Василий Панфилов

Университеты

Пролог

Решительно не чувствуя себя побеждёнными, британцы признали за противниками раунд, отказываясь признать поражение. Сотрясаемая колониальными бунтами и тяжелейшим финансовым кризисом, Империя металась в политическом бреду.

Острая полемика в Британской прессе переходила подчас все границы дозволенного. Писали зло, жёстко, без какой-либо оглядки на последствия, и отборные помои из фактов, домыслов, компромата и ругательств выливались на головы весьма высокопоставленных персон.

Доставалось и королевской семье, не исключая и принца Альберта[1]. Много больше и злее доставалось коронованным особам Европы, и более всего Вильгельму, которого британская пресса объявила если не Врагом Рода Человеческого, то как минимум Британии.

Нападки эти заметно усложняли переговоры, прибавляя дипломатам непреходящей головной боли. Британские журналисты не щадили ни своих, ни чужих, считая штрафы и тюремные сроки неотъемлемой частью профессии.

С газетных страниц ядовитым смогом стекали тяжёлые слова, обличающие политические партии и власть имущих, и британский обыватель всегда мог выбрать, кого же ему ненавидеть сегодня? Однако же все, без единого исключения, сходились в ослепляющей ненависти к колониям, посмевшим «ударить в спину сражающейся Британии».

Чем ниже общественное положение и уровень образования, тем выше градус слепой ненависти. Ненависть эта, всколыхнув Метрополию, докатилась до Колоний волной цунами, и замиренный было Китай откликнулся новыми восстаниями, а в Индии заполыхала не только Бенгалия, но и прочие, прежде лояльные территории.

Прорвавшись гнойниками в Колониях, ненависть эта, к немалой растерянности власть имущих, дала метастазы в Метрополии. Помимо традиционного уже развлечения лондонцев, забрасывающих мусором посольства, по Британии прокатилась волна погромов – немецких, французских, русских и…

… еврейских, к вящему смущению британского истеблишмента. Попытки объяснить толпе, что иудеи неоднородны, равно как и представители англосаксонской расы, особым успехом не увенчались.

Впрочем… а были ли эти попытки серьёзны? Толерантное отношение к иудаизму и его отдельным представителям не отрицает собственных интересов джентльменов.

Меркантильные ли интересы, или оскорблённое чувство национального самосознания, взъевшееся на всех иудеев разом, урвавших кусок африканской территории… А какая, собственно, разница?!

Погромы, равно как и неприязнь низших классов, всколыхнули сонный уют британских иудеев. Незыблемая их уверенность дала трещины, и одни принялись горячечно доказывать патриотизм, другие же привычно насторожились, и финансовые потоки начали менять направление.

А потом…

… всё это перестало иметь значение. Шестого августа тысяча девятисотого года умерла королева Виктория. Викторианская Эпоха закончилась, и Британия, а следом и весь мир, замерли в растерянном ожидании.

Глава 1

Парижский вояж наш начался с несколько авантюрной ноты, и я остро почувствовал себя второстепенным героем низкопробного детектива, наблюдая за метаниями консула. Почтеннейший Клаус Хольст, получив от начальства соответствующие указания, с рвением необыкновенным взялся сопровождать меня, изрядно наскучив марсельским своим сидением.

С мальчишеским совершенно азартом, уважаемый бауэр добывал нам билеты через третьих лиц, менял парики в перемещениях по городу и строил планы, всячески развлекаясь. Признаться, на хаотические его действия я смотрел не без скепсиса, не зная лишь, как подступиться с объяснениями.

Полуобразованный, как и все почти буры, он недурно справляется со своими обязанностями, но подчас весьма болезненно относится к любой критике. Благо, выяснил я это не на своём опыте, ибо вражда с этим достойным, но изрядно злопамятным человеком в мои планы не входит. Разветвлённые родственные связи, благодаря которым он и получил пост консула, могут стать как препоной, так и трамплином для моих планов в Южной Африке, и посему приходится соблюдать немалую осторожность.

Не без труда найдя нужные аргументы и отрепетировав речь, равно как и все возможные возражения, я убедил Хольста несколько изменить планы. Поскольку самолюбие его ничуть не пострадало, да и хаотические метания признаны были исключительно уместными, почтеннейший консул с превеликим энтузиазмом принялся воплощать мою идею в жизнь.

Собственно, ничего почти менять и не пришлось. Соблюдая все правила конспирации, вычитанные из третьесортных детективов, до коих он оказался большим любителем, Клаус Хольст сел на поезд и отбыл в Париж, собрав с собой в эскорт едва ли не всех озадаченных агентов, оказавшихся в те дни в Марселе.

В путешествии ему полагалось многозначительно кивать в толпу, делать разнообразные знаки и всячески делать вид, будто консул сопровождает кого-то, выполняя заодно какую-то секретную миссию. Идея моя, будучи правильно поданной, пришлась Хольсту по вкусу, и отхохотавшись, он пообещал мне сделать всё возможное, чтобы развлечься как следует.

Я же, выждав до вечера, в обличии молодого, но уже потрёпанного бытием жида, купил себе дешёвый «ночной» билет в вагон второго класса. Собирательный образ палестинского иудея из числа воинствующих, с револьвером в кармане и мозолистыми руками человека, привычного к труду, показался мне как нельзя более уместен.

Французское общество хоть и славится отменным антисемитизмом, но откровенная чуждость образа несколько успокаивала ретивцев, давая недвусмысленный сигнал о человеке временном. Вкупе с револьвером в кобуре и повадками человека, готового стрелять без всяких раздумий, привычного прежде всего к оружию и поводьям, а к Талмуду разве что в третью очередь, выходило более чем убедительно.

Сразу почти выяснилось, что можно было бы не стараться делать облик столь выпуклым и детальным. Проработанная легенда и мельчайшие детали характера и биографии, к некоторой моей досаде оказались невостребованными. Зря я, оказывается, надрывал фантазию, рисуя биографическую миниатюру, когда можно было ограничиться широкими мазками декорации в третьесортном провинциальном театре.

Мирная конференция, проходящая в Париже, будто через соломинку в зад надула эго франков, сделав их до приторности любезными, важными и дипломатичными. От полицейского и кассира на вокзале, до любого из встреченных пассажиров, все вели себя крайне предупредительно, даже если в глазах весенним ледком застывала ненависть.

И кажется, чем больше мой жидовский образ был неприятнее человеку, тем предупредительней он себя вёл. Но разумеется, понял я это не вдруг.

Прошествовав по привокзальной площади с откинутой в сторону полой сюртука и демонстрируя окружающим револьвер, наглинку и высветленные добела волосы, вкупе с загаром и рядом иных деталей долженствующие показать меня боевитым палестинским ашкеназом, я добился только любопытствующих глаз да резиновых улыбок.

– Месье… – рослый немолодой ажан, воплощение служебной любезности, прикоснулся к фуражке двумя пальцами, – вам помочь?

Навязав свою помощь в покупке билета, полицейский с нескрываемым облегчением сопроводил меня до вагона, сдав проводнику. Что характерно, попытки спросить документы даже не возникло, и я бы даже сказал – несколько даже демонстративно.

– Месье Хейфиц из Палестины, – представил меня ажан, утомлённый ершистой биографией моего образа и нарочито дурным французским, щедро разбавленным идишем и немецким, – командирован своей общиной на мирную конференцию в качестве наблюдателя.

Пробираясь на своё место под пристальными взглядами пассажиров, в которых мне порой отчётливо чудились винтовочный прищур, я…

«– Олимпиада 1936» – многозначительно сказало подсознание и замолкло, оставив сложную, быстро тающую цепочку ассоциаций.

… смутно уловил суть, но не стал морализаторствовать, а просто принял во внимание, сделав в памяти своеобразную зарубку.

Не считая несколько напряжённой атмосферы из-за моего драматического появления, особого различия с российскими вагонами второго класса я не ощутил. Несколько иной декор, ничуть притом не лучший, да пахнет больше не луком и водкой, а чесноком и вином, да более резкие запахи помад, вежателей и прочего парфюма. А в остальном всё та же смесь провинциального дворянства, мелких чиновников и лавочников, разве что крестьян побольше, да поведение более демократичное.

Однако же на уровне более глубинном отличии чувствовались, и до чесотки захотелось включить режим этнографа, изучая быт и нравы аборигенов, но увы. Образ мой предполагает некоторую колючесть, политизированность и боевитость, полагающиеся палестинским иудеям едва ли не де-юре.

Получасом позже меня приняли-таки как данность, включив некоторым образом в экосистему вагона, хотя и несколько наособицу, как существо безусловно опасное. Обитатели вагона разделились на компании, и пошли обычные для путешествующих разговоры, игра в карты и шахматы, чтение и дремоту. Ну и разумеется, везде что-то жевали, грызли, обсасывали и пригубляли, неспешно трапезничая по французскому обычаю.

Мало-помалу, в разговоры, а затем и в совместную трапезу втянули и меня. Попутчиков не смутил даже нарочито колючий образ, едва ли не бьющийся током при ближайшем рассмотрении.

– Месье…

– Хейфиц, Сруль Хейфиц, – отвечаю атлетически сложенному мужчине, главенствующему в небольшой разномастной компании, и подсознание хихикнуло чему-то, снова разродившись цепочкой ассоциаций.

– Базиль Анри Леруа, – чуть поклонился атлет, не вставая. Следом за ним скороговоркой представились прочие члены компании.

– Месье Хейфиц, приглашаем вас разделить с нами хлеб, – торжественно сказал Леруа, каким-то очень священническим жестом указав на разложенную еду, – если, разумеется, вы не слишком строго соблюдаете кашрут.

– Я не религиозен, – не чинясь, подсаживаюсь к компании, выкладывая на общий стол свои припасы.

Обходя благоразумно дело Дрейфуса и тому подобные неприятные реалии французского антисемитизма, собеседники мои с большим интересом расспрашивали о реалиях Палестины и житие иудейских общин в тех библейских местах.

Тропинка нашей беседы вилась самым причудливым образом, затрагивая то палестинские события, то мирную конференцию, а то и европейскую моду, непременно почему-то в контексте провинциальной деревенской жизни. Французы, мня себя законодателями европейской и мировой моды, не всегда соотносят реалии высокой парижской моды, и собственные скромные возможности при не всегда безупречном вкусе.

Бытие в шкуре молодого палестинского сиониста оказалось неожиданно интересным, и я бы сказал – с перчинкой. Видя, как осторожно собеседники обходят проблемы, которые считают острыми, и с какой носорожьей деликатностью топчутся там, где действительно стоило бы проявить дипломатичность, забавно. Ещё более забавно отвечать им от лица сионистов, не являясь таковым ни по крови, ни тем паче по убеждениям.

Разбираюсь я в этом более иного реального сиониста – хотя бы потому, что могу взглянуть на какие-то философские или же материалистические проблемы отстранённо, без национальных и религиозных заскоков. Ну и круг общения, н-да…

– Нет, нет и ещё раз нет! – отстранённо горячился я, делая глаза, лицо и прочее так, как и полагается молодому политизированному и немножечко говнистому жиду при споре.

– Гийом… ну вы же умный человек, – чуть спокойней обратился я к провинциальному мелкому лавочнику, и тот приосанился… – а говорите иногда такие глупости!

– Нет! – я выставил руки, – винить вас в этом я не могу, это довлеет над вами веками, кажется аксиомой, а на деле – просто с детства заученные вещи, не являющиеся истиной. Подобные проблемы есть у каждого народа… да-да, и у нас тоже!

Гийом нехотя, но всё ж таки кивнул, и полное лицо его с бульдожьими совершенно брылями, колыхнулось значительно. Лавочник позиционирует себя человеком думающим и априори нейтральным, как и положено здравомыслящему деревенскому торговцу, опасающемуся поссориться с покупателями. Маска эта с годами приросла к нему, став частью естества, и даже если мужчина не согласен с чем-то, реагировать он привык сдержанно.

– Вы, кажется, получили духовное образование, Базиль? – повернулся я к атлетически сложенному учителю.

– В Страсбурге, – кивнул тот, – но вовремя понял, что для духовной стези я слишком приземлён.

– В католицизме есть какие-то… э-э, духовные аксиомы, в которые полагается просто верить?

– Есть, разумеется, – отозвался Базиль, переглянувшись с Франсуа и Габриэлом, молодыми фермерами, сидящими по большей части молча и воспринимающими нашу беседу чем-то вроде бесплатного театрального представления.

– Вот! – загорячился я, – О чём я и твержу! Аксиомы, господа! Иудеев принято почему-то воспринимать как некую единую общность, спаянную воедино кровью и религией.

– А разве не так? – подал-таки голос Франсуа, и тут же оглянулся на учителя, как на человека безусловно более умного и авторитетного.

– Нет, разумеется! Вы же не считаете германцев единым народом? В одной только Германии сотни княжеств со своими диалектами и обычаями, а есть ведь ещё Австрия, Дания, Швеция… Тоже ведь германские племена, с родственными народами, языками… и все, все без исключения – христиане!

– Это совсем… – начал было фермер и замолк, – хм…

– И это не мешает им воевать, – развёл я руками. Затем пришлось прочитать целую лекцию о национальных и религиозных различиях среди иудеев, вызвавшую большой интерес. Подтянулись и любопытствующие, так что аудитория оказалась достаточно обширной.

Попутчики мои были потрясены бушующими страстями и совершенно шекспировским накалом ненависти между отдельными группами иудеев. Пришли в итоге к выводу, что люди все разные, и если нельзя судить всех марсельцев по представителям портового отребья, то нельзя и судить иудеев по не лучшим, или просто неприятным представителям этого народа.

Если кто был не согласен и хотел поспорить, то аргументы свои он приводил в весьма дипломатичной форме. Однако нашлись и молчуны, скептически хмурившиеся и скрещивающие руки на груди. Такие бывают в любой, хоть сколько-нибудь большой компании, независимо от темы спора. И всё бы хорошо…

… но выложенную мной еду никто не стал есть, хотя фермеры деликатности ради… или придерживаясь чего-то иного, завернули в салфетки и спрятали в карманы всего по чуть-чуть.

Поступок этот меня ничуть не покоробил, но сердце кольнуло болезненным предчувствием большой беды.

Французский антисемитизм, помноженный на сложные франко-германские отношения – с одной стороны, и Африканская Иудея в составе Южно-Африканского Союза, но под покровительством Германии – с другой.

… насколько жизнеспособна химера союзничества в такой ситуации?

Я всё никак не мог заснуть, снова и снова проматывая в голове сложно завязанный клубок политических проблем. Кто, с кем… Не могу сказать, что ситуация сложилась вовсе уж печальная, но что покровительство кайзера Иудее на порядок усложнило ситуацию в Союзе и среди союзников, это факт.

Поворочавшись под стук колёс и храпение попутчиков, я постарался выкинуть из головы международную политику, но на смену ей пришла политика внутренняя, более для меня важная. А именно, готовность французов слушать…

«– Если они готовы так вот – жида… то может быть, выслушают и русского? Я, дядя Гиляй… неужто не найдём слов, не достучимся?! Я не я буду… услышат!»

Глава 2

На вокзале, запершись в кабинке туалета, я в несколько минут переменил жидовское своё обличье, и вскоре молодой эльзасец смешался с толпой приезжих, выйдя на привокзальную площадь, заполненную народом. Устроив себе краткую экскурсию по городу, убедился, насколько это вообще возможно, в отсутствии слежки, и только затем пришёл на условленное место на Монмартре.

– Месье… – смерил меня взглядом юный Гаврош с русской газетой в руках.

– Боланже, – отозвался я, улыбаясь смущённо, как и полагается провинциальному таланту, прибывшему в Париж в поисках славы, – Анри Боланже.

– Робер, просто Робер, – с ехидцей отозвался чичероне, сворачивая газету в трубочку. Отлепившись от грязной стены с облупившейся штукатуркой, мальчишка махнул кому-то наверху, и мешая изысканный французский с немыслимым местным жаргоном, пообещал скоро вернуться.

Дёрнув небрежно лохматой головой, он с кошачьей грацией заструился по узким переулкам, оглядываясь то и дело на меня, успеваю ли? Ныряя то в сквозные подъезды, а то и в подвалы, ведущие Бог знает куда, проводник выныривал благополучно в узких сырых переулках, мне же оставалось лишь следовать за ним, пребывая в настороженной готовности.

Закружив меня напрочь, Гаврош в единый миг остановился у неприметного дома с подслеповатыми окошками цокольного этажа, утопленными в брусчатку, и оттарабанил по двери сложный ритм костяшками сбитых пальцев.

– Жюль! – чичероне засунул пальцы в рот и засвистел переливчато, – Жюль! Глухой ты… постояльца привёл, открывай давай!

Рослый привратник, похожий на гориллу в берете и на сутенёра разом, приотворив двери, смерил меня взглядом мясника на пенсии, и впустил. Сложные переходы, с подъёмами и спусками уверили меня в том, что мы уже точно не в том доме, и как бы даже не на соседней улице…

Всё более нервничающий, я ступал вслед за гориллой, а сердце бухало, разгоняя кровь и адреналин, готовя организм к бою. А потом…

– Мишка?! Мишка!

Мы обнялись до боли в рёбрах, потом ещё, и заговорили разом, перебивая друг друга и рассказывая обо всём на свете. Брат вытянулся ещё сильней, оброс мышцами и раздался в плечах. В узкой комнате с подслеповатым окошком и небольшим столом со скромным угощеньем, он кажется особенно громоздким.

– Ну, рассказывай! – нетерпеливо сказал он, отпустив гориллу жестом и садясь на стул верхом, опустив подбородок на скрещенные руки, – Как ушёл… всё!

Сбиваясь то и дело, рассказываю о побеге по крышам, о поездке в собачьем ящике и о… Дашеньке. Смеясь беззвучно и утирая слёзы, брат то и дело перебивал мой рассказ.

– … Амазонка?

– Ну! – с ноткой вызова и смущения, а Мишка только отмахивается руками и хватает воздух ртом, не в силах вдохнуть от скрючившего его смеха.

– А сам, сам-то как?! Как здесь-то оказался?

– В составе делегации, – пожал он плечами, чуть отводя глаза.

– Иди ты!? – я подаюсь вперёд, взглядом прощупывая его лицо, не шутит ли?

– Сам иди! – чуть усмехается брат, но улыбка выходит кривоватой.

– Я так понимаю… – ерошу обеими руками волосы, – мне тоже предстоит?

– Угум… – скрывая неловкость, он взял с блюда яблоко и захрустел, брызгая соком.

– Хм… – потянувшись, я налил себе молока и подтянул выпечку, собираясь с мыслями, – молодые герои молодой страны?

– В точку! – кивнул он чуть смущённо.

– Хм…

– Надо! – убеждённо сказал брат.

– Миша, политика – это не моё… – начал было я и примолк, собирая воедино мозаику своих знаний, – и крепко ты влип?

– Я, собственно, один из организаторов, – криво улыбнулся брат.

– Вот как…

Мишка прерывисто вздохнул, не став ни оправдываться, ни… Да собственно, и не должен, по большому-то счёту. Сколько мог, столько и сказал ещё в Африке, а что я услышать не смог и в голове уложить, это уже совсем другое дело.

– И… – я замялся, не в силах подобрать слова, – зачем… Погоди! Кайзер, жиды и… вот это вот всё!? Ты… вы должны понимать, што франки при таком раскладе отойдут от Союза, они же с германцами как кошка с собакой! Чудо уже, што на нашей стороне выступили единым фронтом!

– На стороне Союза! – буркнул брат.

– Ну и… погоди, – замер я, – а есть, получается, разница?

– Ещё какая, – бледно улыбнулся он, неловко повернувшись на скрипнувшем стуле, – Ты думаешь, мы хотели вот так?

– Неужто и нет?!

– Ага, – блекло сказал он, – мы поначалу также… Эйфория была, не поверишь! Русь Заморская, такое всё…

Кривая улыбочка прорезала его лицо, а глазах – тоска смертная.

– Радовались, – повторил он, медленно положив огрызок на стол, – обживаться начали, своим умом всё, да… А потом по чуть да помалу, и вот мы уже наособицу в Союзе, и настолько наособицу, што и вовсе отдельно, так-то.

– Откупиться нами задумали? – выдохнул я, и брат кивнул молча, глядя бездумно в стену с сырыми, облезающими бумажными обоями, по которой лениво ползали крупные тараканы, откормленные на сытных французских харчах.

– Угум. Мы-то радовались, обустраиваться начали, кооперативы, кредиты… А на деле – кость британцам. Автономии-то у нас столько, што мы по факту и не в Союзе, а союзники, так-то.

– Но… неужели нельзя было как-то…

– Как?! – уставился на меня брат не мигаючи, – Думаешь, так просто всё?! Нас в Африке всего-то тысяч тридцать, и это со всеми понаехавшими, включая бабьё и детишек! Буры, они для голландцев свои, да и для германцев ни разу не чужие. А мы так… Откупились бы. Перекрыть поначалу пути-дороги, да хотя бы промолчать просто, когда британцы начнут суда из России останавливать. И всё, Егор! Всё! Мы одни, без буров и тем паче, без Европы, никак не выстоим, понимаешь?

К горлу подступил едкий комок, я запил его молоком и вцепился в яблоко, давя нервный тошнотик. Несколько минут мы молчали, только двигая челюстями, не глядючи друг на друга.

– И кто?

– С миру по нитке, – понял меня брат, улыбаясь бледно, – Не поверишь, какие союзы и каких союзников уцепили. Мы… да нет! Не только староверы, но и так… вообще. Русские, жиды… у этих своих фракций хватает, но в Африке дядя Фима козырный туз.

– Дядя Фима, хм…

– Свои интересы, ясно-понятно, – согласился со мной брат, – урвать кусочек территории для себя и своих, так кто ж без греха? Н-да… мы, жиды российские, буры… да-да, среди них тоже фракций хватает. Потом янки, точнее…

– … конфедераты? – подхватил я, начиная понимать логику событий.

– Ну… не только, северян тоже полно. А если брать именно што финансовый и политический вес, так янки даже и повесомей будут. Но да, южане нас поддерживают, у них реваншистские настроения сейчас на пике. Массовая поддержка практически, чуть ли отражение былых событий увидели. Но и нам придётся пойти на… ладно, об этом позже.

