница с той же фотографией десятилетней давности: он в своем кабинете, на книжной полке за его спиной стоит пиво, которое мы позже выпьем вместе. Ему тогда было тридцать четыре – всего на пару лет старше, чем я сейчас. Второй результат поиска – написанная в мае 2015-го статья в студгазете Атлантики: «Профессор литературы Генри Плау получает награду „Лучший преподаватель“». Ее вручают каждые четыре года по итогам студенческого голосования. По словам младшекурсницы с факультета английского Эммы Тибодо, студенты в восторге: «Генри – удивительный преподаватель, он заражает своим энтузиазмом, и с ним можно поговорить о чем угодно. Он потрясающий человек. Его лекции изменили мою жизнь».

Я прокручиваю к концу статьи, где в пустом окошке мигает курсор: «Хотите оставить комментарий?» Я печатаю: «Re: потрясающий человек – поверьте, это не так», но этой статье два года и Генри, в конце концов, не сделал ничего плохого, так что какая разница? Я кидаю телефон на кровать и снова засыпаю.

Собираясь на работу, я накуриваюсь. Стрейн звонит, когда я иду в отель. В руке у меня вибрирует телефон, на экране высвечивается его имя, и я останавливаюсь посреди тротуара, не обращая внимания на других пешеходов, словно туристка. Я подношу телефон к уху, и кто-то задевает мое плечо – девушка в джинсовой куртке; нет, две девушки в одинаковых куртках, брюнетка и блондинка. Они идут, держась за руки, об их копчики ударяются рюкзаки. Наверное, это старшеклассницы, удравшие погулять по городу в обеденный перерыв. Задевшая меня брюнетка оглядывается через плечо.

– Извините, – лениво и неискренне бросает она.

– Ты меня слышала? – говорит в трубку Стрейн. – Я сказал, что меня реабилитировали.

– То есть ты в порядке?

– Завтра вернусь в свой класс. – Он смеется, словно не может в это поверить. – Я был уверен, что мне конец.

Я стою на тротуаре, все еще не отрывая взгляд от удаляющихся по улице девушек, от их раскачивающихся волос. Он возвращается в класс. Ему опять все сошло с рук. Меня переполняет разочарование, как будто я хотела увидеть его крах. Злость захватывает меня врасплох. Возможно, я просто накурилась; мой разум падает в кроличью нору чувств. Надо завязать с курением перед работой. Надо повзрослеть, отпустить, жить дальше.

– Я думал, ты обрадуешься, – говорит Стрейн.

Девушки исчезают в переулке, и я выдыхаю, хотя не заметила, что задерживала дыхание.

– Я рада. Конечно, рада. Это замечательно. – Я ступаю вперед на нетвердых ногах. – Для тебя это наверняка облегчение.

– Больше чем просто облегчение. Я уже пытался смириться с мыслью, что проведу остаток жизни в тюрьме.

Я еле удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, – как будто он каким-то образом может меня увидеть. Неужто он и правда думает, что его, белого мужчину, выпускника Гарварда с правильной речью, могут посадить? Его страх кажется безосновательным и несколько наигранным, но, может быть, критиковать его жестоко. Он был в панике, на грани гибели. Он заслужил право на мелодраму. Мне не понять, что значит столкнуться с такой опасностью. Он всегда рисковал больше, чем я. Хоть раз прояви сочувствие, Ванесса. Почему ты вечно такая злая?

– Можем отпраздновать, – говорю я. – Я отпрошусь на субботу. Тут открылся новый скандинавский ресторан, от которого все в восторге.

Стрейн втягивает в себя воздух.

– Не уверен, что это удачная мысль, – говорит он. Я открываю рот, чтобы предложить что-то еще – другой ресторан, другой день, приехать в Норумбегу, чтобы ему не пришлось ехать сюда, – но он добавляет: – Мне сейчас нужно соблюдать осторожность.

Осторожность. Я прищуриваюсь на это слово, пытаюсь понять, что он имеет в виду на самом деле.

– За встречу со мной тебе ничего не будет, – говорю я. – Мне тридцать два года.

– Ванесса.

– Никто не помнит.

– Конечно, помнят. – От нетерпения его слова звучат резко. Он не должен объяснять, что даже в тридцать два года я по-прежнему запрещена, опасна. Я живая улика его самого худшего поступка. Люди меня помнят. Потому-то он и оказался на грани катастрофы, что люди помнят.

– Нам лучше какое-то время не видеться, – говорит он. – Пока все не уляжется.

Сосредоточившись на дыхании, я перехожу улицу к отелю, машу рукой парковщику, стоящему на въезде в гараж, и горничным, которые глубоко затягиваются сигаретами в переулке.

– Ладно, – говорю я. – Если ты этого хочешь.

Пауза.

– Я этого не хочу. Просто так надо.

Я открываю дверь в лобби, и в лицо мне дует жасминово-цитрусовый сквозняк. Они буквально заливают духи в вентиляцию. Предполагается, что этот запах придает сил и освежает чувства; благодаря вниманию к таким мелочам наш отель и считается роскошным.

– Это к лучшему, – говорит он. – Для нас обоих.

– Я на работе. Мне пора.

Не прощаясь, я кладу трубку. Этого хватает, чтобы я на миг почувствовала себя победительницей, но, как только я устраиваюсь за своим столом, дыра у меня в животе пускает корни и расцветает в унижение – при первой же возможности меня снова оттолкнули, выбросили, как мусор. Точно так же он поступил, когда мне было двадцать два, когда мне было шестнадцать. Эта правда так горька и мучительна, что даже я не могу подсластить ее до съедобности. Он только хотел убедиться, что я буду молчать. Он опять меня использовал. Сколько раз? Когда до тебя наконец дойдет, Ванесса?

Я открываю на Фейсбуке страницу Тейлор. Меньше часа назад появилась новая публикация: «Сегодня школа, которая когда-то обещала заботиться обо мне и защищать меня, приняла сторону насильника. Я разочарована, но не удивлена». Развернув ветку комментариев, я вижу коммент с двадцатью лайками: «Мне очень-очень жаль. Ты можешь предпринять что-то еще или это конец?» От ответа Тейлор у меня пересыхает во рту.

«Это ни в коем случае не конец», – пишет она.

В перерыве я выхожу в переулок за отелем и выуживаю со дна сумочки мятую пачку сигарет. Прислонившись к пожарному выходу, я закуриваю и принимаюсь копаться в телефоне. Вскоре поблизости слышится шарканье по тротуару, шиканье, приглушенный смешок. Подняв взгляд, я вижу девушек, которых встретила по дороге на работу. Они стоят в дальнем конце переулка. Блондинка держит брюнетку за предплечье.

– Иди спроси ее, – говорит блондинка. – Давай.

Брюнетка делает шаг ко мне, останавливается, скрещивает руки на груди.

– Простите, – говорит она. – Можем мы, эмм… – Она оглядывается на блондинку, которая подносит ко рту кулак, ухмыляясь из-под обшлага джинсовой куртки.

– У вас не будет сигаретки? – спрашивает брюнетка.

Я протягиваю две, и девушки торопливо подходят ко мне.

– Они немного залежались, – говорю я.

Все окей, говорят они. Супер. Блондинка скидывает с одного плеча рюкзак, достает из переднего кармана зажигалку. Они прикуривают друг другу, втягивают щеки, вдыхая дым. Вблизи я вижу стрелки у них на веках, крошечные прыщики вдоль линии роста волос. Рядом с девушками их возраста – волшебного возраста, который Стрейн научил меня обожествлять, – я словно становлюсь им. Во рту у меня теснятся вопросы, призванные их задержать. Я изо всех сил стискиваю зубы, чтобы эти вопросы остались внутри: как вас зовут, сколько вам лет, не хотите еще сигарет, пива, травки? Нет ничего легче, чем представить, каково было ему – отчаявшемуся мужчине, готовому дать девушке все, чего она захочет, лишь бы ее удержать.

Уходя прочь по переулку, девушки благодарят меня, оглядываясь через плечо. Теперь, когда у них в пальцах зажаты сигареты, их порывистость уступает место ленивой холодности. Покачивая бедрами, они сворачивают за угол, бросают на меня последний взгляд и исчезают.

Я пристально смотрю на место, где они скрылись. Закатное солнце отражается в вытекающей из мусорного бака струйке воды, в ветровом стекле припаркованного фургона с включенным мотором. Я гадаю, что видели девушки, когда смотрели на меня, почувствовали ли, что нас что-то связывает? Не потому ли они решились стрельнуть у меня сигарету, что поняли: несмотря на мой возраст, я на самом деле одна из них?

Выдохнув дым, я достаю телефон и захожу на страницу Тейлор, но ничего не вижу. Разум покинул меня, устремился вслед за девушками, желая узнать, что подумал бы о них Стрейн – об их небрежных манерах, о выпрошенных сигаретах. Скорее всего, он посчитал бы их вульгарными, слишком самоуверенными, рискованными. «Ты такая уступчивая», – говорил он, когда я позволяла ему распоряжаться своим телом. Он сделал из этого комплимент, будто моя пассивность – особый, редкий дар.

Как бы поступила она? Этот вопрос больше похож на лабиринт, в котором я могу потеряться при виде любой девочки-подростка. Если бы до нее попытался дотронуться учитель, поступила бы она, как положено, оттолкнув его руку и убежав? Или обмякла бы, дожидаясь, пока он не закончит? Иногда я пытаюсь представить себе, как другая девушка ведет себя так же, как я, – погружается в это удовольствие, жаждет его, выстраивает вокруг него свою жизнь, – но не могу. Мой мозг заходит в тупик, лабиринт погружается в темноту. Немыслимо. Невыразимо.

«Я никогда бы ничего не сделал, если бы ты так сильно этого не хотела», – говорил он. Звучит как самообман. Какая девушка захотела бы того, что он со мной делал? Но это правда, и не важно, верит в это кто-либо или нет. Меня влекло к этому, влекло к нему. Я была девушкой, которой не должно было существовать: той, что стремится в объятия педофила.

Но нет, это слово ему не подходит, никогда не подходило. Это отговорка, такая же ложь, как называть меня всего лишь жертвой. Он никогда не был таким простым. Как и я.

Я решила вернуться в лобби долгим путем: через нижний уровень крытой парковки, через подвал, мимо грохочущих промышленных стиральных машин и сушилок в прачечной. Главная горничная останавливает меня на лестнице, спрашивает, не против ли я занести дополнительные полотенца мистеру Гетцу – понедельничному бизнесмену из номера 342.

– Вы точно не против? – уточняет она, протягивая мне полотенца. – Он иногда пристает к моим девочкам, но вы ему нравитесь.

Постучав в триста сорок второй, я слышу шаги, потом мистер Гетц открывает дверь. Он без рубашки, вокруг талии полотенце, волосы мокрые, на плечах капли воды, грудь покрывают темные волосы, спускаясь до середины живота.

При виде меня лицо его светлеет.

– Ванесса! Я тебя не ждал. – Он открывает дверь пошире, кивком приглашает меня войти. – Можешь положить полотенца на кровать?

Медля на пороге, я оцениваю расстояние между дверью и кроватью и между кроватью и комодом, где стоит мистер Гетц, открывая бумажник свободной рукой, а другой по-прежнему придерживая полотенце. Я не хочу, чтобы дверь закрылась, не хочу оставаться с ним наедине. Пулей подлетев к кровати, я бросаю полотенца. Не успевает дверь закрыться, как я уже снова в коридоре.

– Погоди секундочку. – Мистер Гетц протягивает мне двадцатку.

Я начинаю качать головой – это слишком много для такой мелочи, как чистые полотенца, подозрительно много. Достаточно, чтобы мне захотелось сбежать. Он размахивает передо мной купюрой, как куском мяса перед боязливой дворняжкой. Шагнув в номер, я беру деньги, и он поглаживает мои пальцы, подмигивает.

– Спасибо, солнце, – говорит он.

Вернувшись в свое убежище за стойкой консьержа, я запихиваю двадцатку в сумочку и говорю себе, что потрачу ее на газовый баллончик, на складной нож – на что-то, что смогу носить с собой, даже если никогда и не использую. Чтобы просто знать, что он со мной.

Затем жужжит мой телефон: новый имейл.

Кому: vanessawye@gmail.com

От: jbailey@femzine.com

Тема: Сюжет о школе Броувик

Добрый день, Ванесса!

Меня зовут Дженин Бейли, я штатный журналист Femzine и сейчас работаю над статьей об обвинениях в сексуальных домогательствах в школе Броувик в Норумбеге, штат Мэн, где вы, насколько я понимаю, учились с 1999 по 2001 г.

Я беседовала с выпускницей Броувика Тейлор Берч, которая утверждает, что в 2006-м ее домогался учитель английского Джейкоб Стрейн, и она упомянула о вас как об еще одной возможной жертве. Проводя сбор информации, я также получила анонимную наводку касательно сексуальных домогательств, предположительно имевших место в Броувике, с участием вас и мистера Стрейна.

Ванесса, я бы очень хотела с вами пообщаться. Я решительно настроена написать эту статью со всей необходимой деликатностью и сделать упор на истории жертв, призвав к ответу Джейкоба Стрейна и школу Броувик. Сейчас, когда внимание всей страны приковано к случаям сексуального насилия, думаю, у нас есть хорошая возможность повлиять на общество, особенно если я смогу подкрепить историю Тейлор вашей. Разумеется, все, касающееся лично вас, появится в статье только с вашего разрешения. Посмотрите на это как на шанс рассказать свою историю на собственных условиях.

Вы можете связаться со мной по этому имейлу или по телефону (385) 843-0999. Звоните или пишите в любое время.

Очень надеюсь на ваш ответ,

Дженин

2001

В ТОМ ГОДУ ВСЕ УСТАЛИ ОТ ЗИМЫ. Мороз не ослабевал, по ночам холодало до минус тридцати, а когда температура немного поднималась, днями напролет валил снег. После каждой метели сугробы росли, и в итоге кампус превратился в обнесенный стенами лабиринт под бледно-серым небом; одежда, которая была новой еще в Рождество, быстро покрывалась пятнами соли и скатывалась; становилось окончательно ясно, что впереди еще четыре месяца зимы. Учителя стали нетерпеливыми, даже злыми, и давали такие суровые отзывы, что мы уходили со встреч с кураторами в слезах. В день Мартина Лютера Кинга возмущенная уборщица «Гулда» заперла ванную, обнаружив, что волосы в тысячный раз засорили слив, и мисс Томпсон пришлось взломать замок скрепкой. Ученики тоже сходили с ума. Как-то вечером в столовой Дина с Люси устроили скандал из-за потерявшихся туфель, Люси схватила Дину за волосы и отказывалась отпускать.

Дежурные по общежитиям вечно высматривали у нас симптомы депрессии, потому что четыре зимы назад у себя в комнате повесился какой-то десятиклассник. Чтобы помочь нам справиться с хандрой, мисс Томпсон устраивала множество тематических мероприятий: совместные игры и занятия рукоделием, кинопросмотры, вечеринки выпечки. Объявления о них печатались на ярких разноцветных флаерах, которые нам просовывали под дверь. Также мисс Томпсон настоятельно советовала прийти к ней и воспользоваться ее коробкой для светотерапии, если нам «вдруг взгрустнется».

Все это время я витала в облаках. Казалось, мой мозг разделился надвое: одна половина жила настоящим, а другая существовала внутри всего, что со мной произошло. Теперь, когда мы со Стрейном стали заниматься сексом, я больше не вписывалась в прежнюю обстановку. Все, что я сочиняла, казалось пустым; я больше не предлагала мисс Томпсон выгулять ее собаку. В классе я была отрешена, словно наблюдала за уроками издалека. На американской литературе я увидела, как Дженни пересаживается к Ханне Левек, а та глазеет на нее с откровенным обожанием – вероятно, весь прошлый год я провела с таким выражением лица, – и ощутила легкое замешательство, словно смотрела кино с запутанным сюжетом. Ей-богу, все казалось притворством, подделкой. Мне оставалось только делать вид, что я такая же, как всегда, но теперь меня окружала горная цепь, отделяя от людей. Я не знала, создал ли ее секс или она существовала всегда, а Стрейн наконец сделал ее видимой. Стрейн говорил, что второе. По его словам, он почувствовал, что я отличаюсь от других, с первого взгляда.

– Разве ты всегда не чувствовала себя отщепенцем, белой вороной? – спрашивал он. – Готов поспорить, что тебя всю жизнь называли слишком зрелой для своего возраста. Разве не так?

Я вспомнила, что чувствовала в третьем классе, когда принесла домой дневник с отзывом учителя: «Ванесса очень развитая девочка. В свои восемь лет она ведет себя, как тридцатилетняя». Я сомневалась, что когда-либо по-настоящему была ребенком.

За двадцать минут до отбоя я зашла в общую ванную со своими душевыми принадлежностями и полотенцем и обнаружила, что там стоит Дженни с намыленным лицом. Живя в одном общежитии, мы неизбежно сталкивались, но я старалась, чтобы это случалось как можно реже: пользовалась черной лестницей, чтобы не проходить мимо ее комнаты, и принимала душ поздно вечером. Нам с Дженни приходилось встречаться на американской литературе, но там мое внимание было приковано к Стрейну и мне легко было ее игнорировать. Других одноклассников я теперь едва замечала.

Поэтому, увидев ее в ванной в тапках и том же засаленном халате, который она носила в прошлом году, я, пораженная, инстинктивно попятилась в коридор. Она меня остановила.

– Тебе не обязательно сбегать, – безжизненно, словно со скукой, произнесла она. – Или ты настолько меня ненавидишь?

Втирая гель для умывания, она массировала пальцами щеки. С начала года ее волосы отросли, и теперь были собраны в небрежный пучок на затылке, обнажая стройную шею. Раньше Дженни делала вид, что стесняется своей шеи, жаловалась, что ее голова напоминает балансирующий на соломинке шар, цветок на стебельке. Также она якобы стыдилась своих тонких пальцев и ступней шестого размера, постоянно привлекая внимание к особенностям, которым я завидовала больше всего. Завидовала ли я ей сейчас? Иногда на уроках я замечала, как Стрейн изучает ее, следуя взглядом по линии позвоночника до ярко-каштановых волос. Маленькая Клеопатра. «Дженни, твоя шея идеальна, – говорила я. – Ты прекрасно это знаешь». И она и правда знала, не могла не знать. Просто хотела услышать это от меня.

– Я тебя не ненавижу, – ответила я.

Дженни с сомнением посмотрела на меня в зеркало.

– Ну конечно.

Интересно, стало бы ей больно, скажи я, что на самом деле больше ничего к ней не чувствую? Что я не помню, почему потеря ее дружбы казалась потерей всего мира и почему эта дружба казалась такой значительной и неповторимой. Теперь я вспоминала ее исключительно со стыдом, как бывает с любым пройденным жизненным этапом. Я вспомнила, как убивалась, когда она начала встречаться с Томом и он стал появляться повсюду: сидеть с нами в столовой, дожидаться после каждого нашего урока алгебры, чтобы две минуты идти с ней вместе от одного корпуса к другому. Я отрицала, что ревную, но, конечно, ревновала обоих. Я хотела иметь все это – парня и лучшую подругу, иметь человека, который любил бы меня так сильно, что никто не мог бы между нами втереться. Это была пульсирующая, чудовищная, непреодолимая нужда. Я знала, что нельзя испытывать, а тем более выдавать такие сильные чувства, но однажды в субботу не выдержала и накричала на Дженни в городской пекарне, рыдая, как младенец. Она обещала, что мы проведем этот день вместе, вдвоем, как бывало до Тома, но спустя час он присоединился к нам, пододвинул стул к нашему столу и уткнулся носом ей в шею. Я больше не могла это терпеть. Я сорвалась.

Это случилось в конце апреля, но злость закипала во мне месяцами. Поэтому Дженни не была потрясена и отреагировала так, словно давно ждала, когда мою плотину прорвет. Как только мы вернулись в нашу комнату, она сказала: «Том считает, что ты слишком ко мне привязана». Когда я спросила, что конкретно значит «слишком привязана», она попыталась спустить все на тормозах: «Ну, просто так он сказал». Мне было плевать, что сказал обо мне Том; он был обыкновенный молчаливый мальчишка, и единственное, что могло в нем заинтересовать, – это футболки с рок-группами. Но меня убивало, что Дженни посчитала нужным это повторить: «слишком привязана». У меня волосы встали дыбом при мысли о том, что подразумевалось под привязанностью одной девочки к другой. Я ответила: «Это неправда», и Дженни посмотрела на меня с таким же сомнением, что и сейчас. Конечно, Ванесса. Как скажешь. В тот раз я не стала продолжать спор, замкнулась, перестала с ней разговаривать, и мы перешли к молчаливому противостоянию, длившемуся до этих самых пор. В глубине души я знала, что она права; я действительно любила ее слишком сильно и не могла представить, что однажды разлюблю. Но вот и года не прошло, а мне уже было все равно.

Она наклонилась над раковиной, смыла пену и, вытирая лицо, сказала:

– Можно задать тебе вопрос? Потому что я кое-что о тебе слышала.

Вырванная из воспоминаний, я моргнула.

– Что ты слышала?

– Не хочется говорить. Это настолько… Я знаю, что это не может быть правдой.

– Просто скажи.

Она сложила губы бантиком, подыскивая слова, затем тихо сказала:

– Говорят, у тебя роман с мистером Стрейном.

Она ждала моего ответа, ждала, что я буду все отрицать, но я находилась слишком далеко, чтобы заговорить. Я смотрела на Дженни через телескоп, направленный не тем концом: по-прежнему прижатое к щеке полотенце, покрасневшая шея. Наконец я сумела выговорить:

– Это неправда.

Дженни кивнула.

– Я так и думала. – Снова отвернувшись к раковине, она повесила полотенце на место, взяла зубную щетку и включила кран. У меня в ушах шум воды превратился в рев океана. Сама ванная словно стала водянистой, кафельные стены пошли волнами.

Дженни сплюнула в раковину, выключила воду, выжидательно посмотрела на меня.

– Так ведь? – спросила она.

Она что, что-то говорила? Одновременно чистя зубы? Я покачала головой; рот у меня приоткрылся. Дженни окинула меня пристальным взглядом; по глазам было видно, что в голове у нее что-то крутится.

– Просто как-то странно, – сказала она, – что ты вечно остаешься в его классе после урока.

Стрейн начал появляться всюду, словно пытался за мной приглядывать. Он приходил в столовую и наблюдал за мной из-за стола преподавателей. В час самостоятельных занятий в библиотеке он перебирал книги на полке прямо передо мной. Когда я сидела на французском, он ходил мимо открытой двери в аудиторию и всякий раз украдкой смотрел на меня. Я знала, что за мной следят, но в то же время чувствовала себя так, будто ко мне проявляют назойливый интерес, – мне было душно и вместе с тем я была польщена.

Как-то субботним вечером я лежала в кровати с влажными после душа волосами и делала уроки. В общежитии было тихо; одновременно проходили соревнование по легкой атлетике, баскетбольный матч на выезде и лыжное соревнование в Шугарлофе. Я задремала, и тут меня рывком поднял с постели какой-то стук. Учебники свалились на пол. Распахнув дверь, я почти ожидала, что увижу на пороге Стрейна, что он схватит меня за руку и отведет в свою машину, в свой дом, в свою кровать. Но передо мной был только пустой освещенный коридор закрытых дверей.

В другой раз он спросил меня, где я была во время обеда. Было пять часов вечера, и мы сидели в кабинете за его аудиторией. В гуманитарном корпусе было пусто и темно. Кабинет был ненамного просторнее кладовой, в нем едва помещались стол, стул и обитый рогожкой диван с протертыми подлокотниками. Комната была заставлена коробками со старыми учебниками и сочинениями давно отучившихся школьников, но Стрейн расчистил ее специально для нас. Это было идеальное убежище: от коридора нас отделяли две запертые двери.

Я забралась на диван с ногами.

– Ходила к себе в комнату, чтобы сделать задание по биологии.

– Мне показалось, я видел, как ты с кем-то улизнула, – сказал он.

– Совершенно точно нет.

Устроившись на другом конце дивана, Стрейн положил мои ноги себе на колени и достал из стопки на столе одну из еще не проверенных работ. Какое-то время мы сидели молча – он делал пометки, а я читала домашку по истории. Наконец он сказал:

– Я просто хочу убедиться, что соблюдаются установленные нами границы.

Не понимая, к чему он клонит, я посмотрела на него.

– Знаю, иногда очень хочется пооткровенничать с подругой.

– У меня нет подруг.

Стрейн положил ручку на стол и потер мои ноги ладонями, потом обхватил мои щиколотки.

– Я тебе доверяю. Правда доверяю. Но понимаешь ли ты, как важно сохранить нашу тайну?

– А то.

– Мне нужно, чтобы ты относилась к этому серьезно.

– Я отношусь к этому серьезно.

Я попыталась убрать ноги. Он сжал мои щиколотки, так что я не могла пошевелиться.

– Я не уверен, действительно ли ты осознаешь, с какими последствиями нам придется столкнуться, если о наших отношениях станет известно.

Я попыталась ответить. Он меня перебил:

– Скорее всего, да, меня уволят. Но и тебя тоже отправят на все четыре стороны. После такого скандала администрация не захочет, чтобы ты училась в Броувике.

Я скептически посмотрела на него.

– Меня не вышибут. Я же не виновата. – Затем, не желая, чтобы он подумал, что я правда в это верю, я добавила: – В смысле теоретически, потому что я несовершеннолетняя.

– Начальство это не волнует. Они избавляются от всех возмутителей спокойствия. Так устроено в этих местах. – Запрокинув голову, он обратился к потолку: – Если нам повезет, дело не выйдет за пределы школы, но, если о нас станет известно правоохранительным органам, я почти точно сяду в тюрьму. А ты окажешься в каком-нибудь детском доме.

– Да ладно, – фыркнула я. – Меня не отправят в детский дом.

– Вот увидишь.

– Может, ты забыл, но у меня вообще-то есть родители.

– Да, но государству не нравятся родители, которые позволяют своему ребенку болтаться с извращенцем. Потому что именно такой ярлык на меня навесят, я так называемый насильник. После моего ареста тебя первым делом возьмут под опеку государства. И сошлют в какую-нибудь дыру – приют для детей прямиком из колонии, которые бог знает что с тобой сотворят. Ты лишишься будущего. Если это произойдет, ты не поступишь в колледж. Скорее всего, даже не закончишь старшую школу. Ванесса, можешь мне не верить, но ты не представляешь, какой жестокой бывает эта система. Дай им возможность, и они приложат все усилия, чтобы разрушить наши с тобой жизни…

Когда Стрейн начинал так рассуждать, мой мозг за ним не поспевал. Я чувствовала, что он преувеличивает, но от ошеломления не могла понять, чему я верю. В его устах даже самые неслыханные предположения казались вероятными.

– Все ясно, – сказала я. – Я никогда никому ничего не расскажу. Я скорее умру. Окей? Умру. А теперь можем, пожалуйста, сменить тему?

При этих словах Стрейн пришел в себя и заморгал так, будто только что проснулся. Он распахнул мне объятия и прижал меня к себе. Он снова и снова повторял: «Прости», столько раз, что это слово утратило смысл.

– Я не хочу тебя пугать, – сказал он. – Просто на карту поставлено так много.

– Я знаю. Я не дура.

– Знаю, что не дура. Знаю.

Классы французского отправились на выходные в Квебек. Рано утром мы уехали на автобусе с плюшевыми сиденьями и маленькими телеэкранами. Я села у окна в середине салона, достала из рюкзака плеер, вставила диск и постаралась сделать вид, будто меня не волнует, что соседа по сиденью нет у меня одной.

Первые два часа, пока автобус ехал мимо подножий холмов и пашен, я смотрела в окно. После канадской границы пейзаж остался прежним, но дорожные знаки стали французскими. Мадам Лоран вскочила со своего места впереди автобуса, призывая нас обратить на это внимание.

– Regardez![4] – Она показывала на каждый пролетавший мимо знак, предлагая зачитать надписи вслух. – Ouest, arrêt…[5]

Где-то в сельском Квебеке мы остановились возле закусочной, чтобы сходить в туалет. Рядом стоял таксофон, а у меня в кармане лежали две предоплаченные телефонные карточки, которые дал мне Стрейн, велев звонить, если мне станет одиноко. Взяв трубку, я принялась набирать номер, и в этот момент из закусочной вышел Джесси Ли в длинном развевающемся черном пальто, похожем на плащ. За ним следовали Майк и Джо Руссо; они ухмылялись, подталкивали друг друга локтями и издевались над ним, даже не пытаясь говорить потише.

– Зацени Принца тьмы, – говорили они. – Мафия тренчей.

Они не называли его геем, это было бы чересчур, но чувствовалось, что на самом деле издеваются они над его ориентацией, а вовсе не над пальто. По лицу Джесси, его поднятому подбородку и сжатым челюстям, видно было, что он все слышит, но слишком горд, чтобы что-то сказать. Бросив трубку, я побежала к нему.

– Эй! – Я улыбнулась Джесси, словно мы близкие друзья.

Близнецы Руссо за нашими спинами перестали смеяться – скорее не благодаря мне, а благодаря Марго Этертон, которая в тот момент стягивала с себя толстовку, показывая под задравшейся футболкой шесть дюймов живота. И все-таки я чувствовала, что поступила хорошо. Пока мы садились в автобус и рассаживались по местам, Джесси ничего не говорил. Но, прежде чем мы тронулись с места, он забрал свои вещи и пересел ко мне.

– Можно я тут сяду? – спросил он, показывая на свободное сиденье.

Я сняла наушники, кивнула и убрала свой рюкзак. Джесси со вздохом сел, запрокинул голову. Он сохранял эту позу, пока автобус с дрожью заводил мотор и выезжал с парковки обратно на шоссе.

– Эти парни – кретины, – сказала я.

Глаза Джесси резко открылись, и он с шумом вдохнул.

– Они не так уж и плохи, – сказал он, открывая свою книгу и чуть отворачиваясь от меня.

– Но они вели себя с тобой, как козлы, – ответила я, как будто он сам мог этого не понять.

– Все нормально, правда. – Не поднимая взгляда от книги, Джесси сжал страницы пальцами с облупившимся черным лаком для ногтей.

В Квебеке мадам Лоран водила нас по мощеным улицам, показывая исторические здания – собор Нотр-Дам-де-Квебек, Шато-Фронтенак. Мы с Джесси отстали от группы и, почти не обращая друг на друга внимания, разглядывали мимов на больших гранитных пьедесталах и катались на фуникулере из верхней части города в нижнюю и обратно. Он купил безвкусные сувениры: акварель с изображением Шато-Фронтенак у пожилой женщины на улице и ложку с выгравированной сценой с зимнего карнавала, которую он подарил мне. Через час мы догнали группу, и я ожидала, что нам влетит, но нашего отсутствия никто даже не заметил. Потом мы с Джесси снова сбежали и остаток дня гуляли по старому городу, почти не разговаривая, только иногда подталкивали друг друга локтями, чтобы показать что-то забавное или странное.

На второй день поездки я пыталась позвонить Стрейну из таксофона, но никто не отвечал, а оставить сообщение я не решилась. Джесси не спрашивал, кому я пытаюсь позвонить, – все и так было ясно.

– Он, скорее всего, в кампусе, – сказал он. – Сегодня в библиотеке открытый микрофон. Всех преподов-гуманитариев заставляют на них ходить.

Я молча смотрела на него, засовывая телефонную карточку обратно в карман.

– Не волнуйся, – сказал Джесси. – Я никому не скажу.

– Откуда ты знаешь?

Он бросил на меня взгляд, как бы говоря: «Ты шутишь?»

– Вы все время вместе. Сложно не сообразить, что происходит. Плюс я видел это своими глазами.

Я вспомнила, что говорил Стрейн про приюты и тюрьмы. Не факт, что мои слова можно было считать признанием, но все-таки на всякий случай я сказала:

– Это неправда.

Мои слова прозвучали так жалко, что он только снова взглянул на меня: «Я тебя умоляю».

В воскресенье утром мы уехали. Спустя час Джесси со вздохом положил раскрытый роман себе на колени, покосился на меня и жестом показал, чтобы я сняла наушники.

– Ты ведь понимаешь, что это глупо? – спросил он. – То есть невероятная тупость.

– Что?

Он пристально посмотрел на меня:

– Ты и твой бойфренд-учитель.

Я обвела взглядом ближайшие сиденья, но, казалось, все были заняты своими делами: кто спал, кто читал, кто слушал музыку в наушниках.

Джесси продолжал:

– Меня не волнует мораль и все такое. Я просто говорю, что он, скорее всего, разрушит твою жизнь.

Проигнорировав его меткий удар, я ответила, что игра стоит свеч. Я спрашивала себя, считает ли Джесси меня неадекватной, храброй или и то и другое. Джесси покачал головой.

– Что?

– Ты идиотка, – сказал он. – Вот и все.

– Ну спасибо.

– Я не хочу тебя обидеть. Я тоже по-своему идиот.

Когда Джесси назвал меня идиоткой, я вспомнила, как Стрейн говорил про мою мрачно-романтичную натуру, – похоже, оба имели в виду, что я склонна принимать неверные решения. На днях Стрейн назвал меня меланхоличной, и потом я посмотрела это слово в словаре: человек, склонный грустить.

В Норумбеге прошла сильная метель, и, когда мы проснулись, мерцающий кампус был затянут полудюймом льда. Ветви деревьев сгибались под снегом, клонились к земле, а наст был таким плотным, что по нему можно было ходить не проваливаясь. В субботу мы со Стрейном впервые занялись сексом при свете дня у него в кабинете. Потом, стараясь не смотреть на его обнаженное тело, я наблюдала, как кружатся пылинки под слабым зимним солнцем, подкрашенным зеленью бирюзового оконного стекла. Он водил пальцем по дорожным картам моих вен и говорил, какой голод я у него вызываю, – так бы меня и съел. Я молча предложила ему свою руку. Давай. Стрейн только осторожно куснул ее, но я бы, наверное, позволила ему разорвать себя на части. Я бы позволила ему все.

Наступил февраль, и у меня получалось скрытничать лучше и в то же время хуже. Я перестала упоминать о Стрейне, когда звонила домой по воскресеньям, но меня так и тянуло к нему в аудиторию. Теперь я находилась там постоянно. Даже во время консультационного часа, когда другие школьники приходили обсудить домашнее задание, я сидела за партой, притворяясь, будто поглощена работой, но подслушивала так жадно, что у меня горели уши.

Однажды, когда мы сидели вдвоем, Стрейн достал из портфеля «поляроид» и спросил, можно ли снять меня за партой.

– Хочу запомнить, как ты выглядишь на своем обычном месте.

Меня разобрал нервный смех. Я принялась трогать свое лицо и дергать себя за волосы. Я ненавидела, когда меня фотографируют.

– Ты можешь отказаться, – сказал Стрейн, но я видела тягу в его глазах, видела, как это для него важно. Отказ разбил бы ему сердце. Поэтому я разрешила ему сделать несколько снимков: за партой, за его столом и еще один – на диване в его кабинете с поджатыми ногами и тетрадью на коленях. Он был так благодарен, с улыбкой следил, как проявляются фотографии. Говорил, что будет беречь их вечно.

В другой раз он дал мне почитать новую книгу – «Бледное пламя» Владимира Набокова. Я сразу же принялась ее листать, но она не походила на роман: на страницах была длинная поэма, череда пометок.

– Это сложная книга, – объяснил Стрейн. – Менее доступная, чем «Лолита». Такие романы требуют, чтобы читатель отдался им во власть. Ты должна прочувствовать его, а не пытаться понять. Постмодернизм… – Заметив на моем лице разочарование, он осекся. Я хотела новую «Лолиту».

– Дай я кое-что тебе покажу. – Он забрал у меня книгу, нашел нужную страницу и показал на строфу. – Смотри, кажется, это про тебя.

Дай мне ласкать тебя, о идол мой,

Моя Ванесса темная, с багровою каймою,

Мой Адмирабль, мое блаженство! Объяcни,

Как сталось, что в сиреневой тени

Неловкий, истеричный Джонни Шейд

Впивался в твой висок, глаза и шею?[6]

У меня перехватило дыхание, зарумянилось лицо.

– Правда, поразительно? – Он улыбнулся странице. – Ванесса, мой заласканный идол.

Он провел рукой по моим волосам, накрутил локон на палец. Багровая кайма, кленово-рыжие волосы. Мне вспомнилось: когда Стрейн показал мне поэму Джонатана Свифта, я сказала, будто ощущаю, что наши чувства предрешены. Тогда я говорила не всерьез – просто хотела показать ему, как я счастлива, как этого хочу. Но на сей раз, увидев на странице свое имя, я словно упала в пропасть, потеряла над собой контроль. Возможно, это и правда было предопределено судьбой. Возможно, как раз для этого я и была создана.

Мы еще склонялись над книгой, и рука Стрейна лежала у меня на спине, когда в класс вошел мистер Нойс – старый лысеющий преподаватель. Мы бросились в противоположных направлениях: я назад на свое место, а явно пойманный с поличным Стрейн – к себе за стол. Но мистер Нойс не выглядел обеспокоенным.

– Вижу, вы завели себе зверька, – со смехом сказал он Стрейну, будто ничего особенного не произошло.

Это заставило меня усомниться в том, что стоит так бояться, что нас поймают. Ну, узнали бы о нас в школе, и что? Это не конец света. Стрейна бы слегка пожурили, велели бы подождать, пока я закончу школу и достигну совершеннолетия.

Когда мистер Нойс ушел, я спросила Стрейна:

– А другие школьницы когда-нибудь делали это с учителями?

– Делали что?

– Это.

Он поднял взгляд от стола.

– Такое случалось.

Он вернулся к чтению; новый вопрос обжигал мне язык. Прежде чем его произнести, я посмотрела на свои руки. Я воображала, что ответ написан на лице Стрейна, и не хотела его видеть. На самом деле я не хотела знать.

– А как насчет тебя? Ты делал это с другими школьницами?

– А ты как думаешь?

Я удивленно подняла глаза. Я не знала, что я думаю. Я знала, во что хочу верить, во что должна верить, но понятия не имела, как это вяжется с тем, что могло произойти за годы до меня. Он работал учителем почти всю мою жизнь.

Стрейн наблюдал, как я вслепую нащупываю слова, и на лицо его прокралась улыбка. Наконец он сказал:

– Мой ответ – нет. Если у меня и были мимолетные желания, то они никогда не стоили риска. Пока не появилась ты.

Я закатила глаза, пытаясь не выдать охватившей меня радости, но его слова разверзли мою грудь и оставили меня беспомощной. Ничто не мешало ему протянуть руку и взять все, что он пожелает. Я была особенной. Особенной. Особенной.

Я читала «Бледное пламя», когда в дверь постучала мисс Томпсон, – она проверяла, все ли на месте перед отбоем. Ненакрашенная, с собранными резинкой волосами, она просунула голову в дверной проем, увидела меня и вычеркнула из списка мое имя.

– Слушай, Ванесса. – Она вошла в комнату. – Не забудь отметиться перед отъездом в пятницу, ладно? Перед рождественскими каникулами ты забыла.

Она приблизилась еще на шаг, и я, загнув уголок страницы, закрыла роман. Я обнаружила в тексте новые следы своего присутствия, отчего у меня кружилась голова: город, в котором жил главный герой, назывался Нью-Уай.

– Как домашняя работа? – спросила мисс Томпсон.

Я никогда не спрашивала о ней Стрейна. Я не видела их вместе с хеллоуиновской дискотеки и помнила, как после нашего первого секса он сказал, что «давно не был ни с кем близок». Если они никогда не занимались сексом, значит, они просто дружили и у меня не было причин ревновать. Я все это понимала. И все-таки рядом с ней на меня находила какая-то злость. Меня тянуло намекнуть ей, что я сделала, на что я способна.

Я отложила «Бледное пламя», чтобы она увидела обложку.

– Это не домашняя работа. Ну, то есть, может, и домашняя. Это для мистера Стрейна.

Мисс Томпсон улыбнулась с раздражающим благодушием.

– Мистер Стрейн ведет у тебя литературу?

– Ага. – Я поглядела на нее из-под ресниц. – Он никогда вам обо мне не рассказывал?

Морщинки у нее на лбу углубились. Взгляд длился всего секунду. Не будь я настороже, я бы даже не заметила.

– Что-то не припомню, – ответила она.

– Удивительно. Мы с ним довольно близко общаемся.

Я смотрела, как на ее лице расцветает подозрение, смутное чувство, будто что-то не так.

На следующий день, пока Стрейн был на совещании, я села за его стол, на что в его присутствии никогда бы не решилась.

Дверь была закрыта, и никто не видел, как я роюсь в стопках непроверенных работ и учебных планов, как открываю длинный, неглубокий ящик стола, где лежали странные вещи: открытый пакетик леденцов, медальон со святым Христофором на рваной цепочке, пузырек с лекарством от диареи, который я с отвращением запихнула подальше.

Обычно в компьютере у Стрейна не было ничего интересного, только папка с учебными документами и школьный имейл, которым он почти не пользовался, но сейчас, тронув мышку, я обнаружила на панели задач уведомление: «(1) Новое сообщение от melissa.thompson@browick.edu». Я щелкнула по нему. Это был ответ на другое письмо, всего в цепочке их было три.

Кому: jacob.strane@browick.edu

От: melissa.thompson@browick.edu

Тема: Проблема с ученицей

Привет, Джейк… Я бы хотела обсудить это с тобой лично, но подумала, что расскажу в письме… в любом случае, может быть, лучше зафиксировать это письменно. Недавно у меня был странный разговор с Ванессой Уай, связанный с тобой. Она делала какую-то домашнюю работу к твоему уроку и упомянула, что вы с ней «близко общаетесь». Она так это сказала… что я почувствовала в ее голосе какую-то неприязнь… даже собственничество? Создается отчетливое впечатление, что она тобой увлечена… имей это в виду. Помню, ты говорил, что она все время сидит у тебя в классе. Просто будь осторожен:) Мелисса

Кому: melissa.thompson@browick.edu

От: jacob.strane@browick.edu

Тема: Re: Проблема с ученицей

Мелисса,

Спасибо за предупреждение. Приму к сведению.

ДС

Кому: jacob.strane@browick.edu

От: melissa.thompson@browick.edu

Тема: Re: Re: Проблема с ученицей

Не за что… надеюсь, я не перешла границы… просто почудилось что-то не то. Если не увидимся, хороших каникул:)Мелисса

Я вышла из переписки, пометив последнее письмо мисс Томпсон как непрочитанное. Меня очень рассмешила и краткость его ответа, и нервозность мисс Томпсон c ее смайликами и многоточиями, соединяющими неполные предложения. Мне пришло в голову, что, возможно, она не отличается умом или, по крайней мере, не так умна, как я. Раньше я никогда так не думала об учителях.

Стрейн вернулся с совещания не в духе, бросил на стол свой желтый блокнот и издал полустон-полувздох.

– Это место катится к чертям, – пробормотал он. Прищурившись на монитор, он спросил: – Ты трогала компьютер?

Я покачала головой.

– Хмм. – Он взял мышку, щелкнул. – Пожалуй, надо его запаролить.

В конце консультационного часа, когда он собирал портфель, я сказала мучительно-вальяжным, совершенно не свойственным мне тоном:

– Ты ведь в курсе, что мисс Томпсон – дежурная по моему общежитию?

Я принялась надевать куртку, чтобы не смотреть, как он подбирает ответ.

– Да, в курсе.

Я застегнула молнию до горла.

– Значит, вы с ней друзья?

– Ну да.

– Потому что я помню, что видела вас вместе на дискотеке на Хеллоуин.

Я искоса посмотрела на Стрейна. Он протер очки галстуком, снова их надел.

– Значит, ты все-таки читала мою почту, – сказал он.

Я промолчала. Он скрестил руки на груди и посмотрел на меня своим учительским взглядом. Не гони пургу.

– Вы были больше чем друзьями? – спросила я.

– Ванесса.

– Я просто спрашиваю.

– Спрашиваешь, – согласился он, – но это провокационный вопрос.

Я несколько раз расстегнула и застегнула молнию.

– По большому счету мне все равно. Просто хотелось бы знать.

– Почему же?

– А вдруг она почувствует, что между нами что-то есть? Она может приревновать и…

– И что?

– Не знаю. Отомстить?

– Это абсурд.

– Она написала эти имейлы.

Стрейн откинулся на стуле.

– Думаю, лучшим решением этой проблемы будет, если ты перестанешь читать мою почту.

Я закатила глаза. Он уходил от ответа, а значит, правда была бы мне неприятна, и, скорее всего, они с мисс Томпсон были не просто друзьями. Скорее всего, они занимались сексом.

Я забросила на плечо рюкзак.

– Знаешь, я видела ее ненакрашенной. Она далеко не красавица. К тому же довольно толстая.

– Ладно тебе, – укоряюще сказал Стрейн, – это невежливо.

Я метнула на него сердитый взгляд. Разумеется, невежливо; потому-то я так и говорила.

– Я уезжаю. Думаю, увидимся через неделю.

Прежде чем я открыла дверь, он сказал:

– Тебе не стоит ревновать.

– Я не ревную.

– Ревнуешь.

– Нет.

Стрейн встал, обогнул свой стол и подошел ко мне. Протянув руку за мое плечо, он выключил свет, взял мое лицо в ладони, поцеловал меня в лоб.

– Ладно, – нежно сказал он. – Ладно, ты не ревнуешь.

Я позволила ему притянуть меня к себе, моя щека легла ему на грудь. В ухе у меня отдавалось его сердце.

– Я же не ревную к шашням, которые могли у тебя быть раньше, – сказал он.

Шашни. Я беззвучно произнесла это слово, размышляя, скрывается ли за ним тот смысл, на который я надеялась: что если Стрейн чем-то и занимался с мисс Томпсон, это осталось в прошлом и никогда не было серьезным, – в отличие от того, чем он занимается со мной.

– Я не могу исправить то, что делал до знакомства с тобой, – сказал он, – и ты тоже.

У меня до нашего знакомства не было ничего, вообще ничего, но я понимала, что дело не в этом. Дело было в том, что ему от меня кое-что нужно. Не совсем прощение, скорее отпущение грехов, или, может быть, апатия. Ему нужно было, чтобы мне было все равно, что он делал раньше.

– Ладно, – сказала я. – Больше не буду ревновать.

Я казалась себе такой великодушной, словно пожертвовала чем-то ради него. Никогда я не чувствовала себя такой взрослой.

Прошлым летом, когда я была на пике хандры, мама попыталась завести со мной разговор о мальчиках. Она не понимала, что на самом деле произошло с Дженни. Думала, что все из-за Тома, – что он мне нравился, но предпочел Дженни, или еще какую-нибудь банальность. Мальчики не сразу могут разглядеть что-то дальше их носа, сказала мама и принялась излагать какую-то аллегорию о яблоках, которые падают с деревьев, и мальчиках, которые поначалу подбирают самые доступные, но потом понимают, что лучшие яблоки требуют от них немного больше труда. Я даже слушать все это не хотела.

«То есть, по-твоему, девочки – это фрукты, которые существуют только для того, чтобы мальчики их ели? – спросила я. – Звучит по-сексистски».

«Нет. Я имела в виду совсем другое».

«Ты буквально называешь меня испорченным яблоком».

«Неправда. Другие девочки – испорченные яблоки».

«Почему какие-то девочки должны быть испорченными яблоками? Почему мы вообще должны быть яблоками?»

Мама сделала глубокий вдох, прижала ладонь ко лбу.

«Боже, как с тобой сложно, – сказала она. – Я только сказала, что мальчики созревают позже. Я просто не хочу, чтобы ты расстраивалась».

Ей хотелось меня подбодрить, но я прекрасно видела, в чем состоит ее логика: мальчики никогда не обращают на меня внимания, значит, я некрасивая, а если я некрасивая, то мне придется долго ждать, пока меня кто-то заметит, потому что мальчики должны повзрослеть, прежде чем начнут ценить что-то еще. Тем временем, по-видимому, мне оставалось только ждать. Как девочкам, наблюдающим за игрой мальчиков с трибун, или девочкам, сидящим на диване рядом с мальчиками, которые играют в видеоигры. Бесконечное ожидание.

Забавно было думать, насколько мама ошибается. Потому что для тех, кто посмелее, существовал другой путь: проигнорировать мальчиков вообще и сразу перейти к мужчинам. К мужчинам, которые никогда не заставляли тебя ждать; к мужчинам, которые изголодались и благодарны за крохи внимания, которые влюбляются так сильно, что бросаются к твоим ногам.

Приехав домой на февральские каникулы, я ходила с мамой в продуктовый и в качестве эксперимента пристально смотрела на всех встречных мужчин, даже на страшных, – особенно на страшных. Кто знает, когда в последний раз на них так смотрела девушка. Мне было их жаль: как они, должно быть, несчастны, как им одиноко и грустно. Заметив мой взгляд, мужчины заметно смущались, хмурили брови, словно пытаясь меня раскусить. Лишь единицы понимали, что я такое, и сурово смотрели на меня в ответ.

Стрейн говорил, что не выдержит неделю без разговоров со мной. Так что однажды ночью посреди каникул, когда родители уже пошли спать, я отнесла беспроводной телефон в свою комнату и заткнула щель под дверью подушками, чтобы приглушить звук. Пока я набирала номер, у меня крутило живот. Когда он сонно пробормотал: «Алло», я ничего не сказала, внезапно придя в ужас при мысли, что он переворачивается в кровати и отвечает на звонок, как старик, который ложится спать в десять.

– Алло? – нетерпеливо повысив голос, сказал он. – Алло?

Я смягчилась.

– Это я.

Стрейн вздохнул и назвал меня по имени, «с» свистели у него на зубах. Он по мне соскучился. Хотел, чтобы я рассказала, как проходят мои каникулы, хотел знать все. Я старательно описала свои дни – прогулки с Бэйб, поездки в город за покупками, катание на коньках, когда над стянутым льдом озером заходит солнце, – но избегала упоминать о своих родителях, так что могло показаться, будто я занималась всем этим в одиночестве.

– Что ты сейчас делаешь? – спросил он.

– Я у себя в комнате. – Я ждала, что он спросит еще что-нибудь, но он молчал. Я гадала, не уснул ли он. – А ты что делаешь?

– Думаю.

– О чем?

– О тебе. О том, как ты была в моей постели. Помнишь, как это было?

Я сказала да, хотя знала, что, скорее всего, наши с ним ощущения были совершенно разными. Зажмурившись, я почувствовала прикосновение фланелевой простыни, тяжесть одеяла. Его руку, направляющую вниз мое запястье.

– Что на тебе надето? – спросил он.

Стрельнув взглядом в сторону двери, я задержала дыхание и прислушалась к тому, что происходит в спальне родителей.

– Пижама.

– Похожая на ту, что я тебе купил?

Я сказала нет. Меня смешила сама мысль, что я стала бы носить такое при родителях.

– Расскажи, как она выглядит, – попросил он.

Я посмотрела на узор из собачьих морд, пожарных гидрантов и костей.

– Она дурацкая, – ответила я. – Тебе бы не понравилась.

– Сними ее.

– Слишком холодно, – легкомысленно сказала я, притворяясь наивной, но я знала, чего он от меня хочет.

– Сними ее.

Он ждал; я не шевельнулась. Когда он спросил: «Сняла?» – я соврала, что да.

Так и продолжалось: он говорил мне, что делать, а я позволяла ему верить, что все выполняю. Я осталась равнодушной, все это слегка начало меня раздражать, пока он не начал говорить:

– Ты малышка, маленькая девочка.

Тогда что-то пришло в движение у меня внутри. Я не ласкала себя, но закрыла глаза и с трепетом подумала о том, чем он занимается и что при этом он думает обо мне.

– Сделаешь кое-что для меня? – спросил он. – Хочу, чтобы ты кое-что сказала. Всего пару слов. Сделаешь? Скажешь для меня пару слов?

Я открыла глаза.

– Ладно.

– Ладно? Ладно. Ладно. – Раздался какой-то шорох, словно он переложил трубку от одного уха к другому. – Я хочу, чтобы ты сказала: «Я люблю тебя, папочка».

На секунду мне стало смешно. Это было настолько нелепо. Папочка. Я собственного папу так никогда не называла, но не успела я рассмеяться, как разум вылетел из меня, и мне больше не было смешно. Мне было никак. Я была пуста, меня не существовало.

– Ну же, – поторопил он. – «Я люблю тебя, папочка».

Я молчала, не отрывая взгляд от двери спальни.

– Всего разочек. – Голос его звучал хрипло и грубо.

Я почувствовала, как шевелятся мои губы. В голове у меня шуршали помехи, такой громкий белый шум, что я почти не слышала звуки, которые издает мой рот, почти не слышала шумное дыхание и стоны Стрейна. Он попросил меня повторить те слова, и мой рот произнес их снова, но действовало только мое тело, а не разум.

Я была далеко. Лишенная всяких оков, я парила в воздухе, как в тот день, когда он впервые ко мне прикоснулся, и я взмыла над кампусом, будто комета с кленово-рыжим хвостом. Теперь я вылетела из дома в ночь, помчалась над соснами и замерзшим озером, где подо льдом двигалась и стонала вода. Стрейн попросил меня сказать это снова. Я увидела себя в меховых наушниках, на белых коньках, я скользила по поверхности, а за мной под футовым слоем льда следовала тень – Стрейн плыл вдоль мутного дна, приглушенно охая.

Его надрывное дыхание выровнялось, и я приземлилась у себя в спальне. Он кончил; все было позади. Я попыталась представить, как это происходит, – кончает ли он себе в ладонь, на полотенце или прямо на простыню. Как это мерзко происходит у мужчин, эта разоблачительная грязь в конце. Меня захлестнула мысль: «Ты отвратителен».

Стрейн откашлялся.

– Ну, не буду тебя отвлекать, – сказал он.

Когда он повесил трубку, я отшвырнула телефон, тот раскололся, по полу покатились батарейки. Я долго лежала в постели без сна, но неподвижно, упершись взглядом в синие тени. Мой разум был полон пустоты, он застыл и остекленел настолько, что на нем можно было кататься на коньках.

Только по дороге в Броувик мама призналась, что слышала, как я болтаю по телефону. Когда она это сказала, моя рука вцепилась в дверную ручку, как будто я могла открыть дверцу и выпрыгнуть в кювет.

– Мне показалось, что ты разговаривала с мальчиком, – сказала она. – Я права?

Я смотрела прямо перед собой. Говорил по большей части Стрейн, но мама могла поднять другую трубку и подслушать. У родителей в спальне не было телефона, а я взяла единственный беспроводной. Может, мама спустилась, я и не слышала?

– Если да, здесь нет ничего такого, – добавила она. – Если у тебя есть парень, это нормально. Тебе не обязательно это скрывать.

– Что ты слышала?

– Да, в общем, ничего.

Я искоса наблюдала за ней и не могла определить, говорит ли она правду. Если она ничего не слышала, то с чего взяла, что я говорю с мальчиком? Мой мозг, не поспевая, несся за машиной. Что-то она наверняка слышала, но недостаточно, чтобы заподозрить что-нибудь необычное. Услышь она низкий, явно взрослый мужской голос Стрейна, она бы сразу психанула, ворвалась ко мне в комнату и вырвала телефон у меня из рук. Она бы не стала дожидаться, пока мы окажемся в машине вдвоем, чтобы тактично поднять эту тему.

Я медленно выдохнула и ослабила хватку на дверной ручке.

– Не говори папе.

– Не скажу, – радостно ответила она.

Она выглядела довольной, счастливой, что я ей доверилась и поделилась своей тайной; а может, она испытывала облегчение из-за того, что у меня появился парень, я общаюсь с людьми, вписываюсь в коллектив.

– Но я хочу, чтобы ты мне о нем рассказала, – сказала мама.

Она спросила, как его зовут, и я на секунду растерялась; я никогда не звала его по имени. Можно и даже, наверное, нужно было выдумать фальшивое, но искушение произнести его вслух было слишком сильно.

– Джейкоб.

– О, мне нравится это имя. Он симпатичный?

Не зная, что сказать, я пожала плечами.

– Ничего. Внешность не главное. Важно, чтобы он к тебе хорошо относился.

– Он хорошо ко мне относится.

– Отлично. Только это меня и волнует.

Я положила голову на подголовник, закрыла глаза. Я словно почесала зудящее место, такое облегчение принесли ее слова: самое главное, что Стрейн хорошо ко мне относится, важнее, чем внешность. А раз хорошее отношение было важнее внешности, то, значит, и важнее, чем разница в возрасте и то, что он мой учитель.

Мама принялась задавать вопросы: в каком он классе, откуда он, на какие уроки мы ходим вместе, – и сердце сжалось у меня в груди. Покачав головой, я огрызнулась:

– Не хочу больше это обсуждать.

Следующую милю мы проехали в молчании, а потом она спросила:

– Вы занимаетесь сексом?

– Мам!

– Если да, тебе нужно пить противозачаточные. Я запишу тебя к врачу. – Помолчав, она тихо сказала скорее себе, чем мне: – Нет, тебе всего пятнадцать. Это слишком рано. – Она, нахмурившись, поглядела на меня: – За вами там следят. Это же не анархия какая-то.

Я сидела не шевелясь, не моргая, не понимая, хочет ли она, чтобы я ее успокоила. Да, за нами следили. Учителя очень внимательно за нами наблюдали. Меня вдруг затошнило от этого разговора, вранья, уверток.

«Неужели я чудовище? – спрашивала себя я. – Наверняка. Иначе я бы не смогла так лгать».

– Так тебя записать к врачу? – спросила мама.

Я вспомнила, как Стрейн давил рукой мне на бедро, прижимал меня к кровати, его операцию, вазэктомию. Я отрицательно покачала головой, и мама вздохнула с облегчением.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – сказала она. – Счастлива и окружена людьми, которые хорошо к тебе относятся.

– Так и есть, – сказала я. Мимо пролетали леса, и я отважилась сказать чуть больше: – Он говорит, что я совершенна.

Мама сжала губы, сдерживая улыбку.

– Первая любовь неповторима, – сказала она. – Ты ее никогда не забудешь.

В первый день по возвращении Стрейн был не в духе, почти не смотрел на меня на уроке и игнорировал мою поднятую руку. Мы читали «Прощай, оружие», и, когда Ханна Левек назвала роман скучным, Стрейн резко ответил, что Хемингуэй тоже, вероятно, посчитал бы ее скучной. Он пригрозил Тому Хадсону, что накажет его за нарушение требований к форме одежды, потому что под расстегнутой олимпийкой Тома виднелась футболка с Foo Fighters. После урока я пыталась уйти вместе с остальными, в кои-то веки не испытывая никакого желания задержаться. Но не успела я подойти к двери, как Стрейн меня окликнул. Я остановилась, и остальные обтекали меня, словно воды реки: Том, рассерженно стиснувший зубы, Ханна с обиженным лицом, Дженни, поглядывающая на меня с таким видом, словно хочет что-то сказать, словно слова вот-вот сорвутся с ее языка.

Когда все ушли, Стрейн закрыл дверь, выключил свет и повел меня в кабинет, где на полной мощности работал радиатор. Стекло цвета морской волны затуманилось. Вместо того чтобы сесть на диван рядом со мной, он оперся на стол с таким видом, будто хотел что-то этим сказать. Он включил электрочайник и молчал все время, пока закипала вода и заваривался чай; мне он чаю не предложил.

Наконец, держа в руке дымящуюся кружку, он начал говорить. Голос его звучал холодно, профессионально:

– Знаю, ты расстроена из-за того, что я попросил тебя сделать по телефону.

На самом деле я практически забыла о телефонном разговоре и о том, что он попросил меня сказать. Даже сейчас я не могла хорошенько это вспомнить. Мой мозг уклонялся от этого воспоминания под действием неподвластной мне силы.

– Я не расстроена.

– Я же вижу, что расстроена.

Я нахмурилась. Похоже было на какую-то уловку; это он был расстроен, а не я.

– Мы не обязаны это обсуждать.

– Нет, – сказал он. – Обязаны.

Обсуждал главным образом он. По его словам, на каникулах у него появилось время подумать о том, что я во многом остаюсь для него загадкой. Что он не знает меня по-настоящему. Он начал задумываться, не проецирует ли он на меня свои ощущения, не обманывает ли себя насчет того, что мы на одной волне, в то время как на самом деле видит только свое отражение.

– Я даже начал сомневаться, что тебе нравится заниматься любовью. Может, ты только изображаешь удовольствие.

– Мне нравится, – сказала я.

Он тяжело вздохнул:

– Я хочу тебе верить. Правда хочу.

Он продолжал рассуждать, меряя шагами тесный кабинет:

– Меня так сильно к тебе тянет, что иногда я боюсь свалиться замертво. Никогда не испытывал к женщине таких сильных чувств. Для меня это какая-то новая вселенная. – Он остановился, посмотрел на меня: – Тебя не пугает, что о тебе так говорит мужчина вроде меня?

«Мужчина вроде меня». Я покачала головой.

– А что ты чувствуешь по этому поводу?

Я подняла глаза к потолку, пытаясь подобрать нужное слово:

– Власть?

После этого он чуть расслабился. Его успокаивала мысль, что я чувствую над ним свою власть. По его словам, пятнадцать лет – странный возраст, настоящий парадокс. Он говорил, что человек никогда не ведет себя так смело, как в расцвете юности, из-за того, как в этом возрасте работает мозг. В подростках податливость сочетается с самонадеянностью.

– Сейчас, – сказал он, – в пятнадцать лет, ты, скорее всего, кажешься себе старше, чем будешь казаться в восемнадцать или двадцать. – Он, смеясь, сел передо мной на корточки, стиснул мои ладони. – Боже, только представь себя в двадцать.

Он заправил мне за ухо локон волос.

– Ты тоже так себя чувствовал? – спросила я. – Когда был… – Остаток предложения – «когда ты был в моем возрасте» – я не произнесла, потому что это звучало слишком по-детски, но он все равно понял.

– Нет, но у мальчиков все по-другому. Мальчики-подростки непоследовательны. Они не становятся настоящими людьми до взрослого возраста. Девочки становятся настоящими так рано. В четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Тогда включается ваш ум. И наблюдать за этим прекрасно.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Он, как Гумберт Гумберт, приписывал определенному возрасту мифическое значение.

Я спросила:

– Ты хотел сказать с девяти до четырнадцати?

Я собиралась его поддразнить, думала, он поймет, о чем я, но он посмотрел на меня так, будто я обвинила его в чем-то ужасном.

– С девяти? – Он резко вскинул голову. – Да я бы никогда… Господи, не в девять.

– Я пошутила. Знаешь, как в «Лолите». Возраст нимфеток?

– Так вот кем ты меня считаешь? Педофилом?

Не дождавшись от меня ответа, он встал и снова начал расхаживать взад и вперед.

– Ты воспринимаешь эту книгу чересчур буквально. Я не тот персонаж. И мы не такие.

От его отповеди у меня вспыхнули щеки. Разве это справедливо? Он сам дал мне роман. Чего он ожидал?

– Меня не привлекают дети, – продолжал он. – Ты посмотри на себя, на свое тело. Ты вовсе не похожа на ребенка.

Я прищурилась:

– Что это значит?

Мгновенно забыв про свой гнев, он остановился, и я почувствовала, что баланс власти слегка сместился в мою пользу.

– Ну, ты выглядишь, как… Ты…

– Я что? – Я смотрела, как он пытается подобрать слова.

– Я просто хочу сказать, что ты довольно развитая. Больше похожа на женщину.

– То есть я толстая.

– Нет. Боже, нет. Я не об этом. Конечно нет. Посмотри на меня, это я толстый. – Он похлопал себя по животу, пытаясь меня рассмешить, и отчасти мне хотелось поддаться, потому что я знала, что он не об этом, но мне приятно было его мучить. Он сел рядом со мной, взял мое лицо в ладони.

– Ты совершенна, – сказал он. – Ты совершенна, ты совершенна, ты совершенна.

Какое-то время мы сидели молча: он смотрел на меня, а я, насупившись, глядела в потолок, не желая слишком быстро отказываться от преимущества. Я поглядела на него и увидела, как по его щеке стекает капля пота. Я тоже вспотела – под мышками, под грудью.

Он смотрел мне прямо в душу.

– Помнишь, о чем я попросил тебя по телефону? Это была фантазия. Я бы не сделал этого по-настоящему. Я не опустился бы до такого.

Я ничего не ответила и снова отвернулась к потолку.

– Ты мне веришь? – спросил он.

– Не знаю. Наверное.

Он потянулся ко мне, посадил меня к себе на колени, обвил руками и прижал мое лицо к своей груди. Иногда нам проще было говорить, не глядя друг на друга.