– Аргентина ещё, – продолжил он, сцепив добела кисти, – эти на государственном уровне. Латиноамериканские кланы, но там вовсе уж пёстро всё.

– На континент влезть хотят?

– Угу. Торговля, концессии.

Я хмыкнул с сомнением, на што Мишка только плечами пожал.

– Вильгельма сюда же, – вздохнул брат, – и дядя Фима божится, што такого он ни разу не предвидел! И знаешь? Я ему верю! Германский протекторат в рамках Южно-Африканского Союза, это знаешь ли…

– Психиатром надо быть, такое вот предвидеть, – согласился я, – хотя и удачно вышло для жидов.

– Не скажи, – протянул Мишка, – государство у них вроде как и появилось, но именно што «вроде как». Не «милостью Божией[2]», а невнятный протекторат в составе Союза. Этакая эквилибристика на одной жопе промеж двух стульев. Территория то ли есть, а то и нет, и будет ли вообще полноценная страна, а не непонятное нечто, неизвестно. А отношения с Британией испорчены напрочь уже сейчас, да и не только с ней. Ни торговли, ни… как бы промышленной блокады для жидов не вышло, так-то. Ну и нас вместе с ними зацепить может.

– В таком разрезе да, – соглашаюсь с ним, – но… как же не хочется!

– А мне? – Мишка усмехнулся вовсе уж блекло, – Просто иначе – всё это зря! Все смерти, всё… всё зря, Егор. Либо так, на живую нитку в государство с бурами и «паровозиком Вилли» в пристяжку, да губы в улыбке растягивать и в дружбе клясться, либо никак. Так вот, брат.

Выдохнув, я хотел было…

… но посмотрел на Мишку и смолчал.

– Женюсь я, – неожиданно сказал он, кусая губу и глядя через меня стеклянно, с дурацкой, будто приклеенной улыбочкой.

– Совсем всё плохо?

– Да нет, – с той же неестественной улыбочкой отозвался брат, – девка как девка, из старой бурской семьи. Молодая, пригожая вполне. Не порченная. Так просто… не думал никогда, што вот этак придётся.

– Династический брак, н-да уж… А ты у нас отец-основатель выходишь?

– Угум. Один из, – прозвучало безо всякой усмешки.

– А я, выходит… – и тут ажно холодок по спине, и такая забронзовелость кладбищенская за спиной встала! Представились внезапно пафосные строчки в учебниках, гипсовые бюстики и историки, защищающие диссертацию на моих к Фире письмах, да всякого рода личных вещах.

Не штобы даже… хм, против. А так просто, будто я уже… и холодом могильным. А потом и ничего, отпустило.

– В делегации, значит, – протянул я, собираясь с решимостью и сам себя уговаривая.

– Угум.

– Дипломатических проблем не возникнет? – склонив голову набок, поинтересовался для порядку.

– Куда ж без них?! – усмехнулся Мишка и сощурился, переключаясь на мои проблемы и вновь становясь похожим на человека, – Тем веселей!

– Даже так?

– Ох, Егор… – брат встал, потянувшись всем телом, и выгнулся, хрустя суставами, – ты даже не представляешь, какие интересные комбинации можно строить просто по факту твоего нахождения в делегации! Особенно когда вот так – р-раз, и появился! Нежданчик. А уж если подготовить да отрепетировать.

– А с Империей Российской, – зло усмехнулся он, щурясь как через прицел, – нормальных отношений у нас быть не может. По определению.

– У нас или у Союза?

– Ну не всё же время в одни ворота? – оскалил Мишка кипенно белые зубы совершенно по-волчьи.

– Ха! – в голову залезла смешинка, и переглядываясь усмешливо, мы без слов поняли, што жизнь у нас будет очень интересной…

… только наверное, недолгой.

Глава 3

Вооружившись канцелярскими кнопками, скрепками, клеем и ножницами, Мишка принялся выстраивать в комнатушке бумажный хаос.

– Времени у нас немного, – невнятно пробубнил он, зажимая в зубах карандаш и с вдохновенным видом скрепляя меж собой листы бумаг, – помимо англичан…

Он прервался, и сщёлкнув таракана со стены, начал крепить фотографии по сложной схеме, соединяя их меж собой то листочками с нарисованными схемами и именами, а то и просто вычерчивая карандашом прямо на облезлых обоях.

– … африканеры, будь они неладны, – продолжил брат, не прекращая работу, – Хольст из союзной фракции, хоть в этом повезло. Сегодня, может завтра ещё, и всё – утечёт информация не в те руки.

– Агентура? – поинтересовался я, наблюдая за вдохновенной работой брата, взявшегося натягивать упаковочный шпагат прямо под низким потолком.

– Если бы… – сморщил Мишка нос, наматывая шпагат на гвоздь и обрезая лишнее, – свои же! Говорю же – фракции! Свыше двухсот человек в делегации, да учти неизбежные случайности и родственные связи.

– Против нас… подержи, – стопка листов легла мне в руки, – всё, давай сюда. Против нас сразу несколько африканерских фракций по сути играют. То ещё кубло змеиное! Первые скрипки традиционалисты с англофилами играют, ну и по мелочи – каждой твари по паре.

– А за нас?

– Промышленники в основном, ну и часть военных.

– Сниман, – кивнул я понимающе, – ты у него за талисман!

– Не без того! – хохотнул брат, развешивая на верёвке листы в определённом порядке, – Ещё Де Вет, Де ла Рей.

– А Луис Бота што?

– Луис Бота сторонник примирения с британцами, так вот, брат!

Я присвистнул и замолчал, пытаясь уложить услышанное в голове.

– Политика, – кривовато улыбнулся Мишка, – он не самый плохой человек, но похоже, искренне считает, что бросив нас англичанам, как кость, буры смогут избежать новой англо-бурской.

– А они смогут? – поинтересовался я, на что Мишка только плечами пожал.

– Самое же паскудное… вот, – брат щёлкнул ногтем по фотографии Крюгера, повисшей на булавке, вколотой в сырые обои.

– Против нас? – ахнул я, прикусив губу и по-новому глядя на дядюшку Пауля, надменно взирающего на меня с плесневелой стены.

– Угум.

– И сильно мешает?

– А… – Мишка махнул рукой и выдохнул с силой, но после недолгого молчания всё-таки соизволил высказаться:

– Сильно! Авторитет у него… сам понимать должен! А вишенка на торте – мы против него в открытую играть даже не можем, так-то. Не поймут! Он сейчас не только у африканеров, но в Европе популярен донельзя. Веришь ли, одних только сортов мыла в честь его больше десятка уже назвали! Не сговариваясь, понимаешь? Мыло, алкоголь и Бог весть, што ещё. Я этими подсчётами не увлекаюсь, но веришь ли – оторопь взяла, как список ненароком увидел! В аршин длиной!

– Самый популярный и уважаемый человек в Европе, – прерывисто вздохнул брат, дёрнув щекой, – и против нас, понимаешь? Да ещё так выворачивает, што всё ты понимаешь, а грязью распоследней себя чувствуешь – будто и не тебе гадость сделали, а ты!

– Даже так? – сощурился я, склоняя голову набок.

«– Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы[3]» – с грузинским акцентом озвучило подсознание. Ну… всё может быть!

– А если… – провожу ногтем поперёк фотографии, на что брат будто воздухом подавился. Вытаращив было глаза, он открыл рот… закрыл и задумался.

– Не сами, – уточняю на всякий случай, – идею кому подать через третьи руки, ну и так… хм, помочь.

– Да эт понятно, што не сами, – сказал Мишка пришибленно, – Если, говоришь… хм… За нами следят, а вот если кому не просто идею, но и подтолкнуть, это уже может интересно выйти.

Встряхнув головой, он снова принялся за работу, но то и дело косился на фотографию Крюгера, кусая губы.

– Как-то так, – отряхнув ладони, сказал брат, обозревая развешенные по всей комнате фотографии, схемы, какие-то графики и прочее.

– Всё это, – он щёлкнул пальцем по ближайшему листу, – тебе нужно если не выучить наизусть, то как минимум понять общий принцип. Кто в каких фракциях, и хотя бы немного – почему.

– Так… ну-ка – давай, озвучь свои выкладки.

Подобравшись, и как-то очень по-военному оправив складки потрёпанного пиджака, Мишка начал разъяснять – кто, почему, и самое сложное – родственные и дружественные связи, бившие порой в африканских реалиях любую логику.

– Нам бы ночь простоять, да день продержаться, – выдохнул я после короткой лекции.

– День… – усмехнулся брат, – лет десять, никак не меньше! и это при самых благоприятных условиях.

– Н-да? При благоприятных условиях, иммиграция к нам из одной только России за десять лет составит как бы не поболее миллиона!

– А заводы? – парировал брат, – С ноля, в чистом поле! Стрелять из чего этот миллион будет? Из палок? Даже если сразу экономику под оборону ладить, а самим с голой жопой ходить, и то не успеваем! Дам тебе потом расчёты и выкладки, сам пересчитаешь. Одна только технологическая цепочка пороховых заводов чего стоит! Представляешь?!

– Представляю.

– А… ну да, ты же инженер де-факто, – чуточку успокоился Мишка, – На што бы сам сделал ставки?

– На импорт мозгов.

– А зачем европейским… – начал было брат и замолк, – а вот с этой стороны мы и не подумали!

– Чем сильнее будут давить студентов в Российской Империи…

– Чем хуже, тем лучше[4]! – перебил меня брат, упав на стул, – Япона мать! Сроду представить не могу, што буду желать такого…

Кривенькая моя усмешка отзеркалилась на его лице.

– Политика, – глухо сказал Мишка, с силой растирая щёки руками.

– Но ведь так оно и выходит! – подвинув стул, сажусь рядом. – Смотри! Власти и без того давят и будут давить любые студенческие выступления, усматривая в них покушение на устои. Патриотизм и православие как духовные кандалы, ну и чугунное ядро Самодержавия до кучи.

– Угум, – отозвался брат мрачно, – и хоть как шевельнись против, так сразу – не патриот, не православный и вообще – не русский. Знаю… деды-прадеды на своей шкуре прочувствовали политику Романовскую! Подати двойные и… право слово, жидам легше жилося! Ну, не материально…

– Я понял.

– Угум. А теперь, значица, патриотизм хоть с православием вместе на хлеб намазывай, хоть с демократией впополам с атеизмом, и не в России. Эко… Да, этаким манером можно патриотов любых… хм, конфессий к нам переманить. Надавит власть, так хоть выбор у студенчества и интеллигенции будет – молчать в тряпочку, в Сибирь да в солдатчину за свои убеждения, или к нам, в африканские кантоны.

– Не чувствуя себя при всём том предателем, – уточнил я.

– Не последний аргумент, – кивнул Мишка, – Есть ещё што в эту кучу кинуть?

– Промышленников на себя перетягивать, – озвучиваю очевидное, – Да не усмехайся ты! Студенты тебе што, не козырь?

– Козырь, – признал брат, – Ладно, ты прав. Обдумаем потом эту мысль основательней, пока соображалка што-то буксует.

Мишка снова взялся за муштру с картами и схемами, пытаясь за самый короткий срок вложить в мою голову колоссальный объём информации. Укладывалось… ну, в общем нормально, но мозги мои, тренированные более чертежами и формулами, да языками, осваивали знания не без скрипа.

– Всё, перерыв! – перервал я его пару часов спустя, чувствуя свою голову гудящим барабаном, – И как ты это в голове уложить только можешь?!

– Кому што, – философски пожал плечами брат, – Попробуй Евангелие со святцами наизусть заучи, да родовичей всех запомни до седьмого колена. Кофе будешь?

– Давай!

Приоткрыв дверь, Мишка кликнул Жюля и попросил сделать кофе, а я не сразу и понял, што говорил он на русском!

– Он… – начал я растерянно.

– Русский.

– Погоди… Жюль?! Он же…

– Потомок дезертира, – кивнул брат, – в четырнадцатом году, после Заграничного похода русской армии их мно-ого осталось[5].

– Вот это у нас резерв! – выдохнул я и поправился под полным скепсиса взглядом брата, – Потенциальный.

– Очень потенциальный, – кривовато усмехнулся тот, – скорее так… как ты там говорил? Агенты влияния, точно. И то…

– Хоть што-то!

Не ответив, Мишка только вздохнул, и стало ясно, что даже как агенты влияния потомки русских дезертиров достаточно сомнительны. Хотя с другой стороны – отбросов нет, есть резервы! Какие-никакие, а кадры! Можно, а значить – нужно проводить политику ассимиляции…

– … Егор! Егор!

– А?!

– Ушёл в себя, вернусь нескоро, – поддразнил меня брат моим же одностишием[6], сунув мне кофе, сваренный по всем правилам, крепченный до невозможности и одним только запахом дарующий бодрость.

– … твоё появление позволит нам усилить позиции русской и прорусской фракции, – втолковывал Пономарёнок, – нужно только сделать его не тактическим, единовременным, а стратегическим.

– Это как? – я даже чашку отставил, не представляя тактическое усиление имени себя.

– Ввести тебя не пешкой, а фигурой! По возможности, канешно. Для начала подвести тебя аккуратненько, без дипломатического скандала, даже и потенциального. Через Снимана…

– Стоп! – брат послушно замер, зная уже, что в такие моменты я ловлю идеи, и порой удачно, – А надо ли? Ты сам сказал – фигурой!

– То есть не через Снимана…

– Да! Обозначить себя как самостоятельного игрока, понимаешь? Крюгер со своей фракцией в таком случае если што-то и смогут предъявить, то не фракции, а лично мне! Я такой самостоятельный! Не Сниман и тем паче не наши союзники! Не тихий дипломатический скандал, связанный с моим укрывательством и прочим, а я сам так решил. Што он мне предъявит?

– Наизнанку вывернется, а не сможет, – чуть помедлив, ответил брат, расплываясь в злой улыбке, – Не обвинять же тебя в том, што ты не остался в России, когда тебя начали давить? Ха! Дельно! А вывернешься?

– Я-то!? – вскинувшись было, задумался, затарабанив пальцами по колену, – Хм… дипломатов нам всё равно не переиграть, да и авторитет Крюгера чуть ли не библейский, так што…

– … мы пойдём другим путём! – выдыхаю, поймав волну вдохновения, – Да! Дипломатический этикет, приёмы, пафосные рожи… не потянем, брат.

– Крюгер тоже не тянет, однако же его приняли, – парировал Мишка.

– На волне нашего общего успеха, – не оспариваю его, – а Сниман уже не потянет, так што…

– Да не тяни, чортушко!

– Есть идея, – щурюсь довольным котом, – точнее даже – идеи!

Глава 4

Князь Тенишев, Генеральный комиссар от России на Всемирной выставке в Париже тысяча девятисотого года, будучи в настроении самом благодушном и премного довольный неизменным триумфом Русского павильона (в коем была и его немала заслуга), изволил лично экскурсировать небольшую группу репортёров и промышленников из французской провинции. Республиканцы по убеждениям, франки однако же с большим пиететом относятся к титулованной знати, и князь, не лишённый тщеславия, пользуется возможностью появиться лишний раз в прессе.

Ведя себя чрезвычайно предупредительно, и в то же время не умаляя достоинства дворянина из старинного татарского рода, Тенишев с большой живостью и экспрессией рассказывал гостям о русской промышленности и искусстве, показывая представленные на выставке образцы. Являясь человеком, сведущим в делах промышленности, и одновременно тонким ценителем искусства, князь производил самое приятное впечатление, и осознавал это. Осанистый, представительный, хотя и несколько огрузневший с годами, Вячеслав Николаевич в глазах французов само олицетворение если не России, то как минимум высшей российской аристократии.

Предупредительность человека столь знатного и значимого изрядно льстила провинциалам. Не опускаясь до панибратства и блюдя княжеское достоинство, Тенишев исхитрялся оставаться дружелюбным и демократичным. Будучи человеком светским, известным ценителем женщин и азартных игр, князь умел найти подход к собеседникам и совершенно очаровал французов, найдя подход к каждому.

Войдя в раж, Вячеслав Николаевич искромётно и остроумно шутил, лукаво улыбался и исхитрялся вести беседы едва ли не с каждым французом по отдельности, и одновременно всеми разом. Экскурсия выходила головокружительно интересной, и провинциалы едва ли не с благоговением слушали князя.

– Здесь вы можете видеть… – и князь изящным жестом указал тростью на павильон каслинского литья и замер безмолвно. Трость медленно опустилась на пол, а Тенишев, будто споткнувшись в танце, всё никак не мог подобрать слова и повторил зачем-то:

– Здесь вы можете видеть… – и Вячеслав Николаевич начал мучительно подбирать слова, но репортёры, почуявшие сенсацию, закружили голодными акулами, разом стряхнув с себя флёр княжеского очарования. Единственная ошибка, даже просто заминка…

… и вот уже ветреные французы бросили недавнего кумира, кинувшись навстречу свежей сенсации Парижской Выставки.

А сенсация, подвязав неторопливо мочальную бороду под вспышки фотоаппаратов, выпрямилась, подхватив с брусчатки аккордеон, и над толпой, охочей до скандалов, разнеслось разухабистое…

– А в моей стране всё есть: есть в ней нефть и лес[7] в ней есть. Уголь есть, и никель есть, меди в ней не перечесть! Есть в ней золото, алмазы, изумруды и топазы! Как же так, в стране всё есть, а народу нехер есть! Как же так, всё есть в стране, а народ живёт в говне! Ла-ла-ла-ла-ла, ла, ла!

У Тенишева заныли зубы от ненависти, а сенсация, приплясывая с аккордеоном и не стесняясь корчить рожи, подобающие клоуну из самого низкопробного балагана, повторила куплет, уже на французском. И снова на русском…

– А в моей стране всё есть, есть зерно и мясо есть, есть лосось и осетры, в них полным-полно икры. Есть и овощи и фрукты и молочные продукты. Как же так, продукты есть, а народу нехер есть? Как же так, всё есть в стране, а народ живёт в говне?

Отчаянно пытаясь сохранить невозмутимый вид и понимая, что решительно… да просто не черта не выходит! Какой там невозмутимый… Чувствуя, как подрагивают руки на рукоятке трости, Тенишев нашёл глазами служителей, и уже готов был отдать приказ, но живо представил последствия и сделал ровно то, что мог в этой ситуации – ушёл.

Один из репортёров, минуту ещё назад едва ли не заглядывающий в рот, задёргался было на месте едва ли не в эпилептическом припадке, но оценив здраво многочисленные вспышки подле Сенсации, рванул-таки за князем, придерживая шляпу на разом вспотевшей голове. И закружил вокруг, с волчьей совершенно повадкой раздёргивая внимание вопросами.

Отвечая не всегда впопад, Тенишев цедил слова сквозь зубы, думая явно о своём, и в думах этих не было место провинциальному шакалу пера, мнящему себя гиеной клавиатуры. Зря, очень зря…

– Всё было хорошо, пока не появился Панкратов!

– А в моей стране всё есть, – будто отозвался молодой человек, – государственный совет и министров кабинет, камергеры, адъютанты, генералы в аксельбантах, губернаторы и мэры и князья-акционеры, как же так, они все есть, и им всем не нехер есть? И отлично жить в стране, где народ живёт в говне!

Грубое, босяцкое остроумие песни, недавно ещё вызывавшей у князя тонкую усмешку, будто кипятком ожгло самолюбие.

«– И ведь всё вроде бы…» – мелькнуло в голове Вячеслава Николаевича, но зло мотнув головой, генеральный комиссар, вытряхнул будто чужие мысли…

«– Это совсем другое дело! Как он посмел?! Зачем?! Международное мероприятие, и такое… такой скандал! Да ни один русский никогда…»

Задыхаясь от ярости и одышки, князь поспешил прочь, вколачивая трость в асфальт в такт быстрым шагам, будто в голову мальчишки, ставшего разом – ненавистным!

* * *

– Доброе утро, кумир босяков и гимназистов, – поприветствовал меня Мишка поутру, отвратительно бодрый и свежий, будто и не лёг далеко заполночь.

– Доброго… што там пишут? – я походя отобрал у него газету, и зевая во всю ширь отдраенного поутру рта, принялся проглядывать статьи, шелестя страницами. Брат, не став спорить, взялся за корреспонденцию, которой нас просто завалили.

Прочитав заголовок с громким названием, я окончательно проснулся, раскочегаривая было мозг в разбег, но как оказалось – зряшно. Репортёр не без остроумия скомпоновал известные всем факты и собственные свои домыслы с невнятными, буквально выплюнутыми ответами Тенишева.

– Не самое скверное титулование, – отозвался я наконец, отвлёкшись на горнишную, вкатившую в номер завтрак. Наделив девицу не слишком щедрыми чаевыми и благоразумно не поняв намёков интимного характера, запер за ней дверь и сел завтракать.

– Да уж, – захмыкал брат, усаживаясь напротив и подвигая к себе бриоши, – тебя за прошедшую неделю как только не титуловали… не надоело ещё?

– Заранее надоело, Миша! Но работает же?

– Работает, – признал он, не отвлекаясь от завтрака.

– Ну и всё… а прочее переживу.

Брат скептически поглядел на меня, но продолжать неприятную тему не стал, и на том спасибо. Жалею уже, что предложил принести себя некоторым образом в жертву общим нашим интересам, сместив фокус внимания на свою нескромную персону.

Вышло удачно, и ныне я во Франции более чем известен, соревнуясь по медийности с такими фигурами, как кайзер Вильгельм и президент Крюгер. Правда, всех нас разом бьёт покойная Виктория, и обсуждение политического наследства старухи занимает умы всего мира.

– Вопрос с Военгским и Ивашкевичем решили положительно, – озвучил Мишка, вскрывая очередное письмо.

– Только сейчас? – неприятно удивился я, но брат только щекой дёрнул, передав мне письмо и вскрывая очередной конверт.

Я же, проглядев короткое сообщение, всерьёз задумался. Илья с Адамусем мужики харизматичные, и имеют что сказать на любой вопрос, да и с эрудицией у них всё здорово. Прибудут они вместе с летадлами, и сходу можно будет развернуть мощную рекламную компанию как ВВС Южно-Африканского Союза и моих талантов инженера, так и русской фракции. Но вот до того…

При всем уважении к себе, продержаться ещё пару недель на одних только эпатажных выходках и лекциях об Англо-бурской войне с позиции пилота будет сложно. Разбавить это Хитровкой можно, но вот стоит ли?