– Я знаю, что я немного угрюмый, – сказал он. – Ничего не поделаешь. Я всегда был таким. Я живу в одиночестве и мирился с ним, пока не появилась ты. – Он дернул меня за волосы. – Ты. Когда ты начала приносить эти стихи и увиваться за мной, я сначала подумал: окей, девочка увлеклась. Ничего особенного. Позволю ей слегка пококетничать и посидеть у себя в аудитории, вот и все. Но чем больше времени я проводил с тобой, тем больше думал: Боже, эта девочка – такая же, как я. Она не похожа на других, у нее темные желания. Так ведь? Разве нет? Нет?

Он ждал моего ответа, ждал, что я скажу да, я такая, но его описание ничуть не походило на девушку, которой я всегда себя считала, и его воспоминания, будто я за ним увивалась, тоже казались ложными. Я начала давать ему стихи только после того, как он начал давать мне книги. Это он сказал, что хочет поцеловать меня на ночь, что у меня волосы цвета рыжей кленовой листвы. Все это случилось прежде, чем я вообще осознала, что на самом деле происходит. Потом я вспомнила, как он настаивал, что я главная и ему все равно, какие шашни я заводила до него. Существовали вещи, в которые ему необходимо было верить, чтобы жить в ладах со своей совестью, и с моей стороны было бы жестоко назвать их ложью.

– Вспомни, как ты отреагировала, когда я впервые к тебе прикоснулся, – сказал он. – Любая твоя одноклассница пришла бы в ужас, но не ты.

Он взял меня за волосы – не сильно, но и не бережно – и оттянул мою голову назад, чтобы видеть мое лицо.

– Когда мы вместе, тьма внутри меня словно поднимается на поверхность и соприкасается с тьмой внутри тебя.

Голос у него дрожал от волнения, широко раскрытые, стеклянные глаза были полны любви. Он вглядывался в мое лицо, и я знала, чего он ищет, – узнавания, понимания, уверения, что он не одинок.

Я вспомнила, как его колено прижималось к моему бедру, как его ладонь гладила меня по ноге. Мне было все равно, что он не спросил моего разрешения, что он мой учитель, что в комнате находилось еще девять человек. Как только это произошло, я захотела, чтобы это повторилось. Нормальная девушка так бы не отреагировала. Во мне было что-то темное – что-то, что всегда было со мной.

Когда я сказала ему, что да, я тоже это чувствую – тьму в нем, тьму во мне, – он засветился благодарностью и обожанием, и его рука еще крепче сжала мои волосы. Зрачки его за стеклами очков расширились от желания. Он все желал, желал и желал. Иногда, пока он, зажмурившись, стонал на мне, даже не замечая, чувствую ли я возбуждение, грусть или скуку, мне казалось, что на самом деле он хочет лишь оставить свою частичку внутри меня, застолбить территорию – не сделать мне ребенка или что-то в этом духе, но чего-то более постоянного. Он хотел убедиться, что всегда будет рядом, несмотря ни на что. Хотел оставить свои отпечатки пальцев на мне, на каждом миллиметре моих мышц и костей.

Тогда он толчком вошел в меня, оперся ногами о подлокотник дивана и застонал мне в ухо. Странно было понимать, что всякий раз, вспоминая себя в пятнадцать лет, я буду думать об этом.

2017

В ОТЕЛЕ ПРОХОДИТ МЕРОПРИЯТИЕ, приуроченное к Октоберфесту. Внутренний двор заставлен бочками, пары средних лет обжираются сардельками и пьют пиво из пластиковых кружек. Я сижу за стойкой консьержа, отщипывая кусочки кренделя. Постояльцы слишком пьяны, чтобы чего-то от меня хотеть.

Большинство сотрудников тоже напились. Когда я пришла на работу, менеджер ресторана уже едва держался на ногах. Сейчас он хлещет черный кофе в подсобке, чтобы протрезветь, пока гости не начали собираться к ужину. Парковщики с мутными глазами передвигаются вяло, и даже семнадцатилетняя дочь хозяина за стойкой регистрации потягивает что-то из высокого стакана. Я выпила два «Сазерака» – просто чтобы в голове чуть шумело.

Я лениво щелкаю по клавиатуре, застряв в бесконечной петле почта-Твиттер-Фейсбук-почта-Твиттер-Фейсбук. Та журналистка прислала вежливое, но напористое повторное письмо: «Ванесса, добрый день, я хотела еще раз напомнить о себе и подчеркнуть, как серьезно я отношусь к задаче донести до мира вашу правду». В ее словах ощущается надрыв. Она рассчитывает, что я жажду возмездия, и пытается использовать это желание.

Уголком глаза я вижу, как в лобби, шатаясь, заходит пьяный постоялец. Я еще пристальнее вглядываюсь в экран, сутулюсь и делаю сердитое лицо, зная, что он вряд ли станет мне досаждать, если я буду выглядеть как карга. Я слышу, как мужчина говорит: «Привет, солнышко», и внутри у меня все падает, но он останавливает взгляд на семнадцатилетней Инес. Я снова перевожу внимание на компьютер, на письмо журналистки. «Донести до мира вашу правду». Мою правду. Как будто я знаю, что это за правда.

Инес пытается спрятать свой стакан за стойкой, но мужчина его замечает.

– Что это у тебя? – он заглядывает за стойку. – Пьешь на работе? Плохая девочка.

Кажется, что мышку двигает по экрану чужая рука. Кто-то другой подводит курсор в верхний правый угол, щелкает «переслать».

Инес звонко и неестественно смеется. Приняв это за кокетство, мужчина кладет локти на стойку, наклоняется поближе к ней, щурясь, читает ее имя на бейдже:

– Инес. Милое имя.

– Эмм, спасибо.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

Мужчина качает головой, грозит ей пальцем.

– Не верю я, что тебе двадцать один, – говорит он. – Кажется, мне стоит только посмотреть на тебя, и меня сразу арестуют.

Мои пальцы нажимают одну клавишу за другой, впечатывая в окошко получателя jacob.strane@browick.edu, пока я наблюдаю, как пьяный мужчина говорит Инес, какая она красотка и как бы он хотел быть лет на тридцать помоложе. Та с застывшей улыбкой обводит взглядом лобби в поисках спасения. На секунду ее глаза задерживаются на мне, и я перемещаю курсор к кнопке «отправить» и щелкаю по ней.

Письмо уходит, наверху браузера вспыхивает уведомление об отправке, а потом… ничего. Не знаю, чего я ожидала – что взвизгнет сигнализация, крещендо сирен? Но лобби остается прежним, пьяный мужчина продолжает похотливо ухмыляться, Инес продолжает умоляюще смотреть на меня, а я пялюсь на нее в ответ, думая: «Чего ты от меня хочешь? Тебе правда нужно, чтобы я тебя спасла? Это ерунда. Ты в безопасности; он по другую сторону стойки и ничего с тобой не сделает. Если тебе так страшно, иди в подсобку или прямо попроси его уйти. Пора научиться разруливать такие ситуации».

У меня за спиной открывается лифт, и официант выкатывает из него тележку, полную ящиков вина для мероприятия во дворе. Пользуясь моментом, Инес выскакивает из-за стойки.

– Абдель, тебе помочь? – спрашивает она.

Официант качает головой, но она все равно хватается за тележку. Пьяный постоялец, повесив руки, будто плети, смотрит, как она исчезает в конце коридора. Как только Инес уходит, он оглядывается через плечо и впервые замечает меня.

– Чего уставилась? – спрашивает он и вразвалку выходит обратно во двор.

Выдохнув, я опять поворачиваюсь к компьютеру и заново запускаю петлю почта-Твиттер-Фейсбук, когда мой телефон начинает жужжать. Звонок от Стрейна. Я смотрю, как он вибрирует на столе, пока не включается автоответчик. Стрейн звонит снова, потом снова и снова. Каждый раз, как я игнорирую очередной звонок, во мне нарастает какое-то чувство – самодовольство, радость победы. Возможно, журналистка была не так уж неправа. Возможно, где-то во мне действительно скрывается жажда мести.

После смены я иду в бар. Сидя на табурете в рабочем костюме и потягивая разбавленный виски, я прокручиваю свою записную книжку в телефоне, рассылаю сообщения в поисках кого-то, кто захотел бы встретиться в пятнадцать минут двенадцатого в понедельник ночью. Айра меня игнорирует, как и мужчина, которого я привела домой несколько недель назад, – под его телом я затихла, одеревенела, перестала отзываться на его ласки и закрыла лицо руками, и он при первой же возможности ушел. Клюет только один разведенный пятидесятилетний мужчина, с которым я переспала несколько месяцев назад. Мне не понравилось ни как он со мной разговаривал, ни как он заводился от нашей разницы в возрасте, словно это что-то из порно, называя себя папочкой и спрашивая, хочу ли я, чтобы меня отшлепали. Я просила его расслабиться и вести себя нормально, но он ничего не хотел слушать, только зажал мне рот рукой и сказал: «Тебе это нравится, сама знаешь, что нравится».

Я:

«Я пью одна».

Он:

«Молоденькие девочки не должны пить в одиночестве».

Я:

«Правда?»

Он:

«Мммм. Ты должна меня слушаться. Я знаю, что для тебя лучше».

Пока я переписываюсь, мне снова звонит Стрейн – в седьмой раз с тех пор, как я переслала ему письмо журналистки. Нажав «отклонить», я пишу разведенцу адрес, и через пятнадцать минут мы с ним уже курим одну на двоих сигарету в переулке за баром. Я спрашиваю у него, как жизнь; он спрашивает, была ли я плохой девочкой.

Затягиваясь, я вглядываюсь в его лицо и пытаюсь оценить, насколько он серьезен, ожидает ли, что я отвечу.

– Потому что ты выглядишь так, словно вела себя плохо, – говорит он.

Я молча смотрю в телефон. Сообщение от Стрейна: «Не знаю, что ты хочешь сказать, отправляя мне этот имейл». На моих глазах появляется еще одно: «Ванесса, мне сейчас не до игр. Будь добра, веди себя, как взрослый человек». Разведенец подходит ко мне, прижимает меня к кирпичной стене бара. Под прикрытием мусорных баков он наваливается на меня, пытается просунуть руку мне в брюки. Сначала я смеюсь и пытаюсь увернуться. Но он не останавливается, и я отталкиваю его ладонями. Он дает задний ход, но продолжает нависать надо мной. Он запыхался, у него вздымаются плечи. Я роняю пепел ему на ботинок.

– Расслабься, – говорю я. – Просто будь поспокойней, окей?

У меня начинает звонить телефон, и то ли из-за этого мужчины рядом, то ли из-за осознания, что я довела Стрейна до паники, чего, в общем-то, и добивалась, то ли из-за того, что я одурела от выпивки, но я смахиваю вверх, чтобы ответить.

– Что тебе надо?

– «Что тебе надо?» – повторяет Стрейн. – Вот, значит, как ты намерена себя вести.

Я бросаю сигарету и тушу ее подошвой, хотя докурила только до половины, и тут же принимаюсь рыться в сумке в поисках еще одной, отмахиваясь от разведенца, когда он предлагает мне зажигалку.

– Ладно, – говорит тот. – Я оставлю тебя в покое. Я понимаю намеки.

Стрейн спрашивает:

– Кто это? Ты не одна?

– Не обращай внимания, – говорю я. – Это никто.

Мужчина фыркает, делает вид, будто возвращается в бар, и тут же оборачивается, словно ждет, что я попытаюсь его остановить.

– Зачем ты переслала мне это письмо? – спрашивает Стрейн. – Что ты затеяла?

– Ничего я не затеяла. Просто хотела, чтобы ты это видел.

Оба молчат: Стрейн в трубке, разведенный мужчина – возле двери бара, которую он придерживает, дожидаясь, что я попрошу его остаться. Одет он так же, как в нашу первую встречу: черные джинсы, черная футболка, черная косуха, черные военные ботинки – униформа стареющих панков, с которыми я в последнее время почему-то то и дело встречаюсь, мужчин, которые утверждают, будто их заводит сила, но способны общаться только с женщинами, ведущими себя, как маленькие девочки.

– Понимаю, что тебе может показаться заманчивым, – осторожно подбирая слова, говорит Стрейн, – присоединиться ко всеобщей истерии. И я знаю, как легко тебе будет изобразить все, что между нами было… неприемлемым, абьюзивным или навесить на наши отношения любой другой ярлык, подходящий к твоему настроению. Нисколько не сомневаюсь, что ты сможешь превратить меня во что угодно… – Он умолкает, переводит дух. – Но Боже, Ванесса, неужели ты действительно хочешь, чтобы это замарало тебя на всю оставшуюся жизнь? Потому что, если ты это сделаешь, это к тебе пристанет…

– Слушай, я ничего не собираюсь делать, – говорю я. – Я не собираюсь отвечать ей, не собираюсь ничего рассказывать. Окей? Не собираюсь. Я только хотела, чтобы ты увидел, как выглядит ситуация, ну, знаешь, с моей стороны. Ты должен понять, что замешан не только ты.

Я ощущаю, как его захлестывает волной, внезапным наплывом эмоций. Он издает горький смешок:

– Так вот в чем дело! Тебе нужно внимания и сочувствия? Именно сейчас, когда меня травят, тебе понадобилось строить из себя жертву?

Я пытаюсь извиниться, но он меня перебивает:

– Ты сравниваешь то, что угрожает мне, с парой полученных тобой писем? – он почти кричит. – Твою мать, ты совсем рехнулась?

Он напоминает мне, что, учитывая обстоятельства, у меня все отлично. Разве я не осознаю, сколько у меня власти? Если история о наших отношениях всплывет, никто меня ни в чем не обвинит – вообще ни в чем. Все свалится на него одного.

– Мне приходится справляться с этим в одиночку, – говорит он. – И все, о чем я тебя прошу – это не усугублять ситуацию.

В конце концов я начинаю плакать, прижавшись лбом к кирпичной стене. «Прости. Не знаю, что со мной не так. Прости, ты прав, ты прав». Он тоже плачет. Говорит, что ему страшно, что у него нехорошие предчувствия. Он снова начал преподавать, но половина учеников перевелась с его уроков, его лишили всех подопечных, никто не смотрит ему в глаза. Они ждут предлога, чтобы от него избавиться.

– Ванесса, я нуждаюсь в твоей поддержке, – говорит он. – Я нуждаюсь в тебе.

Я возвращаюсь в бар и сажусь, повесив голову; спустя некоторое время разведенец кладет руку мне на плечо. Я отвожу его к себе домой, позволяю увидеть беспорядок и сделать со мной все, чего он хочет. Мне все равно. Утром, пока я притворяюсь спящей, он курит мою траву. Даже после его ухода я не открываю глаз, лежу не шевелясь и встаю только за десять минут до начала смены.

Статью я вижу только на работе. Она опубликована на первой странице портлендской газеты: «Учитель школы-пансиона отстранен в свете новых обвинений в сексуальных домогательствах». В тексте утверждается, что его обвиняют уже пять девушек. Тейлор Берч плюс еще четыре: две недавние выпускницы и две школьницы, каждая из которых во время заявленных домогательств была несовершеннолетней.

Остаток смены мое тело продолжает работать за меня. С помощью мышечной памяти я звоню в рестораны, подтверждаю брони, даю указания, как добраться до нужного места, желаю каждому постояльцу чудесного вечера. В другом конце лобби служащие катят полные багажа тележки, а за стойкой регистрации Инес высоким, нежным голосом отвечает на звонки: «Спасибо, что позвонили в отель “Старый порт”». Спрятавшись в углу лобби, одеревенелая и пустоголовая, я смотрю в никуда. Проходящий мимо владелец отеля отмечает, что у меня профессиональный вид. Ему нравится моя поза, нравится, что мои глаза не выражают ничего, кроме пустого умиротворения.

В статье сказано, что Стрейн ухаживал за девушками. Ухаживал. Я раз за разом повторяю это слово, пытаясь понять, что оно означает, но думаю только о том, как мне было приятно и тепло, когда он гладил меня по волосам.

2001

– ВАНЕССА, ТЫ ДОЛЖНА ПОДРОБНЕЕ РАСПИСЫВАТЬ РЕШЕНИЕ, – сказала миссис Антонова на очередном еженедельном дополнительном занятии по геометрии, разглаживая мою мятую домашку. – Иначе как я пойму, каким образом ты пришла к ответу?

Я пробормотала что-то в духе того, что какая разница, если ответы верные, и миссис Антонова внимательно взглянула на меня поверх очков. Я должна была знать, почему это важно; она много раз объясняла.

– Как ты оцениваешь свои силы перед контрольной в следующую пятницу? – спросила она.

– Так же, как перед любой другой контрольной.

– Ванесса! Что за настрой? На тебя это не похоже. Выпрямись, веди себя уважительно. – Она наклонилась и постучала карандашом по тетради, которую я до сих пор не открывала. Я со вздохом села прямо, раскрыла тетрадь.

– Повторим еще раз теорему Пифагора? – спросила она.

– Если вы считаете, что мне это необходимо.

Она сняла очки и вставила их в свои волосы, похожие на сахарную вату.

– Цель этих занятий не в том, чтобы я говорила тебе, что делать. Мы проходим то, что тебе нужно, понимаешь? Но мне нужно, чтобы ты… – Она взмахнула рукой в поисках слова. – Тоже шла мне навстречу.

В конце занятия я поскорей собрала вещи. Мне не терпелось добраться до гуманитарного корпуса, чтобы увидеть Стрейна перед тем, как он уйдет на совещание, но миссис Антонова меня остановила:

– Ванесса, я хотела кое о чем тебя спросить.

Я покусывала щеку, пока она собирала свой учебник, блокнот, большую сумку.

– Как у тебя с остальными предметами? – спросила она, снимая со спинки стула свой пашминовый палантин.

Накинув палантин на плечи, она расчесала пальцами бахрому. Можно было подумать, что она специально еле шевелится.

– Все в порядке.

Придерживая для меня дверь, она спросила:

– А как насчет твоей оценки по английскому?

Я покрепче стиснула свой учебник.

– Все в порядке.

В коридоре я притворилась, будто не замечаю, что она за мной наблюдает.

– Я спрашиваю, потому что слышала, что ты много времени проводишь в кабинете мистера Стрейна. Это так?

Я нервно сглотнула, считая каждый наш шаг.

– Наверное.

– Ты состояла в клубе писательского мастерства, но он собирается только осенью, верно? А к литературе у тебя хорошие способности, так что дополнительная помощь тебе не нужна.

Я пожала плечами, изо всех сил изображая равнодушие.

– Мы с ним друзья.

Миссис Антонова пристально посмотрела на меня, между ее нарисованных бровей пролегли глубокие морщины.

– Друзья, – повторила она. – Это он тебе говорит? Что вы с ним друзья?

Мы свернули за угол. Впереди виднелся выход.

– Извините, миссис Антонова. У меня много домашней работы, – сказала я, обогнала ее, открыла дверь и, перепрыгивая через ступени, сбежала по лестнице. Оглянувшись через плечо, я поблагодарила ее за помощь.

Стрейну я о расспросах миссис Антоновой не стала рассказывать. Он мог бы решить, что нам следует быть осторожнее, а мы уже договорились, что я поеду к нему в ближайшую субботу – день открытых дверей, когда по кампусу должны были бродить стайки ошалелых восьмиклассников с родителями. По словам Стрейна, это был хороший момент для побега, потому что особые мероприятия неизбежно приводят к неразберихе и становится легче выйти за установленные рамки.

В десять вечера я сделала то же, что и в прошлый раз: отметилась у мисс Томпсон перед отбоем и сбежала по черной лестнице со сломанной сигнализацией. Пробегая по кампусу, я услышала шум из столовой – фургоны доставки, скрежет закрывающихся металлических дверей, мужские голоса в темноте. На учительской стоянке за гуманитарным корпусом снова с выключенными фарами ждал универсал Стрейна. Сидя в маленьком замкнутом пространстве, он казался особенно уязвимым. Когда я постучала по стеклу, он подпрыгнул и прижал ладонь к груди, и какое-то время я просто стояла столбом, глядя на него в окно, и думала: «У него мог случиться сердечный приступ. Он мог умереть».

У него дома я сидела за кухонной стойкой, постукивая пятками по ножкам стула, пока он делал омлет и тосты. Я была уверена, что яйца – единственное, что он умеет готовить.

– Как думаешь, о наших отношениях кто-то подозревает? – спросила я.

Стрейн удивленно посмотрел на меня:

– Почему ты спрашиваешь?

Я пожала плечами:

– Не знаю.

Звякнул тостер, из него выпрыгнули ломтики хлеба. Они были слишком темными, почти подгоревшими, но я ничего не сказала. Стрейн положил омлет на тосты и поставил передо мной тарелку.

– Нет, не думаю, что кто-либо что-либо подозревает. – Он достал из холодильника банку пива и принялся пить, наблюдая, как я ем. – Ты хочешь, чтобы люди что-то заподозрили?

Я откусила большой кусок тоста, чтобы потянуть время перед ответом. Некоторые вопросы, которые он мне задавал, были обычными, а некоторые – проверкой. Этот был похож на проверку. Глотая, я сказала:

– Я хочу, чтобы они знали, что я для тебя – особенная.

Стрейн улыбнулся, потянулся к моей тарелке, подхватил кусочек омлета и отправил в рот.

– Поверь мне, – ответил он, – они точно это знают.

Неожиданно для меня он включил нам старую кубриковскую «Лолиту». Видимо, так он извинялся за свои слова, что я воспринимаю роман слишком буквально. Пока мы смотрели кино, Стрейн разрешил мне выпить пива, и потом, поднявшись в спальню и снова надев пижаму с клубничками, я ощущала такую легкость, что в ответ на просьбу встать на четвереньки, чтобы он мог вылизать меня сзади, я нисколько не смутилась, просто сделала, как мне сказали. После секса он сходил в гостиную и принес «поляроид».

– Не одевайся пока, – попросил он.

Я, округлив глаза, прикрыла грудь руками и покачала головой.

Он с нежной улыбкой заверил меня, что фотографии не увидит никто, кроме него.

– Я хочу запомнить этот момент, – сказал он. – Запомнить, как ты сейчас выглядишь.

Он сделал несколько снимков. Потом я закуталась в одеяло, и Стрейн разложил карточки на матрасе. Мы вместе смотрели, как они проявляются – кровать и мое тело возникали из темноты.

– Боже, только посмотри на себя, – сказал Стрейн, пожирая снимки глазами. Он был зачарован, ошеломлен.

Я смотрела на фотографии, пытаясь увидеть то же, что и он, но я выглядела слишком странно: до боли бледная на фоне незаправленной кровати, взгляд расфокусирован, волосы примяты после секса. Когда Стрейн спросил, что я думаю, я сказала:

– Они напоминают мне тот клип Фионы Эппл.

Он не отрывал взгляд от снимков.

– Чей клип?

– Фионы Эппл. Моей любимой певицы. Помнишь, я как-то давала тебе ее послушать?

А еще пару недель назад я записала тексты нескольких ее песен на вырванном из блокнота листке, сложила его и, выходя из класса литературы, оставила на учительском столе. Мы тогда поссорились из-за моего отъезда в колледж: я сказала, что не хочу никуда уезжать, Стрейн возразил, что мне нельзя жертвовать будущим во имя кого бы то ни было, включая его, я расплакалась, и тогда он сказал, что я пытаюсь манипулировать им с помощью слез. Я думала, что стихи помогут ему понять мои чувства, но он ничего о них так и не сказал. Возможно, он вообще их не прочел.

– А, ну да. – Он собрал снимки. – Пожалуй, лучше положить их в надежное место.

Он вышел из спальни, спустился на первый этаж, и меня внезапно охватило такое раздражение, что я почувствовала жжение в груди, на лице, в руках и ногах. Я спрятала голову под одеяло, вдохнула горячий воздух и вспомнила, как несколько недель назад что-то сказала о Бритни Спирс, а Стрейн понятия не имел, кто она такая. «Это какая-то поп-певица? – спросил он. – Не думал, что твои вкусы тяготеют к подобному». Он так это сказал, будто я тупая, хотя это он не знал, кто такая Бритни Спирс.

На апрельских каникулах мне исполнилось шестнадцать. Бэйб съездила к ветеринару на стерилизацию и вернулась вялая, с выбритым и зашитым животом. Я показала родителям список колледжей, которые подобрал для меня Стрейн, и мы поехали в Южный Мэн, чтобы посетить некоторые из них. Когда мы бродили по кампусам, папа ошеломленно таращился на корпуса, а мама зачитывала информацию, которую нашла в Сети: сорок процентов студентов Боудин-колледжа стажируется за рубежом; каждый четвертый студент поступает в аспирантуру.

– И сколько это удовольствие стоит? – спрашивал папа. – Эти цифры ты тоже распечатала?

Посреди недели, пока родители были на работе, меня навестил Стрейн. Оставив свой универсал на заросшем съезде для лодок, он прошел к нашему дому пешком через лес. Я дожидалась его в гостиной, то и дело заглядывала в кухню, ожидая увидеть его в окно, и слегка взвизгнула, когда это произошло, как будто от страха, но на самом деле нет – чего мне было бояться? В куртке цвета хаки и очках на магнитной застежке он походил на чьего-то папу, на невзрачного занудного тихоню средних лет.

Когда он, сложив ладони ковшиком, заглянул в окно, я распахнула дверь, держа Бэйб за ошейник, но та вырвалась, как только Стрейн переступил порог. Он поморщился, когда Бэйб на него напрыгнула. Из пасти у нее свисал розовый язык. Я объяснила, что нужно просто сказать ей: «Нельзя», но вместо этого Стрейн так сильно ее оттолкнул, что она упала на спину. Обиженно поблескивая белками глаз, Бэйб ушла к себе в конуру. В эту секунду я его ненавидела.

Сцепив руки за спиной, как будто боясь к чему-нибудь прикоснуться, он осматривал дом, и я внезапно увидела все его глазами: у нас было не так чисто, как у него, ковер покрывал слой собачьей шерсти, диван был старый, подушки продавлены. Обходя первый этаж, Стрейн остановился у подоконников, на которых были расставлены маленькие деревянные домики. Мама их коллекционировала; я дарила ей по домику каждое Рождество. Стрейн разглядывал их, и я представила, что он думает, как глупо собирать такое уродство. Мне вспомнились безделушки на его книжных полках – все были привезены откуда-то из-за границы, с каждой была связана своя история, – вспомнилось, что он сказал о маме с папой после родительского собрания. «Достойные люди, – так он их назвал. – Соль земли». Мне вспомнилось, как он рассказывал о стипендиатке-старшекласснице с его углубленных занятий: ее приняли в Уэллсли, но учиться она там не могла – слишком дорого. Стрейну было ее ужасно жаль, но что поделаешь? «Бедняжка из неимущей семьи», – сказал он.

– Тут скучно, – сказала я, хватая его за руку. – Пошли наверх.

В мою спальню он вошел пригнувшись. Он был такой большой, что занимал всю комнату, касался затылком скошенного потолка.

– О, – выдохнул он, оглядывая завешенные постерами стены, незаправленную кровать. – Это так восхитительно.

Из-за Броувика моя комната застыла во времени и скорее отражала меня в тринадцать, а не сейчас. Я боялась, что она слишком напоминает спальню маленькой девочки, но Стрейна это, похоже, не беспокоило. Он изучал книжные полки, забитые романами, которые я читала в средней школе и давно переросла, комод, заставленный флакончиками засохшего лака для ногтей и пыльными плюшевыми игрушками. Приподняв крышку моей шкатулки для украшений, он ухмыльнулся, когда оттуда выскочила крутящаяся балерина. Открыв мешочек на шнурке, он высыпал себе в ладонь куколок из коричневой бумаги и бечевки. Он так бережно ко всему прикасался.

Перед сексом он велел мне притвориться спящей, чтобы он забрался в постель и потрогал меня, пока я делаю вид, что просыпаюсь. Потом он резко в меня вошел, зажал мне рот и сказал: «Тихо», как будто в доме был кто-то еще. Он так бешено и быстро долбил меня, что мозг словно гремел у меня в черепе, я обмякла, и разум выскользнул из меня, спрятался внизу, где, по-прежнему не понимая, что сделала не так, поскуливала в конуре Бэйб. Кончив, Стрейн положил меня в нужную позу, разложил волосы по моей груди, раздвинул шторы, чтобы свет падал на мое тело, и сделал еще один снимок.

Потом мы сели в его универсал и поехали кататься по шоссе, которые прорезали восточные леса. Окно с его стороны было открыто; он высунул руку наружу. Стояла теплая для апреля погода, двадцать градусов, на деревьях пробивались почки, вдоль дороги начинала расти трава.

– Летом я буду навещать тебя точно так же, – сказал он. – Будем кататься на машине.

– Как Лолита с Гумбертом, – не подумав, ответила я и, сжавшись, ждала, что он рассердится. Но он только улыбнулся.

– Пожалуй, и правда похоже. – Он искоса посмотрел на меня, провел рукой по моему бедру. – Тебе ведь нравится это сходство? Может, однажды я не верну тебя домой, а просто поеду вдаль. Украду тебя.

По приближении к побережью на дороге становилось все больше машин, но Стрейн, похоже, не боялся, и я тоже. Мы были преступниками в бегах, парой дерзких бандитов, которые добрались до восточной границы штата и приехали в рыбацкую деревню. Там никто и бровью не повел, когда мы остановились, чтобы купить на рынке газировку, и сдержанно, рука об руку, прогулялись по причалу.

– Шестнадцать лет, – изумлялся он. – Практически женщина.

Мы установили на «поляроиде» таймер автоспуска и поставили фотоаппарат на капот машины. На чуть засвеченном снимке Стрейн обвивал меня рукой на фоне океана. Это была наша единственная совместная фотография. Я хотела попросить, чтобы он подарил ее мне, но предполагала, что он откажет, поэтому, когда он остановился на заправке, достала ее из бардачка и спрятала у себя в сумочке. Снимок, на котором я лежала в постели, я оставила ему. Все равно только он ему и был на самом деле нужен.

По дороге домой он сказал, что хочет еще поцелуев, и съехал с шоссе на лесовозную грунтовку. Универсал трясся по гравию, грязь брызгала на ветровое стекло. Через несколько миль густого леса деревья поредели и наконец совсем исчезли, открывая взгляду холмистую черничную пустошь – усеянный белыми валунами зеленый ковер. Стрейн припарковался, вырубил двигатель, снял свой ремень безопасности, потянулся ко мне и расстегнул мой.

– Иди сюда, – сказал он.

Я перелезла через консоль и села на него верхом, моя спина прижалась к рулю и нажала на клаксон; с дальней окраины пустоши взмыла в воздух стая ворон. Он обхватил мою попу, подол моего платья задрался до талии. Повсюду разносилось жужжание; выглянув из окна, я увидела в паре сотен футов пасеку, над которой вились пчелы. Мы уехали за много миль от цивилизации и вольны были делать все, что пожелаем. Наше уединение было настолько же надежно, насколько опасно. Я разучилась чувствовать одно без другого.

Он отодвинул мои трусики. Два пальца во мне. Я была еще липкой после секса в своей спальне, на внутренней стороне моих бедер появилась сыпь. Мой лоб вжимался в его ключицу, я горячо дышала ему в шею, пока он пытался довести меня до оргазма. По его словам, он чувствовал, когда я кончаю. По его словам, некоторые женщины лгут на этот счет, но реакцию тела не подделаешь. По его словам, я быстро кончала. Он поверить не мог, как быстро. Поэтому ему хотелось удовлетворять меня снова и снова, чтобы проверить, на сколько раз меня хватит, но мне это не нравилось. Из-за этого секс превращался в какую-то игру, в которую разрешено было играть только ему одному.

Как только это произошло, я попросила его остановиться. Стоило мне один раз это сказать, как он отдернул от меня руки, будто от огня. Я со склизкими ногами и вздымающейся грудью перелезла обратно на пассажирское сиденье. Он поднял руку – ту, которая была во мне, – и поднес к лицу, вдохнул меня. Я спрашивала себя, сколько раз он довел меня до оргазма. Мне хотелось сказать: «Поздравляю, ты сделал это снова». Откинув голову, я наблюдала, как роятся пчелы и качаются вершины хвойных деревьев вдали.

– Не знаю, как я вынесу целое лето без тебя, – сказала я.

Я даже не знала, правда ли это. На каникулах я неплохо обходилась без него. Это он вечно говорил, что не протянет и недели без наших разговоров и встреч. Подобные слова просто сами срывались с языка после секса, когда я становилась податливой и ранимой. Но Стрейн воспринимал их всерьез. Он болезненно относился к любому признаку, что я к нему слишком привязалась и его влияние на меня может иметь долгосрочные последствия.

– Мы будем постоянно видеться, – сказал он. – К июлю тебя от меня затошнит.

Когда мы снова выехали на дорогу, он повторил:

– Тебя будет от меня тошнить.

Затем он добавил:

– А ведь ты разобьешь мне сердце. Ты держишь меня в своих маленьких ладошках.

Разобью ему сердце? Я попыталась вообразить подобную власть: я держу сердце Стрейна в своих руках, оно принадлежит мне и я могу его мучить. Но даже когда я представляла, как оно бьется и пульсирует в моих ладонях, оно оставалось моим хозяином, вело меня за собой, отбрасывало из стороны в сторону, а я держалась изо всех сил и не могла отпустить.

– Может, это ты разобьешь сердце мне, – сказала я.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что так подобные истории не заканчиваются.

– А почему наша история вообще должна закончиться?

Встревоженно изогнув брови, Стрейн перевел взгляд с дороги на меня, потом снова на дорогу.

– Ванесса, когда мы с тобой попрощаемся, тебе не будет больно. Ты будешь готова от меня избавиться. Перед тобой раскинется целая жизнь. Ты будешь с восторгом ждать перемен.

Я молча смотрела в ветровое стекло. Я знала, что, если попытаюсь заговорить или пошевелиться, расплачусь.

– У тебя большое будущее, – сказал он. – Тебя ждут невероятные свершения. Ты будешь писать книги, шататься по миру.

Стрейн продолжал пророчествовать, заявлял, что к двадцати годам я сменю дюжину любовников. В двадцать пять у меня еще не будет детей, а выглядеть я по-прежнему буду как девчонка; но в тридцать стану женщиной: исчезнут детские щечки, вокруг глаз пролягут мелкие морщинки. И, по его словам, я буду замужем.

– Я никогда не выйду замуж, – сказала я. – Как и ты. Помнишь?

– На самом деле ты этого не хочешь.

– Нет, хочу.

– Не хочешь, – без выражения сказал Стрейн, прибегая к своему учительскому голосу. – Не стоит брать пример с меня.

– Я не хочу больше это обсуждать.

– Не расстраивайся.

– И не думаю.

– Нет, ты расстроилась. Посмотри, ты же плачешь.

Я отвела плечи подальше от него и прижалась лбом к окну.

– Это неизбежно, – продолжал Стрейн. – Мы не всегда будем подходить друг другу так, как сейчас.

– Пожалуйста, замолчи.

Мимо пробежала еще миля: гремящие восемнадцатиколесные грузовики, плавный изгиб эскера, заболоченное озеро у его подножия, черно-бурое пятно вдали – возможно, лось, а может, просто тень.

Стрейн сказал:

– Ванесса, когда-нибудь ты вспомнишь обо мне как о человеке, любившем тебя. Одном из многих. Я точно знаю, что твоя жизнь не сведется к отношениям со мной.

Я судорожно выдохнула. Возможно, он был прав. Возможно, в его словах было что-то утешительное – шанс выбраться невредимой и ничем не связанной. Так ли невероятно, что я могла выйти из этих отношений искушенной и помудревшей, девушкой, которой есть что рассказать? Когда-нибудь ответ на вопрос «Кто был твоим первым любовником?» будет выделять меня из толпы. Не какой-то обыкновенный мальчишка, а мужчина постарше – мой учитель. Он любил меня так беззаветно, что мне пришлось с ним расстаться. Печально, но у меня не было выбора. Так уж устроен мир.

Держа одну руку на руле, другой Стрейн потянулся ко мне, провел пальцами по моему колену. Он украдкой посматривал на мое лицо. Хотел убедиться, что мне нравятся его прикосновения. Приятно ли мне? Довольна ли я? Когда его рука поднялась по моему бедру, у меня затрепетали ресницы. Он живет для того, чтобы угождать мне. Даже если в будущем нас ждет расставание, сейчас он боготворит меня – свою Ванессу. Этого должно быть достаточно. Мне повезло, что меня так любят.

После апрельских каникул все покатилось под откос. Потеплело, уроки стали проводить на улице, а по выходным мы ездили в заповедник Маунт-Блу. Расцвели желтые нарциссы, с наступлением паводка река Норумбега затопила городские улицы. Когда из типографии пришли новые выпуски литжурнала, возобновились встречи клуба писательского мастерства; однажды, пока мы с Джесси разбирали коробки, решая, куда положить журналы, Стрейн вызвал меня в кабинет и крепко поцеловал, засовывая язык глубоко мне в рот. Это было удивительно безрассудно: Джесси сидел от нас в двух шагах, дверь даже не была полностью закрыта. Когда я с искусанными губами и горящими щеками вернулась в класс, Джесси притворился, будто ничего не заметил, но на следующую нашу встречу не пришел.

– Где Джесси? – спросила я.

– Вышел из клуба, – улыбаясь, с довольным видом сказал Стрейн.

На литературе мы сравнивали знаменитые картины с книгами, которые прочли в этом учебном году. Ренуаровский «Завтрак гребцов» напоминал «Великого Гэтсби»: все были ленивые и пьяные. Пикассовская «Герника» походила на «Прощай, оружие», демонстрируя нам ужасы войны в виде расчлененных фрагментов. Когда Стрейн показал нам «Мир Кристины» Эндрю Уайета, все сошлись во мнении, что своим полнейшим одиночеством и грозным домом на холме картина больше всего напоминает «Итана Фрома». После урока я сказала Стрейну, что вижу в картине Уайета «Лолиту», и попыталась объяснить почему: эта девушка с тонкими лодыжками казалась такой изможденной, от дома ее отделяло непреодолимое расстояние. Все это напоминало мне описание Ло в конце – бледной, беременной и обреченной на смерть. Стрейн покачал головой и в тысячный раз повторил, что я придаю этому роману слишком много значения.

– Нам надо найти тебе новую любимую книгу, – сказал он.

Вскоре он повез наш класс на экскурсию в город, где жил Эндрю Уайет. Мы ехали по побережью в большом микроавтобусе; я сидела на пассажирском сиденье рядом со Стрейном, а остальных ребят почти не было заметно. Меня будоражило от того, что я покидаю кампус вместе с ним, хотя позади нас сидел целый класс ни о чем не подозревающих пленников. Что, если бы мы с ним решили воспользоваться моментом и сбежать? Мы могли бы бросить остальных на какой-нибудь придорожной стоянке; я представила, как волосы хлещут Дженни по лицу, в то время как она глядит нам вслед.

Но сейчас выдалось не лучшее время для экскурсии, потому что мы со Стрейном разругались по поводу того, переночевать ли мне у него еще раз перед летними каникулами. Он говорил, что надо подождать, не испытывать судьбу и что мы будем часто видеться летом; но в ответ на мой вопрос, когда именно, он заявил, что мне нужно перестать выстраивать свой мир вокруг него. Поэтому во время поездки я с ним не разговаривала и делала все, чтобы его взбесить: переключала радио, клала ноги на приборную панель. Он пытался меня игнорировать, но я видела, как он стискивает зубы и крепко сжимает руль. Он говорил, что, когда на меня находит и я веду себя как ребенок, урезонить меня невозможно.

В Кушинге мы обошли дом Ольсонов – ту самую ферму на вершине холма из «Мира Кристины». В комнатах стояло множество пыльной, старомодной мебели, на стенах висели заключенные в рамы картины Уайета, но экскурсовод объяснил, что они не подлинные. Это были репродукции. Оригиналы они повесить не могли, потому что жесткий соленый воздух разрушил бы холсты.

На улице было восемнадцать градусов – достаточно тепло и солнечно, чтобы пообедать под открытым небом. Стрейн расстелил плед у подножия холма, откуда было видно ферму, – с той же точки, что в «Мире Кристины». После еды мы занимались свободным письмом, а он, заложив руки за спину, кружил вокруг нас. Я продолжала цепляться за свой гнев и отказывалась подыгрывать, не притронулась к ручке и тетради, легла на спину и уставилась в небо.

– Ванесса, – сказал Стрейн. – Садись и принимайся за работу.

Так он обратился бы к любому зарвавшемуся школьнику, но сейчас в его голосе таилась слабость, умоляющие нотки, которые, несомненно, слышали все. Ванесса, пожалуйста, не надо так со мной. Я не шевельнулась.

Когда мы собрались уезжать и все сели в микроавтобус, Стрейн схватил меня за предплечье и отвел за кузов.

– Прекрати так себя вести, – сказал он.

– Пусти. – Я попыталась вырваться, но он держал меня слишком крепко.

– Таким поведением ты ничего не добьешься. – Он так грубо тряхнул меня за руку, что я чуть не упала.

Я оглянулась на задние окна микроавтобуса, чувствуя себя расколотой надвое: одна моя половина была здесь, с ним, а другая – внутри с остальными, защелкивала ремень безопасности и засовывала под сиденье рюкзак. Выглянув из окна, любой мог увидеть, как пальцы Стрейна впиваются в мягкую кожу моего предплечья, и этого хватило бы, чтобы вызвать подозрения – больше чем подозрения. Эта мысль хлестала меня, жгла кожу: возможно, он хотел, чтобы нас увидели. Я начала понимать, что, чем дольше тебе что-то сходит с рук, тем безрассудней ты становишься, и наконец у тебя чуть ли не возникает желание быть пойманным.

Вечером Дженни постучалась ко мне и спросила, можно ли со мной поговорить. Я, лежа в постели, смотрела, как она входит в комнату и закрывает за собой дверь. Она обвела взглядом беспорядок в моей комнате, разбросанную по полу одежду, заваленный разрозненными бумагами стол и кружки с зацветшим недопитым чаем.

– Да, я по-прежнему грязнуля, – сказала я.

Дженни покачала головой:

– Я этого не говорила.

– Зато подумала.

– Неправда. – Она отодвинула из-за стола стул, но там лежала стопка чистого белья, которое я уже неделю не могла убрать в шкаф. Я сказала Дженни скинуть белье, она наклонила стул, и одежда соскользнула на пол.

– Я хочу серьезно с тобой поговорить, – сказала она. – Только не злись.

– С какой стати мне злиться?

– Ты вечно на меня злишься, и я правда не понимаю, чем это заслужила. – Поглядев на свои руки, она добавила: – Мы были подругами.

Я поморщилась, собираясь возразить, но тут Дженни глубоко вздохнула и сказала:

– Сегодня на экскурсии я видела, как мистер Стрейн тебя трогал.

Я не сразу поняла, о чем она. «Я видела, как мистер Стрейн тебя трогал». Это звучало слишком сексуально. Стрейн не трогал меня на экскурсии, мы весь день были в ссоре. Но потом я вспомнила, как он схватил меня за руку за автобусом.

– А, – сказала я. – Это не…

Дженни вгляделась в мое лицо.

– Это ерунда.

– Почему он это сделал? – спросила она.

Я покачала головой:

– Не помню.

– Это происходит не впервые?

Я не знала, как отвечать, потому что не понимала, о чем Дженни спрашивает на самом деле. Значило ли это, что она теперь верит в слухи о нашем со Стрейном романе? Она сделала такое лицо, словно говорила с беспомощным младенцем, – так она раньше смотрела на меня, когда догадывалась, что я меньше ее знаю о музыке, кино или мире вообще.

– Меня как будто озарило, – сказала она.

– В каком смысле?..

– Тебе нечего стыдиться. Ты не виновата.

– Не виновата в чем?

– Я знаю, что он тебя растлевает.

Я резко дернула головой:

– Растлевает?

– Ванесса…

– Кто тебе это сказал?

– Никто. То есть ходили слухи, будто ты с ним переспала за пятерку, но я в это не верила. Не верила даже до того, как спросила у тебя. Ты не такая… ты бы так не поступила. Но потом я увидела, что он сегодня с тобой сделал, как он тебя схватил, и поняла, что происходит на самом деле.

Все то время, что Дженни говорила, я не переставая качала головой:

– Ты ошибаешься.

– Ванесса, послушай. Он выродок. Сестра говорила мне, что он извращенец, что он пристает к девочкам, которые носят юбки, и все такое, но я и не представляла, что все настолько плохо. – Она с суровым взглядом наклонилась ко мне: – Мы можем добиться его увольнения. В этом году мой папа входит в попечительский совет. Если я ему об этом расскажу, Стрейна выставят.

Я попыталась сморгнуть шок от ее слов – увольнение, извращенец, пристает к девочкам. Как ужасно было слышать, что она называет его Стрейном.

– С чего мне хотеть его увольнения?

– А как иначе? – Казалось, Дженни искренне растерялась. Через мгновение ее лицо смягчилось: губки бантиком, приподнятые брови. – Тебе наверняка страшно, я это понимаю. Но бояться нечего. Он больше не сможет тебе навредить.

Она смотрела на меня полным жалости взглядом, а я с удивлением думала: как я могла так сильно ее любить, так стремиться стать еще ближе к ней, даже когда мы спали в одной маленькой комнатке всего в трех футах друг от друга. Я вспомнила ее висевший на двери синий халат, завернутые в целлофан коробочки с изюмом на полке над ее столом, как она по вечерам мазала ноги кремом с запахом сирени, влажные пятна на ее футболке с только что вымытых волос. Иногда она объедалась разогретой в микроволновке замороженной пиццей, и тогда из нее сочился стыд. Я замечала все, что с ней связано, каждую мелочь, но почему? Что я в ней нашла? Теперь она казалась мне такой обычной, слишком узколобой, чтобы понять что-то о нас со Стрейном.

– Почему ты придаешь этому столько значения? – спросила я. – Ты здесь совершенно ни при чем.

– Конечно при чем, – ответила Дженни. – Ему здесь не место. Его нельзя к нам подпускать. Он педофил.

Слово «педофил» меня рассмешило.

– Я тебя умоляю.

– Слушай, эта школа для меня действительно важна, ясно? Не смейся надо мной из-за того, что я хочу сделать ее лучше.

– То есть, по-твоему, для меня Броувик не важен?

Дженни замялась:

– Нет, но… То есть для тебя все иначе. Ведь никто из твоих родных здесь не учился, понимаешь? Ты просто приезжаешь сюда, заканчиваешь учебу и все. Забываешь о ней навсегда. Ты не вносишь свой вклад.

– Вклад? Типа, я не жертвую денег?

– Нет, – быстро сказала она. – Я не это имела в виду.

Я покачала головой:

– Ты такая снобка.

Дженни начала оправдываться, но я уже надела наушники. Они не были ни к чему подключены, провод свисал с кровати, но это заставило ее замолчать. Я смотрела, как она встает, чтобы уйти, подбирает белье, кладет его обратно на стул. Дженни пыталась проявить доброту, но меня это так взбесило, что я сорвала с себя наушники и спросила:

– Ну а как у тебя с Ханной?

Она остановилась.

– Ты о чем?

– Вы теперь типа лучшие подружки?

Дженни моргнула:

– Не обязательно быть такой жестокой.

– Это ты всегда была к ней жестока, – сказала я. – Вечно смеялась над ней в лицо.

– Ну, я была неправа, – огрызнулась она. – Ханна нормальная. А вот тебе нужна серьезная помощь.

Она собиралась открыть дверь, и я добавила:

– Между нами со Стрейном ничего нет. Все, что ты слышала, – глупые сплетни.

– Дело не в том, что я слышала. Я видела, как он тебя трогал.

– Ничего ты не видела.

Дженни, прищурившись, посмотрела на меня и взялась за ручку двери.

– Нет, видела, – сказала она.

Стрейн заставил меня слово в слово изложить все, что говорила Дженни. Когда я рассказала, как она назвала его извращенцем, у него глаза вылезли из орбит, словно он не в силах поверить, что кто-то может его в таком обвинить. Он назвал ее самодовольной маленькой сучкой, и на секунду я вся похолодела. Раньше он никогда не произносил это слово.

– Все будет в порядке, – заверил меня он. – Если мы оба будем все отрицать, все будет в полном порядке. Чтобы слухи воспринимали всерьез, нужны доказательства.

Я пыталась напомнить ему, что это не слух, потому что Дженни видела, как он схватил меня за руку. Стрейн только фыркнул:

– Это ничего не доказывает.

На следующий день на уроке он задал вопрос о «Стеклянном зверинце» и вызвал Дженни, хотя та не поднимала руку. Она смущенно опустила глаза на свою книгу. Дженни отвлеклась, скорее всего, даже не слышала вопроса. Запинаясь, она несколько раз протянула «эммм» но, вместо того чтобы спросить кого-то еще, Стрейн откинулся на стуле и скрестил руки на груди, словно готов был ждать целый день.

Том начал говорить, но Стрейн вскинул руку.

– Я хочу послушать, что скажет Дженни, – сказал он.

Прошло еще десять мучительных секунд. Наконец Дженни чуть слышно произнесла:

– Я не знаю.

Стрейн, приподняв брови, кивнул, как бы говоря: «Так я и думал».

После урока я смотрела, как Дженни с Ханной уходят, перешептываясь. Ханна обернулась и бросила на меня злобный взгляд. Я подошла к вытирающему доску Стрейну и сказала:

– Зря ты с ней так.

– Я думал, тебе это понравится.

– Если ты будешь ее позорить, все станет только хуже.

Он посмотрел на меня, моргая, заметил мое неодобрение.

– Знаешь, я уже тринадцать лет учу таких, как она. Я умею с ними обращаться. – Он бросил губку на место и вытер руки. – И я бы предпочел, чтобы ты не критиковала мою манеру преподавания.

Я извинилась, но неискренне, и Стрейн это знал. Когда я сказала, что мне пора, что мне надо делать уроки, он не пытался меня задержать.

У себя в комнате я легла в постель лицом вниз и принялась дышать в подушку, чтобы успокоиться и перестать его ненавидеть. Потому что сейчас я словно бы чувствовала именно это – ненависть к нему. На самом деле я просто ненавидела моменты, когда он на меня злится, потому что тогда я испытывала неправильные чувства: стыд и страх; я слышала голос, подбивавший меня сбежать.

Все развалилось за одну неделю. Началось это в среду. Я сидела на уроке французского, и тут Стрейн открыл дверь в класс и спросил мадам Лоран, можно ли меня одолжить.

– Захвати рюкзак, – прошептал он.

По дороге к административному корпусу он объяснил, что происходит, но это было уже очевидно. Последние два дня Дженни не ходила на литературу, но я видела ее в кампусе и знала, что она не заболела. Накануне за ужином я видела, как они с Ханной шепчутся, близко склонив головы друг к другу. Подняв глаза, обе посмотрели прямо на меня.

Стрейн сказал, что отец Дженни написал руководству школы письмо, но все это только домыслы без доказательств. Последствий не будет. Нам нужно только вести себя в точности так, как мы договаривались: все отрицать. Если мы оба будем отпираться, они не смогут нам навредить. В ушах у меня ревел океан. Чем больше Стрейн говорил, тем более далеким казался его голос.

– Я уже сказал миссис Джайлз, что все это неправда, но важней всего, чтобы это отрицала ты. – Пока мы шли, он всматривался в мое лицо. – Получится ли у тебя так сделать?

Я кивнула. До входа в корпус оставалось пятьдесят шагов, а может, и того меньше.

– Ты очень спокойна, – заметил Стрейн.

Он изучал меня в поисках трещинки. Так он смотрел на меня в своем универсале после того, как мы впервые занимались сексом.

Открывая дверь, он сказал:

– Мы с этим справимся.

Миссис Джайлз утверждала, что больше хочет верить нам, чем этому письму. Она произнесла ровно эти слова, в то время как мы со Стрейном сидели перед ее громадным столом на деревянных стульях, словно провинившиеся дети.

– Откровенно говоря, мне сложно поверить, что это может быть правдой, – сказала она, беря листок бумаги – должно быть, письмо. Ее взгляд скользил по строкам. – «Продолжительная сексуальная связь». Разве такое могло остаться незамеченным?

Я не понимала, о чем она. В том-то и была проблема, что люди заметили. Поэтому папа Дженни и написал письмо – люди заметили.

Стрейн сказал:

– Абсурд какой-то.

Миссис Джайлз сказала, что догадывается об истинных причинах происходящего. Подобные слухи появлялись время от времени, и учащиеся, родители и другие учителя немедленно принимали их за правду, сколь бы невероятными они ни казались.

– Все любят скандалы, – сказала директриса, обмениваясь со Стрейном понимающими улыбками.

По ее словам, такие слухи обычно порождала зависть или ошибочное понимание невинной учительской благосклонности. За годы работы преподаватели сталкиваются с множеством учеников, большинство из которых, за неимением лучшего слова, незначительны. Ученик может быть умным, даже выдающимся, но это не обязательно приводит к особенным отношениям с учителем. Однако время от времени учитель встречает ученика, с которым возникает особенная близость.

– В конечном счете учителя – такие же люди, как вы, – продолжала миссис Джайлз. – Ванесса, скажи, тебе ведь не все учителя одинаково нравятся?

Я отрицательно покачала головой.

– Ну разумеется. Некоторых ты предпочитаешь другим. То же самое бывает и у преподавателей. Порой какой-то ученик просто становится для них особенным. – Миссис Джайлз откинулась в кресле, сложила руки на груди. – Подозреваю, что Дженни Мерфи просто позавидовала, что мистер Стрейн уделяет тебе особое внимание.

– Ванесса поделилась со мной одной важной деталью, – сказал Стрейн. – В прошлом году они с Дженни были соседками по комнате и не нашли общий язык. – Он посмотрел на меня: – Правильно?

Я медленно кивнула.

Миссис Джайлз всплеснула руками:

– Ну, вот видите. Дело закрыто.

Она протянула мне листок бумаги – письмо от отца Дженни.

– А теперь, пожалуйста, прочитай это и подпиши вот это.

Она протянула мне второй листок с единственной напечатанной строкой: «Нижеподписавшиеся стороны утверждают, что заявление, сделанное Патриком Мерфи в письме от второго мая две тысячи первого года, полностью не соответствует действительности». Ниже стояли прочерки для двух подписей, моей и Стрейна. Не в состоянии сосредоточиться, я пробежала письмо глазами. Потом подписала бумагу и отдала ее Стрейну, который сделал то же самое. Дело закрыто.

Миссис Джайлз улыбнулась:

– Вот и все. Лучше разбираться с такими вопросами как можно скорее.

Дрожа от облегчения и чувствуя, что меня может стошнить, я встала и направилась к двери. Но миссис Джайлз окликнула меня:

– Ванесса, мне придется позвонить твоим родителям и сообщить им о произошедшем. Так что позвони им вечером, ладно?

К моему горлу подкатила желчь. Об этом я не успела подумать. Конечно, директриса была обязана им позвонить. Я гадала, собирается ли она позвонить нам домой и оставить сообщение на автоответчике или позвонить кому-то из моих родителей на работу – папе в больницу, маме в ее кабинет в страховой компании.

Уходя, я услышала, как миссис Джайлз говорит Стрейну:

– Я дам вам знать, если от вас потребуется что-то еще, но думаю, этого хватит.

Вечером, позвонив домой, я принялась изливать потоки объяснений и дежурных фраз: все в порядке, ничего не происходит, все это абсурд, глупый слух, конечно, это неправда. Родители одновременно говорили в обе трубки.

– Прежде всего тебе надо перестать проводить время с этими учителями, – сказала мама.

С учителями? А что, их было больше чем один? Потом я вспомнила, как на День благодарения солгала, будто с кленовой листвой мои волосы сравнил учитель по политологии.

Папа спросил:

– Хочешь, я приеду и заберу тебя?

– Я хочу знать в подробностях, что именно у тебя там происходит, – добавила мама.

– Нет, – ответила я. – Я в порядке. И ничего не происходит. Все в порядке.

– Если бы тебя кто-то обижал, ты бы нам рассказала, – сказала мама. Оба ждали от меня подтверждения, что да, рассказала бы.

– Конечно, – заверила их я. – Но произошло совсем другое. Ничего не произошло. Как что-то такое могло произойти? Сами знаете, как строго за нами тут следят. Это все вранье Дженни Мерфи. Помните Дженни и как ужасно она со мной поступила?

– Но с чего ей такое выдумывать? Впутывать своего отца? – спросила мама.

Папа сказал:

– Ерунда какая-то.

– Она и мистера Стрейна ненавидит. У нее против него вендетта. Она из тех зазнаек, которые считают, что всем, кто к ним не подлизывается, следует разрушить жизнь.

– Ванесса, мне это не нравится, – сказал папа.

– Все в порядке, – ответила я. – Вы же знаете, что, если бы что-то случилось, я бы вам сказала.

Мы с ним замолчали, ожидая, что скажет мама.

– Год уже почти закончился, – сказала она. – Пожалуй, забирать тебя сейчас бессмысленно. Но, Ванесса, держись подальше от этого учителя, ладно? Если он попытается с тобой заговорить, скажи директрисе.

– Он мой учитель. Он должен иметь возможность со мной говорить.

– Ты знаешь, о чем я, – сказала мама. – Ходи на уроки, а на перемене сразу уходи.

– Да проблема вообще не в нем.

– Ванесса, – рявкнул папа. – Слушай свою мать.

– Я хочу, чтобы ты звонила нам каждый вечер, – сказала мама. – Ровно в шесть тридцать наш телефон должен звонить. Ясно?

Глядя на телевизор в комнате отдыха, где по MTV без звука показывали шипастые волосы и черный лак на ногтях Карсона Дэйли, я промямлила:

– Да, мэм.

Мама вздохнула. Ее бесило, когда я ее так называла.

Стрейн сказал, что нам нужно на время поумерить пыл, учитывать производимое впечатление. Никаких посиделок в его кабинете и часов наедине.

– Даже это рискованно, – сказал он, имея в виду, что я пропустила обед, чтобы провести перерыв у него в классе с широко открытой дверью. Нам требовалось соблюдать осторожность, по крайней мере временно, как бы ни больно ему было находиться вдали от меня.

Но Стрейн был уверен, что скоро все уляжется. Он постоянно повторял это выражение, «все уляжется», будто речь шла о какой-то непогоде. Наступит лето, а с ним – поездки на его универсале, открытые окна, соленый воздух. Он убеждал меня, что к осени все будет забыто. Я не была уверена, что верю ему. Прошла пара дней, и все казалось нормальным, но стоило мне столкнуться с Дженни, как она пронзала меня неприязненным взглядом. Стрейн считал, что она сдалась, потому что перевелась из его класса, но я видела, что она еще злится.

На доске объявлений вывесили список всех колледжей, куда старшеклассники планировали поступать в будущем году. Во время ужина, стоя в очереди за сэндвичами, я заметила, что Дженни с Ханной методично обходят столовую. Дженни держала в руках ручку и блокнот. Возле каждого стола Ханна что-то говорила сидящим там людям, выслушивала их ответы, а затем Дженни делала пометки в блокноте. Также я заметила, как много людей смотрят на меня и как быстро они отводят глаза, чтобы я не поймала их взгляд.

Я вышла из очереди и, проходя по столовой, услышала, как Ханна спрашивает:

– Кто-нибудь из вас слышал разговоры о том, что у Ванессы Уай роман с мистером Стрейном?

Это был стол старшеклассников. Брэндон Маклин, чье имя я видела в списке на доске объявлений рядом с Дартмутским колледжем, спросил:

– А кто такая Ванесса Уай?

Его соседка по столу – Алексис Картрайт, Уильямс-колледж, – показала на меня:

– Эта, что ли?

Весь стол повернулся ко мне. Дженни с Ханной тоже. Прежде чем Дженни успела прижать блокнот к груди, я мельком увидела в нем список имен.

Двадцать шесть. Столько имен было в списке Дженни. Я сидела напротив миссис Джайлз. На этот раз в кабинете были только мы вдвоем – ни секретарши, ни Стрейна. Миссис Джайлз протянула мне копию списка, и я прочла имена – в основном десятиклассники, девочки с моего этажа. Ни с кем из них я Стрейна не обсуждала. Потом я увидела последнее имя на странице – Джесси Ли.

– Если ты что-то хочешь мне рассказать, – сказала миссис Джайлз, – сейчас самое время.

Я не знала, чего она от меня ждет. Верит ли она по-прежнему, что этот слух – вранье, или поменяла мнение из-за списка и теперь сердится, что я солгала? На что-то она явно сердилась.

Я подняла глаза:

– Не знаю, что вы хотите от меня услышать.

– Я хочу, чтобы ты была со мной откровенна.

Не желая себя связывать, я молчала.

– Что, если я скажу тебе, что говорила с одним из учащихся из этого списка, и он утверждает, что ты откровенно подтвердила, что у тебя романтическая связь с мистером Стрейном?

До меня не сразу дошло, что она употребила слово «откровенно» не в сексуальном смысле, а имела в виду только, что я сказала об этом прямо. Я снова промолчала. Я сомневалась, что директриса говорит правду. В сериалах копы так блефовали, когда хотели вырвать у кого-то признание. Умнее всего в таких ситуациях молчать и дожидаться своего адвоката – правда, я не знала, кто заменит адвоката мне. Стрейн? Мои родители?

Миссис Джайлз глубоко вздохнула, прикоснулась пальцами к вискам. Она не хотела с этим разбираться. И я тоже не хотела. «Нам нужно просто забыть об этом» – вот что мне хотелось сказать. «Давайте просто забудем об этом». Но я знала, что это невозможно – из-за того, что атаку возглавляла Дженни, и из-за того, кем был ее отец. Внутреннее устройство Броувика вдруг показалось мне очевидным: эта бесстыжая система строилась на власти и богатстве, и некоторые люди здесь значили больше, чем другие. Я всегда это чувствовала, но никогда раньше не осознавала так ясно.

– Нам нужно вникнуть в суть дела, – сказала миссис Джайлз.

– Мы уже в нее вникли, – ответила я. – Все это ложь. Вот в чем суть.

– А если я вызову этого учащегося сюда, твоя версия событий не изменится?

Я моргнула, понимая, что это она ловит меня на блефе, а вовсе не наоборот.

– Это ложь, – повторила я.

– Хорошо. – Директриса встала и, оставив дверь открытой, вышла из кабинета.

Секретарша заглянула в дверной проем, увидела меня и улыбнулась.

– Держись, – сказала она.

От этой крошки доброты у меня комок подкатил к горлу. Я спрашивала себя, верит ли она мне и о чем она думала во время прошлой встречи с миссис Джайлз и Стрейном, когда записывала каждое наше слово в своем желтом линованном блокноте.

Спустя несколько минут миссис Джайлз вернулась. За ней тащился Джесси Ли. Пряча глаза, он сел на стул рядом со мной. У него покраснели лицо, шея, уши; с каждым вдохом его грудь тяжело вздымалась.

– Джесси, – сказала миссис Джайлз, – я собираюсь задать тебе вопрос, на который ты уже давал мне ответ. Говорила ли тебе Ванесса, что у нее роман с мистером Стрейном?

Джесси покачал головой:

– Нет. Нет, она никогда этого не говорила.

Голос у него был высокий, истеричный – так отвечают люди, которые столь отчаянно стараются скрыть правду, что им все равно, насколько очевидна их ложь.

Миссис Джайлз снова прижала кончики пальцев к вискам.

– Пять минут назад ты говорил другое.

Джесси по-прежнему качал головой. Нет, нет, нет. Он был так обескуражен, что меня переполняла жалость. Я представила себе, как накрою его ладонь своей и скажу: «Все нормально, можешь рассказать ей правду». Но я продолжала сидеть и смотреть, гадая, не по моей ли в конечном счете вине он сейчас так мучается и важно ли, что для меня ставки выше, чем для него.

– Что ты ей сказал? – тихо спросила я.

Джесси вскинул на меня глаза. Продолжая качать головой, он сказал:

– Я не знал, что так будет. Она просто спросила меня…

– Джесси, – вмешалась миссис Джайлз. – Ванесса когда-нибудь говорила тебе, что состоит в романтических отношениях с мистером Стрейном?

Джесси переводил взгляд с нее на меня и обратно. Когда он уперся взглядом в пол, я поняла, что будет дальше. Я закрыла глаза, и он сказал: «Да».

Будь я послабее, на этом бы все и закончилось. Я оказалась в тупике, меня ткнули носом в неувязки в моих собственных словах. По глазам миссис Джайлз было очевидно: она думает, что это конец, что я вот-вот сломаюсь. Но из этого туннеля еще можно было выбраться. Я видела лучик света. Надо было просто копать дальше.

– Я солгала, – сказала я. – Все это ложь. То, что я говорила о Стрейне… то есть о мистере Стрейне, – поправилась я, – неправда.

– Ты солгала, – повторила миссис Джайлз. – И по какой же причине ты так поступила?

Глядя ей прямо в глаза, я перечислила причины: потому что мне было скучно и одиноко, потому что я влюбилась в учителя, потому что у меня слишком буйное воображение. Чем дольше я говорила, тем с большей уверенностью обвиняла себя, обеляла Стрейна. Это была отличная отговорка, она объясняла все, что я сказала Джесси, плюс любые слухи, дошедшие до двадцати пяти остальных имен из списка. Надо было придерживаться этой версии с самого начала.

– Я знаю, что лгать плохо, – сказала я, переводя взгляд с Джесси на миссис Джайлз, – и прошу за это прощения. Но сейчас я говорю чистую правду. Вот и все.

Я испытывала головокружительное удовольствие – это было все равно что набрать полные легкие свежего воздуха, стянув с лица одеяло. Я была умна и сильна – никто и понятия не имел насколько.

Я пропустила обед и отправилась прямиком в класс Стрейна, постучала в дверь. Он не открыл, хотя в окошко с текстурированным стеклом было видно, что внутри горит свет. Я говорила себе, что он просто по-прежнему боится, что нас лишний раз увидят вместе; но следующий урок литературы вел мистер Нойс, и, как только я вошла в класс, он сказал, что мне нужно зайти в административный корпус.

– Что происходит? – спросила я.

Он вскинул руки.

– Я всего лишь посредник, – ответил он, но взгляд у него был таким настороженным, словно он не хотел находиться рядом со мной, и мне стало ясно, что ему что-то известно.

Я пошла к административному корпусу, не понимая, следует ли мне торопиться или еле волочь ноги, и, подходя к крыльцу и глядя на колонны и эмблемы Броувика на двойных дверях, заметила, что в главные ворота кампуса заезжает папин фургон. Я приставила руку к глазам козырьком и увидела, что приехали оба: папа за рулем, а рядом с ним – прижимающая ладонь ко рту мама. Они свернули на парковку, вышли из фургона.

Я сбежала вниз по ступеням и крикнула:

– Что вы здесь делаете?

Услышав мой голос, мама резко обернулась и показала пальцем себе под ноги. Так же она подзывала Бэйб, когда та что-то натворит. «А ну ко мне». В точности как собака, я замерла в пятнадцати футах от нее и не приближалась больше ни на шаг.

– Почему вы здесь? – повторила я.

– Господи, Ванесса, а сама как думаешь? – рявкнула она.

– Вам позвонила миссис Джайлз? Вам незачем здесь находиться.

Папа был еще в рабочей одежде – серых брюках и синей рубашке в тонкую полоску с вышитым над карманом именем: «Фил». Несмотря ни на что, во мне вспыхнул стыд. Неужели нельзя было переодеться?

Он хлопнул дверью фургона и быстро подошел ко мне.

– Ты в норме?

– Я в порядке. Все в порядке.

Он схватил меня за руку.

– Скажи мне, что случилось.

– Ничего не случилось.

Он умоляюще смотрел на меня, но мое лицо ничего не выдавало. У меня даже не подрагивала нижняя губа.

– Фил, – сказала мама. – Пошли.

Я последовала за ними в корпус, вверх по лестнице и в маленькую приемную перед кабинетом миссис Джайлз, где сидела уже знакомая мне секретарша. Я надеялась снова увидеть на ее лице улыбку, но та, проигнорировав меня, взмахом руки пригласила нас войти. Рядом со столом миссис Джайлз, расправив плечи и сунув руки в карманы, стоял Стрейн. Мне до боли захотелось спрятаться у него на груди. Будь это возможно, я бы прижалась к нему так крепко, что слилась бы с его телом.

Миссис Джайлз обменялась с моими родителями рукопожатиями. Стрейн тоже протянул руку, и папа ее пожал, но мама села, сделав вид, будто его вообще не существует.

– Думаю, будет лучше, если Ванесса не будет присутствовать при нашем разговоре, – сказала миссис Джайлз. Она посмотрела на Стрейна, и тот быстро кивнул. – Можешь вернуться в приемную.

Она указала на дверь, но я продолжала в упор смотреть на Стрейна. Его волосы выглядели влажными после душа, на нем был галстук и твидовый блейзер. «Он им расскажет, – подумала я. – Сдастся с повинной».

– Не надо, – почти беззвучно сказала я.

– Ванесса, – сказала мама. – Иди.

Встреча продолжалась полчаса. Я знала это, потому что секретарша включила радио – видимо, чтобы я не подслушивала обсуждение в кабинете. «Это ваш перерыв на кофе в два тридцать, – сказал диджей. – Полчаса легких хитов без рекламы». Секретарша подпевала, а я думала, что запомню эти песни навсегда, потому что они звучали в тот момент, когда Стрейн признался и пожертвовал собой ради меня.

По окончании беседы все одновременно вышли из кабинета. Миссис Джайлз и мои родители остановились в приемной, а Стрейн ушел, даже на меня не взглянув. Я увидела мамины раздувающиеся ноздри и расширенные зрачки, папины сжатые губы. Вид у него был такой же, как в день, когда ему пришлось сказать мне, что ночью наша собака умерла.

– Пошли, – взяв меня за руку, сказал он.

Мы вышли на улицу и сели на скамью. Мама смотрела в землю, стиснув руки на груди и предоставляя говорить папе. Его слова были так далеки от того, что я ожидала услышать, что мне не сразу удалось встряхнуться и по-настоящему прислушаться. Он не сказал: «Мы все знаем, ты не виновата». Он сказал, что в Броувике существует этический кодекс, которого учащиеся обязаны придерживаться, и, оклеветав учителя и повредив его репутации, я нарушила нормы этого кодекса.

– Они тут довольно серьезно относятся к таким вещам, – добавил папа.

– Значит, это не… – Я переводила взгляд с одного на другую. – Он не…

Мама вскинула голову.

– Он не что?..

Я нервно сглотнула, покачала головой:

– Ничего…

Объяснения продолжались. Я закончу этот учебный год раньше срока. Все равно осталась всего пара недель. На ночь они остановятся в городской гостинице, а утром мне придется, по словам папы, «загладить свою вину». Миссис Джайлз хочет, чтобы я сказала всем, кто попал в список Дженни Мерфи, что слухи о нас с мистером Стрейном – ложь, которую распустила я.

– Типа, я должна сказать каждому по отдельности? – спросила я.

Папа покачал головой:

– Похоже, все они соберутся вместе, чтобы ты объявила это всем сразу.

– Ты не обязана это делать, – сказала мама. – Мы можем собрать твои вещи и уехать сегодня вечером.

– Если миссис Джайлз хочет, чтобы я это сделала, значит, так надо, – сказала я. – Она же директриса.

Мама поджала губы, словно хотела сказать что-то еще.

– Но я ведь все равно вернусь в следующем году?

– Давай не будем торопить события, – сказал папа.

Они отвезли меня на ужин в городскую пиццерию. Мы не смогли доесть даже одну пиццу на троих. Каждый без аппетита клевал свой кусочек, мама беспрестанно промокала жир салфетками. Оба избегали смотреть на меня.

Потом родители предложили подвезти меня до кампуса, но я сказала, что нет, я хочу пройтись. Посмотрите, какой прекрасный вечер, говорила я, в сумерки еще тепло.

– Хочу провести несколько спокойных минут, прежде чем возвращаться в школу, – добавила я.

Я готова была к тому, что они откажут, но они выглядели слишком потрясенными, чтобы спорить, и отпустили меня. Выйдя из ресторана, они обняли меня на прощание, и папа прошептал мне на ухо:

– Ванесса, я тебя люблю.

Они повернули налево к гостинице, а я пошла направо к кампусу и публичной библиотеке, к дому Стрейна.

– Знаю, что это глупо, – сказала я, когда он открыл дверь, – но я должна была тебя увидеть.

Он смотрел мне за спину, на улицу и тротуар.

– Ванесса, тебе нельзя здесь находиться.

– Дай мне войти. Пять минут.

– Ты должна уйти.

От отчаяния я начала кричать и изо всех сил его толкнула. Сбить его с ног мне не удалось, но от ошеломления он закрыл дверь и повел меня за дом, чтобы нас не увидели с улицы. Я тут же заключила его в объятия, крепко прижалась к нему.

– Они заставляют меня завтра уехать, – сказала я.

Он отступил на шаг, молча снял с себя мои руки. Я ждала, что на его лице отразятся какие-то чувства – гнев, паника, сожаление, что он завел ситуацию так далеко, – но оно оставалось совершенно бесстрастным. Засунув руки в карманы, Стрейн оглянулся на дом. Передо мной словно стоял незнакомец.

– Они хотят, чтобы я выступила перед целой толпой. Я должна сказать им, что солгала.

– Я знаю, – ответил он, сильно хмурясь и по-прежнему отводя глаза.

– В общем, я не уверена, что смогу.

При этих словах он украдкой поглядел на меня – маленькая победа, – так что я продолжала гнуть свою линию:

– Может быть, мне нужно рассказать им правду.

Он откашлялся, но лицо его по-прежнему оставалось безучастным.

– Насколько я понимаю, ты уже и так почти сказала правду, – сказал он. – Ты рассказала обо мне своей матери. Сказала ей, что я твой парень.

Сначала я не могла вспомнить. А потом – дорога в школу по окончании февральских каникул, после того, как она услышала мой ночной телефонный разговор. «Как его зовут?» – спросила она, в то время как мимо окон машины пролетали заснеженные поля и голые деревья. Я ответила правду: Джейкоб. Но это было просто слово, распространенное имя, это совсем не то же, что признание. Мама ведь не докопалась до правды из-за одного этого слова. Это было невозможно. Иначе она бы не позволила Стрейну уйти из кабинета миссис Джайлз и не согласилась бы, чтобы я извинялась перед целой комнатой людей.

– Если ты решила, что хочешь меня уничтожить, – сказал Стрейн, – я тебе помешать не могу. Но я надеюсь, что ты понимаешь, что в этом случае произойдет.

Я пыталась сказать, что говорила не всерьез, что, конечно, ничего не расскажу, но его голос перекрыл мой:

– Твое имя и фотография попадут в газеты. Ты станешь сенсацией. – Он говорил медленно и четко, словно стараясь сделать так, чтобы я точно поняла. – Эта история будет преследовать тебя повсюду. Ты будешь заклеймена на всю жизнь.

Я хотела сказать: «Слишком поздно». Сказать, что я каждый день ощущаю, будто он навсегда оставил на мне свою печать, но, возможно, это было несправедливо. Разве он не делал все, что мог, чтобы меня спасти? Заставлял меня пообещать, что я уеду в колледж, убеждал, что моя жизнь не должна крутиться исключительно вокруг него. Стрейн хотел для меня большого будущего, а не узкой колеи, но это будет возможно, только если он останется тайной. Стоит правде всплыть – и вся моя дальнейшая жизнь сформируется под ее влиянием; мои прочие качества и поступки не будут иметь никакого значения. В моем воображении возникло полувоспоминание, похожее на сон: девочка-гибрид, наполовину я, наполовину мисс Томпсон. Или в памяти всплыл новостной ролик о Монике Левински? – молодая женщина со слезами на глазах пытается с высоко поднятой головой выдержать череду унизительных вопросов о том, что произошло: «Расскажите нам, что конкретно он с вами делал». Легко было представить, как моя жизнь превращается в сплошной шлейф руин, протянувшийся от моего решения сказать правду.

– Я бы скорее покончил с собой прямо сейчас, чем прошел через такое, – сказал Стрейн. Продолжая держать руки в карманах брюк, он смотрел на меня с высоты своего роста. Он казался невозмутимым, даже глядя гибели в глаза. – Но, возможно, ты сильнее меня.

При этих словах я заплакала, по-настоящему заплакала, как никогда еще не плакала при нем, – ужасно, уродливо, навзрыд, с текущими из носа соплями. Все случилось так быстро, что сшибло меня с ног. Я прислонилась к стене, уперлась руками в бедра и попыталась отдышаться. Рыдания не прекращались. Я обвила себя руками, села на корточки и начала биться затылком о кедровую черепицу, словно пытаясь вышибить из себя плач. Стрейн опустился передо мной на колени и приложил ладони к стене у меня за головой. Он стоял так, пока я не перестала сопротивляться и не открыла глаза.

– Ну вот, – сказал он.

Он вдохнул, выдохнул, и моя грудь вздымалась и опускалась в такт его груди. Его ладони по-прежнему обвивали мне затылок, лицо его было так близко, что я могла его поцеловать. Слезы у меня на щеках высыхали, стягивая мне кожу, а его большой палец поглаживал мягкую ямочку у меня за ухом. Стрейн сказал, что благодарен за то, как я себя до сих пор вела. Очень храбро с моей стороны взять на себя ответственность, пожертвовать собой. Это доказательство любви. Скорее всего, никто еще не любил его так, как я.

– Я ничего не расскажу, – сказала я. – Не хочу. Никогда не расскажу.

– Я знаю, – ответил он. – Знаю, что не расскажешь.

Мы вместе придумали, что я скажу на завтрашнем собрании, как возьму вину за слухи на себя, попрошу прощения за ложь и проясню, что Стрейн не сделал ничего плохого. По его словам, то, что мне приходится так поступать, было несправедливо, но обелить его имя – единственный способ выйти сухими из воды. Он поцеловал меня в лоб и уголки рта так же, как во время наших первых объятий и поцелуев за столом у него в аудитории.

Перед уходом я оглянулась и увидела, как Стрейн стоит на темной лужайке. Его силуэт был окружен светом, льющимся из окон в гостиной. Стрейн излучал благодарность, заливал меня любовью. Вот что такое быть самоотверженной, быть хорошей, думала я. Как я могла считать себя беспомощной, когда его спасение было исключительно в моей власти?

На следующее утро в аудитории мистера Шелдона собрались двадцать шесть человек из списка Дженни. Парт на всех не хватило, и кое-кто из ребят просто прислонился к стене. Я никого не узнавала, видела только качающиеся и колеблющиеся лица, океан буйков. Миссис Джайлз велела мне встать рядом с ней и зачитать заявление, которое мы со Стрейном придумали накануне.

– Все непристойные сплетни, которые вы могли слышать обо мне и мистере Стрейне, не соответствуют действительности. Я распространяла о нем слухи, которые не должна была распространять. Я прошу прощения за обман.

Лица с недоверием смотрели на меня.

– У кого-нибудь есть вопросы к Ванессе? – спросила миссис Джайлз.

Поднялась одна рука. Дина Перкинс.

– Я просто не понимаю, зачем ты все это сочинила, – сказала Дина. – Это бессмысленно.

– Эмм… – Я посмотрела на миссис Джайлз, но та только пялилась на меня в ответ. Все на меня пялились. – Это не вопрос.

Дина закатила глаза:

– Я просто хочу спросить: зачем?

– Не знаю, – ответила я.

Кто-то спросил, почему я вечно сижу у него в классе.

Я сказала:

– Я никогда не сижу у него в классе.

Это было настолько наглой ложью, что пара человек засмеялись.

Кто-то еще спросил, все ли у меня в порядке «типа с головой».

– Не знаю, наверное, нет, – ответила я.

Вопросы продолжались, и я осознала очевидное: у меня не будет пути назад, после этого не будет.

– Ладно, – сказала миссис Джайлз, – довольно.

Всем раздали листочки с тремя вопросами. Первый: от кого вы услышали этот слух? Второй: когда вы его услышали? Третий: рассказывали ли вы о нем родителям? Когда я уходила, все двадцать шесть человек, склонив головы, заполняли опросники. Все, кроме Дженни. Она сидела, скрестив руки на груди и упершись взглядом в свою парту.

Когда я вернулась в «Гулд», родители уже собирали мои вещи. Кровать была голой, в шкафу было пусто. Мама не глядя совала что попало в мусорный мешок – мусор, бумаги, все, что лежало на полу.

– Как все прошло? – спросил папа.

– Что все?

– Ну, сама понимаешь… – Не зная, как это назвать, он помолчал. – Собрание.

Я не ответила. Я не знала, как оно прошло, не могла даже сообразить, что случилось на самом деле. Глядя на маму, я сказала:

– Ты выбрасываешь важные вещи.

– Это мусор, – ответила она.

– Нет, ты кладешь туда школьные штуки, мне они нужны.

Она отошла и позволила мне порыться в мусорном мешке. Я нашла сочинение с пометками Стрейна, его раздаточные материалы об Эмили Дикинсон. Я прижала бумаги к груди, чтобы родители не видели, что именно я хочу сохранить.

Папа застегнул мой большой чемодан, набитый одеждой.

– Начну перетаскивать вещи в машину, – сказал он, выходя в коридор.

– Мы уезжаем сейчас? – Я повернулась к маме.

– Давай, – сказала она. – Помоги мне прибраться.

Она открыла нижний ящик моего стола и ахнула. Он был набит мусором: смятыми бумажками, обертками от еды, использованными салфетками, почерневшей банановой кожурой. Несколько недель назад, прямо перед досмотром комнат, я в панике сунула все туда и забыла выбросить.

– Ванесса, господи!

– Если собираешься на меня орать, дай я сама все сделаю. – Я выхватила у нее мешок.

– Почему ты не можешь просто выбрасывать ненужное? – спросила она. – Боже, Ванесса, это же мусор. Мусор. Как можно копить мусор в ящике стола?

Сосредоточившись на дыхании, я высыпала содержимое ящика в мешок.

– Это негигиенично и ненормально. Знаешь, иногда ты меня пугаешь. Эти твои поступки, Ванесса, они просто не лезут ни в какие ворота.

– Вот. – Я засунула ящик обратно в стол. – Все чисто.

– Мы должны его дезинфицировать.

– Мам, и так сойдет.

Она оглядела комнату. Все по-прежнему было перевернуто вверх дном, но трудно было сказать, насколько по моей вине, а насколько из-за сборов.

– Если мы сейчас уезжаем, – сказала я, – мне надо кое-куда зайти.

– Куда тебе надо зайти?

– Десять минут.

Мама покачала головой:

– Никуда ты не пойдешь. Ты останешься здесь и поможешь нам прибраться.

– Мне нужно кое с кем попрощаться.

– Ванесса, с кем тебе нужно попрощаться? У тебя же нет никаких долбаных друзей.

Она смотрела, как мои глаза наполняются слезами, но непохоже было, чтобы ей стало меня жаль. Скорее она выглядела так, будто чего-то ждет. Так все смотрели на меня всю эту неделю – будто ждали, что я сломаюсь. Мама снова занялась уборкой, рывком выдвинула верхний ящик комода и принялась охапками доставать одежду. Что-то выскользнуло и упало на пол между нами – снимок, на котором мы со Стрейном стояли на деревенском причале. Какое-то время мы с мамой с одинаковым потрясением смотрели на него.

– Что… – Мама присела на корточки, потянулась к снимку. – Это что…

Я молниеносно нагнулась, схватила фотографию и прижала ее лицевой стороной к груди.

– Это так, ерунда.

– Что это? – спросила мама, протягивая ко мне руку.

Я попятилась.

– Ничего.

– Ванесса, дай сюда. – Она держала передо мной вытянутую руку, будто я ребенок и запросто послушаюсь. Я снова сказала, что это просто ерунда. Ерунда, ясно? Я повторяла это снова и снова, мой голос панически повышался и наконец превратился в такой громкий крик, что мама отшатнулась. Высокие нотки словно повисли в воздухе, дрожа в полупустой комнате.

– Это был он, – сказала мама. – Ты и он.

Пораженная собственным криком, я, опустив глаза, прошептала:

– Нет.

– Ванесса, я видела.

Мои пальцы вцепились в снимок. Будь здесь Стрейн, он бы мигом ее успокоил. «Это ерунда, – елейным голосом сказал бы он. – Вы ничего не видели, вам показалось». Он мог бы убедить ее в чем угодно – прямо как меня. Он бы усадил ее на стул и заварил ей чашку чая. Он бы так ловко и быстро убрал фотографию в карман, что она бы и глазом моргнуть не успела.

– Почему ты его защищаешь? – спросила мама.

Она тяжело дышала, обводила меня ищущим взглядом. Вопрос был вызван не злостью, а искренним непониманием. И я, и вся эта история приводили ее в замешательство.

– Он нехорошо с тобой обошелся, – сказала мама.

Я покачала головой; я сказала ей правду:

– Нет.

Тут вернулся папа. У него вспотело лицо. Он закинул на плечо набитую книгами сумку и, ища, что бы еще унести, заметил нашу с мамой боевую стойку. Моя рука по-прежнему прижимала снимок к груди.

– У вас тут все в норме? – спросил он маму.

На секунду наступила полная тишина. Стояло позднее утро, и, кроме нас, в общежитии никого не было. Мама отвела от меня глаза.

– Все в порядке, – сказала она.

Мы собрали оставшиеся вещи. Чтобы отнести все в машину, пришлось спуститься четыре раза. Когда я подходила к фургону, у меня внезапно начали гореть ноги от желания броситься прочь по кампусу, вниз по холму, в город, к дому Стрейна. Я воображала, как вламываюсь внутрь, забираюсь к нему в постель, прячусь под одеялом. Мы могли бы убежать. Я сказала ему это вчера вечером перед уходом: «Давай прямо сейчас сядем в твою машину и уедем». Но он сказал – нет, так не получится. «Единственный способ с этим справиться – это принять последствия и постараться их пережить».

Пока папа убирал в прицеп последний мусорный мешок, мама положила руку мне на плечо.

– Еще не поздно им все рассказать, – сказала она. – Можем прямо сейчас пойти и…

Папа открыл дверь, сел на водительское место:

– Готовы?

Я резко высвободила плечо и под пристальным маминым взглядом забралась в кабину.

Всю поездку домой я лежала на заднем сиденье. Я смотрела на деревья, на серебристые подбрюшья листвы, на линии электропередачи и указатели на междуштатное шоссе. В прицепе хлопал на ветру брезент, которым накрыли все мои вещи. Родители смотрели прямо перед собой; их гнев и горе ощущались так явственно, что их можно было попробовать на вкус. Я открыла рот, чтобы впустить их в себя и проглотить целиком, и глубоко у меня в животе они превратились в чувство вины.

2017

МАМА ЗВОНИТ, КОГДА Я ИДУ ДОМОЙ ИЗ ПРОДУКТОВОГО. Мою хозяйственную сумку оттягивают пинты мороженого и бутылки вина.

– Хочешь приехать домой на День благодарения? – спрашивает она раздраженно, словно задавала мне этот вопрос много раз, хотя на самом деле мы вообще не обсуждали планы на эти праздники.

– Я думала, ты захочешь, чтобы я приехала, – говорю я.

– Смотри сама.

– Ты не хочешь, чтобы я приезжала?

– Нет, я хочу.

– Тогда в чем дело?

Долгая пауза.

– Я не хочу готовить.

– Так не готовь.

– Это будет неправильно.

– Мам, ты не обязана готовить. – Я поправляю сумку на плече, надеясь, что в трубке не слышен звон бутылок. – Давай знаешь что сделаем? Купим замороженного жареного цыпленка в синей коробке. Можем просто поесть его. Помнишь, раньше мы покупали его на ужин каждую пятницу?

Она смеется.

– Сто лет его не ела.

Я иду по Конгресс-стрит мимо автобусного парка. Статуя Лонгфелло смотрит сверху вниз на каждого прохожего. В трубке слышатся отзвуки новостей: голос обозревателя, потом голос Трампа.

Мама издает стон, и фоновый шум прекращается.

– Каждый раз, как его показывают, я убираю звук.

– Не понимаю, как ты можешь смотреть это целыми днями.

– Знаю-знаю.

Я уже вижу свой дом и собираюсь попрощаться, когда она говорит:

– Знаешь, я на днях видела в новостях твою старую школу.

Я не перестаю переставлять ноги, но перестаю думать, перестаю видеть. Я прохожу мимо своего дома, перехожу следующую улицу и продолжаю идти. Задержав дыхание, я жду, скажет ли она что-то еще. Она сказала только «твою старую школу», а не «этого человека».

– Ну, в общем, – со вздохом говорит она, – это всегда был гадюшник.

После статьи о других девушках Броувик отстраняет Стрейна без сохранения зарплаты и начинает новое расследование. На сей раз с привлечением полиции. По крайней мере, насколько я могу судить, – эти крупицы сведений я собрала из постов Тейлор в Фейсбуке и комментариев к статье, где достоверная с виду информация прячется среди слухов, обличений и истерии. Одни кричат: «ВСЕ ПРОСТО, КАСТРИРУЙТЕ ВСЕХ ПЕДОФИЛОВ»; другие, более сдержанные, напоминают о существовании презумпции невиновности: «Разве не все мы невиновны, пока не доказано обратное? Пусть следствие во всем разберется, подобным обвинениям не всегда можно доверять, особенно если они исходят от девочек-подростков, которых отличает живое воображение и эмоциональная неустойчивость». От этих бесконечных домыслов у меня идет кругом голова, а что происходит на самом деле, я не знаю, потому что Стрейн мне не сказал. Мой телефон молчит много дней.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не спросить Стрейна самой. Я пишу ему сообщения, стираю и пишу снова. Набрасываю черновики имейлов, заношу палец, чтобы позвонить, но в последний момент удерживаюсь. Несмотря на то что я годами отгоняла от себя эти мысли, годами позволяла читать мне нотации о том, что такое правда, что такое пуританская истерия и что такое наглая ложь, я еще не утратила связь с реальностью. Меня не заморочили до отупения. Я знаю, что должна злиться, и, хотя это чувство находится по ту сторону пропасти, недостижимое для меня, я изо всех сил стараюсь вести себя так, словно действительно его испытываю. Я сижу тише воды ниже травы, красноречиво молчу, наблюдая, как Тейлор снова и снова репостит статью, сопровождая ее эмодзи с поднятым кулаком и словами, похожими на гвозди в крышке гроба: «Сколько ни прячься, правда всегда тебя настигнет».

Наконец однажды утром он звонит. Телефон, сотрясая матрас, вибрирует у меня под подушкой, прокрадывается в мой сон, оборачивается гулом дрона или моторной лодки, бесцеремонным приглушенным жужжанием, которое можно услышать из-под воды, когда сверху проплывает катер. Я поднимаю трубку, еще не до конца проснувшись, по-прежнему ощущая во рту привкус озерной влаги, глядя на солнечные лучи, прорезающие тьму вплоть до гнилой листвы и опавших ветвей, всего этого бесконечного перегноя.

Стрейн судорожно, измученно выдыхает, как после рыданий.

– Все кончено, – говорит он. – Но знай, что я тебя любил. Может, я и вел себя как чудовище, но я тебя любил.

Он где-то на улице. Я слышу вой ветра – лавину звука, коверкающую его слова.

Я сажусь и выглядываю в окно. Еще не рассвело; небо переливается от черного к фиолетовому.

– Я ждала твоего звонка.

– Знаю.

– Почему ты мне не сказал? Мне пришлось прочесть об этом в газете. Ты мог бы мне сказать.

– Я не знал, чем все закончится. Понятия не имел.

– Кто эти девушки?

– Не знаю. Просто девушки. Никто. Ванесса, я не знаю, что это такое. Я даже не знаю, что я якобы сделал.

– Они говорят, что ты их домогался.

Он молчит. Скорее вcего, он опешил, услышав это слово от меня. Я так долго сдувала с него пылинки.

– Скажи, что это неправда, – говорю я. – Поклянись.

В трубке слышен белый шум ветра.

– Ты думаешь, что это может быть правдой, – говорит он.

Это не вопрос, а осознание. Он отступил на шаг и теперь видит сомнение, которое крадется к пределам моей преданности.

– Что ты с ними сделал? – спрашиваю я.

– Что ты себе напридумывала? На что я, по-твоему, способен?

– Что-то ты сделал. Иначе почему бы они так говорили?

– Это эпидемия. В ней нет логики.

– Но они всего лишь девочки.

У меня ломается голос, вырывается всхлип. Я будто со стороны наблюдаю, как плачет кто-то другой – женщина, играющая мою роль. Мне вспомнилось, что сказала Бриджит, моя давняя соседка по квартире, когда я рассказала ей о Стрейне: «У тебя жизнь прямо как кино». Она не понимала, насколько ужасно наблюдать за тем, как твое тело играет роль, на которую душа не соглашалась. Из ее уст это звучало как комплимент. Разве не этого хотят все вечно скучающие, мечтающие о публике девочки-подростки?

Стрейн говорит, что мне не нужно пытаться это осмыслить, иначе это сведет меня с ума.

– Что «это»? – спрашиваю я. – Что «это»?

Мне нужна сцена, в которую смогу вжиться и я. Я хочу, чтобы он описал, где именно они находились – за его столом или за партой, каким было освещение, какой рукой он к ним прикасался, но меня душат слезы, и он просит меня послушать, пожалуйста, перестать плакать и выслушать его.

Стрейн говорит:

– С ними все было иначе, понимаешь? Не так, как с тобой. Я любил тебя, Ванесса. Я любил тебя.

Когда он кладет трубку, я уже знаю, что будет дальше. Я вспоминаю, как Айра, устав от моего бездействия, сказал, что сам заявит на Стрейна. «Айра, если ты это сделаешь, – твердо, холодно пригрозила я, – если ты хоть что-то о нем кому-то расскажешь, ты меня никогда больше не увидишь. Я исчезну».

Я смотрю на телефон и говорю себе, что желание позвонить в 911 неразумно, неоправданно, но на самом деле мне страшно. Я не понимаю, как хоть что-нибудь объяснить – кто такая я, кто такой он, – не выложив всей истории. Я говорю себе, что это не поможет, что я даже не знаю, где он – на улице? В каком-то ветреном месте? Этого недостаточно. Потом я вижу, что сразу перед звонком он написал мне сообщение: «Можешь делать что хочешь. Если хочешь рассказать, расскажи».

Я печатаю ответ, мои пальцы летают по экрану: «Я не хочу рассказывать. Никогда не расскажу». Я смотрю, как сообщение доставляется и остается непрочтенным.

Я снова засыпаю, сначала неспокойно, а потом глубоко, как мертвая, а просыпаюсь только в четверть двенадцатого, когда из реки уже вытащили его тело. В пять часов вечера в портлендской газете появляется статья.

Учитель школы Броувик найден мертвым в реке Норумбега

НОРУМБЕГА – ранним субботним утром погиб пятидесятидевятилетний Джейкоб Стрейн, учитель школы Броувик в Норумбеге.

По сведениям из управления шерифа округа Норумбега, тело Стрейна было обнаружено поздним утром в реке Норумбега рядом с мостом Нэрроуз.

«Мужчина сбросился с моста. Мы достали его тело сегодня утром, – гласит заявление управления шерифа. – В 6:05 утра к нам поступил звонок с сообщением о потенциальном самоубийце, после чего этот свидетель видел, как мужчина прыгнул. На насильственную смерть ничто не указывает».

Джейкоб Стрейн, уроженец города Бьютт, штат Монтана, тридцать лет преподавал литературу в школе-пансионе в Норумбеге и был хорошо известен местным жителям. В прошлый четверг наша газета сообщила, что на Стрейна завели уголовное дело, после того как пять учениц Броувика обвинили его в сексуальных домогательствах в период с 2006 по 2016 г.

Управление шерифа заявило, что смерть Стрейна считается суицидом, но расследование продолжается.

Помимо статьи, в газете напечатана недавняя фотография со школьного дня фотосъемки: Стрейн сидит на синем фоне в галстуке, который я узнаю и даже помню на ощупь, – темно-синем с вышитыми ромбиками. Он выглядит очень старым: редкие седые волосы, землистое, чисто выбритое лицо, шея обвисла, под глазами мешки. Он кажется маленьким. Не как мальчишка, а как хрупкий, издерганный старик. Он озадаченно, чуть приоткрыв рот, смотрит не прямо в объектив, а куда-то левее. Он выглядит потерянным, словно не совсем понимает, что произошло и что он натворил.

На следующий день я получаю по почте какую-то коробку. Дата на штемпеле – за день до того, как он бросился с моста. Внутри я нахожу фотографии, письма, открытки и копии сочинений, которые я писала к его урокам. Все это покоится на ложе из пожелтевшего хлопка – пижаме с клубничками, которую он купил мне для нашей первой ночи. Записки нет, но объяснения излишни – здесь все улики, все до последней, что у него были.

Сюжет распространяется по штату. Местные теленовости крутят ролик с быстро сменяющимися кадрами кампуса Броувика: школьники идут по тенистым тропкам среди сосен, белые дощатые общежития, административный корпус с колоннами. Камера задерживается на гуманитарном корпусе. Затем появляется то же фото Стрейна, а под ним написанное с ошибкой имя: Джейкоб Стрэйн.

Я теряюсь во времени, просматривая разделы комментариев, посты в Фейсбуке, ветки в Твиттере. Мой телефон то и дело позвякивает от гугл-оповещений, которые я настроила на его имя. На ноутбуке у меня открыто сразу пятнадцать окон. Я перепрыгиваю от одного к другому и, прочитав все последние комменты, пересматриваю новостной ролик. В первый раз мне пришлось броситься в туалет, где меня стошнило, но сейчас я насмотрелась до бесчувствия. Я ничего не ощущаю, когда на экране появляется фото Стрейна. Когда ведущий говорит: «Обвинения от пяти учениц», меня даже не передергивает.

Примерно через сутки сюжет начинает двигаться на юг. Его подхватывают газеты в Бостоне и Нью-Йорке, люди начинают писать колонки-размышления. Пытаясь уравновесить нынешнюю тенденцию выдвигать обвинения, они дают своим статьям заголовки вроде: «Не зашли ли мстительницы слишком далеко?», «Когда обвинения становятся смертельными» и «Пора поговорить об опасности голословных обвинений». В статьях наряду со Стрейном упоминается Тейлор – из нее лепят архетип не в меру рьяной изобличительницы-миллениалки, которая борется за социальную справедливость, никогда не задумываясь о последствиях своих действий. Кое-кто в соцсетях защищает Тейлор, но большинство упоенно мешает ее с грязью. Ее называют бессердечной эгоисткой, убийцей – ведь смерть Стрейна на ее совести, ведь это она довела его до самоубийства. Ведущий подкаста о правах мужчин посвящает сюжету целый эпизод, в котором называет Стрейна жертвой феминистской тирании. Его слушатели начинают травить Тейлор. Они достают ее телефон, ее домашний и рабочий адреса. Тейлор публикует в Фейсбуке скриншоты имейлов и сообщений от анонимных мужчин с угрозами изнасиловать ее, убить и разрезать на куски. Затем, через несколько часов, она исчезает. Ее страница блокируется, все открытые посты пропадают. Все происходит так быстро.

Я тем временем продолжаю отпрашиваться с работы и провожу у открытого ноутбука день за днем. Моя прикроватная тумбочка завалена обертками от еды и пустыми бутылками. Я пью, курю и разглядываю снятые Стрейном фото, где я предстаю подростком с детским лицом и тоненькими руками. Я выгляжу невозможно юной. На одном снимке я позирую без лифчика: улыбаясь, я протягиваю руки к объективу. На другом я сижу ссутулившись на пассажирском сиденье его универсала, со злостью глядя в камеру. На третьем – лежу лицом вниз в его постели с подтянутой до талии простыней. Помню, после того как он снял эту фотографию, я смотрела на нее и думала: как странно, что он считает ее эротичной, но тоже пыталась увидеть ее такой. Я говорила себе, что она похожа на кадр из клипа.

Я беру ноутбук, гуглю «Фиона Эппл Сriminal», открываю видео, где появляется угрюмая и грациозная Фиона-подросток. Она поет о том, какой плохой девочкой была, и я вспоминаю, как в переулке за баром разведенный мужчина спросил меня: «Ты была плохой девочкой? Ты выглядишь так, словно вела себя плохо». Я вспоминаю, как Стрейн жаловался, что я превратила его в преступника. Я видела в этом столько власти. Я могла отправить его за решетку и, когда на меня находила стервозность, воображала Стрейна в тесной одиночной камере, где его занимали бы лишь мысли обо мне.

Клип заканчивается, и я собираю снимки, бросаю их обратно в коробку. В эту гребаную коробку. Обычные девушки хранят в коробках из-под обуви любовные письма и высушенные бутоньерки; я храню детское порно. Будь у меня мозги, я бы все сожгла, особенно фотографии, потому что знаю, как бы их воспринял любой нормальный человек. Они выглядят, как улики явного преступления, конфискованные у какой-то банды сутенеров. Но я никогда не смогла бы на это пойти. Это все равно что поджечь саму себя.

Я задаюсь вопросом, могут ли меня арестовать за хранение фотографий, на которых снята я сама. Возможно, я сама превращаюсь в педофила и неспроста так завожусь в присутствии девочек-подростков. Я думаю о том, что насильники всегда подвергались насилию в детстве. Говорят, это порочный круг, которого можно избежать, если ты готов потрудиться. Но я слишком ленива, чтобы выкидывать мусор, слишком ленива, чтобы убираться. Нет, ничего из этого не имеет ко мне никакого отношения. Я не подвергалась насилию, все было не так.

Хватит думать. Позволь себе погоревать – но как я могу горевать, когда не было ни некролога, ни информации о похоронах, только эти статьи, написанные незнакомцами? Я не знаю даже, кто должен заниматься организацией похорон. Может, его сестра, которая живет в Айдахо? Но даже если назначат похороны, кто на них придет? Мне ходить нельзя. Люди увидят меня и все поймут. «Расскажи мне, что произошло, – скажут они. – Расскажи нам, что он с тобой сделал».

Мой мозг начинает буксовать, внезапно мне кажется, что в спальне мигает стробоскоп, так что я принимаю лоразепам, курю травку и снова ложусь в постель. Прежде чем догнаться, я всегда дожидаюсь, пока подействует первая таблетка. Я никогда не перегибаю палку. Я осторожна, а потому знаю, что моя проблема несерьезна, если она вообще у меня есть, а может быть, у меня и нет никакой проблемы.

Это нормально. Выпивка, трава, лоразепам, даже Стрейн – это совершенно нормально. Это ерунда. Это естественно. У всех интересных женщин в юности были любовники постарше. Это обряд инициации. Ты входишь девочкой, а выходишь еще не совсем женщиной, но уже почти – девушкой, которая осознает себя и собственную власть. Самоанализ – это хорошо. Он приводит к уверенности в себе, к пониманию своего места в мире. Стрейн заставил меня увидеть себя так, как никогда не смог бы мальчик моего возраста. Никому не убедить меня, что было бы лучше, если бы я была похожа на других девочек из школы – делала бы минеты и дрочила одноклассникам. Весь этот бесконечный труд – и все только для того, чтобы тебя обозвали шлюхой и бросили. По крайней мере, Стрейн меня любил. По крайней мере, я знала, каково это, когда тебя обожествляют. Он пал к моим ногам еще до первого поцелуя.

Новый раунд: выпивка, трава, таблетка. Я хочу опуститься настолько, чтобы скользнуть на глубину и плавать, не нуждаясь в воздухе. Стрейн – единственный, кто когда-либо понимал это желание. Не умереть, но уже быть мертвой. Помню, как я пыталась объяснить это Айре. Пары слов хватило, чтобы он заволновался, а волнение никогда ни к чему хорошему не приводит. Волнение заставляет людей лезть не в свое дело. Всякий раз, когда я слышала: «Ванесса, я за тебя волнуюсь», мою жизнь разрывало на куски.

Виски, травка, больше никакого лоразепама. Я знаю меру. Несмотря на все это, у меня есть голова на плечах. Я в состоянии о себе позаботиться. Посмотрите на меня – я в норме. Я в порядке.

Я тянусь к ноутбуку, снова проигрываю клип. Девочки-подростки извиваются в нижнем белье, а безлицые мужчины опускают их головы и руки. В двенадцать лет Фиону Эппл изнасиловали. Помню, как она рассказывала об этом в интервью, когда мне тоже было двенадцать. Она говорила об этом так открыто – произносила это слово свободно, будто любое другое. Все случилось прямо перед дверью ее квартиры; все время, что этот мужчина делал то, что делал, она слышала лай своей собаки из-за двери. Помню, как я плакала над этой подробностью, обнимая нашу старую овчарку, как хоронила в ее шерсти горючие слезы. В то время у меня не было причин бояться изнасилования – я была везучим ребенком, окруженным любовью и заботой, – но эта история меня потрясла. Даже тогда я каким-то образом чувствовала, что меня ждет. Впрочем, какая девочка этого не чувствует? Угроза насилия тяготеет над тобой всю жизнь. Опасность всверливают тебе в голову, пока насилие не начинает казаться неизбежным. Ты растешь, задаваясь вопросом, когда же оно наконец случится.

Я гуглю «интервью Фиона Эппл» и читаю, пока не начинает мутнеть в глазах. Строчка из статьи девяносто седьмого года о том же клипе в журнале SPIN вызывает у меня смешок со всхлипом: «При просмотре этого клипа чувствуешь себя таким же извращенцем, как Гумберт Гумберт». Стоит мне посильнее дернуть за любую ниточку, как из клубка вытягивается «Лолита». Позже в статье Фиона задает журналисту несколько вопросов о своем насильнике, об ее изнасиловании:

«Сколько сил нужно, чтобы причинить боль маленькой девочке? Сколько сил нужно девочке, чтобы это пережить? Кто из них, по-вашему, сильнее?» Вопросы повисают в воздухе, ответы очевидны: она сильнее. Я тоже сильная. Никто еще не смог понять, насколько я сильна.

Только меня не насиловали. То есть не по-настоящему. Иногда Стрейн причинял мне боль, но не так. Хотя я могла бы заявить, что он меня изнасиловал, и не сомневаюсь, что мне бы поверили. Я могла бы присоединиться к этому движению, в котором тысячи женщин возводят стены из каждого несчастья в своей жизни, но я не собираюсь лгать, чтобы стать как все. Не собираюсь называть себя жертвой. Если таких женщин, как Тейлор, утешает этот ярлык – на здоровье, но именно мне он позвонил, когда был в шаге от смерти. Он сам это сказал: со мной все было по-другому. Он любил меня, он любил меня.

Когда я вхожу в кабинет Руби, она сразу говорит:

– С вами что-то не так.

Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но не могу поднять глаза выше оранжевой шали на ее плечах.

– Что случилось?

Я облизываю губы.

– У меня горе. Я потеряла важного для меня человека.

Она кладет руку на грудь.

– Неужели вашу мать?

– Нет, – говорю я, – не ее.

Руби ждет объяснений; с каждой секундой она все больше хмурится. Обычно я очень откровенна, всегда прихожу к ней с несколькими заранее заготовленными темами, которые хочу обсудить. Ей никогда не приходилось вытаскивать из меня слова щипцами.

Я перевожу дыхание.

– Если я расскажу вам о чем-нибудь незаконном, вы будете обязаны сообщить в полицию?

Застигнутая врасплох, Руби медленно отвечает:

– Зависит от того, что вы расскажете. Если вы кого-то убили, я обязана об этом сообщить.

– Я никого не убивала.

– Я так и думала.

Она ждет, что я продолжу, и моя скрытность внезапно начинает казаться мне нелепой.

– Горе, которое я переживаю, связано с насилием, – говорю я. – Или с тем, что считают насилием другие. Я с ними не согласна. Мне просто нужно убедиться, что, если я не захочу, вы никому ничего не расскажете.

– Речь идет о насилии над вами?

Я киваю, не отрывая взгляд от окна за ее плечом.

– Я не вправе разглашать информацию без вашего прямого разрешения, – говорит Руби.

– Даже если я тогда была несовершеннолетней?

Она несколько раз быстро моргает.

– Неважно. Сейчас вы взрослый человек.

Я достаю из сумки телефон с заранее загруженной статьей о самоубийстве Стрейна и передаю его Руби. По мере чтения ее лицо мрачнеет.

– Это как-то связано с вами?

– Это учитель, который… – Я умолкаю, пытаюсь объяснить, но не нахожу слов. Нужных слов не существует. – Я однажды о нем упоминала. Не уверена, что вы помните.

Это было несколько месяцев назад, когда мы с психотерапевтом еще только начинали узнавать друг друга. В то время в конце сеанса она задавала мне обыкновенные вопросы – что-то вроде завершающих движений после долгой тренировки. Где я выросла, как развлекаюсь – обычные скучные темы. Однажды Руби начала спрашивать о моих писательских опытах, о колледже, о том, когда меня заинтересовало творчество. А потом спросила: «Поощряли ли ваше увлечение какие-нибудь учителя?» Этот невинный вопрос прорвал плотину. Я начала захлебываться, но не слезами, а глупым детским смехом. Я спрятала лицо в ладонях, сквозь пальцы поглядывая на ошеломленную Руби.

Под конец мне удалось сказать:

«Один учитель меня очень поощрял, но у нас были сложные отношения».

И после моих слов воздух в кабинете словно потяжелел. Казалось, это Стрейн говорил моими устами.

«Значит, тут кроется целая история», – сказала Руби.

Я, по-прежнему ерзая, кивнула.

Потом она очень тихо спросила:

«Вы в него влюбились?»

Не знаю, что я ответила. Наверное, так или иначе сказала да, а потом мы сменили тему, заговорили о чем-то другом. Но этот вопрос меня поразил. До сих пор поражает. Он предполагал активную роль – влюбилась ли я в него? Не помню, чтобы кто-то, с кем я делилась своей историей, меня об этом спрашивал. Вопросы сводились только к тому, спала ли я с ним, как все началось, как все закончилось, но никто ни разу не спросил, любила ли я его. После того сеанса мы больше об этом не упоминали.

У Руби отвисает челюсть.

– Так это был он?

– Простите, – говорю я. – Знаю, нельзя было вот так все это на вас вываливать.

– Не извиняйтесь.

Еще немного почитав, Руби кладет телефон экраном вниз на маленький столик между нами и смотрит мне в глаза. Спрашивает, с чего я хочу начать.

Она терпеливо слушает, в то время как из меня по капле сочатся слова. Я, как могу, стараюсь изложить ей краткую сводку: как все началось, что было дальше. Я не говорю о чувствах, о том, как это повлияло на меня, но даже сухие факты приводят Руби в ужас. Хотя не уверена, что заметила бы ее реакцию, если бы не успела так хорошо ее изучить. Ужас отражается только в ее глазах.

Когда час подходит к концу, она называет меня смелой – за то, что я призналась, доверилась.

– Для меня честь, – говорит она, – что вы решились поделиться этим со мной.

Уходя из ее кабинета, я спрашиваю себя, когда же приняла это решение. Неужели я пришла к ней с неосознанной готовностью открыться? Или все случилось помимо моей воли?

Меня гонит вперед одержимость, вызванная исповедью, внезапная легкость, оттого что я излила душу. Я обхожу группу туристов, один из которых говорит другому: «Никогда не видел столько окурков. Я ожидал, что здесь будет красиво». Я думаю о том, что весь сеанс Руби вела себя со мной, как с пугливым зверьком, готовым сбежать. Ее сдержанность – эхо медленных ухаживаний Стрейна. Каким он всегда был осторожным! Сначала прислонился коленом к моему бедру – такая мелочь могла быть случайностью, потом положил руку мне на колено и слегка похлопал – обыкновенный дружеский жест. Хлоп-хлоп-хлоп. Я и раньше видела, как учителя обнимают своих учеников, в этом нет ничего особенного. А дальше все только набирало обороты, потому что он понял, что я не против. Это ведь и значит, что все добровольно, – когда тебя постоянно спрашивают, чего ты хочешь? Хотела ли я, чтобы он меня поцеловал? Хотела ли я, чтобы он до меня дотронулся? Хотела ли я, чтобы он меня трахнул? Меня медленно тянули в пламя – почему все так боятся признать, как приятно это бывает? Принимать ухаживания – значит быть любимой и принимать заботу, словно хрупкая драгоценность.

Одержимость ослабевает и улетучивается, как только я попадаю в свою душную квартиру и вижу привычный бардак: незаправленную постель, обертки от еды на кухонной стойке, висящий на холодильнике календарь, который Руби заставила меня завести несколько месяцев назад. Каждый день посвящался до стыдного примитивным делам, которые естественно даются большинству людей, – постирать, вынести мусор, купить продукты, заплатить за аренду. Если бы эти задачи не маячили у меня перед глазами, я бы ходила в грязной одежде и ела только чипсы из ближайшего магазина.

По всей гостиной разложены фотографии, на радиаторе висит пижама с клубничками. Я спрашиваю себя, каких высот безумия я достигла и как далеко еще смогу зайти. Возможно, однажды я превращусь в женщину, которая заколачивает в своей квартире окна, чтобы ей не мешали жить в грязи собственного прошлого. Я рассказала Руби, что все это уже воображала: что он умрет, и как именно, и что я почувствую. Он был старше на двадцать семь лет; я была готова. Но я представляла себе, как он, иссохший и беспомощный, глядит на меня со смертного одра. В моих фантазиях он оставлял мне что-то настоящее: свой дом, машину или просто деньги. Как Гумберт в самом конце, когда он дал Ло конверт с наличными – осязаемую плату за все, через что заставил ее пройти.

В середине последнего сеанса Руби сказала, что, по ее ощущениям, во мне накопилось столько всего, что меня вот-вот разорвет изнутри. От желания открыться, говорила она, у меня полыхала душа.

«Нам надо быть осторожными, – сказала она, – и не слишком торопиться».

Но, стоя в своей гостиной, я воображаю, каково было бы стать безрассудной. У меня перехватывает дыхание при мысли, что бы произошло, если бы я облила бензином все эти улики, ведущие из тридцати двух в пятнадцать лет. Какие разрушения я бы произвела, бросив спичку и спалив их дотла.

2001

НАЧАЛО ИЮНЯ, ПЕРВЫЙ СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ после двух недель дождя. Мошки исчезли, но, пока мы затаскивали в озеро плот, вокруг вились густые тучи комаров. Взяв каждый по веслу, мы с папой сели на противоположных концах плота и вывели его мимо валунов на глубину; там папа привязал его к якорю и снял буек. Какое-то время мы сидели на плоту. Папа болтал ногой в воде, я, подтянув колени к груди, прикрывала свой старый растянутый купальник: сгнившая резинка, узлы на обвисших лямках, чтобы те не спадали с плеч. На берегу, пыхтя, бегала Бэйб, привязанная к сосновому стволу. Ни мне, ни папе не хотелось плыть обратно домой. Жарких дней было мало, и вода пока оставалась холодной.

Солнечные лучи струились до самого дна, и я видела бревна, затонувшие сто лет назад, когда озеро и окрестные леса принадлежали лесопилке. Ближе к берегу солнечные рыбы сторожили свои кладки – идеально ровные круги песка, трудолюбиво очищенные их хвостовыми плавниками. Над водой в поисках надежного места для спаривания, слившись длинными телами, метались стрекозы. Две сели мне на предплечье: ярко-голубые тельца, прозрачные крылышки.

– Похоже, тебе уже получше, – сказал папа.

Вот как мы теперь говорили о Стрейне, о Броувике, обо всем, что случилось, – расплывчатыми недомолвками. Никто еще не упоминал об этом так прямо, как сейчас папа. Он не сводил глаз с Бэйб, не оглянулся, чтобы посмотреть, как я отвечу. Я заметила, что он теперь часто отводит взгляд, и знала, что дело в случившемся, но говорила себе, что это из-за того, что я два года прожила отдельно, из-за того, что я повзрослела, да и вообще, какой отец захочет смотреть на свою дочь-подростка в растянутом купальнике.

Я молча смотрела на стрекоз. Мне и правда стало лучше – по крайней мере, лучше, чем месяц назад, когда я уехала из Броувика, но признать это было бы все равно что оставить все в прошлом.

– Ладно, чего тянуть. – Папа встал, нырнул в воду, с уханьем выплыл на поверхность. – Господи, холод-то какой. – Он посмотрел на меня: – Ты идешь?

– Я еще пару минут посижу.

– Как знаешь.

Я смотрела, как он плывет к берегу, где дожидалась Бэйб, готовая слизать капли с его лодыжек. Закрыв глаза, я слышала шум воды, набегающей на плот, щебетание синиц, лесных дроздов и плачущих горлиц. Когда я была помладше, родители говорили, что я вылитая плачущая горлица: вечно дуюсь, вечно со скорбным лицом.

Когда я нырнула, холод пробрал меня до костей, и долю секунды я не могла ни плыть, ни шевелиться. Мое тело опустилось к черно-зеленому дну, но потом плавно всплыло на поверхность, и я подняла лицо наверх, к солнцу.

У меня засосало под ложечкой, когда я, подходя к дому, увидела на подъездной дорожке мамину машину. По дороге с работы она заехала за пиццей.

– Тащи тарелку, – сказал папа. Он сложил свой кусок вдвое, смачно откусил.

Мама бросила сумочку на стойку, скинула туфли и заметила, что я стою в купальнике и с мокрыми волосами.

– Ванесса, ради бога, возьми полотенце. Ты весь пол закапаешь.

Не обращая на нее внимания, я разглядывала пиццу, кружочки сосисок и сыра. Хотя руки у меня тряслись от голода, я поморщилась:

– Фу. Посмотри на этот жир. Мерзость.

– Хорошо, – сказала мама. – Не ешь.

Папа, предчувствуя ссору, вышел из кухни в гостиную и включил телевизор.

– А что мне тогда съесть? В этом доме все несъедобное.

Мама прикоснулась двумя пальцами ко лбу.

– Ванесса, пожалуйста. Я не в настроении.

Я распахнула дверцу шкафчика, достала одну из банок.

– Хэш из солонины, срок годности… – Я посмотрела на дату. – Истек два года назад. Супер. Вкуснятина.

Мама выхватила у меня банку, бросила ее в мусорное ведро, ушла в ванную и захлопнула за собой дверь.

Позже, когда я лежала в постели и записывала в блокнот сцены, которые безостановочно проигрывались у меня в голове, – Стрейн впервые прикасается ко мне за своим столом, ночи, проведенные в его доме, дни в его кабинете, – мама зашла ко мне с двумя кусочками пиццы. Она поставила тарелку на тумбочку, села на край кровати.

– Может, съездим на выходных на побережье? – спросила она.

– И что там делать? – пробормотала я.

Я не поднимала взгляд от блокнота, но чувствовала, что причинила маме боль. Она пыталась затащить меня обратно в то время, когда я была маленькой, и нам с ней никогда не нужно было что-то делать – мы просто садились в машину, ехали куда глаза глядят и радовались тому, что мы вместе.

Мама смотрела на блокнот, склонив голову, чтобы увидеть, что я пишу. На страницах раз за разом повторялись слова «класс», «парта» и «Стрейн».

Я перевернула блокнот.

– Я тебе не мешаю?

– Ванесса, – вздохнула она.

Мы враждебно посмотрели друг на друга. Она вглядывалась мне в лицо в поисках перемен, а может, чего-то знакомого. Она знала. Под ее взглядом я теперь думала только об одном: она знает. Поначалу я боялась, что она свяжется с Броувиком или полицией или хотя бы скажет папе. Неделями, всякий раз, как звонил телефон, мое тело собиралось с силами перед неизбежным скандалом. Но ничего так и не случилось. Она хранила мою тайну.

– Если ничего не было, – сказала она, – ты должна научиться жить дальше.

Мама похлопала меня по ладони и, не обращая внимания на то, как я дернулась, встала. Она оставила дверь в мою спальню приоткрытой, и я поднялась, чтобы ее захлопнуть.

Жить дальше. Когда я впервые поняла, что она будет молчать, мне стало легче, но теперь облегчение начало выдыхаться до чего-то похожего на разочарование. Потому что, по всей видимости, договоренность была такова: «Если ты хочешь, чтобы я сохранила твою тайну, мы должны притвориться, что ничего не было», – а я так не могла. Я собиралась вспоминать случившееся изо всех сил. Жить воспоминаниями, пока не увижу его снова.

Лето тянулось дальше. Ночью я лежала в постели и слушала крики гагар. Днем, пока родители были на работе, я гуляла по грунтовке и собирала дикую малину, пекла малиновые оладьи, заливала их сиропом и наедалась до тошноты. Я лежала во дворе, уткнувшись лицом в сорняки, и слушала, как в озере в поисках рыбы скачет Бэйб. Она стряхивала россыпь капель мне на спину, подталкивала меня носом в шею, как бы спрашивая, все ли со мной хорошо.

Я предпочитала считать это затишьем в своей истории, временным изгнанием, которое испытает мою преданность, но в конечном счете сделает меня сильнее. Я смирилась с тем, что не могу связаться со Стрейном, по крайней мере в ближайшее время. Даже если бы мои родители не проверяли определитель номера и телефонные счета, все равно (как я полагала) кто-то прослушивал линию и читал имейлы. Один звонок от меня – и его могли уволить. Копы могли появиться на его пороге. Странно было считать себя настолько опасной, но взгляните, что уже произошло, – едва открыв рот, я привела нас на грань катастрофы.

Все, что я могла, – это страдать. Выводить каноэ на середину озера и дожидаться, пока его снова прибьет к берегу, в тысячный раз перечитывать «Лолиту» и изучать выцветшие пометки Стрейна. Вглядываться в страницу сто сорок, где в сцене, когда Гумберт с Ло едут в машине после первого секса, более свежими с виду чернилами была подчеркнута строка: «Оно было очень своеобразное, это ощущение: томительная, мерзкая стесненность – словно я сидел рядом с маленькой тенью кого-то, убитого мной». Вспоминать, как Стрейн отвозил меня назад в кампус после первой ночи, которую я провела у него дома, его пристальный взгляд, когда он спросил, все ли в порядке. Писать в блокноте: «Если ты малолетка, значит, в твоей власти одним прикосновением превратить мужчину в преступника».

Август вселял в меня страх, потому что после дня заселения в Броувик я больше не смогла бы делать вид, будто еще есть шанс, что все образуется само собой, что однажды утром я проснусь, а фургон будет уже загружен, и родители закричат: «Сюрприз! Все устроено. Конечно, ты возвращаешься!» Утром в день заселения я проснулась в пустом доме. Родители уехали на работу. Записка на кухонной стойке велела мне пропылесосить, помыть посуду, вычесать Бэйб, полить помидоры и цукини. По-прежнему в пижаме, я надела кеды и ушла в лес. Я побежала прямо вверх по утесу, поросль царапала мне голени. На вершине я, запыхавшись, оглядела озеро, гору, эту длинную, низкую китовую спину, вздымающуюся из земли. Бесконечные леса рассекал только жгут шоссе, по которому, будто игрушки по треку, скользили многотонные грузовики. Я представила, что вхожу в пустую комнату в общежитии и вижу пятна солнца на голом матрасе и чужие инициалы, выцарапанные на подоконнике. Я вообразила, как за партами занимают места новые ученики, а Стрейн смотрит на них и думает обо мне.

Моя новая школа находилась в длинном одноэтажном здании, которое на скорую руку возвели в шестидесятых, чтобы уместить всех беби-бумеров, и с тех пор не ремонтировали. Школа делила парковку с одноэтажным торговым центром, в котором располагались супермаркет со скидками, прачечная самообслуживания, центр телемаркетинга, где продавали кредитки, и забегаловка, где до сих пор разрешалось курить.

Школа представляла собой полную противоположность Броувика: выступления чирлидерш; дети в футболках и джинсах; курсы профессиональной подготовки; куриные наггетсы и куски пиццы в столовой; устланные ковролином аудитории, настолько переполненные, что в них не помещалось ни одной лишней парты. Утром, отвозя меня в школу, мама говорила, как это удачно, что мой первый день в этой школе совпадает с началом учебного года, как я сразу вольюсь в коллектив; но уже в коридоре стало ясно, что на мне клеймо. Ребята, которых я помнила по средней школе, отводили глаза, а незнакомые открыто таращились на меня. На продвинутом французском выяснилось, что все уроки в учебнике я уже проходила. Двое мальчиков рядом со мной перешептывались о какой-то новенькой. Они слышали, что в школу перевели какую-то девятиклассницу – шлюху, которая жмахала учителя.

Поначалу я только ослепленно моргала над своим учебником. Жмахала?

Затем меня накрыло волной гнева. Эти парни понятия не имели, что девушка, которую они обсуждают, сидит рядом с ними, а мне оставалось либо молча слушать, либо устроить сцену и выдать себя. И то и другое было несправедливо. Возможно, мальчики решили, что я тоже старшеклассница, как и они, но, скорее всего, им просто не приходило в голову, что я могу быть той самой девушкой. Должно быть, с виду я – ненакрашенная, одетая в вельветовые брюки десятого размера – казалась заурядной. «Ты?!» – с недоверием спросили бы они, неспособные представить, что я и есть та шлюха, которую они себе навоображали.

В четвертый день учебы две девочки поравнялись со мной по пути в столовую. Одну, Джейд Рейнольдс, я знала по средней школе. Ее каштановые волосы были выкрашены в медно-рыжий, и она больше не носила широкие джинсы и ожерелья со штангами, но по-прежнему густо подводила глаза. Другую девочку, Чарли, я узнала по урокам химии. Она была высокой, пахла сигаретами, а волосы у нее были высветлены почти до белизны. Из-за крючковатого носа ее глаза выглядели слегка косыми, как у сиамской кошки.

Джейд улыбнулась мне на ходу – ее улыбка больше походила не на любезность, а на назойливое любопытство.

– Ванесса, привет, – радостно сказала она, растягивая слова. – Хочешь поесть с нами?

Я инстинктивно ссутулилась, покачала головой, чувствуя западню.

– Да нет, я в порядке.

Джейд склонила голову.

– Уверена? – Она продолжала улыбаться странной ищущей улыбкой.

– Да ладно, – грубым голосом сказала Чарли. – Никто не хочет есть в одиночестве.

Девочки направились прямо к угловому столу. Не успела я сесть, как Джейд, широко распахнув карие глаза, наклонилась ко мне.

– Ну, – сказала она. – Почему ты сюда перевелась?

– Мне там не понравилось, – ответила я. – Учиться в пансионе слишком дорого.

Джейд и Чарли переглянулись.

– Мы слышали, что ты занималась сексом с учителем, – сказала Джейд.

В каком-то смысле я испытала облегчение – оттого, что меня наконец спросили напрямую, а еще оттого, что я увидела, как моя история ползет за мной через весь штат, отказываясь оставаться в прошлом. Сколько бы родители ни притворялись, что ничего не было, но все было, было.

– Он был красавчиком? – спросила Чарли. – Я бы трахнула крутого учителя.

Они с любопытством смотрели, как я мучаюсь над ответом. Я знала, что их фантазии, как и домыслы ребят с французского, далеки от правды. Они представляли себе молодого учителя, красивого, как в кино. Интересно, что бы они обо мне подумали, если бы увидели пузатого Стрейна в проволочных очках.

– Так это правда? – с ноткой сомнения спросила Джейд. Она не могла до конца в это поверить.

Я пожала плечами, ничего не подтверждая, но и не отрицая, и Чарли с понимающим видом кивнула.

Джейд достала из рюкзака пачку крекеров с арахисовым маслом и поделилась с подругой. Обе разламывали крекеры и соскребали масло зубами, посматривая на обходящего столовую учителя. Как только тот склонился, обращаясь к компании за одним из столов в другом конце зала, Джейд и Чарли вскочили.

– Пошли, – сказала Чарли. – Захвати рюкзак.

Они побежали по коридору, свернули за угол в маленькое крыло школы и вышли в галерею, ведущую в пристройку. Потом пролезли под перилами и спрыгнули на траву.

Я нерешительно замерла, и тогда Чарли протянула руку вверх и сильно ударила меня по лодыжке.

– Прыгай, пока тебя никто не увидел.

Мы побежали по лужайке к парковке и торговому центру, где люди толкали перед собой тележки, полные пакетов с продуктами. Прислонясь к пустому такси, какой-то мужчина наблюдал за нами, затягиваясь сигаретой.

Чарли схватила меня за рукав и повела в сумермаркет. Я таскалась за ними вдоль рядов. Сотрудники посматривали на нас. Им было ясно, что мы старшеклассницы; рюкзаки выдавали нас с головой. Немного послонявшись по магазину, Чарли и Джейд направились в отдел косметики.

– Мне нравится, – сказала Джейд, изучая дно тюбика помады.

Она протянула тюбик Чарли. Та перевернула его и прочла название оттенка:

– «Вино со всем».

Джейд передала помаду мне.

– Ничего, – сказала я, отдавая ее назад.

– Нет, – прошептала Джейд. – Положи в карман.

Осознав, что происходит, я стиснула помаду в кулаке. Чарли одним плавным движением засунула себе в рюкзак три флакончика с лаком для ногтей. Джейд положила в карман две помады и подводку для глаз.

– Пока хватит, – сказала Чарли.

Я пошла за ними назад к выходу. А когда мы проходили мимо пустой кассы, бросила помаду к шоколадкам.