Здесь и сейчас нужно дать упор не на реалиях Российской Империи, а именно на Африке вообще, и особенно на русской её составляющей. В противном случае интерес обывателей может скатиться к трущобам Москвы и обсуждениям реальных и гипотетических моих похождений, не вполне укладывающихся в рамки обывательской морали.

Тема безусловно интересная, но её мы отодвинем на сильно потом, когда продавим наконец интересы Русских Кантонов, притом как в привязке к Южно-Африканскому Союзу, так и отдельно. Есть у нас и интересы сугубо местнические, связанные с развитием сугубо нашей, русской государственности и промышленности.

Вот тогда-то и придёт черёд пишущимся в стол рассказам о русской деревне, Хитровке и российском общем неустройстве. Будем продавливать всеми силами свободу передвижения для граждан Российской Империи независимо от сословий.

– О чём задумался? – поинтересовался Мишка, промокнув салфеткой рот.

– О фокусе внимания. До прибытия Ивашкевича с Военгским ещё куча времени, и думаю вот, чем бы занять парижан, не превратившись в цирковую обезьянку и не наскучив им окончательно.

– Так остро стоит проблема? – удивился брат, – Да не вскидывайся ты! Я сам тот ещё обезьян, только што более… хм, военизированный. Это притом, что с меня не снимали обязанностей адъютанта Снимана, да и интересы русской фракции на мне.

– Не первой скрипкой, – поправился Мишка, заметив мой скептицизм, – и даже не второй. Но я, хм… один из идеологов этого начинания, пусть даже и вышло это отчасти случайно. Ну да это ты знаешь. И связь с африканерами на мне.

– Феликса бы сюда… – протянул я с тоской, вспоминая поляка с колоссальными организаторскими способностями и могучей харизмой.

– Не-е… – брат даже головой замотал для пущей убедительности, – без него Кантоны рассыпаться могут вплоть до полной анархии! Сам знаешь, каковы наши старцы бывают! Бараны упёртые, при всём моём уважении! Да и африканеры могут учудить што-нибудь этакое, из ряда вон. Без Феликса никак!

– Санька не помешал бы, – озвучиваю, покусывая губу, – ты не знаешь, он там сильно нужен? Нет, я помню, што он мой зам по ВВС, но если африканеры начали нас отодвигать с занимаемых позиций, то есть ли смысл держать его там?

– Уточню, – кивнул Мишка, помечая в ежедневнике, – Здесь ты крупно прав, Санька сам по себе наши позиции в ВВС не удержит – ни возраста ни хватит, ни, пардон, авторитета.

– Впрочем, – перебил он сам себя, – не факт, што и ты бы удержал их.

– Если уж Крюгер… – отозвался я уныло, обвиснув носом.

Мишка угукнул и застыл.

– Так… – ожил он наконец, – а ведь и в самом деле! Ты как? Быстро свои конструкции повторить сможешь? Ну эти… скульптуру вращающуюся и самоходку из реечек[8].

– Сложного там ничего, важнее саму концепцию придумать… а што, до Европы не дошло? Странно… ну ладно, не важно. Мастерскую только найти, и…

– Не надо! Ну то есть надо, – перебил брат, – но… сама концепция мастерской на улице, а?! Не подготовительные работы, а сама сборка. Садишься вот так, собираешь самоходку свою из реечек, а потом – па-аехали! А?!

Глава 5

Получив незаслуженный совершенно разнос от Урусова[9], Илья Аристархович покинул кабинет с видом человека, оскорблённого до глубины души. Всей своей фигурой демонстрируя, что Его Высокопревосходительство ныне решительно не в духе, и вызывая то злорадные, а то сочувственные пересуды, чиновник продефилировал по коридорам посольства и удалился от мира, запершись в своём кабинете.

Лишь только захлопнулась дверь, оскорблённое выражение сменилось презрительной усмешкой. Ещё лет десять назад он воспринимал подобные вещи всерьёз, пропуская их через сердце и саму душу. Всё-то ему казалось, что вот-вот его заметят, оценят… Не оценили, не заметили.

Горя службой, он жил интересами МИДа, воспринимая их как свои. А повышения получали другие, и часто – незаслуженно.

Нынешний посол личность совершенно серая, невыразительная настолько, насколько это вообще возможно! Но… происхождение, чорт бы его побрал! И сколько таких Урусовых…

Пропитавшись за десяток лет цинизмом и горечью едва ли не насквозь, и поняв окончательно, что упёрся в карьерный потолок, Илья Аристархович едва ли не с облегчением воспринял приятного незнакомца, подсевшего к нему в ресторации. Быстро уловив даже не предложение, а намёк на него, чиновник с ловкостью опытного дипломатического работника построил разговор так, что не прозвучало речи о разведках, вербовке и интересах спецслужб. И упаси Боже от расписок!

С того самого дня Илья Аристархович писал иногда письма своему близкому другу, а то и встречался с ним где-нибудь на природе, ведя совершенно приватные дружеские беседы. В вину дипломату можно было бы поставить разве что некоторую неосторожность в разговорах, да и нужно было бы сперва доказать её, эту вину.

Выигрывая иногда изрядные суммы в карты, а то и получая приятные дорогостоящие безделушки к разным датам, Илья Аристархович приятно оброс имуществом во Франции, весьма уверенно глядя в будущее. А главное, болезненная его жажда признания, снедавшая все эти годы посольского работника, безвозвратно ушла прочь.

Встав у окна, он полной грудью вдохнул парижский воздух и улыбнулся, мечтательно щуря глаза, вглядываясь в светлое будущее. Ах, этот политический кризис… можно ожидать приятных подарков и крупных выигрышей в карты, а к небольшому, но вполне доходному поместью в Провансе добавится, быть может, квартира в Париже… Пуркуа бы и нет?!

– Алло, алло, Джиент, какие вести?

Давно я дома не была –

Пятнадцать дней, как я в отъезде,

Ну, как идут у нас дела?

Стоя у окна, Илья Аристархович мурлыкал себе под нос песенку, ставшую разом популярной во Франции и Российской Империи – благо, небезызвестный Возмутитель Спокойствия озаботился переводом. Талантливый всё ж таки молодой человек!⠀

– Всё хорошо, прекрасная маркиза[10],

Дела идут и жизнь легка.

Ни одного печального сюрприза

За исключением пустяка.

Так, ерунда, пустое дело –

Кобыла ваша околела.

А в остальном, прекрасная маркиза,

Всё хорошо, всё хорошо.

– Алло, алло, Марсель, ужасный случай!

Моя кобыла умерла!

Скажите мне, мой верный кучер,

Как эта смерть произошла?

– Всё хорошо, прекрасная маркиза,

Всё хорошо, как никогда!

К чему скорбеть от глупого сюрприза?

Ведь это, право, ерунда!

Кобыла что? Пустое дело –

Она с конюшнею сгорела.

А в остальном, прекрасная маркиза,

Всё хорошо, всё хорошо!

– Алло-алло, Паскаль, мутится разум!

Какой неслыханный удар!

Скажите мне всю правду разом –

Когда в конюшне был пожар?

– Всё хорошо, прекрасная маркиза,

И хороши у нас дела!

Но вам судьба, как видно, из каприза

Ещё сюрприз преподнесла:

Сгорел ваш дом с конюшней вместе,

Когда пылало всё поместье!

А в остальном, прекрасная маркиза,

Всё хорошо, всё хорошо!

– Алло-алло, Лука, сгорел наш замок!

Ах, до чего мне тяжело!

Я – вне себя.

Скажите прямо,

Как это всё произошло?

– Узнал ваш муж, прекрасная маркиза,

Что разорил себя и вас,

Не вынес он подобного сюрприза

И застрелился в тот же час.

Упавши мёртвым у печи,

Он опрокинул две свечи,

Попали свечи на ковёр,

И запылал он, как костёр,

Погода ветреной была –

Ваш замок выгорел до тла.

Огонь усадьбу всю спалил,

А с ней конюшню охватил.

Конюшня заперта была,

А в ней кобыла умерла.

А в остальном, прекрасная маркиза,

Всё хорошо, всё хорошо.

… и все, до последнего парижского Гавроша знали, что под Прекрасной Маркизой подразумевается Николай Второй, отчего песня приобретала – особый шарм. А русский император приобрёл – прозвище.

* * *

– Опий, – констатировал морозно Военгский, мягко поставив чашку и выворачивая на излом задрожавшую руку стюарда-индуса, впечатывая слугу пухлым лицом в разбившийся фарфор. Разом посерев, индус закричал тонко и пронзительно, забился раненной птицей, суматошно и бестолково. А помор, не меняясь в лице, столовым ножом пригвоздил вывернутую кисть стюарда к столу.

Качнулся на стуле Адамусь, падая назад и выхватывая дерринджер. Выстрел остановил длиннорукого первого помощника, рванувшегося через стол. Долговязый ганноверец упал размозженным черепом в блюдо с бисквитами, и кровь его, вперемешку с мозгами, тут же почти потекла по скатерти, делая происходящее вовсе уж сюрреалистическим.

Прыгнул через стол Чиж, хватая капитана за отворот сюртука и выворачивая руку, потянувшуюся во внутренний карман. Ударив головой в переносье, он тут же, обвив капитана подобно очеловеченной анаконде, сломал тому правую руку и для верности – впечатал затылком в переборку.

– Попили чаю, – озвучил Санька омертвелым голосом, обшаривая внутренние карманы капитанского сюртука, став обладателем новомодного пистолета «Браунинг». Не останавливаясь на этом, он вытряхнул на пол портсигар и записную книжку, а пару секунд спустя, обрезав ворот сюртука, а потом и рубахи, закрутил капитану руки за спиной.

– Связать, – коротко бросил он подчинённым, и Адамусь, не теряя времени, рванул с ганноверца уже ненужные тому подтяжки, обрезав складным ножом.

Помор тем временем, в запоздалой попытке отыграть время, вбивал индусу кляп из его собственного головного убора. Стюард, совершенно невменяемый от боли и страха, всё бился и стонал страшно, на одной ноте. Пухлое его лицо, изрезанное о фарфор самым невероятным образом, кривилось в причудливой гримасе, а потёки крови, смешанные с крошками марципана выглядели пугающе и дико. Сквозь прорезанную до кости щёку виднелись гнилые зубы, окрашенные кровью, и он всё выл и выл…

Помертвев совершенно лицом, Илья вбил ему таки кляп, пригвоздил вторую руку к столу, и обыскал, не слишком церемонясь. На стол лёг странный волнистый кинжал, испещрённый бороздками и внушающий опаску одним только видом. Затем последовала удавка, несколько пузырьков и предметы явно религиозного назначения, отставленные пока за ненадобностью.

Адамусь тем временем обыскал убитого, и не найдя ничего, поморщился досадливо, спешно перезаряжая дерринджер и тут же вставая сбоку от двери. Надежда, что экипаж пакетбота не услышит выстрел из-за шума работающего двигателя, была невелика. Гадать же о вовлечённости моряков в заговор, равно как и о масштабах оного, решительно не ко времени.

Дверь распахнулась без стука, и в кают-компанию влетел настороженный моряк, вооружённый винчестером. Вытянув шею вперёд, он крепко, но неумело сжимал оружие, намертво впившись пальцами в цевьё и приклад. Адамусь, стоящий наготове, встретил того ударом в горло, и тут же рванул на себя, подбивая одновременно ноги.

Выстрел! И влетевший в кают-компанию моряк, получивший от своих же пулю в спину, уже мёртвым добежал до накрытого стола, улёгшись рядом с ганноверцем.

Разрядив в стрелявшего деринджер, и вроде бы даже удачно, литвин захлопнул дверь, которую общими усилиями перегородили опрокинутым столом и подпёрли двумя трупами.

– Допросить, – приказал Санька, и тут же, не ожидая, пока противники опомнятся, единым движением выскользнул на палубу с другой стороны в открытый иллюминатор. Не успев коснуться ногами палубы, он наткнулся на воинственно распушившего усы немолодого боцмана, подбежавшего с дробовиком, но успел выстрелить первым, подхватив трофейное оружие и патронташ, наскоро обыскивая убитого.

На этом успехи его фактически и закончились, и всё, что Чиж успел, так это залечь на крыше кают-компании, осложнив проход к двери. Распластавшись на крыше медузой, он сделал лишь два выстрела, задев нападавших. Чертыхаясь про себя на незнакомое оружие, он замер, готовый ждать часами.

На некоторое время воцарилось тишина, затем донеслись отзвуки перебранки среди экипажа, и пакетбот встал, а в машинном отделении что-то залязгало. Несколько минут спустя от пакетбота отделился вельбот и понёсся к виднеющемуся вдали берегу. С кормы вельбота часто и довольно-таки метко стреляли, не давая Чижу возможности прицелиться, пока не отошли достаточно далеко. Ну а потом начались переговоры…

Оставшиеся на пакетботе моряки, все как один новенькие, клялись всем святым, что ни сном, ни духом… и у пилотов не было оснований не верить им. На всякий случай их оставили под присмотром одного из немногочисленных пассажиров, вооружив упитанного португальца и пообещав тому все блага за содействия.

Благоухая нервным потом и перегаром, тот мрачно сидел на палубе в обнимку с дробовиком, пребывая в самом скверном расположении духа. Человек опытный, он уже понял, что вляпался со всего размаху в игры если не государств, то как минимум крупных корпораций. Молясь деве Марии и богохульствуя одновременно, торговец пребывал в мучительных раздумьях и надеялся, что ничтожная его персона не заинтересует Сильных Мира Сего.

Помор, как бывший судовой механик, поспешил к двигателю, полный самых дурных предчувствий, ну а литвин с Чижом немного прибрались в каюте, сделав её не настолько инфернальной.

– Встали, – мрачно доложил Илья, поднявшись наверх, – а починимся, нет ли… не знаю пока, смотреть надо. Были бы детали да время…

– А вот со временем, боюсь, у нас всё плохо, – констатировал Адамусь хладнокровно, – на чай с опиумом позвали нас одних, и очень даже возможно, что не просто так, а загодя, к условленному времени и месту.

– Думаешь, ждут? – задумался Санька, – хотя да… логично. Кто вот только…

– Англичане, – пожал плечами Илья.

– Не скажи, – качнул головой Чиж, – ситуация может оказаться и более… н-да…

По горячим следам, пригласив несколько пассажиров и представителей экипажа как свидетелей, наскоро устроили допрос. Индус, перевязанный уже, впал в подобие транса, и из его не вполне связных речей все удостоверились только, что служил он некоему «Господину», и что заговор с попыткой похищения пилотов и летадл имел таки место быть.

Несмотря на некоторую бессвязность рассказа, присутствующие удостоверились в этом, равно как и в отсутствии принуждения к индусу во время допроса.

– Сектант какой-то, – пыхая праведным гневом высказал своё мнение преподобный Ниам Эннис, обозрев арсенал и уделив особое внимание кинжалу и предметам культа, – как бы не из тугов[11]!

Сомневаясь в принадлежности индуса к секте убийц, Санька не стал спорить с многоопытным преподобным, исколесившим добрую половину земного шара с библией в руках и арифмометром Однера в сердце. Восхитившись кругозором и прозорливостью мистера Энниса, он приобрёл его расположение и окончательно уверил свидетелей в несомненной опасности индуса, смягчая заодно впечатление от изрезанной физиономии и пробитых рук последнего.

– Связать бы его, господин офицер, – нервно попросил один из матросов, запереглядывавшись с дружками, – а то не дай Бог чего! Слыхивал я про эту публику, да всё больше такого, о чём к ночи ближе и вспоминать не хочется.

Связав индуса и щедро напоив его раствором опиума до состояния овоща, приступили к допросу капитана. Здесь ситуация была ещё сложней, сумеречное сознание судовладельца позволило лишь установить наличие судна, с коим предстояло встретиться в условленном месте, да тот факт, что он не этнический ирландец, а вроде как англичанин, но и это неточно.

Переглядываясь многозначительно, разошлись на работы. Пошли разговоры и самые дикие слухи, моряки всё больше начали склоняться к тому, что бросить к чертям вставшее судно, сколотить из досок плот и плыть к берегу.

А пилоты, равно как и все разведки мира, разбираются сами, чорт бы их побрал! Без них!

Пока экипаж не договорился до бунта, Чиж, опасно блестя глазами, собрал их и разъяснил весьма жёстко, что мятежниками и пиратами они не являются очень условно, и если вдруг что, решение это подлежит самому скорому пересмотру.

– Точка в этом деле может стать и свинцовой, – подытожил он, – ясно?

Репутация у Медоеда на Африканском континенте самая пугающая, и спорить желающих не нашлось. Проблеяв недружное согласие, моряки, подгоняемые если не энтузиазмом, то страхом, принялись за работу.

Конструкция пакетбота предполагала не только паровой двигатель, но и паруса, весьма не лишние при плавании в африканских водах. С горем пополам подняли паруса, и подгоняемые матом Военгского, направили движение судна в сторону берега.

Поползли, давая едва ли три узла в час и молясь всем богам и святым о том, чтобы успеть. Моряки хотели просто доплыть, а там… хоть трава не расти! Вплавь!

У пилотов же…

… были иные планы.

Глава 6

Арендовать мастерскую с художественной галерей, а хоть бы и без, не вышло. Творческий мой настрой и готовность переплачивать втридорога столкнулись с реалиями, разлетевшись стеклянными осколками.

Художники со всего мира, съехавшиеся в Париж на Всемирную Выставку в отчаянной надежде прославиться, тараканами расползлись по городу, оккупировав мало-мальски подходящие помещения. Годами пустующая сырая мансарда, хоть сколько-нибудь годная под мастерскую художника, и расположенная не вовсе уж в предместьях, сдавалась по ценам совершенно заоблачным. Помещение порой по пять-семь раз меняло арендатора, с каждым разом повышаясь в стоимости.

За мастерские интриговали, дрались и порой дуэлировали, что вовсе ни в какие ворота! Ходили и более дикие слухи, верить в которые было ну решительно невозможно! А потом оказывалось, что – да, чистая правда, притом не вся, на деле же…

… и шёпотом на ухо – вовсе уж компромат и гадость. Верить ли, нет ли… каждый решал сам. Нравы в богемной среде Парижа более чем свободные, порой неприятно удивляя даже моё бывалое альтер-эго. С другой стороны, люди творческих профессий столь же творчески подходят к распространению слухов.

Сплетни, подтасовка фактов и прямая ложь среди них – норма. Встречаются люди, порядочные на первый взгляд, но и они выкидывают порой вовсе уж из ряда вон выходящее. Кажется иногда даже, что будто бы через силу, по некоей обязанности представителя творческого цеха, и если нет за человеком грязных скандалов, то он не Творец, а ремесленник.

Владельцы помещений, раздувшиеся от золота и собственной важности, при одной только попытке поговорить на тему аренды, раздувались африканскими жабами, выкатывая порой совершенно несообразные условия. Я готовы был переплатить втрое, вчетверо… но не в десять же раз?!

Самомалейший успех одного из многочисленных художников, удостоенного пары строк в газете, вызывал безумный совершенно ажиотаж как у его коллег по творческому цеху, так и у владеющих помещениями буржуа. Цены ползли и ползли вверх, а самое главное, люди готовы платить!

Безденежные предлагали в отчаянии собственные произведения, посвящения щедрому меценату и даже самих себя… в любом варианте! Раздутый этот ажиотаж, с наркотическим совершенно угаром и решительно нездоровый, превышал все мыслимые пределы здравого смысла.

Один из владельцев, согласившийся на переговоры, несколько раз за время разговора повышал стоимость аренды, а потом и вовсе – выкатил непременным условием собственное возвеличивание моими силами. Буквально вымороженный подобной наглостью, я выслушал-таки предложение. Это было решительно непросто, поскольку буржуа, видя моё молчание, принял его за смиренное согласие, и больная его фантазия генерировала всё новые и новые условия.

– … будьте любезны прибыть к нам на обед без опозданий, мы пригласим фотографа и соседей, и будет очень некрасиво заставлять их ждать. Расскажите несколько историй… Да! Непременно захватите с собой несколько сувениров! Вы же догадались привезти их из Африки?

– Хватит, милейший, – прервал я токование буржуа и подозвал официанта, оплатив свой кофе.

– Вы не понимаете! – ударил в спину отчаянный вопль, но я даже не стал оглядываться, – Вы…

Сдвинув шляпу к переносью, дабы не быть узнанным, направился бродить по улочкам Парижа, пребывая в самом дурном расположении духа. Обращаться к парижским своим знакомцам за услугой решительно не хочется, хотя тот же Вильбуа-Марейль пользуется колоссальным авторитетом во Франции и настроен ко мне вполне дружественно.

Но быть должным… Не имея ничего против генерала, я помню, что он военный и начинающий политик, и стоит только мне оказаться ему должным, как из самостоятельного игрока я рискую превратиться в чужую фигуру.

Не что чтобы я вовсе уж новичок в политике, но это даже не другой уровень, а пожалуй, что и цивилизация. Ориентируясь немного в сложных взаимоотношениях народов и племён Палестины, я не могу пока уловить логику народов цивилизованных, а точнее – представителей так называемого Высшего света. Очень уж много символизма в их птичьем языке жестов и полунамёков, предполагающем у собеседника схожее воспитание, образование и даже мировоззрение.

Племена бедуинов или разнообразные иудейские секты опираются на вывернутую подчас, но всё ж таки логику, которую можно ухватить хотя бы вчерне. Даже сами обычаи их, подчас весьма странные человеку постороннему, всё ж таки предполагают большое снисхождение к гостю. К тому, что он может оказаться человеком из другого совершенно народа и вероисповедания. Полагая себя безусловно правыми и праведными, они не мнят себя центром Мира.

В Европе, как я успел уже убедиться, большое значение имеют формальности и мелкие, неуловимые подчас детали, непостижимые человеку со стороны. С этим нужно если не родиться, то как минимум прожить лет десять, непременно притом вращаясь в Свете.