В параллельной вселенной я по-прежнему училась в Броувике. В «Гулде» мне снова досталась комната на одного – на этот раз побольше, посветлее. Вместо химии, истории США и алгебры я изучала звездную астрономию, социологию рок-н-ролла, искусство математики. Стрейн вел у меня направленное чтение, и после уроков мы встречались в его кабинете, чтобы обсудить книги, которые он мне задавал. Мысли перетекали из него в меня напрямую, между нашими умами и нашими телами существовала неразрывная связь.

Покопавшись в шкафу у себя в комнате, я нашла глянцевые брошюры, которые когда-то принесла домой – восьмиклассница, грезившая о галактиках. Я разрезала страницы и приклеила вырезки на обложку своего дневника: столы в обеденном зале, накрытые скатертями по случаю родительских выходных; школьники в библиотеке, склонившиеся над книгами; осенний кампус, омытый золотым светом и кленово-красной огненной листвой. Нам в почтовый ящик подкинули каталог L.L. Bean, и его я тоже разрезала. Все до одного мужчины в этом каталоге были дублерами Стрейна: в твидовых пиджаках, клетчатых рубашках и походных ботинках, держащие в руках кружки дымящегося черного кофе. Я скучала по нему до изнеможения. Я таскала свое тело из класса в класс, разбивала дни на приемлемые отрезки. Если не на часы, то на минуты. Стоило мне задуматься о том, сколько дней лежало впереди, как я начинала сходить с ума от мыслей, которых должна была избегать. Например, мне приходило в голову, что, возможно, быть мертвой – не самое ужасное. Возможно, это было бы не так уж плохо.

На третьей неделе упали башни-близнецы, и в школе мы весь день смотрели новости. На машинах, куртках прохожих, рядом с кассами в универсамах начали появляться миниатюрные американские флаги. По телевизору в столовой показывали Fox News, а мои родители каждый вечер часами смотрели те же кадры по CNN: из башен вырывался дым; Джордж Буш с мегафоном в эпицентре; домыслы обозревателей о происхождении писем с сибирской язвой. Моя новая учительница литературы повесила перед своим столом картинку с плачущим белоголовым орланом, а в углу доски написала: «НЕ ЗАБУДЕМ». Я же думала только о Стрейне, о своей собственной утрате. В блокноте я написала: «На нашу страну напали. Это трагический день». Я закрыла его, открыла снова и добавила: «И все же думать я могу только о себе. Я ужасная эгоистка». Я надеялась, что от этих слов мне станет стыдно, но не почувствовала ничего.

В обед мы с Чарли и Джейд курили сигареты, спрятавшись между двумя заваленными картоном мусорными баками за торговым центром. Джейд хотела, чтобы Чарли прогуляла химию и они вместе куда-то пошли – может, в торговый центр? Я не знала. Я не особо прислушивалась. На самом деле Джейд просто ревновала. Ее бесило, что мы с Чарли ходим на химию без нее. Целых пятьдесят минут, к которым у нее не было доступа.

– Я не могу прогулять, – сказала Чарли, стряхивая пепел. На среднем пальце у нее было вытатуировано крошечное сердечко, по ее словам набитое вручную парнем ее матери. – У нас сегодня самостоятельная. Да, Ванесса?

Я неопределенно повела головой. Я понятия не имела.

Джейд со злостью посмотрела на загрузочный док супермаркета, на припаркованные задом восемнадцатиколесные грузовики.

– Ясно, – пробормотала она.

– О господи, расслабься, – рассмеялась Чарли. – Сходим после школы. Боже, какая ты, мать твою, дерганая.

Джейд, раздувая ноздри, выпустила облако дыма.

На химии Чарли прошептала, что она течет по Уиллу Ковьелло, так сильно его хочет, что готова сделать ему минет, а она никогда не берет в рот. Я была так поглощена своей тетрадью, где по памяти записала расписание Стрейна, что едва ее слышала. Прямо сейчас он вел английский у сидящих за партами десятиклассников. На моем стуле сидел кто-то другой.

– Разве это не ужасно? – спросила Чарли. – Думаешь, я убожество?

Я не отрывала глаз от тетради.

– Думаю, ты можешь делать все, что хочешь, с кем хочешь.

Я смотрела на второе занятие в расписании Стрейна – у него было окно. Я представляла, как он сидит на твидовом диване в своем кабинете со стопкой непроверенных домашних работ на коленях и мысли его устремляются ко мне.

– Вот поэтому ты мне и нравишься, – сказала Чарли. – Ты такая крутая. Надо потусить вместе. В смысле по-настоящему. Вне школы.

Я подняла взгляд.

– Как насчет пятницы? Можешь прийти в боулинг.

– Мне не очень нравится боулинг, – ответила я.

Она закатила глаза:

– Мы в него и не играем.

Я спросила, чем же они там занимаются, но Чарли только ухмыльнулась, нагнулась к газовому клапану и, выпятив губы, собралась его открыть. Я схватила ее за руку, и она хрипло, громко рассмеялась.

В пятницу вечером Чарли заехала за мной, зашла в дом и познакомилась с моими родителями. Ее волосы были забраны в аккуратный хвост, а татуировку закрывало кольцо.

Она сказала моей маме, что получила права год назад. Ложь вышла такой гладкой, что в нее поверила даже я. Я заметила, как переглядываются родители. Мама ломала руки, но я знала, что им не хочется запрещать мне гулять. По крайней мере, я заводила друзей, начинала вливаться в коллектив.

Как только мы с Чарли вышли на подъездную дорожку, где родители не могли нас услышать, она сказала:

– Боже, ты реально живешь в долбаной глуши.

– Знаю, меня это бесит.

– Я бы тоже бесилась. Знаешь, в прошлом году я встречалась с одним местным парнем. – Она назвала его имя, но я впервые его слышала. – Он был чуть постарше, – объяснила она.

Машина с визгом сорвалась с места, и я представила, как вздрагивает моя мама.

– Ага, извиняюсь, – сказала Чарли. – Глушитель плохой.

Одной рукой она крутила руль, а в другой держала сигарету. Дым выплывал в щель над приспущенным стеклом. На Чарли были перчатки без пальцев, усыпанная кошачьей шерстью куртка. Она расспрашивала обо мне, о том, что я думаю о разных людях из школы, о том, как я ходила в Броувик. По ее словам, она была помешана на школах-пансионах.

– Круто там было? – спросила она. – Наверняка. Полно богатеньких, да?

– Не все были богаты.

– Всюду наркота?

– Нет. Там было совсем по-другому. Это… – Я вспомнила белый дощатый кампус, осенние дубы, сугробы выше головы, учителей в джинсах и фланелевых рубашках, окутанного тенью Стрейна, наблюдающего за мной из-за своего стола. Я покачала головой. – Это трудно описать.

Чарли высунула кончик сигареты из окна.

– Ну, ты везучая. Хоть и провела там всего пару лет. Моя мама ни за что бы на такое не раскошелилась.

– У меня была стипендия, – быстро сказала я.

– Ага, но моя мама все равно меня бы не пустила. Она меня слишком любит. Я вот о чем: как можно разрешить своему четырнадцатилетнему ребенку жить отдельно? Это же бред. – Она затянулась, выдохнула и добавила: – Извини. Уверена, что твоя мама тебя любит. Просто с моей, наверное, все по-другому. Мы близки. Мы с ней только вдвоем.

Я отмахнулась, сказала, что все нормально, но от ее слов у меня закололо сердце. Возможно, мне стало больно как раз потому, что она могла быть права. Возможно, меня недостаточно любили. Возможно, эта недолюбленность вылилась в одиночество, которое он во мне разглядел.

– Сегодня там должен быть Уилл, – сказала Чарли.

Она так резко сменила тему, что я уже собралась было спросить, кто такой Уилл, но тут вспомнила, что она сказала на химии: «Уилл Ковьелло такой красавчик, что я сделаю ему минет. Спорим, сделаю». Я знала Уилла Ковьелло с детского сада. Он был на год старше меня, учился в выпускном классе и жил в большом доме с теннисным кортом. В средней школе девочки называли его принцем Уильямом.

В боулинге нас уже ждала Джейд, одетая в атласный топ на бретельках, под которым не было лифчика. В помещении был полумрак, за дорожками стояли длинные столы. Там сидели ребята из нашей школы; их лица были мне знакомы, но большинство имен я забыла. Из-за открытой двери примыкающего к боулингу спортбара доносилась музыка из автомата и запах пива.

Чарли села рядом с Джейд.

– Уилла видела?

Когда Джейд кивнула и показала на двери, Чарли вскочила так резко, что чуть не сшибла стул.

В ее отсутствие Джейд со мной не разговаривала. Она демонстративно меня не замечала, смотрела мимо. На ее веках темнели заостренные стрелки подводки. На моей памяти она раньше так не красилась.

Из бара вышли мужчины со стаканами в руках, скользя взглядом по темному помещению. Увидев наш стол, мужчина в камуфляжной куртке помахал своему другу. Тот только покачал головой и вскинул руки, как бы говоря: «С этими я связываться не собираюсь».

Я смотрела, как мужчина в камуфляжной куртке подходит к нам, как он таращится на Джейд и ее вызывающий топ. Он подтянул к нам стул, поставил на стол свой стакан.

– Надеюсь, вы не против, если я тут сяду, – сказал он, растягивая гласные. – Народу столько, что мне больше некуда податься.

Это была шутка, свободных мест было полно. Он рассчитывал, что Джейд засмеется, но та не хотела на него даже смотреть. Она сидела прямо, как палка, скрестив руки на груди.

– Все окей, – тихо сказала она.

Несмотря на свои бесцеремонные подкаты, выглядел мужчина вполне неплохо. В таких с возрастом превратятся наши одноклассники – в мужчин с фургоном и тягучим мэнским выговором.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

Вопрос прозвучал резче, чем мне хотелось, – как обвинение, – но мужчина оставался невозмутимым. Забыв о Джейд, он тут же переключил внимание на меня и сказал:

– Кажется, я должен задать тебе тот же вопрос.

– Я первая спросила.

Он ухмыльнулся:

– Ладно, но тебе придется попотеть. Я закончил старшую школу в восемьдесят третьем.

Я на секунду задумалась; Стрейн окончил школу в семьдесят шестом.

– Тебе тридцать шесть.

Мужчина поднял брови, отхлебнул из своего стакана.

– Тебе противно?

– Почему мне должно быть противно?

– Потому что тридцать шесть – это старость. – Он засмеялся. – А тебе сколько?

– Сколько ты мне дашь?

Он оглядел меня с ног до головы.

– Восемнадцать.

– Шестнадцать.

Он снова засмеялся, покачал головой:

– Боже.

– Это плохо?

Вопрос был глупый, и я сама это знала. Конечно, плохо. Это было написано у него на лице. Я покосилась на Джейд, и та посмотрела на меня так, словно впервые видит и понятия не имеет, кто я такая.

Старшеклассница, сидящая на другом конце стола, наклонилась к нам.

– Эй, можно мне глотнуть? – спросила она.

Мужчина слегка поморщился, как бы признавая, что это неправильно, но подтолкнул к ней стакан. Девушка сделала один глоток и визгливо хихикнула, будто мгновенно напилась.

– Ладно-ладно. – Мужчина потянулся за своим стаканом. – Не хочу, чтобы меня отсюда вышибли.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Крейг. – Он придвинул стакан ко мне. – Хочешь попробовать?

– Что это?

– Виски с колой.

Я потянулась к стакану.

– Люблю виски.

– А как зовут тебя, малолетка, которая любит виски?

Я откинула волосы с лица.

– Ванесса, – сказала я со вздохом, будто мне скучно до слез и внутри меня не полыхает пламя. Я гадала, считается ли это изменой и насколько разозлился бы Стрейн, если бы вошел и увидел эту сцену.

Чарли вернулась к столу. Лицо у нее горело, волосы растрепались. Она забрала у Джейд банку газировки и сделала щедрый глоток.

– Что случилось? – спросила та.

Чарли отмахнулась; она не хотела об этом говорить.

– Пошли отсюда. Я хочу пойти домой и отрубиться. – Она посмотрела на меня, внезапно вспоминая. – Твою мать, мне же нужно отвезти тебя домой.

Крейг пристально за нами наблюдал.

– Тебя подбросить? – спросил он меня.

Я отказалась; у меня покалывало все тело.

– Ты кто? – спросила Чарли.

– Я Крейг. – Он протянул ей руку, но Чарли продолжала мерить его взглядом.

– Ясно. – Она посмотрела на меня: – Ты с ним не поедешь. Я тебя отвезу.

Стараясь не выдавать облегчения, я сконфуженно улыбнулась Крейгу.

– Она всегда указывает тебе, что делать? – спросил он. Я покачала головой, и он наклонился ко мне: – А если я как-нибудь захочу с тобой поболтать? Как мне это сделать?

Он хотел, чтобы я дала ему свой номер, но я знала, что, услышав его голос, мои родители, скорее всего, позвонят в полицию.

– У тебя есть Instant Messenger?

– Типа AOL? Конечно, есть.

Под пристальным взглядом Чарли я выудила со дна сумки ручку и записала свой ник у него на ладони.

– Я смотрю, ты реально тащишься по старикам, – сказала она, когда мы вышли на улицу. – Извини, если я тебе помешала. Я думала, ты не захочешь, чтобы он вез тебя домой.

– Я и не хотела. Мне просто нравится внимание. Он явный лох.

Смеясь, Чарли открыла дверцу и села в машину; потянувшись вбок, разблокировала пассажирскую дверь.

– Знаешь, ты на удивление долбанутая.

По дороге к моему дому Чарли поставила на повтор песню Мисси Эллиот.

– Ain’t no shame, ladies, do your thing, just make sure you’re ahead of the game[7], – подпевала она.

Приборная панель подсвечивала ее лицо голубым.

К понедельнику все уже были в курсе, что Чарли сделала Уиллу минет, но он больше с ней не разговаривал, а Бен Сарджент рассказал Джейд, что Уилл назвал Чарли дешевкой.

– Мужики – сволочи, – сказала Чарли, когда мы, спрятавшись между мусорными баками, курили за супермаркетом. Джейд согласно закивала, и я тоже, но только для вида.

В субботу и воскресенье я допоздна переписывалась с Крейгом, и от его комплиментов у меня до сих пор звенело в голове: я такая куколка, такая горячая, такая невероятно сексуальная. С тех пор как мы познакомились, он думает только обо мне. Он готов на все, чтобы увидеть меня снова.

Чарли говорила, что мужики – сволочи, но на самом деле имела в виду мальчиков. Она вытерла слезы, пока они не потекли у нее по щекам, и я знала, что она злится и ей наверняка страшно обидно, но часть меня невольно думала: а чего она ожидала?

Крейг был совершенно не похож на Стрейна. Он воевал, участвовал в «Буре в пустыне», а теперь работал на стройке. Он не читал, не учился в колледже, и ему нечего было сказать, когда я пыталась обсудить интересные мне темы. Хуже всего было то, как он любил оружие – не только охотничьи винтовки, но и пистолеты. Когда я сказала, что оружие – это идиотизм, он написал:

«Тебе так не покажется, когда кто-нибудь вломится к тебе в спальню посреди ночи. Тогда ты, скорее всего, решишь, что иметь оружие – умно».

«Кто может вломиться в мою спальню? – парировала я. – Ты?»

«Может быть».

С Крейгом я только переписывалась в интернете, поэтому не пугалась, даже когда он вел себя, как извращенец. Я не встречалась с ним с того вечера в боулинге и не горела желанием его увидеть, но он говорил, что хочет встретиться. Он все время повторял, как хочет меня куда-нибудь сводить.

«Ну и куда же нам идти?» – спросила я, как будто я тупая.

Как только разговор принимал неприятное мне направление, я разыгрывала дурочку. Делать это приходилось так часто, что Крейг и правда меня такой считал.

«Что значит куда? – написал Крейг. – В кино, на ужин. Ты что, на свидания никогда не ходила?»

«Окей, но мне шестнадцать».

«Ты сойдешь за восемнадцатилетнюю».

Он не понимал, как все устроено, до него не доходило, что я не хочу пытаться сойти за восемнадцатилетнюю и не испытываю никакого желания ходить с ним в кино, как будто с ровесником.

Холодало, вокруг все стало обнаженно-серым. Листва поменяла цвет и опала, в поредевшем лесу стояли голые деревья. Я начала узнавать новое о себе: если ограничиваться пятью часами сна, можно устать до полного равнодушия к происходящему вокруг; если не есть до самого ужина, то не будешь чувствовать ничего, кроме болезненных спазмов в желудке. Прошло Рождество, наступил очередной Новый год; в новостях по-прежнему надсаживались о сибирской язве и войне. В школе слухи обо мне давно утихли. Родители больше не запирали беспроводной телефон у себя в спальне каждую ночь.

Я продолжала переписываться с Крейгом, но его комплименты потеряли свежесть, и чувство, которое он вызвал у меня при знакомстве, выветрилось. Теперь, переписываясь с ним, я думала только о том, что подумал бы о нем Стрейн и что подумал бы Стрейн обо мне, узнав, сколько времени я трачу на наши разговоры.

Craig207: Можно кое в чем признаться? В субботу у меня был секс на одну ночь.

dark_vanessa: зачем ты мне это рассказываешь?

Craig207: Потому что хочу, чтобы ты знала, что все это время я думал о тебе.

dark_vanessa: хммм

Craig207: Я представлял себе, что она – это ты.

Craig207: Ты так и не общалась с тем учителем?

dark_vanessa: нам опасно разговаривать.

Craig207: Со мной же ты разговариваешь. Какая разница?

dark_vanessa: мы с тобой ничего такого не делали. мы просто разговариваем.

Craig207: Ты знаешь, что я хочу большего.

Craig207: Ты правда не спала ни с кем, кроме него?

Craig207: Эй? Ты тут?

Craig207: Слушай, я долго ждал, но мое терпение на исходе. Эти бесконечные разговоры меня достали.

Craig207: Когда я смогу тебя увидеть?

dark_vanessa: эмм, не знаю. может, на следующей неделе?

Craig207: Ты говорила, на следующей неделе – февральские каникулы.

dark_vanessa: а, ну да. не знаю. это сложно.

Craig207: Ничего сложного. Завтра можем все устроить.

Craig207: Я работаю в полумиле от школы. Я за тобой заеду.

dark_vanessa: не получится.

Craig207: Получится. Я это докажу.

dark_vanessa: что это значит?

Craig207: Увидишь.

dark_vanessa: ты о чем???

Craig207: Ты же часа в два заканчиваешь? Я видел, что в это время к школе подъезжают автобусы.

dark_vanessa: и что ты сделаешь? просто возьмешь и приедешь?

Craig207: Вот увидишь, это просто.

dark_vanessa: пожалуйста, не надо.

Craig207: Тебе не нравится, что мужчина, которого ты водила за нос, наконец решил что-то предпринять?

dark_vanessa: я серьезно.

Craig207: До встречи.

Я заблокировала его, стерла все наши переписки и имейлы, а на следующий день притворилась больной, радуясь, что, по крайней мере, никогда не говорила Крейгу, где живу, и он не может заявиться ко мне домой. В день, когда я снова пошла в школу, по пути от дверей к автобусу я сжимала ключ от дома в кулаке, так что он торчал у меня между пальцев. Я представляла себе, как он схватит меня сзади, затащит в свой пикап, а потом… даже думать не хотелось. Скорее всего, изнасилует и убьет. Отнесет мое тело в кино, чтобы мы наконец сходили на дурацкое свидание, о котором он вечно твердил. Неделю все шло своим чередом, поэтому я перестала держать ключ, как оружие, и разблокировала ник Крейга, чтобы проверить, станет ли он мне писать. Он не писал. Он исчез. Я говорила себе, что испытываю облегчение.

В начале марта с моей тумбочки пропала «Лолита». Я перерыла комнату вверх дном; при мысли, что я ее потеряла, я почти сходила с ума от паники. Это была не только моя книга, это была книга Стрейна – его пометки на полях, его следы на страницах.

По большому счету, я не верила, что ее взяли мои родители, но не знала, как еще она могла исчезнуть. Мама в одиночестве сидела за обеденным столом. На столе лежали гора счетов и калькулятор с бумажной лентой. Папа уехал в город за сахаром, который должен был пригодиться нам на выходных: мы собирались варить в дровяной печи кленовый сироп, наполняя весь дом сладким паром.

– Ты заходила в мою комнату? – спросила я.

Она с безмятежным лицом подняла взгляд от калькулятора.

– У меня кое-что пропало, – сказала я. – Это ты взяла?

– Что у тебя пропало?

Я вздохнула:

– Книга.

Мама моргнула, снова посмотрела на счета.

– Какая книга?

Я стиснула зубы; у меня свело живот. Казалось, она хочет проверить, готова ли я произнести это вслух.

– Не важно. Это моя книга. Ты не имеешь права ее брать.

– Ну, я не знаю, о чем ты, – ответила мама. – Я ничего из твоей комнаты не брала.

Я с колотящимся сердцем смотрела, как она перебирает бумаги. Записав на листок цифры, она вбила их в калькулятор. Когда появилась сумма, она вздохнула.

– Ты думаешь, что защищаешь меня, но уже слишком поздно, – сказала я.

Она спокойно посмотрела на меня, но в ее суровом взгляде виднелась трещина.

– Может, ты тоже в этом виновата, – сказала я. – Ты никогда об этом не задумывалась?

– Я не собираюсь сейчас это с тобой обсуждать.

– Большинство матерей не разрешает своим четырнадцатилетним детям жить отдельно. Ты это понимаешь?

– Ты не жила отдельно, – резко сказала она. – Ты уезжала в школу.

– Ну, все мои друзья считают странным, что ты меня отпустила. Большинство матерей слишком любят своих детей, чтобы их отсылать, но ты, похоже, не из их числа.

Мама пристально смотрела на меня. Кровь отлила от ее лица, а в следующую секунду на нем вспыхнул ярко-красный румянец. Ноздри у нее раздувались. По-моему, я никогда еще не видела ее в такой ярости. На секунду я вообразила, что она вскочит из-за стола и бросится на меня, начнет меня душить.

– Ты умоляла нас отпустить тебя, – сказала она, так стараясь не сорваться, что у нее задрожал голос.

– Ничего я не умоляла.

– Ты устроила нам целую проклятую презентацию.

Я покачала головой.

– Ты преувеличиваешь, – сказала я, хотя это была неправда. Я сделала презентацию, я умоляла.

– Так нельзя. Нельзя жонглировать фактами, чтобы они укладывались в выгодную тебе версию событий.

– Что это значит?

Мама набрала воздуха, словно собираясь заговорить, потом выдохнула, решила промолчать. Она встала, ушла в кухню. Я знала, что она хочет уйти подальше от меня, но последовала за ней. Стоя на несколько шагов позади нее, я снова спросила:

– Что это значит? Мам, что это, по-твоему, значит?

Чтобы заглушить мой голос, мама на полную мощность включила воду в мойке и зазвенела тарелками, но меня было уже не остановить. Обвиняющий вопрос раз за разом выпаливался сам собой, помимо моей воли.

Тарелка выскользнула у мамы из рук – а может, она нарочно ее разбила. Как бы то ни было, она раскололась на куски. Мойка была завалена черепками. Я затихла. Руки у меня покалывало, как будто это я разбила тарелку.

– Ванесса, ты мне солгала.

Ее красная от горячей воды, скользкая от мыла рука выключила кран и сжалась в кулак. Когда она прижала этот кулак к груди, на рубашке у нее расплылось темное пятно.

– Ты сказала мне, что у тебя есть парень. Ты солгала и позволила мне думать…

Она осеклась и прижала мокрую ладонь к глазам, как будто не в силах все это вспоминать. Нашу поездку в Броувик, и как она сказала: «Главное, чтобы он хорошо к тебе относился». Как она спрашивала, занимаюсь ли я сексом, нужно ли мне принимать противозачаточные. «Первая любовь неповторима, – сказала она. – Ты ее никогда не забудешь».

– Ты солгала мне, – повторила мама.

Она ждала от меня извинений, но я молчала, и слова повисли в воздухе между нами. Я чувствовала себя опустошенной и раздетой догола, но ни о чем не жалела.

Она была права, я солгала. Я без всяких угрызений совести позволила ей верить в то, во что ей хотелось верить. По большому счету, это даже не казалось мне ложью. Скорее я придавала правде форму, совпадающую с тем, что ей нужно было услышать. Этой акробатике я научилась у Стрейна – научилась на славу и подтасовала правду так ловко, что мама и не заметила. Возможно, меня должна была мучить совесть, но я помнила только, что гордилась тем, что мне сошло это с рук, что я сумела защитить маму, его, себя – всех сразу.

– Никогда не думала, что ты на такое способна, – сказала она.

Я пожала плечами; мой голос прозвучал, как воронье карканье:

– Наверное, ты просто плохо меня знаешь.

Мама моргнула, считывая и мои слова, и то, о чем я промолчала.

– Может, ты и права, – сказала она. – Возможно, я тебя не знаю.

Вытерев руки, она вышла из кухни, оставив мойку с грязной посудой, разбитую тарелку. На пороге она замерла.

– Знаешь, иногда мне стыдно, что ты моя дочь, – сказала она.

Какое-то время я продолжала стоять посреди кухни, прислушиваясь к тому, как стонут под ней ступени лестницы, как открывается и закрывается дверь в родительскую спальню, к маминым шагам прямо у меня над головой, к поскрипыванию металлического остова, когда она легла в кровать. Дом был построен по дешевке, стены и потолки были такими тонкими, что, прислушавшись, можно было уловить каждый шорох – что-либо утаить здесь было почти невозможно.

Я опустила руку в мойку и, не боясь порезаться, вслепую начала доставать осколки разбитой тарелки. Черепки я выкладывала на стойку, капая на нее водой и мыльной пеной. Позже, когда я лежала в постели, продолжая искать в себе боль – так ли плохо то, что она мне сказала? кажется, я этого не заслужила, – мама бросила осколки в мусор, и я услышала звяканье даже из своей чердачной спальни. На следующий день я снова обнаружила на своей книжной полке «Лолиту».

Мама Чарли устроилась на работу в Нью-Гэмпшире; они переезжали в третий раз за четыре года. В свой последний день в школе Чарли украла пиво, и мы выпили его за супермаркетом. От мусорных баков эхом отскакивала наша отрыжка. После школы еще полупьяная Чарли подвезла меня домой и собрала все красные светофоры по дороге из города, а я смеялась, прислонив голову к окну, и думала: «Такая смерть была бы не так уж и плоха».

– Жаль, что ты уезжаешь, – сказала я, когда она свернула на озерную дорогу. – Без тебя у меня не останется подруг.

– У тебя будет Джейд, – сказала она, вглядываясь в темную дорогу и пытаясь объезжать рытвины.

– Фу. Нет уж, спасибо. Она конченая психопатка.

Моя прямота удивила меня саму; раньше я никогда не обсирала Джейд при Чарли, но какая теперь была разница?

Чарли ухмыльнулась.

– Да, на нее иногда находит. И она вроде как тебя ненавидит. – Она остановила машину в начале моей подъездной дорожки. – Я бы зашла, но не хочу, чтобы твои предки унюхали, как я пахну пивом. Хотя ты, наверное, тоже им пахнешь.

– Подожди секунду. – Я покопалась в рюкзаке в поисках зубной пасты, которую начала носить с собой, когда стала курить, выдавила немного себе в рот, покатала на языке.

– Ты посмотри, – рассмеялась Чарли. – На удивление долбанутая и гениальная.

Я долго ее обнимала. Алкоголь еще не выветрился, и мне хотелось ее поцеловать, но я сдержалась, заставила себя вылезти из машины. Перед тем как закрыть дверь, я наклонилась и сказала:

– Эй, спасибо, что не дала мне уехать с тем парнем из боулинга.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, приподняла брови:

– А, ну да! Без проблем. Он явно собирался тебя прикончить.

Выезжая с подъездной дорожки, она опустила окно и крикнула:

– Не пропадай!

Я кивнула и прокричала:

– А как же!

Но эти слова ничего не значили. У меня не было ни ее адреса, ни нового номера телефона. Даже потом, когда появились Фейсбук и Твиттер, я так и не смогла ее найти.

Какое-то время мы с Джейд пытались тусоваться вместе, бок о бок плелись в супермаркет во время обеда, пытались подбить друг друга на воровство и раздражались друг на друга за отказы. Как-то утром перед первым уроком я сидела в столовой, пытаясь доделать алгебру, и тут ко мне подошла Джейд.

– Короче, в субботу я встретила в боулинге этого Крейга, – сказала она.

Я подняла взгляд. Она улыбалась во весь рот и, похоже, собиралась разболтать это всем на свете.

– Он просил передать тебе, что ты сука. – Широко распахнув глаза, она ждала моей реакции.

Я почувствовала, что у меня горит лицо, и представила себе, как швырну в нее учебником по алгебре, сшибу ее на пол, вырву ее медные крашеные волосы.

Но я только закатила глаза, пробормотала что-то в духе того, что он помешанный на пушках педофил, и вернулась к своей домашке. После этого Джейд начала тусоваться с популярной компанией ребят, с которыми дружила в средней школе. Она перекрасила волосы в каштановый и вступила в теннисную команду. Сталкиваясь со мной в коридоре, она смотрела прямо перед собой.

Вместо того чтобы найти себе новое место в столовой, я сдалась вообще и начала проводить обеденный перерыв в забегаловке в торговом центре. Каждый день я заказывала кофе и пирог, читала или доделывала домашние задания и воображала, что, сидя в кабинке в одиночестве, выгляжу загадочной и взрослой. Иногда я чувствовала, что мужчины смотрят на меня с барных табуретов, и даже отвечала на их взгляды, но на этом все неизменно заканчивалось.

Дома, в лесной глуши, моим единственным прибежищем был интернет. Я бесконечно гуглила всевозможные сочетания имени Стрейна и Броувика, в кавычках и без, но находила только его школьную страницу и упоминание о том, что в девяносто пятом он был волонтером программы ликвидации неграмотности. Позже, в середине марта, появился новый результат: Стрейн выиграл национальную учительскую награду, ездил на церемонию вручения в Нью-Йорк. На фото он стоял на сцене, принимая наградную пластинку – на лице широкая ухмылка, белые зубы сияют под черной бородой. Я не узнала его ботинки, и волосы у него были подстрижены короче, чем на моей памяти. Спина у меня покрылась мурашками от стыда, когда я поняла, что в эту секунду он, скорее всего, не думал обо мне. А я-то думала о нем каждую секунду.

Ночами я допоздна переписывалась с незнакомцами в Instant Messenger. Я искала по одному списку ключевых слов – «лолита», «набоков», «учитель» – и писала всем мужчинам, которые появлялись в результатах. Если они начинали пошлить, как Крейг, я выходила из чата. Я общалась с ними не за этим. Мне просто нравилось, с какой радостью они выслушивали мои рассказы обо всем, что случилось со Стрейном. «Ты очень особенная девушка, – писали они, – раз умеешь так ценить любовь мужчины». Если они просили прислать мою фотографию, я отправляла фото Кирстен Данст из «Девственниц-самоубийц», и ни один из них не поймал меня на обмане. Это навело меня на мысль, что либо эти мужчины глупы, либо им все равно, что я лгунья. Если они присылали мне свои фотографии, я говорила, что они красивы, и все мне верили, даже явные уроды. Я сохраняла все их снимки в папке под названием «Домашка по математике», чтобы родители туда не заглядывали, и иногда просматривала их – одно грустное невзрачное лицо за другим, – думая, что, если бы Стрейн прислал мне фото до того, как я по-настоящему его узнала, он бы отлично вписался в их ряды.

Грязный сезон сменился сезоном мошек. Лед на озере медленно оттаивал – серел, голубел и наконец превратился в холодную воду. Снег во дворе исчез, но глубоко в лесу сугробы еще ютились у валунов. Наст был усыпан сосновыми иглами и еловыми шишками. В апреле, за неделю до моего семнадцатого дня рождения, мама спросила, хочу ли я устроить вечеринку.

– И кого я позову?

– Своих друзей, – сказала она.

– Каких друзей?

– У тебя есть друзья.

– А я и не знала.

– Есть, – настаивала она.

Я почти начала ее жалеть, представив, какова в ее воображении моя школьная жизнь: улыбчивые лица в коридорах, обед за столом с правильными, старательными девочками. На самом-то деле, идя по школе, я пялилась себе под ноги, а в обед пила в забегаловке черный кофе с кучкой пенсионеров.

В итоге мой день рождения мы отметили в ресторане «Оливковая роща»: кирпичик лазаньи, потом проткнутый свечой кирпичик тирамису. Мне подарили восьминедельные курсы вождения, что лишний раз показало мне: Броувик остался далеко позади.

– И, может быть, когда ты сдашь на права, – сказал папа, – мы найдем тебе машину.

Мама вскинула брови.

– Со временем, – пояснил он.

Я поблагодарила их и постаралась не выдавать восторга при мысли, куда смогу добраться на машине.

Летом папа помог мне устроиться архивариусом в городской больнице – восемь баксов в час, три дня в неделю. Меня направили в архив урологии – длинную глухую комнату, заставленную стеллажами во всю стену. Полки были забиты медицинскими картами, которые присылали сюда со всего штата. Каждое утро меня ждала стопка карт, которые надо было подшить, и список пациентов, чьи карты требовалось достать: либо их в скором времени ждали на прием, либо эти пациенты умерли так давно, что их карты уже можно было уничтожить.

В больнице не хватало сотрудников, так что главный клерк иногда не заходил ко мне по нескольку дней. Вообще-то я не должна была этого делать, но большую часть времени я читала медкарты. Их было очень много – даже проработав в больнице остаток жизни, я не успела бы прочесть все. Поиск интересной карты превращался в игру «угадайка»: я проводила пальцами по их стикерам с цветовыми кодами, вытаскивала какую-нибудь наудачу и надеялась на хорошую историю. Заранее определить, какие из них окажутся хорошими, было невозможно. Бывало, что толстые карты читались, как романы: годы симптомов, операций и осложнений на синих, сделанных под копирку копиях с выцветшими чернилами. Иногда тонкие оказывались самыми печальными – трагедии сжимались до нескольких приемов и красного штампа на обложке: «Скончался».

Почти все пациенты урологов были мужчинами среднего возраста и старше. Мужчины, которые мочились кровью или не мочились вообще, мужчины, у которых выходили камни и росли опухоли. В карты были вложены зернистые рентгеновские снимки почек и мочевых пузырей, подсвеченных контрастным веществом, графические изображения пенисов и мошонок с каракулями врачей. В одной из карт я нашла фотографию: три похожих на колючие песчинки камня из мочевого пузыря в затянутой в перчатку руке. Транскрибация включала в себя вопрос врача: «Как давно в вашей моче появилась кровь?» – и ответ пациента: «Шесть дней назад».

Обедала я в кафетерии, вооружившись книгой, чтобы не пришлось сидеть с папой. Я предпочитала держаться на расстоянии, потому что в больнице он в некотором смысле превращался в другого человека. Его говорок становился заметнее, и я слышала, как он смеется над пошлыми шутками, которые покоробили бы его при маме. К тому же у него была куча друзей. При виде его у людей светлели лица. Я и понятия не имела, что он так популярен.

В мой первый день, когда папа знакомил меня чуть ли не с каждым встречным, я спросила его: «Откуда все тебя знают?» Он только рассмеялся и сказал: «У меня имя на рубашке, вот и вся загадка», показывая на вышитое у него над грудным карманом имя: «Фил». Но дело было не только в этом – даже врачи улыбались, когда видели папу, а они никогда не улыбалась, а некоторые уже знали что-то обо мне – мой возраст, мой интерес к писательству. Они по-прежнему считали, что я учусь в Броувике, да и неудивительно. Видимо, когда я поступила, папа похвастался всем, и потом не стал направо и налево объявлять, что меня вышвырнули.

По большому счету, говорить нам с папой было не о чем, и это было нормально. В фургоне он слушал радио на такой громкости, что разговаривать было невозможно, а дома сразу устраивался в кресле и включал телевизор. Во второй половине дня он любил смотреть сериалы времен своего детства – «Шоу Энди Гриффита» и «Бонанцу», – а тем временем я подолгу гуляла с Бэйб у озера и поднималась по утесу в пещеру, где по-прежнему гнила брошенная раскладушка. Я старалась держаться подальше от дома, пока с работы не возвращалась мама. С ней мне тоже было непросто, зато, когда родители были вместе, они забывали обо мне, и я могла улизнуть в свою спальню и закрыть дверь.

Папа говорил, что мне теперь нужно начать копить на учебники для колледжа. Вместо этого я спустила первые две зарплаты на цифровой фотоаппарат и по выходным надевала платья в цветочек и гольфы и фоткалась в лесу. На снимках папоротники задевали мои бедра, а солнце струилось по моим волосам. Я была похожа на дриаду, на Персефону, что бродит по лугу в ожидании Аида. Я написала имейл Стрейну, приложила к нему дюжину фоток в формате JPEG и подвела курсор к кнопке «отправить» – но представила, какой катастрофой это могло для него обернуться, и не решилась.

В середине лета он явился мне в обличье ожидающей подшивки медкарты, полученной в посылке из Западного Мэна. «Стрейн, Джейкоб, дата рождения 10.11.1957». Внутри были сведения о вазэктомии, сделанной ему в девяносто первом году, записи врача с его первой консультации: «33-летний пациент не женат, но настаивает, что не хочет детей». Были там и заметки, написанные во время контрольного приема после операции: «Пациенту предписано раз в день прикладывать к мошонке лед и носить скротальный бандаж в течение двух недель». При словах «скротальный бандаж» я пришла в ужас и захлопнула карту, хотя толком и не знала, что это означает.

Потом я открыла ее снова, дочитала до конца – его показатели жизнедеятельности, результаты осмотров, шесть футов четыре дюйма, двести восемьдесят фунтов. Его подпись в трех разных местах. Я разодрала две страницы, слипшиеся из-за чернильной кляксы десятилетней давности, и представила, как чернила из ручки текут ему на руки. Увидела его пальцы, мозоли и плоские, обкусанные ногти, увидела их на своем бедре, когда он впервые ко мне прикоснулся.

История в медкарте Стрейна была прозаична и все-таки невероятна; судя по описанию, он прижимал к паху пакет со льдом – вот и все восстановление. Я пыталась представить себе это: операцию ему сделали в июле, так что лед наверняка таял, оставляя мокрые пятна на его трусах. Рядом с ним стоял запотевший стакан с выпивкой и оранжевый пузырек обезболивающего, который щелкал, когда Стрейн вытряхивал таблетки на ладонь. Сколько лет в то время было мне? Я посчитала в уме: я была шестилеткой, первоклашкой, еще не полноценным человеком. Через девять лет я окажусь с ним в постели, попытаюсь вырваться у него из рук, а он велит мне успокоиться, сообщив, что я не забеременею, что он сделал вазэктомию.

Мне хотелось украсть его карту, но, когда меня нанимали, мне пришлось подписать многостраничный договор о конфиденциальности, где жирным шрифтом были выделены юридические последствия разглашения медицинских данных. Поэтому я просто заглядывала в карту каждый день, доставала ее с нижней полки и переписывала записи в свой дневник, подчеркнув предложение «не женат, но настаивает, что не хочет детей». Оно напоминало мне единственный момент в «Лолите», который я искренне ненавидела: абзац, где Гумберт воображал, как Ло родит ему дочерей, а эти дочери родят от него внучек. Из-за этого я вспомнила и то, о чем почти забыла, – как я ему позвонила, а он попросил меня называть его папочкой, пока он дрочил.

Но эти мысли были просто отшлифованными водой камнями, которые я подбирала, равнодушно разглядывала и снова бросала в озеро. В больничной тишине вентилятор шевелил мне волосы, и мысли опускались на дно моего мозга и исчезали в иле. Я закрыла карту, взяла очередную стопку, подшила ее.

2017

ОДНА ИЗ СОТРУДНИЦ СО СТОЙКИ РЕГИСТРАЦИИ ЗАБОЛЕЛА, и Инес осталась одна в субботний вечер в переполненном отеле, так что я бросаю стойку консьержа, чтобы ей помочь. Восемь лет назад, когда меня сюда взяли, я тоже работала за стойкой регистрации и еще помню основы. Инес приходится учить меня обновленной компьютерной системе. Когда она объясняет, как бронировать номера и регистрировать постояльцев, ее голос приобретает вопросительные интонации. Я не понимаю, нервничает ли она в моем присутствии или я ее просто раздражаю. Если, налажав, я говорю что-то самоуничижительное, она быстро, на одном дыхании повторяет: «Все нормально, все нормально, все нормально».

Несмотря на то что в мыслях у меня туман, а может, и благодаря этому туману часы пролетают незаметно. Бармен приносит мне коктейль «Тьма и буря», и Инес широко улыбается, когда я предлагаю ей глоток. Мы садимся на корточки за стойкой и передаем друг другу бокал. Я уж и забыла, каково работать в паре и как сближает обслуживание клиентов: постоянной гостьи, которая настаивает, что в этот раз мы поселили ее не в том номере (хотя мы, впустив ее за стойку, показываем историю ее броней, из которой ясно, что она всегда жила в двести тридцать седьмом); пары, которая отмахивается, когда мы предупреждаем, что в номере подешевле с окнами на улицу будет неспокойно, а через час спускается в лобби, чтобы пожаловаться на шум. Инес умеет обезоруживать жалобщиков. Она хлопает ресницами, прижимает ладонь к сердцу со словами: «Мне очень, очень жаль» – и так сокрушается, что постояльцы впадают в замешательство; в итоге они почти всегда начинают уверять ее, что все в порядке, это пустяки, а когда они уходят, Инес бормочет оскорбления им вслед.

– Я думала, ты просто дочка хозяина, – говорю я, – но у тебя и правда к этому талант.

Она, прищурившись, смотрит на меня и пытается решить, не стоит ли ей обидеться.

– Ты справляешься лучше меня, – прибавляю я. – Я не умею изображать сочувствие.

Завоеванная лестью, она расплывается в улыбке.

– Когда люди сердятся, им хочется сорвать на ком-то злость, – говорит она. – Если построить из себя смиренницу, они отвалят.

– Ага, а я так же веду себя с мужчинами.

Я поглядываю на нее в ожидании понимающей усмешки, но Инес только чуть растерянно хмурит лоб.

Я смотрю, как она щелкает по клавиатуре. Экран освещает ее лицо. Ей семнадцать, но выглядит она гораздо старше: безупречный макияж, идеально ровные кончики выпрямленных утюжком волос, нитка жемчуга, белая шелковая блузка под костюмом. Она кажется собранной и, похоже, уже сейчас умеет быть женщиной лучше меня.

– Ты очень проницательна, – говорю я. – Ты кажешься зрелой для своего возраста.

Она по-прежнему чуть недоверчиво косится на меня.

– Эмм, спасибо. – Она снова отворачивается к компьютеру, так ссутулившись, что я не вижу экран.

В девять тридцать, когда работы становится поменьше, к стойке подходит красивый невысокий мужчина за сорок. Он бронировал на одну ночь люкс с джакузи, выходящий на сад во внутреннем дворе. Согласно его распоряжениям, номер должны были подготовить к его приезду: приглушенный свет, ванна с пеной, лепестки роз на кровати, шампанское в ведерке со льдом.

Регистрируя его, я говорю, что все готово и ждет в люксе.

– Если, конечно, это для вас еще актуально, – говорю я, оглядывая лобби.

Кажется, он один.

Мужчина улыбается Инес. Хотя обслуживаю его я, он не переставал улыбаться ей с тех пор, как подошел к стойке.

– Прекрасно, – отвечает он.

Он убирает магнитный ключ в карман и направляется к лифтам. Инес начинает подшивать его бланк регистрации, а я смотрю, как мужчина приостанавливается на полпути, протягивая кому-то руку. С одного из каминных кресел встает женщина. Она оглядывается через плечо на стойку регистрации, встречаясь со мной взглядом, и я вижу, что это и не женщина вовсе. Это девочка-подросток в конверсах и мешковатом свитере, рукава которого закрывают ее запястья. Пока они ждут лифта, мужчина утыкается лицом ей в шею, и девочка отрывисто хихикает.

– Ты это видела? – спрашиваю я Инес, когда пара заходит в лифт. – Девочку, с которой он пришел. Она выглядела лет на четырнадцать.

Она качает головой:

– Я не видела. – Она опускает глаза на список зарегистрированных постояльцев, полностью выделенный зеленым. Все в своих номерах; мы можем расслабиться. – Пойду поем, – добавляет она.

Я думаю о вылизанной комнате, лепестках роз на кровати, пенящихся в ванне пузырьках, представляю себе, как смущенно хихикнет девочка, когда он стянет с нее мешковатый свитер. Инес уходит в кухню, а я воображаю, как сделаю себе ключ и поднимусь в номер, ворвусь внутрь, вцеплюсь в мужчину, стащу его с девочки. Но к чему это приведет? Я только устрою скандал и добьюсь собственного увольнения. Девочка выглядела довольной, счастливой. Он же не затаскивал ее туда против воли. Я допиваю коктейль и вижу возвращающуюся с тарелкой пасты Инес. Она на ходу запихивает еду себе в рот, на ее белой блузке видны брызги красного соуса.

Пока коллега сидит в подсобке, к стойке подходит мужчина и говорит, что у него на сегодня бронь. Я ищу его имя в системе, а он, скрестив руки, нависает надо мной. Все его лицо – сплошные разросшиеся брови и бугристый нос. Он тяжело вздыхает, давая мне понять, как он раздражен и как я некомпетентна.

«Ты хоть понимаешь, что наверху насилуют девочку, – думаю я, – и никто ничего не может поделать?»

– Бронь на ваше имя отсутствует, – говорю я. – Вы уверены, что не ошиблись с отелем?

– Конечно, уверен. – Он достает из кармана сложенный листок бумаги. – Вот, видите?

Я читаю бронь и вижу, что она из отеля в Портленде, штат Орегон. Когда я указываю мужчине на ошибку, извиняясь, словно это моя вина, тот потрясенно с разинутым ртом смотрит на листок, на меня, а потом на свою жену, которая сидит в другом конце лобби в окружении их сумок.

– Мы прилетели сюда из Флориды, – бормочет он. – Что же нам теперь делать?

Все отели в городе переполнены, но мне удается найти им номер в гостинице рядом с аэропортом, и мужчина, слишком ошеломленный, чтобы меня поблагодарить, подзывает свою жену и ведет ее обратно к парковщику, который подгоняет ко входу их арендованный автомобиль. Когда они уезжают, я обмякаю и ложусь на стойку, уронив голову в ладони. Глубокий вдох.

Когда звонит телефон, я, не открывая глаз, поднимаю трубку и отчеканиваю профессиональное приветствие.

– Привет, – говорит неуверенный женский голос. – Мне нужна Ванесса Уай.

Я открываю глаза и смотрю на тихое лобби. Из подсобки выходит Инес, машет мне, как бы говоря: «Одну секунду», и направляется в туалет для персонала.

– Алло? – Голос ждет. – Это Ванесса?

Я тянусь к красной кнопке коммутатора, чтобы закончить звонок.

– Не вешайте трубку, – говорит голос. – Это Дженин Бейли из Femzine. Я отправила вам пару имейлов, надеялась, что мы пообщаемся. Вот, решила в качестве последней попытки позвонить вам на работу.

Я подношу палец к кнопке «прервать звонок», но не нажимаю и надтреснутым голосом говорю ей:

– Вы уже пытались со мной связаться. Вы оставили сообщение на автоответчике.

– Вы правы, – говорит она. – Оставила.

– А теперь вы звоните снова. На этот раз мне на работу.

– Знаю. Я понимаю, что веду себя назойливо, но позвольте задать вам один вопрос. Вы вообще следите за развитием этой истории?

Не зная, к чему она клонит, я молчу.

– Тейлор Берч… Вы ведь знаете Тейлор, правда? В последние несколько недель она прошла через ад. Вы видели, как ее травят? Активисты движений за права мужчин, тролли из Твиттера. Она получала смертельные угрозы…

– Да, – говорю я. – Я что-то об этом читала.

Раздается щелчок, и голос журналистки становится громче, ближе. Она как будто отключила громкую связь.

– Ванесса, буду с вами откровенна. Я знаю вашу историю. И, хотя я не могу заставить вас выступить публично, я хочу убедиться, что вы понимаете, насколько ваша история помогла бы Тейлор. То есть у вас сейчас есть возможность помочь всему движению.

– Что значит – вы знаете мою историю?

Ее голос становится выше на пол-октавы, когда она говорит:

– Ну, Тейлор рассказала мне, что знала… слухи, подробности, которыми Джейкоб Стрейн делился с ней за эти годы…

Я резко вскидываю голову – за годы?

– И, ну… – Дженин издает смешок. – Еще Тейлор прислала мне ссылку на блог… Она говорит, что он ваш… Я его почитала. Прямо скажем, не могла оторваться. Очень сильные тексты. Вы отлично пишете.

Я ошеломленно вбиваю в браузер старый URL. После всего, что случилось в колледже, я закрыла блог, чтобы он был недоступен без пароля. Сейчас он загружается вместе со всеми моими постами. Видимо, вернулся к настройкам по умолчанию. Я не могу вспомнить, когда в последний раз проверяла, что он под замком, – возможно, посты провисели в открытом доступе много лет. Прокручивая страницу вниз, я вижу рассыпанный по абзацам инициал «С.» – мой нехитрый шифр для Стрейна.

– Он не должен был быть публичным, – говорю я, открывая экран авторизации и пытаясь вспомнить пароль десятилетней давности. – Не знаю, что случилось.

– Я бы хотела сослаться на него в своей статье.

– Нет. Я ведь могу сказать нет?

– Я бы предпочла заручиться вашим разрешением. Но блог был публичным.

– Ну, так или иначе, сейчас я его удалю.

– Вы в своем праве, но я сделала скриншоты.

Я во все глаза смотрю на экран компьютера: чтобы восстановить пароль, мне нужно зайти в свою старую почту из Атлантики, к которой я не имею доступа уже много лет.

– К чему вы клоните?

– Я бы предпочла заручиться вашим разрешением, – повторяет Дженин, – но мой долг – написать статью как можно лучше. Мы можем поработать над этим вместе, окей? Вы расскажете то, что захотите рассказать, и мы начнем с этого. Ванесса, вы согласны?

Слова готовы сорваться у меня с языка – «хватит мне звонить, хватит писать письма и хватит звать меня по имени, как будто ты меня знаешь», – но сейчас, когда она уже видела мой блог, в котором я рассказываю нашу историю своими собственными словами, я не могу огрызаться.

– Может быть, – говорю я. – Я не знаю. Мне нужно подумать.

Дженин шумно выдыхает мне в ухо:

– Ванесса, я очень надеюсь, что вы согласитесь. Наш долг друг перед другом – сделать все, что в наших силах. Мы в одной лодке.

Я с ненавистью оглядываю лобби и заставляю себя согласиться.

– Да, точно, вы совершенно правы.

– Поверьте, я знаю, как это тяжело. – Дженин понижает голос. – Я тоже жертва насилия.

Это покровительственное, примитивное слово с его приторным сочувствием; это слово, при котором все мое тело сжимается от отвращения вне зависимости от контекста, – оно переходит какую-то границу. Оскалившись, я выплевываю:

– Вы ничего обо мне не знаете.

Я бросаю трубку, бегу через все лобби к пустому туалету для персонала, и меня выворачивает в унитаз. Я продолжаю сжимать руками сиденье, пока не проходит волна тошноты. В желудке у меня ничего не остается, и я начинаю кашлять желчью.

Я все еще сижу на полу, пытаясь отдышаться и проверяя, не забрызгала ли рвотой пиджак, когда дверь в туалет открывается и меня кто-то окликает по имени. Инес.

– Ванесса? Ты в порядке?

Я вытираю рот тыльной стороной ладони.

– Да, нормально, – говорю я. – Просто что-то с желудком.

Дверь закрывается, потом открывается снова.

– Ты уверена? – спрашивает Инес.

– Все нормально.

– Если что, я могла бы тебя подме…

– Твою мать, можешь оставить меня в покое?

Я прижимаюсь щекой к металлической перегородке и слышу, как она быстро шагает назад к стойке. Остаток смены ее глаза блестят от слез.

Несколько лет назад я увидела лицо Тейлор на фонарном столбе, когда дожидалась зеленого светофора, чтобы перейти Конгресс-стрит. Это был флаер, реклама поэтического вечера в каком-то баре. Я знала, что она пишет стихи и что-то опубликовала. Я читала все, что могла найти, выписывала журналы, регулярно заходила на ее редко обновляющийся сайт. Я искала в творчестве Тейлор следы Стрейна, но находила только безмятежные описания сатурний луны в свете лампы накаливания, шестистрофные размышления о ее матке. Никогда не могла уяснить себе, как Тейлор может писать о чем-то, кроме Стрейна, если то, что он с ней сделал, действительно было так ужасно.

Я никогда ее не понимала, как бы ни пыталась. Несколько лет назад я выяснила, где она работает, в каком квартале живет. Благодаря фото в Инстаграме с видом из ее кухонного окна я вычислила ее дом. Я никогда не преследовала ее в полном смысле слова; максимум, что я себе позволила, – это прогуливаться рядом с ее работой, проходить мимо ее дома в обед, задерживая взгляд на каждой встречной блондинке. Но разве я когда-то не искала ее повсюду, вглядываясь в женские лица в ресторанах, кофейнях и супермаркетах? Иногда, гуляя по городу, я воображала, что она идет за мной. При мысли, что она за мной наблюдает, все мое тело воспламенялось, – то же чувство я испытывала, представляя на себе взгляд Стрейна.

На ее поэтическом вечере я стояла в глубине сумрачного бара, собрав свои рыжие волосы и спрятав их под шапку. Я оставалась там только до тех пор, пока Тейлор не подошла к микрофону и не начала говорить. Ослепительная широкая улыбка, эмоциональная жестикуляция. «С ней все в порядке» – вот что я говорила себе по дороге домой. Щеки у меня горели то ли от зависти, то ли от облегчения. Она казалась обыкновенной, счастливой, неиспорченной. Той ночью я, покопавшись в старых папках, нашла сочинения из колледжа с пометками преподавателей, стихи из старшей школы. Работу, которую я написала о теме изнасилования в «Тите Андронике», с замечаниями Генри Плау в конце: «Ванесса, вы изумительно пишете». Помню, с каким презрением я отнеслась к его оценке. Я знала, что ее не стоит принимать всерьез – это была лишь очередная похвала от преподавателя, который хотел подманить меня поближе. Но, возможно, он действительно так считал. И, возможно, Стрейн со всеми его комплиментами и настояниями, что у меня уникальный взгляд на мир, тоже был искренен. Несмотря на все его недостатки, он был хорошим учителем и умел разглядеть способных учеников.

Я ищу в Твиттере имя Стрейна, но натыкаюсь по большей части на имя Тейлор – мешанину из феминистского заступничества и сексистских выпадов. Один твит включает в себя фотографию: худенькая четырнадцатилетняя Тейлор улыбается, позируя в форме для хоккея на траве. На зубах у нее брекеты. Текст кричит: «ВОТ СКОЛЬКО ЛЕТ БЫЛО ТЕЙЛОР БЕРЧ, КОГДА ЕЕ ДОМОГАЛСЯ ДЖЕЙКОБ СТРЕЙН». Я пытаюсь представить эту же подпись под фотографиями, на которых Стрейн запечатлел пятнадцатилетнюю меня с тяжелыми веками и опухшими губами, или под селфи, которые я снимала в семнадцать лет, стоя с приподнятой юбкой на фоне берез. Я смотрела прямо в объектив, выглядела, как очередная Лолита, и точно знала, кто я такая и чего хочу. Интересно, сколько жалости у них найдется для такой девушки, как я.

2002

НАЧАЛСЯ ВЫПУСКНОЙ ГОД, и на первой неделе учебы я пришла в кабинет школьной наставницы с заполненными заявлениями на поступление и черновиком вступительного сочинения, над которым я работала все лето. Я сохранила список колледжей, который написал для меня Стрейн, но наставница по профориентации заставила меня его расширить. По ее словам, мне нужно было действовать наверняка. Почему бы нам не взглянуть на какие-нибудь государственные вузы?

Летом забегаловка в торговом центре закрылась, поэтому я стала есть в кафетерии с Венди и Марией – девочками, которые ходили со мной на литературу. Мария приехала по обмену из Чили и жила в семье Венди. Обе они были прилежными и воспитанными, у обеих не было парней – именно о таких подругах мечтали для меня родители. Обедали мы низкокалорийным йогуртом и кусочками яблок с двумя тщательно отмеренными столовыми ложками арахисового масла, одновременно экзаменуя друг друга с помощью дидактических карточек, сверяя домашку и взволнованно обсуждая поступление в колледж. Венди надеялась поступить в Вермонтский университет, Мария хотела учиться в США. Ее мечтой был любой колледж в Бостоне.

Жизнь продолжалась. Я получила права, но не машину. Бэйб явилась домой с торчащими из морды иглами дикобраза, и нам с мамой пришлось ее держать, пока папа доставал их тонкогубцами. Папу избрали представителем профсоюза в больнице. Мама получила пятерку по истории в своем техникуме. Листва пожелтела. Я получила неплохие оценки за вступительные экзамены и закончила новый черновик вступительного сочинения. Один из уроков литературы был посвящен Роберту Фросту, но о сексе учитель даже не упомянул. На обеде Мария с Венди делили между собой бейгл, разламывая его руками. Мальчик, который ходил со мной на физику, пригласил меня на школьную водную вечеринку, и я из любопытства согласилась, хотя изо рта у него пахло луком, а при мысли, что он ко мне прикоснется, мне хотелось умереть. В темном зале, когда этот мальчик наклонился во время медляка, чтобы меня поцеловать, я выпалила, что у меня есть парень.

– С каких пор? – наморщив лоб, спросил он.

«Всегда был, – подумала я. – Ты ничего обо мне не знаешь».

– Он старше. Ты его не знаешь. Извини, надо было раньше сказать.

Мальчик не разговаривал со мной остаток танца, а в конце вечера сказал, что не может отвезти меня домой: я живу слишком далеко, а он слишком устал. Мне пришлось позвонить папе, чтобы тот за мной приехал, и по дороге домой он спрашивал, что не так, что случилось, неужели этот мальчик распускал руки, чем-то меня обидел? Я ответила, что ничего не случилось, это пустяки, и понадеялась, что наши слова, его вопросы и мои отпирательства, ни о чем ему не напомнят.

После череды тонких конвертов из колледжей, равнодушных уведомлений о внесении в список ожидания и прямых отказов в марте по почте пришел толстый конверт от колледжа Атлантика, который посоветовала мне наставница по профориентации. Родители с гордыми улыбками смотрели, как нетерпеливо я его вскрываю. «Поздравляем, мы счастливы». Из конверта высыпались брошюры и бланки с вопросами – хочу ли я жить в кампусе, есть ли у меня предпочтения относительно общежития, какую систему питания я предпочитаю. Также в конверт были вложены приглашение на встречу поступивших и написанное от руки письмо от моего будущего куратора – преподавательницы поэзии с полудюжиной опубликованных сборников. «Ваши стихи незаурядны, – писала она. – Мне не терпится с вами поработать». Я трясущимися руками перебирала бумаги. Хотя, строго говоря, Атлантика была государственным, не престижным колледжем, сам факт, что меня приняли, так напоминал Броувик, что меня отбросило назад во времени.

Ночью, когда родители легли спать, я взяла беспроводной телефон и вышла в заснеженный двор. Заледенелое озеро освещала луна.

В том, что Стрейн не отвечал, не было ничего удивительного. Когда включился автоответчик, мне захотелось повесить трубку и попытаться еще раз. Может, если я продолжу названивать, он возьмет трубку из чистого раздражения, думала я. Даже если он закричит, чтобы я оставила его в покое, я, по крайней мере, услышу его голос. Я воображала, как он смотрит на определитель и видит надпись: «Уай, Фил и Джен». Откуда ему было знать – может, это звонили мои родители, чтобы сказать ему, что все знают и собираются с ним расквитаться, посадить его в тюрьму. Я надеялась, что он испугается хотя бы на секунду. Я любила его, но, когда вспоминала фото, на котором он принимал награду в Нью-Йорке, и Ассоциация школ-пансионов Новой Англии признавала Джейкоба Стрейна учителем года, мне хотелось причинить ему боль.

Его записанный голос сказал: «Вы связались с Джейкобом Стрейном…» – и я увидела, как он стоит в своей гостиной, прожигая взглядом телефон: босые ноги, футболка, живот нависает над трусами. Гудок резал мне ухо, а я смотрела за озеро, на длинную лиловую гору на фоне сине-черного неба.

– Это я, – сказала я. – Знаю, тебе нельзя со мной общаться, но я хотела сказать тебе, что поступила в колледж Атлантика. Начиная с двадцать первого августа я буду там. Мне уже исполнится восемнадцать, так что…

Я замолчала и услышала, как вертится кассета автоответчика. Я представила, как ее проигрывают в качестве доказательства в зале суда, и Стрейн сидит рядом со своим адвокатом, повесив голову от стыда.

– Надеюсь, ты меня ждешь, – сказала я. – Потому что я тебя жду.

На улице потеплело, и от сознания, что меня взяли в Атлантику, жить стало легче. Это был подсластитель горечи изгнания, свет в конце этого дерьмового туннеля. Хотя учителя предупреждали, что гипотетически колледжи могут отменять приказы о зачислении, мои оценки упали до ленивых четверок и троек. Раз или два в неделю я пропускала послеобеденные уроки и гуляла по лесу между старшей школой и междуштатным шоссе. Грязь просачивалась мне в кеды, пока я смотрела на машины за голыми деревьями и курила сигареты, купленные мне мальчиком из моего класса по математике, которому я за это платила. Однажды я увидела, как на дорогу выскакивает олень и друг с другом сталкиваются сразу пять машин. Все заняло считаные секунды.

В апреле, за два дня до моего дня рождения, когда я проверяла свою электронную почту, выскочило уведомление: «jenny9876 отправила вам запрос на чат – вы принимаете?» Я щелкнула «да» с такой силой, что мышка выскользнула у меня из-под ладони.

jenny9876: Ванесса, привет. Это Дженни.

jenny9876: Ау?

jenny9876: Если ты тут, пожалуйста, ответь.

Я смотрела, как появляются новые и новые сообщения. Строка текста под чатом мигала: «jenny9876 печатает… jenny9876 печатает». Затем все прекратилось. Я попыталась представить ее – очертания ее шеи, блестящие каштановые волосы. В Броувике сейчас были апрельские каникулы; должно быть, она была дома, в Бостоне. Мои пальцы парили над клавиатурой, но я не хотела начинать печатать, пока не буду готова, не хотела, чтобы она увидела, как я начинаю, останавливаюсь и начинаю снова, и поняла, что я не нахожу слов.

dark_vanessa: что

jenny9876: Привет!

jenny9876: Я так рада, что ты тут.

jenny9876: Как ты?

dark_vanessa: зачем ты мне пишешь?

Она сказала, что знает, что я наверняка ее ненавижу из-за того, что случилось в Броувике. Что прошло много времени, и, может быть, мне уже все равно, но она еще чувствует себя виноватой. Что с приближением выпускного она много обо мне думала. Что меня нет, а он до сих пор там – это ужасно несправедливо.

jenny9876: Я хочу, чтобы ты знала: когда я пошла к миссис Джайлз, я не знала, чем все закончится.

jenny9876: Может, это звучит наивно, но я правда думала, что его уволят.

jenny9876: Я так поступила только потому, что волновалась за тебя.

Она сказала, что ей очень жаль, но меня интересовал только Стрейн. Пока Дженни извинялась, я пыталась напечатать вопросы. Мне уже было все равно, что она видит мои фальстарты, мою нехватку слов. Она заговорила о колледже – она собирается в Браун, она слышала об Атлантике много хорошего, – но я не хотела обсуждать учебу; я хотела спросить, какой длины у него волосы, выглядят ли они нестрижеными и неухоженными, а может, он безвкусно одевается – это были единственные внешние признаки его душевного состояния, которые пришли мне в голову. Нельзя же было рассчитывать, что она расскажет мне то, что я действительно хотела узнать: тоскует ли он? скучает ли по мне? В результате я просто спросила: «Ты часто его видишь?» – и ее ненависть к нему выплеснулась c экрана.

jenny9876: Да, я его вижу. Лучше бы не видела. Не перевариваю его. Расхаживает по кампусу, как сломленный человек, а у него на это нет никакого права. Это ведь ты пострадала.

dark_vanessa: ты о чем? типа он выглядит грустным?

jenny9876: Несчастным. Что довольно нелепо, учитывая, что он сделал крайней тебя.

dark_vanessa: ты о чем?

jenny9876 печатает… jenny9876 печатает…

jenny9876: Может, ты не в курсе.

dark_vanessa: не в курсе чего?

jenny9876: Что это он добился, чтобы тебя вышвырнули. Он надавил на миссис Джайлз.

jenny9876: Зря я, наверное, это обсуждаю.

jenny9876: Вообще-то я даже знать об этом не должна.

dark_vanessa:???

jenny9876 печатает… jenny9876 печатает

jenny9876: Ладно, в общем, в прошлом году я и еще кое-какие ребята основали новый клуб под названием «Школьники за социальную справедливость», и одной из наших главных целей было добиться, чтобы Броувик принял полноценное положение о сексуальных домогательствах, потому что у них вообще никогда такого не было (что очень безответственно и, строго говоря, незаконно). И вот прошлой зимой я встречалась по этому поводу с миссис Джайлз, потому что администрация нам вообще не помогала, и, когда мы встретились, я вроде как привела тебя в пример ситуаций, повторения которых мы пытаемся не допустить.

jenny9876: Потому что, несмотря на собрание, где тебе пришлось взять на себя ответственность за все, все знают, что произошло на самом деле. Они знают, что он принес тебя в жертву.

jenny9876: Короче, когда я встретилась с миссис Джайлз, та сказала, что я все неправильно поняла, что тебя наказали заслуженно, а школа была права. Она показала мне пару служебных записок, которые написал о тебе Стрейн, и он в них фактически утверждал, что ты все придумала.

jenny9876: И это жутко бесит, потому что я знаю, что это не так. Не знаю, что конкретно между вами было, но я видела, как он тебя схватил.

dark_vanessa: служебных записок?

jenny9876: Да. Их было две. Одна про то, что ты испортила ему репутацию, и в Броувике не место лгуньям. Помню, он назвал тебя «смышленой, но эмоционально неустойчивой девочкой». Он сказал, что ты нарушила этические принципы школы и должна быть исключена.

jenny9876: Вторая записка была написана раньше. Кажется, в январе 2001-го? Она была про то, что ты в него влюбилась и постоянно сидишь у него в классе. Было что-то о том, что он хочет зафиксировать это на бумаге на случай, если твое поведение выйдет за рамки приличий. Похоже было, что он написал это, чтобы прикрыться в случае, если его поймают.

После этого мой разум устремился ввысь, унесся в леса. Мне нужно было отстраниться, чтобы понять. Январь две тысячи первого. Когда мы с ним ехали мимо сверкающих желтых фонарей к его дому, когда он подарил мне пижаму с клубничками – уже тогда он лгал обо мне руководству школы. У меня голова шла кругом, я еще не могла понять, что происходит; а Стрейн тем временем выстраивал стратегию на десять шагов вперед. Что же он сказал, когда все развалилось и он убедил меня назвать себя лгуньей перед целой толпой? «Ванесса, они решили, что ты должна уехать, и переубедить их невозможно. Поезд ушел». Я думала, что «они» – это миссис Джайлз, администрация, сам Броувик. Я думала, мы вдвоем против них.

Перед тем как выйти из чата, Дженни спросила меня, что случилось на самом деле. Я трясущимися руками начала печатать: «он использовал меня и выбросил», потом, передумав, все удалила, – риск, что Стрейна уволят, арестуют, бросят за решетку, меня по-прежнему слишком пугал.

dark_vanessa: ничего не случилось

На следующий день после моего дня рождения я сказала родителям, что мне якобы нужно съездить в городскую библиотеку из-за школьного задания. Я впервые попросила у них машину. Они готовили участок к посадке однолетников, и руки у них были по локоть в земле. Мама колебалась, но папа махнул мне рукой: «Бери».

– Иногда нужно и самостоятельно поездить, – сказал он.

Когда я уже была на полпути к машине с ключом в руке, меня окликнула мама. У меня зашлось сердце. Я почти надеялась, что она меня остановит.

– Заедешь за молоком? – спросила она.

По дороге вся цепочка размышлений, которую я выстроила в изгнании, начала прогибаться под этой новой тяжестью, грозя рухнуть. Я не знала, что, кроме отчаяния, заставляло меня верить, что Стрейн хочет со мной связаться и ждет, пока мне не исполнится восемнадцать. Даже во время нашего последнего разговора он ничего прямо не обещал. Он уверял меня, что все будет нормально, но, возможно, слово «нормально» имело для нас разное значение. Для него «нормально» могло значить всего лишь, что его не опозорят, не уволят, не посадят. Мои руки на руле стали скользкими. Как было легко обмануться и построить замки из воздуха, из пустоты.

В городе я свернула на узкое шоссе, ведущее на запад, в Норумбегу, и попыталась найти в своих воспоминаниях хоть что-то настоящее. Сколько раз я говорила людям, что тайно встречаюсь с парнем постарше! Стоило об этом подумать, и все мое тело съежилось от стыда. Я знала, что это не совсем правда, но это утверждение казалось достаточно близким к истине, чтобы о нем солгать: хотя ярлык «парня» ему и не подходил, он меня ждал. Все это время я была брошенной, нежеланной. Возможно, он совершенно забыл о прошлом и сейчас влюблен и занимается сексом с кем-то еще – с женщиной, с ученицей.

При этой мысли мой мозг замкнуло – вспышка яркого света и боль. Машина вильнула на обочину, потом снова выехала на дорогу.

Норумбега не изменилась: окаймленная деревьями река, книжный магазин, табачная лавка, пиццерия, булочная, над городом с вершины холма блестел кампус Броувика. Я припарковалась на его подъездной дорожке, за универсалом – тем самым, на котором мы уезжали из кампуса к нему домой, а потом катались по восточным лесам, в то время как его свободная рука лежала у меня между ног. Столько времени прошло, но чувствовала я себя так же, как и два года назад. Я была в той же одежде, так же выглядела, но, может быть, я, сама того не замечая, повзрослела. Что, если он меня не узнает? Я вспомнила тень разочарования на его лице, когда мне исполнилось шестнадцать: «Теперь практически женщина». Возможно, я зачерствела и постарела. Я чувствовала в себе силу – по крайней мере, я стала сильнее, чем раньше. Но почему? Никакие невзгоды меня не закалили. Я видела аварию из-за деревьев, переписывалась с какими-то мужчинами онлайн, чуть не попала в лапы какого-то лоха с коллекцией оружия, съела кучу пирогов в забегаловке в одиночку. Может быть, все это вместе сделало меня мудрее. Я уже даже не была уверена, что клюнула бы на него, будь он моим учителем сейчас.

Я принялась колотить в его дверь, как коп, вместо того чтобы просто постучать, потому что хотела его напугать, и отчасти ожидала, что он не отзовется и будет, задержав дыхание, неподвижно стоять посреди гостиной, пока я не сдамся и не уеду. Возможно, он больше не хотел меня видеть; может быть, для того он меня и отослал – чтобы вырвать меня из своей жизни вместе со всеми разрушительными последствиями, которые я собой олицетворяла.

Но нет – Стрейн открыл так быстро, словно ждал прямо за дверью. Он широко распахнул створку, и я наконец увидела его. Он выглядел одновременно старше и моложе, борода у него поседела, волосы отросли. Загорелые руки, футболка и шорты, мокасины без носков. Бледные ноги покрыты темными волосами.

– Боже, – сказал он. – Ты только посмотри на себя.

Он проводил меня внутрь, положив ладонь мне на спину. Не думала, что соскучусь по запаху его дома, но он кружил мне голову, и я вскинула руки, чтобы защититься. Стрейн спросил, не хочу ли я выпить, кивнул в сторону гостиной и велел мне сесть. Открыв холодильник, достал две бутылки пива. Был полдень.

– С днем рождения, – сказал он, протягивая мне бутылку.

Я ее не взяла.

– Я знаю, что ты сделал, – сказала я, пытаясь уцепиться за свою злость, но мой голос прозвучал пискляво.

Я была жалкой мышкой, уже готовой расплакаться. Стрейн успокаивающе дотронулся до моего лица. Я отшатнулась, одновременно вспоминая строку из «Лолиты», когда Гумберт спустя много лет нашел Ло: «Я умру, если тронешь меня».

– Ты заставил их меня вышвырнуть, – сказала я.

Я ждала, что его лицо побледнеет и увянет, как у человека, которого вывели на чистую воду, но на нем не отразилось почти ни следа эмоций. Он просто несколько раз моргнул, словно пытаясь разобраться, почему я злюсь. Поняв это, он улыбнулся.

– Ты расстроена, – сказал он.

– Я в ярости.

– Окей.

– Это ты добился, чтобы меня вышвырнули. Ты от меня избавился.

– Я от тебя не избавлялся, – мягко сказал он.

– Но ты добился, чтобы меня вышвырнули.

– Мы сделали это вместе. – Он улыбался, одновременно хмуря брови, словно мое нелепое поведение сбивало его с толку. – Ты что, не помнишь?

Он попытался припомнить мне, что я сама обещала обо всем позаботиться, что он до сих пор видит мой целеустремленный взгляд. Я твердо решила принять удар на себя.

– Я при всем желании не смог бы тебя остановить, – сказал он.

– Не помню, чтобы я это говорила.

– Ну, тем не менее это так. Я это прекрасно помню. – Он отхлебнул пива, вытер рот запястьем и добавил: – Ты была очень храброй.

Я попыталась вспомнить наш последний разговор перед моим отъездом – это было у него во дворе, вокруг сгущалась ночь. Как я паниковала, умоляла его сказать мне, что все будет нормально, что я все не разрушила. Казалось, я его напугала. Вот что я помнила лучше всего – с каким отвращением он смотрел, как я истерю, икаю и пускаю сопли. Я не помнила, чтобы я говорила, что обо всем позабочусь. Помнила только, как он говорил, что у нас все будет нормально.

– Я не знала, что меня исключат, – сказала я. – Ты не говорил, что это случится.

Он пожал плечами. Ну ладно, мой косяк.

– Возможно, мы и не обсуждали это вслух, но ты должна была понимать, что это был единственный способ спастись от ада, который нам угрожал.

– То есть это был единственный для тебя способ не попасть в тюрьму.

– Ну да, – согласился он. – Об этом я тоже, разумеется, подумал. Естественно.

– А как насчет меня?

– Что насчет тебя? Посмотри на себя. Разве ты не в порядке? С виду ты в полной норме. Ты прекрасно выглядишь.

Мое тело отозвалось помимо моей воли. Я резко, со свистом втянула в себя воздух.

– Послушай, – сказал он. – Я понимаю, что ты злишься, что тебе обидно. Но я сделал все, что мог. Я был в ужасе, понимаешь? Так что включились инстинкты. Да, я хотел защититься, но беспокоился и за тебя. Отъезд из Броувика спас тебя от расследования, которое могло разрушить твою жизнь. Твое имя попало бы в газеты. Скандальная известность преследовала бы тебя повсюду, и ты ничего не смогла бы поделать. Ты бы такого не захотела. Ты бы этого не пережила. – Он изучающе смотрел на меня. – Все это время я полагал, что ты понимаешь, почему я это сделал. Я даже думал, что ты меня простила. Наверное, это был самообман. Возможно, я приписывал тебе слишком много мудрости. Знаю, иногда я так и поступал.

Что-то холодное поползло у меня по спине – смущение, стыд. Может, я просто была недалекой, тупой.

– Вот. – Он вложил мне в руку бутылку пива. Я в ступоре сказала, что еще не доросла. Он улыбнулся и сказал: – Ерунда.

Мы сидели на противоположных концах дивана в гостиной. Комната изменилась лишь в мелочах: стопка почтовой рекламы теперь лежала не на кухонной стойке, а на журнальном столике; у двери валялась новая пара походных ботинок. В остальном же все было по-старому: мебель, гравюры на стенах, книги на полках. И пахло все тоже по-прежнему. Я не могла отделаться от его запаха.

– Итак, – сказал он, – скоро ты едешь в Атлантику. Это подходящее для тебя место.

– Что это значит? Что для хорошего колледжа я слишком глупа?

– Ванесса.

– Я не смогла поступить ни в один из колледжей, которые ты для меня выбрал. Не всем же в Гарварде учиться.

Он смотрел, как я делаю щедрый глоток пива. По моему горлу спустилась знакомая воздушная пена. Я не пила с тех пор, как переехала Чарли.

– И как ты намерена провести это лето? – спросил он.

– Буду работать.

– Где?

Я пожала плечами. Больнице урезали бюджет, так что вернуться туда я не могла.

– У папы есть друг, который говорит, что я могу поработать на его складе автозапчастей.

Стрейн пытался скрыть удивление, но я видела, как приподнялись его брови.

– Честный труд, – сказал он. – В этом нет ничего плохого.

Я снова отхлебнула из бутылки.

– Ты как-то притихла, – сказал он.

– Не знаю, что сказать.

– Можешь сказать все, что угодно.

Я покачала головой:

– Я тебя не узнаю.

– Ты меня знаешь, и так будет всегда, – сказал он. – Я не изменился. Для этого я слишком стар.

– Зато я изменилась.

– Не сомневаюсь.

– Я не так наивна, как когда ты меня знал.

Он склонил голову набок:

– Не помню, чтобы ты когда-нибудь была наивна.

Я выпила треть бутылки в два глотка, а он прикончил свое пиво и подошел к холодильнику за следующей бутылкой. Мне он тоже взял.

– Долго ты будешь на меня злиться? – спросил он.

– Думаешь, ты этого не заслужил?

– Я хочу, чтобы ты объяснила, в чем причина.

– Я потеряла все, что было для меня важно. А ты не лишился ничего.

– Это неправда. В глазах многих людей я лишился репутации.

Я фыркнула:

– Подумаешь. Я лишилась и репутации, и кучи всего еще.

– Например?

Поставив пиво между ног, я принялась считать на пальцах:

– Броувика, доверия родителей. Не успела я перейти в новую школу, как слухи дошли и до нее. У меня даже никогда не было возможности побыть нормальной. Это меня травмировало.

При слове «травмировало» Стрейн поморщился:

– Ты рассуждаешь так, словно ходишь к психиатру.

– Я просто пытаюсь объяснить, через что я прошла.

– Окей.

– Потому что это нечестно.

– Что нечестно?

– Что я прошла через все это, а ты нет.

– Согласен, нечестно, что ты страдала, но, если бы я тоже страдал вместе с тобой, это ничего бы не исправило. Только принесло бы больше страданий.

– А как насчет справедливости?

– Справедливости, – фыркнул он. Лицо его внезапно стало суровым. – Хочешь привлечь меня к ответу? Солнышко, для этого ты должна верить, что я тебе сильно навредил. Ты в это веришь?

Я сосредоточенно смотрела на закрытую бутылку пива, потеющую на кофейном столике.

– Потому что, если веришь, – продолжал он, – так и скажи, и я сдамся полиции. Если ты думаешь, что я должен сесть в тюрьму, лишиться всех свобод и до конца жизни считаться чудовищем только потому, что мне не повезло влюбиться в девочку-подростка, пожалуйста, скажи мне об этом прямо сейчас.

Я так не думала. Не это я имела в виду под справедливостью. Я только хотела убедиться, что он был несчастным, сломленным человеком, каким его описывала Дженни. Потому что сейчас, когда я увидела его своими глазами, он не выглядел сломленным. Он выглядел счастливым, а на книжной полке у него стояла награда лучшего учителя.

– Если ты думаешь, что мне не было больно, ты ошибаешься, – сказал он, словно знал, о чем я думаю. Возможно, так и было. Всегда. – Это было мучительно.

– Я тебе не верю.

Он наклонился ко мне, дотронулся до моего колена.

– Позволь тебе кое-что показать.

Он встал, поднялся наверх. Потолок поскрипывал, когда он шел по коридору к себе в спальню. Вернулся он с двумя конвертами. В одном из них было письмо, написанное мне в июле две тысячи первого года. От первых же строк внутри у меня все перевернулось: «Ванесса, помнишь ли ты, как в прошлом ноябре я простонал в твои теплые, мягкие бедра: „Я тебя уничтожу“? И вот я спрашиваю тебя, случилось ли это? Чувствуешь ли ты себя уничтоженной? Безопасного способа доставить тебе это письмо не существует, но чувство вины может толкнуть меня на риск. Мне нужно знать, что ты в порядке». Во втором конверте лежала поздравительная открытка на день рождения с подписью: «Люблю, Дж. С.»

– Я набирался смелости, чтобы отправить открытку на этой неделе, – сказал он. – Планировал поехать в Огасту и бросить ее в почтовый ящик, чтобы твои родители не увидели штамп из Норумбеги.

Я с равнодушным видом швырнула оба конверта на журнальный столик, заставила себя закатить глаза. Этого было недостаточно. Мне нужно было больше доказательств его мучений – много страниц.

Сев на диван рядом со мной, Стрейн сказал:

– Несса, подумай. Благодаря отъезду тебе удалось сбежать. Мне же пришлось проводить все время в месте, которое только напоминало о тебе. Каждый день я вынужден был преподавать в аудитории, где мы познакомились, видеть, как другие ученики сидят на твоем месте. Я даже перестал пользоваться своим кабинетом.

– Серьезно?

Он покачал головой:

– Он теперь заставлен барахлом. С тех пор, как ты уехала.

От этой подробности я уже не могла отмахнуться. Его заброшенный кабинет словно подтверждал могущество моего призрака. Я преследовала его изо дня в день. И он был прав насчет того, что мне удалось сбежать; коридоры и классы государственной школы нисколько не напоминали о нем. Раньше это причиняло мне бесконечное горе, но, возможно, в незнакомой обстановке мне было проще. Возможно, я легко отделалась по сравнению с ним.

Я допила второе пиво. Когда он поставил на журнальный столик третью бутылку, я начала отказываться, сказала, что мне еще домой ехать за рулем, но все равно сделала большой глоток. Я не умела пить; уже после двух бутылок у меня румянилось лицо, туманился взгляд. Чем больше я пила, тем дальше меня уносило от злости, с которой я приехала. Моя ярость осталась на берегу, а меня затягивало на глубоководье. Я лежала на воде, и слабые волны били мне в уши.

Он спросил, чем я занималась последние два года, и я, к своему ужасу, услышала, как рассказываю ему о Крейге, о мужчинах, с которыми я общалась в интернете, о мальчике, который водил меня на школьную вечеринку.

– Меня от всех от них тошнило, – сказала я.

Он широко улыбнулся. В его реакции не было ни намека на ревность; он казался довольным, что я пыталась забыть его и потерпела поражение.

– А как насчет тебя? – спросила я. Мой голос звучал сбивчиво, слишком громко.

Он не ответил, расплылся в улыбке, уклонился.

– Ты знаешь, чем я занимался, – сказал он. – Тем же, чем и всегда, прямо здесь.

– Но я спрашиваю, с кем ты этим занимался. – Я, причмокнув, отхлебнула из бутылки. – Мисс Томпсон еще здесь?

Он по своему обыкновению нежно-снисходительно смотрел на меня: я очаровательна; как мило, что я требую ответов.

– Мне нравится твое платье, – сказал он. – Кажется, я его узнаю.

– Я надела его для тебя.

Я тут же возненавидела себя за эти слова. Нельзя быть настолько откровенной, и все же я не могла остановиться. Я рассказала ему, что говорила с Дженни, что она назвала его сломленным человеком.

– Это она мне сказала, что ты добился того, чтобы меня вышвырнули. Она все знала. Она читала письмо, которое ты написал миссис Джайлз о том, что я «эмоционально неустойчива». – Я изобразила в воздухе кавычки.

Стрейн потрясенно смотрел на меня:

– Она читала что?

Я невольно улыбнулась. Что-то его наконец пробрало.

– Каким образом она читала этот документ? – спросил он.

Я засмеялась над тем, как он произнес «документ».

– Она сказала, что ей показала его миссис Джайлз.

– Это возмутительно. Совершенно неприемлемо.

– Ну а я считаю, что это хорошо. Потому что теперь я знаю, как ты был вероломен.

Он оценивающе вглядывался в меня, пытаясь понять, сколько мне известно, насколько я серьезна.

– В этом письме ты назвал меня неустойчивой. Так? Как будто я сумасшедшая. Глупая маленькая девочка. Я понимаю, почему ты так поступил. Это был легкий способ подстелить соломки, да? Девочки-подростки сумасшедшие. Это всем известно.

– Думаю, пива с тебя хватит, – сказал он.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони.

– А знаешь, что еще я знаю?

Он снова просто вытаращился на меня. Его сжатая челюсть выдавала нетерпение. Еще немного, и он бы меня перебил, вырвал у меня бутылку, силком выставил меня за дверь.

– Я знаю о другом письме. О том, которое ты написал в самом начале. Что я по уши в тебя влюбилась и что ты хочешь зафиксировать все на бумаге на случай, если я сделаю что-то непристойное и мое поведение выйдет за рамки. Ты только начал меня трахать и уже думал, как замести следы.

Возможно, его лицо побледнело, но перед глазами у меня стоял туман, я не могла сфокусировать взгляд.

– Но, пожалуй, я и это понимаю, – сказала я. – Я была для тебя разменной монетой…

– Это неправда.

– …мусором.

– Нет.

Я ждала, что он добавит что-то еще, но ему было больше нечего сказать. «Нет». Прежде чем он меня остановил, я успела встать и сделать полдюжины шагов к двери.

– Дай мне уйти, – сказала я.

Это был чистый блеф; на мне даже обуви не было.

– Детка, ты пьяна.

– Подумаешь.

– Тебе надо прилечь.

Он повел меня наверх, вперед по коридору, в спальню – то же одеяло цвета хаки и клетчатые простыни.

– Фланелевое белье – не лучший вариант для лета. – Я повалилась на спину, снова поплыла по поверхности озера. Кровать качало на волнах. – Не трогай меня! – рявкнула я, когда он попытался снять лямку платья с моего плеча. – Если тронешь, я умру.

Я перевернулась на бок лицом к стене, подальше от него, и слушала, как он стоит надо мной. Минуту за бесконечной минутой он вздыхал, бормотал «Твою мать» себе под нос. Потом скрипнули половицы. Он возвращался в гостиную.

«Нет, – подумала я. – Вернись».

Я хотела, чтобы он продолжал смотреть, продолжал бдеть надо мной. Я подумывала встать и изобразить обморок, рухнуть на пол, воображала, как он подбежит ко мне, поднимет меня, ударит по щеке, чтобы вернуть меня к жизни. Или я могла бы заставить себя заплакать. Я знала, что, услышав мои всхлипывания, он прибежит со всех ног, станет нежным, даже если эта нежность неизбежно затвердеет, и его эрекция упрется мне в бедро. Мне хотелось мгновений перед сексом. Мне хотелось ласки. Но мне слишком хотелось спать, я слишком отяжелела для чего-либо, кроме сна.

Я проснулась оттого, что он забирался в постель. Мои глаза резко открылись, и я увидела, что узор света и тени на стене сместился. Когда я пошевелилась, он остановился, но, когда мои глаза закрылись и я снова стала неподвижной, он лег на матрас. Я лежала с закрытыми глазами, слыша и чувствуя все – его дыхание, его тело.

Снова проснувшись, я оказалась на спине без трусов с задранным до талии платьем. Он стоял на коленях на полу, опустив голову мне между ног, погрузив в меня лицо. Его руки обхватывали мои бедра, и я не могла отодвинуться. Он поднял глаза и встретился со мной взглядом. Моя голова упала набок, и он продолжил.

Я видела свое тело сверху. Бледное, маленькое, как муравей, оно лежало на поверхности озера. Вода была уже выше моих ушей, она била мне по щекам, почти затекала в рот. Я почти тонула. Подо мной плавали чудовища, пиявки и угри, зубастые рыбины, черепахи с челюстями, способными перекусить лодыжку. Он продолжал. Он хотел, чтобы я кончила, даже если для этого пришлось бы стереть мне кожу до мяса. У меня в голове начала проигрываться пленка, череда образов проецировалась мне на веки: на теплой кухонной стойке поднималась хлебная закваска; по конвейерной ленте двигались продукты, а мама стояла над ней с чековой книжкой наготове; корни на таймлапсе углублялись в землю. Мои родители смывали с рук грязь, смотрели на часы, и ни один из них еще не решался вслух спросить: «Где Ванесса?» – потому что признание того, что я слишком задерживаюсь, принесло бы с собой первый укол страха.

Когда Стрейн лег на кровать и вошел в меня, направляя пенис рукой, пленка оборвалась. Мои глаза резко открылись.

– Не надо.

Он замер.

– Хочешь, чтобы я остановился?

Моя голова заметалась по подушке. Выждав секунду, он начал медленно двигать бедрами.

Волны уносили меня все дальше от берега. Его ровный ритм – туда-сюда-туда-сюда – снова запустил пленку. Неужели он всегда был таким тяжелым и медленным? Капли пота стекали с его плеч мне на щеки. Раньше все было по-другому.

Я закрыла глаза и снова увидела всходящее тесто, продукты, вечно движущиеся вперед, бесконечные пачки сахара, коробки хлопьев, головки брокколи и пакеты молока, исчезающие за горизонтом. «Заедешь за молоком?» Мама впервые дала мне поручение, и ей это понравилось. Возможно, из-за этого она даже меньше беспокоилась из-за того, что я взяла машину. Все будет нормально, я вернусь домой целой и невредимой. А как иначе? Ведь я покупаю молоко.

Стрейн застонал. Он опирался на ладони, а теперь упал на меня, запустил руки мне под лопатки, задышал мне в ухо.

Переведя дыхание, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты кончила.

«Я хочу, чтобы ты остановился», – подумала я. Но не сказала этого вслух – не могла. Я не могла говорить, не могла видеть. Даже если я заставляла себя открыть глаза, я не могла сфокусировать взгляд. В голове у меня была вата, во рту гравий. Я хотела пить, меня тошнило, я превратилась в ничто. Он продолжал, но уже быстрее, а это значило, что скоро все кончится, осталось всего около минуты. Меня пронзила мысль – это изнасилование? Он меня насилует?

Кончая, он снова и снова повторял мое имя. Вынув из меня член, он перевернулся на спину. Все его тело было скользким от пота, даже предплечья и ноги.

– Невероятно, – сказал он. – Не ожидал, что мой день закончится вот так.

Я свесила голову с кровати, и меня вывернуло на пол. В паркет ударила струя рвоты. Это были пиво и желчь; от волнения я не могла есть весь день.

Стрейн поднялся на локтях и посмотрел на рвоту.

– Господи, Ванесса.

– Прости.

– Нет, все нормально. Все в порядке. – Он вскочил с постели, натянул брюки и обошел рвоту. Сходил в ванную, вернулся со спреем и тряпкой, встал на четвереньки и помыл пол. Я крепко зажмурилась. Пахло аммиаком и хвоей. В животе у меня еще урчало, кровать подо мной качалась.

Снова забравшись в постель, он больше от меня не отлипал, хотя меня только что стошнило. От его рук пахло чистящим средством.

– Ты оклемаешься, – сказал он. – Ты просто напилась. Оставайся здесь и проспись.

Его рот и руки исследовали меня, проверяли, что изменилось. Он ущипнул меня за ставший мягче живот, и в моей памяти всплыл обрывок воспоминания – возможно, просто сон: кабинет за его классом, я, голая, лежу на диване, а он, полностью одетый, осматривает мое тело с отстраненным интересом ученого, надавливает мне на живот, проводит пальцем по моим венам. Мне было больно и тогда, и сейчас. Тяжелый, с наждачными ладонями, он коленом раздвинул мне ноги. Как он мог быть снова готов? Пузырек виагры в шкафчике в ванной, моя слипшаяся от рвоты прядь волос. Он был сверху. У него было такое крупное тело, что, если бы он не поостерегся, то мог меня раздавить. Но он был осторожен, он был хорошим, он любил меня, и я этого хотела. Когда он в меня вошел, я по-прежнему чувствовала, что расколота надвое, и, скорее всего, буду чувствовать это всегда, но я этого хотела. Должна была хотеть.

Домой я вернулась только без четверти полночь. Когда я зашла в кухню, там меня ждала мама. Она выхватила у меня ключ.

– Это последний раз, – сказала она.

Руки мои висели плетьми, волосы растрепались, веки воспалились.

– Не хочешь спросить, где я была? – сказала я.

Она смотрела на меня, внутрь меня. И все видела.

– Если бы я спросила, ты сказала бы мне правду?

На выпускном я плакала вместе со всеми. Но мои слезы были вызваны облегчением: я пережила то, что до сих пор считала наказанием. Наш выпускной проходил в спортзале, и под флюоресцентными лампами мы выглядели желтушными. Директор не разрешил никому хлопать, когда мы шли по сцене; по его словам, из-за этого церемония стала бы слишком длинной, к тому же было бы несправедливо, если бы кому-то из учеников достались громкие аплодисменты, а другим – ничего. Выпускная церемония в Броувике проводилась в этот же субботний день, и я на своем выпускном представляла себе свою старую школу: на лужайке перед столовой расставлены стулья, в сени сосен стоят директриса и учителя, вдали звонят церковные колокола. Идя по тихой сцене за аттестатом, я закрыла глаза и представила жар солнца на лице, вообразила, что на мне плотная белая мантия Броувика с алым кушаком. Директор вяло пожал мне руку, пробормотал то же «молодец», что и всем остальным. Все это казалось бессмысленным, но какая разница? На самом деле меня не было в этом душном спортзале, где поскрипывали складные стулья, покашливали гости и шелестели программки, которыми обмахивали блестящие от пота лица. Я шла по ковру рыже-мертвых иголок, и меня обнимали все учителя Броувика, даже миссис Джайлз. В моих фантазиях она никогда меня не исключала, и я ничем не заслужила ее недовольство. Стрейн вручил мне аттестат, стоя у той же ели, где два с половиной года назад сказал, что хочет уложить меня в постель и поцеловать на ночь. Передавая мне аттестат, он коснулся моей руки. Другие ничего не заметили, но возбуждение подняло меня ввысь, отбрасывая к тому же чувству «ничто-нигде-никто», какое я испытывала, когда выходила из его аудитории, докрасна раскаленная от тайн.

В спортзале я, стискивая аттестат в руках, вернулась к своему стулу.

По полу шаркали ботинки. Директор окинул сердитым взглядом одинокого родителя, который осмелился захлопать.

После церемонии все высыпали на парковку и принялись фотографироваться, стараясь, чтобы на заднем плане не было видно торгового центра. Папа попросил меня улыбнуться, но, как бы я ни старалась, лицо меня не слушалось.

– Ну же, хоть притворись, что ты счастлива, – сказал он.

Я открыла рот, показала зубы и в итоге выглядела, как оскалившийся зверь.

Все лето я работала на складе автозапчастей, собирая заказы на стартеры и стойки подвески под рев классического рока, перекрывавший шум конвейеров. Дважды в неделю после моей смены Стрейн ждал меня на парковке. Прежде чем сесть в универсал, я пыталась отчистить грязь из-под ногтей. Ему нравились мои ботинки со стальными носами, мои мускулистые руки. По его словам, лето физического труда шло мне на пользу, благодаря чему мне предстояло по достоинству оценить колледж.

Время от времени меня разбирала злость, но я говорила себе, что сделанного не воротишь. Броувик, роль Стрейна в моем отчислении – все это осталось в прошлом. Я старалась не досадовать, когда вспоминала его слова о том, что он поможет мне поступить на летнюю практику в Бостоне, или когда замечала, что его гарвардская мантия висит у него на дверце шкафа еще с броувикского выпускного. По его словам, Атлантика была достойным выбором, и мне нечего было стыдиться.

В пятницу днем я работала на складе и принялась разбирать палету с деталями шасси. Из колонок доносился Джексон Браун. Мужчина, собирающий заказы в соседнем цехе, проорал строчку из песни, а потом «The Load-Out» сменилась на «Stay». Когда я вскрывала пластиковую упаковку, канцелярский нож выскользнул у меня из рук. На предплечье остался шестидюймовый порез. Пока не начала хлестать кровь, он выглядел как аккуратно раздвинутая кожа, безболезненный взгляд за кулисы. Мужчина из соседнего цеха поглядел на меня и заметил, как я зажимаю рану ладонью. Кровь сочилась у меня между пальцев и капала на бетонный пол.

– Мать твою! – Он подбежал ко мне, неловко расстегивая олимпийку, обвязал ей мою руку.

– Я порезалась.

– Да ладно? – Качая головой от моей беспомощности, мужчина стянул олимпийку потуже. На костяшках пальцев у него была сажистая пыль склада. – Долго ты собиралась стоять столбом, прежде чем что-то сказать?

В дни, когда Стрейн забирал меня с работы, мы катались по округе, словно подростки, которым некуда податься. Потом он подвозил меня домой и высаживал в дальнем конце грунтовки. Мама спрашивала, где я была, и я отвечала:

– С Марией и Венди.

Девочки, с которыми я раньше обедала у нас в столовой. Я не разговаривала с ними с выпускного.

– Не думала, что вы такие близкие подруги, – говорила мама.

Она могла бы надавить на меня посильнее: спросить, почему они никогда не заходят в дом, когда меня подвозят, почему она ни разу даже их не видела. Осмелься мама на эти вопросы, я бы тут же напомнила ей, что мне восемнадцать и в конце августа я переезжаю в Атлантику. Но она никогда не расспрашивала, просто отвечала: «Ладно» – и спускала все на тормозах. Свобода ставила меня в тупик: я не знала, что маме известно, о чем она подозревает. «Было, да быльем поросло», – говорила мама своей сестре по телефону, когда та хотела обсудить какие-то события их детства. Маму окружала стена, и я возводила такую же вокруг себя.

Стрейн спросил, злюсь ли я по-прежнему. Мы лежали у него в постели. Фланелевое белье намокло от наших потных тел. Я смотрела в открытое окно, прислушиваясь к шуму машин и пешеходов, к совершенной неподвижности его дома. Я устала от того, что он раз за разом задает мне этот вопрос, от его ненасытной нужды в ободрении. «Нет, я не злюсь. Да, я тебя прощаю. Да, я этого хочу. Нет, я не считаю тебя чудовищем».

– Была бы я здесь, если бы этого не хотела? – спросила я так, словно ответ очевиден.

Я закрывала глаза на то, что реяло над нами, – свой гнев, свое унижение и боль. Именно они казались настоящими чудовищами, все эти невыразимые чувства.

2017

НА СЛЕДУЮЩЕМ СЕАНСЕ У РУБИ я, еще не успев сесть, спрашиваю, не пытался ли кто-нибудь вытащить из нее информацию обо мне. Накануне вечером я позвонила Айре с тем же вопросом. Во время нашего разговора в трубке было слышно, как рядом шипит его новая девушка: «Это она? Зачем она звонит? Айра, повесь трубку».

– Кому могла понадобиться информация о вас? – спрашивает Руби.

– Какому-нибудь журналисту.

Она ошеломленно смотрит на меня, и тогда я достаю телефон и открываю почту.

– Я не параноик, ясно? Все это происходит со мной на самом деле. Смотрите.

Она берет телефон, начинает читать.

– Я не понимаю…

Я выхватываю у нее мобильник.

– Может, вам это кажется мелочью, но дело не только в имейлах, понимаете? Она мне названивает, не дает мне покоя!

– Ванесса, успокойтесь.

– Вы мне не верите?

– Верю, – говорит она. – Но мне нужно, чтобы вы притормозили и объяснили мне, что происходит.

Я сижу, прижимая ладони к глазам, и стараюсь вразумительно рассказать о письмах и звонках, об обнаруженном блоге, который мне наконец удалось удалить, о том, что журналистка сохранила скриншоты постов. Я перепрыгиваю с одного на другое, не могу удержать сосредоточенность даже в течение одного предложения. Но Руби все равно улавливает общий смысл, и на ее лице отражается сочувствие.

– Какая назойливость! – говорит она. – Эта журналистка нарушает профессиональную этику.

Психотерапевт предлагает мне написать начальнику Дженин или даже обратиться в полицию, но при упоминании копов я вцепляюсь в подлокотники кресла и кричу:

– Нет!

На секунду Руби кажется по-настоящему испуганной.

– Извините, – говорю я. – Я в панике. Я сама не своя.

– Ничего. Вас можно понять. Воплощается один из ваших самых сильных страхов.

– Знаете, я ее видела. Перед отелем.

– Журналистку?

– Нет, Тейлор. Которая обвинила Стрейна. Она меня тоже преследует. Посмотрим, как ей понравится, если я заявлюсь на работу к ней.

Я описываю, что видела накануне вечером, когда начало смеркаться: на другой стороне улицы стояла женщина и смотрела на отель, прямо в витрину лобби, из которой выглядывала я; женщина смотрела на меня, и светлые волосы хлестали ее по лицу. Руби с болью вглядывается в меня, словно хочет верить мне, но не может.

– Не знаю, – говорю я. – Может, мне и померещилось. У меня такое бывает.

– Вас подводит воображение?

Я пожимаю плечами:

– Мой мозг как будто накладывает на незнакомцев лица, которые я хочу увидеть.

Руби говорит, что это, должно быть, непросто, и я снова пожимаю плечами. Она спрашивает, как часто это случается, и я говорю, что по-разному. Иногда это не повторяется месяцами, а потом несколько месяцев случается каждый день. То же и с кошмарами – они находят на меня волнами, и часто трудно предугадать, что их вызовет. Я благоразумно избегаю книг и фильмов, действие которых разворачивается в школе-пансионе, но меня может застать врасплох невинное упоминание кленов или прикосновение к фланели.

– Вы, наверное, считаете меня сумасшедшей, – говорю я.

– Вовсе нет, – отвечает Руби. – Просто вы пережили психологическую травму.

Я думаю о том, что еще могла бы ей рассказать: о выпивке и траве, которые помогают мне выдержать очередной день, о ночах, когда моя квартира кажется настолько запутанным лабиринтом, что в конце концов я засыпаю на полу в ванной. Я понимаю, как легко могла бы превратить свои постыдные привычки в диагноз. Я ночи напролет читала о посттравматическом расстройстве и мысленно ставила галочку напротив каждого симптома; однако, думая о том, как легко объяснить все во мне болезнью, я испытываю странное разочарование. А дальше что? Лечение, лекарства, новая жизнь? Кому-то это может показаться хеппи-эндом, но для меня это лишь обрыв в пропасть, ревущая внизу вода.

– Думаете, мне надо разрешить этой журналистке обо мне написать? – спрашиваю я.

– Этот выбор можете сделать только вы.

– Разумеется. И я уже решила, что делать. Ни за что не соглашусь. Я только хочу знать, думаете ли вы, что мне нужно согласиться.

– Я думаю, что это вызовет у вас сильнейший стресс, – отвечает Руби. – Боюсь, что описанные вами симптомы могут усугубиться до такой степени, что вам трудно будет жить нормальной жизнью.

– Но я имею в виду моральные соображения. Потому что разве не предполагается, что оно того стоит? Люди вечно говорят, что за правду нужно бороться во что бы то ни стало.

– Нет, – твердо говорит она. – Это не так. Человек, который и без того пытается справиться с травмой, может не выдержать такой нагрузки.

– Тогда почему они все время это говорят? Не только эта журналистка, а все женщины, которые выступают с обличениями. Ну а если я не хочу вываливать всему миру каждую свою беду, то что? Я слабачка? Эгоистка? – Я вскидываю руку, отмахиваюсь. – Все это такая херня. Как же меня это бесит.

– Вы злитесь, – говорит Руби. – Кажется, я никогда раньше не видела вас по-настоящему злой.

Я моргаю, дышу через нос. Говорю, что испытываю внешнее давление, и психотерапевт спрашивает, в каком смысле.

– Меня словно загнали в угол. Как будто если я не хочу выставлять себя на всеобщее обозрение, то якобы потакаю насильникам. А меня это все вообще не касается! Меня никто не домогался – по крайней мере, не так, как остальных женщин, которые об этом заявляют.

– Вы понимаете, что другой человек с похожей историей может считать, что подвергался насилию?

– Ну да. Мне никто не промывал мозги. Я знаю, по каким причинам девочки-подростки не должны встречаться с мужчинами средних лет.

– И что это за причины?

Я закатываю глаза и с готовностью перечисляю:

– Дисбаланс власти, мозг у подростков не полностью сформирован и тому подобное. Все эти бредни.

– Почему эти причины не касались вас?

Я искоса смотрю на Руби, давая ей понять, что вижу, к чему она пытается меня подвести.

– Слушайте, – говорю я, – это правда, ясно? Стрейн хорошо ко мне относился. Он был осторожным, добрым и хорошим. Но, очевидно, не все мужчины таковы. Некоторые склонны к насилию, особенно с девочками. И в юности мне было с ним очень трудно, несмотря на все его старания.

– Почему вам было трудно?

– Потому что весь мир ополчился против нас! Нам приходилось лгать и скрываться, и от некоторых вещей он не мог меня защитить.

– Например?

– Например, от того, что меня вышвырнули.

При этих словах Руби прищуривается, хмурит лоб.

– Вышвырнули откуда?

Я забыла, что этого ей не рассказывала. Я знаю, что «вышвырнули» – слишком сильное слово. Оно производит ложное впечатление. Из-за него все звучит так, словно у меня в этой ситуации не было никакой субъектности, словно меня поймали на чем-то плохом и велели собирать вещички. Но у меня был выбор. Я предпочла солгать.

Так что я говорю Руби, что все было сложно, что «вышвырнули» – возможно, не самое подходящее слово. Я рассказываю ей всю эту историю: о слухах и вызовах к директрисе, о списке Дженни, о последнем утре, когда я стояла у доски перед толпой ровесников. Я ни разу еще об этом так подробно не рассказывала. Сомневаюсь, что я вообще когда-либо смотрела на те события с точки зрения хронологии и видела, как одно влекло за собой другое. Обычно в голову мне приходят только обрывочные воспоминания, словно осколки стекла.

Пару раз Руби меня перебивает.

– Они сделали что? – переспрашивает она. – Они что?

Ее ужасают моменты, на которые я раньше не обращала внимания. Например, что именно Стрейн забрал меня с урока и отвел на ту первую встречу с миссис Джайлз и тот факт, что никто не сообщил о произошедшем властям.

– Типа в органы опеки? – спрашиваю я. – Да ладно. Все было не так.

– Если учитель подозревает, что ребенок подвергается насилию, он обязан об этом сообщить.

– Когда я только переехала в Портленд, я работала в органах опеки. И знаю, что дети, попадавшие в поле зрения властей, терпели настоящие издевательства. С ними происходили жуткие вещи. То, что случилось со мной, на это вообще не похоже. – Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки на груди. – Вот почему я ненавижу это обсуждать. Когда я об этом рассказываю, все звучит хуже, чем на самом деле.

Руби напряженно морщит лоб и пристально смотрит на меня.

– Ванесса, по моему опыту, вы больше склонны к преуменьшениям, чем к преувеличениям.

Она начинает говорить авторитетным тоном, которого я от нее никогда раньше не слышала, почти бранится. По ее словам, то, на что меня вынудил Броувик, – унизительно. Даже если забыть обо всем остальном, одного факта, что меня заставили позориться перед одноклассниками, достаточно, чтобы вызвать посттравматическое расстройство.

– Когда другой человек ставит тебя в беспомощное положение, это ужасно, – говорит она, – но, когда тебя унижают перед толпой… Я не утверждаю, что это хуже, но это нечто иное. Это бесчеловечно, особенно по отношению к ребенку.

Когда я пытаюсь возразить, что уже не была ребенком, Руби поправляется:

– По отношению к человеку, мозг которого еще не до конца сформировался.

Затем она встречается со мной взглядом, ждет, не опровергну ли я собственные слова. Я молчу, и Руби спрашивает, остался ли Стрейн после этого в Броувике, знал ли он, что произошло на том собрании.

– Знал. Он помог мне спланировать, что я буду говорить. Это был единственный способ восстановить его репутацию.

– Он знал, что вас вышвырнут?

Я пожимаю плечами, не желая лгать. Но и сказать, что да, он знал и хотел, чтобы это случилось, я тоже не могу.

– Знаете, – говорит Руби, – раньше вы описывали свое исключение из школы как нечто, от чего этот учитель не мог вас защитить, но, похоже, он и был тому причиной.

На мгновение моя грудь лишается воздуха, словно от удара, но я быстро прихожу в себя и как ни в чем не бывало пожимаю плечами.

– Это была сложная ситуация. Он сделал все, что мог.

– Он чувствовал себя виноватым?

– В том, что из-за него меня вышвырнули?

– В этом. И в том, что заставил вас солгать, принять удар на себя.

– По-моему, он считал, что это прискорбно, но необходимо. А что еще он мог поделать, отправиться в тюрьму?

– Да, – твердо говорит Руби, – он мог бы отправиться в тюрьму, и по заслугам, потому что то, что он с вами делал, – преступление.

– Ни один из нас не пережил бы, если бы его посадили.

Руби наблюдает за мной, и в глазах у нее отражаются вращающиеся шестеренки – она делает мысленную пометку. Это выглядит не так явно, как когда терапевты из телика строчат в своих блокнотах, но все равно заметно. Мой психотерапевт очень внимательно за мной следит и помещает все, что я говорю и делаю, в более широкий контекст, что, конечно, напоминает мне о Стрейне – а как иначе? Я вспоминаю, как его постоянно что-то рассчитывающий взгляд сверлил меня на уроках. Руби однажды сказала мне, что я ее любимая клиентка, потому что, сколько бы слоев она с меня ни снимала, под ними оказываются все новые, и эти слова показались мне такими же волнующими, как «Ты моя лучшая ученица». Это было все равно что слышать, как Стрейн называет меня редкой драгоценностью, а Генри Плау говорит, что я загадка, постичь которую невозможно.

Тогда она задает мне вопрос, который, вероятно, хотела задать все это время:

– Вы верите девушкам, которые его обвинили?

Я, не колеблясь, отвечаю отрицательно, и, взглянув на нее, вижу, как она быстро хлопает глазами от удивления.

– По-вашему, они лгут, – говорит она.

– Не совсем. По-моему, они чересчур увлеклись.

– Увлеклись чем?

– Этой нынешней истерией. Постоянными обвинениями. Ну, это же целое движение, правда? Так это называют люди. А когда видишь такое напористое движение, к нему, естественно, хочется присоединиться, но, чтобы тебя приняли, с тобой обязательно должно случиться что-нибудь ужасное. Преувеличения неизбежны. Плюс все это так туманно. Этими терминами легко манипулировать. Домогательствами можно назвать что угодно. Может, он просто по ноге их похлопал или еще что.

– Но, если он был невиновен, как вы объясняете его самоубийство? – спрашивает она.

– Он всегда говорил, что лучше умрет, чем будет жить с клеймом педофила. Когда появились эти обвинения, он понял, что все посчитают его виновным.

– Вы на него злитесь?

– За то, что он покончил жизнь самоубийством? Нет. Я понимаю, почему он так поступил, и знаю, что как минимум отчасти я в этом виновата.

Руби начинает говорить, что нет, это неправда, но я ее перебиваю:

– Знаю-знаю, это не моя вина, это ясно. Но изначально все эти слухи о нем поползли из-за меня. Если бы у него не было репутации учителя, который спит с ученицами, сомневаюсь, что Тейлор бы в чем-то его обвинила, а если бы не она, то и другие девушки не последовали бы ее примеру. Все поступки и высказывания обвиненного учителя рассматриваются через особый фильтр, так что даже самые невинные его поступки выглядят зловещими. – Я продолжаю в том же духе, как попугай, повторяя его доводы. Оставшаяся во мне частичка Стрейна внезапно пробуждается и восстает к жизни.

– Сами подумайте, – говорю я. – Если нормальный мужчина хлопает девочку по колену, это ничего не значит. Но что, если это сделает мужчина, которого обвиняли в педофилии? Люди отреагируют неадекватно. Так что нет, я на него не злюсь. Я зла на них. Я зла на мир, который превратил его в чудовище только за то, что ему не повезло в меня влюбиться.

Руби скрещивает руки и, словно пытаясь успокоиться, опускает взгляд на свои колени.

– Я знаю, как это звучит, – говорю я. – Вы наверняка считаете меня ужасным человеком.

– Я не считаю вас ужасным человеком, – тихо говорит она, по-прежнему глядя на колени.

– Тогда что вы обо всем этом думаете?

Она делает глубокий вдох, встречает мой взгляд.

– Если честно, Ванесса, судя по тому, что я услышала, он был очень слабым человеком, и вы даже в юности знали, что вы сильнее его. Вы знали, что он не вынесет разоблачения, поэтому и приняли удар на себя. Вы до сих пор пытаетесь его защитить.

Я кусаю щеку, не позволяя своему телу сделать то, чего оно на самом деле хочет, – сжаться изо всех сил, свернуться так крепко, что треснут кости.

– Я не хочу больше его обсуждать.

– Окей.

– Знаете, я по-прежнему скорблю. Помимо прочего, я оплакиваю утрату.

– Должно быть, это тяжело.

– Так и есть. Это мучительно. – Я сглатываю ком в горле. – Я позволила ему умереть. Примите это к сведению на случай, если начнете меня жалеть. Он позвонил мне прямо перед тем, как прыгнуть, и я знала, что он собирается делать, но даже не попыталась ему помешать.

– Это не ваша вина, – говорит Руби.

– Да, вы вечно это повторяете. Кажется, я вообще ни в чем никогда не виновата.

Психотерапевт молча, все с той же болью смотрит на меня. Я знаю, что она считает меня пропащей душой, которая упрямо обрекает себя на проклятие.

– Я его мучила, – говорю я. – Вряд ли вы понимаете, какую большую роль я во всем этом сыграла. Из-за меня вся его жизнь превратилась в ад.

– Он был взрослым мужчиной, а вам было пятнадцать лет, – говорит она. – Какие такие муки вы могли ему причинить?

На секунду я лишаюсь дара речи, не могу придумать другого ответа, кроме как: «Я вошла в его класс. Я существовала. Я родилась».

Откинув голову назад, я говорю:

– Он был так в меня влюблен, что после того, как я уходила из класса, сидел на моем стуле. Он клал голову на стол и пытался меня вдохнуть.

Этой подробностью я хвастала уже не раз и всегда считала ее доказательством его безудержной любви ко мне, но теперь слышу свои слова так, как слышит их она – как их услышал бы любой нормальный человек. Звучит как бред и безумие.

– Ванесса, – мягко говорит она, – вы об этом не просили. Вы просто пытались учиться в школе.

Я смотрю в окно за ее плечом на гавань, стаи чаек, грифельно-серые воду и небо, но вижу только себя: я, которой едва исполнилось шестнадцать, со слезами на глазах стою перед целой комнатой людей и называю себя лгуньей, плохой девочкой, заслужившей наказание. Далекий голос Руби спрашивает, куда я пропала, но она знает, что меня напугала правда, ее масштаб, ее очевидность. От нее не скрыться.

2006

СТОЯЛИ ПЕРВЫЕ ДНИ СЕНТЯБРЯ, вот-вот должен был начаться мой последний год учебы в колледже, и я, широко распахнув окна, убиралась в квартире. С городских улиц доносились звуки сезонной трансформации, мегафон с трамвайных экскурсий вперемешку со скрипучими тормозами движущегося фургона. Город принимал последнюю волну туристов, успевших застать теплые дни и подешевевшие гостиничные номера. Центр города сместился к колледжу, и Атлантике предстояло принадлежать ему до самого мая. На следующий день должна была приехать с Род-Айленда Бриджит, моя соседка по квартире, а еще через день начинались пары. Я прожила здесь все лето, подрабатывая горничной в гостинице, накуриваясь и просиживая в интернете ночи напролет, – если только не приезжал Стрейн, а приезжал он всего несколько раз. Он говорил, что ко мне далеко ехать, но на самом деле он просто ненавидел эту убогую квартиру. В свой первый приезд он, едва оглянувшись вокруг, сказал: «Ванесса, в таких местах люди кончают жизнь самоубийством». Ему было сорок восемь, а мне двадцать один, и по большей части у нас все оставалось так же, как и шесть лет назад. Большие опасности миновали – никто не угодил бы за решетку и не потерял работу, – но я по-прежнему лгала о нем родителям. Бриджит была единственной моей подругой, которая знала о его существовании. Встречалась я с ним либо у него дома, либо у меня в квартире с задернутыми шторами. Иногда он выводил меня в люди, но только туда, где нас некому было узнать, – теперь когда-то необходимая конспирация казалась следствием стыда.

Я протирала перегородки душевой кабинки, что делала только перед его приездом, когда зазвонил мой телефон: «Джейкоб Стрейн».

Съежившимися от чистящего средства подушечками пальцев я нажала на «ответить».

– Эй, ты что…

– Сегодня не смогу, – сказал он. – Тут слишком много всего происходит.

Я вышла в гостиную, пока он заливался о том, что его снова назначили завкафедрой, о своих растущих обязанностях.

– На кафедре бардак. Кое-кто ушел в декрет, а новый учитель, которого они наняли, совершенно бестолковый. Кроме того, они вводят в школе новую программу психологического консультирования и взяли какую-то девицу чуть старше тебя, чтобы учить нас обращаться с чувствами школьников. Это оскорбительно. Я занимался этим двадцать лет.

Я начала мерить шагами гостиную, следуя за вращающимся вентилятором. Нашей единственной мебелью были заклеенное скотчем круглое кресло, кофейный столик из составленных вместе ящиков из-под молока и старая подставка для телевизора, принадлежавшая еще моим родителям. Скоро у нас должен был появиться диван; по словам Бриджит, какой-то ее знакомый готов был бесплатно отдать нам свой.

– Но это наша последняя возможность побыть вместе.

– Ты что, уезжаешь в какой-то продолжительный круиз, о котором мне неизвестно?

– Завтра приедет моя соседка.

– А. – Он прищелкнул языком. – Ну, у тебя есть спальня. Дверь можно закрыть.

Я чуть слышно вздохнула.

– Пожалуйста, не дуйся, – сказал он.

– Я не дуюсь.

Но я дулась, мое тело отяжелело, нижняя губа оттопырилась. Все утро я убирала из своей спальни пустые бутылки и кофейные чашки, мыла посуду, вытаскивала волосы из ванны. Плюс я хотела побыть с ним. Вот в чем заключалась настоящая причина моего разочарования. Мы не виделись две недели.

Я пробормотала в трубку:

– Я липучка.

Это слово точнее всего описывало мои чувства. Дело было не в похоти, потому что на самом деле мне необходим был не секс. Мне было необходимо, чтобы он смотрел на меня, обожал меня, рассказывал мне, какая я, и давал мне то, что мне нужно, чтобы справиться с повседневной рутиной, когда я притворялась такой же, как все.

Я услышала, как он улыбается, – быстрый выдох, приглушенный звук из глубины его горла. «Я липучка». Ему это понравилось.

– Я тебя скоро навещу, – сказал он.

На следующее утро приехала Бриджит и бросила сумки на пол посреди гостиной.

– Он здесь? – с сияющими глазами спросила она.

Она мечтала познакомиться со Стрейном; я сомневалась, что она верит в его существование. Я рассказала ей туманную версию нашей истории прошлой весной, когда мы сидели в баре после подписания совместного договора аренды. Мы обе специализировались на литературе и три года вместе ходили на пары, но близкими подругами не были. Съехаться мы решили для удобства. Она нашла квартиру с двумя спальнями; мне нужно было где-то жить. Тем не менее за одну ночь в баре и пять коктейлей я перешла от упоминания, что училась в Броувике «около года» – обычно ближе я к правде не подбиралась, – к бессвязной истории всех наших сумбурных отношений. Я рассказала, что учитель меня заметил и влюбился, что меня исключили, потому что я его не предала, но мы снова сошлись, потому что не могли вынести разлуку, вопреки разнице в возрасте и невзирая ни на что. Бриджит оказалась идеальной слушательницей: распахивала глаза на самых напряженных поворотах сюжета, сочувственно кивала на самых тяжелых моментах и не выказывала ни капли осуждения. С тех пор она никогда не заговаривала о Стрейне первой и обсуждала его только с моей подачи. Даже теперь она спросила «Он здесь?» только потому, что за день до этого я ей написала извинение-предупреждение: «Надеюсь, ты не очень встревожишься, если, приехав завтра в квартиру, обнаружишь там мужчину средних лет». Я впервые попыталась пошутить на его счет, и это оказалось на удивление приятно.

«Он здесь?» Я покачала головой, но не объяснила почему, а Бриджит не стала спрашивать.

Мы занесли внутрь остальные ее вещи: черные мусорные мешки, полные одежды, подушек и постельного белья, мусорную корзину, набитую обувью, тиховарку, полную DVD-дисков. Мы забрали диван – буквально забрали – и пронесли его четыре квартала под гудки проезжающих мимо машин. На полпути мы поставили его на тротуар и легли передохнуть, вытянув ноги и прикрыв глаза от солнца. Затащив диван в квартиру, мы придвинули его к стене гостиной и остаток дня пили приторное вино и смотрели «Голливудские холмы». Мы отхлебывали прямо из бутылок, вытирали губы тыльными сторонами ладоней и подпевали музыкальной теме в начале каждого эпизода.

Когда небо потемнело, а вино закончилось, мы пошли в ближайший магазин за добавкой, чтобы было что пить, пока мы собираемся в бар. Я выпрямила волосы утюжком и подвела глаза под ревущих из спальни Бриджит в другом конце квартиры Rilo Kiley. Она появилась на пороге моей спальни с ножницами в руке.

– Я отстригу тебе челку, – сообщила она.

Я сидела на краю ванны, пока она щелкала запятнанными краской ножницами, сверяясь с фото Дженни Льюис в своем ноутбуке.

– Идеально, – сказала она и отошла, чтобы я могла посмотреться в зеркало. Я выглядела как маленькая девочка: из-под прямой челки выглядывали большие глаза.

– Выглядишь потрясно, – сказала Бриджит.

Я повертелась перед зеркалом, гадая, понравлюсь ли такой Стрейну.

В баре я сидела на табурете и пила пинту за пинтой, а Бриджит отвлеклась на двух парней, которые заключили ее в объятия, чтобы невзначай облапать. Она была очень красивой: высокие скулы, длинные медовые волосы, а между зубами щербинка, от которой мужчины сходили с ума. А я была симпатичной, но не красавицей, умной, но не крутой. Я была едкой, колкой, слишком напряженной. Когда я познакомилась с женихом Бриджит, тот сказал, что одно мое присутствие похоже на удар по яйцам.

Колледж Атлантика был утренним туманом и просоленным воздухом, морскими котиками, подставляющими солнцу свои пестрые тела на розовом гранитном берегу, особняками китобоев, превращенными в учебные аудитории, огромным черепом горбача, висящим в кафетерии. Талисманом колледжа был мечехвост, и мы все понимали, насколько это нелепо; в книжном продавались толстовки с изображением краба. У нас не было никаких спортивных команд, студенты называли декана по имени, а преподаватели носили сандалии и футболки и приводили на пары своих собак. Я любила колледж, не хотела его заканчивать, не хотела уезжать.

По словам Стрейна, мне нужно было контекстуализировать свое нежелание взрослеть; в моем возрасте всех тянуло к самовиктимизации.

– Перед такой психологической установкой особенно трудно устоять молодым женщинам, – говорил он. – Миру выгодно, чтобы вы оставались беспомощными.

По его словам, в нашей культуре виктимность считалась продлением детства. Так что, выбирая психологию жертвы, женщина освобождается от личной ответственности, что, в свою очередь, побуждает других заботиться о ней, поэтому, однажды выбрав виктимность, женщина продолжает выбирать ее снова и снова.

Я по-прежнему, как и в пятнадцать лет, чувствовала себя не такой, как другие, мрачной и очень испорченной, но пыталась получше разобраться почему. Я жадно поглощала книги, фильмы, все, где упоминалось о романах между взрослым и юридическим ребенком, и стала экспертом по сюжетным тропам, связанным с разницей в возрасте. Я бесконечно искала в них себя, но никогда не находила по-настоящему точных описаний. Девочки в этих сюжетах всегда были жертвами, а я жертвой не была – и это не имело никакого отношения к тому, что Стрейн что-то со мной сделал или не сделал, когда я была младше. Я не была жертвой, потому что никогда не хотела ей быть, а раз я не хотела ей быть, значит, я не была жертвой. Вот как это было устроено. Разница между изнасилованием и сексом заключалась в отношении. Нельзя изнасиловать того, кто хочет секса, верно? Это сказала мне моя соседка по комнате на первом курсе, когда я попыталась помешать ей по пьяни уехать домой с парнем, с которым она познакомилась на вечеринке. Нельзя изнасиловать того, кто хочет секса. Ну да, шутка была ужасной, но логичной.

И даже если Стрейн и причинял мне боль, у всех девушек были старые раны. Когда я только приехала в Атлантику, я жила в женском общежитии. Оно походило на Броувик, но атмосфера там была напряженнее. Достать алкоголь и траву было проще простого, и за нами почти не присматривали. Выходящие в коридор двери оставались открыты, и девушки до поздней ночи бродили из комнаты в комнату, доверяя друг другу свои тайны и выворачивая души наизнанку. Девушки, которых я знала всего несколько часов, рыдали рядом со мной на моей кровати, рассказывая о своих холодных матерях и деспотичных отцах, изменах парней и о том, как жесток этот мир. Никто из них не заводил романы с мужчинами постарше, но они все равно были несчастны. Вряд ли я бы выросла другой, даже не познакомься я со Стрейном. Меня бы использовал, недооценивал и в конечном счете разбил бы мне сердце какой-нибудь мальчишка. По крайней мере, благодаря Стрейну у меня есть история поинтересней, чем у них.

Иногда проще было думать об этом как об истории. Прошлой осенью я ходила на практикум по художественному письму и весь семестр сдавала работы о Стрейне. Пока шел разбор историй, я записывала каждое слово одногруппников, все их замечания, даже глупые и злые. Если кто-то говорил: «Ну, она же явно шлюха. Кто станет спать с учителем? Как так можно?» – я записывала эти вопросы в блокнот и добавляла к ним свои: «Почему я это делала? Потому что я шлюха?»

Я уходила с этих пар разбитой и истерзанной, но они казались мне наказанием, заслуженным унижением. Пожалуй, то, как я молча сидела на этих мучительных парах, можно было сравнить с тем, как я стояла в том классе в Броувике, пока меня забрасывали вопросами, но я старалась гнать от себя такие мысли. Я не высовывалась, продолжала жить.

Семинары по литературе у меня вел новый преподаватель – Генри Плау. На днях я заметила табличку с его именем на двери рядом с кабинетом моего куратора. За распахнутой дверью виднелась пустая комната со столом и двумя стульями. На первый семинар я пришла с похмелья, может даже еще не протрезвев, и села за дальний конец стола. От моих кожи и волос разило пивом.

Когда я наблюдала за остальными входящими студентами, каждый из которых был мне знаком, у меня словно бы происходила судорога мозга: вспышка света, стена звука, молниеносная головная боль, настолько сильная, что я надавила пальцами на глаза. Открыв их снова, я увидела Дженни Мерфи – бывшую соседку по комнате, мимолетную лучшую подругу, погубившую мою жизнь. Она сидела за партой, положив подбородок на кулак. Ее каштановое каре и длинная шея выглядели совершенно по-прежнему. Она что, перевелась? Я ждала, что она меня заметит, и меня била дрожь. Забавно было, что ни одна из нас не постарела. Я тоже выглядела не старше пятнадцати: то же веснушчатое лицо и длинные рыжие волосы.

Я все еще не сводила с нее глаз, когда в аудиторию вошел Генри Плау с учебником в руке и кожаной сумкой через плечо. С трудом оторвавшись от Дженни, я посмотрела на этого нового преподавателя и увидела Стрейна: бороду и очки, тяжелую походку и широкие плечи. Потом проявились коррективы: он был не поразительно высок, а среднего роста, волосы и борода были светлыми, а не черными, глаза были карими, а не серыми, очки были в роговой, а не в проволочной оправе. Он был стройнее, ниже и моложе. Молодость я заметила в последнюю очередь. Ни одного седого волоса, под бородой гладкая кожа – ему было лет тридцать пять. Это был Стрейн в стадии куколки, еще мягкий.

Генри Плау бросил учебник на стол, и все вздрогнули от громкого хлопка.

– Извините, я случайно.

Преподаватель снова его поднял и, растерянно подержав в руках, опять осторожно положил на стол.

– Теперь, когда с моим неловким появлением покончено, – сказал он, – думаю, пора начинать.

Он с самого начала вел себя неправильно: приветливо, с самоиронией; ничто в нем не внушало ужас так, как внушал его в тот первый день Стрейн, записывавший на доске тезисы о поэме, в незнании которой никто не посмел признаться. И все же, называя имена студентов из журнала, Генри Плау блуждал внимательным взглядом вдоль стола, всматриваясь в каждого из нас, и я снова перенеслась в класс Стрейна и почувствовала, как он впивается в меня глазами. В открытое окно задувал бриз, и соленый воздух пах подгоревшей пылью с радиатора в кабинете Стрейна. Крик чайки превратился в отмечающий каждые полчаса перезвон колоколов в церкви Норумбеги.