Стократно сложнейший язык жестов, символов и недомолвок. Ошибиться легко, и думая, что ведёшь обычную беседу, можно криком кричать на этом птичьем языке, объявляя себя сторонником, а то и вассалом какого-нибудь политика.

Есть мастера, способные так «сыграть» собеседника, что он не сможет возражать, даже понимая суть происходящего. А уж если не понимает…

Через полгода-год я, пожалуй, разберусь хотя бы немножко в этих хитросплетениях, да и покажу себя заодно хоть каким, а игроком. Не фигурой.

Сейчас же, не имея толком репутации именно что европейской, да ещё и имея за спиной не надёжный тыл, а враждебную фракцию Крюгера, вляпаться могу буквально на ровном месте. Точнее даже – вляпают, это к гадалке не ходи!

И чорт бы с ней, с моей репутацией! Утрусь. Перешагну и дальше пойду. Но это сам. Будучи частью русской фракции Южно-Африканского Союза, подвисшей на волоске в этом самом Союзе, рисковать права не имею.

Погрузившись в размышления, я бродил по улицам, избегая инстинктивно людского столпотворения, и забрёл на старые улочки. Не трущобы ещё, но дома не новые, местами с облупившейся штукатуркой и прочими следами небогатой совершенно жизни. Ну и сарайчики и сараюшки, пристроенные кое-где очень утилитарно, добавляли пейзажу уютной реалистичности.

Когда же вокруг начала кружить стайка подростков, я усмехнулся ностальгически, вспомнив милые моему сердцу московские улочки и Молдаванку, с их неизменным делением на своих и чужих, которым так и надо!

– Месье, – неожиданно робко обратился ко мне главный, крепко сбитый парень лет шестнадцати, с намозоленными костяшками кулаков, – вы же капитан Сорви-голова? Можно автограф?

Можно было автограф… и поговорить, и поделиться наболевшим… Вот честно, с поправкой на язык и некоторые, сугубо местные реалии, как дома! Всё ж таки я дитя рабочих предместий, как ни крути!

Загомонили разом, как это водится у парижан и одесситов, но если всем всё понятно, то почему бы и не да?!

– Вы ещё и художник, месье капитан?!

– Самую… – пальцами показываю, – чуточку. Вот мой брат, тот настоящий художник… талант необыкновенный.

– Медоед?! – ахнул один из мальчишек, и снова – галдёж.

– Он самый. А я так… хотел кинетическую скульптуру сделать.

– Кине… что? – осторожно поинтересовался крепыш Ренар, судя по ставшей масляной роже подозревающий что-то очень похабное. Объяснил…

– Месье! – возопил тот, – Так может, и это… пойдёмте!

Сбиваясь то в плотный клубок, то растягиваясь на пару десятков метров, компания наша потянулась тёмными переулочками, годами не видящими солнца. В проулочках этих отчётливо попахивало мочой, и не только притом кошачьей.

Но встреченные люди, при всех социальных маркерах рабочих и мелких торговцев, выглядят куда как более благополучно в сравнению с российскими поддаными. К немалой моей горечи…

– Вот! – с гордостью сказал Ренар, подведя меня к слесарной мастерской, расположенной прямо на первом этаже. Прямо на улице, под широким навесом работал старик с роскошными совершенно усами из тех, что выращивают годами и лелеют пуще здоровья. Непосредственно в мастерской трудились двое мужчин помоложе, обладающие явным фамильным сходством, и поглядывающие на нас очень недружелюбно.

– Чего тебе, поганец? – покосился на моего чичероне старик, сжимая молоток покрепче.

– Не мне, дядюшка Мишель, – выпятил грудь Ренар, – а вам!

– Дева Мария… – старик уронил молоток и захлопотал вокруг с видом влюблённого юнца. И…

… оказалось, поклонник. То бишь не просто «слышал-знает», а «собирает вырезки» и прочее. Признаться, столкнулся с таким явлением впервые, и стало почему-то неловко. Всё хотелось оглянуться и посмотреть на Того Самого Капитана Сорви-Голову, который, наверное, стоит за моей спиной.

– … ну шалопай… – улыбался старый Мишель моему проводнику, и тут же – беззубо, но широко – мне. Не зная, как угодить, он всё суетился вокруг, роняя всё и сбивая на пол предметы, норовя прикоснуться, напоить чаем, зазвать в гости…

Минут через пять он немножко успокоился, а старая его, и такая же беззубая, но милая старушка-жена, уже хлопотала вокруг, прямо на улице накрывая чай. Говорили все разом, да не только владелец мастерской с внуками и мои сопровождающие, но и едва ли не все соседи, собравшие на интересного гостя.

Мишель цвёл и гордился, я улыбался, кивал, пожимал руки и раздавал автографы. Чуть погодя прибежал замыленный совершенно фотограф, и сорванным голосом велел всем не мигать. Не жадничая, я сфотографировался с хозяевами дома и Мишелем по отдельности, с Ренаром и…

… это было долго.

Два часа спустя, договорившись об аренде и закупке материалов для скульптуры, я удалился прочь, сопровождаемый разросшейся свитой.

– Благодарю, – на прощание крепко пожимаю руку Ренару, и чуть поколебавшись, всё-таки решаюсь довериться парню.

– Газетчики на тебе, потянешь? – тот аж вытянулся и разом построжел, постаршел, почуял… шанс! Короткая раздумчивая пауза… кивок.

Вот теперь – верю! Если бы сразу, без раздумий… тогда бы подстраховался.

Что ж… кажется, всё налаживается, а?!

«– Ни-хре-на!» – отозвалось подсознание, отсыпав щедрой горстью все мои проблемы, а потом разом – общие. Кольнуло сердце… но выдохнув, я наклонил упрямо голову, будто перед драчкой с самой Судьбой.

– Делай что должно, и будь что будет![12] – и вот ей-ей – проговорил, и на душе стало хоть и чуть, а легче!

* * *

– … Сен-Сир, контузия, голоса свыше, пенсия, – озвучил Пономарёнок, пробежав глазами досье.

– В отбой, – хрипло каркнул Сниман, катнув во рту изжёванную сигару и развязывая тесёмки на новой папке.

– Причина? – на хорошем африкаанс поинтересовался благообразного вида старец с глазами фанатика.

– Каста! Кхе! – прокашлялся генерал, пыхнув дымом, – Личная заинтересованность нам не нужна, а копать в его случае будут особенно старательно, уже поверьте! Слишком, кхе-кхе… много товарищей и сослуживцев на высоких постах. Помимо обычного, кхе… государственного аппарата, ещё и личные возможности, а это – риск!

– Резонно, – согласился старец, – и всё же…

– Ложный след? – понял его Пономарёнок, – И куда?

– Запас на… хе-хе! На зиму! – пожал костлявыми плечами старец, – вдруг да и понадобиться.

Сниман равнодушно кивнул, и Мишка положил папку отдельно.

– Так-так… – заинтересовался было африканер, – а-а… эпилепсия!

Папка полетела в отбой, и снова, и снова… Многочисленные папки, добытые через десятые руки таким образом, чтобы в случае чего вывести на след, пахнущий отчётливо Британией… или Австрией, США… да кем угодно! Перестраховываясь, заговорщики делали ложные следы, путая их вдвое и втрое. Так, чтобы дотошный сыщик, выйдя на след и распутав его, уткнулся в новый, вовсе уж призрачный… для человека не слишком внимательного.

Трое людей, собравшихся в гостиничном номере, играли в странную игру, правила которой они придумывали здесь и сейчас, опираясь на логику и интуицию. Разные по возрасту и общественному положению, и в тоже время – равные, хотя человеку непосвящённому понять это было решительно невозможно.

– Куда след пустим? – проглядывая очередную папку и отбрасывая её, поинтересовался старец.

– Куда понадобится, – безмятежно отозвался Пономарёнок.

– Однако… протянул старец, – и убелённые сединой мужи переглянулись.

– А если… – осторожно поинтересовался Сниман, – Россия?

– Как частная инициатива высоких сановников – в нескольких вариантах, – отозвался Пономарёнок, не изменившись лицом, – а при необходимости хоть бы и одного из Романовых. Если отбросить именно политическую составляющую, это сделать как раз проще всего.

– Учитель химии, маниакально-депрессивный психоз, – зачитал старец, – и… о как! Считает себя хе-хе… потомком герцога Бекингема и Анны Австрийской! Вариант!

– А ведь и в самом деле, – думая о своём, сказал африканер, – вариант!

– Хм… – отозвался старец и задумался, а после часто закрестился, – прельстительно, до чего же прельстительно! Но… нет пока. Миша, ты пока всех просчитай, а мы пока… хм, подумаем.

– Надо просчитать все последствия, – катнув сигару, каркнул Сниман, – но ведь и правда – вариант!

Глава 7

Запинаясь о каждую волну, пакетбот плёлся вдоль побережья Гранд-Комора[13], едва улавливая вялый ветерокрастопырившимися парусами, совершенно недостаточными для нормального хода. Обвиснув грязными тряпками, они иногда совершенно опадали, а потом хлопали вдруг под редкими порывами ленивого, будто бы потягивающегося спросонья Эфира. После сонное божество снова впадало в ленивую дремоту, и тихое его дыхание едва касалось парусов «Каллисто».

Капитанствующий Военгский поглядывал озабоченно на хлопоты прореженной команды, растянувшейся на реях, и только ругался сквозь зубы да морщил лоб в попытке найти выход из сложившейся ситуации. Решительно не хватало ни экипажа для нормальной работы с парусами, ни времени на починку двигателя, да собственно, и самих деталей.

Угнездившийся на реях сынишка одного из пассажиров, ёрзая от охватившего его азарта, и всей своей детской душой жаждая Приключения, оглядывал в бинокль горизонт, но видел покамест только блики от длинных волн Индийского океана. Пилоты и экипаж разом надеялись на встречное судно, и опасались увидеть в нём преследователя. Двойственное положение, да при совершенно непривычной для их воинственных, деятельных натур беспомощности, кислотой ело нервы и души.

Морони[14] уже миновали, и океанская трасса, и без того совсем не оживлённая, опустела окончательно. Даже рыбацкие судёнышки не попадались уже несколько часов кряду в опустевшем океане. Были предложения повернуть назад, в порт, но капитан решительно отверг их как негодящие.

– Судно и так-то едва ползёт, – сдерживая раздражение на сухопутных, не понимающих самоочевидных для него вещей, ответил Илья, – и это при попутном-то ветре! Ежели повернуть обратно, так оно вплавь-то быстрее выйдет.

– Н-да… – выдохнул Санька, поводя плечами и всем застоявшимся телом, – так даже? Ладно, ты нас хоть к делу пристрой, а то ажно моченьки нет!

– А… идите вон, – мотнул головой капитан, не отходя от штурвала, – хоть какая помощь!

Плохо понимая непростую морскую работу, лишними пилоты всё ж таки не стали, восполнив недостаток знаний отменной тренированностью и острым умом. Срывая канатами мозоли, они хоть так старались забыться, не думать!

Капитан, хмуря брови и щурясь, всматривался в береговую линию, сложенную из вулканических пород, не находя хоть сколько-нибудь подходящего места. Решительно, чорт побери, не то!

Была мысль высадить хотя бы пассажиров, обезопасив их от неизбежных случайностей. Однако же обстановка на Коморах такова, что нет никаких сомнений, где безопасней – на берегу, с недружественными аборигенами, или на борту судна, преследуемого неизвестными, но всё ж таки европейцами.

Среди белых встречается всякая сволочь, но чем дальше эта сволочь от европейской цивилизации, тем больше она мнит себя её носителями. Обстреляв из орудий мирную деревеньку аборигенов и добив выживших, убийца может весьма предупредительно отнестись к попавшим в беду европейцам, отдав порой едва ли не последнее и ничуть о том не жалея.

Если это белые женщины, дети и очевидные некомбатанты, то такого рода поведение считается скорее даже ожидаемым. И хотя некоторые пассажиры «Каллисто» европейцами являлись только отчасти, но в этих диких местах они считались если и не за своих, то как минимум расово близкими. Носителями культурного кода.

– Хоть и суеверия… – сказал наконец решительно капитан, – да што я теряю?

Сбегав в каюту, помор принёс специальную палочку, и старательно не обращая внимания на любопытные взгляды, принялся заговаривать ветер, ругая жену ветра противного и ласково называя жену ветра нужного. Делая на деревяшке засечки, он выбросил её в море, принявшись снова высвистывать ветер.

Пассажиры и экипаж глядели на это морское колдовство во все глаза, но под руки не лезли, памятуя о многочисленных морских суевериях, за несоблюдение которых можно схлопотать если не от самих высших сил, то от быстрых на руку моряков! Получасом позже действительно посвежело, и Эфир туго надул паруса, увеличив скорость хода чуть не вдвое.

Лица у пассажиров сделались задумчивыми и уважительно опасливыми, а у моряков – напротив, разгладились, ибо во все времена квалификация настоящего морского волка подразумевала некую чертовщинку! Кто-то из моряков вспомнил о поморах, как о настоящем морском народе, и заходили разговоры по экипажу, путаясь со слухами о Медоеде, и странным образом успокаивая.

Появилась наконец надежда на благополучное разрешение ситуации, и даже работа пошла веселей. Если уж не Божьим соизволением, то хоть с чертовщиной, а вытянут!

– Нет, ну полная же… – и маленький, но увесистый кулак помора сбил Санькин монолог.

– Потом, – веско сказал Илья кхекающему парню, – хоть как, а пока, в море – молчи! Ясно?

Виновато кивнув, Санька постарался выбросить из головы негодящие мысли до более подходящего времени, на сильно потом.

«– Мистика, совпадение… какая, к чор… кхм, без разницы, в общем! Хотя…» – он задумался, вспоминая как своё, так и братово прошлое. Были, значица, моментики…

Запутавшись окончательно в реальных и мнимых странностях, да припомнив разом деревенские суеверия, щедро намешавшиеся в его стриженной голове с африканскими и древнегреческими, Чиж совсем было ударился в мистику, видя едва действия духов едва ли не в каждом движении паруса. Несколько погодя, успокоившись за работой, Санька дал себе зарок написать серию картин мистического характера, и выбросил до поры эту историю из головы.

«Каллисто» резвее побежал вдоль береговой линии, и на душе у всех немного отлегло. Несколько раз на воду спускали тузик[15], и Военгский как человек, компетентный разом в морских и лётных делах, отправлялся на разведку, стараясь не раздражаться абсурдностью ситуации.

Наконец, на четвёртый раз он признал берег относительно годным, и пакетботу удалось пристать достаточно близко, бросив якорь метрах в двухстах от береговой линии. Сколотив крепкий парусный плот, для чего пришлось разобрать крепление грузов, и частично – палубу, переправили в первую очередь разобранные самолёты и грузы военного характера.

Задача оказалась нелёгкой, моряки едва не утопили часть груза, решительно все промокли до нитки и сильно вымотались с переутяжелённым плотом. В самом конце уже один из морских волков ухитрился едва не утопнуть на ровном месте. Матерящийся Санька откачивал его, делая искусственное дыхание рот в рот и долго отплёвываясь после.

Потом переправили не сильно довольных задержкой нервничающих пассажиров. Благо, набравшиеся опыта (и облегчившие плот) моряки не оплошали, и хотя все промокли и отчасти помочили багаж, но серьёзных происшествий при высадке более не случилось. Даже впавшего в забытье бывшего капитана, и пребывающего в состоянии овоща индуса, переправили без проблем.

Наиболее деятельных пассажиров, пресекая разговоры и вероятную вспышку недовольства, отправили на поиски источника пресной воды и разведку. Заросли кустарника, начинающиеся близ береговой линии, особого доверия не внушают, и могут таить неприятные сюрпризы.

На Коморах в настоящее время перманентная анархия, с бесконечными войнами султанов, подавлениями восстаний и попытками французской администрации навести в этом бардаке хоть какой-то порядок. Разумеется, в свою пользу.

Масла в эту горящую свалку султанских амбиций и человеческих судеб подливает Германия, укрепившаяся на восточноафриканском побережье, да повстанцы с французского Мадагаскара, ищущие убежища или сторонников. Случаются и набеги охотников за рабами, раздражающие необыкновенно колониальную администрацию.

Санька кратко, но весьма образно заинструктировал добровольцев, особо упирая на милые местные обычаи и ненависть равно как мальгашей, так и островитян, к белым вообще.

– Без различия не только национальности, но и пола, а также возраста, – подчеркнул он, раздавая оружие из личных запасов, выгруженное из трюма, – Если в руки попадёте, убьют непременно, и повезёт, если быстро.

– Да уж знаем! – с ноткой начинающейся, и какой-то очень личной истерики выкрикнула одна из женщин, упитанная португалка с явной примесью мавританской крови, прижимая к себе сына, рослого губастого парнишку лет четырнадцати. Санька только хмыкнул, покосившись на неё, на что та только крепче прижала сына к себе, будто опасаясь, что его приравняют к мужчинам и дадут оружие.

«– Пусть её…» – мелькнуло в голове у Чижа, всем нутром почуявшего запах боли и крови от этого вскрика. Да и парнишка не выглядит таким уж тютей, но за мать переживает больше, чем за свою репутацию. А та…

… ни сама не боец, ни сыну воевать не даст. Даже если во вред. Выть будет дурниной, цепляться за кровиночку, мешая тому драться, даже если того уже убивают. Знает… насмотрелся.

А жаль, очень жаль, ещё один боец лишним не был бы, хоть даже и такой. Да и потом парню жизни не даст. К юбке привяжет, на что угодно пойдёт, лишь бы рядом всю жизнь, сынок единственный. Не высунуться, не вздохнуть… Санька ещё раз глянул на неё и выбросил прочь из головы. Балласт.

Вокруг выгруженных пулемётов Мадсена наскоро обустроили огневые точки от предполагаемого нападения коморцев. И хотя патронов к ним было прискорбно мало, но сам вид грозного оружия изрядно успокоил как пассажиров, так и моряков.

Воспользовавшись естественным скалистым гребнем и дополнив его валяющимся повсюду местным камнем, быстро оградили лагерь подобием широкой подковы, возвышающейся метра на полтора. Не бог весть какая преграда против серьёзного противника, ну да местные аборигены сойти за такового могут разве только при изрядной доле фантазии и полном небрежении к элементарным мерам предосторожности.

– Ф-фу… – выдохнул Санька, поймав ожидающие взгляды, – в делах сухопутных принимаю командование на себя!

– Есть, капитан! – без тени ёрничества отозвался Военгский, немножко играя на публику, и вместе с Ивашкевичем они взялись за сборку и предполётное обслуживание самолётов. Санька же, ощущая всем хребтом повисшую на нём ответственность, быстро определил людей на работы.

Пассажиры принялись уже серьёзней обустраиваться, достраивая укрепление, сооружая балаганчики и заготавливая дрова, для чего начисто вырубался кустарник на подступах к лагерю. Вскоре вернулись и разведчики, принеся чистой воды и местных дикорастущих фруктов, вполне годных в пищу.

Быт налаживался будто сам собой. Забулькали котлы с похлёбкой на кострах, куда полетела наловленная детворой на мелководье разнообразная морская живность. Засуетились женщины с неизменной починкой одежды, стиркой и купанием, предпринимая для того экспедиции до близлежащей речушки под охраной вооружённых мужчин.

Экипаж принялся подготавливать взлётную полосу, выделив её границы, а затем засыпая ямы и ямки камнем, щебнем и любым сором. Дело не быстрое, но и не такое уж безнадёжное, хотя рабочих рук и не хватает.

Чиж, не желая идти на конфликт с пассажирами, принуждая к работе некомбатантов, пошёл на маленькую хитрость. Не став делить людей на группы, к скорому обеду собрал всех вместе естественным образом. Женщины принялись раздавать галеты и вкуснейшую похлёбку, разлитую по простецким мискам, принадлежащим «Каллисто», и всячески суетились без нужды.

Напряжение висело в воздухе удушливым облаком дымного костра, пованивающего инфернальным запашком сгоревшей человечины. Одна искра, и рванёт всё, да как рванёт!

Скрывая нервозность, ёрзали на нагретых солнцем камнях, часто роняли ложки, вздыхали и прокашливались, ведя то излишне громкие, а то напротив, какие-то сдавленные разговоры. И все – ждали…

Три пилота, семь членов экипажа и почти два десятка пассажиров, с преобладанием женщин и детей. Толпа получилась изрядная, и есть под десятками пар глаз Саньке было неуютно, но он старательно отыгрывал роль человека бывалого, который не видит в сложившейся ситуации ничего особенного. Да собственно, отыгрывать пришлось не так уж и много…

Щурясь, он дул на ложку, неторопливо ел и также неторопливо рассказывал своё виденье ситуации, удерживая фокус внимания. Последнее давалось ему тяжелее всего. Хотя Егор и учил разным хитростям психологического характера, но сказывался юный Санькин возраст, давящий присутствующим на сознательное и подсознательное.

Пассажиры помнили о специфической репутации Медоеда, но очень уж необычная выходила ситуация. Да и репутация, она как бы и есть, но в глазах людей, которых война зацепила разве что тенью, стоила немногого.

Это была не их война и не их герои, а потому и все слухи проходили между побасенками и приключенческой литературой для подростков. Одна ошибка в поведении, и Санька станет для них всего лишь непонятным вооружённым мальчишкой, а не лицом, имеющим несомненное право отдавать приказы.

– Морони, если по прямой, менее чем в сорока километрах, – озвучил он наконец, точно рассчитав момент.

– Рядом совсем, – закивал торговец-армянин, оглаживая иссиня-чёрную бороду.

– По-прямой, – веско уточнил Санька, – тащиться по джунглям, так путь встанет как бы не вдвое больше. Даже если бросить груз – дня три, вряд ли меньше.

– Если кто-то хочет уйти – не держу, – предупредил Чиж вопросы, обведя всех взглядом, – просто помните о местных милых обычаях и о том, что аборигены в здешних пасторалях проживают с рождения, и преимущество в вооружении, даже если оно и окажется у вас, не спасёт от копья, сунутого из кустов.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался немолодой сефард, неправильно, но очень агрессивно строя фразу. Выпятив бороду, он подался вперёд, воинственно оттопыривая синеватую нижнюю губу и явно готовясь к оправданиям и долгому спору.