Дженни наконец посмотрела в мою сторону. Наши взгляды встретились, и я увидела, что это вовсе не Дженни, а просто круглолицая девушка с каштановыми волосами, с которой я уже ходила на пары раньше.

Генри Плау дошел до конца списка. Я, как всегда, была последней.

– Ванесса Уай?

В начале каждого семестра эти слова звучали со странной мольбой. Ванесса, почему?

Слишком потрясенная, чтобы поднять руку, я подняла два пальца. На другом конце стола девушка, которую я приняла за Дженни, сняла с ручки колпачок, и штормовая волна внутри меня отступила, оставляя после себя мусор и спутанные нити гнилых бурых водорослей. Ко мне вернулся знакомый страх: возможно, я сумасшедшая, самовлюбленная, одержимая. Настолько застряла в собственном мозгу, что против их воли превращаю в призраков случайно оказавшихся рядом посторонних.

Генри Плау пристально вглядывался в мое лицо, словно запоминая, и пометил мое имя в журнале.

Остаток семинара я сидела, ссутулившись, и несмело, бегло поглядывала на него. Мой разум все время уносился в окно, пытаясь то ли сбежать, то ли получить обзор получше. После пары я одна пошла домой прибрежной тропой. Волосы у меня завились от водной пыли. Тьма была непроглядной. Я слушала музыку в наушниках так громко, что, если бы кто-то захотел напасть на меня сзади, шансов у меня не было бы никаких, и это было глупо до безрассудства. Никогда бы в этом не призналась, но мысль о том, что в затылок мне дышит чудовище, меня заводила. Я явно напрашивалась на неприятности, и это осознание толкало меня вперед.

В этот пятничный вечер меня навестил Стрейн. Я ждала его перед своим домом, сидя на крыльце пекарни, которая каждое утро наполняла нашу квартиру запахом дрожжей и кофе. Это был теплый вечер: девушки в сарафанах шли в бары; мальчик с моего курса поэзии проехал мимо на лонгборде, попивая пиво. Я заметила универсал Стрейна. Вместо того чтобы припарковаться на улице, где его с большей вероятностью могли увидеть, он свернул в переулок. Хотя в Атлантике не было ни одного выпускника Броувика, Стрейн по-прежнему страдал от паранойи.

Через минуту он вышел из темного переулка и попал под свет уличного фонаря, улыбнулся, протянул мне руки:

– Иди сюда.

На нем были вареные джинсы и белые теннисные туфли. Одежда папаш. Когда мы не виделись по нескольку недель, я от ошеломления прижималась лицом к его груди, чтобы не видеть его красный нос и седеющую бороду, перевалившийся через ремень живот.

Он первым поднялся по темной лестнице в мою квартиру, как будто это он в ней жил, а не я.

– У тебя появился диван, – сказал он, когда мы вошли внутрь. – Это прогресс.

Он с самодовольной ухмылкой повернулся ко мне, но, получше меня рассмотрев, смягчился. На улице, в темноте, он не видел, какая я хорошенькая, не разглядел мой сарафан, новую челку, подводку стрелками, подкрашенные розовой помадой губы.

– Ну надо же, – сказал он. – Вылитая француженка шестьдесят пятого.

От его одобрения тело меня предало, а его безобразная одежда стала не такой уж и безобразной или, по крайней мере, не важной. Он должен был оставаться старым всегда. Иначе никак. Только так я могла оставаться молодой и лучиться красотой.

Прежде чем открыть дверь в свою спальню, я предупредила:

– Я не успела убраться, так что не язви.

Я включила свет, и он обвел взглядом бардак: стопки одежды, кофейные кружки и пустые винные бутылки на полу у кровати, затоптанную в ковер треснувшую палетку теней для век.

– Мне никогда не понять, как ты живешь в таких условиях, – сказал он.

– Мне так нравится, – сказала я, обеими руками сваливая с кровати одежду. Это была не совсем правда, но я не хотела выслушивать нотации о том, что беспорядок в помещении отражает беспорядок в мыслях.

Мы легли: я на бок, а он на спину, прижимая меня к стене. Он спросил, какие пары я посещаю. Я перечислила все и запнулась, добравшись до курса Генри Плау.

– Еще есть эти семинары по литературе.

– Кто их ведет?

– Генри Плау. Он новенький.

– Где он защитил диссертацию?

– Понятия не имею. Такие сведения не включают в учебную программу.

Стрейн нахмурился с неопределенным неодобрением:

– Ты уже думала над своими планами?

Планы. После выпускного. Родители хотели, чтобы я переехала на юг: в Портленд, Бостон, а то и дальше. «Здесь тебя не ждет ничего, – шутил папа, – кроме домов престарелых и реабилитационных центров, потому что к северу от Августы живут либо старики, либо наркоманы». Стрейн тоже хотел, чтобы я уехала, говорил, что мне нужно расширить кругозор и попутешествовать, но потом добавлял что-нибудь вроде: «Не знаю, что я буду без тебя делать. Наверное, поддамся своим низменным инстинктам».

Я уклончиво покачала головой.

– Ну, чуть-чуть. Эй, покурить хочешь? – Я перелезла через него, взяла шкатулку для украшений, где хранила траву.

Стрейн хмуро смотрел, как я заправляю трубку, но, когда я предложила ему, взял ее и глубоко затянулся.

– Не ожидал, что отношения с двадцатиоднолетней девушкой приведут к запоздалому злоупотреблению наркотиками, – тонким голосом сказал он, выпуская дым, – хотя, пожалуй, стоило бы это предвидеть.

Я вдохнула так сильно, что обожгла себе горло. Меня бесили мои вспышки радости, когда он называл меня своей девушкой.

Мы накурились и выпили почти полную бутылку вина, стоявшую на полу у кровати. Я включила свой маленький телевизор, и мы пять невыносимых минут смотрели реалити-шоу о том, как копы притворяются девочками-подростками в чатах и арестовывают мужчин, которые знакомятся с ними в интернете и назначают им свидания. Вместо передачи я включила кино. Все, что у меня было, – это пять фильмов на столь же наболевшую тему: обе версии «Лолиты», «Прелестное дитя», «Красота по-американски», «Трудности перевода», – но в них, по крайней мере, такие отношения были поданы красиво, как истории любви.

Когда Стрейн снял с меня платье и перевернул меня на спину, я была так накурена, что чувствовала себя расплывчатой, словно клубящийся дым, но, когда он начал делать мне куннилингус, все стремительно сгустилось в фокус. Я резко сжала ноги.

– Ванесса, перестань. – Он лег на мои сжатые бедра щекой, посмотрел на меня снизу. – Позволь мне.

Я подняла взгляд к потолку и покачала головой. Я не позволяла ему делать мне куннилингус уже год, а может, даже больше. Это меня бы не убило и все такое, но было бы все равно что расписаться в поражении.

Он продолжал:

– Ты отказываешься от удовольствия.

Я напрягла каждую мышцу своего тела. Легкая как перышко, жесткая как доска.

– Ты что, наказываешь саму себя?

Мои мысли провалились в червоточину. Размытые грани и мягкие изгибы. Я видела ночной океан, бьющие о гранитный берег волны. Стрейн стоял на розовом гранитном валуне, сложив ладони у рта. «Дай мне это сделать. Дай мне доставить тебе удовольствие». Он продолжал звать, но до меня было не докричаться. Я была пятнистым тюленем, плывущим мимо бурунов, морской птицей с таким широким размахом крыльев, что могла пролететь много миль. Я была новой луной, надежно спрятанной и от него, и от всех на свете.

– Ты такая упрямая, – сказал он, ложась на меня и раздвигая мне ноги коленом. – Такая до глупости упрямая.

Он пытался в меня войти, но ему пришлось остановиться и поласкать себя; у него все время падал. Я могла бы помочь, но я по-прежнему была легка как перышко, жесткая как доска. Плюс это была не моя проблема. Если сорокавосьмилетнего мужчину не заводит двадцатиоднолетняя девушка, то кто его вообще может завести? Разве что пятнадцатилетняя. У него дома в Норумбеге мы иногда воспроизводили наш первый раз. «Солнышко, ты должна расслабиться. Я не смогу войти, если ты не расслабишься. Дыши глубоко».

Он начал ритмично двигаться на мне, а я, закрыв глаза, смотрела на закольцованную череду знакомых образов: поднималось тесто, по ленте конвейера ехали продукты, в мягкую землю углублялись белые корни. Фильм все шел и шел, и я все больше покрывалась гусиной кожей. У меня начала вздыматься грудь. Даже с открытыми глазами я видела только эти образы. Я знала, что он на мне, что он меня трахает, но я его не видела. Это повторялось снова и снова. В прошлый раз, когда я пыталась объяснить ему, что чувствую в такие моменты, он сказал, что это похоже на истерическую слепоту. «Просто успокойся. Солнышко, ты должна расслабиться».

Я схватилась за горло. Мне нужно было, чтобы он меня придушил; только это могло меня вернуть.

– Души посильнее, – сказала я. – По-настоящему жестко.

Он делал это, только если я умоляла. Мне пришлось раз за разом, хватая ртом воздух, повторять «пожалуйста», прежде чем он уступил и едва ощутимо сжал мое горло. Этого оказалось достаточно, чтобы перед глазами у меня снова появилась квартира. Его лицо нависало надо мной, пот бежал по его щекам.

Позже он сказал:

– Ванесса, мне не нравится так делать.

Я села, спрыгнула с кровати и подобрала с пола платье. Мне нужно было пописать, и мне не нравилось расхаживать перед Стрейном обнаженной, а еще я не знала, когда вернется Бриджит.

Он добавил:

– В этом есть что-то очень нездоровое.

– В чем именно? – спросила я, надевая платье через голову.

– В насилии, которого ты от меня хочешь. Это… – Он поморщился. – Это ужасно извращенно, даже для меня.

Прежде чем мы, выключив свет, заснули под идущее без звука «Прелестное дитя», из бара вернулась Бриджит. Мы слушали, как она ходит по гостиной, а потом, слегка спотыкаясь, заходит в ванную. На полную мощность врубился кран, но нам все равно слышно было, как ее рвет.

– Может, нам надо ей помочь? – прошептал Стрейн.

– Она в порядке, – сказала я, хотя, если бы его не было рядом, я бы заглянула в ванную посмотреть, как она. Я то ли не хотела подпускать его к ней, то ли наоборот; я не знала.

Спустя некоторое время она прошла в кухню. Открылась дверца шкафа, и она запустила руку в пачку хлопьев. Зашуршал пластик. В такие ночи мы с ней обычно ночевали на диване и смотрели поздние информационные рекламные ролики, пока не отключались.

Под одеялом рука Стрейна двигалась по моему бедру.

– Она знает, что я здесь? – прошептал он.

Его рука оказалась у меня между ног. Он ласкал меня, пока мы слушали, как Бриджит ходит по квартире.

Утром, когда я проснулась, в постели было пусто. Я подумала, что он уехал, но потом услышала, как кто-то выходит из гостиной и открывается дверь в ванную. Затем высокий от удивления голос Бриджит: «Ой, извините!» – и быстрый ответ Стрейна: «Нет-нет, все в порядке. Я как раз выходил».

Я слушала, как они знакомятся. Стрейн представился Джейкобом, как будто он нормальный, как будто все это нормально, а я неподвижно лежала в постели, внезапно испугавшись, как девушки в фильмах ужаса, глядящие, как из-под дверцы шкафа высовывается когтистая лапа. Когда он вернулся в спальню, я притворилась спящей. Я не открыла глаза, даже когда он прикоснулся к моему плечу и позвал меня по имени.

– Я знаю, что ты не спишь, – сказал он. – Я познакомился с твоей соседкой. С виду милая девушка. Мне нравится эта ее щелочка между зубов.

Я зарылась лицом еще глубже в одеяло.

– Я уже ухожу. Может, поцелуешь меня на прощание?

Я высунула из-под одеяла руку, чтобы он дал мне пять, но Стрейн ее проигнорировал. Донеслись его удаляющиеся тяжелые шаги, и, услышав, как он прощается с Бриджит, я закрыла лицо руками.

Когда я открыла глаза, она, скрестив руки на груди, стояла на пороге моей спальни.

– Тут сексом воняет, – сказала она.

Я села, прикрываясь одеялом.

– Я знаю, что он страшный.

– Он не страшный.

– Он старый. Он очень старый.

Она рассмеялась, откинула волосы назад.

– Серьезно, он не так уж плох.

Я оделась, и мы спустились в кофейню на первом этаже за бейглами с яйцом и беконом и черным кофе. Сидя за столиком у окна, я смотрела, как какая-то пара выгуливает огромную кудрявую собаку. Из ее открытой пасти свисал розовый язык.

Бриджит спросила:

– Значит, ты встречаешься с ним с пятнадцати лет?

Я всосала кофе сквозь зубы, обожгла себе язык. Обычно она не отличалась любопытством. Мы держались немного отстраненно и в шутку называли это «зоной без осуждения»: я смотрела, как она мутит с парнями, хотя дома на Род-Айленде ее ждал жених, а сама делала то, что делала со Стрейном.

– Мы сходились и расходились, – сказала я.

– Он был первым, с кем ты занималась сексом?

Я кивнула, не отрывая взгляд от пары с кудрявой собакой за окном:

– Первым и единственным.

При этих словах она выпучила глаза:

– Постой, ты серьезно? Больше ни с кем?

Я пожала плечами и снова принялась посасывать кофе, обжигая себе горло. В том, что моя жизнь повергала людей в шок и ужас, было что-то приятное, но лишняя секунда – и ужас на их лицах сменялся вытаращенными глазами.

– Не представляю, каково это, – сказала Бриджит.

Я попыталась спрятать от нее свои налившиеся слезами глаза. Расстраиваться было не из-за чего. Это был пустяк. Ей просто стало любопытно. Вот что значило иметь подругу. Вы обсуждали мальчиков, ваше сумасбродное подростковое прошлое.

– Тебе было страшно?

Отщипывая кусочки от своего бейгла, я покачала головой. Чего мне было бояться? Он окружил меня такой заботой. Я вспомнила государственную старшую школу, Чарли и Уилла Ковьелло, который назвал ее дешевкой и перестал с ней разговаривать после того, как она сделала ему минет. Вспомнила его ухмылочку, когда он вернулся в боулинг, получив, что хотел. Страшно было бы пройти через такое унижение. Но Стрейна, который стоял передо мной на коленях и называл меня любовью всей своей жизни, я уж точно не боялась.

Я перевела взгляд на Бриджит, посмотрела на нее в упор:

– Он меня боготворил. Мне повезло.

Внезапно наступила осень. Гостиницы закрываются, и работавшие в них гастарбайтеры разъехались по домам. На второй неделе сентября пожелтели деревья, и листва яркими мазками расцветила пасмурное небо. По утрам было холодно, сыро от тумана, и я просыпалась, запутавшись лодыжками во влажных простынях.

Как-то раз в конце сентября, во время затишья перед началом семинара Генри Плау, девушка, с которой я с первого курса ходила на практикумы по письму, села за парту и положила на него стопку книг. Она носила ковбойские сапоги и короткие юбки, посылала свои работы в литжурналы, и моя куратор однажды сказала, что эта девушка создана для Айовы. Наверху кипы лежало «Бледное пламя» Владимира Набокова. При виде романа я замерла. «Дай мне ласкать тебя, о идол мой, Ванесса».

Генри указал на книгу.

– Отличный выбор, – сказал он. – Это один из моих любимых романов.

Девушка улыбнулась. Ее щеки мгновенно вспыхнули от внимания преподавателя.

– Это для курса по литературе двадцатого века. Я пишу по нему работу, и это… – Она широко распахнула глаза. – Страшновато.

Мальчик рядом с ней спросил, о чем книга, и я, разгоряченная, с бешено колотящимся сердцем, слушала, как моя сокурсница пытается объяснить и терпит неудачу. Генри начал что-то говорить, но я громко перебила:

– Там нет сюжета как такового. По крайней мере, не так следует читать этот роман. Он состоит из поэмы и комментариев, и комментарии рассказывают собственную историю, но пишущий их персонаж ненадежен, а значит, недостоверно и все остальное. Это роман, который противится смыслу и требует, чтобы читатель отдался ему во власть…

Я замолчала, ощутив прилив тревоги, которая охватывала меня всякий раз, когда я так говорила – можно было подумать, что в меня вселялся Стрейн. В его устах рассуждения казались гениальными, но меня они только выставляли грубой, заносчивой сукой.

– Ну, в общем, – сказала девушка, – это не самое мое любимое произведение Набокова. Я читала «Настоящую жизнь Себастьяна Найта», и она мне понравилась куда больше.

– «Истинную жизнь», – тихо поправила я.

Она, закатив глаза, отвернулась от меня, но, пока остальные студенты входили и рассаживались по местам, стоящий напротив семинарского стола Генри задумчиво наблюдал за мной со слабой улыбкой.

Вернувшись с пары домой, я готовила себе ужин и читала «Тита Андроника» к следующей неделе: у нас начинался цикл семинаров по Шекспиру. Это была жестокая, кровавая пьеса, в которой отрубали руки и запекали головы в пироги. Лавинию, дочь полководца, подвергли групповому изнасилованию, а потом покалечили. Насильники отрезали ей язык, чтобы она не могла говорить, и отрубили руки, чтобы она не могла писать. И все же она так отчаянно хотела обличить своих мучителей, что научилась держать трость во рту и выцарапала их имена на песке.

Дойдя до этого момента в пьесе, я перестала читать, достала с книжной полки старую, принадлежавшую Стрейну «Лолиту» и листала ее, пока не нашла, что искала, на странице 165: Ло смеялась над отделом в газете, советующим детям отказаться от конфет, если их угощает незнакомец, и нацарапать номер его автомобиля на обочине дороги. Я карандашом написала на полях: «Лавиния?» – и загнула уголок страницы. Я попыталась снова взяться за «Тита Андроника», но не могла сосредоточиться.

Я открыла ноутбук и зашла в блог, который завела три года назад. Теоретически он был публичным, но анонимным: я использовала псевдонимы и каждые несколько недель гуглила себя, чтобы убедиться, что он не появляется в результатах поиска. Вести этот блог было все равно что гулять одной в наушниках по ночам или ходить в бар с единственной целью напиться до беспамятства. Я помнила, что в учебнике психологии для начинающих такое поведение называлось рискованным.

28 сентября 2006

Сегодня он упомянул Набокова, поэтому мне кажется, что нужно записать эту зарождающуюся историю.

Не знаю, как ее назвать. На самом деле ничего не происходит, это нарратив, порожденный моим развращенным мозгом, – но разве могу я не скатиться на знакомые рельсы, когда персонажи, место действия и детали настолько совпадают? (В аудитории взгляд преподавателя притягивает край семинарского стола, где сидит рыжеволосая девушка, голос которой дрожит всякий раз, как ее вызывают читать вслух.)

Это нелепо. Я нелепа – проецирую все это на мужчину, о котором ничего не знаю, кроме того, как он выглядит, стоя у доски, и самых пустячных фактов, которые любой может найти, погуглив. Я чувствую себя так, словно выдернула его из класса, словно делаю с ним то же, что С. делал со мной. Но разве в этом сценарии преподаватель не должен играть роль С.?

Я начала одеваться так же, как в пятнадцать лет, когда знала, что его увижу, – в кукольные платьица и кеды Converse, – и заплетать волосы в косички, как будто, увидев меня в роли нимфетки, он может осознать, кто я такая и на что способна, а это значит… что, скорее всего, меня действительно с полным правом можно назвать БЕЗУМНОЙ.

«Один из моих любимых романов», – сказал он сегодня про «Бледное пламя» (не про «Лолиту» – только представьте, что он отозвался бы так о «Лолите»!). Мелочь. Невинное замечание. Все преподаватели литературы любят этот роман. Но, когда я слышу, что так говорит этот преподаватель, которого я назначила особенным, его слова вдруг становятся откровением.

Услышав название «Бледное пламя», я могу думать только о том, как С. дал мне свою книгу и велел открыть ее на странице 37. Каково было найти на странице свое собственное имя: «Моя Ванесса темная».

И мой разум вот так запросто находит новое сходство между этими персонажами. Иногда моя склонность придавать всему глубокое значение и правда кажется проклятием.

В Атлантике было три бара: бар с разливным крафтовым пивом и чистыми полами, куда ходили студенты; таверна с бильярдными столами и банками маринованных яиц; и примостившаяся на краю причала лачуга, представляющая собой бар и устричную, где устраивали драки с поножовщиной пьяные рыбаки. Мы с Бриджит ходили только в студенческий бар, но она слышала, что по субботам в таверне устраивают танцы.

– Мы там никого не знаем, – сказала она. – Можем творить что хотим.

Она была права; мы там оказались единственными студентками Атлантики и были лет на десять моложе остальных посетителей, хотя лампочки светили настолько тускло, что хорошенько разглядеть никого было невозможно. Мы выпили шоты холодной текилы, вышли с бутылками пива на танцпол и попивали из них, извиваясь под Канье, Бейонсе, Шакиру. У нас обеих так кружилась голова, что мы хватались друг за друга. Рыжие и медовые волосы падали нам на лица и в напитки. Какой-то мужчина спросил, все ли мы делаем вместе, и нам было так весело, что мы не оскорбились, а только рассмеялись: «Может быть!» Когда диджей начал играть техно, мы ушли с танцпола, чтобы отдышаться, и пробились через толпу к бару, где перед нами появились новые шоты, купленные мужчиной в бейсболке Red Sox и камуфляжной куртке.

– Мне нравится, как вы двигаетесь, – сказал мужчина, и на одну страшную секунду я приняла его за Крейга, того извращенца из боулинга; потом я проморгалась и увидела, что это незнакомец с изрытыми оспинами щеками и запахом изо рта. Он стоял у нас над душой, пока мы не ушли танцевать только для того, чтобы от него избавиться. Ближе к концу ночи, когда Бриджит была в туалете, а я прислонилась к барной стойке, выпив столько текилы, что у меня плыло перед глазами, мужчина появился снова. Я его не видела, но чувствовала его запах: пиво, сигареты и что-то еще – гниль, которая ударила мне в лицо, когда он провел ладонью по моей заднице.

– Твоя подружка красивее, – сказал он, – но, судя по твоему виду, с тобой будет веселее.

Я выждала секунду, две, три, охваченная тем же бессмысленным чувством, которое мне довелось испытать в десять лет: тогда я прищемила палец дверцей маминой машины и, вместо того чтобы закричать от боли, продолжала стоять столбом, думая: «Интересно, как долго я смогу это терпеть?» Потом я резко стряхнула его руку и послала его на хер; он обозвал меня сукой. Бриджит вернулась из туалета, достала свои ключи, потрясла у мужчины перед носом баллончиком слезоточивого газа, и он обозвал ее психованной сукой. По дороге домой у нас головы шли кругом от страха, мы держались за руки и оглядывались через плечо.

В квартире Бриджит вырубилась на диване в обнимку с недоеденной тарелкой макарон с сыром. Я закрылась в ванной и позвонила Стрейну. Включился автоответчик, так что я звонила снова и снова, пока он не взял трубку. Голос у него был хриплый ото сна.

– Знаю, что поздно, – сказала я.

– Ты пьяна?

– Смотря что понимать под этим словом.

Он вздохнул:

– Ты пьяна.

– Кое-кто меня лапал.

– Что?

– Мужчина. В баре. Он схватил меня за попу.

На другом конце провода повисла тишина. Он словно ждал, когда я перейду к делу.

– Он меня не спросил. Просто положил руку мне на попу.

– Ты не обязана ни в чем мне признаваться. Ты молода. Тебе сам бог велел развлекаться.

Он спросил, веду ли я себя благоразумно, попросил позвонить ему утром, заботился обо мне, как отец, знал обо мне больше, чем мои родные родители, с которыми я только по двадцать минут перекидывалась общими фразами, когда звонила им по воскресным вечерам.

Лежа на кафельном полу с полотенцем под головой, я пробормотала:

– Прости, что я такая бестолковая.

– Все в порядке, – ответил он.

Но я хотела, чтобы он сказал мне, что я вовсе не бестолковая. Я прекрасная, драгоценная, уникальная.

– Ну, знаешь, это ты виноват, – сказала я.

Пауза.

– Ладно.

– Все мои недостатки начались с тебя.

– Давай не будем.

– Ты создал эту бестолочь.

– Детка, ложись спать.

– Я не права? – спросила я. – Скажи мне, что я не права.

Я посмотрела вверх, на пятно воды на потолке.

Наконец он сказал:

– Я знаю, что ты в это веришь.

Генри попросил нас разбиться на пары, чтобы обсудить «Бурю». За несколько секунд все нашли себе партнеров с помощью взглядов и едва заметных жестов. Мои сокурсники подтаскивали друг к другу стулья, а я стояла и оглядывалась по сторонам в поисках кого-то еще, кто остался без пары. Озираясь, я поймала на себе нежный взгляд Генри.

– Ванесса, сюда. – Мне помахала Эми Дусетт. Когда я села, она наклонилась ко мне и прошептала: – Я не читала. А ты?

Я, пожимая плечами, кивнула и соврала:

– Пробежала глазами.

На самом деле я читала «Бурю» дважды и звонила Стрейну, чтобы ее обсудить. Он сказал, что, если я хочу произвести впечатление на преподавателя, надо либо назвать пьесу постколониальной, либо пошутить о том, что ее написал Фрэнсис Бэкон. Когда я спросила, кто такой Фрэнсис Бэкон, он отказался отвечать. «Я не собираюсь делать за тебя всю работу, – сказал он. – Посмотри в интернете».

Теперь, описывая Эми сюжет, я краем глаза увидела, как Генри переходит от одной пары к другой. Когда он оказался рядом с нами, мой голос подскочил, стал неестественно высоким и счастливым:

– Но, по сути, не важно, о чем эта пьеса, потому что написал ее не Шекспир, а Фрэнсис Бэкон!

Генри рассмеялся – рассмеялся настоящим громким грудным смехом.

После пары он остановил меня на пути к двери и вернул мне мое эссе о Лавинии из «Тита Андроника». Я писала главным образом о ее вырванном языке и отрезанных руках, ее последующем молчании, утрате речи перед лицом изнасилования.

– Отличная работа, – сказал он. – И мне понравилась ваша шутка. То есть когда вы пошутили на паре, а не в сочинении. – Краснея, он продолжил: – В вашем сочинении я никаких шуток не увидел, но, возможно, я их просто не заметил.

– Нет, там шуток не было.

– Ну да, – сказал он. Теперь румянец заливал даже его шею.

Я так нервничала рядом с ним, что мое тело хотело только одного – броситься бежать. Я засунула эссе в карман куртки и закинула рюкзак на плечо, собираясь уйти, но он спросил:

– Вы ведь на последнем курсе? Будете поступать в аспирантуру?

От неожиданности я удивленно засмеялась:

– Не знаю. Не планировала.

– Вам стоит об этом подумать, – сказал Генри. – Уже по одной этой работе, – он указал на торчащее из моего кармана эссе, – видно, что вы будете сильным кандидатом.

По дороге домой я еще раз просмотрела сочинение, сначала внимательно прочитав замечания Генри на полях, а потом свои предложения, которые он прокомментировал, и попыталась найти этот гипотетический потенциал. Я писала его второпях: три опечатки в первом абзаце, неаргументированное заключение. Стрейн поставил бы четверку.

На первой неделе ноября Стрейн заказал стол в дорогом ресторане на побережье и забронировал для нас отельный номер. Он попросил меня приодеться, так что я надела свое единственное нарядное платье – черное шелковое на бретельках. Стрейн сказал, что мы идем в мишленовский ресторан, и я притворилась, будто понимаю, что это. Помещение представляло собой отремонтированный сарай с состаренными деревянными стенами и открытыми балками, белыми скатертями и клубными креслами, обитыми коричневой кожей. В меню – сплошь гребешки и флан со спаржей, филе, обсыпанное фуа-гра. Нигде не были указаны цены.

– Я не знаю, что это все такое. – Мне хотелось покапризничать, но ему показалось, что я просто стесняюсь.

Когда подошел официант, Стрейн заказал для нас обоих филе кролика, завернутое в прошутто, лососину в гранатовом соусе и панна-котту со вкусом шампанского на десерт. Все принесли на огромных белых блюдах, в центре которых лежали идеальные маленькие конструкции, в которых с трудом можно было узнать еду.

– Как тебе? – спросил он.

– Вкусно, наверное.

– Наверное?

Он неодобрительно посмотрел на меня с таким видом, словно я выказываю неблагодарность, и он был прав, но у меня не было сил разыгрывать из себя наивную деревенскую девчушку, потрясенную неслыханной роскошью. В мой день рождения он водил меня в похожий ресторан в Портленде. Тогда я изображала милашку, стонала над едой, шептала «Я чувствую себя такой пафосной» через стол. Теперь я ковыряла ложкой в панна-котте и дрожала в своем летнем платье. Мои обнаженные руки покрылись мурашками.

Он подлил вина в оба бокала.

– Так ты решила, чем займешься после выпускного?

– Ужасный вопрос.

– Он ужасный только в случае, если плана у тебя нет.

Я вынула изо рта ложку.

– Мне нужно еще какое-то время подумать.

– У тебя есть на это семь месяцев, – сказал он.

– Нет, я имею в виду, что мне нужен еще год. Может, мне надо специально завалить все экзамены, чтобы выиграть время.

Стрейн снова со значением поглядел на меня.

– Я тут подумала, – медленно сказала я, помешивая ложкой панна-котту, разминая ее в пюре, – если я ничего не решу, можно пожить у тебя? Просто в качестве запасного варианта.

– Нет.

– Ты даже не подумал.

– Мне и не нужно об этом думать. Это нелепая идея.

Я откинулась в кресле, скрестила руки на груди.

Он наклонился ко мне, пригнув голову, и тихо сказал:

– Мы не можем съехаться.

– Я не говорила ничего про «съехаться».

– Что подумали бы твои родители?

Я пожала плечами:

– Им не обязательно знать.

– Им не обязательно знать, – качая головой, повторил он. – Ну, жители Норумбеги явно бы заметили. И что они подумали бы, увидев, что ты живешь со мной? Я до сих пор пытаюсь отмыться от того, что произошло, и не хочу, чтобы меня засосало в это снова.

– Хорошо, – сказала я. – Все нормально.

– Ты справишься, – сказал он. – Я тебе не нужен.

– Все нормально. Забудь об этом предложении.

В его словах чувствовалось нетерпение. Его раздражала моя просьба и то, что я вообще этого хочу, и я тоже начала раздражаться. Меня бесило, что я по-прежнему настолько ему предана, что я до сих пор такой ребенок. Я и близко не подошла к исполнению его давнего пророчества, что к двадцати годам я сменю дюжину любовников, а он в моей жизни будет лишь одним из многих. Мне был двадцать один год, и у меня по-прежнему был только Стрейн.

Когда принесли счет, я схватила его первой, просто чтобы взглянуть на сумму – триста семнадцать долларов. От мысли, что ужин может стоить столько денег, мне стало дурно, но я молча передала ему счет.

После ужина мы пошли в коктейль-бар за углом от отеля. В баре были затемненные окна и тяжелые двери, а внутри горел тусклый свет. Мы сели за маленький столик в углу, и официант так долго таращился на мои документы, что Стрейн раздраженно сказал:

– Ладно, по-моему, хватит.

Две сидящие рядом с нами пары средних лет обсуждали путешествия за границу: Скандинавию, Балтику, Санкт-Петербург. Один из мужчин повторял другому:

– Тебе надо съездить туда. Там все по-другому. Это место – сраная дыра. Тебе надо съездить туда.

Я не могла понять, что именно он считает сраной дырой: Мэн, Америку или, возможно, только этот коктейль-бар.

Мы со Стрейном сидели близко друг к другу, соприкасаясь коленями. Пока мы подслушивали наших соседей, он положил руку мне на бедро.

– Тебе нравится твой коктейль?

Он заказал нам обоим по «Сазераку». Для меня все это на вкус было как виски.

Он запускал руку все выше, поглаживал меня большим пальцем между ног. У него была эрекция; это видно было по тому, как он ерзал и прочищал горло. А еще я знала, что ему нравится лапать меня рядом со своими ровесниками и их старыми женами.

Я выпила еще один «Сазерак», и еще, и еще. Стрейн не отрывал ладонь от моих ног.

– Ты вся в мурашках, – пробормотал он. – Кто тут выходит на улицу без чулок в ноябре?

Мне хотелось поправить его и сказать: «Это называется колготки. Никто больше не носит чулки, ты не в пятидесятых», но, прежде чем я успела это сделать, Стрейн ответил на собственный вопрос:

– Плохие девочки, вот кто.

В лобби отеля я держалась поодаль, пока он регистрировался. Я разглядывала пустую стойку консьержа и случайно смахнула на пол стопку брошюр. В лифте Стрейн сказал:

– Кажется, этот мужчина за стойкой регистрации мне подмигнул.

Когда лифт звякнул, обозначая наш этаж, он начал меня целовать, как будто хотел, чтобы за дверцами кто-то ждал, но лифт открылся в пустой коридор.

– Меня сейчас стошнит. – Я схватилась за дверную ручку, с силой опустила ее вниз. – Давай же, открывайся.

– Это не наш номер. Зачем ты так напилась?

Он проводил меня по коридору в наш номер, где я сразу пошла в туалет, села на пол и обхватила руками унитаз. Стрейн наблюдал за мной с порога.

– Ужин за сто пятьдесят долларов псу под хвост, – сказал он.

Я была слишком пьяна для секса, но он все равно попытался им заняться. Моя голова перекатилась из стороны в сторону по подушкам, когда он резко раздвинул мне ноги. Последнее, что я помнила, – это как я запретила ему делать мне куннилингус. Должно быть, он послушался; проснулась я в трусах.

Утром Стрейн повез меня назад в Атлантику. По радио крутили Брюса Спрингстина. «Red Headed Woman». Стрейн украдкой поглядывал на меня, хитро улыбался, слушая песню, пытался заставить улыбнуться и меня.

Well, listen up, stud

Your life’s been wasted

Till you’ve got down on your knees and tasted

A red headed woman[8].

Я наклонилась, выключила радио.

– Это отвратительно.

После нескольких миль молчания он сказал:

– Забыл тебе сказать, эта новая психолог в Броувике замужем за преподавателем из твоего колледжа.

Я слишком мучилась от похмелья, чтобы обратить внимание на его слова.

– С ума сойти, – пробормотала я, прижимаясь щекой к прохладному окну. Мимо пролетало побережье.

Кабинет Генри находился на четвертом этаже самого большого корпуса в кампусе. Это было бетонное бруталистическое здание – бельмо на глазу Атлантики. Там располагалось большинство кафедр; четвертый этаж принадлежал преподавателям литературы, за открытыми дверями виднелись столы, кресла и забитые книжные полки. Каждый из них напоминал мне кабинет Стрейна – колючий диван и стекло цвета морской волны. Всякий раз, когда я шла по этому коридору, время словно замирало, собиралось в складки, как сложенный из бумаги журавлик.

Дверь Генри была на несколько дюймов приоткрыта, и я увидела, что он сидит за столом, смотрит что-то на своем ноутбуке. Когда я негромко постучала о дверную раму, он, вздрогнув, ударил по пробелу на клавиатуре, чтобы поставить видео на паузу.

– Ванесса, – сказал он, распахивая дверь.

Голос его звучал так, будто он рад, что на пороге стою я, а не кто-либо еще. Его кабинет до сих пор оставался таким же голым, каким был, когда я впервые заглянула туда перед началом семестра. На полу не лежал ковер, на стенах не было картин, но беспорядок уже наметился. Стол был завален бумагами, книги на полках лежали кое-как, а на шкафу для документов висел на одной лямке пыльный черный рюкзак.

– Вы заняты? – спросила я. – Могу зайти в другой раз.

– Нет-нет. Просто пытался кое над чем поработать. – Мы оба посмотрели на приостановленное на его ноутбуке видео: застывшего парня с гитарой. – Ударение на слове «пытался», – добавил он и показал мне на свободный стул.

Прежде чем сесть, я оценила расстояние до его стула – близко, но достаточно далеко, чтобы он не мог потянуться ко мне и внезапно до меня дотронуться.

– У меня есть идея для курсовой, – сказала я, – но тогда придется заняться текстом, который мы не читали на парах.

– И что это за идея?

– Эмм, написать о Набокове. Как в «Лолите» отражается влияние Шекспира.

На первом курсе, когда мы проходили ненадежных рассказчиков, я назвала «Лолиту» историей любви, и преподавательница оборвала меня со словами: «Называя этот роман историей любви, вы демонстрируете вопиющее непонимаение текста». Она даже не дала мне договорить. С тех пор я не осмеливалась упоминать «Лолиту» ни на одном занятии.

Но Генри только скрестил руки и откинулся на стуле. Он спросил, какие совпадения я вижу между «Лолитой» и прочтенными нами пьесами, так что я перечислила найденные мной параллели: Лавиния из «Тита Андроника», выцарапывает на земле имена своих насильников, и изнасилованная, осиротевшая Ло, высмеивает совет сделать то же самое, если незнакомец предложит ей конфеты; Фальстаф из «Генриха Четвертого» вбивает клин между Хэлом и его семьей так же, как педофил заманивает трудного ребенка; девственный символизм клубничного платка из «Отелло» и пижама с клубничками, которую Гумберт дарит Ло.

При последних моих словах Генри нахмурился.

– Не помню, чтобы там был эпизод с пижамой.

Я остановилась, мысленно перелистала роман, пытаясь вспомнить нужную сцену. Было ли это до смерти матери Ло или в первом отеле, где Ло и Гумберт ночевали вместе, в самом начале их первого путешествия? Затем по моему телу пробежала дрожь. Я вспомнила, как Стрейн доставал пижаму из ящика комода, какой была на ощупь ткань, как я примеряла ее в ванной, резкий свет и холодный кафельный пол. Словно сцена из фильма, который я смотрела много лет назад, нечто увиденное с безопасного расстояния.

Я моргнула. Генри смотрел на меня своим мягким взглядом, слегка приоткрыв рот.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Кажется, я что-то перепутала, – сказала я.

Он сказал, что все нормально и идея отличная, блестящая – лучшая тема для курсовой, которую он до сих пор слышал, а он уже побеседовал почти со всеми.

– Знаете, – добавил он, – моя любимая строка в «Лолите» – про одуванчики.

Я на секунду задумалась, пытаясь вспомнить… одуванчики, одуванчики. Я увидела эту строку на странице, ближе к началу романа, когда они были в Рамсдэле, а мать Ло была еще жива. «Почти все одуванчики уже превратились из солнц в луны».

– Луны, – сказала я.

Генри кивнул:

– Превратились из солнц в луны.

На мгновение мне показалось, что наши сознания связаны; что провод выскользнул из моего мозга и впился в мозг Генри; что оба мы видим один и тот же налитой и сочный образ. Странно было, что во всем этом порочном романе ему больше всего понравилась эта целомудренная строка – не описания упругого стройного тела Лолиты, не попытки Гумберта оправдаться, а неожиданно милый образ сорняка со двора.

Генри покачал головой, и провод между нами оборвался; мгновению пришел конец.

– Ну, в общем, – сказал он, – это хорошая строка.

17 ноября 2006

Только что вернулась, полчаса проговорив с Преподавателем о «Лолите». Он рассказал мне о своей любимой строке («Почти все одуванчики уже превратились из солнц в луны», стр. 73). В какой-то момент он произнес «нимфетка», и, услышав это слово, я захотела растерзать его и съесть.

Он почувствовал что-то странное во мне, в том, как хорошо я знаю роман. Когда я упомянула о какой-то незначительной детали – о том, что Гумберта влекло к его первой жене из-за того, как выглядела ее ступня в черной бархатной туфельке, – Преподаватель спросил: «Вы что, читаете этот роман для другого курса?» То есть почему я так хорошо знаю эту книгу? Я сказала ему, что она моя. Что она принадлежит мне.

Я сказала: «Знаете, как иногда встречается твоя книга?»

И он кивнул, словно прекрасно понимает.

Я уверена, что намерения у него чистые, что он считает меня умной, понимающей девушкой, но бывают и такие моменты:

перед тем как я вышла из аудитории, он смотрел, как я надеваю куртку. Я не могла попасть в рукав, чуть не споткнулась, пока его нашаривала. Он тогда дернулся, словно собирался мне помочь, но удержался, взял себя в руки. Но взгляд у него был очень-очень нежный. До сих пор на меня так смотрел только С.

Жадная я или помешанная? Еще один роман с учителем, сколько можно. Молния не ударяет дважды и т. д. Но, если бы это случилось, можно ли вообще сравнивать это с тем, что было? Сухие факты принять гораздо легче: двадцать один вместо пятнадцати, тридцать четыре вместо сорока двух. Обоюдное согласие взрослых людей. Кому судить, позор это или отношения?

Конечно, я опережаю события, но я также знаю, кто я есть и кем могу стать.

На практике в поэтической газете мы готовились к визиту видного поэта, который приезжал в город на презентацию своей новой книги. Мы с Джимом, вторым стажером, две недели разрабатывали материалы для печати, показывали материалы для печати нашему начальнику и заму директора газеты, потом правили их снова и снова. Когда меня спросили, не хочу ли я съездить в Портленд, чтобы встретить поэта в аэропорту, я уцепилась за эту возможность. Я спланировала, что надену, составила список тем для беседы во время часовой поездки обратно в кампус. Я даже распечатала копии своих лучших стихов на случай, если исполнится моя мечта и он мной заинтересуется, хотя это казалось до стыдного самонадеянным.

За день до приезда поэта ко мне подошла Айлин, директор газеты; в тот момент я, стоя на кухне, наливала воду в электрический чайник.

– Ванесса, привет, – сказала она, так растягивая гласные, что казалось, будто она утешает меня после какой-то трагедии.

Я даже не думала, что она помнит, как меня зовут. С тех пор как она проводила со мной собеседование прошлой весной, она ни разу со мной не разговаривала.

– В общем, завтра приезжает Роберт, – сказала она, – и я знаю, что вы согласились подвезти его из аэропорта, но Роберт бывает, ну вы понимаете… – Она выжидающе посмотрела на меня. Видя, что я только бессмысленно гляжу на нее, она шепотом продолжила: – Он бывает несколько развязным. Понимаете, распускает руки.

Продолжая держать в руке чайник, я удивленно моргнула:

– А, окей.

– На прошлом мероприятии, которое мы проводили в его честь, произошел один инцидент. Хотя «инцидент» – слишком громко сказано. На самом деле пустяк. Но вам, пожалуй, лучше держаться от него подальше. Просто на всякий случай. Понимаете, к чему я веду?

У меня горело лицо. Я так размашисто кивнула, что в чайнике заплескалась вода. Айлин тоже покраснела. Казалось, ей до смерти неудобно было мне об этом говорить.

– Значит, мне не забирать его из аэропорта? – спросила я, предполагая, что она скажет: «Что вы, забирайте, конечно», но Айлин поморщилась, словно не хотела говорить нет, но была вынуждена это сделать.

– По-моему, так будет лучше всего. Думаю попросить Джеймса, чтобы он взял это на себя.

Я почти переспросила: «Джеймса?» – но тут поняла, что она о Джиме.

– Ванесса, спасибо за понимание, – сказала Айлин. – Для меня это действительно важно.

Остаток дня я сортировала рукописи, читала их, но ничего не запоминала. У меня колотилось сердце и стучали зубы. От того, как Айлин сказала: «Вам лучше держаться от него подальше», у меня мороз шел по коже. Ее слова по-прежнему звенели у меня в ушах. Она произнесла «вам» так, словно я обуза.

На остаток семестра я завязала с травой, перестала так много пить. Все произошло случайно – я вдруг осознала, что не пила полторы недели, даже не пытаясь бросить. Я мыла посуду, прибиралась в ванной. Я даже регулярно стирала, не копила грязное белье так долго, что приходилось носить трусики от купальника.

Я все время натыкалась на Генри Плау. Трижды в неделю мы сталкивались в студенческом центре. Когда я расставляла по местам книги на своей работе в библиотеке, он появился из-за угла и чуть не врезался в тележку. Он стоял за три человека передо мной в очереди в кофейне под моей квартирой, и у меня внутри все перевернулось от того, что он так близко к моей спальне. Иногда, встречая Генри, я набрасывалась на него с глупыми вопросами насчет семинара, ответы на которые были мне уже известны. Однажды, проходя мимо, я игриво ударила его по руке, и он удивленно улыбнулся. В другие дни, когда мне казалось, что я вела себя слишком навязчиво, я игнорировала его, притворялась, что мы не знакомы. Если он здоровался, я прищуривалась.

Его курсовая была последней работой, которую я закончила. В пятницу днем на экзаменационной неделе я c еще теплыми после принтера листками побежала мимо пустых парковок и темных корпусов кампуса, чтобы застать Генри в кабинете. Все двери в коридоре, отведенном кафедре литературы, были закрыты, включая дверь Генри, но я знала, что он на месте. Прежде чем войти, я видела его освещенное окно.

Вместо того чтобы постучать, я просунула курсовую под дверь, надеясь, что он ее увидит, заметит на первой странице мое имя и кинется к двери. Я задержала дыхание, и ручка повернулась, дверь открылась.

– Ванесса, – потрясенным тоном произнес он. Поднимая с пола эссе, он спросил: – Как получилось? Мне не терпелось его прочесть.

Я пожала плечами:

– Не ожидайте слишком многого.

Он пролистал первые несколько страниц.

– Разумеется, я жду от вас многого. Все ваши работы чудесны.

Я помедлила на пороге, не зная, как поступить. Теперь, когда моя работа была готова и семестр закончился, у меня больше не было предлогов, чтобы общаться с Генри. Он сел, повернувшись ко мне и слегка подавшись вперед – язык тела человека, который хочет, чтобы ты осталась. Мне нужно было, чтобы он это сказал. Наши взгляды встретились.

– Можете сесть, – сказал он.

Это было приглашение, но выбор он оставил за мной.

Я предпочла сесть, остаться, и несколько секунд мы молчали, затем я улыбнулась и показала – с великодушием, подумалось мне – на уже до отказа набитые книжные полки над его столом.

– У вас в кабинете такой бардак.

Он расслабился.

– Да уж.

– Не мне вас судить, – сказала я. – У меня тоже всегда разгром.

Он обвел взглядом готовую обрушиться стопку манильских папок, неподключенный принтер на краю стола и его спутанные провода:

– Я говорю себе, что мне так нравится, но это, скорее всего, самообман.

Я закусила губу, вспомнив, сколько раз говорила то же самое Стрейну. Мой взгляд обежал кабинет, упал на верхнюю полку, где среди книг стояли два неоткрытых пива.

– Так вы здесь выпивку прячете.

Генри проследил за моей рукой.

– Если и прячу, то не слишком успешно. – Он встал, повернул бутылки так, чтобы мне было видно этикетки: «SHAKESPEARE STOUT»[9].

– А, – сказала я. – Пиво для умников.

Он ухмыльнулся.

– В свою защиту скажу, что это был подарок.

– Для какого случая вы их приберегаете?

– Да я вроде бы их и не приберегал.

То, что я собиралась сказать дальше, было очевидно. Генри словно задержал дыхание, ожидая, что я произнесу это вслух:

– Как насчет распить их сейчас?

Я произнесла это так шутливо, что он мог бы с легкостью ответить: «Ванесса, думаю, это не самая удачная мысль». Может, если бы его спросила о том же другая студентка, так бы и случилось. Но он даже не пытался изобразить сомнения, только вскинул руки, словно я не оставила ему выбора и он больше не в силах сопротивляться.

– Почему бы и нет? – ответил он.

Потом я достала свои ключи, потому что у меня в связке висела открывашка, и мы чокнулись бутылками. Теплая пивная пена ударила мне в нос. Наблюдать, как он пьет, было все равно что подглядывать за кулисы. Я видела его в баре, дома, сидящим на диване, лежащим в постели. Я спрашивала себя, оценивает ли он работы поздно ночью, хранит ли мою в самом низу стопки, специально приберегая напоследок.

Нет, он был не из таких. Он был хороший, прямо-таки мальчишка. Прежде чем поднести ко рту бутылку, он застенчиво улыбнулся мне. Это у меня были скрытые мотивы. Это я была совратительницей, заманивающей его в ловушку. Я с трудом удержалась, чтобы не посоветовать ему поумнеть, перестать быть таким доверчивым. «Генри, нельзя распивать у себя в кабинете пиво со студенткой. Вы хоть понимаете, как это глупо, как легко вы можете влипнуть в неприятности?»

Он спросил, буду ли я ходить на его семинар по готике в следующем семестре, и я сказала, что пока не знаю, я еще никуда не записывалась.

– Вам стоит на него записаться, – сказал он. – Время не ждет.

– Я всегда откладываю это до последнего. Я проебщица.

Я запрокинула бутылку и сделала щедрый глоток. «Проебщица». Мне понравилось так описывать себя Генри, который столько раз хвалил мой ум.

– Извините за грубость, – добавила я.

– Все в порядке, – сказал он, и я увидела, что выражение его лица чуть заметно изменилось. На нем появилась тень беспокойства.

Он расспросил о других моих занятиях, о моих планах на будущее. Не надумала ли я поступать в аспирантуру? Заявки на осень уже не принимались, но я могла бы заранее подготовиться к поступлению в следующем году.

– Не знаю, – сказала я. – Мои родители даже в колледж не ходили.

Я и сама не знала, при чем здесь это, но Генри понимающе кивнул.

– Мои тоже, – сказал он.

Если бы я решила поступать, он, по его утверждению, помог бы мне сориентироваться, и мой мозг уцепился за выбранное им слово – «сориентироваться». Я представила расстеленную по столу карту, наши склоненные друг к другу головы. «Ванесса, мы с этим разберемся. Ты и я».

– Помню, как было страшно, когда я впервые задумался о поступлении, – сказал Генри. – Я словно ступал на совершенно незнакомую землю. Знаете, прежде чем приехать сюда, я год проработал в частной подготовительной школе. Странно было учить этих ребят. Иногда казалось, что чувство привилегированности им внушают с рождения.

– Я ходила в такую школу, – сказала я. – Пару лет.

Он спросил, как называлась эта школа, и, когда я ответила: «Броувик», он показался мне ошеломленным. Он поставил свое пиво на стол, переплел пальцы.

– Школа Броувик? – переспросил он. – В Норумбеге?

– Вы о ней слышали?

Он кивнул:

– Странное совпадение. Я, эмм…

Я ждала, когда он договорит. Пиво отстаивалось у меня во рту, и на секунду мое горло так сжалось, что я не могла сглотнуть.

– Я дружу с одним человеком оттуда, – сказал он.

К моему горлу подкатила тошнота, а руки так затряслись, что, пытаясь поставить свою бутылку на пол, я ее сшибла. Она была почти пуста, но немного пива пролилось на ковер.

– О господи, простите, – сказала я, ставя бутылку, но снова ее сшибла, потом сдалась и бросила ее в мусорную корзину.

– Эй, все в порядке.

– Оно пролилось.

– Все в порядке.

Он рассмеялся, как будто я вела себя глупо, но, когда я откинула волосы с лица, он увидел, что я плачу, но это был не нормальный плач – просто слезы на моих щеках. Когда я так плакала, то даже не уверена была, что они вытекают у меня из глаз. Больше похоже было, что меня выжимали как губку.

– Какой позор, – сказала я, вытирая нос тыльной стороной ладони. – Я идиотка.

– Не надо. – Он озадаченно покачал головой. – Не говорите так. Вы в порядке.

– Чем занимается ваш друг? Он учитель?

– Нет, – сказал он. – Она…

– Она? Ваш друг – женщина?

Он кивнул с таким встревоженным видом, что я, наверное, могла бы признаться в чем угодно, и он бы меня услышал. Еще ни слова не сказав, я уже ощутила его доброту.

– Вы знаете кого-нибудь еще, кто там работает? – спросила я.

– Никого, – сказал он. – Ванесса, что не так?

– Меня там изнасиловал учитель, – сказала я. – Мне было пятнадцать лет.

Меня потрясло, как гладко прозвучала эта ложь, хотя и не знала, лгу ли я или просто не говорю правду.

– Он все еще там, – добавила я. – Поэтому, когда вы сказали, что кого-то знаете, я просто… запаниковала.

Генри поднес ладони к лицу, ко рту. Он снова поднял свое пиво, опять его поставил. Наконец он сказал:

– Просто в голове не укладывается.

Я открыла рот, чтобы объясниться, сказать, что я преувеличила и мне не следовало употреблять это слово, но он заговорил первым.

– У меня есть сестра, – сказал он. – С ней произошло нечто похожее.

Он смотрел на меня большими печальными глазами. Все его лицо казалось более кроткой копией лица Стрейна. Легко было представить, как он встает на колени, кладет голову мне на бедра, но не чтобы простонать, что он неизбежно меня уничтожит, а чтобы оплакать уже свершившийся поступок другого мужчины.

– Ванесса, мне так жаль, – сказал он. – Хотя я знаю, что от моих слов мало толку. Но мне очень жаль.

Какое-то время мы молчали. Он наклонился ко мне, словно хотел меня утешить. Его молочная, теплая доброта омывала мне плечи, как вода в ванной. Это было больше, чем я заслуживала.

Я, глядя в пол, сказала:

– Пожалуйста, не рассказывайте об этом своей подруге.

Генри покачал головой:

– Что вы, я об этом и не думал.

На следующий день после Рождества я поехала домой к Стрейну, слушая на полной громкости Фиону Эппл и подпевая, пока не запершило в горле. В центре Норумбеги я съехала пониже на сиденье, остановила машину на библиотечной парковке напротив его дома и подбежала к его двери, пряча свои узнаваемые волосы под капюшоном, – навязанных Стрейном предосторожностей я придерживалась так долго, что продолжала соблюдать их на автомате.

Войдя в дом, я увернулась от его объятий и не смотрела ему в глаза. Я боялась, что он знает о том, что я сказала Генри. Генри мог рассказать это своей подруге, а подруга – кому-то еще из Броувика; сплетня легко могла дойти до Стрейна. Я знала, что это невозможно, но наполовину верила, что Стрейн знает о каждом моем слове и поступке, что он способен заглядывать в мой разум.

Когда он неожиданно протянул мне завернутый в упаковочную бумагу подарок, я поначалу не решалась его принять, боясь, что это ловушка и, открыв коробку, я найду записку со словами: «Я знаю, что ты сделала». Раньше он никогда ничего мне не дарил на Рождество.

– Ну же, – со смехом сказал Стрейн, вкладывая мне в руки подарок.

Я посмотрела на него – это была коробка из тех, в какие обычно кладут одежду, завернутая в плотную золотую бумагу и перевязанная красной лентой каким-то упаковщиком из магазина.

– Но я тебе ничего не купила.

– Я этого и не ждал.

Я разорвала бумагу. Внутри лежал теплый темно-синий свитер с кремовым исландским узором вокруг шеи.

– Вау. – Я достала его из коробки. – Обалдеть.

– Похоже, ты удивлена.

Я натянула свитер через голову.

– Не думала, что ты обращаешь внимание на то, как я одеваюсь.

Какая глупость. Конечно, он обращал на это внимание. Он знал обо мне все – все, чем я когда-либо была и буду.

В кои-то веки обойдясь без яиц и тостов, он приготовил нам пасту с томатным соусом и поставил наши тарелки на стойку, разложил столовые приборы и сложенные салфетки, как на свидании. Он спросил, какие занятия я собираюсь посещать в следующем семестре, и, вопреки обыкновению, не стал критиковать описания курсов и списки литературы. Когда я рассказала ему о своих экзаменах и сочинении, которое написала к занятию Генри, он меня перебил.

– Это тот преподаватель, – сказал он. – Специализируется на британской литературе, родом из Техаса? Это он. Его жена – новый психолог, которого наняли для школьников.

Я сильно прикусила язык:

– Жена?

– Пенелопа. Только из аспирантуры, она лицензированный клинический соцработник – или как там называется такое образование.

Я перестала дышать, застряв между вдохом и выдохом.

Стрейн постучал вилкой по краю моей тарелки.

– Ты в порядке?

Я кивнула, заставила себя сглотнуть. «Я дружу с одним человеком оттуда». Дружу. Так он сказал. Или я неправильно помнила? Но с чего ему было лгать? Может быть, ему было так меня жаль, что он не хотел пускать в комнату даже мысль о другой женщине. Но он ведь упомянул о своей сестре – и потом, это бы значило, что он солгал еще до того, как я сказала, что меня изнасиловали. Так с чего ему было лгать?

Я спросила, какая она, – самый банальный вопрос, который только можно было придумать, потому что я не осмеливалась задать те вопросы, которые меня действительно интересовали: как она выглядит, умна ли, как одевается, говорит ли о нем? Но, хотя я сдержалась, Стрейн все равно знал. Он видел это во мне – видел, как я навострила уши, как ощетинилась.

– Ванесса, держись от него подальше, – сказал он.

Я поморщилась, изобразила возмущение:

– Ты о чем вообще?

– Будь хорошей девочкой, – сказал он. – Ты сама знаешь, на что способна.

После того как мы поели и положили тарелки в мойку, он остановил меня, когда я собиралась подняться по лестнице в спальню.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – сказал он. – Иди сюда.

Пока он вел меня в гостиную, я снова подумала: вот и все, теперь-то он меня и изобличит. Поэтому Стрейн и упомянул о Генри – он не спешил, заманивал в западню. Но, усадив меня на диван, он предупредил, что то, что он собирается сказать, звучит хуже, чем на самом деле, что это недоразумение, прискорбная случайность.

Однако то, что он сказал, настолько обмануло мои ожидания, что я перебила:

– Подожди, так дело не в том, что я в чем-то провинилась?

– Нет, Ванесса, – сказал он. – Мир не крутится вокруг тебя одной.

Он вздохнул, провел рукой по волосам.

– Прости, – добавил он. – Я нервничаю, хоть и не знаю почему. Если кто-то и проявит понимание, то это будешь ты.

По его словам, в Броувике произошел один инцидент. Случилось это еще в октябре у него в классе во время консультационного часа. Он встречался тет-а-тет с ученицей, у которой возникли вопросы по поводу сочинения. У этой девушки вечно возникали вопросы по любому поводу. Сначала Стрейн думал, что она просто тревожная, сражается за оценки, но, когда она начала все чаще задерживаться у него в классе, он понял, что девочка в него влюбилась. Честно говоря, это напомнило ему обо мне – ее легкомысленное поведение, ее неприкрытое обожание.

В тот октябрьский день они сидели бок о бок за партой, и он разбирал план ее сочинения. Она была взбудоражена, почти дрожала от тревоги – из-за оценки, из-за того, что сидела к нему так близко, – и в какой-то момент во время консультации он похлопал ее по колену. Просто хотел ее подбодрить. Пытался проявить доброту. Но девочка все извратила. Она начала рассказывать подругам, что учитель к ней подкатывал и хотел заняться с ней сексом, что он ее домогался.

Я вскинула руку, перебила:

– Какой рукой?

Он удивленно моргнул.

– Какой рукой ты к ней прикоснулся? Какой рукой?

– Какая разница?

– Покажи, – потребовала я. – Я хочу видеть, что именно ты сделал.

Я заставила его продемонстрировать это прямо на диване. Я отодвинулась от него на целомудренное расстояние, сжала колени и села прямо – нервная поза, которую мое тело помнило с тех пор, как я сидела рядом с ним в самом начале. Я смотрела, как его рука тянется вниз, похлопывает меня по колену. Это прикосновение было мне так знакомо, что я лишилась дара речи.

– Это был пустяк, – сказал он.

Я сбросила его руку.

– Это не пустяк. Со мной у тебя тоже началось с того, что ты дотронулся до моей ноги.

– Это неправда.

– Правда.

– Неправда. У нас с тобой все началось задолго до того, как я впервые к тебе прикоснулся.

По нажиму, с которым он произнес эти слова, было сразу понятно, что он много раз повторял это самому себе. Но если все началось не с первого прикосновения, то когда? Когда он спьяну сказал мне на вечеринке в честь Хеллоуина, что хочет уложить меня в постель и поцеловать на ночь, или когда я начала изобретать предлоги, чтобы поговорить с ним после урока, побыть с ним наедине и почувствовать на себе его взгляд? Когда он написал на моем стихотворении: «Ванесса, это меня немного пугает», или в первый день учебы, когда я смотрела, как он читает речь с лоснящимся от пота лицом? Не исключено, что определить, когда все началось, было невозможно. Может быть, вселенная свела нас вместе, а мы были бессильны и ни в чем не повинны.

– Даже сравнивать нечего, – сказал он. – Эта ученица для меня ничего не значит, так называемого физического контакта считай что и не было. Все заняло считаные секунды. Я уж точно не заслуживаю, чтобы это разрушило мне жизнь.

– Почему это должно разрушить тебе жизнь?

Он вздохнул, откинулся на диване.

– Об этом пронюхала администрация. Они говорят, что должны провести расследование. Из-за похлопывания по коленке! Это пуританская истерия. Можно подумать, мы живем в Салеме.

Я в упор смотрела на него, но он выглядел невинным и простодушным: встревоженно наморщенный лоб, огромные глаза за линзами очков. Но мне все равно хотелось злиться. Он сказал, что это прикосновение ничего не значило, но я знала, каким значимым может быть такое прикосновение.

– Почему ты вообще мне об этом рассказываешь? – спросила я. – Хочешь, чтобы я сказала, что все нормально? Что я тебя прощаю? Потому что это не так.

– Нет, – сказал он. – Я не прошу у тебя прощения. Тут нечего прощать. Я делюсь этим с тобой, потому что хочу, чтобы ты понимала, что я до сих пор живу с последствиями своей любви к тебе.

На долю секунды я начала закатывать глаза. Я удержалась, но он все равно заметил.

– Можешь издеваться, – сказал он, – но до тебя никто бы не торопился с подобными выводами. Они никогда бы не поверили словам этой девочки больше, чем моим. Это мои коллеги, люди, с которыми я работаю двадцать лет. Теперь, когда мое имя изваляли в грязи, наша общая история ничего не значит. В каждом моем поступке усматривают дурной мотив. Я вечно под наблюдением, под подозрением. Столько шуму по такому поводу! Господи, я дружески похлопываю учеников по коленке без всяких задних мыслей. А сейчас это свидетельствует о моей безнравственности.

«Так скольких девочек ты трогал?» Этот вопрос готов был слететь у меня с языка, но я его не задала. Я проглотила его, обжигая горло, – очередной уголек в моем желудке.

– Из-за любви к тебе во мне видят извращенца, – сказал он. – Моя личность больше ничего не значит. Один проступок будет характеризовать меня до конца жизни.

Мы посидели молча. Каждый звук в его доме – гудение холодильника, шипение парового отопления – стал неправдоподобно громким.

Я сказала, что мне жаль. Я не хотела этого говорить, но чувствовала, что обязана. Стрейн так хотел это услышать, что выдирал из меня эти слова, будто зубы. «Мне жаль, что ты никогда не выберешься из-под моей длинной тени. Мне жаль, что то, что мы делали вместе, оказалось настолько ужасным, что пути назад уже нет».

Он простил меня, сказал, что все в порядке, потом похлопал меня по колену, но, осознав, что делает, остановился и сжал ладонь в кулак.

Мы лежали одетые в его фланелевой постели, и я думала о той безлицей и бестелесной девочке, которую он трогал, – призраке обвинения и предвестнице очевидного: я становилась старше, и каждый новый день рождались девочки младше меня, которые могли однажды оказаться в его классе. Я до изнеможения воображала этих девочек с блестящими волосами и нежными руками, а остыв, тут же вспомнила, что он сказал о Генри, о его жене. Это стало еще одним крылом лабиринта, в котором я потерялась, вспоминая, что и какими словами сказала Генри о Стрейне, и представляя, что, приехав вечером домой, он, скорее всего, рассказал все жене. Я взяла с него обещание молчать, но оно было лишь продолжением его лжи. Конечно, он ей рассказал. Должен был рассказать – а кому должна была рассказать она? Она была психологом, обязана ли она была об этом доложить? При мысли, как легко все могло всплыть, у меня пересохло во рту. Мне было от этого не увильнуть. Глупо было думать, что я могу сказать что-то, что угодно, и это не дойдет до Стрейна.

Около полуночи мы услышали сирены. Сначала они выли в отдалении, потом все ближе и ближе, и наконец рев раздался словно бы перед самым домом. На секунду я решила, что они приехали за нами, что полиция вот-вот ворвется в дверь. Выбравшись из постели, Стрейн выглянул из окна в ночь.

– Ничего не вижу. – Он взял свитер и вышел из спальни, спустился по лестнице к входной двери. Когда он ее открыл, внутрь вместе со стылым воздухом проник едкий дым. Дым достиг второго этажа, заполнил весь дом.

Он прокричал мне:

– В квартале отсюда пожар. Сильный.

Через пару минут он вернулся в куртке и ботинках.

– Пошли посмотрим.

Мы надели на себя столько одежды, что узнать нас стало невозможно; из-под шарфов виднелись только наши глаза. Мы с ним пошли по заснеженным тротуарам. В этот момент мы могли быть кем угодно, могли быть обыкновенными. Мы следовали за сиренами и дымом, но пожара не находили. Наконец мы свернули за угол и увидели пятиэтажный масонский храм, одновременно пылающий и скованный льдом. Вокруг здания парковались шесть пожарных машин, все шланги окатывали огонь, но ночь была слишком холодна. Стоило воде ударить в известняковую обшивку, как она замерзала до последней капли, а внутри ярилось пламя. Чем дольше пожарные пытались потушить здание, тем толще становилась покрывающая его корка льда.

Пока мы смотрели на пожар, Стрейн крепко сжимал мою одетую в варежку ладонь. В конце концов пожарные сдались, отошли и принялись вместе с нами смотреть, как горит храм. Собралась небольшая толпа, приехал фургон новостей. Мы со Стрейном долго стояли, держась за руки; оба мы смаргивали слезы, которые кристалликами собирались у нас на ресницах.

Позже, у него в постели, я, обессилев телом и душой, спросила:

– Ты чего-то недоговариваешь об этой девочке?

Он не ответил, и тогда я спросила без обиняков:

– Ты ее трахал?

– Боже, Ванесса.

– Если да, все нормально. Я тебя прощу. Мне просто нужно знать.

Он придвинулся ко мне, взял мое лицо в ладони.

– Я до нее дотронулся. Вот и все.

Я закрыла глаза. Он гладил меня по волосам и ругал ее последними словами: «лгунья», «маленькая сучка», «эмоционально неустойчивая девчонка». Я спрашивала себя, как бы он отозвался обо мне, если бы узнал, как я мысленно называла его все эти годы, и выяснил, что я сказала Генри. Но я ничего не выдала. Молчание никогда меня не подводило. У Стрейна не было причин мне не доверять.

В три часа ночи я проснулась, выскользнула из-под его тяжелой руки, спустила босые ноги на холодный паркет и ушла из спальни в кухню, где на стойке лежал его ноутбук. Я открыла его, и браузер загрузил страницу входящих писем на школьной электронной почте Стрейна: еженедельные информационные рассылки, протоколы заседаний кафедры. Я прокручивала вниз, пока не заметила тему: «Жалоба ученицы на домогательства». Услышав какой-то звук, я замерла, держа одну руку над трекпадом, а другой готовясь захлопнуть ноутбук. Когда снова стало тихо, я щелкнула на имейл и пробежала глазами текст. Письмо от попечительского совета было написано официальным до невразумительности языком, но подробности меня все равно не интересовали. Я просто искала имя. Я прокручивала вверх и вниз, блуждая взглядом по экрану, и наконец заметила его на второй строке: «Тейлор Берч – ученица, подавшая жалобу». Я закрыла имейл и крадучись вернулась в постель и его объятия.

2017

ТЕЙЛОР РАБОТАЕТ В НОВОМ ЗДАНИИ в пяти кварталах от отеля – это громадина из стекла и стали среди известняка и кирпича. Я знаю, как называется ее компания – Creative Coop, и знаю, что ее описывают как креативное рабочее пространство, но не могу разобраться, что люди там делают. Внутри естественное освещение и кожаные диваны, широкие столы, за которыми сидят люди с открытыми ноутбуками. Все молоды и улыбчивы, а тех, кто постарше, отличает какая-нибудь крутая фишка, маскирующая их под молодых: модная стрижка, эксцентричные очки, одежда в стиле нормкор. Я стою, прижимая к себе сумочку, пока девушка в круглых проволочных очках не спрашивает меня:

– Вы кого-то ищете?

Я обвожу взглядом помещение. Слишком много пространства, слишком много людей. Я слышу, как называю ее имя.

– Тейлор? Посмотрим. – Девушка поворачивается и оглядывает комнату. – Вон она.

Я следую взглядом за указанием ее руки: склоненная фигура над ноутбуком, худенькие плечи и белесые волосы.

Девушка зовет:

– Тейлор!

Та поднимает голову. Потрясение, написанное на ее лице, подталкивает меня к двери.

– Извините, – говорю я. – Я ошиблась.

Я уже на улице, за полквартала от здания, когда слышу, как она меня окликает. Тейлор стоит посреди тротуара. На плече у нее лежит почти белая коса. Она без куртки, в свитере с горлом и такими длинными рукавами, что они закрывают кисти ее рук. Мы пристально смотрим друг на друга. Она поднимает руку – из-под рукава показываются кончики пальцев – и дергает себя за косу. Внезапно я вижу ее такой, какой, должно быть, видел он: четырнадцатилетней, неуверенной в себе девчонкой, треплющей кончики волос, пока он разглядывал ее из-за своего стола.

– Не могу поверить, что это правда ты, – говорит она.

Я пришла, заранее заготовив резкие слова. Хотела пронзить ее насквозь, но захлебываюсь адреналином. Из-за него мой голос становится высоким и дрожащим, когда я прошу, чтобы она оставила меня в покое.

– И ты, и эта журналистка, – говорю я. – Она постоянно мне названивает.

– Окей, – говорит Тейлор. – Она не должна была так поступать.

– Мне нечего ей сказать.

– Прости. Правда, мне жаль. Я просила ее на тебя не давить.

– Я не хочу быть в этой статье, ясно? Так ей и передай. И скажи ей, чтобы не писала о блоге. Я не хочу, чтобы эта история отразилась на мне.

Тейлор внимательно смотрит на меня. Выбившиеся из прически прядки парят вокруг ее лица.

– Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, – говорю я.

Я вкладываю в эти слова все свои силы, но они звучат как мольба. Все не так; мой голос кажется детским.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Она снова зовет меня по имени.

– Можем мы с тобой просто поговорить? – спрашивает она.

Мы идем в кофейню, где я три недели назад встречалась со Стрейном. Пока мы стоим в очереди, я рассматриваю ее во всех подробностях, замечаю тонкие серебряные кольца у нее на пальцах, пятнышко туши под ее левым глазом. От ее одежды исходит аромат сандалового дерева. Она платит за мой кофе. Когда она достает кредитку, у нее дрожат руки.

– Это вовсе не обязательно, – говорю я.

– Обязательно, – говорит она.

Бариста запускает кофемашину. Машина испускает грохот перемалываемых зерен и пар, и через минуту перед нами ставят два кофе с одинаковыми нарисованными на пене тюльпанами. Мы садимся у окна. Вокруг нас барьер пустых столов.

– Значит, ты работаешь в отеле, – говорит она. – Наверное, это прикольно.

Я презрительно смеюсь, и лицо Тейлор немедленно заливает румянец.

– Извини, – говорит она. – Глупость какую-то сморозила.

Она говорит, что нервничает, называет себя стеснительной. Руки ее по-прежнему дрожат, она смотрит куда угодно, только не на меня. Я едва удерживаюсь, чтобы не нагнуться к ней через стол и не сказать, что все в порядке.

– Как насчет тебя? – говорю я. – Что это за компания?

Услышав такой простой вопрос, она улыбается от облегчения.

– Это не компания, – говорит она. – Это коворкинг для творчества.

Я киваю так, словно понимаю, о чем она.

– Не знала, что ты художница.

– Ну, я занимаюсь не визуальным искусством. Я пишу стихи. – Она поднимает свою кружку и отхлебывает кофе, оставляя на бортике бледно-розовое пятно.

– Значит, поэтесса – это твоя профессия? – спрашиваю я. – Типа, ты так зарабатываешь?

Тейлор подносит ладонь ко рту, словно обожгла язык.

– О нет. На этом не разбогатеешь. У меня есть подработки. Внештатные литературные проекты, веб-дизайн, консультирование. Куча всего. – Она ставит кофе на стол, сплетает пальцы. – Ладно, возьму быка за рога и спрошу. Когда у тебя с ним все закончилось?

Прямота и банальность вопроса застают меня врасплох.

– Не знаю, – говорю я. – Трудно сказать.

От разочарования у нее словно опускаются плечи.

– Ну, со мной он порвал в январе две тысячи седьмого, – говорит она. – Когда о нас уже вовсю сплетничали в школе. Мне всегда было интересно, не бросил ли он тогда и тебя.

Я пытаюсь удержать на лице терпеливую улыбку и вспоминаю тот год. Январь? Помню его признание, скованное льдом здание в огне.

– Мне, конечно, пришлось не так плохо, как тебе, – продолжает Тейлор. – Он не добился, чтобы меня вышвырнули, ничего такого. Но он заставил меня перевестись из его класса, перестал здороваться. Я чувствовала себя брошенной. Это было ужасно, нанесло мне жуткую травму.

Я киваю в такт ее словам, не зная, что и думать о ней самой, ее откровениях и готовности выложить мне всю эту историю. Я спрашиваю:

– Значит, в последние десять лет ты с ним совсем не общалась?

Я заранее знаю ответ – конечно нет, – но, поморщившись и воскликнув: «Господи, нет!» – она спрашивает:

– А ты?

Этого я и хочу – возможности сказать да, обособиться, прочертить границу и дать понять, что мы с ней вовсе не похожи.

– Мы поддерживали отношения до последнего, – говорю я. – Он позвонил мне прямо перед тем, как бросился в реку. Я почти уверена, что я последняя, с кем он говорил.

Она наклоняется вперед; стол покачивается.

– Что он сказал?

– Что знает, что вел себя как чудовище, но он меня любил.

Я жду, что на лице собеседницы отразится осознание: она ошибалась на его счет, на мой счет, насчет того, что он с ней делал, но она только хмыкает.

– Да, это в его стиле. – Она залпом выпивает кофе, запрокидывая кружку, будто рюмку. Вытирая губы, она замечает выражение моего лица. – Извини. Я не хотела смеяться. Просто это так на него похоже, понимаешь? Ругать себя, чтобы ты его пожалела.

Моя голова откидывается назад, словно мозг резко потяжелел. Он действительно так делал. Постоянно. Так точно его описать не смогла бы даже я.

– Можно задать еще один вопрос? – спрашивает Тейлор.

Я едва ее слышу. Мой разум слишком занят тем, что приводит в порядок все, что она расшатала. Должно быть, ее слова – просто догадка. Она всего лишь сделала выводы, когда он на секунду вышел из роли учителя и показал себя. Никакой проницательности в ее описании нет. Наговаривать на себя в надежде завоевать сочувствие – разве не каждый поступает так время от времени?

– Как много ты в то время знала обо мне? – спрашивает она.

Мысли мои по-прежнему далеко. Я отвечаю:

– Ничего.

– Ничего?

Я моргаю, и она снова попадает в фокус. От резкости ее лица больно глазам.

– Я знала о твоем существовании. Но он сказал, что ты… – Я почти говорю «пустяк». – Просто слух.

Она кивает.

– Он и о тебе поначалу так говорил. – Она опускает подбородок, понижает голос, изображая Стрейна: – «Слух, который преследует меня черной тучей».

Ее голос поразительно напоминает голос Стрейна: тот же тембр, та же метафора, с помощью которой, как я помню, он когда-то описывал меня, а я невольно воображала, как его безжалостно преследует угроза дождя.

– Значит, ты обо мне знала?

– Конечно. Все о тебе знали. Ты была практически городской легендой – девочка, крутившая с ним роман, которая исчезла, как только все всплыло. Но то были туманные слухи. Правды никто не знал. Так что поначалу я верила, когда он говорил, что все это неправда. Сейчас мне стыдно это признавать, потому что, конечно, это было правдой. Конечно, он делал это и раньше. Я просто… – Она пожимает плечами. – Я была так молода.

Она продолжает, объясняет, что со временем, дождавшись, пока она «созреет», он рассказал ей правду обо мне. Он назвал меня своей самой заветной тайной, говорил, что любит меня, но я его переросла, что мы больше не подходим друг другу так, как когда я была в возрасте Тейлор.

– Казалось, у него действительно было разбито сердце, – говорит она. – Это жесть, но в самом начале он дал мне почитать «Лолиту». Ты ее тоже читала? То, как он рассказывал о тебе, напомнило мне первую девочку, в которую был влюблен Гумберт Гумберт, – ту, что умерла и якобы сделала из него педофила. В то время я думала, что мужчина с такой раной – это романтично. Когда я вспоминаю об этом сейчас, все это кажется безумием.

Я пытаюсь взять кружку, но так дрожу, что она шмякается обратно на стол, и кофе проливается мне на ладони. Тейлор вскакивает, хватает салфетки. Протирая стол, она продолжает говорить. Она объясняет, что со временем начала подозревать, что Стрейн до сих пор со мной видится, – что она залезла в его телефон и увидела все звонки и сообщения, выяснила правду.

– Как же я ревновала, когда знала, что он собирается встретиться с тобой! – Она стоит надо мной, водя по столу мокрой салфеткой. Кончик ее косы задевает меня по руке.

– Ты занималась с ним сексом?

Тейлор, не моргая, пристально смотрит меня.

– То есть он занимался с тобой сексом? Заставлял тебя? Или… – Я качаю головой. – Не знаю, как это назвать.

Бросив салфетки в мусорную корзину, она снова садится.

– Нет, – говорит она. – Он этого не делал.

– А как насчет остальных девочек?

Она отрицательно качает головой.

Я громко выдыхаю от облегчения.

– Так что именно он с тобой сделал?

– Он меня домогался.

– Но… – Я оглядываю кофейню, как будто люди за другими столиками могут мне помочь. – Что это значит? Он целовал тебя или…

– Я не хочу зацикливаться на подробностях, – говорит Тейлор. – Это нецелесообразно.

– Нецелесообразно?

– Это не на пользу делу.

– Какому делу?

Она склоняет голову набок и прищуривается в точности, как Стрейн, когда я несла чепуху. На секунду мне кажется, что она снова ему подражает.

– Его нужно привлечь к ответственности, – говорит она.

– Но он мертв. Чего ты хочешь, протащить по улицам его тело?

Она широко распахивает глаза.

– Прости, – говорю я. – Я не то хотела сказать.

Она закрывает глаза и делает глубокий вдох, задерживает дыхание и наконец выдыхает.

– Все в порядке. Об этом непросто говорить. Мы обе справляемся, как можем.

Она начинает говорить о статье, о том, что ее цель – пролить свет на то, как нас подвела система.

– Все всё знали, – говорит она, – но никто и пальцем не пошевелил, чтобы ему помешать.

Я предполагаю, что она имеет в виду Броувик, администрацию, но вопросов не задаю. Она говорит так быстро, что за ней трудно угнаться. По ее словам, еще одна цель статьи – связаться с другими жертвами.

– С жертвами вообще? – спрашиваю я.

– Нет. С его жертвами.

– Есть и другие?

– Должны быть. Он ведь преподавал тридцать лет. – Тейлор обхватывает ладонями свою пустую кружку, поджимает губы. – Знаю, ты сказала, что не хочешь быть в статье.

Я открываю рот, но она продолжает:

– Ты можешь остаться совершенно анонимной. Никто не узнает, что это ты. Знаю, это страшно, но подумай, сколько пользы это принесет. Ванесса, то, через что ты прошла… – Она склоняет голову, смотрит прямо на меня. – Это история, способная изменить мировоззрение людей.

Я качаю головой:

– Я не могу.

– Знаю, это страшно, – повторяет она. – Поначалу эта мысль и меня пугала.

– Нет, – говорю я, – дело не в этом.

Она ждет, что я объяснюсь. У нее бегают глаза.

– Я не считаю, что меня совратили, – говорю я. – Уж точно не так, как вас всех.

Ее светлые брови удивленно взлетают.

– Ты не считаешь, что тебя совратили?

Из кофейни словно высасывают весь воздух. Шум усиливается, цвета бледнеют.

– Я не считаю себя жертвой, – говорю я. – Я знала, на что иду. Я этого хотела.

– Тебе было пятнадцать.

– Даже в пятнадцать.

Я продолжаю оправдываться. Слова из меня так и льются – все те же старые фразы. Мы оба были порочны и жаждали одного и того же; наши отношения были ужасными, но в них никогда не было насилия. Чем более встревоженным становится лицо Тейлор, тем больше я горячусь. Когда я говорю, что из таких отношений, как у нас с ним, получаются великие истории любви, она подносит ладонь ко рту, словно ее вот-вот стошнит.

– И, если уж откровенно, – говорю я, – по-моему, то, что делаешь ты и эта журналистка, – это капец.

Она недоверчиво морщится:

– Ты серьезно?

– На мой взгляд, это нечестно. Кое-что из того, что ты о нем рассказываешь, не сходится с тем, что точно знаю я.

– Думаешь, я лгу?

– Думаю, что ты сильно преувеличиваешь его отрицательные стороны.

– Как ты можешь это говорить, зная, что он со мной сделал?

– Но я не знаю, что он с тобой сделал. Ты мне не рассказываешь.

Она зажмуривается, прижимает ладони к столу, словно пытаясь успокоиться. Она медленно произносит:

– Ты знаешь, что он был педофилом.

– Нет, – говорю я. – Не был.

– Тебе было пятнадцать. Мне было четырнадцать.

– Это не педофилия.

Тейлор напряженно смотрит на меня.

Я откашливаюсь и осторожно говорю:

– Правильнее было бы назвать его эфебофилом.

И при этих словах связующая нас нить исчезает. Тейлор вскидывает руки, как бы говоря: «С меня хватит». Она говорит, что ей пора возвращаться на работу, не глядя на меня, забирает свою пустую кофейную кружку и телефон.

Я выхожу из кофейни вслед за ней, чуть спотыкаюсь на пороге. Внезапно меня охватывает желание схватить ее за косу и не отпускать. Тротуар пуст, не считая идущего нам навстречу мужчины, который, спрятав руки в карманы куртки и не отрывая взгляда от земли, насвистывает одну и ту же монотонную ноту. Тейлор с такой яростью смотрит в его сторону, что мне кажется, будто она вот-вот прикрикнет на него, чтобы заткнулся, но, когда он проходит мимо, она резко разворачивается и тычет в меня пальцем.

– Когда он меня домогался, я думала о тебе не переставая, – говорит она. – Думала, что ты единственная, кто может понять, каково мне приходится. Думала… – Она переводит дух, опускает руку. – Да кому какое дело. Я ошибалась. Сильно ошибалась. – Она разворачивается, чтобы уйти, но останавливается и добавляет: – После своего поста я стала получать смертельные угрозы. Ты об этом знала? Люди распространяли мой адрес в интернете и обещали изнасиловать меня и убить.

– Да, – говорю я. – Я знаю.

– Только эгоистка может смотреть, как остальным из нас не верят, и ничего не делать, чтобы помочь. Если бы ты призналась, тебя никто не смог бы игнорировать. Им пришлось бы тебе поверить, и тогда они поверили бы и нам.

– Но я не понимаю, что тебе это даст. Он мертв. Он не извинится. Он никогда не признает, что был в чем-то не прав.

– Дело не в нем. Если бы ты нас поддержала, Броувику пришлось бы признать, что это действительно произошло. Их бы привлекли к ответственности. Это могло бы изменить школьные порядки.

Она выжидающе смотрит на меня. Я пожимаю плечами, и она разочарованно вздыхает.

– Мне тебя жаль, – говорит она.

Когда она поворачивается, чтобы уйти, я тянусь к ней и касаюсь кончиками пальцев ее спины.

– Скажи мне, что он с тобой сделал, – говорю я. – Не говори, что он тебя домогался. Скажи, что произошло.

Она с диким взглядом поворачивается ко мне.

– Он тебя поцеловал? Он привел тебя к себе в кабинет?

– Кабинет? – повторяет она, и при виде ее растерянности я закрываю глаза от облегчения.

– Почему это для тебя так важно? – спрашивает она.

Я открываю рот. Слово «потому» готово вырваться наружу: «Потому… Потому что, что бы с тобой ни случилось, это не могло быть настолько плохо, потому что нелепо с твоей стороны столького требовать, когда это я приняла на себя удар. Это я заклеймена на всю жизнь».

– Он меня лапал, ясно? – говорит она. – В классе, за своим столом.

Я выдыхаю. Мое тело обмякает, я покачиваюсь. Как Стрейн под елью на хеллоуинской вечеринке. «Знаешь, что я хотел бы с тобой сделать?» К тому моменту он меня только трогал – лапал за своим столом.

– Но он подавлял меня и иначе, – говорит она. – Домогательства – это не только физическое насилие.

– А как насчет других девочек? – спрашиваю я.

– Их он тоже лапал.

– Это все?

Она фыркает:

– Да пожалуй, что все.

Значит, он их трогал. В этом он признавался мне с самого начала, еще с той ночи у него дома, когда он взял мое лицо в ладони и сказал: «Я дотронулся до нее. Вот и все». Тогда я испытала облегчение. Теперь я жду, когда на меня снова снизойдет то же чувство, но не испытываю ничего – ни гнева, ни потрясения. Потому что ее слова ничего не изменили. Я уже знала.

– Знаю, что с тобой все было по-другому, – говорит она. – Но началось-то все так же, правда? Он подзывал тебя к своему столу. Ты писала об этом в блоге. Помню, как я его нашла. Читая твои посты, я все равно что читала про себя.

– Ты читала его еще тогда?

Она кивает.

– Я нашла его в закладках на его компьютере. Иногда я оставляла тебе анонимные комментарии. Мне было слишком страшно писать под собственным именем.

Я говорю, что понятия не имела – ни о комментах, ни о том, что она меня читала.

– Ну а что ты вообще знала? – спрашивает она. – Неужели ты действительно не знала обо мне?

Она уже задавала этот вопрос, а я уже ответила, но сейчас он обретает новое значение. Она спрашивает, знала ли я, что он с ней делал.

Я говорю правду:

– Я знала. Я о тебе знала.

Он рассказал мне, но назвал ее пустяком, и я не стала спорить. Я простила его и готова была простить гораздо худший поступок, которого он даже не совершал. Что значит ладонь на ноге по сравнению с тем, что он сделал со мной? Я не думала, что это важно, и даже сейчас, когда Тейлор стоит передо мной, мне трудно понять, насколько ей это навредило. «Неужели то, что он с тобой сделал, действительно было так плохо? Неужели из-за этого стоит лезть из кожи вон сейчас?»

– Может, для тебя это мелочь, – говорит она. – Но этого хватило, чтобы меня сломать.

Я остаюсь стоять посреди тротуара, а она, широко шагая, идет прочь. Коса подпрыгивает и бьется об ее спину. Я возвращаюсь домой через площадь. Огромную рождественскую ель украшают фонариками, вокруг слоняются старшеклассники, у которых обеденный перерыв, – мальчики в капюшонах и кучки девочек-подростков в джинсовых куртках и потертых кедах. Их облупившийся лак для ногтей, высокие хвосты, смех – и я зажмуриваюсь так крепко, что перед глазами вспыхивают искры и звезды. Он по-прежнему у меня внутри, пытается заставить меня увидеть их так же, как видел он, – череду безымянных девочек за партами. Ему нужно, чтобы я помнила, что они никто. Он едва их различал. Они никогда для него ничего не значили. Они были никем в сравнении со мной.

«Я любил тебя, – говорит он, – моя Ванесса».

В кабинете Руби я спрашиваю:

– Думаете, я эгоистка?

Уже поздно, обычно мы не встречаемся в этот день и в такое время. Я написала ей: «У меня ЧП» – она всегда повторяла, что я могу так поступить, но я не предполагала, что мне это понадобится.

– Думаю, что существуют варианты действий, которые не потребуют от вас обнажать душу, – говорит Руби. – Варианты получше.

Она наблюдает за мной из своего кресла и с бескрайним терпением ждет. Небо за окном переливается от голубизны и лазури до кобальта и полуночи. Я запрокидываю голову, отбрасывая волосы с лица, и говорю в потолок:

– Вы не ответили на вопрос.

– Нет, я не думаю, что вы эгоистка.

Я выпрямляюсь.

– А зря. Все это время я знала, что он делал с той девочкой. Одиннадцать лет назад он сказал мне, что до нее дотронулся. Он не лгал. Не скрывал это от меня. Мне было просто все равно.

Выражение ее лица не меняется; только по ее трепещущим ресницам видно, что я ее зацепила.

– Я и о других девочках знала, – говорю я. – Я знала, что он их трогает. Годами он звонил мне поздно ночью, и мы… Мы обсуждали то, чем занимались, когда я была младше. Секс. Но он и о других девочках говорил – о тех, что у него учились. Он описывал, как подзывает их к своему столу. Рассказывал мне, что делает. А мне было все равно.

Лицо Руби по-прежнему неподвижно.

– Я могла заставить его остановиться, – продолжаю я. – Я знала, что он не в состоянии себя контролировать. Если бы я оставила его в покое, он, скорее всего, сумел бы остановиться. Я заставляла его переживать все заново, а он этого не хотел.

– Вы не виноваты в том, что он сделал с вами и с другими.

– Но я знала, что он слаб. Помните? Вы сами так сказали. И вы правы, я это знала. Он говорил, что не может быть со мной, потому что я пробуждаю его внутреннюю тьму, но я не оставляла его в покое.

– Ванесса, вы сами себя слышите?

– Я могла его остановить.

– Ладно, – говорит Руби, – даже если вы могли его остановить, вы не обязаны были это делать, и это ничего бы для вас не изменило. Потому что, если бы вы его остановили, это не изменило бы того факта, что вы подвергались насилию.

– Я не подвергалась насилию.

– Ванесса…

– Нет, послушайте. Не делайте вид, что я не знаю, о чем говорю. Он никогда меня ни к чему не принуждал, ясно? Он на все спрашивал у меня разрешения, особенно когда я была помладше. Он был бережным. Он был хорошим. Он меня любил.

Я повторяю это снова и снова. Как быстро теряет смысл этот рефрен. «Он меня любил, он меня любил».

Я обхватываю голову ладонями, и Руби говорит мне дышать. Вместо ее голоса я слышу голос Стрейна, который велит мне глубоко дышать, чтобы он мог войти поглубже. «Хорошо, – говорил он. – Как хорошо».

– Как же я от этого устала, – шепчу я.

Руби садится передо мной на корточки, кладет ладони мне на плечи – это первый раз, когда она ко мне прикоснулась.

– От чего вы устали? – спрашивает она.

– От того, что слышу его, вижу. Все, что я делаю, пронизано им.

Мы молчим. Мое дыхание успокаивается, и она встает, убирает руки.

Она мягко говорит:

– Если вы вспомните первый инцидент…

– Нет, не могу. – Я откидываю голову на спинку кресла, вжимаюсь в подушку. – Я не могу к этому вернуться.

– Возвращаться не обязательно, – говорит она. – Можете остаться здесь. Просто вспомните одно мгновение – первое для вас, которое можно было бы назвать интимным. Вспомните, кто был его инициатором. Он или вы?

Она ждет, но я не могу это произнести. Он. Он подозвал меня к столу и дотронулся до меня, пока весь класс делал домашнюю работу. Я сидела рядом с ним, смотрела в окно и позволяла ему делать все, чего он хочет. И не понимала этого, не просила об этом.

Повесив голову, я выдыхаю.

– Не могу.

– Все в порядке, – говорит психотерапевт. – Не торопитесь.

– Я просто чувствую… – Я прижимаю ладони к бедрам. – Я не могу лишиться того, за что так долго держалась. Понимаете? – Мне так больно из себя это выдавливать, что у меня искажается лицо. – Мне просто действительно нужно, чтобы это было историей любви. Понимаете? Мне правда-правда это нужно.

– Знаю, – говорит она.

– Потому что если это не история любви, то что?

Я смотрю в ее блестящие глаза, в ее полное сочувствия лицо.

– Это моя жизнь, – говорю я. – Это было всей моей жизнью.

Она стоит рядом со мной, пока я говорю, что мне грустно, так грустно. Это короткие, простые слова – единственные, что имеют смысл, когда я по-детски прижимаю руки к груди и показываю, где болит.

2007

В весеннем семестре я снова начала пить, на моей тумбочке теснились пустые бутылки. Если я была не на занятиях, то в постели с ноутбуком. Вентилятор жужжал, экран горел до поздней ночи. Я рассматривала фотографии побрившейся налысо Бритни Спирс в разгаре нервного срыва, нападающей на папарацци с зонтом и взглядом загнанного в угол зверя. Блоги светской хроники раз за разом постили одни и те же снимки с заголовками вроде: «У бывшей подростковой поп-принцессы поехала крыша!» Под статьями множились страницы ликующих комментариев: «Вот неудачница!.. Как печально, что все они кончают одинаково… Спорим, месяца не пройдет, как она коньки отбросит».

По ночам я клала телефон на подоконник рядом с кроватью, а утром первым делом проверяла, сколько раз звонил Стрейн. Как-то я сидела в баре с Бриджит и почувствовала вибрацию мобильника; я выудила его из сумки и подняла, чтобы она видела на экране его имя.

– Мне жаль, – сказала я, – но я просто не могу с ним говорить.

Я рассказала ей о расследовании, со слов Стрейна назвала его охотой на ведьм, дала понять, что на самом деле он не сделал ничего плохого, но я все равно злюсь. Разве я не имею права побеситься?

– Конечно, имеешь, – сказала Бриджит.

Я начала заходить на страницу Тейлор в Фейсбуке каждый день, листала ее фотографии, испытывая одновременно отвращение и удовлетворение от того, какой обычной она выглядела в брекетах и с жесткими, почти белыми волосами. Только один снимок вселил в меня тревогу: она улыбалась в форме для хоккея на траве. Подол ее юбки доходил до середины загорелых бедер, на ее плоской груди была багровая надпись: «БРОУВИК». Но потом я вспомнила, как Стрейн описывал мое тело в возрасте пятнадцати лет и называл его довольно развитым, скорее женским, чем детским. Я вспомнила мисс Томпсон, ее женственные формы. Мне не стоило бы так поспешно превращать его в чудовище.

Мне не нужны были зачетные единицы, но я все равно записалась на семинар Генри по готике. На парах, когда мы разбирали какую-то тему и остальные не справлялись, он обращался ко мне. В аудитории воцарялась тишина, и он обводил взглядом студентов, всегда останавливаясь на мне.

– Ванесса? – говорил он. – Что думаете?

Он рассчитывал, что мне всегда найдется что сказать об историях одержимых женщин и жестоких мужчин.

После каждой пары он находил предлог пригласить меня в свой кабинет: он хотел одолжить мне какую-то книгу, он выдвинул мою кандидатуру на стипендию от кафедры, он хотел обсудить со мной вакансию ассистентки, которая должна была открыться в следующем году, – так мне было бы чем заняться, пока я поступаю в аспирантуру. Но стоило нам остаться наедине, все заканчивалось болтовней и смехом. Смехом! С ним я смеялась больше, чем когда-либо со Стрейном, которого я по-прежнему игнорировала. Он начал звонить каждую ночь, оставлял на автоответчике сообщения, умоляя меня, пожалуйста, перезвонить, но я не хотела слышать, что его судьба держится на волоске. Я хотела Генри, сидеть у него в кабинете и показывать на открытку на его стене – единственное, что он на нее повесил, – спрашивать, откуда она взялась, и чтобы он рассказывал, что она из Германии, куда он ездил на конференцию и потерял свой багаж, так что ему пришлось ходить везде в спортивных штанах. Я хотела слышать, как он называет меня остроумной, очаровательной, талантливой, своей лучшей студенткой; как он описывает, какое будущее для меня видит.

– В аспирантуре, – говорил он, – вы будете одной из тех продвинутых ассистенток преподавателя, которые принимают студентов в кофейне.

Это была такая мелочь, но у меня перехватывало дыхание. Я видела себя перед собственным классом, видела, как рассказываю собственным студентам, что читать и писать. Возможно, в этом всегда и было дело: я хотела не самих этих мужчин, а стать ими.

Я записывала в блоге все, что он мне говорит, каждый взгляд, каждую улыбку. Я постоянно мучилась над тем, что все это значит, вела учет каждой мелочи, как будто это могло помочь мне найти ответ. Мы вместе обедали в студенческом клубе, он отвечал на мои электронные письма в час ночи, перешучивался со мной и подписывался: «Генри», хотя имейлы, адресованные всему классу, приходили за подписью «Г. Плау». Я раз за разом писала в блоге: «Возможно, это ничего не значит, но это должно что-то значить», пока эти строки не заполняли весь экран. Он рассказывал, что в десять лет для смеха выучил «Бармаглота» наизусть, и представить его ребенком было гораздо легче, чем Стрейна. Но он и вел себя по-ребячески, если не как мальчишка. Когда я его поддразнивала, он ухмылялся, и на лице у него вспыхивал румянец. В своих имейлах он писал о сериях «Симпсонов», упоминал какие-то песни, популярные, когда он учился в аспирантуре.

– Вы не знаете Belle & Sebastian? – удивленно спрашивал он. Он записал мне диск, и, когда я вглядывалась в тексты их песен в поисках подсказок, мне открывалось то, какой он меня видит.

Но он ко мне не прикасался. Мы и близко не подбирались к прикосновениям, даже не обменивались рукопожатиями. Он только без конца на меня смотрел – в своем кабинете, на парах. Как только я открывала рот, чтобы что-то сказать, его лицо становилось нежным и он расхваливал все, что я говорила, до такой степени, что другие студенты раздраженно переглядывались: «Опять двадцать пять!» Все это казалось знакомым – я так хорошо помнила эту динамику, что мне приходилось сжимать кулаки, чтобы не наброситься на него, когда мы оставались наедине. Я говорила себе, что все напридумывала и что так нормальные учителя относятся к своим лучшим ученикам: он уделяет мне повышенное внимание, и нечего терять из-за этого голову; просто я испорченная, Стрейн настолько меня развратил, что я принимаю невинный фаворитизм за сексуальный интерес. И все-таки… Записать мне диск? Каждый день приглашать меня к себе в кабинет? Это не казалось нормальным. Мое тело отказывалось принимать это за норму, а телу было лучше знать, даже когда разум заходил в тупик. Иногда мне казалось, будто он ждет, что я сделаю первый шаг, но я была уже не так смела, как в пятнадцать лет, я боялась отказа, и кроме того, он давал мне недостаточно – не похлопывал по колену, не прикладывал осенний лист к моим волосам. Мой самый дерзкий поступок: однажды я пришла в шелковой сорочке без лифчика, но потом испытала отвращение, когда поймала на себе его взгляд, – так чего же я хотела? Я не знала, не знала.

Поздно ночью, когда я была слишком пьяна, чтобы удержаться, я открыла ноутбук, вбила в браузер адрес Броувика и зашла на страницы сотрудников. Пенелопа Мартинес получила диплом бакалавра в Техасском университете в две тысячи четвертом – значит, сейчас ей было двадцать четыре. Столько же лет было мисс Томпсон, когда они со Стрейном занимались тем, чем занимались. Почему в то время никто не считал, что это неправильно – отношения двадцатичетырехлетней девушки с сорокадвухлетним мужчиной? «Девушка», потому что она со своими вязаными резинками для волос и толстовками с капюшоном тогда больше походила на девушку, чем на женщину. Пенелопа тоже выглядела как девушка: блестящие темные волосы, нос кнопкой и худенькие плечи. С виду она была юна и невинна – тип Стрейна. Я представляла, как он идет по кампусу рядом с ней, заложив руки за спину, и смешит ее. Я спрашивала себя, как бы она поступила, если бы он попытался к ней прикоснуться. Как она поступила, когда к ней впервые прикоснулся Генри. Я не знала, когда они начали встречаться, но в любом случае он был старше ее на десять лет: большие неуклюжие руки и горячее дыхание из-под бороды.

Как-то мы с Генри болтали у него в кабинете, когда зазвонил телефон. Как только он взял трубку, я поняла, что это она. Генри отвернулся, отрывисто отвечал на ее вопросы; его голос был так напряжен, что я почувствовала себя лишней, но, когда я встала, чтобы уйти, он вскинул ладонь и одними губами произнес: «Подождите».

– Мне пора, – сердито сказал он в телефон. – Я со студенткой.

Он положил трубку, не попрощавшись, и я почувствовала, что победила.

Он так и не признался, что она его жена, а не подруга. Он вообще о ней не упоминал – да и с чего бы? Но почему бы и нет? Можно было подумать, что ее вообще не существует: он не носил обручальное кольцо, не ставил ее фотографии у себя в кабинете. Возможно, Пенелопа плохо к нему относилась, возможно, она была скучной, возможно, он был несчастлив. Возможно, с тех пор как мы познакомились, он иногда думал: «Я поторопился жениться». Я заставляла себя думать о ней, потому что мне казалось, что этого требует мораль, но она была всего лишь туманной фигурой на периферии. Пенелопа. Я гадала, называет ли ее Генри Пенелопой или как-то сокращает ее имя. Я снова просмотрела ее страницу на сайте Броувика, воображая, что она разговаривает со Стрейном в тот самый момент, когда я разговариваю с Генри. Со Стрейном, который все звонил и звонил, который повторял, что я ему нужна, что это радиомолчание жестоко и незаслуженно. Возможно, из-за моего пренебрежения ему стало так одиноко, что ему пришлось флиртовать с симпатичной молодой психологиней. Наверняка с ней легко было общаться. Легче, чем со мной. Я воображала, как она выслушивает его тирады со стойкой, терпеливой улыбкой. Идеальная слушательница. Ему бы это понравилось. Мой мозг продолжал фантазировать, и наконец я почти забыла, что все это придумала: Стрейн смешит Пенелопу так же, как я смешу Генри; Генри дома, сидит в гостиной допоздна, пишет мне имейл, пока Пенелопа в спальне пишет Стрейну.

Но я неизменно возвращалась к суровой действительности: Генри не мог не понимать, что я позволю ему к себе прикоснуться, но никогда не пытался этого сделать. Я знала, в этом и состоит суть. Она сводила на нет все остальное.

13 февраля 2007

Прошло шесть недель с тех пор, как я говорила с С. и он сказал мне, что на него открыта охота и один из его врагов может попытаться со мной связаться. Я поклялась ему в преданности и буду держать слово вечно (а что мне остается? обернуться против него? немыслимо), но с той ночи у него дома я его не перевариваю. У меня полный автоответчик сообщений. Он хочет сводить меня на ужин, хочет знать, как у меня дела, хочет меня увидеть, хочет меня. Прослушав первые несколько секунд очередного сообщения, я отшвыриваю телефон. Я впервые по-настоящему чувствую, что он меня добивается. Неслучайно это происходит после того, как он признался в неподобающем поведении.

Я не могу заставить себя написать, что он сделал, хотя из-за моей уклончивости его поступок кажется ужасным. Но он никого не убивал. Вообще-то он даже не причинил никому боль, хотя боль – понятие субъективное. Подумайте, сколько боли мы бездумно приносим. Когда на руку нам садится комар, мы, не колеблясь, прихлопываем его насмерть.

После занятия Генри сказал, что ему нужно кое о чем меня спросить.

– Я думал написать вам имейл, – сказал он, – но решил, что будет лучше спросить лично.

Когда мы зашли к нему в кабинет, он закрыл дверь. Я смотрела, как он потирает лицо, делает глубокий вдох.

– Мне так неловко, – сказал он.

– Мне есть о чем волноваться? – спросила я.

– Нет, – быстро сказал он. – То есть не знаю. Просто до меня дошел один слух о вашей старой школе. О том, что один учитель литературы некорректно повел себя с ученицей. Я слышал эту историю из вторых рук, не знаю, что было на самом деле, но я подумал… В общем, не знаю, что и думать.

Я судорожно сглотнула:

– Это ваша подруга вам рассказала? Которая там работает?

Генри кивнул:

– Да, она.

Я долго молчала, давая ему время сказать правду.

– Наверное, я чувствую себя слегка виноватым, – заметил он. – Из-за того, что знаю то, что знаю.

– Но это не ваше дело.

Он изумленно посмотрел на меня, и я добавила:

– Я в хорошем смысле. Не стоит из-за этого переживать. Это не ваша проблема.

Я попыталась как ни в чем не бывало улыбнуться, хотя мое горло сжималось в кулак, не давая дышать. Я представила, как Тейлор Берч плачет на диване, изливая душу Пенелопе – полному сочувствия психологу: «Мистер Стрейн меня трогал, почему он это сделал, что может помешать ему сделать это снова», но мое воображение было не остановить, и я опять перенеслась в кабинет Стрейна. Шипящий радиатор, стекло цвета морской волны.

– Слушайте, – сказала я. – Это пансион. Такие слухи возникают там все время. Если ваша подруга работает там не так давно, то, возможно, не знает, какие из них принимать всерьез, а какие игнорировать. Она научится.

– То, что я слышал, звучало довольно серьезно, – сказал Генри.

– Но вы сказали, что слышали это из вторых рук, – сказала я. – Я знаю, что случилось на самом деле, понимаете? Он мне рассказал. Он сказал, что прикоснулся к ее ноге, вот и все.

– О, – удивленно сказал Генри. – Я не думал… То есть я не понимал, что… Вы с ним до сих пор общаетесь?

У меня пересохло во рту – я поняла, что прокололась. Хорошая жертва не стала бы общаться со своим насильником. То, что мы со Стрейном по-прежнему общались, ставило под вопрос все, во что я позволила верить Генри.

– Это сложно, – сказала я.

– Конечно, – отозвался он. – Разумеется.

– Потому что то, что он со мной сделал, не настоящее изнасилование.

– Вы не обязаны ничего объяснять, – сказал он.

Мы посидели молча. Я смотрела в пол, Генри смотрел на меня.

– Вам правда не стоит переживать, – сказала я. – Случившееся с той девочкой не имеет ничего общего с тем, что случилось со мной.

Он сказал, что ему все ясно, что он мне верит, и мы сменили тему.

На первой неделе марта по почте пришел манильский конверт, на котором разборчивым почерком Стрейна был написан мой адрес. Внутри я нашла трехстраничное письмо и скрепленную скобами пачку документов: копию заявления, которое мы с ним подписали в день, когда нас разоблачили, датированного третьим мая две тысячи первого года; сделанные от руки записи со встречи между ним, миссис Джайлз и моими родителями; сочиненное мной стихотворение о русалке и острове севших на мель моряков, которое я уже почти забыла; копию заявления об отчислении с моей подписью внизу; письмо обо мне, Стрейне и приписываемом нам романе, адресованное миссис Джайлз. Я не узнавала почерк, пока не заметила внизу имя – Патрик Мерфи, папа Дженни. С этого письма все и началось.

Я разложила все документы на кровати, одну бумагу за другой. В адресованном мне письме Стрейн писал:

Ванесса,

Дела у меня тут идут неважно. Не знаю, как воспринимать твое молчание. Пытаешься ли ты что-то донести до меня, не общаясь, злишься ли ты, хочешь ли меня наказать? Знай, что я и без того себя достаточно наказываю.

Эта ерунда с домогательствами продолжается. Я надеюсь, что скоро справедливость восторжествует, но, прежде чем наладиться, все может усугубиться. Кто-то по-прежнему может с тобой связаться и попытаться использовать тебя против меня. Надеюсь, что все еще могу на тебя положиться.

Возможно, с моей стороны глупо все это писать. Ты обладаешь огромной властью над моей жизнью. Я спрашиваю себя, каково тебе заниматься обыденными делами, маскируясь под обычную студентку, и все это время знать, что можешь уничтожить человека одним телефонным звонком. Но я по-прежнему тебе доверяю. Если бы не доверял, то не отправил бы это компрометирующее письмо.

Посмотри на документы, которые я приложил, – обломки шестилетней давности. Ты была тогда такой храброй – не девочка, а воительница. Ты была моей личной Жанной д’Арк, отказывалась сдаться, даже когда пламя лизало тебе стопы. Осталась ли в тебе прежняя храбрость? Посмотри на эти бумаги, доказывающие, как сильно ты меня любила. Узнаешь ли ты себя?

Я перепечатала это письмо и опубликовала его у себя в блоге, не давая ни контекста, ни пояснений, за исключением написанного заглавными буквами в конце поста вопроса: «ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, КАКОВО ПОЛУЧИТЬ ТАКОЕ ПО ПОЧТЕ?» Вопрос, заданный всем и никому. На мои посты редко отвечали, у меня не было постоянных читателей, но на следующее утро я прочла анонимный коммент, оставленный в 2:21 ночи: «Ванесса, выброси его из своей жизни. Ты такого не заслуживаешь».

Я удалила пост, но поздними ночами начали появляться все новые комменты, встречающие меня, когда я просыпалась. Построчный разбор, когда я опубликовала черновик стихотворения; «Красотка» в ответ на несколько селфи. Я написала: «Кто ты?» – но ответа так и не получила. После этого комментарии прекратились.

– Ты идешь? – спросила Бриджит с порога моей спальни.

Сегодня начиналось «Весеннее веселье» – неделя выпивки средь бела дня и прогулов пар. Днем на пирсе проходила вечеринка.

Я подняла взгляд от ноутбука.

– Эй, посмотри сюда.

Повернув к ней экран, я показала последнее фото Тейлор Берч. Это было снятое крупным планом селфи: уголки губ опущены, глаза подведены черным.

Не дождавшись от Бриджит реакции, я сказала:

– Это девушка, которая его обвиняет.

– Ну и что?

– Взгляни на это посмешище! – рассмеялась я. – Надо было постараться скорчить такую мину! Я хочу написать комментарий и посоветовать ей взбодриться.

Бриджит, поджав губы, многозначительно посмотрела на меня. Наконец она сказала:

– Ванесса, она еще ребенок.

Я отвернула от нее ноутбук и, чувствуя, что у меня горят щеки, закрыла страницу.

– Зря ты так часто заходишь в ее профиль, – продолжала она. – Это тебя только расстраивает.

Я захлопнула ноутбук.

– И издеваться над ней как-то нехорошо.

– Ага, ясно, – сказала я. – Спасибо за твое ценное мнение.

Бриджит смотрела, как я выбираюсь из постели и топаю по комнате, роясь в стопках одежды на полу.

– Так ты идешь? – спросила она.

На улице было всего восемнадцать градусов, но для апреля в Мэне это было все равно что лето. На пирсе стояли ящики пива PBR, на шашлычницах готовились хот-доги. Девушки загорали в лифчиках от бикини, а трое парней в пляжных шортах перелезли через розовый гранит, чтобы по колено зайти в ледяную воду. Бриджит нашла поднос с желе-шотами, и мы выпили по три штуки, посасывая их между зубами. Кто-то спросил о моих планах после выпускного, и мне понравилось, что у меня готов был ответ:

– Я буду работать ассистенткой Генри и готовиться к поступлению в аспирантуру.

Услышав имя Генри, какая-то девушка обернулась, коснулась моего плеча. Это была Эми Дусетт с семинара по литературе.

– Ты о Генри Плау? – спросила она. Она набралась; взгляд ее безостановочно блуждал. – Боже, он такой горяченький. Не физически, ясное дело, а интеллектуально. Так и хочется раскроить ему голову и откусить огромный кусок его мозга. Понимаешь? – Она засмеялась, хлопнула меня по руке. – Ванесса понимает.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я, но она уже отвернулась. Ее внимание привлек гигантский арбуз, который разламывали так же, как она, по ее словам, хотела вскрыть череп Генри.

– Его пропитали двумя бутылками водки, – сказал кто-то.

Ни у кого не было ни ножей, ни тарелок, так что люди просто хватали арбуз руками. На пирс капал смешанный с выпивкой сок.

Я попивала теплое пиво из банки и сквозь щели в досках наблюдала за волнами. Бриджит подошла с хот-догами в обеих руках, протянула один мне. Когда я покачала головой и сказала, что ухожу, у нее опустились плечи.

– Почему ты не можешь хоть раз в жизни повеселиться? – спросила она, но, увидев мое вытянувшееся лицо, поняла, что зашла слишком далеко. Уходя, я услышала, как она кричит: – Я пошутила! Ванесса, не злись!

Сначала я собиралась домой, но при мысли о том, что мне предстоит очередной пьяный день в постели, резко развернулась и пошла к корпусу Генри, зная, что по понедельникам он в кампусе. Я запомнила все его расписание наизусть: когда он в кампусе, когда у него пары и когда он у себя в кабинете, скорее всего один.

Дверь была открыта, его кабинет пуст. На столе лежала стопка бумаг, стоял открытый ноутбук. Я представила, как плюхнусь на его стул, открою ящики стола, просмотрю все, что внутри.

Он вошел, когда я стояла у его стола.

– Ванесса.

Я повернулась к нему. В руках он держал блокноты на пружинах, студенческие журналы с курса английской композиции, которые он больше всего ненавидел проверять. Я так много о нем знала. Столько знать было ненормально.

Пока Генри клал журналы на стол, я опустилась на второй стул, уронила голову в ладони.

– У вас что-то случилось? – спросил он.

– Нет, я просто напилась.

Подняв голову, я увидела его ухмылку.

– Вы напились, и инстинкты привели вас сюда? Я польщен.

Я со стоном надавила ладонями на глаза.

– Не будьте со мной таким милым. Я веду себя неподобающе.

Боль вспыхнула на его лице. Нельзя было так говорить. Мне ли было не знать, что, привлекая слишком много внимания к тому, чем мы занимаемся, можно было все разрушить.

Я достала из кармана телефон, показала его ему, прокручивая список пропущенных звонков.

– Видите? Вот сколько раз он мне звонил. Он не дает мне покоя. Я схожу с ума.

Я не объяснила, кто такой «он», потому что в этом не было необходимости. Скорее всего, Стрейн всегда был на уме у Генри, когда он смотрел на меня. Интересно, встречались ли они. Я часто воображала, как они жмут друг другу руки, и частички меня, оставшиеся на теле Стрейна, передаются Генри – так я ближе всего подбиралась к тому, чтобы к нему прикоснуться.

Генри пристально смотрел на мой телефон.

– Он вас преследует, – сказал он. – Вы можете заблокировать его номер?

Я покачала головой, хотя понятия не имела. Скорее всего, я могла это сделать, но я хотела видеть, что он продолжает звонить. Его звонки были подобны дыханию у меня на затылке. Но я также знала, что Генри сочувствует мне, пока мои поступки и желания правильны и я делаю все возможное, чтобы защититься.

– А что вы скажете на это? – спросила я. – Несколько недель назад он прислал мне кучу бумажек из тех времен, когда меня вышвырнули из Броувика…

– Что? – ахнул Генри. – Я не знал, что вас вышвырнули.

Неужели это тоже было ложью? Строго говоря, я сама ушла: в конверте, который прислал Стрейн, была даже копия моего заявления, – но мне казалось более правдивым сказать, что меня вышвырнули, потому что у меня не было выбора, даже если я была и виновата.

Я будто со стороны услышала, как рассказываю всю историю: как я взяла вину на себя, потому что не хотела, чтобы Стрейна посадили, о вызовах к директрисе и о том, как стояла перед полным классом и называла себя лгуньей, как отвечала на вопросы, словно на пресс-конференции. Генри слушал с отвисшей челюстью. Он излучал сочувствие, и чем более потрясенным он выглядел, тем больше мне хотелось говорить. Мною двигал непреодолимый порыв, новое чувство своей правоты, ощущение, что я пережила нечто ужасное – страшную катастрофу, расколовшую мою жизнь на «до» и «после». И теперь, после такого потрясения, пришло желание говорить. Разве не могла я рассказать эту историю, если мне так хотелось? Пусть я манипулировала правдой и темнила, но разве я не заслуживала увидеть свидетельства того, что Стрейн со мной сотворил, на сочувственном лице другого человека?

– Зачем он это сделал? – спросил Генри. – Что заставило его прислать вам все это именно сейчас?

– Я его игнорирую. Из-за того, что происходит.

– Из-за жалобы на него?

Я кивнула:

– Он боится, что я его сдам.

– Вы не думали так и поступить? – спросил Генри.

Я не ответила, а это было все равно что сказать нет. Вертя телефон в руках, я произнесла:

– Вы, наверное, ужасного мнения обо мне.

– Вовсе нет.

– Просто это очень сложно.

– Вы не обязаны объясняться.

– Не хочу, чтобы вы считали меня эгоисткой.

– Я так не считаю. Я считаю вас сильной, ясно? Вы невероятно, невероятно сильная.

Он сказал, что Стрейн страдает от психологического самообмана, что он пытается меня контролировать, хочет заставить меня почувствовать, что мне снова пятнадцать, что то, что он со мной сделал и продолжает делать, переходит все границы. Когда Генри это говорил, я увидела ярко-белое небо и бесконечные просторы выжженной земли, едва заметный за стеной дыма силуэт, Стрейна, проводящего пальцем по голубым венам на бледной коже, комки пыли, вьющиеся под слабым зимним солнцем.

– Я никогда его не сдам, – сказала я, – каким бы плохим он ни был.

Лицо Генри стало мягким – мягким и очень-очень грустным. В это мгновение я почувствовала, что, если бы шагнула к нему, он бы позволил мне все, чего я захочу. Он бы не сказал нет. Он сидел так близко, что к нему можно было прикоснуться, его колено было направлено на меня, он ждал. Я представила, как он распахивает объятия, привлекает меня к себе, представила свой рот в паре дюймов от его шеи, как его тело дрожит, когда я прижимаюсь к нему губами. Он бы мне позволил. Он бы позволил мне все что угодно.

Я не шевелилась; он вздохнул.

– Ванесса, я за вас переживаю, – сказал он.

В пятницу перед весенними каникулами Бриджит пришла домой с завернутым в полотенце котенком. Он был пестрым и зеленоглазым, с блохастым пузиком и хвостом крючком.

– Я нашла ее в переулке рядом с мусорным баком пекарни, – сказала Бриджит.

Я поднесла пальцы к носу котенка, позволила ему укусить меня за палец.

– От него пахнет рыбой.

– Она вылизывала банку лососины.

Мы искупали котенка, назвали его Мину. На закате мы поехали в «Уолмарт» на Эллсворте за лотком и кошачьим кормом, положив котенка в сумку, которую Бриджит повесила на плечо, потому что мы не решались оставить его одного. По дороге домой, пока Мину мяукала у меня на коленях, у меня начал разрываться телефон – Стрейн.

Бриджит рассмеялась, когда я нажала «отклонить» четвертый раз подряд.

– Ну ты и злюка, – сказала она. – Мне почти его жаль.

Телефон запищал от нового голосового сообщения, и она саркастично ахнула, изображая потрясение. Мину так вскружила нам головы, что казалось, будто нам все позволено и мы можем поддразнивать друг друга по любому поводу и хохотать без остановки.

– Ты что, даже не послушаешь? – спросила она. – Может, у него что-то срочное.

– Поверь, ничего срочного у него нет.

– Откуда тебе знать! Надо послушать.

Чтобы доказать свою правоту, я проиграла сообщение по громкой связи, ожидая услышать душераздирающие мольбы ему перезвонить, отчаяние, из-за того что я с ним не связалась, не подтвердила, получила ли я его посылку. Вместо этого я услышала стену неразборчивого шума, ветра и статики, которую перекрывал его злой голос:

– Ванесса, я еду к тебе. Ответь на свой гребаный телефон.

Затем раздался щелчок – сообщение окончено.

Бриджит осторожно сказала:

– Кажется, это все-таки срочно.

Я набрала его номер, и он взял трубку с полгудка.

– Ты дома? Я буду через полчаса.

– Да, – сказала я. – То есть нет. Прямо сейчас я не дома. Мы нашли котенка. Надо было купить лоток.

– Вы что?

Я покачала головой.

– Ничего, не важно. Почему ты сюда едешь?

Он резко засмеялся:

– Думаю, ты знаешь почему.

Бриджит то и дело посматривала на меня, переводя взгляд с моего лица на дорогу и обратно. Приборная панель подсвечивала ее лицо. «Все нормально?» – одними губами спросила она.

– Я не знаю почему, – сказала я. – Я понятия не имею, что происходит. Но ты не можешь просто взять и приехать…

– Он уже рассказал тебе, что случилось?

Я обвела взглядом ветровое стекло, туннель, проделанный фарами в темном шоссе. Стрейн так выплюнул: «Он», что у меня закололо затылок.

– Кто?

Стрейн снова засмеялся. Я так и видела его жесткий взгляд, стиснутые челюсти, жгучий гнев, который он раньше обращал только на других. При мысли, что сейчас этот гнев направлен против меня, мне казалось, будто земля осыпается у меня под ногами.

– Не строй из себя идиотку, – сказал он. – Буду через десять минут.

Я попыталась напомнить, что он только что говорил, что будет через полчаса, но он уже повесил трубку. На экране высветилось: «Вызов завершен».

Бриджит спросила:

– Ты в норме?

– Он едет к нам.

– Зачем?

– Не знаю.

– Что-то случилось?

– Бриджит, я не знаю, – огрызнулась я. – Не сомневаюсь, что ты слышала весь гребаный разговор. Он не расщедрился на подробности.

Дальше мы ехали молча. Наш радостно-компанейский настрой выветрился из салона. На коленях у меня мяукала Мину. Такой жалкий тихий писк мог разозлить разве что чудовище – но, наверное, я была чудовищем, потому что все, чего я хотела, – это сжать крошечную мордочку котенка в руках и заорать на него, на Бриджит, на всех, чтобы они хоть на секунду заткнулись и дали мне подумать.

Бриджит сказала, что проведет вечер где-нибудь еще, чтобы мы со Стрейном могли побыть наедине. На самом деле она явно просто хотела убраться подальше от меня, моего психованного старого бойфренда и постоянно нависающей надо мной тяжелой тучи. Так, пару недель назад она привела домой какого-то парня и сказала ему: «Ой, Ванесса вечно на грани катастрофы, такие девушки притягивают к себе страсти».

После ее ухода я села на диван, положив на колени Мину, а на кофейный столик – открытый ноутбук. Каждые несколько минут я наклонялась, чтобы обновить страницу, как будто мне вот-вот мог прийти имейл, способный запросто все объяснить. Услышав, как дверь в подъезд открывается и по лестнице гремят тяжелые шаги, я сбросила Мину, схватила телефон. Он заколотил в дверь, котенок исчез за диваном, а мой палец скользнул по цифровой клавиатуре. Мысль позвонить в 911 была такой же фантазией, как и мысль о том, что мне могло прийти письмо от Генри. Звонок ничего бы не решил. Позвать на помощь значило бы ответить на не имеющие ответов вопросы диспетчера, объяснить необъяснимое. «Кто этот мужчина, что стучит вам в дверь? Откуда вы его знаете? В каких именно отношениях вы с ним состоите? Мне нужна полная история, мэм». Я перебирала варианты: продраться через это семилетнее болото и отдаться на милость скептически настроенного чужака, который мог мне даже не поверить, либо открыть дверь, в надежде, что все пройдет не так уж плохо.

Когда я его впустила, он вошел и тут же согнулся пополам, опираясь руками на бедра. Из груди у него со свистом вырывалось тяжелое дыхание.

Я шагнула к нему, боясь, что он упадет. Стрейн вскинул руку.

– Не приближайся ко мне, – сказал он.

Выпрямившись, он бросил куртку на круглое кресло, оглядел грязные полотенца, валяющиеся на пороге ванной, тарелку с засохшими макаронами с сыром на кофейном столике. Он пошел на кухню, начал открывать ящики шкафов.

– У тебя что, нет чистых стаканов? – спросил он. – Ни одного?

Я показала на башню пластиковых стаканчиков на стойке, и он, в ярости посмотрев на меня – «ленивая, расточительная девчонка», – наполнил один из них водой из-под крана. Я смотрела, как он пьет, и считала секунды до того, как его гнев снова наберет обороты, но, опустошив стаканчик, он только обессиленно оперся на стойку.

– Ты правда не знаешь, почему я здесь? – спросил он.

Я покачала головой под его буравящим взглядом. Мы не виделись с Рождества, когда он рассказал мне о Тейлор Берч. За несколько месяцев он изменился, его лицо казалось каким-то другим. Я искала и наконец нашла перемену: его очки. Теперь они были без оправы, почти невидимые. У меня кольнуло сердце при мысли, что он изменил такую неотъемлемую часть себя, не сказав мне.

– Я приехал сюда прямо с броувикского мероприятия кафедры, – сказал он. – Или с благотворительного вечера. Похер, не знаю, что это было. Я даже не собирался туда идти. Ты знаешь, как я все это ненавижу, но я подумал, что очередная ночь в одиночестве может меня прикончить. – Он вздохнул, потер глаза. – Меня задолбало, что ко мне относятся, как к прокаженному.

– Что случилось?

Он опустил руку.

– Я сидел с несколькими коллегами, включая Пенелопу. – Он вгляделся мне в лицо в ожидании реакции, заметил, как я втягиваю в себя воздух. – Видишь, ты знаешь, что я собираюсь сказать. Не разыгрывай из себя идиотку. Не… – Он ударил ладонями о стойку и резко шагнул ко мне, протянув руки, словно хотел схватить меня за плечи, но в последний момент остановился, сжал кулаки.

Шторы были раздвинуты. Мысль о необходимости защищать нас со Стрейном впечаталась в меня настолько сильно, что я думала только об одном: любой прохожий может поднять взгляд и заглянуть в кухню. Когда я собиралась задернуть шторы, он схватил меня за руку.

– Ты сказала ее мужу, – сказал он. – Своему преподавателю. Ты сказала ему, что я тебя изнасиловал.

Отпустив мою руку, он меня толкнул. Не очень сильно, но я споткнулась о мусорную корзину, которая, хоть ее место и было под раковиной, стояла посреди кухни с незапамятных времен. Я упала, и вытяжка над плитой загремела, как в ветреные дни. Стрейн не двинулся, когда я неловко вставала. Он спросил, не сделал ли мне больно.

Я покачала головой.

– Я в порядке, – сказала я, хотя чувствовала, что ушибла копчик. Я снова посмотрела в окно, на толпу завороженных свидетелей, которых воображала во тьме. – Почему она говорила с тобой обо мне? Я имею в виду жену. Пенелопу.

– Она ничего о тебе не говорила. Говорил ее муж. Ее муж, который полтора часа прожигал меня взглядом, а потом пошел за мной в туалет…

Внутри у меня что-то сломалось – внезапный сокрушительный удар.

– Там был Генри? Ты его видел?

От удивления, что я произношу, выдыхаю имя другого мужчины так, словно вздыхаю после секса, Стрейн замолчал. На мгновение его лицо стало слабым.

– Что он сказал? – спросила я.

При этом вопросе он снова ожесточился. Лоб его нахмурился, глаза вспыхнули.

– Нет, – без выражения сказал он. – Вопросы здесь задаю я. А ты рассказываешь мне, почему ты это сделала. Почему тебе захотелось сказать человеку, жена которого работает со мной, что я тебя изнасиловал. – Он подавился словом «изнасиловал», столь отвратительным, что оно встало ему поперек горла. – Расскажи мне, почему ты это сделала.

– Я пыталась объяснить, что случилось, когда я ушла из Броувика. Не знаю. У меня вырвалось.

– Почему ты должна ему это объяснять?

– Он сказал что-то насчет того, что преподавал в подготовительной школе, я сказала, что тоже ходила в такую, он сказал, что у него подруга работает в Броувике. Все получилось само собой, ясно? Я не лезла из кожи вон, чтобы ему это рассказать.

– То есть стоит кому-то упомянуть Броувик, и ты немедленно начинаешь болтать об изнасиловании? Боже, Ванесса, что с тобой не так?

Я сжалась, а он продолжал вещать. Разве я не понимаю, чем ему грозит такое обвинение? Это клевета, буквальное преступление, достаточное, чтобы погубить любого мужчину, что уж говорить о человеке, судьба которого и без того висит на волоске. Если бы об этом прознали не те люди, с ним было бы покончено, его бы бросили за решетку до конца жизни.

– И тебе это известно. Вот чего я не могу понять. Тебе известно, чем мне грозит обвинение, и все же… – Он вскинул руки. – У меня в голове не укладывается, какой лживой и жестокой надо быть, чтобы так поступить.

Я хотела защититься, но не знала, действительно ли он ко мне несправедлив. Даже если это слово впервые вырвалось у меня случайно, я так и не объяснила, как все было на самом деле. Я продолжала лгать, показывала Генри десятки пропущенных звонков, позволяла ему говорить, что Стрейн сам себя обманывает, что его поведение переходит все границы, а все потому, что хотела быть обиженной и хрупкой – девушкой, которая заслуживает нежность. Но в то же время я думала о служебных записках, что Стрейн написал, чтобы замести следы. Тогда я, не помня себя, изо всех сил равнялась на него, и ему не составило труда выставить меня влюбленной, эмоционально нестабильной девчонкой, зная, как это навредит мне. Если я и была лжива и жестока, то и он не меньше.

Я спросила:

– Почему ты прождал несколько месяцев, прежде чем рассказать мне, что случилось с той девочкой?