– Я? – деланно удивился Санька, привыкший к подобной публике, и не торопясь, черпанул ложкой, – Я не предлагаю, я делаю!

– Ф-фу… – подул он на варево, – очень вкусно! Сразу видно, настоящие женщины! Это ж надо так уметь, высадиться на диком берегу и сготовить в полевых условиях такую вкуснятину!

Польщённые женщины загомонили, и атмосфера разом стала не то чтобы вовсе уж идиллической, но всё ж таки заметно спокойней. Несколько минут потратили на обсуждение кулинарных рецептов, особенностей приготовления пищи на костре, и матримониальные планы самого Саньки и нескольких потенциальных тёщ.

– Сейчас, – всё так же неторопливо продолжил он, но уже с безмолвной поддержкой женщин, – мы делаем взлётную полосу, и вот тогда-то до Морони окажется ВСЕГО в сорока километрах.

– Вот оно как!? – воскликнул молчавший до времени армянин, и замер сусликом, уйдя в свои мысли и только яростно оглаживая бороду.

Чиж краем глаза покосился на подданного османской империи, более походившего не на купца, а то ли на матёрого контрабандиста, то ли на столь же матёрого боевика одного из революционных партий…

… и успокоился. Непонятный и неприятный занозистый тип, начавший было безмолвную, но явственную борьбу за влияние среди пассажиров, явно переключился на возможности аппаратов тяжелее воздуха. Разом ушло искрящееся напряжение, и стало ясно, что неприятности от Вазгена если и будут, то не в ближайшее время.

Здесь и сейчас этот восточный человек уже планирует что-то безусловно интересное, связанное с летадлами и с борьбой за… или против чего-то. Чиж на таких насмотрелся многажды, и по опыту знал, что вскоре армянин попытается влезть ему в душу, ради своего ли блага, или всего армянского народа – не суть.

Пусть! Есть интересные варианты…

– А это, позвольте, сколько будет время? – влез сефард с горящими глазами, и от волнения строя фразу вовсе уж криво.

– Меньше двух часов в обе стороны, – пожал плечами Чиж, – без учёта покупки нужных деталей, объяснений с колониальной администрацией и прочего.

– Это ж… – Иефет бен Абрахам покосился подозрительно на армянина и нахмурился, не без оснований посчитав того за конкурента. Сефард ещё не знал сам, в чём, но потенциал летадл пробрался к нему в голову и заворочался, гнездясь так основательно, как это вообще возможно.

– А если придут люди с моря? – подался вперёд малолетний португальский вперёдсмотрящий, после совместных приключений чувствуя себя вправе говорить с взрослыми на равных.

Вместо ответа Санька оскалился совершенно по-волчьи, и ответил с уверенностью, которую не чувствовал:

– Если мы будем в небе, то их не спасёт даже Бог!

– Так чего мы сидим! – подскочил сефард, и оказалось внезапно, что этот желчный и неприятный человек – прекрасный оратор, замечательный организатор и что самое удивительное – совершенно двужильный, неутомимый работник.

Оставив у пулемёта Вазгена, и придав ему в помощь востроглазого мальчишку-португальца, пассажиры и экипаж в едином порыве бросились на сооружение взлётной полосы. Сделали носилки из запасных парусов (за которыми пришлось возвращаться на тузике), и растянувшись на десятки метров, принялись за работу.

Таскали камни, щебень и песок, пытались трамбовать самодельными трамбовками, и менее чем через четыре часа взлётно-посадочная полоса была готова. Получасом позже пилоты, играя всё так же на публику, отрапортовали о готовности, и летадла Военгского, подпрыгивая чуть при разбежке, взлетела, распугивая местную живность неслыханным доселе зрелищем.

– К ночи ждём гостей, – с уверенностью бывалого пессимиста констатировал Адамусь, озирая необыкновенное оживление в джунглях, не думающее стихать.

После литвин с тремя членами экипажа взялся доделывать взлётно-посадочную полосу, подразумевая взлёт и посадку тяжело груженой летадлы без права на поломку или не дай бог – капотирование[16]. Доделки не самые серьёзные, требующие не столько рабочих рук и трудового энтузиазма, а скорее острого глаза и хорошего пригляда.

Санька же принялся за сооружение фортификаций, не от большой нужды даже, а желая занять людей, которые от безделья могут выкинуть что-нибудь этакое. Смутно понимая, что при нападении аборигенов подопечные ему женщины наверняка впадут в панику и будут активно мешаться, он определил им фронт работ, наказав огородить лагерь.

Так, по крайней мере, паниковать они будут в тылу, не мешая стрелкам. Да и отступить, ежели вдруг что, будет куда.

Наметив вешками границы, объяснил им суть работ, особо упирая на безопасность детей. Где почва позволяла, делали подобие двойных плетней, засыпая промежуток песком и камнем. Работа монотонная, но вполне посильная для женщин и детей. Убедившись, что у прекрасной половины их коллектива выделились адекватные лидеры, Санька удалился, забрав всех мужчин.

Предстояло ещё вырубить кустарник как можно дальше, и по возможности, устроить хоть каких-то ловушек. При всём своём скептическом отношении к боевому мастерству местных аборигенов, к стойкости своих временных подчинённых он относился немногим менее скептически.

Как нарошно, подобралась удивительная для колоний коллекция личностей травоядных, бестолковых, или напрочь негодных по причине здоровья. Не считая пилотов, сомнений не вызывали лишь Вазген и дон Лижейру, оказавшийся человеком вполне опытным и боевитым, пусть и несколько инертным поначалу. Иефет бен Абрахам, при всех своих достоинствах, человек отчаянно гражданский, а остальные…

… ещё хуже. Доставшийся ему экипаж, из числа непричастных к заговору, не иначе как нарочно подбирали так, чтобы те ни в коем случае не стали бы помехой при злодействе. Трусоватые, неумелые, негодящие… хуже не придумаешь!

Не мудрствуя лукаво и не требуя от гражданских слишком многого, Санька наравне со всеми вырубал кустарник тесаком, копал неглубокие канавки «ёлочкой», да вбивал колышки, заостряя их затем парой ударов. Не бог весть что, но впотьмах уже не побегаешь.

Работы прервали ещё до темноты, не рискуя понапрасну. Отошли за укрепление, и тут же почти раздался ликующий вопль:

– Летит! Летит! Да вон же, вон! – приплясывая, Хосе тыкал пальцами, удивляясь слепоте взрослых, а Санька только в бинокль смог разглядеть вдали птичьи стаи, грозовыми тучами вставшие над джунглями. Потом уже показался крохотный силуэт и донёсся стрекочущий звук, и Чиж подивился наблюдательности и остроте чувств маленького португальца.

– Однако… – качнул он головой, опуская бинокль и делая мысленно пометочку: обратить внимание на дона Лижейру с сыном, и по возможности законтрактовать. Лишними не станут!

Пару минут спустя тяжело приземлился Военгский, выскочив из кабины с ловкостью гимнаста и помогая выбраться пассажиру, французскому военному в ранге капитана. Обменявшись словами, Илья Митрофанович склонился над стойкой шасси и покачал её озабоченно.

– Ну как? – подбежавший Санька, по механицкой привычке, усвоенной раз и навсегда, озабоченно присел рядом и тут же сконфузился дипломатической своей промашке.

– Жан-Кристоф Дюваль, – протянул ему руку присевший рядышком военный, красивый мужчина лет под тридцать.

– Чиж Александр Фролович, – конфузливо ответствовал пилот, пожимая руку, – можно просто Александр или Алекс, как удобней.

– О! Тогда просто Жан! – улыбнулся француз, – Я настаиваю! По званию мы равны, а по должности вы много выше!

– Кхм… – Санька, у которого так ловко и красиво отобрали инициативу, смутился окончательно, но француз оказался добрым малым и совершенно не задавакой. Обсудив шасси, как-то незаметно перешли на технические особенности летадлы, даже не встав с корточек. Минут через пять они решительным образом подружились, невзирая на возраст.

Набежавшая толпа окружила француза, закружив его улыбками, рукопожатиями и поцелуями. Обаятельный и очень учтивый, он совершенно обворожил их.

– … наконец-то настоящий военный, – не без горечи услышал Санька. Впрочем, обида быстро прошла, он и сам осознавал, что ни для экипажа, ни тем паче для пассажиров, представителем настоящей власти не является. Несмотря на верительные грамоты и прочие документы, легитимность разбивалась о тот факт, что неприятности их так или иначе связаны с ним и его товарищами. На Жана, впрочем, Санька нисколько не сердился.

Помощь обещалась быть к утру, и Жан-Кристоф клялся всеми святыми, что раньше – никак!

– Двигатели на стоянке частично разбираются, производя регламентные работы, – разводил он руками, – Вы как механик должны это понимать!

Жану хотелось верить, и Санька старательно понимал, хотя червячок сомнения всё ж таки подгрызал его уверенность в новом друге. Всё чудился какой-то подвох, но вот где… Времени на обдумывание решительно нет, и он едва не выбросил свои сомнения прочь, чуть не в последнюю секунду зацепившись таки за мнемонические техники и сделав в памяти зарубку.

На горизонте тем временем заметили судно, и Военгский, прочитал сигналы:

– Стоять! – кривовато усмехнулся он, опуская бинокль, – Приготовиться к досмотру!

– Не ваш? – напряжённо поинтересовался Чиж у француза.

– Нет, – чуть погодя сказал тот, сжимая губы, – судно гражданское, и я решительно…

Но что он хотел сказать, так и осталось тайной. Рявкнула пушчонка на носу пиратского судна, и Чиж с Ивашкевичем, молниеносно повернувшись друг к другу, сыграли в «Камень, ножницы, бумагу».

Пару минут спустя летадла взлетела, и Санька, не слишком удобно устроившись на заднем сидении, ловил в перекрестье прицела приближающийся к берегу вельбот. Короткая очередь из «Мадсена»… с расстояния в полсотни метров Медоед ещё не промахивался.

Патроны прошли наискосок через вельбот, выбивая щепки и мясо. Уверенное движение шлюпки застопорилось, а с пиратского судна открыли ураганный огонь из всех видов оружия, и как бы даже не из револьверов! Второй заход… и вельбот, полный человеческого фарша, закачался на волнах, накренившись на один борт, и кренясь всё сильней с каждым мгновением.

Адамусь набрал высоту, обходя судно сзади-сбоку, и оглянувшись вопросительно назад, опустил нос летадлы вниз. Не дыша, Санька достал творение сумрачного польского гения, и держа скользкую авиабомбу, ждал…

Несколько томительных секунд, растянувшихся до бесконечности, он выжидал, не мигая глядючи на вспышки выстрелов и видя всё новые дырки от пуль на плоскости крыльев, а потом – отпустил.

– Давай! – заорал Санька, и Адамусь задрал нос летадлы вверх и в сторону.

– Попал? – не слыша сам себя, спросил Чиж, опуская голову, – Попал…

Небольшой пожар и большая паника, вот как потом охарактеризовал это Санька. Но это уже сильно потом, а пока…

… он с чувством безнадёги смотрел на оставшиеся авиабомбы конструкции Кошчельного, и не представлял даже, что может вот так – ещё раз…

К счастью, не понадобилось. На судне тоже, по-видимому, не представляли, что на них ещё раз – вот так! Дав задний ход, так и оставшееся безымянным пиратское судно кануло в подступающей ночи, и пилоты сочли за лучшее не преследовать его.

– Давай в заросли! – заорал Чиж, хлопая Ивашкевича по плечу, – Сброшу их на хуй!

Оскалившись нервно, литвин закивал и по широкой дуге прошёл вдоль границ лагеря. Обнаружив скопление людей, Санька с превеликим облегчением сбросил на них бомбы и выпустил из пулемёта несколько очередей в разбегающихся вооружённых людей.

– Ебись оно всё! – ёмко выразил Санька их общее с Адамусем мнение, и литвин, обернувшись, оскалился широко, столь же ярко ощущая отступающее безумие боя. Настроение Чижа стремительно поползло вверх…

… и столь же стремительно ухнуло. Пришло понимание, что это ещё – полприключения! Четвертинка.

Война, да и всё это приключалово, отдающее Стивенсоном и постановкой провинциального режиссёра – ерунда, по большому счёту. Да, всё было по-настоящему, с поправкой на провинциальный уровень неудачливых исполнителей. Их могли ограбить, могли убить, но… нет, бывало и опасней, и хуже.

А вот выпутаться из дружеских объятий Французской Республики без репутационных, временных и политических потерь, вот это задача! И думать ещё о гражданстве режиссёра… или всё-таки режиссёров? И…

… летадла приземлилась, скозлив немного на посадке, и Санька, изрядно прикусив язык, выбросил из головы все мысли, кроме единственной.

«– Да твою же мать…» – заезженной пластинкой вертелось у него в черепной коробке, и пожалуй, это была пусть и не самая литературная, но удивительно ёмкая фраза применительно к сложившейся ситуации.

Глава 8

Эстетствующие называют порой Бельвиль «неумытым Парижем», но мне этот рабочий квартал стократ милей аристократического Сен-Жерменского предместья или богемных улочек Монмартра. Я шёл по нему, заново знакомясь и испытывая странные чувства ностальгии и почему-то – ревности. Здесь и сейчас это очень французский район, и мне остро не хватает польских мясных лавок, кошерных магазинов и вывесок разом на армянском и французском. Такой знакомый и такой…

… чужой. Не хуже! Нет этнической пестроты и духа космополитизма, но есть дух Франции. Парижа. Рабочего предместья, которое в дни Парижской коммуны сражалось за свои убеждения так неистово, что от пятидесяти тысяч его жителей осталось тридцать!

Они последними сдались под натиском версальцев, и наверное, именно поэтому Бельвиль пусть и рабочий квартал, но никак не трущобы! Небогато живут. Местами, чего и греха таить, действительно «неумыто». Иногда – бедно.

Но нет откровенной нищеты, безнадёги, голода в глазах. Сытые. Не всегда – вкусно, но я за всё время не встретил ни одного ребёнка с рахитом, и ни одного – просящего милостыню.

За это они и сражались, и готовы, если надо, вновь выйти на баррикады. Знают об этом сами рабочие, знают и власти. И считаются… вынуждены считаться!

– Месье! Месье капитан! – остролицая, веснушчатая физиономия мальчишки искрится такой радостью от встречи, что невольно улыбаюсь в ответ, приподняв шляпу. Менее чем через минуты меня уже окружили, загалдели, потащили к мастерской старого Мишеля.

Жму руку Ренару, затем какую-то тонкую и кажется, девчоночью лапку, а потом и всем желающим.

– Месье… – издали улыбается владелец мастерской, распушая усы. В голове нескрываемое облегчение, будто даже и не верил, что приду. Уперевшись руками в костлявые коленки, он поднял себя с табуретки и заспешил навстречу, демонстрируя репортёрам и соседям наше знакомство.

Жму руку так, будто нас фотографируют, даже замираю машинально для позирования. И откуда только взялось…

– Арман Легран, «Фигаро» – энергически трясёт мне руку подскочивший немолодой костлявый тип с кошачьими усиками на физиономии, весьм бесцеремонно оттеснив Мишеля, – очень рад знакомству! Признаться, сложно было поверить, но я сказал себе – какого чорта, Арман! Этот молодой, но талантливый юноша успел показать себя человеком, не склонным к тривиальным решениям! И вот я здесь…

– Месье… – он чуточку умерил напор и перестал наконец трясти руку, пристально вглядываясь в глаза, – вы и правда хотите сделать кинетическую скульптуру прямо… вот так? Шарман!

– Верно, – перехватил я наконец инициативу, – и вы даже сможете поучаствовать в её создании.

– Гхм… Готфрид Беккер, «Берлинер тагеблат», – рука сухая, с характерными мозолями от эфеса, поводьев и гимнастической перекладины. Да и сам подтянутый немолодой пруссак производит приятное впечатление, а не выглядит воплощением всех пороков, как его французский рыбоглазый коллега.

Конечно, впечатление может быть и обманчивое, но кажется на первый взгляд, что Арман откуда-то из…

«– Третьего состава» – любезно откликнулось подсознание.

Весьма вероятно! Такой себе… французский аналог бутербродного репортёра, пишущего всё больше мелкие заметки.

– Аарон Франкель, «Гацефира[17]» – деловито представился молодой мужчина, в котором даже я не опознал представителя жидовского племени. Образцовый такой поляк или литвин, без пейсов и кипы, да и руки тоже вполне себе мозолистые, рабочие. Держится несколько напряжённо, будто ожидая подвоха.

– Докер? – спрашиваю, чуть задержав руку.

– В Гамбурге, почти пять лет, – и оттаивает немного, – так что вы говорили по поводу участия в проекте?

– Пройдёмте! – в мастерской, очищенной заранее от всякого хлама, раскатываю на верстаке чертежи, над которыми сразу все и склонились.

– Вот это?! – с непередаваемой интонацией воскликнул француз, – Прошу прощения… я не должен был…

– Я не обижен, – прерываю его излияния.

– Ничего сложного, – заявляет папаша Мишель, переглянувшись с внуками и в волнении накручивая усы, – Так вы говорите…

– Да, вы можете стать одним из соавторов, если заранее откажетесь от всяких прав на скульптуру и составные её части.

– Я, кхм… – снова переглядка с внуками, – мы готовы! Отказываемся!

– Можно ли нам принять участие? – интересуется иудей решительно.

– Разумеется! Ни в коем случае не настаиваю, но если есть желание – можете не только задавать вопросы и фотографировать, но и стать, некоторым образом, соавторами. С аналогичными условиями.

– Интересно, – шевельнул аккуратными усами Готфрид, – месье Ришар, не найдётся ли у вас какого-нибудь фартука?

Фартуки нашлись, как и время для фотографий. Мишель сиял, а усы его, кажется, светились серебряным светом, когда он замирал, восторженно глядя в объектив.

Необычная деталь – сразу три репортёра с фотоаппаратами, а фотографов ни одного. Как человек, некоторым образом причастный к этой профессии, знаю прекрасно, что сделать качественный снимок не так-то просто, и недаром в редакциях есть отдельная вакансия фотографов.

Беккер явный любитель фотографического искусства, что выдаёт недешёвая камера с лёгкой треногой, так и явственный опыт человека, не гнушающегося прогуляться в ней по горам в погоне за удачными снимками. Точно офицер… и бывший ли?

Франкель… ну тут вся ясно, от бедности. Газета относительно популярная в определённых кругах, но никак не богатая, а платить одну ставку, пусть даже и с доплатой за таскание треноги, это… узнаваемо.

Легран… первое впечатление, похоже, не обмануло – третий состав. Одноразовая камера на груди, да и сам…

Сияя внутренним светом, Мишель Ришар негромко подсказывал репортёрам, с азартом постукивающим по листовой меди. Они настолько увлеклись этим занятием, что даже забыли об интервью.

– А вы недурственный мастер, месье, – польстил мне старик.

– До вас мне далеко! – зеркалю комплимент, – Нет-нет, месье Ришар, ложной скромностью я не страдаю! Я весьма неплохой слесарь широкого профиля, но до вас мне далеко.

– В самом деле? – вежливо поинтересовался Беккер, не будучи реально заинтересованным.

– Более чем, герр Беккер, более чем! Я, собственно, потому и остановил свой выбор на мастерской месье Ришара. Не только поэтому, разумеется, но в том числе. Он настоящий художник, уж поверьте человеку, которого учили разбираться в искусстве!

– Однако, – удивился пруссак, по-новому глядя на приосанившегося и зардевшегося хозяина.

– Большой мастер, – подтверждаю ещё раз, – Знаете… есть такие люди, которые делают свою работу наилучшим образом, но в силу обстоятельств или из ложной скромности не обретают известности.

– Месье Ришар… – поворачиваюсь к смутившемуся французу, – вы зря убрали мастерскую так уж тщательно. Стоило бы оставить хотя бы десятка три интересных работ.

– Поверьте, господа, – обращаюсь к репортёрам, – оно того стоит!

– Я… сейчас! – мастер срывается с места, и возвратившись через минуту, начинает расставлять образчики по мастерской.

– Вы говорите, вас учили, – вцепляется Легран, без особой охоты возящийся с медью, – а кто? Насколько мне известно, классического образования вы не получили.

– Не получил, – не прекращаю работу, – но смотреть и видеть меня учили люди более чем компетентные. Антиквары и…

… усмехаюсь…

– … специалисты по подделкам.

Легран вспыхивает восторгом и засыпает меня вопросами. Кто, где, как…

– Это вовсе не секрет, месье. Я не скрываю, что вышел из самых низов общества.

– Расскажите, – не просит, а прямо-таки требует Франкель, – читатели должны понимать, через что вы прошли, прежде чем стать…

– Увольте, – перебиваю его, – не в обиду, но… вы же читали старые сказки? Не отредактированные? Не важно, братьев Гримм или Шарля Перро, просто без цензуры. Ну вот и представьте персонажа такой сказки. Страшненькой! Нет разве что магии, а в остальном…

Усмехаюсь кривовато и не испытываю желания продолжать.

– И всё же вы сумели… – не отстаёт Арман.

– Вопреки, – перебиваю его, – если подсчитать, сколько раз я должен был умереть от голода и побоев, сколько раз меня пытались целенаправленно убить, я до сих не понимаю, как остался жив и относительно здоров. Месье Легран… давайте поговорим на эту тему месяцев через несколько, хорошо?

Француз кивает нехотя, но всё-таки не выдерживает:

– А за это время что-то изменится?

– Так… – повожу плечами, – война никак не отпускает.

– Вы же… – пучит глаза Арман.

– Герой? – чувствую, как губы трескаются в подобии усмешки.

– Ээ…

– Как вы относитесь к монархии? – без излишних церемоний поинтересовался пруссак.

– Я убеждённый республиканец, но к монархии в целом… – жму плечами, – скорее нейтрально, если это монархия конституционная.

– А Романовы? – пруссак не отрывает глаз, и становится ясно, что вопрос много глубже и задан не мне, а нам…

– Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

– Это не я сказал, – не отрываю глаз, – а Пушкин Александр Сергеевич много лет назад, и если с тех пор что-то изменилось, то разве что в худшую сторону!

– Вам, немцам, – говорю не только от своего имени и не только Беккеру, а всем… кого бы там он не представлял, – повезло – династия у вас удачная. При всех недостатках именно монархии, Кайзер у вас способен не только сидеть на троне, но и править, и что удивительно – на благо народа.