– Нет. Не пытайся обернуть это против меня.

– Но разве не в этом все дело? Ты злишься, потому что у тебя и так уже неприятности из-за того, что ты лапал другую девочку…

– Лапал? Господи, ну и слово.

– Так называется, когда ты трогаешь ребенка.

Он взял пластиковый стаканчик, включил кран.

– С тобой невозможно разговаривать, когда ты такая. Настроилась выставить меня злодеем.

– Прости, этого довольно сложно избежать.

Он выпил, вытер рот тыльной стороной ладони.

– Ты права. Выставить меня плохим человеком просто. Проще всего на свете. Но ты виновата в этом не меньше меня. Разве что ты действительно убедила себя, что я тебя изнасиловал. – Он бросил наполовину полный стаканчик в мойку, оперся о стойку. – Так изнасиловал, что ты извивалась от оргазма. Я тебя умоляю.

Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони и приказала своему разуму не покидать комнату, не покидать тело.

– Почему ты не хотел иметь детей?

Он повернулся ко мне:

– Что?

– Когда ты сделал вазэктомию, тебе было немного за тридцать. Это очень рано.

Он моргнул, пытаясь сообразить, говорил ли мне, в каком возрасте сделал операцию, и откуда я это знаю, если не с его слов.

– Я видела твою медкарту, – продолжала я. – Когда я работала в той больнице в старших классах, я нашла ее в архиве.

Стрейн двинулся на меня.

– Врач писал, что ты твердо настаивал, что не хочешь детей.

Он подошел ближе, оттеснил меня в мою спальню.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – спросил он. – Что ты хочешь сказать?

В комнате я ударилась икрами о кровать. Я не хотела этого говорить. Не знала как. Это был не единственный вопрос, а целый морок невыразимого: я не понимала, почему он прикасался к другой девочке так же, как ко мне, если не хотел ее так же, как меня. Почему у него дрожали руки, когда он протягивал мне пижаму с клубничками, почему, протягивая ее мне, он будто доверял мне нечто, что пытался скрывать всю свою жизнь. Когда он попросил меня назвать его папочкой по телефону, это казалось очередной проверкой. Я сделала это, потому что не хотела провалиться, не хотела быть узколобой мещанкой, а он потом при первой же возможности повесил трубку, словно слишком передо мной раскрылся. В ту ночь я чувствовала, как из него струится стыд. Этот стыд просочился сквозь телефон прямо в меня.

– Не делай из меня чудовище, потому что ищешь путь к отступлению, – сказал он. – Ты знаешь, что я не чудовище.

– Я не знаю, что я знаю.

Он напомнил мне о том, что сделала я сама. Было бы нечестно считать, что я ни в чем не виновата. Это я вернулась, я объявилась на его пороге через два года разлуки. Я могла забыть его, могла жить дальше.

– Если я причинял тебе боль, зачем ты вернулась? – спросил он.

– Я не чувствовала, что все кончилось. Я по-прежнему чувствовала, что связана с тобой.

– Но я не поощрял тебя, даже когда ты позвонила. Это ты помнишь? Твой тихий голосок из автоответчика. Я стоял, слушал и не позволял себе ничего сделать.

Он, словно по щелчку, заплакал. Его налитые кровью глаза наполнились слезами.

– Разве я не был осторожен? – спросил он. – Разве не спрашивал твоего согласия на каждый свой поступок?

– Да, ты был осторожен.

– Я боролся с этим. Ты не представляешь, как тяжело я боролся. Но ты была так уверена в себе. Ты знала, чего хочешь. Помнишь? Ты просила, чтобы я тебя поцеловал. Я пытался убедиться, что ты действительно этого хочешь. Ты на меня раздражалась, но я все равно переспрашивал.

Слезы бежали у него по щекам, исчезая в бороде, и я пыталась не растрогаться.

– Ты сказала да.

Я кивнула:

– Знаю, что сказала.

– И когда же я в таком случае тебя изнасиловал? Скажи мне – когда? Потому что я… – Он судорожно втянул в себя воздух, потер глаза. – Сколько бы я ни пытался, я не понимаю…

Он сел на кровать вслед за мной, прижался лицом к моему, влажно, неровно задышал у меня на груди, а потом это ощущение уступило другому: его губы оказались у моей шеи, руки задрали подол моего платья. Я позволила ему делать то, чего он хочет, – снять с меня все, положить меня поперек кровати, – хотя каждое его прикосновение отзывалось болью. Он раздвинул мне ноги, зарылся в меня лицом, и я ощутила на своих глазах и щеках слезы. Через два дня у меня был день рождения. Мне должно было исполниться двадцать два. Я жила этим семь лет. Я понимала, что, вспоминая о прошлом, больше ничего не увижу.

Внезапно я услышала, как дверь в подъезд открывается и по лестнице поднимаются два человека. По лестничному колодцу пронесся хохот Бриджит, кто-то споткнулся.

– Ты в норме? – спросил какой-то парень, когда открылась дверь в нашу квартиру. – Тебя понести?

– Я такая пьяная, – отозвалась Бриджит. В гостиной раздался ее смех. – Я пьяная, я пьяная, я пьяная!

На пол со звоном упали ключи, парень пошел за ней в ее спальню, дверь захлопнулась. Я пыталась держаться за ее смех, но она включила музыку так громко, что они не услышали бы даже мой крик.

Пока Стрейн ласкал меня языком, часть меня покинула спальню и забрела в кухню, где в мойке лежал его перевернувшийся стаканчик. Из крана капало; холодильник гудел. Из гостиной пришел и попросился на руки котенок. Стоя у окна, отколовшаяся часть меня взяла котенка на руки и посмотрела на тихую улицу. Началась гроза, оранжевый свет фонаря освещал потоки ливня, и отколовшаяся часть меня, напевая себе под нос, чтобы заглушить звуки из спальни, наблюдала, как падает дождь. Время от времени она задерживала дыхание и прислушивалась, чтобы понять, по-прежнему ли это происходит. Услышав металлический скрежет остова кровати, хлопки кожи по коже, она покрепче прижала к себе котенка и снова повернулась к дождю.

Утром Стрейн спустился в булочную за кофе. Я сидела в кровати с дымящимся стаканчиком в руках и смотрела в никуда, пока он в подробностях пересказывал все, что случилось на мероприятии Броувика. Родители, выпускники, сотрудники – все пили вино и ели закуски в актовом зале. Он заметил злой взгляд Генри, но не придал ему значения, пока не пошел отлить. Выйдя из туалета, он наткнулся на Генри, который поджидал его в коридоре, будто пьянчуга из бара, нарывающийся на драку.

– Он сказал мне, что у нас с ним общая ученица, – проговорил Стрейн. – Потом назвал твое имя. Сказал, что знает, что я тебя преследую, и прижал меня к стене. Сказал, что знает, что я с тобой сделал. Назвал меня насильником, – произнеся это слово, он сжал губы и сделал глубокий вдох.

Я поднесла кофе к губам и попыталась представить вышедшего из себя Генри.

– Тебе действительно нужно вывести его из заблуждения, – сказал Стрейн.

– Так и поступлю.

– Потому что он сказал жене…

– Знаю, – перебила я. – Я скажу ему правду.

Он кивнул, отхлебнул из своего стаканчика.

– Тебе также не помешает узнать, что я в курсе насчет твоего блога.

Я моргнула, не сразу поняв, о чем он. Он сказал, что видел его у меня в компьютере. Я оглядела комнату, но ноутбука нигде не было. Он все еще лежал на кофейном столике. Вставал ли он ночью? Нет, объяснил Стрейн. Это было пару лет назад. Он знал о блоге годами.

– Я знаю, как тебя всегда тянуло на откровения, – сказал он. – И блог казался невинным способом, чтобы удовлетворить твою потребность. Раньше я периодически его проверял, просто чтобы убедиться, что ты не упоминаешь мое имя, но, честно говоря, до недавних пор я о нем забыл. Надо было велеть тебе удалить его еще в декабре, когда началась эта ерунда с жалобой на домогательства.

Я покачала головой:

– Поверить не могу, что ты знал и так ничего и не сказал.

Он принял мое недоумение за извинения.

– Все нормально, – сказал он. – Я не сержусь.

Но он хотел, чтобы я от него избавилась.

– Думаю, это разумное требование.

Когда мы допили кофе, я пошла за ним в гостиную, чувствуя себя бестелесной, безумной. Дверь Бриджит была по-прежнему закрыта; было еще так рано, что она должна была проснуться только через несколько часов. Стрейн показал на свернувшегося на диване котенка.

– А это еще откуда?

– Из мусорки в переулке.

– А. – Он застегнул куртку, сунул руки в карманы. – Знаешь, по справедливости, ты, скорее всего, невольно задела этого преподавателя за живое. Полагаю, в определенном смысле его реакция вызвана его собственным браком. Что-то не дает ему покоя.

– Ты о чем?

– Пенелопа была его студенткой. В колледже, а не в старшей школе, но все-таки. Она всего на несколько лет старше тебя, а он – сколько ему, уже под сорок? Кажется, она сказала, что они сошлись, когда ей было девятнадцать. Не застань он меня врасплох, я бы указал ему на его лицемерие. Тогда бы он, скорее всего, живо заткнулся.

Возможно, если бы он только что не сказал мне, что знал о блоге годами, или если бы я не чувствовала такое отвращение и слабость после прошлой ночи, его слова бы меня потрясли. Но сейчас я была настолько обессилена, что прислонилась к стене и рассмеялась. Рассмеялась так громко, что мне стало трудно дышать. Разумеется, она была его студенткой. Разумеется.

Стрейн, приподняв брови, смотрел на меня:

– Это смешно?

Я покачала головой и сквозь смех сказала:

– Нет, вообще не смешно.

Я пошла за ним вниз по лестнице, проводила до двери на улицу и, прежде чем он вышел из подъезда, спросила, по-прежнему ли он на меня злится – за то, что назвала его насильником, за то, что проболталась. Я ожидала, что он нежно прищелкнет языком, поцелует меня в лоб. «Конечно нет». Вместо этого он, секунду подумав, сказал:

– Я не злюсь, скорее расстроен.

– Почему?

– Ну, потому что ты изменилась.

Я преградила ему выход рукой.

– Я не изменилась.

– Конечно, изменилась. Ты меня переросла.

– Это неправда.

– Ванесса. – Он взял мое лицо в ладони. – Мы должны расстаться. По меньшей мере, на время. Ладно? Это вредно для нас обоих.

От потрясения я стояла столбом и позволяла ему касаться своего лица.

– Ты должна зажить собственной жизнью, – сказал он. – Твое существование не должно вертеться вокруг меня.

– Ты говорил, что не злишься.

– Я не злюсь. Посмотри на меня, я не злюсь.

Это была правда – он совсем не выглядел злым, его глаза за очками без оправы были спокойны.

Две недели я провела на диване перед телевизором рядом с прижавшейся ко мне Мину. Я смотрела все диски с «Твин Пикс», а некоторые серии пересматривала снова и снова. Иногда ко мне присоединялась Бриджит, но, когда я начинала просматривать повторно сцены с насилием и криками, в которых в доброго персонажа-мужчину вселялся садистский дух, заставляющий его насиловать и убивать девочек-подростков, она уходила к себе в спальню и закрывала дверь.

В эти недели в новостях крутили сюжет о пропавшей в Орегоне четырнадцатилетней девочке по имени Катрина – хорошенькой, белой и фотогеничной. Ее лицо было повсюду, заголовки сливались с сериалом. «Кто похитил Катрину?», «Кто убил Лору Палмер?». Обеих в последний раз видели бегущими что есть духу, исчезающими в чащобе орегонских сосен. Главным подозреваемым в похищении Катрины был ее живущий отдельно, в прошлом страдавший душевным расстройством отец, известий от которого не поступало несколько недель. Я видела дюжину фотографий Катрины, но в новостях показывали всего один всклокоченный снимок ее отца, сделанный при аресте за вождение в нетрезвом виде. В конце концов обоих нашли в Северной Каролине, где они жили в хижине без электричества и водопровода. Когда отца арестовали, он, по утверждению ведущих, сказал: «Рад, что это наконец закончилось». Позже появились новые подробности: как осунулась Катрина в бегах, как ей приходилось есть полевые цветы, чтобы не умереть от голода. Сидя в одиночестве в подсвеченной синими отблесками экрана гостиной, я бормотала слова, слишком страшные для чужих ушей: я готова была поспорить, что ей отчасти это нравилось и она меньше всего хотела, чтобы ее поймали.

Выглянув из своей спальни, Бриджит нашла меня на диване. Я была накурена и кашляла до слез. Она покормила кошку, выбросила мои пустые бутылки, оставила на кофейном столике счет за электричество вместе со своей половиной денег и конверт с наклеенной маркой и заполненным адресом. Она знала, что в ночь, когда приехал Стрейн, произошло что-то плохое, но давала мне возможность справиться с этим самостоятельно. Она ни о чем не спрашивала, не хотела знать.

Кому: vanessa.wye@atlantica.edu

От: henry.plough@atlantica.edu

Тема: Отсутствие на семинаре

Ванесса, вы в порядке? Мне не хватало вас на сегодняшнем семинаре. Генри

Кому: vanessa.wye@atlantica.edu

От: henry.plough@atlantica.edu

Тема: Волнуюсь

Я начинаю тревожиться. Что происходит? Можете позвонить мне, если вам легче говорить, чем писать. Или можем встретиться за пределами кампуса. Я за вас волнуюсь. Генри

Кому: vanessa.wye@atlantica.edu

От: henry.plough@atlantica.edu

Тема: Всерьез тревожусь

Ванесса, еще один прогул, и мне придется поставить вам или единицу, или «не завершено». Я буду счастлив поставить вам «не завершено», и мы можем придумать для вас какую-нибудь отработку, но вам нужно прийти и заполнить заявление.

Сможете зайти завтра? Я не сержусь, просто очень тревожусь. Пожалуйста, ответьте.

Генри

Когда я появилась на пороге кабинета Генри, он улыбнулся.

– А вот и вы. Я так волновался. Что с вами случилось?

Прислонившись к дверному косяку, я пристально посмотрела на него. Я ожидала, что он завалит меня извинениями, как только увидит. Было немыслимо, что он до сих пор не сложил два и два. С того вечера в Броувике прошло три недели – недостаточно, чтобы забыть.

Я протянула ему заявление об уходе с курса:

– Подпишете?

Он удивленно вскинул голову.

– Кажется, стоит сначала это обсудить.

– Вы сказали, что я завалю курс.

– Вы не ходили на занятия. Мне нужно было как-то привлечь ваше внимание.

– Значит, вы мной манипулировали? Отлично. Просто прекрасно.

– Ванесса, перестаньте. – Он рассмеялся так, словно я вела себя нелепо. – Что происходит?

– Зачем вы это сделали?

– Зачем я сделал что? – Он раскачивался на стуле, с напускным непониманием глядя на меня. Он был похож на пойманного на лжи ребенка.

– Вы на него напали.

Генри перестал раскачиваться.

– Вы ждали у выхода из туалета и схватили его…

При этих словах он вскочил и с такой силой закрыл дверь, что та с грохотом захлопнулась. Он протянул руки, словно пытаясь меня успокоить.

– Слушайте. Простите. Разумеется, нельзя было так себя вести. У меня нет оправданий. Но я на него не нападал.

– Он сказал, что вы прижали его к стене.

– Как вы себе это представляете? Этот человек – настоящая громадина.

– Он сказал…

– Ванесса, я к нему едва притронулся.

Тут к моему горлу подкатил комок. «Я к нему едва притронулся». «Я дотронулся до нее, вот и все». И то и другое сводилось к моей несоразмерной реакции, к тому, что я была твердо намерена выставить этих мужчин злодеями.

Я спросила Генри:

– Почему вы никогда не рассказывали мне о своей жене? Вы должны были понимать, что рано или поздно я выясню, что там работает ваша жена.

При этой резкой смене темы он растерянно моргнул:

– Я закрытый человек. Я не люблю делиться личной жизнью со студентами.

Но это была неправда. Я знала о нем много личного, он сам мне рассказал: знала, где он вырос, знала, что его родители никогда не были женаты, что какой-то мужчина постарше причинил боль его сестре так же, как Стрейн мне. Я знала, какую музыку он любил в школе и какую слушает сейчас, знала, что в колледже у него был нервный срыв и он за один семестр прогулял пар на двенадцать зачетных единиц. Я знала, сколько занимает дорога от его дома до кампуса, и знала, что, оценивая работы, он откладывает мою, чтобы отдохнуть с ней умом, когда утомится. Я ничего не знала только о его жене.

– Знаете, – сказала я, – жениться на своей ученице – это капец.

Он повесил голову, глубоко вздохнул. Он знал, что я это скажу.

– Обстоятельства были совершенно другими.

– Вы были ее учителем.

– Я был преподавателем.

– Велика разница.

– Разница есть, – ответил он. – Вы знаете, что есть.

Мне хотелось сказать ему то же, что и Стрейну: я не знаю, что я знаю. Несколько месяцев назад я писала, что с Генри все по-другому, что на этот раз мной не воспользуются. Теперь разница казалась настолько незначительной, что я ее не видела. Мне нужно было, чтобы кто-то показал мне грань, отделяющую двадцатисемилетнюю разницу в возрасте от тринадцатилетней, учителя от преподавателя, преступника от обычного человека. А может быть, разница должна была быть во мне. После моего восемнадцатилетия прошло несколько лет: я теперь была законной добычей, лицом брачного возраста.

– Мне стоило бы доложить о том, что вы с ним сделали, – сказала я. – Администрация колледжа должна знать, какие люди у них работают.

Это задело Генри за живое. У него вспыхнули щеки.

– Донести на меня? – практически закричал он, и на мгновение я увидела гнев, который он, должно быть, выплеснул на Стрейна.

Но потом, услышав голоса проходящих мимо кабинета, он понизил голос до шепота:

– Ванесса, вы знали, что этот человек сотворил с той девочкой, и сделали из меня идиота, когда я рассказал об этом вам. Потом вы явились сюда и заявили, что он преследует вас, не дает вам жить. Чего вы ожидали?

– Он ничего не сотворил с той девочкой. Он дотронулся до ее колена, подумаешь, какое горе.

Генри всмотрелся в мое лицо, и его гнев отступил. Мягко, словно ребенку, он сказал, что слышал кое-что еще. Слышал, что Стрейн не просто дотронулся до ее колена, все было куда серьезнее. Генри больше ничего не объяснил, и я не стала спрашивать. Что толку? Все это невозможно было обсуждать – стоило попытаться, и ты выглядела как сумасшедшая: только что говорила, что тебя изнасиловали, а в следующую минуту поясняешь: «Ну, не по-настоящему изнасиловали». Словно твои отговорки не сбивали с толку еще больше.

– Я ухожу, – сказала я.

Генри потянулся ко мне, но замер, не прикоснувшись. Его внезапно охватила тревога – возможно, он волновался, что я могу и правда на него донести. Действительно ли я хочу, чтобы он подписал это заявление об уходе с курса? Лучше мне просто снова начать ходить на пары. Осталась всего пара недель. Мы забудем о прогулах.

– Я просто хочу, чтобы у вас все было хорошо, – сказал он.

Но мне не было хорошо. После нашего разговора я целыми днями ходила как в тумане и не могла стряхнуть с себя чувство, что меня предали. Когда я встретилась с куратором, она спросила, как мои дела, ожидая, что я, как обычно, отвечу отстраненно. Вместо этого я пустилась в рассказ, представляющий собой мою версию событий. Я старалась избегать подробностей, чтобы не скомпрометировать Стрейна, и в результате история вышла обрывочной и непоследовательной, а я походила на сумасшедшую.

– Правильно ли я понимаю, что мы говорим о Генри? – почти шепотом спросила куратор; в кабинете были тонкие стены. – Генри Плау?

Он проработал здесь меньше года, но уже заслужил репутацию человека чести.

Мой куратор, ломая руки и тщательно подбирая слова, сказала:

– Ванесса, за годы нашего знакомства я поняла по вашим сочинениям, что в старших классах школы с вами что-то случилось. Не думаете ли вы, что, возможно, сейчас вы расстроены именно из-за этого?

Она ждала, приподняв брови и словно приглашая меня согласиться. Пожалуй, такова была цена откровенности, даже под видом выдумки – стоило пойти на откровенность, и людей начинало интересовать только это. Хотелось тебе того или нет, но твое признание становилось твоей единственной характеристикой.

Куратор улыбнулась и похлопала меня по колену:

– Держитесь.

Выходя из кабинета, я спросила:

– Вы знали, что он женился на одной из своих студенток?

Сначала мне показалось, что я ее ошеломила. Потом она кивнула. Да, она знала. Она пожала плечами, выдавая беспомощность.

– Такое иногда случается, – сказала она.

Я сказала Генри, что прощаю его, хотя он даже не извинился по-настоящему. Остаток семестра он пытался сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему. Он, как и раньше, регулярно спрашивал моего мнения на парах, но мне нечего было сказать, а в его кабинете я ерзала и увиливала, когда он пытался всеми способами меня удержать. Он говорил мне, что я лучшая студентка, которая у него когда-либо была («Лучше, чем твоя жена?» – мысленно спрашивала я), что он сделал со Стрейном то, что сделал, только потому, что я ему очень дорога. Он показал мне рекомендательное письмо, которое уже написал к моему поступлению в аспирантуру, – две с половиной страницы с одинарным пробелом между строками о том, какая я особенная. Потом, на последней неделе занятий, Генри попросил меня зайти к нему в кабинет. Как только мы вошли, он закрыл дверь и сказал, что должен кое в чем признаться: он раньше читал мой блог. Он читал его несколько месяцев, пока я его не закрыла.

– Я заволновался, когда он вдруг исчез и вы перестали ходить на пары, – сказал он. – Я не знал, что думать. Наверное, до сих пор не знаю.

Я спросила, как он вообще его нашел, и он сказал, что не помнит. Возможно, он искал мой адрес электронной почты или какие-то ключевые слова, он был не уверен. Я представила, как он, пока в другой комнате спала жена, допоздна сутулился над ноутбуком у себя дома, вбивал мое имя в строку поиска, копал, пока не нашел меня. Об этом я фантазировала весь год – я хотела получить подтверждение, что захватила его жизнь. Теперь, когда мечта сбылась, у меня свело желудок. Меня затошнило.

Он сказал, что читал блог, чтобы проверять, как у меня дела. Он за меня волновался.

– И потому, что вы как будто очень сильно привязались, – добавил он. – Я хотел приглядывать и за этим.

– Привязалась к чему?

Генри приподнял бровь, как бы говоря: «Ты знаешь, о чем я».

Когда я продолжила смотреть на него, он сказал:

– Ко мне.

Я ничего не ответила, и он перешел к обороне:

– Разве не логично с моей стороны было это предположить? Вы были такой напористой. Я растерялся.

Сначала я ошарашенно посмотрела на него – разве он не выделял меня так же, как и я его? – но мое изумление сменилось стыдом, потому что, скорее всего, он был прав. Я уже делала это раньше.

– Так вот как вы обращаетесь со студентками, которые, по-вашему, на вас запали? – спросила я. – Выслеживаете их в интернете?

– Я вас не выслеживал. Блог был публичным.

– Чего вы ожидали? Что я прибегу сюда и вас изнасилую?

– Я правда не знал. После того как вы рассказали мне о себе и том учителе, я начал спрашивать себя о ваших намерениях.

– Не обязательно называть его «тем учителем». Вы прекрасно знаете, как его зовут.

Генри поджал губы, развернулся на стуле лицом к окну. Он так долго сидел, глядя во двор, что я решила, что он закончил, но, когда я направилась к двери, он произнес:

– Я сказал это не затем, чтобы вас смутить.

Я остановилась, держась за дверную ручку.

– Я думал, что, если расскажу вам об этом, у нас с вами появится возможность быть друг с другом честными. Потому что я думаю, что вы хотите мне что-то сказать. – Он снова повернулся ко мне. – И вам следует знать, что я выслушаю все, что бы вы ни захотели сказать.

Я покачала головой:

– Не знаю, о чем вы.

– Судя по тому, что я читал, я полагаю, что вы, видимо, хотите мне что-то сказать.

Я вспомнила свои посты о нем, где я писала, что хочу его до боли во всем теле; комментарии, которые, бывало, появлялись среди ночи – от него? Я нервно сглотнула, у меня дрожали ноги, руки. Дрожал даже мой мозг.

– Если вы это уже читали, – спросила я, – зачем вам нужно, чтобы я это сказала?

Он не ответил, но я знала зачем. Потому что он хотел знать, что я на все согласна. Как Стрейн, когда настаивал, чтобы я вслух произнесла, чего хочу, чтобы разделить со мной груз ответственности. «Ванесса, если мы не будем это проговаривать, я не смогу себя простить. Я никогда бы не сделал этого, если бы ты не хотела».

– Вы загадка, – сказал Генри. – Вас невозможно понять.

И снова я ощутила, что могла бы к нему прикоснуться, и он бы мне позволил. Если бы я до него дотронулась, он бы бросился на меня, как будто вырвавшись из клетки. «Наконец-то, – сказал бы он. – Ванесса, я хотел этого с тех пор, как впервые тебя увидел». Я представила следующий год, представила, как работаю его ассистенткой и мы запираемся в его кабинете вдвоем – неизбежный затяжной роман. Я по-прежнему не занималась сексом ни с кем, кроме Стрейна, но мне несложно было представить, каково было бы с Генри. Его тяжелое тело, затрудненное дыхание, отвисшую челюсть.

А потом морок рассеялся, мое зрение прояснилось, и он, пытающийся вырвать у меня признание, показался мне отвратительным. «У тебя есть жена, – хотелось сказать мне. – Что, блин, с тобой не так?»

Я сказала ему, что в следующем году меня в Атлантике все-таки не будет.

– Вам придется взять ассистентом кого-то другого.

Он, удивленно моргая, спросил:

– А как же аспирантура? Вы еще собираетесь поступать?

Глядя в будущее, я видела и это: очередной класс, очередной мужчина перед партами зачитывает мое имя в журнале, впиваясь в меня взглядом. Эта мысль меня так утомляла, что я могла думать только об одном: «Лучше умереть, чем пройти через это снова».

За день до выпускного Генри повел меня на прощальный обед, подарил мне роман Бронте – отсылку к какой-то нашей общей шутке, с посвящением, подписанным: «Г.». После отъезда из Атлантики имейлы от него появлялись в моем почтовом ящике примерно раз в шесть месяцев, и всякий раз у меня крутило желудок. Со временем мы добавили друг друга на Фейсбуке, и я заглянула в жизнь, которую так долго воображала: фото Пенелопы и их дочери, седеющих волос и стареющего лица Генри. С каждым годом он все больше походил на Стрейна. Меня же время сделало циничной, подозрительной. Я лишила себя фантазий, сказала себе, что, когда мы познакомились, Генри скучал и прощался с молодостью; я была молода и обожала его. Мужчина постарше использовал девушку для самоутверждения – как легко история становилась банальной, если не смотреть на нее сквозь мягкую дымку романтики.

Однажды он написал мне в мой день рождения – имейл был отправлен в два часа ночи. «Я помню вас как одну из своих лучших студенток, – писал он, – и всегда буду помнить». Я начала печатать ответ: «Генри, да что это вообще значит?» – но удержалась, удалила его адрес, установила фильтр, чтобы его будущие письма попадали прямо в корзину.

«Одна из моих лучших студенток». Странный комплимент от человека, который когда-то женился на студентке.

Закончив Атлантику, Бриджит переехала обратно на Род-Айленд, забрав с собой кошку. Я подавала резюме на каждую вакансию секретаря, администратора и ассистента в Портленде, но единственным работодателем, который мне перезвонил, был штат Мэн. Речь шла о вакансии делопроизводителя в органах опеки и попечительства, десять баксов в час, но после профсоюзных взносов ближе к девяти. На собеседовании женщина спросила меня, справлюсь ли я с тем, что придется день за днем читать описания издевательств над детьми.

– Ничего страшного, – сказала я. – Лично у меня такого опыта нет.

Я нашла малогабаритную квартиру на полуострове. Лежа в постели, я могла смотреть, как через залив проходят нефтяные танкеры и круизные корабли. Работа отупляла, и я могла позволить себе поесть максимум раз в день, иначе мне не хватило бы на аренду, но я говорила себе, что это всего на год, может, на два, пока я не возьму себя в руки.

На работе я сидела в наушниках и сортировала дела. Мне казалось, будто я вернулась в архив больницы – те же металлические полки и стикеры с цветовыми кодами, волосы мне трепал кондиционер. Но в этих папках прятались кошмары пострашнее рака, страшнее даже смерти. Описания детей, найденных спящими в измаранных засохшим дерьмом постелях; младенцев, покрывшихся сыпью из-за того, что их купали в хлорке. Я старалась не задерживаться на этих делах; никто прямо не запрещал мне смотреть, но жадность до подробностей казалась еще большим посягательством, чем читать о мужчинах с поникшими членами. Дела некоторых детей занимали множество манильских папок, заполненных бесконечными документами – судебными слушаниями, отчетами соцработников, письменными доказательствами насилия.

Я наткнулась на одну девочку, чье дело состояло из десяти до отказа набитых папок, стянутых резинками. Из одной из папок торчали уголки выцветшей багровой цветной бумаги и страницы раскраски – детские вещи. На одном рисунке было изображено что-то вроде генеалогического древа, выведенного детской рукой; другой лист цветной бумаги походил на описание того, какую семью хочет девочка. «Требуются: мать и отец, сабака, млатший брат». Внизу листа было огромными буквами напиcано: «ЛИЦИМЕРНЫМ ЛЮДЯМ ПРОЗЬБА НЕ БЕСПОКОИТСЯ».

За рисунками было воткнуто написанное от руки письмо на простой белой бумаге. Почерк был мелким, женским и взрослым. Я не могла не посмотреть. Это было письмо от матери девочки – три страницы извинений. Были перечислены имена разных мужчин, объяснялось, кто из них еще остался в ее жизни, а кто нет, и с места, откуда я читала дело, – стоя у шкафа и с опаской приоткрывая обложку, в страхе, что меня застукают, – видна была всего половина страниц.

«Если бы я только знала, что ты подвергаешься насилию, – писала мать, – особенно сексуальному насилию, я бы никогда…» Остаток предложения мне было не видно. На последней странице письма мать подписалась: «С океанами любви, мама». Под «океанами любви» было нарисовано плачущее лицо девочки. Ее слезы собирались в водоем. Указывающая стрелка: «Океан».

Стрейн навестил меня в Портленде всего однажды. Он в любом случае собирался приехать на какой-то практикум по развитию, и я слишком нервничала, чтобы спросить, планирует ли он остаться на ночь. Когда он приехал, я устроила ему тур по своей крошечной квартире, мечтая, чтобы он заметил, в какой чистоте я ее содержу: все тарелки вымыты и расставлены по шкафчикам, пол пропылесошен. Стрейн назвал ее уютной, сказал, что ему нравится ванна на львиных ножках. В совмещенной с гостиной спальне я сделала какое-то глупое, прозрачное замечание насчет кровати.

– Так и хочется прилечь, правда?

У меня не было секса почти год. Я испытывала потребность во взглядах, в прикосновениях. Под платьем я была обнаженной, мягкой и гладкой, без колготок. Предполагалось, что на этот намек он не сможет не отреагировать. Я целыми днями воображала, как он сглотнет, осознав, что я без трусиков.

Он сказал, что нам пора. Он забронировал стол в рыбном ресторане в Старом порту, где он заказал нам томатный суп из морепродуктов, шейку омара с лингвини, бутылку белого вина. Я не наедалась так с тех пор, как в последний раз ездила домой к родителям. Стрейн, нахмурившись, смотрел, как я жадно поглощаю еду.

– Как на работе? – спросил он.

– Дерьмово, – сказала я. – Но это временно.

– Каков твой долгосрочный план?

От этого вопроса у меня сжались челюсти.

– Аспирантура, – нетерпеливо сказала я. – Я тебе уже говорила.

– Ты подавала заявление на осень? – спросил он. – Они уже должны рассылать письма о зачислении.

Я покачала головой, отмахнулась.

– Я буду поступать следующей осенью. Мне еще нужно доделать кое-какие дела и накопить на плату за обучение.

Стрейн нахмурился, сделал глоток вина. Он знал, что все это брехня, и у меня нет никакого плана.

– Ты создана для большего, – сказал он.

Я чувствовала, что он винит себя. Он боялся, что я попусту себя растрачиваю по его вине, и, скорее всего, это была правда, но, чувствуя себя виноватым, он мог не захотеть заняться со мной сексом.

– Ты меня знаешь. Я не люблю торопить события. – Я задорно улыбнулась, пытаясь показать ему, что дело не в нем, а во мне.

После ужина он отвез меня домой, но, когда я пригласила его к себе, сказал, что не может. Меня рассекло надвое, мои кишки вывалились на пассажирское сиденье. Я думала только о том, что через месяц мне исполнится двадцать три, а однажды – тридцать три, сорок три. Представить себя в этом возрасте было так же невозможно, как мертвой.

– Я для тебя теперь слишком стара? – спросила я.

Сначала он бросил на меня свирепый взгляд, чуя ловушку, потом увидел мое искреннее лицо.

– Я серьезно, – сказала я.

Он смотрел на меня впервые за весь вечер, может быть, впервые с той ночи у меня в квартире в Атлантике, когда он призвал меня к ответу за то, что Генри призвал к ответу его, когда он, возможно, меня изнасиловал – я по-прежнему была не уверена.

– Несса, я пытаюсь быть хорошим, – сказал он.

– Но тебе не нужно быть хорошим. Не со мной.

– Знаю, – сказал он. – В том-то и проблема.

И тут я поняла, что на этом всему всегда было суждено закончиться. Я позволила ему воплотить в жизнь его самые сокровенные желания, предоставила свое тело в качестве места преступления, и какое-то время он себе потворствовал, но в глубине души он не был злодеем. Он был человеком, который хочет быть хорошим, и я не хуже других знала, что лучший способ стать хорошим – это избавиться от того, что делает тебя плохим.

Держа ладонь на ручке двери, я спросила, увидимся ли мы в ближайшее время, и по его мягкому «да» поняла, что он покидает меня постепенно. Он отвел взгляд, как будто я была живым свидетельством того, что он хотел забыть.

Без него прошли годы. У папы случился первый сердечный приступ, мама наконец получила диплом. Однажды летом, когда я была у них в гостях, у бегающей по двору Бэйб произошел разрыв аневризмы; она упала, как подстреленная, и мы с папой пытались спасти ее, будто человека, делали ей массаж сердца и дышали ей в морду, но ее не стало. Тело у нее было холодное, а лапы еще мокрые после озера. Я ушла из службы опеки и работала секретарем-референтом то в одной компании, то в другой, тяготясь службой, стерильными офисами, скрепками, стикерами и берберскими коврами. Поймав себя на том, что гуглю: «что делать, если на работе тебе хочется покончить с собой», я пришла в себя, осознала, что такой способ поддерживать в себе жизнь может в конце концов меня убить, и устроилась портье в фешенебельный отель. Платили там мало, зато я сбежала от освещенного флюоресцентными лампами срыва, который назревал у меня внутри.

Я сходилась с мужчинами, ни один из которых так и не стал моим бойфрендом. Они заглядывали за кулисы и видели мой буквальный и метафорический бардак: квартиру, где среди завалов одежды и мусора от кровати к ванной вел узкий проход; пьянство, бесконечное пьянство; секс в отключке и кошмары.

– А ты с прибабахом, – говорили они.

Поначалу они смеялись, думали, что какое-то время со мной можно будет поразвлечься, но, как только я заплетающимся языком выдавала свою историю – учитель, секс, пятнадцать, но мне нравилось, я по нему скучаю, – они исчезали.

– У тебя серьезные нелады с головой, – говорили они по пути к двери.

Я начала понимать, что проще держать рот на замке, быть сосудом, в который они себя опорожняют. На приложении знакомств я познакомилась с мужчиной под тридцать. Он носил кардиганы и вельветовые брюки, на лбу у него были залысины, а на груди – густые волосы, торчащие из выреза рубашки. Двойник Стрейна. На нашем первом свидании я дрыгала ногами, рвала на кусочки салфетку. Не успели мы наполовину опустошить наши кружки, как я спросила:

– Может, хватит трепаться и займемся сексом?

Он поперхнулся пивом, посмотрел на меня, как на больную, но сказал, конечно, разумеется, если ты этого хочешь.

На втором свидании мы смотрели кино про священников-педофилов. Все два часа он не замечал моих мокрых ладоней, вырывающегося у меня чуть слышного писка. Обычно я заранее читала о фильмах, на случай если что-то в сюжете может выбить меня из колеи, но в этот раз я не подготовилась. Потом, когда мы шли по Конгресс-стрит ко мне в квартиру, мужчина сказал:

– Такие знают, кого выбрать, понимаешь? Они настоящие хищники. Умеют изучить стадо и выбрать слабых.

При этих словах я увидела пятнадцатилетнюю себя. С диким взглядом, разлученная с родителями, я в панике бежала по тундре, а Стрейн несся за мной и, не замедляя бега, подхватил меня на руки. В ушах у меня, заглушая остальные рассуждения моего спутника о фильме, ревел океан, и я думала: «Возможно, так все и было». Я была очевидной мишенью. Он выбрал меня не потому, что я особенная, а потому, что изголодался, а я стала легкой добычей. Когда, вернувшись в квартиру, мы с мужчиной занимались сексом, я покинула свое тело, чего не случалось со мной уже много лет. Он и мое тело остались в спальне, а мой разум бродил по квартире, свернулся в комок на диване и пялился на пустой экран телевизора.

Я перестала отвечать на его сообщения, никогда больше с ним не встречалась. Я говорила себе, что он ошибается. В пятнадцать я не была слабачкой. Я была умной. Я была сильной.

Когда это случилось, мне было двадцать пять. По дороге на работу я, одетая в черный костюм и черные балетки, переходила Конгресс-стрит и увидела его: он стоял перед музеем искусства в окружении дюжины детей-подростков – учеников, по большей части девочек. Я наблюдала за ним издалека, прижимая к себе сумку локтем. Он отвел учеников в музей – должно быть, школьная экскурсия, приехали на выставку Уайета, – и придержал дверь, пока они входили, одна девочка за другой.

Прежде чем исчезнуть внутри, он оглянулся через плечо и заметил меня в старомодной рабочей одежде, поблекшую и старую. Годами я больше всего на свете хотела ощутить на себе его взгляд, но теперь слишком стыдилась своего лица, мелких морщин и признаков возраста, чтобы шагнуть поближе.

Он закрыл за собой дверь, а я отправилась на работу. Сидя за стойкой консьержа, я воображала, как он переходит из одного зала в другой вслед за девочками с блестящими волосами. Мысленно я следовала за ним, не выпускала его из вида. Мне подумалось, что этим я, скорее всего, и буду заниматься всю свою жизнь: гнаться за ним и за тем, что он мне дарил. Сама виновата. К этому времени я должна была его перерасти. Он никогда не обещал любить меня вечно.

Следующим вечером он позвонил. Я шла домой с работы, было уже поздно, и в центре горели только витрины баров и пиццерий навынос. При виде его имени на экране у меня подкосились ноги. Пришлось прислониться к зданию, когда я взяла трубку.

Его голос схватил меня за горло.

– Я тебя видел? – спросил он. – Или это был призрак?

Он начал звонить еженедельно, всегда поздно вечером. Мы немного говорили о том, кем я стала, – работа в отеле, бесконечная череда парней, мамино немое разочарование во мне, папин диабет и проблемы с сердцем, – но в основном о том, кем я была когда-то. Мы вместе вспоминали сцены в его тесном кабинете за классом, у него дома, в универсале, припаркованном на обочине старой лесовозной дороги, на холмистой черничной пустоши, где я залезала на него верхом, пение синиц и жужжание пасеки, проникающие в открытое окно машины. Наши подробности сливались воедино. Мы с ним живо, слишком живо воссоздавали те моменты.

– Неспроста я не позволял себе все это вспоминать, – сказал он. – Я не могу снова утратить над собой контроль.

Я увидела его за учительским столом в классе. Его взгляд скользил по сидящим за семинарским столом девочкам. Одна девочка подняла глаза, поймала его взгляд и улыбнулась.

– Можем перестать, – сказала я.

– Нет, – ответил он, – в том-то и проблема. Сомневаюсь, что я смогу перестать.

Когда он перестал вспоминать меня и начал рассказывать о девочках с его уроков, я последовала за ним. Он описывал, как они поднимают руки, показывая бледную кожу на их внутренней стороне, выбившиеся из их хвостиков пряди, краска, заливающая их шеи, когда он говорил им, что они редкие драгоценности. Он говорил, что они невыносимо сияют красотой. Он рассказывал мне, что подзывает их к своему столу, кладет ладонь им на колени.

– Я притворяюсь, что они – это ты, – сказал он, и мой рот наполнился слюной, словно зазвонил колокольчик, обещающий давно погребенную мечту. Я перекатилась на живот, положила между ног подушку. Продолжай, не останавливайся.

2017

СТАТЬЯ ДЖЕНИН ВЫХОДИТ ЗА НЕДЕЛЮ ДО ДНЯ БЛАГОДАРЕНИЯ, но она посвящена не Стрейну. В одном абзаце ближе к началу вскользь упоминается о Тейлор и интернет-травле, которой она подвергалась. Все остальное – об учителе из школы-пансиона в Нью-Гэмпшире, который домогался девочек всю свою сорокалетнюю карьеру. В статье рассказывается о восьми жертвах, называются их настоящие имена. В ней есть их новые фото и фото школьных времен, сканы их подростковых записей в дневниках, любовные письма учителя. Годами он писал девочкам одни и те же строки, звал их одинаковыми ласковыми прозвищами. «Малышка, ты единственная, кто меня понимает». В заголовке статьи упоминается название пансиона – узнаваемое, престижное и гарантированно привлекающее внимание. Трудно удержаться от цинизма и не прийти к выводу, что к этому все и свелось.

Броувик публикует результаты внутреннего расследования выдвинутых против Стрейна обвинений, прибегая к туманным выражениям, словно созданным маскировать правду: «Мы заключаем, что, хотя неправомерные действия сексуального характера, возможно, имели место быть, расследование не выявило достоверных доказательств сексуальных домогательств». Руководство школы делает официальное заявление, подчеркивая усилия школы по созданию академически требовательной, но безопасной и стимулирующей среды. Они намерены добровольно пересмотреть и улучшить тренинги персонала в отношении сексуальных домогательств. Вот телефонный номер для встревоженных родителей. Пожалуйста, обращайтесь с любыми вопросами.

Читая, я представляю себе, как Стрейн сидит на тренинге по домогательствам, раздражаясь, что вообще должен на нем присутствовать – ничто из этого его бы не тронуло, – вместе с остальными учителями, которые меня видели, с тем, который назвал меня любимицей Стрейна, мисс Томпсон и миссис Антоновой, которая видела улики, но не возразила, когда эти улики превратили в доказательство моей эмоциональной неуравновешенности. Я воображаю, как они сидят на тренинге, согласно кивают, говорят «да, это очень важно, нам нужно быть заступниками этих детей». Но что они сделали в ситуациях, когда действительно могли на что-то повлиять? Когда они услышали, что учитель истории каждое лето возит своих учеников в турпоходы, что кураторы приводят учеников к себе домой? Все это кажется спектаклем, потому что я видела, чем это оборачивается, как быстро люди разводят руками и говорят: «Иногда такое случается», или «Даже если он и правда что-то сделал, то наверняка ничего ужасного», или «Разве я мог этому помешать?». Оправдания, которые мы им находим, возмутительны, но и рядом не стоят с теми, что мы придумываем для себя.

Я говорю Руби, что мне кажется, будто я оплакиваю уже не Стрейна, а себя. Свою собственную смерть.

– С ним умерла часть вас самой, – говорит она. – Это нормально.

– Нет, не часть, – говорю я. – Вся я. Все во мне восходит к нему. Если я выдавлю яд, ничего не останется.

Она говорит, что не позволит мне на себя наговаривать, ведь это явная неправда.

– Готова поспорить, что, если бы я познакомилась с вами, когда вам было пять лет, вы уже тогда оказались бы многогранным человеком. Вы помните себя в пять лет?

Я качаю головой.

– А как насчет восьми? – спрашивает она. – Десяти?

– Кажется, я не помню о себе ничего, что бы произошло до него. – Я издаю смешок, потираю обеими руками лицо. – Это так печально.

– Да, – соглашается Руби. – Но эти годы не потеряны. Вы просто какое-то время ими пренебрегали. Вы можете восстановить себя.

– Типа своего внутреннего ребенка? О боже. Убейте меня.

– Можете закатывать глаза, но это стоит сделать. Какой у вас выбор?

Я пожимаю плечами:

– Продолжать шататься по жизни, как пустая оболочка, напиваться до забытья, сдаться.

– Конечно, – говорит она. – Можете поступить и так, но не думаю, что на этом для вас все закончится.

На День благодарения я еду домой. Мама подстриглась, теперь у нее волосы до ушей.

– Знаю, что это уродство, – говорит она. – Но кого я пытаюсь впечатлить? – Она дотрагивается до затылка, где ее волосы выстрижены машинкой.

– Это не уродство, – говорю я. – Ты отлично выглядишь. Правда.

Она фыркает, отмахивается. Она без косметики, и на чистой коже ее морщины кажутся частью лица, а не чем-то, что она пытается скрыть. Над ее верхней губой тень неудаленных усиков, и это ей тоже идет. Кажется, я никогда еще не видела ее такой расслабленной. Каждой ее фразе предшествует долгая пауза. Единственное, что меня беспокоит, – это ее худоба. Когда я ее обнимаю, она кажется прямо-таки тощей.

– Ты нормально питаешься? – спрашиваю я.

Она словно меня не слышит, смотрит мне за спину. Ладонь ее по-прежнему лежит у нее на затылке. Через мгновение она открывает морозилку и достает синюю коробку с жареным цыпленком.

Мы едим цыпленка и толстые ломти покупного пирога, потом пьем кофейный бренди с молоком, сидя перед телевизором. Никаких праздничных фильмов, ничего трогательного. Мы верны документалкам о природе и тому британскому кулинарному шоу, о котором она мне писала. Пока мы лежим на диване, я позволяю ей сунуть под меня ступни и не бужу ее пинком, когда она начинает храпеть.

Дом превратился в развалину и внутри, и снаружи. Мама в курсе, но перестала за это извиняться. На плинтусах толстым слоем лежит пыль, а грязное белье заваливает ванную, перегораживая дверь. Сейчас лужайка мертвая и коричневая, но я знаю, что мама перестала подстригать ее летом. Она называет это пастбищем. Говорит, это полезно для пчел.

Утром, когда я собираюсь назад в Портленд, мы стоим в кухне, пьем кофе и едим черничный пирог прямо из формы. Мама смотрит в окно на начавшийся снегопад. На машинах уже лежит дюймовый белый слой.

– Ты можешь остаться еще на одну ночь, – говорит она. – Отпросись с работы, скажи, что дороги занесло.

– У меня зимняя резина. Все будет хорошо.

– Когда ты в последний раз меняла масло?

– Машина в порядке.

– Не забывай за ней следить.

– Мам.

Она вскидывает руки: «Ладно-ладно». Я отламываю от пирога кусочек корки и крошу его.

– Я подумываю завести собаку.

– У тебя же нет двора.

– Я буду с ней гулять.

– У тебя такая маленькая квартира.

– Собаке не нужна собственная спальня.

Мама съедает еще кусок, облизывает вилку.

– Ты вся в отца, – говорит она. – Обязательно надо изваляться в собачьей шерсти.

Мы смотрим в окно на снег.

– Я много думала, – говорит она.

Я не отвожу взгляд от окна.

– О чем?

– Ну, ты знаешь. – Она тяжело вздыхает. – Сожаления.

Я молчу, и это слово повисает в воздухе. Я кладу вилку в мойку, вытираю рот.

– Мне надо собираться.

– Я следила за новостями, – говорит она. – Об этом человеке.

Мое тело начинает трястись, но мозг в кои-то веки остается на месте. Я слышу, как Руби велит мне считать и дышать – медленные вдохи, еще более медленные выдохи.

– Знаю, что ты не любишь это обсуждать, – говорит она.

– Ты тоже к этому никогда не стремилась, – говорю я.

Она погружает вилку в неровный клин пирога, оставшийся на противне.

– Я знаю, – тихо говорит она. – Знаю, что была не лучшей матерью. Надо было дать тебе понять, что ты можешь со мной поговорить.

– Нам не обязательно в это углубляться, – говорю я. – Серьезно, все в порядке.

– Просто дай мне это сказать. – Она закрывает глаза, собирается с мыслями, переводит дух. – Надеюсь, он страдал.

– Мам.

– Надеюсь, он горит в аду за то, что с тобой сделал.

– Он причинял боль и другим девочкам тоже.

Ее глаза резко открываются.

– Ну, другие девочки меня не волнуют, – говорит она. – Меня волнуешь только ты. То, что он сделал с тобой.

Я вешаю голову, втягиваю щеки. Что, по ее мнению, он со мной сделал? Она многого не знает: как долго все продолжалось, сколько я лгала, как ему потакала. Но малой части, которую она понимает, – что она сидела в кабинете директрисы Броувика и слушала, как он называет меня ущербной и проблемной, а потом видела, как на пол падает фотографическое доказательство наших с ним отношений, – достаточно, чтобы она винила себя всю жизнь. Мы поменялись ролями. Впервые в жизни мне хочется посоветовать ей жить дальше.

– Мы с твоим папой иногда обсуждали, что сотворила с тобой эта школа, – продолжает она. – Пожалуй, больше всего мы сожалели о том, что позволили им так с тобой поступить.

– Ничего вы не позволяли, – говорю я. – От вас ничего не зависело.

– Я не хотела обрекать тебя на какие-то ужасы. Когда мы забрали тебя домой, я подумала, ладно, что бы ни случилось, все позади. Я не знала…

– Мама, пожалуйста.

– Надо было посадить этого человека за решетку. Ему там было самое место.

– Но я этого не хотела.

– Иногда я думаю, что заботилась о тебе. Полиция, юристы, суд. Я не хотела, чтобы они тебя растерзали. А порой я думаю, что просто испугалась, – у нее ломается голос, она подносит ладонь ко рту.

Я смотрю, как она вытирает щеки, хотя они не мокрые. Она не плачет по-настоящему – не дает себе волю. Видела ли я вообще когда-нибудь ее в слезах?

– Надеюсь, ты меня простишь, – говорит она.

Часть меня хочет рассмеяться, притянуть ее к себе и обнять. «За что тебя прощать? Мам, все в порядке. Посмотри на меня – все позади. Все в порядке». Мамины самообличения заставляют меня задуматься о Руби: с какой досадой она, должно быть, выслушивала, как я обвиняю себя во всех грехах. Через какое-то время она перестает повторять одно и то же, зная, что приходит момент, когда слова становятся бессмысленными, что мне нужна не индульгенция, а взять на себя ответственность перед свидетелем. Поэтому, когда мама просит у меня прощения, я говорю: «Конечно, я тебя прощаю». Я не повторяю, что она не могла ничему помешать, что она не виновата и этого не заслужила. Я глотаю эти слова. Возможно, где-то глубоко в моем желудке они пустят корни и прорастут.

Снегопад продолжается. Я, как могу, раскапываю свою машину и выезжаю на гравийку, но, когда я поддаю газу, чтобы подняться по холму и выехать на шоссе, колеса буксуют. Я поворачиваю обратно и остаюсь у мамы еще на одну ночь. По телевизору показывают рекламу зимних Олимпийских игр: брызги снега из-под лыж фристайлиста, блестящий боб, несущийся вниз по ледовой трассе, взмывающую в воздух фигуристку с крепко скрещенными руками и зажмуренными глазами.

– Помнишь, как ты раньше каталась на коньках? – спрашивает мама.

Я задумываюсь, смутно вспоминаю потрескавшуюся белую кожу коньков, боль в щиколотках после часового балансирования на полозьях.

– Когда-то ты только этим и хотела заниматься, – говорит она. – Мы не могли загнать тебя домой, но я не хотела, чтобы ты выезжала на озеро без моего присмотра. Слишком боялась, что ты провалишься. Папа вышел со шлангом и залил передний двор. Это ты помнишь?

В памяти возникает туманное воспоминание: я катаюсь на коньках после заката, маневрирую между корнями деревьев, выступающими над неровным льдом, пытаюсь набраться храбрости для прыжка.

– Ты не боялась ничего на свете, – говорит мама. – Все так думают о своих детях, но ты правда не боялась.

Мы смотрим, как фигуристка скользит по катку. Она поворачивается на носах коньков, внезапно начинает катиться спиной вперед, раскидывает руки, забранные в хвост волосы хлещут ее по лицу. Новая смена направления, и она стоит на одной ноге, пускаясь во вращение стоя; руки ее теперь подняты над головой; чем быстрее она вращается, тем больше визуально удлиняется ее тело.

Наутро небо голубое, а снег сияет до рези в глазах. Мы посыпаем дорогу кошачьим наполнителем и каменной солью, и шины находят сцепление. На вершине холма я останавливаюсь и смотрю, как мама медленно идет домой, таща за собой сани, полные мешков с наполнителем и солью.

Я обхожу ряды клеток по выкрашенному в серый и больнично-зеленый бетонному полу. В воздухе висит острый запах аммиака. Одна собака начинает лаять, а за ней и остальные. От шлакоблока отдается множество голосов. Когда я была маленькой, мы с папой шутили, что, когда собаки лают, они просто говорят: «Я собака! Я собака! Я собака!» Но в лае этих псов звучат отчаяние и страх. Он больше похож на: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».

Я останавливаюсь перед клеткой, где сидит щенок с массивной мордой и светло-серой шерстью. Порода на висящей на клетке табличке указана так: «Питбуль, веймаранер???» Когда я прижимаю ладонь к клетке, собака навостряет уши. Она нюхает мою ладонь, дважды ее лижет. Опасливо виляет хвостом.

После того как она запрокидывает морду и подвывает Долли Партон в свой первый вечер дома, я называю ее Джолин. По утрам я выгуливаю ее еще до того, как почистить зубы, и мы бредем из одного конца полуострова в другой, от океана к океану. Когда мы ждем на пешеходных переходах, она приваливается к моим ногам и от радости берет в рот мою ладонь. От ее пыхтящего дыхания в холодный воздух вырываются облачка пара.

Мы гуляем по Коммершиал-стрит, за городским пирсом, когда я вижу, как из пекарни выходит Тейлор с кофе и пакетиком из вощеной бумаги в руке. Мне не сразу удается поверить, что глаза меня не обманывают, и это действительно она.

Сначала она замечает Джо; ее лицо светлеет, когда Джо бьет хвостом мне по ногам. Затем она удивленно присматривается ко мне, словно пытаясь убедиться, что я ей не почудилась.

– Ванесса, – говорит она. – Не знала, что у тебя есть собака. – Она опускается на колени и поднимает кофе над головой, когда Джо рвется вперед и лижет ей лицо.

– Я ее недавно завела. Она у меня чересчур напористая.

– Ой, все в норме, – смеется Тейлор. – Я тоже бываю темпераментной. – Она нараспев повторяет: – Все в норме, все в норме.

Джо выгибает спину, извивается всем телом. Тейлор улыбается мне, показывая мелкие ровные зубы. У нее заостренные резцы, похожие на маленькие клыки, – такие же, как у меня.

– Знаю, я тебя подвела, – говорю я.

На эти слова меня толкает случайность нашей встречи: я не ожидала ее увидеть, не подготовилась. Тейлор хмурится, но не поднимает на меня взгляд. Она продолжает смотреть на Джо, треплет ее за ушами. На миг мне кажется, что она меня проигнорирует, притворится, что я ничего не говорила.

– Нет, – говорит она, – ты меня не подвела. А если и подвела, то я тоже виновата. Я знала, что он навредит другим девочкам, но на то, чтобы решиться что-то предпринять, у меня ушли годы. – Тут она поднимает на меня взгляд. Ее глаза – голубые водоемы. – Что мы могли поделать? Мы были всего лишь девчонками.

Я понимаю, о чем она: мы не выбирали беспомощность, мир ее нам навязал. Кто бы нам поверил, кто бы за нас вступился?

– Я видела статью, – говорю я. – Она…

– Разочаровала тебя? – Тейлор выпрямляется, поправляет сумочку. – Хотя, может быть, для тебя это не так.

– Я знаю, что ты связывала с ней большие надежды.

– Ну да. Я думала, что она поможет мне закрыть эту страницу, но сейчас я злюсь еще больше, чем раньше. – Она морщит нос, возится с крышкой своего кофейного стаканчика. – Если честно, она была какой-то подлой. Мне надо было быть умней.

– Та журналистка?

Тейлор кивает.

– Сомневаюсь, что ей это действительно было важно. Она просто хотела словить волну, сделать себе имя. Я знала об этом с самого начала, но все равно думала, что это придаст мне уверенности в себе и все такое. Вместо этого я чувствую, что мной опять воспользовались. – Она усмехается, чешет Джо за ушами. – Я подумываю походить к психологу. Я уже пробовала раньше и особых успехов не добилась, но надо же что-то делать.

– Мне помогает, – говорю я. – Но все проблемы терапия не решила, вот я и завела собаку.

Тейлор улыбается Джо.

– Может, это мне тоже стоит попробовать.

Раньше я никогда не замечала, насколько она ранима, – ни когда мы сидели в кофейне, ни когда я читала ее посты в интернете. Теперь я вижу то, что должна была заметить с самого начала: что она чувствовала себя потерянной и пыталась все это понять: его, себя, то, что он сделал и почему такая, казалось бы, мелочь до сих пор значит так много. Я так и слышу, как Стрейн нетерпеливо и нагло задает вопрос, который, должно быть, до сих пор звенит у нее в ушах: «Когда ты уже это переживешь? Я всего лишь дотронулся до твоей ноги».

Тейлор смотрит на меня:

– Мы хотя бы пытаемся, правда?

Кажется, сейчас самое время заключить ее в объятия, начать относиться к ней, как к сестре. Может, это бы и произошло, если бы наши истории были больше похожи, если бы я была добрее, – хотя мне кажется абсурдным ожидать, что две женщины полюбят друг друга только потому, что их лапал один и тот же мужчина. Должен же наступить момент, когда тебя начнет характеризовать что-то кроме того, что он с тобой сделал.

Перед уходом Тейлор снова треплет Джо за ушами, а мне смущенно машет рукой.

Я смотрю, как она идет прочь, – не слух, а настоящий человек, женщина, которая когда-то была девочкой. Я тоже настоящая. Думала ли я о себе когда-то настолько откровенно? Это такое маленькое открытие. Джо дергает за поводок, и я впервые представляю, каково, наверное, не принадлежать ему, не быть им. Ощущать, что, может быть, я могу быть хорошей.

Когда солнце светит мне в лицо, а рядом собака, я чувствую в себе столько способности к добру.

Не остается ничего, кроме как начать с этого, с мягкого натяжения поводка в своей руке, с позвякивания металла и царапанья когтей по кирпичу. Руби говорит, что для того, чтобы по-настоящему измениться, нужно время, что мне нужно дать себе шанс смотреть на мир, не думая о нем. Я уже начинаю чувствовать разницу. Появилась ясность, легкость.

Мы с Джо приходим на пустой в холодный сезон пляж, и она зарывается носом в песок.

– Ты когда-нибудь купалась в океане? – спрашиваю я, и она, навострив уши, поднимает на меня глаза.

Я отстегиваю поводок. Сначала она не понимает, не осознает, но, когда я похлопываю ее по холке и говорю: «Давай же», она пускается бежать по песку к воде, лает на омывающие ей лапы волны. Она игнорирует меня, когда я пытаюсь ее подозвать, еще не выучила свою кличку, но, когда видит, как я сажусь на землю, прибегает с высунутым языком и диким взглядом. Она плюхается у моих ног, пыхтя и радостно поскуливая.

Мы идем домой под бледным зимним небом. Вернувшись в квартиру, она обходит все комнаты, проверяет каждый угол. Она по-прежнему привыкает к свободе и пространству. Я лежу на диване, и она смотрит на пустое место рядом с моими ногами.

– Можно, – говорю я, и она прыгает на диван, сворачивается бубликом и вздыхает.

– Он никогда с тобой не познакомится, – говорю я.

Это суровая правда, которая несет с собой горе и радость. Джо открывает глаза, не поднимая морды, наблюдает за мной. Она постоянно следит за моим лицом и интонациями, замечает все, что со мной связано. Когда я начинаю засыпать, ее хвост бьет о диванную подушку, как барабанная дробь, биение сердца, ритм заземления. «Ты здесь, – говорит она. – Ты здесь. Ты здесь».

Благодарности

Прежде всего я должна поблагодарить своего агента Хиллари Джейкобсон и своего издателя Джессику Уильямс – двух выдающихся женщин, чья поддержка и любовь к этому роману продолжают меня изумлять.

Спасибо тем, благодаря кому этот роман увидел свет: всем в William Morrow/HarperCollins, Анне Келли и всем в 4th Estate/HarperCollins UK, Каролине Саттон, Софи Бейкер и Джоди Фаббри из Curtis Brown UK.

Спасибо Стивену Кингу за то, что сразу меня поддержал и согласился, когда мой папа спросил: «Эй, Стив, может, прочтешь роман моей дочки?»

Спасибо Лоре Мориарти, которая читала рукопись за рукописью и чья щедрость и поощрение помогли превратить эту мою пространную, бесформенную историю в роман.

Спасибо программам писательского мастерства Университета Мэна в Фармингтоне, Индианского и Канзасского университетов за то, что дали мне возможность учиться и писать. Я глубоко благодарна друзьям, которых встретила на этих программах и которые прочли и полюбили ранние версии Ванессы: Чаду Андерсону, Кэти (Баум) О’Доннелл, Хармони Хэнсон, Крису Джонсону и Эшли Раттер. Отдельное спасибо моему студенческому куратору Патришии О’Доннелл, которая в две тысячи третьем году сделала на полях рассказа, написанного мной о девушке и ее учителе, следующую запись: «Кейт, этот рассказ заставил меня почувствовать, что я читаю настоящую литературу». Впервые меня всерьез восприняли в качестве писательницы, и это отношение изменило мою жизнь.

Спасибо моим родителям за то, что никогда не советовали мне сдаться и найти «настоящую работу», спасибо моему папе, который, услышав, что я продала книгу, немедленно ответил: «Я ни секунды в тебе не сомневался», спасибо моей маме, которая наполнила наш дом книгами, так что я выросла в окружении слов.

Спасибо Таллуле, которая придала мне уверенности в себе и спасла мне жизнь.

Спасибо Остину. Здесь я становлюсь в тупик, потому что, что можно сказать такому хорошему, всегда готовому прийти на помощь партнеру? «За все» – это лучшее, на что я способна.

Спасибо моим интернет-товарищам, которые всегда были моими первыми читателями, поддерживали и вдохновляли меня все восемнадцать лет, что я работала над «Моей Ванессой». С некоторыми из них мы по-прежнему близки, с другими жизнь нас развела, но я благодарна всем им за годы легкомыслия, ранимости и жестокости из лучших побуждений. Вы мои самые лучшие, любимые друзья.

Особое спасибо блестящей поэтессе, названой сестре и лучшей писательнице, которую я знаю, – Еве Делла Лана, которая была для меня постоянным источником вдохновения и поддержки всю нашу дружбу. Мы познакомились, будучи девочками-подростками, блуждающими по собственным темным лабиринтам, и выбрались из них невредимыми, сохранив свои голоса, гений и сердца – представляешь ли ты, Ева, какое это чудо, какая редкость?

И наконец, спасибо вам, самопровозглашенные нимфетки, с которыми я познакомилась за эти годы, Лолиты, пережившие похожие истории насилия, принимаемого за любовь, и видящие в себе Долорес Гейз. Эта книга написана только для вас.

Сноски

1

Пер. Я. Пробштейна.

2

«Такие грязные мыслишки / Меня всегда заводят прикосновения девочек помладше» (англ.).

3

Перевод В. Бойко.

4

Смотрите! (фр.)

5

Запад, остановка (фр.).

6

Пер. С. Ильина.

7

В этом нет ничего стыдного, девушки, делайте что хотите, главное – будьте лучше всех (англ.).

8

Ну, слушай, жеребец, / Ты даром растрачиваешь свою жизнь, / Пока не опустишься на колени и не отведаешь / Рыжеволосую женщину/ (англ.)

9

«Шекспир-стаут» (англ.).

Content

Кейт Элизабет Расселл
Моя темная Ванесса

2017

2000

2017

2000

2017

2001

2017

2001

2017

2001

2017

2002

2017

2006

2017

2007

2017

Благодарности

Сноски