Пруссак кивнул, и глаза его снова стали – глазами, а не дулами корабельных орудий. Но всё-таки… может быть и сильно зря, но проговариваю:

– Когда-нибудь монархия в Германии сойдёт со сцены истории, уступив место республиканской форме правления, как более передовой. Но у вас этот процесс имеет все шансы стать если не полностью безболезненным, то хотя бы – бескровным.

Говорим долго и обо всём на свете. Африка, Палестина и Россия.

– … представьте себе людей, у которых нет ни образования, ни квалификации, и которые, чтобы просто прокормить семью, должны работать на низкооплачиваемой работе. На износ! Нет ни времени, ни сил на учёбу и чтение, да даже и нормальный отдых. Если каким-то чудом остаются силы и время, они хватаются за подработку, такую же низкооплачиваемую, или копается у себя по хозяйству.

– На досуг нет ни времени, ни сил, ни денег, потому что жизнь не только его, но и всей семьи – на грани выживания. Голод – постоянный их спутник.

– Нет ни путей для развития, ни денег, ни времени, ни даже положительных примеров. Вокруг, в этом королевстве кривых зеркал, живут такие как они, и дети поколениями вырастают в этой страшной сказке, не видя иной жизни, считая её за норму.

– Это, – кривлю зло губы, – ловушка бедности. Ловушка, выстаиваемая нарочно королевством Кривых Зеркал и одобряемая Церковью. Вырваться из неё почти невозможно, представители низших сословий не могут получать образование.

– Вы…

– Исключение, – перебиваю Аарона, – редчайшее! Вопреки всему. Можно сказать, что я взломал Систему, но нужна – массовость! Нужны школы и больницы – для всех, и нужны законы. Республика! Рождаться она будет в муках, в крови… но любые почти жертвы – оправданы!

– Ужасы Французской Революции не пугают вас?! – подался вперёд Беккер.

– Нет! И вас бы не пугали, если бы жили… – мотаю головой, – там! Когда каждый год по весне умирают от голода дети и старики миллионами. Когда могут ссылать на каторгу за иное вероисповедание, и когда вас могут – бить! По закону.

Накал разговора понемногу снизился, и пошли обыденные совершенно разговоры о том, как мне понравился Париж, да как я нахожу буров, и как-то так незаметно мы и…

… сделали всю работу. Благо, вариант я выбрал достаточно эффектный, но весьма простой в исполнении, многажды просчитанный, а после и проверенный на плотной бумаге и картоне ещё в Африке. Но разумеется, в этом я не признаюсь.

– Вот и всё, господа, – говорю совершенно буднично, начиная собирать конструкцию из толстой проволоки и лепестков тончайшей меди. Полчаса работы, и скульптура, закреплённая над мастерской Ришаров, начинает вращаться.

Несколько фотографий…

… и я удалюсь по-английски, пока не затоптала собирающаяся толпа.

Глава 9

– Ёб твою мать! – вскинувшись на мокрой от пота постели, машинально ищу сигареты, и только потом вспоминаю, что бросил курить ещё в прошлой жизни.

– Звучит как, а? – невесёлая усмешечка сама лезет на лицо, и скинув на кресло тонкое байковое одеяло, влажное от пота, я встал у открытого окна, глядя на ночной Париж. Окна моего номера выходят в чистенький тихий проулочек, насквозь благопристойный и даже пожалуй, мещанский. Наверное. В другое время.

Всемирная Выставка внесла свои коррективы, и железные рыбины поездов ежечасно мечут людскую икру. Тысячи туристов прибывают каждый час, и все почти жаждут увидеть Париж. Настоящий… что в понимании большинства означает – пропитанный пороками.

Почтенные буржуа из европейской глубинки, благонамеренные и робкие, не смеющие даже в борделе мечтать о чем-нибудь этаком, прибыв в столицу Европы, пускаются порой во все тяжкие. Отрываются за все годы ханжеского воздержания, подчас переходя все границы.

Высунувшись в окно, не без интереса понаблюдал при свете тусклого уличного фонаря за стараниями немолодого месье, с ревматическими стонами охаживающего кокотку. Захотелось созорничать, и уже придумал было, как буду его подбадривать, как понял с немалым конфузом, что дама-то – из приличных. Знакомая притом. Ну… все мы люди.

Отмокая под прохладным душем, вспомнил сценку и понял, что давненько у меня не было… да собственно, почему бы и не да? Фира ещё совсем ребёнок, а у меня… хм, надо бы найти кого-нибудь для утех плотских, пока руки не стёр.

После, напившись воды, снова лёг спать, не накрываясь уже одеялом. И пожелал мысленно, чтобы сон – просто сном был, пусть даже и сотню раз бестолковым.

Слов нет, как забодала эта военно-морская ебень! Стократно уже парировал во сне удар штыка или сабли, и ведь понимаю иногда, что – сон! Но кажется, что если не парирую, не увернусь, то и не проснусь… так-то.

* * *

– Ничо, – срывающимся голосом подбодрил сам себя справный мужик Серафим, – и не такое…

Показывая пример молодым, он ступил на шаткую доску, и пересёк её, подобно гордому льву – на четвереньках.

– Давай, радимыя! – подбодрил он мужиков уже на той стороне, – Не робей! Сверзишься, так в воду, а тама, глядишь, и подберут! Я чай, не утопнешь!

– Да зачем енто, Серафимушка?! – заскулил земляк, – Всю жизнь на землице плотно стояли, на ногах…

– Никшни! Я тебе, Семён, покудова мы на курсах, так господин сержант, внял!? А насчёт зачем, так енто поумней тебя люди придумывали, сам Егор Кузьмич, так-то!

– Ну раз сам… – прерывисто вздохнул Семён, и встав на четвереньки, шустро прополз по доске, не переча авторитету земляка и благодетеля.

– Ф-фух… – шумно выдохнул он на той стороне площадки, отжимая разом взмокшую бороду, – мы када на желтовских в позатом годе втроём нарвались, и то не так страшно было!

– Как жа, помню… да мне зубы-то не заговаривай! – спохватился Серафим, – Давай-ка вниз!

Выдохнув несколько раз, Семён поправил винтовку и ранец, после чего принялся аккуратно сползать с площадки, нащупывая ногой перекладины. Распластавшись на досках всем телом, он медлил, опасаясь сверзится вниз, и потому даже не спускался, а скорее сползал огромной милитаризованной медузой. Вцепившись наконец в перекладину руками, мужик шумно выдохнул, и пополз вниз уже шустрее, без прежней опаски.

– Давай, радимыя! – подбадривал тем временем Серафим своих подопечных, – Устин! Я те устрою… живо давай! Если мне за тобой придётся взад переходить, я-то перейду, а ты у меня перебежишь! Ну!

Спровадив наконец последнего вниз, и готовый в любой момент подхватить того за шиворот, он наконец и сам спустился, тихохонько матеряся под нос.

– Да ёб твою… прости, Господи! Сам же… ф-фу…

Спустившись, Серафим отряхнулся без нужды, желая скорее потянуть время для восстановления душевного равновесия, и тут же зорко прищурился. Он не столько искал недостатки, сколько пужал мужиков – дескать, бдю!

– Ну, християне, за мной! – и потрусил вперёд, показывая пример. Бег по полю, изрытому ямами и яминами, он так и ничево, привышен. Тута главное што? В оба-два глядеть под ноги да по сторонам, да понимание иметь, куда ступать! Чай, не горожане, непривышные к бездорожью да буеракам.

– Давай… – отстал он, ловя хвост жидкой, тяжело пыхтящей колонны, – Устин! Да ёб твою мать! Черепахер на сносях, прости Господи!

Запыхтев махорошно, Устин прибавил шагу, потому как за господином сержантом не пропадёт! Руки не распускает, этова нет, а придумать такое могёт, што лучше бы и в морду!

Перед препятствиями остановились, поджидая прочих и переводя дух. Опосля, под смешки, начали перелазать разными способами – то в одиночку, а то и цельным гуртом, помогая друг дружке.

Показав несколько раз как надо, Серафим взгромоздился на забор, откуда взялся подбадривать мужиков, устроившись со всеми удобствами.

– Фёдор! Ну итить… ты што, за яблоками в чужой сад никогда не лазал? Чисто кобель на заборе раскорячился! Ты што там, яишницей за кирпичи зацепился?

– Вы погодите! – загрозился Серафим мужикам, спрыгивая с кирпичного забора назад, – Это ведь так, прогулка! Променед! Для пущего понимания процессу, так-то, православныя!

– В бога душу мать такую прогулку! – забожился один из мужиков, нервенно поправляя винтовку, – Это ж какого такого овоща над добрым людом издеваются?!

– Никшни! – Серафим возник рядом совершенно озверелый, – Над тобой, скотина, не издевается никто, а уму-разму учит! Тебя из Расеи вытащили, поют-кормют как не в себя, да ещё землицей грозятся одарить лет через несколько. Назад захотел?!

– Дык ты не серчай… не серчайте, господин сержант! – не на шутку струхнул мужик, проникнувшийся уже сытым патриотизмом Русских Кантонов, – Это так, в сердцах…

– Тьфу ты! – сплюнул наземь справный мужик из Сенцово, – ну што ты будешь делать? Олухи царя небеснова! Вы думаете што, за-ради дурости чей-то стараемся? Шалишь!

– Всё… всё на собственной шкуре испытано! – для убедительности сержант похлопал себя по мосластому загривку, – Всё пользительно, ну ничевошеньки тута лишнево нетути! Вы што думаете, на поле боя по шоссе ходить будите, да с развальцей и руки в кармана́х? Ха! Всё больше по буеракам и овражинам, да то бегом, а то и брюхе! Змеями исхитрялись, по нескольку вёрст порой ползали. Пуза стирали так, што мало не чешуя змеиная выросла!

– Ну это-то да, а по досочкам-то зачем? – набрался чужой отваги Устин, боящийся высоты пуще хорошей драчки.

– А ты думал лишнее?! – вылупился на нево Серафим, – мостов и мосточков здеся эвона… взорвали ежели, то так вот перебиралися иногда. Досочки на быки, и по им, да не ползком, и бёгом иной раз! Вот где жуть! Особенно когда крокодилы внизу, так-то… Да и другово чево, штоб на высоте – хоть жопой ешь! Кушайте, не обляпайтесь!

– Мы с Костой, да с Владимиром Алексеичем не один раз с англами в ку-ку играли! – подался он в приятные воспоминания, – Залезем, значица, куда повыше, а с высоты-то… матерь божия, ох и виды! Сидишь во благе, да щелкаешь вражин одного за одним!

– А коли заметили… – он передёрнулся всем телом, – так бегом бечь надо! Да опять жа, уметь с высотищи спускаться правильно и без страху!

Мешая реальные случаи с чужими байками, справный сержант Серафим из Сенцово поучил малёхо новобранцев из территориалов, заодно давая время отдохнуть.

– Да-а… протянул Семён на правах земляка и старого приятеля, – ох и многонько нам учиться придётся!

– А то ж! – ухмыльнулся Серафим, – И мне с вами, а потом ещё отдельно от вас, так-то. Эти… курсы повышения квалификации! Отдельно ещё от вас буду пластаться, так-то!

– А ета… стоит ли? – осмелел Устин, – Да ты не серчай, Серафимушка! Ну то есть господин сержант!

– Жить хочешь? – поинтересовался командир, – Долго и щасливо?

– А? Агась…

– Ну так и не жужжи! Здеся не Расея, и воевать когда придётся, так не за царское и барское будем, а за своё кровное, так-то! За землю да волю, да щасливую долю. А ежели кто желает на плацу ать-два и грудями пули ловить за чужую золотопогонную придурь, так ето ему назад. Всем обчеством, значица, такому дурню на билет скинемся!

– Га-га-га! – порадовались мужики немудрящей шутке, отдохнув мал-мала.

– Ну… окинул их взглядом командир, – побежали! Нам ещё через кротовины протискиваться, а потом и штыковому. Ничо… не стоните! Потом сполоснёмся и обедать, а тама уже полегше – в классах сидеть будем, да в оружии ковыряться. Оно тоже не лёгко, но уже для башки. Умственная тренировка, значица. Бегом, православныя!

* * *

Потягиваясь и зевая с подвывом, Мишка вышел из своей спальни, и как был в пижаме, плюхнулся рядом на диван.

– Уже и умылся, а всё никак проснуться не могу, – пожаловался он квёло, растирая глаза.

– В душе ополоснись, – советую ему, не отрываясь от прессы и кофе.

– А… веришь ли, сил даже нет. Сейчас позавтракаю, так может и залезу. Што там пишут?

– Разное, – жму плечами, – или тебе интересно о нас вообще и обо мне в частности?

– Угу… – и снова эта зевота.

– Отоспись ты наконец, сил нет смотреть!

– А… – отмахнулся брат, – сейчас ещё дней несколько сплошного аврала, а потом затишье обещается, тогда и отосплюсь вволю.

– Ну-ну… зарекалась свинья в грязи не валяться. А пишут… – я перелистнул несколько страниц, – нормально пишут. О Южно-Африканском Союзе в целом – без изменений. Благожелательно, но всё больше на торговые договора и концессии упирают, а не на высокую духовность африканеров.

– Духовность! – брат ажно хрюкнул со смеху, но зато почти проснулся, – Эт да! Пообщались, значица, поближе! С носителями духовности!

– Угум. К нам… да скорее с симпатией, но прослеживается, знаешь ли, этакая высокомерная нотка.

– Даже так? – проснулся Мишка и почесал нос, – Сможешь оформить свои соображения и чуйки в нечто удобоваримое?

– Хм… не быстро, – соглашаюсь нехотя, – Вчерне, так за два-три набросаю, а чистовик скоро не обещаю. Сам знаешь, сколько на мне висит.

– Хоть так! Будем хотя бы видеть, как ситуацию корректировать.

– И нужно ли вообще её корректировать… – пробормотал я.

– А?!

– Нет, правда, – откидываюсь назад, полуприкрыв глаза, – Высокомерие, оно в статьях и правда есть. Но такое, знаешь ли… сентиментальное, родственное почти. По крайней мере – пока.

– Братские чувства? – моментально сообразил Мишка.

– Они! Образ безусловно младшего, но всё-таки брата… как?

Хмыкнув озадаченно, он не стал отвечать, отобрав у меня прочитанную прессу и наливая себе кофе. Перелистав газету, наткнулся на заметку о моей скульптуре, и поднял глаза.

– В переулке? Лучше места для скульптуры не смог найти?

– Лучше и не бывает! – отвечаю с уверенностью, которую не вполне чувствую.

– Пятнадцать тыщ народу за вчера только, чуть не подавились! – потряс он газетой.

– Значить, работает!

– Н-да?

– Пф-ф… Миша, ну ты вот тактик и стратег, и в шахматы уже немногим хуже меня, а… ладно! Концепция продумана от и до!

– В проулке?!

– В нём! Несколько дней народ будет давиться анчоусами в банке, создавая заодно ажиотаж. Создадут-создадут! Народищу в Париже много, хоть один из тыщи, а приедет, и што он увидит? Давку! Ажиотаж! Значит, не зря ехал, можно… и нужно рассказать. Хорошо ли плохо… но разговоров будет много!

– О как…

– Угум. Потом, как бы уступая давлению общественности, я разрешу… разрешу, понимаешь? Перенести… временно, из проулка – на один из проспектов Бельвиля.

– С условием! – подымаю палец, акцентируя внимание, – Вернуть по окончанию Выставки скульптуру на прежнее место.

– Подарить задумал? – прищурился брат, – Не жалко?

– Нет на полтора вопроса! Подарить – да, но не Ришарам, а кварталу Бельвиль. И непременно с условием, што висеть скульптура будет над мастерской Ришаров, а буде та закроется, то над мастерской лучших медников-жестянщиков Бельвиля.

– Мудрёно, – протянул он с нотками сомнения.

– Миш-ша… – качаю головой, – всем-то ты хорош, но вот ей-ей – выспаться тебе пора! Я же кварталу не просто скульптуру, я ему Историю дарю! Городскую легенду!

– Н-да… а пожалуй, – согласился он наконец, взяв паузу на раздумье, – красивая долгоиграющая легенда, и в рабочем квартале Парижа ты уже желанный гость. А через тебя и мы… так? Дай-то Бог…

Глава 10

Переполненный мочевой пузырь разбудил седьмого герцога Бекингема около полуночи, и Его Светлость, сев на разом просевшем перьевом матрасе, опустил босые ноги на пол, нашаривая домашние туфли и зажигая свечу. Вытащив из-под высокой кровати с балдахином фарфоровый ночной горшок, он приподнял крышку, задирая одновременно подол ночной рубашки.

Зевнув, Его Светлость уже приготовился опустошить мочевой пузырь, но сонные его глаза углядели некоторую несообразность на дне сосуда.

– Знак! – воскликнул он, усилием воли прерывая начавшийся попис, брызнув каплями на прикроватный коврик, – Несомненный знак!

Схватив ночной горшок, герцог с возбуждённым видом принялся рассматривать узоры герба, солями урины отложившиеся на фарфоре. Однако же мочевой пузырь напомнил о себе, и Его Светлость, пометавшись маниакальным взглядом по мансарде, выплеснул из вазы на улицу воду вместе с изрядно подвядшими полевыми цветами, и облегчился в опустевший сосуд.

– Знак, – повторил он уже спокойнее, и благородное его чело заволоклось морщинами.

– Сама судьба говорит со мной, – уже тише повторил мужчина и заходил по мансарде, заложив за спину руки в непроходящих ожогах от химикатов. Полы поскрипывали, и Его Светлость быстро опомнился, вспомнив про сварливую квартирную хозяйку, проживающую прямо под ним. Опять будет напоминать, старая карга, что он живёт из милости, попрекая милосердием!

Тонкие чувственные ноздри аристократического носа гневно раздулись, но герцог сдержал порыв благородного гнева. Плебс никогда не понимал аристократию, но грешно гневаться за это на убогих Духом!

– Знаки повсюду, – трагически сказал он, встав у раскрытого окошка и глядя сверху на ночной город. Еле уловимое дуновение душного ветерка не охлаждало разгорячённый разум Его Светлости, и капли пота жемчужинами выступили на благородном челе.

Глядя в окно, герцог мысленным взором видел не мещанскую улочку, а Сен-Жерменское предместье, Лувр и Версаль.

– Придёт день… – сказал он, и шёпот ночного ветра сложился еле слышимыми словами.

– Знаки, – повторил Его Светлость, маниакально раздувая ноздри и нервно сжимая кулаки, – знаки…

Встретив поутру квартирную хозяйку на лестнице, Бекингем величественно склонил голову, проходя мимо.

– Доброе утро, месье Трюшо! – ввинтился в его уши пронзительный голос со склочными нотками.

– Доброе… мадам Бертран, – процедил он сквозь зубы, с ностальгией вспоминая те блаженные времена, когда простолюдины были счастливы уже от того, что смели дышать одним воздухом с аристократами.

– Опять пилюли забываете пить, – покачала головой мерзкая старуха, и герцог вскинулся было, чтобы ответить плебейке, как подобает, но только улыбнулся криво, наученный опытом.

– Ну… ступайте! – мадам Бертран похлопала его по руке, и Его Светлость с трудом удержался от гримасы омерзения, – Хорошая прогулка ещё никогда не была во вред!

Вскинувшись было, Его Светлость чудовищным усилием воли смолчал, стиснув челюсти. Держась с достоинством истинного аристократа, он с искренним омерзением обозревал окружающую его убогую действительность, еле заметно склоняя головы в ответ на приветствия соседей.

– Месье Трюшо! Месье Трюшо! – догнал его запыхавшийся раввин, – Ф-фу… староват я для спортивной ходьбы, хотя и в молодости не был атлетом, н-да… Впрочем, Циля полюбила меня не за атлетизм, а за острый ум и… Да, месье Трюшо, Давид интересовался, вы по-прежнему даёте уроки?

Сдержав гнев, Его Светлость склонил голову. Будучи потомком столь славного рода, влачить жалкое существование на крохотную пенсию учителя химии и подработки репетитора… как это унизительно! Плебеям хватило бы этих жалких сумм, но нужны деньги на достойную одежду, на работу в архивах и…

… о, его день придёт!

– Опять пилюли забываете пить, месье Трюшо? – раввин укоризненно покачал головой, – Ничего, ничего… так что? Вы согласны? Вот и хорошо! Давид будет очень рад, он крайне высокого мнения о ваших способностях! Если бы не… Ну, до свидания, месье Трюшо! И не забывайте о пилюлях!

Сознание герцога будто разделилось, и одна его часть принялась размышлять о виденном у антиквара подсвечнике семнадцатого века, который он теперь сможет выкупить, другая…

… вела тело по улице Розье, что в квартале Тампль, кивками отвечая на приветствия представителей низших классов, с горечью осознавая уровень своего падения. Он, герцог Бекингем, долженствующий жить в Бекингемском[18] дворце или как минимум в одном из особняков предместья Сен-Жермен, прозябает в квартале Тампль, обители жидов, эмигрантов и…

… рабочих!

Аристократическое чело Его Светлости, полное высоких дум, вызывало трепет и…

– Па-аберегись! – и тележка старьевщика, влекомая осликом, проехала мимо, обдав затхлыми запахами лежалого тряпья и каких-то отбросов, задев герцога бортиком.

Резко развернувшись, Бекингем в бессильной ярости стукнул тростью по ободу колеса и замер, глядя на куль со старьём, поверх которого, придавленная разным хламом, лежала кипа газет с грубой бородатой физиономией крупным планом. Бородач с куля кривился насмешливо, с вызовом плебея, взлетевшего на самый верх и занявшего…

… чужое место.

– Чужое, – повторил Его Светлость, хмуря лоб и крепче сжимая рукоять трости. Постояв так некоторое время, он кивнул своим мыслям и зашагал по улице, но уже не отстранённо, а внимательно оглядываясь по сторонам. Выглядело это подчас несколько странно, когда остановившись, Его Светлость вглядывался в свежие царапины на штукатурке, или в облезлую герань, стоящую в окне.

– Сам город говорит со мной, – лихорадочно прошептал герцог, кусая губы, – он… он признал меня! Зовёт!

Прогулка по Тамплю более не казалось Его Светлости недостойной, плебейской, низкой…

– Если даже бедные кварталы признали меня, – шептал он, – сами камни, сам дух Парижа!

Ранее тяготящийся такими променадами, Его Светлость внезапно понял, что аристократическими местами для прогулок должно считать те, где изволит прогуливаться Он! И если Ему угодно прогуливаться по улице Розье, мимо жидовских и арабских лавок, то самим своим присутствие он освящает эти тёмные узкие улицы, делая аристократическими.

– Я, – выговорил Бекингем с великолепным чувством собственного достоинства, – более человек предместья Сен-Жермен[19], чем его жители!

Вышагивая с превеликой важностью по улицам Тампля, будто разом прозрев, он смотрел вокруг и видел повсюду знаки, незримыми узами протянувшиеся от древнего Ордена Тамплиеров к роду Бекингемов и к нему лично. Поразившись их числу, Его Светлость вынужден был признать собственную слепоту.

– Будто сама рука Судьбы подтолкнула меня поселиться именно здесь, – негромко сказал он голосом, полным трагизма.

– Вы что-то сказали, месье Трюшо? – добродушно поинтересовался пузатенький лавочник, вставший в дверях с трубочкой.

– Вам показалось, – процедил сквозь зубы Его Светлость, и представитель третьего сословия покивал благодушно, пуская кольца дыма с видом человека, напрочь забывшего как разговор, так и самого герцога.

Дойдя до Карро-дю-Тампль[20], Бекингем с тоской, непостижимой плебсу, долго вглядывался в здание рынка. И чем больше он вглядывался, тем больше проступал тот старинный замок, разрушенный много лет назад. Кажется, что отворятся вот-вот двери Храма, и выйдут из сурового Прошлого в изнеженное Настоящее братья Ордена Тамлиеров! Стальными клинками освященных мечей, закалёнными в крови неверных, они…

– Прошу прощения, месье, – на дрянном французском извинился грубиян. Дёрнув плечом, Его Светлость постарался дать понять всё своё возмущение…

… спине наглеца, удаляющегося прочь.

Осталась лишь глухая досада и тоска по несбывшемуся. Если бы не этот…

… бур.

Если бы не он, то… кто знает? Может быть, отворились бы двери разрушенного Храма, и вышли бы братья Ордена, и…

… всё было бы по-другому. Лучше. Правильней. Всё бы тогда изменилось, и он, герцог Бекингем, забыл бы настоящее как страшный сон, проснувшись в своём особняке.

Возвращаясь той же дорогой и пребывая в дурном настроении, Его Светлость изволил гневно постукивать тростью по булыжникам мостовой и метать молнии из глаз. Ещё больше он разгневался, заметив того самого бура, занявшего чужое… его место!

Крюгер нахально взирал на Бекингема с театральной тумбы, и какой-то прохожий успел уже прорезать портрет бура поперёк лица. Сей акт вандализма несколько примирил Его Светлость с раздражающей действительностью, и фыркнув презрительно, он ткнул в бумажное лицо кончиком трости.

Местный плебс не безнадёжен, и каким-то животным чутьём они понимают иногда…

– … слыхал?! – ворвался в его уши голос юнца, возбуждённо рассказывающего что-то своему товарищу, – Зарезал! Как цыплёнка!

Они поспешили дальше, а Его Светлость, пребывая в задумчивости, изволил направиться в свои апартаменты в мансарде.

– Как цыплёнка, – повторил он, поднимаясь по лестнице.

– Цыплёнка? Хорошо, месье Трюшо, – закивала домовладелица, – будет вам цыплёнок! Вы только пилюли пить не забывайте!

… а по улице побежали мальчишки, убирая знаки. Играючись!

* * *

– Не слишком ли сложно? – поинтересовался я, забрав у брата тетрадь с пометками и рисунками, которую и листаю лениво, не слишком вникая в детали, – Шахматная партия иной раз попроще бывает.

Мишка вместо ответа дёрнул плечом, забрался на диван с ногами, и соизволив ответить лишь после томительной паузы, устроившись наконец поудобней.

– Не слишком, – моргая воспалёнными глазами, глуховато сказал он, подкладывая под голову диванную подушку, – Копать будут на три версты вглубь и на пять вширь.

– Потом и говорю, што излишне сложно! Чем больше элементов имеет система, тем меньше её надёжность.

– Не тот случай, – ответил брат после тягучего зевка, – это разные… хм, механизмы. Каждый из них выполняет самую невинную функцию, и самый пристрастный следователь не найдёт ничего серьёзней мальчишеских шалостей и мелких пакостей, которые соседи устраивают друг другу. Причём не… хм, Его Самопровозглашённой Умалишённой Светлости.

– Допустим, – соглашаюсь нехотя, зная братов перфекционизм, – а следы в нужных направлениях?

– А… – отмашка рукой и снова зевота, – безличностные. Окурки папирос нужной марки, помада[21] британского производства и прочее. Грубо и нарочито.

– Хм…

– Шахматная стратегия, на несколько ходов, – Мишка зевнул, и встав решительно, кинул тетрадь в пустой камин и поджёг её, внимательно проследив, чтобы прогорел каждый листок.

– Дай угадаю… грубо и нарочито, чтобы в дипломатических кругах могли разводить руками и ссылаться на явную провокацию, а народ, тем не менее, нашёл бы повод для беспокойства и надавил на правительство?

– Всё-то ты понимаешь, – усмехнулся брат, разминая шею, – Дипломатические отношения не будут разорваны, но сторона, подготовившаяся к ситуации, получит… хм, возможности. Потом уже расследование и неприятности, которые, как я надеюсь, ударят по Великим Князьям и далее.

– А если не выйдут через них на англичан-подстрекателей?

– И это хорошо, – ответил он с усмешкой.

– Пожалуй. А этого… не жалко?

Дёрну щекой, Мишка долго молчал.

– Деградация личности, – ответил он наконец, – несколько лет… а так хоть в историю войдёт. Но знаешь? Даже будь всё иначе…

На душе стало тяжко, но переглянувшись с братом, я медленно кивнул, признавая его правоту. Сколько крови мы пролили, и сколько ещё прольём…

… и ни о чём не жалею!

Глава 11

Проснувшись от криков мальчишек-газетчиков за окном, Евгения Константиновна долго лежала в кровати, проникаясь парижской действительностью и наполняясь непреходящим счастьем. Никаких больше неврозов и бессонных ночей, и былой её покровитель, оставшийся в Петербурге, вызывал уже не страх, а ликующую, восхитительную первобытную ненависть! И недоумение…

… почему она так долго терпела? Ведь достаточно было просто переехать в другую страну, и страх, неизбывной занозой сидящий в душе, выброшен прочь. И пусть душевные раны ещё ноют, а шрамы от них останутся до конца жизни, но оказывается, нужно было просто сделать шаг!

Покровитель, ставший тираном и мучителем, остался в прошлом, и лет через несколько останется в памяти персонажем детской сказки, наравне с кикиморами, анчутками и прочей бесовщиной. Будет иногда вспоминаться былое в непогожие и несчастливые дни, собираясь из теней по углам неприятными жутиками, да и пожалуй – всё!

Нет больше липкого страха, и если она понимает мужчин, то скоро она прочитает о скоропостижной смерти верного Сына Отечества! Очень уж характерный прищур был у Егора, когда он слушал о былом покровителе. Будто целился…

– Бах! – сказал она одними губами, и рассмеялась, придя в самое чудесное расположение духа. Потягиваясь по-кошачьи всем своим красивым телом, женщина разыгралась, и начала совершенным образом мурчать и извиваться, не обращая внимания на задравшуюся ночную рубашку.

Пробудившись окончательно и расшалившись изрядно, актриса скинула со смешком рубаху, и встав перед зеркалом, несколько минут принимала самые соблазнительные, хотя подчас и очень… очень фривольные позы. Заведясь, она принялась ласкать себя, ведя себя так, будто выступая на сцене перед невидимым, но очень придирчивым и дорогим ей зрителем! И ни чуточку… вот совсем – не стыдилась!

Превосходительный и орденоносный анчутка более не смущал её душу, и открывшаяся чувственность исследовалась женщиной, ассоциируясь с Парижем и…

… Егором. И немножко – Дашенькой!

Смывая в ванной пот и напевая что-то легкомысленное, Евгения Константиновна чувствовала себя помолодевшей, да и зеркало показывало её особу едва ли не юную! Наряжаясь, она с удовольствием подмигнула своему отражению, и прехорошенькая особа, будто флиртуя, подмигнула ей в ответ.

– Какая лапочка, – мурлыкнула женщина, вглядываясь и зеркало, – так бы и расцеловала себя… везде!

– Ну… – она прикусила нижнюю губу, придирчиво разглядывая отражение, – неужели в Париже, и не найду?!

Актриса вскочила, закружившись по комнате, и по скромной её квартирке серебряными колокольчиками пробежались смешинки, разгоняя из углов тени.

Одевшись почти, она поморщилась, ощущая лёгкую дурноту, как тогда, во время морского путешествия. Большого значения этому факту она не предавала, закономерно полагая, что к местной пище и климату, а пожалуй что, и к самому воздуху, надо привыкнуть.

Мелькали иногда мысли, но…

… этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Сделанный в юности аборт, по настоянию чортова покровителя, поставил крест на материнстве, да и женский цикл и ранее давал сбои. Но…

– А вдруг? – сказала она вслух и прислушалась к самой себе, ожидая отклика от возможной беременности. Но тут же, испугавшись неведомо чего, оделась быстро, и только каблучки простучали по лестнице!

Часом позже, сидя в кафе над креманкой с мороженым и не замечая ни течения времени, ни попыток флирта, подчас весьма куртуазных и небезынтересных, Евгения Константиновна…

… нет, не размышляла. Скорее – пыталась сознать, понять, прочувствовать грядущее материнство. Зная, что не может иметь детей, она заставила себя не думать об этом, и в общем-то, вышло. Да пожалуй, тогда она и не хотела иметь детей… от покровителя.

– Без мужа, – сказала негромко женщина, и сняла губами мороженое с костяной ложечки. Фраза почему-то не казалась пугающей, да наверное, и не была ей.

Хористки и балерины никогда не были образцами благонравия, да и актрисы ушли от них не слишком далеко. Незаконнорожденный ребёнок в этой среде никогда не считался чем-то из ряда вон, а будучи прижит от человека значимого и состоятельного, рассматривался скорее как удачное вложение и гарантия безбедной старости.

Нищета Евгении Константиновне не грозит – благо, мотовкой она никогда не была, отчасти вынужденно ведя жизнь не слишком-то светскую, и накопив небольшое состояньице. Хватит, пожалуй, и на покупку особнячка в аристократическом квартале, но и только.

А нужно ли? Актриса ковырнула изрядно подтаявшее мороженое и застыла с ложкой во рту. Ранее, планируя свою парижскую жизнь, женщина намеревалась купить два-три доходных дома и жить на сдачу квартир, не слишком надеясь на миражи актёрских заработков.

Не чуждая меркантильности, она не отказалась бы вести жизнь несколько более обеспеченную и состоятельную. Вот только цена…

Ребёнок никогда не входил в её планы, и сейчас Евгения Константиновна думала, а нужен ли он ей вообще? Пресловутый материнский инстинкт молчал…

Расплатившись, женщина в задумчивости пошла прочь, ведя себя несколько более рассеянно, чем можно в большом городе.

– Ай! Сударь! – воскликнула она, столкнувшись с чудаковатым месье, но грубиян вместо извинений глянул на неё дико и поспешил дальше, двигаясь неестественно плавно…

«– … как будто это он – беременный!» – мысль, влетевшая в очаровательную головку Евгении Константиновны, изрядно развеселила женщину.

«– Пф… чудак какой! – улыбалась она, – Будто взорваться боится!»

* * *

Промокнув холодный пот, Его Светлость решил отдохнуть в подвернувшемся кафе, аккуратно присев за освободившийся столик и брезгливо глядя на толпу, текущую по тротуару в двух шагах. Видеть такое неподобающее смешение сословий было ему решительно неприятно, и оставалось только надеяться, что по окончанию Выставки всё вернутся на круги своя.

Сердце колотилось в рёбра испуганной пташкой, будто спеша на волю, да и ноги, как только сейчас ощутил герцог, изрядно болели после пешей прогулки. Шутка ли, проделать такой путь пешком от самого Тампля!

«– Чертовка!» – раздражённо подумал Бекингем, ощупывая плоскую флягу. Смерти он не боялся, как истинный аристократ, но погибнуть вот так вот глупо… Это в его планы не входит!

Вытащив газету, Его Светлость принялся изучать заметку, выученную, казалось бы, до последней запятой. С газетных страниц пялился на него мужлан Крюгер, с видом самым самодовольным и надменным, а репортёр пространно рассуждал о намерении президента ЮАС посетить скульптуру, созданную его соотечественником.

Фыркнув, Бекингем махнул рукой, но официант, ленивая скотина, появился не вдруг, а с изрядным запозданием. Смерив негодяя суровым взглядом, Его Светлость подумал было поколотить его, но решил, что побои от человека его положения могут быть приравнены к посвящению в рыцари, и смирил свой гнев.

Заказав лимонад, дабы утолить жажду, и крем-брюле, дабы подкрепить силы, Бекингем свернул газету, и вытащив блокнот, принялся править речь. Оставляя лишь тезисы и восхищаясь своим острым умом, здесь и сейчас он создавал Великое, которому суждено войти в Историю.

Он то писал лихорадочно, то зачёркивал и правил, шевеля губами и возводя очи горе, будто выискивая там Нечто, и что удивительно, находил! Закончив свои труды, герцог перечитал их, и удовлетворённо кивнул головой.

«– Золотом прикажу чеканить! – подумал он, – Чтобы в школах учили!»

Расплатившись, как и положено аристократу, гинеей (которую, к слову, оказалось не так-то просто достать), и отмахнувшись от сдачи, Его Светлость отправился в путь, старательно избегая столкновений. Походка его, с растопыренными локтями и несколько танцевальная притом, выглядела весьма престранной, но герцог не обращал внимания на пристальные взгляды, а то и насмешки горожан.

Мозг аристократа всюду видел Знаки и дивился людской слепоте! Как? Как можно не замечать столь явных Знаков?! Впрочем… плебеи всегда отличались слепотой как духовной, так и интеллектуальной.

Заметив на тележке мороженщика царапины, явственным образом складывающиеся в буквы «ТМ» и ещё несколько, напоминающие меч, Его Светлость приободрился, и поприветствовав представителя Ордена еле заметным кивком, встал у стены, приготовившись к ожиданию. Кивок был проигнорирован, но Бекингем не обиделся, понимая конспирацию и коря себя за излишнюю горячность.

«– Братья наготове! – ликовал он, с трудом сдерживая возбуждение, – Я не один!»

Ища повсюду знаки, он находил их, и с внутренним ликованием глядел на простаков, не способных Видеть! Сбившись в стадо, они глядели на вращающиеся медные лепестки, переговаривались и фотографировали, обсуждая саму концепцию кинетической скульптуры, и что, собственно, хотел сказать её автор в конкретном случае.

Среди толпы герцог углядел людей небезызвестных, и решимость его укрепилась, ведь Его Подвигу не кануть втуне! Не замолчат!

«– Даже если я погибну, – думал Его Светлость, – то мой сын, мой милый мальчик, которого обманом оторвали от меня, заставили стыдиться… Он займёт место, принадлежащее ему по праву!»

«– А я… займу тогда место в небесном Храме, среди Братьев!»

Появление Крюгера Его Светлость едва не пропустил, излишне глубоко погрузившись в мысли. Президент ЮАС пришёл без подобающей ситуации свиты, имея всего одного сопровождающего, такого же мужиковатого и немолодого, да ещё и опирающегося на палку. Встав чуть поодаль от толпы, буры с непринуждённостью деревенщин принялись тыкать пальцами в скульптуру, обмениваясь смешками и тычками, как добрые приятели.

Оторвав от стены внезапно отяжелевшее тело и сглатывая сердце, чуть не выскочившее из горла, Бекингем сделал крохотный шаг… потом остановился и проверил, насколько легко выходит спрятанная в трости шпага. Обтекая людей и игнорируя вопросы, герцог подошёл на десяток шагов к Крюгеру.

– Умри, предатель! – воскликнул Его Светлость на английском, выхватывая шпагу и поднимая её к Небу, тем самым посвящая Богу. Выпад…

… но проклятый старик с лёгкостью молодого гимнаста уклонился от клинка, направленного в сердце.

– Не хотел умирать от честной стали?! – выкрикнул Бекингем, краем глаза замечая разбегающихся людей, – Умрёшь от свинца!

Бросив шпагу в предателя, Его Светлость выхватил револьвер и выстрелил в голову Крюгеру. Один раз, второй…

… люди продолжали разбегаться.

… третий, четвёртый…

Спутник президента ЮАС врезался в герцога Бекингема, и тотчас…

– … нитроглицерин, – заключил Лепин[22] уверенно, осмотрев место трагедии, – и снимите наконец мозги господина Крюгера с этой… скульптуры.

Глава 12

– Мусор, мусор… – я небрежно просматривал письма, отбрасывая большую их часть в корзину для бумаг, и подумывая всё более о найме секретаря. Сама мысль об этом казалась странной, но ворох корреспонденции, получаемой едва ли не мешками, грозил отнять у меня даже не свободное время, которого по сути и нет, а сон.

Стоило только оказаться в Париже, да раз-другой попасть на страницы прессы, напомнив о себе Городу и Миру, и пожалуйста! Подобного эффекта я и добивался, поскольку известность, это в некотором роде гарантия эмансипации в глазах международного сообщества. Да и деятельность моя предусматривает некоторую медийность.

Исполняю я ни много, ни мало, а должность атташе по культуре то ли всего ЮАС, то ли Русских Кантонов, что не оформлено пока должным образом ни в документах, ни в головах. Собственно, и Русские Кантоны пока только оформляются, равно как и Иудея.

Странноватое моё положение никого в общем-то и не смущает, половина делегации от ЮАС такие же не пойми кто «Члены делегации», без официальных постов и должностей, но с влиянием. В мире хватает непризнанных и не вполне признанных государств, правительств в изгнании и тому подобных образований. Члены их вполне рукопожаты, на что-то там влияют, и возвращаются порой на гребне волны из безвестности на высшие посты если не своих, так соседних государств.

ЮАС на этом фоне если и выделяется, то скорее в лучшую сторону, с грацией пьяного слона втиснувшись в Большую Политику. Южно-Африканский Союз на международной арене занимает положение где-то между молодыми государствами Латинской Америки, с их несформировавшимися ещё границами, таможенными союзами и договорами, и государствами Балкан. Немного… но недавно не было и этого, и уж всяко выше положения азиатских стран, за исключением разве что Японии.

– Ответить, – засунув письмо обратно в конверт, кидаю в нужную стопку, и решаю-таки нанять секретаря… или секретарей? Учитывая нарастающий объём корреспонденции на нескольких языках, да кучу изобретений разной степени безумности, таящихся подчас в письмах, нужен как бы не целый секретариат!

– Лепин, – прочёл я имя отправителя, и листок на миг, но дрогнул в моих руках, а сердце забилось много чаще, – и што же нужно от меня префекту полиции?

В письме содержалась просьба о встрече, более похожая на уведомление, и мне снова поплохело. В голову полезла разная дрянь, и захотелось разом бежать каяться, и просто бежать. Усилием воли удержав нервы в узде, напомнил в очередной раз сам себе, что не могли… не могли выйти!

Я к этой истории причастен настолько косвенно, насколько вообще возможно. Даже имея на руках все факты, официально мне предъявлять просто нечего, не считая осуждения общественности.

– Луи Жан-Батист Лепин, – повторил я, вспоминая досье и успокаиваясь. А ведь пожалуй, и лучше, что… хм, беседовать со мной будет сам Лепин. При всех талантах префекта, именно что сыщицких за ним нет.

– Тогда зачем? Политический жест? А ведь похоже… демонстрация усердия в чистом виде. Хм…

Стратегию общения префектом я выстроил на удивление быстро. То ли первоначальный испуг так раскочегарил мозги, то ли ещё что, но хватило буквально пяти минут, и ещё с десяток на доводку.

Разбудив Мишку, я довёл до его сведения ситуацию с Лепином, и свои соображения на этот счёт.

– Дельно, – зевнул брат, выслушав меня, – Ладно… поправлю свою версию в соответствии с твоими идеями. Всё, иди! Дай поспать!

Только что слушавший меня с совершенно ясными глазами, Мишка отмахнулся, да и тут же засопел, приоткрыв рот и раскинувшись руками во все стороны. Я же, прикрыв за собой дверь, принялся заново разбирать письма, залипая то и дело на продумывании деталей нашего с Лепином разговора, да поглядывая то и дело на часы.

– Нет, так дело не пойдёт! – и отложив решительно письма, взялся за тренировку, прервав её за пятнадцать минут до прихода префекта. Умотав себя самым жестоким образом, я наспех помылся, и вытирая на ходу волосы, встретил в гостиной префекта, пришедшего раньше срока.

Невысокий, грациального телосложения, префект не выглядел серьёзным противником, но на деле это грозный и опасный боец. Такой себе… парижская, и более цивилизованная версия Саньки. Отчаянный храбрец, он обладает ещё более редким видом мужества – гражданским, и всё это в придачу к отточенному интеллекту.

– О, простите, месье капитан… – Лепин рассыпался в ничего не обязывающих извинениях, и я ответил такими же общими фразами. Потренировав немножко начала этикета, успокоились, и я нажал на кнопку звонка, вызывая горничную. До её прихода мы развлекали друг друга светскими беседами и разного рода байками.

– Месье… – поставив поднос на стол и получив чаевые, горничная удалилась. Мы же, сделав по несколько глотков и отдав должное птифурам, перешли к сути визита.

– Месье капитан, – начал француз, восседая в кресле напротив, – нам известно, что у… скажем так, русской фракции Южно-Африканского Союза были некоторые трения с президентом Крюгером.

– Секрет Полишинеля, – фыркнул я, заедая фырк птифуром.

– Вы так просто относитесь к факту конфликта? – вежливо приподнял бровь полицейский.

– Пф… Месье префект, я понимаю суть беседы, но… – глоточек кофе, – я даже не знаю, смогу ли вам помочь. Мою биографию вы вкратце знаете?

– Знаю, – принял подачу Лепин, – но разве факты вашей безусловно интересной биографии могут помочь в расследовании?

– Скорее запутать, – отвечаю я, и полицейский, взяв кофе, кивает поощрительно, всем своим существом обращаясь в слух.

– Моё… хм, трущобное прошлое, притом и не такое уж давнее, изобиловало приключениями и приучило к подозрительности. А ещё – к недоверию. Ну… думаю, вам это понятно.

– Поэтому… – вздохнув чуть, усмехаюсь кривовато, – когда я услышал о случившемся, то подозревать начал – всех!

– Есть основания? – подался он вперёд, чуточку переигрывая.

– Основания всегда есть, – снова кривая усмешка, – и разногласия Русских Кантонов с Крюгером в том числе. Но есть и разногласия в среде самих буров, и хотя я не слишком интересовался ими, но там есть как политические, так и имущественные претензии к покойному ныне президенту.

– Всё как у всех, – чуть развожу руками, видя прищур полицейского, – буры, при всех своих достоинствах, имеют и недостатки. Покойный… скажем так, несколько вольно обращался с имуществом Союза.

– Даже так?

– Месье… не делайте такой удивлённый вид!

– Не буду, – усмехнулся Лепин в усы.

– Вы обещали! – и некоторое время мы перебрасываемся тонкими шуточками, и эту партию ожидаемо выигрывает полицейский.

– Фракций этих… или союзов, назовите как хотите, как минимум пять.

– Даже так? – нахмурился префект, – И вы, разумеется…

Вместо ответа я перечисляю интересантов, но уточняю тут же:

– Но это неточно! Это смесь фактов, слухов и домыслов. А я просто не имел ни желания, ни тем паче возможностей, копаться в этой навозной куче.

– Наверное, – пожимаю плечами на скептический взгляд полицейского, – мне бы и ответили, но… вот слово чести – неинтересно! А точнее, не настолько интересно, чтобы жертвовать сном ради пустого любопытства. Будет время перевести дух… метафорически выражаясь, и я непременно выслушаю эти занимательные истории.

– Я ожидал, что вы сделаете подачу в сторону Англии, – отозвался префект задумчиво, – или вы считаете междоусобицу более вероятной, нежели убийцу со стороны?

– Англия, – снова фыркаю я, – это настолько очевидно, что не хочется даже упоминать! А также Германия, Российская Империя, Франция… да-да, месье Лепин, не вскидывайтесь возмущённо! Прекрасную Францию невозможно исключать из этого списка просто потому, что покойный президент Крюгер тяготел к Германии.

– Пожалуй, – чуточку нехотя согласился француз, – хотя эту вашу версию можно и оспорить, притом аргументировано. Впрочем, не стану досаждать вам своими домыслами. Как полицейский, я обязан проверять все версии, даже если они мне и не нравятся.

Рожа у него сделалась не то чтобы кислой, но этакой… служебной. Такой себе очеловеченный бульдожка по психотипу.

– Я рад, – приподняв чашку кофе, как бы салютую, – Сюда же плюсуйте США и Аргентину, да и некоторые латиноамериканские кланы могли бы поучаствовать. Есть там… умельцы. Да и наглость порой зашкаливает, превосходя всякое воображение.

– А интересы?

– И они есть, – киваю полицейскому.

– А вот с доказательствами… – усмехаюсь смущённо, и даже не лукавлю, – сложнее, и здесь снова придётся напомнить о фактах моей биографии. Я, разумеется, могу высыпать на вас ворох фактов из числа не то чтобы вовсе общеизвестных, но и никак не сакральных. А вот по части догадок и умозаключений – увы.

– Я… – выдыхаю, – как вы помните, литератор, репортёр и поэт, так что… Как только узнал о смерти дядюшки Пауля, то богатое воображение моё подкинуло в топку фантазии десятки версий, и некоторые из них вполне литературные. И чем более они выходили литературные, тем более воображение моё, подстёгиваемое подозрительностью, дорисовывало детали. Боюсь, в моей голове реальность изрядно дополнилась фантазией.

– Н-да… – поскрёб префект щетину на подбородке, – хотя и звучит несколько странно, но с творческими личностями я сталкивался, так что понимаю, хотя и не могу сказать, что меня это радует. Что, совсем плохо?

– Давайте так… – чуть задумываясь, вспоминаю о ждущих меня бумагах, и лицо еле заметно искажается в недовольной гримасе, – я опишу вам свои соображения, но вот ручаться за их подлинность не могу. Ровно как и не могу быть уверенным, что воображение моё не сыграет дурную шутку с вами, не уведя по ложному пути.

– Попробую справиться, – кивнул префект, – и всё же! Что вы можете сказать о разногласиях Русских Кантонов с покойным президентом Крюгером.

– Немного, на самом-то деле, – подлив себе кофе, собираюсь с мыслями, – Не то чтобы я совсем не интересовался, но как я уже говорил, трения были, а вот именно что конфликта – нет!

– Вижу ваше недоверие, – киваю спокойно, – но это действительно так, если говорить о русской фракции вообще. Его идею, хм…

– Пожертвовать Кантонами? – любезно подсказал Лепин.

– Пожертвовать, да… благодарю, я подбирал слово из числа обсценных. Сам факт мне лично не понравился решительным образом, но и не могу сказать, что особо удивил. Да-да, месье префект, особого пиетета к бурам у меня нет. Так себе народ, не для протокола…

– Но не понравилась мне скорее подлость Крюгера, а не сама идея отделиться от ЮАС. Говоря откровенно, не вижу ничего страшного в самостоятельности. Поле для политических манёвров в таком разе открывается куда как более широкое.

– К примеру? – поинтересовался иронично Лепаль, положа ногу на ногу.

– Податься за защитой к Кайзеру, или…

– … к Великобритании.

– Кхе-кхе-кхе! – прыснув кофе себе на брюки, раскашлялся полицейский, и на некоторое время воцарилась суета с салфетками.

– Вы… серьёзно? – поинтересовался француз, приведя себя в порядок.

– Вполне! Понимаю, что репутация у меня… хм, кровожадная, но я не являюсь убеждённым англофобом, да и англофобом вообще. Обстоятельства сложились так, что я воевал на стороне буров, только и всего. Не считая Британию образцом цивилизованного государства, в сравнении с бурами они всё ж таки имеют много преимуществ.

– Однако… – попытался остаться невозмутимым Лепаль.

– Захваченные нами территории принадлежали Родсу, но не входили в состав Британской Империи, и таким образом, собственно Британии мы не нанесли никакого ущерба. Пришлось бы, конечно, вернуть часть земель наследникам Родса, но и здесь мы не сильно проигрываем. Не успели, знаете ли, ощутить их своими.

– Да и… – усмехаюсь, – шахты и рудники по большей части отошли бурам.

– И многие так думают? – севшим голосом поинтересовался Лепин, пытаясь казаться невозмутимым.

– Немногие… вроде бы. Есть, знаете ли, некоторая победная эйфория и чувство единения с бурами. В основном посматривают в сторону Германии.

– Кхе! Несколько странная точка зрения, – качнул головой префект.

– Думаете? Я вот считаю, что если правильно отыграть ситуацию, можно получить много бонусов. Ну например… мы пришли на помощь тем, кого считали правыми в этом конфликте, а сейчас разобрались… ну и так далее. Великобритания в таком случае получает некие моральные преференции, а мы сохраняем за собой земли, пусть и в составе Британской Империи.

– Ну ты и… – Мишка, как был в пижаме, так и упал в кресло, закрутив головой, не в силах подобрать слова, – силён врать! Я когда тебя слушал, так верил! Щипал себя, вон…

– Да одень ты штаны!

– … до синцов, – не слушал меня брат, – Действительно, поэт. Скальд! Ладно-то так вышло, што если бы не наши… хм…

Он задумался глубоко.

– … а им зачем об этом знать? – послышалось бурчание под нос, – Дуриком проскочим!

– Знаешь, Егор, – повернулся ко мне Мишка, – А ты ведь гений! Вот ей-ей! Летадлы твои, это так… не обижайся! А вот што сейчас наворотил, так это такое ого, што целое ого-го!

– Франция, – загнул он палец, – да они костьми теперь лягут, а прикуют нас к ЮАС! Кайзер, ха! Они усиления Германии больше огня боятся! А Великобритания и того пуще. Бред ведь, но дикие русские действительно могут так думать… ну то есть по мнению европейцев! Империя Российская ведь постоянно выигрывает войны, а проигрывает дипломатию, так што и не удивятся даже.

– А если пустить слушок? – предложил я, – Исподволь? Што дескать, есть такое мнение… думаешь, проймёт англичан?

– Пронять, пожалуй, и не проймёт, – отозвался брат задумчиво, – но чутка английских любезностей хапнуть можно.

– И буров прижать, – отозвался я в тон.

– Не без этого! Так… надо нашим сказать, что есть у нас, оказывается, и такие, пробританские мнения. А то ведь народ и не знает!

Глава 13

– Сам Пуришкевич! – уважительно басил ломовой извозчик, более похожий на циркового медведя, смеху ради обряженного в нарядную поддевку. Рослый, кряжистый, заросший волосом по самые глаза, он возвышался над толпой чуть не на две головы, и голос его разносился далеко окрест гудением Царь-колокола.

Прихватив своего тщёдушного спутника за плечо, ломовик ледоколом пёр вперёд, не замечая страдальческого выражения и явно выраженного нежелания идти куда бы то ни было. Обтекая от жары и шумно вздыхая, ведомый едва успевал переступать ногами, не делая, впрочем, попыток вырваться.

– Ён за народ, – вещал великан тяжёлым басом, и голос его разносился далеко, легко заглушая шумы, и кажется, даже и сами запахи Московского Сенного рынка, – за правду!

– Да иду же, иду… – страдальчески отозвался второй, по виду типичный прикащик в мелкой заштатной лавчонке, обслуживающей мещан из тех, которые победнее, – плечо-то отпусти, чортушко! Раздавишь!

– Ась?! – озадаченно уставился на нево ломовик маленькими колючими глазками, – А-а, ты эта… извиняй!

С виноватым видом обтряхнув дружка, великан не прекращал гудеть колокольно, оповещая всю округу о радетеле за народ господине Пуришкевиче. Который, значица, Владимир Митрофанович.

Кажется, весь уже рынок в курсе политических предпочтений и вояжа колоритной парочки, и хотят они это слышать, не хотят ли… дело десятое. Впрочем, народ здесь привычный ко всякому, многажды битый жизнью и не раз – полицией.

– Кхе, – вытянув карманные часы, извозчик не без труда определился со временем, страшно щурясь и собирая на лбу тяжёлые мыслительные морщины, – давай-ка поспешим, Ванятка…

– Ён раньше в Русском Собрании был, – широко шагая, рассказывал ломовик, оповещая приятеля и весь рынок разом, – а потом и расплевался. Грит, ничево там и руссково нет, окромя названия! Ну и своё, значица, задумал – штобы с народом, а не с господами. Русский народный союз имени Михаила Архангела, во!

– А полиция? – опасливо осведомился благоразумный Иван, переходя с трусцы на шаг и потея уже не от пробежки, а от политической нервенности. Потому как и тово… оно ему надо? За политику?

– А што полиция? – не понял ломовик, притормаживая, – А-а, да ты не боись! Господин Пуришкевич, он же не супротив царя-батюшки, а токмо супротив бояр. А то ишь! Взяли за привычку!

Погрозив неведомо кому кулачищем, похожим на арбуз, если, канешно, бывают такие волосатые арбузы, он гневно посопел и поводил вокруг глазами, ища тех, которые в привычке! Но как на грех, народ вокруг всё больше степенный да благонамеренный, а то бы он… ишь, привычки у них!

Притащив наконец приятеля прямо под дощатую трибуну и утвердившись ногами-колоннами в земле, гигант влюблёнными глазами уставился на Пуришкевича, пхнув Ивана в бок.

– А?! Каков?!

Кисло улыбнувшись в ответ, приятель тихохонько вздохнул, приготовившись слушать. Оно бы дремать потихохоньку в лавочке, пока покупателей в час по чайной ложке, а тут нате! Но чево не сделаешь ради дружбы, особливо ежели друг, он вот такой вот! Нет, так-то и ничево, оно чаще и на пользу… но и так вот бывает! Р-раз! И бёгом куда-то!

– А?! – то и дело пхал ево Феоктист, но мало-помалу, Иван и сам заслушался. Владимир Митрофанович разил и жёг етим… глаголом, обличая и узявляя. Не смущаясь немногочисленностью слушателей и их явной простонародностью, он ладно составлял слова и кажется, не боялся вовсе никово и ничево.

Слушатели, поглядывая на стоящево поодаль ленивого городового, не предпринимающего ничево, потихонечку и успокоились. Власть, значица, и тово… одобряет.

Блистая интеллектом и лысиной, бывший гласный[23] Бессарабского губернского земства, ораторским своим мастерством цеплял всю толпу разом и каждого в отдельности. По его словам, Русское Собрание, равно как и подконтрольные организации, увлечены защитой российского прошлого, не думая ничего о будущем.

Притом само прошлое они защищают не то, какое было, а то, каким они хотят его видеть! Будущее же, по мнению этих узколобых консерваторов, виднеется некоей сельской пасторалью, без должного роста фабрично-заводской промышленности.

– Господа эти, щедро одарённые чинами, но никак не разумом, – плевался ядовитой слюной Пуришкевич, – не хотят принять во внимание, что при таком раскладе Россия утратит положение великой державы.

– Эт да! – крякнул жирный купчик по соседству, вытягивая из воротника короткую шею, – Всякая немчура тогда… шалишь! Вот они где должны быть!

Надувая щёки и потрясая пухлым кулачком, купчик, очевидно, ассоциировал себя с государством. Нет, даже не так… с Государством!

– … нехватка земли также не смущает этих недальновидных господ, – продолжал Пуришкевич с ядовитой экспрессией, – и видимо, они полагают, что проблема малоземелья сама рассосётся! Программа переселения игнорируется и саботируется…

– Сабо… што? Не растолкуешь, мил-человек? – поинтересовался у Ивана поденщик из крестьян, продолжая одним глазом косить в сторону Владимира Митрофановича. В меру своево понимания приказчик растолковал, и мужичок закивал.

– Ага, ага… спасибочки, мил-человек! Так значица, – крестьянин начал наливаться праведным гневом, – саботируют? Можно, значица, и тово, переехать и вообще… ах они суки!

– Тише ты, чортушко, – зашипел Иван, – в ухо-то не гуди! Дай послушать умнова чилавека!

– Царь, значица, и тово… – много тише бубнил поденщик, – а они етова? Ни себе, ни людя́м, паскуды етакие! Сидеть, значица, на жопе ровно, да по весне зубы с голодухи вынать? Так по им?! У-у… злыдни!

– … русский народный союз имени Михаила Архангела, – рубил воздух Пуришкевич, – обещает…

– … недальновидная, страусиная политика этих господ, грозит нам социальным взрывом…

– Бомбистов привечают, – заприметив умоляющие глаза поденщика, истолковал Иван.

– Итить твою! – ахнул мужик, ухватившись за мокрую от пота бородку нечистой мозолистой пятернёй.

– Вожди Русского Собрания, – рубил правду-матку Владимир Митрофанович, – не являются по факту ни защитниками русского народа, ни монархии! Выступая от имени народа, господа Энгельгардты не знают ни нужд, ни чаяний народных.

– Вестимо, – согласился подёнщик с барином, мелко кивая и потея от жары и тесной смычки с общественностью, – немчура как есть! Откуда им!

– Будучи на словах сторонниками неограниченной монархии, – продолжал Пуришкевич, своими действиями они дискредитируют…

– Позорят, – чуточку свысока перевёл приказчик, и крестьянин закивал благодарно.

– … саму идею монархии!

– Та-ак… налился праведным гневом подёнщик, которому в кои-то веки один барин разрешил не любить других бар, и пояснил – за што именно. И главное, не против власти!

– Наша задача – объединить здоровые, прогрессивные силы русского общества! – уже выкрикивал Пуришкевич, заводя толпу, – Вас! Объединить русских националистов…

Ответив по окончанию речи на вопросы, и пригласив всех присутствующих становиться в ряды союза Михаила Архангела, господин Пуришкевич уехал на извозчике, произносить речи в других местах и для другой публики. Народ же потихонечку рассосался в разные стороны, обсуждая по дороге услышанное, и понимая его подчас весьма своеобразно.

* * *

К вечеру в ночлежку стали стягиваться усталые мужики, разбитые работой и жарой. Поснедав кто што, устроились на нарах сёрбать кипяток, дымя махрой и переговариваясь о всяком разном. Народ подобрался всё больше степенный, собирающий копеечку к копеечке на порушенное деревенское хозяйство, да надеющийся вернуться когда-нибудь, и зажить, как полагается справному мужику: при хозяйстве, гладкой бабе и куче бойкой детворы.

Ежели кто и срывался иногда с казёнкой, картами да местными Дуньками и Маньками, то не часто, стыдясь потом грехопадения. Даже и драчки случались редко, на удивление прочим квартирам.

– Я, значица, ходил сиводня поговорить о работе, – начал Ждан, окутавшись махорошным дымом и ухватив в жменю козлиную бородку. Он замолчал, и мужики, понимая непростой деревенский етикет, подобралися, потому как ясно-понятно – важные вести. Такие неспешно надо рассказывать, штоб ни словечка, значица, мимо не пролетело.

Степенно цедя слова, Ждан начал рассказывать весь разговор в деталях, обстоятельно, не вдруг перейдя к самому важному:

– Договорился на всю артель.

– Это значица, всю артель работой обеспечил? – начал вставать один из мужиков, – Да за такое и выпить не грех!

– А взад когда шёл, – будто не слыша горлопана, продолжил Ждан, – так на ето… на митинг попал ненароком. Против бар, но за царя.

– Эко диво, – крякнул недоверчиво поротый за политику Евсей, – как ето на Хитровке говорят… А! Пчёлы против мёда, во!

– Как есть, так и говорю, – и деланное ето равнодушие сказало мужикам больше рванья рубах на груди. Всерьёз, значица.

– … и вот так вот прямо? – сощурился Евсей, – Про землицу?

– Сказал, што ето… – не обижаясь на прищур, отвечал Ждан, – А! Саботируют и бомбистов привечают!

– Вот так вот? – всё щурился битый жизнью и полицией Евсей, но ево быстро зашукали мужики, жаждущие подробности и красивой скаски, в которой есть добрый мужицкий царь.

– А так вот! – сердито ответствовал Ждан, – Што землицы на всех и не хватает! Мы вот тута все не лентяи, а просто судьбинушка так легла, так-то! Чай, не… прости Господи… не пролетарии какие! Землицы чутка, да от барской воли послабление, и ух… развернёмся!

– Царю-то нас пошто силком держать? – распалялся он, – Знамо дело, с князьями да княжатами ссориться не хотит, всё ж родня! И те землицу добром не отдадут, так ведь, мужики?

– Оно и верно! – подтвердил Василий дребезжащим тенорком, – Хучь и не по правде землю забрали, но и добром не отдадут, здеся Ждан правду говорит!

– Вот! – воспрял Ждан, – А царь-то, я чай, не дурак! Чем дело к драчке подводить, так нате, извольте на выход, кому тесно и голодно! Знамо дело, не кажный решиться, но тут уж кому как. А всё поводов для драчки меньше! Хошь в Сибирь или на етот… Восток дальний, а хошь – в Африку изволь пожаловать.

– А барам-то зачем, – выразил сомнение Афоня, – я чай, им тоже спокойней будет, когда народ разъезжаться станет, а не своё взад требовать.

– Затем, што это ты смирный да добрый, – ответствовал Василий, – и миром всё норовишь решить. А вспомни хоть вашего кулака…

– Прошку?

– Тебе видней, – отмахнулся Василий, – сам рассказывал, што стервь ентот норовит в рост по весне дать, когда зубы на полку, и выхода, ну никаково нет! Или по ево, и сдохни! За копеечку.

– Так вон оно как… – загрузился Афоня, – когда народ в нищете, то за копеечку… ах они суки!

Разговор выплеснулся сперва за пределы квартиры, а поутру его обсуждали уже всей Хитровкой. Нашлись, как водится, и видоки, чуть не щупавшие золотые царские грамоты. Вовсю обсуждали землю и волю, Африку и Дальний Восток, Сибирь и союз Михаила Архангела, и как водится на Хитровке – врали. С выгодой и без, с дальним прицелом и сами веря в свои же враки.

Молитвенница и богомолка Парашенька, считавшаяся за блаженную по всему купеческому Замоскворечью, по своему толковала, связывая его почему-то с Пономарёнком. Бог весть, сама ли она што-то слышала, или нашептали скорбной разумом бабе, но речи о праведном отроке легли на унавоженную почву, и эхом зазвучали по Москве байки, более похожие на Жития Святых…

… и не все они были враками.

Истинно говорю вам! Встал отрок на пути бесноватого, защищая младенца безвинного, и ахнули люди! Обратился костыль его мечом огненным, а за спиной два белых крыла сияющих! На един только миг чудо явилось, и признали его даже жиды, обратившись к Господу!

Се не отрок, а сам Михаил Архангел, спустившийся на землю с Небес, и живущий жизнью смертного. Ныне собирает он воинство праведное, и кто будет в войске том – спасётся! Грядёт Последняя Битва!

Глава 14

Самым противоестественным образом переступая по гладким булыжникам многосуставными лапами, паукообразное детище жестокой Ллос безглазо озиралось по сторонам, шевеля жвалами. Белёсые его, полупрозрачные крылья шёлково трепетали, и казалось, что вот сейчас оно прыгнет вперёд, хватая жертву…

… но хтоническое чудовище, вылезшее из неведомых глубин Подземного Мира, очевидным образом терялось на свету. Едва перебирая ногами, и ориентируясь, кажется, более на сотрясение почвы да на дуновение ветерка, порождение тёмных глубин, чуждое всему живому, ждало…

Уловив дуновение ветра, запах или сотрясение почвы, чудовищное паукообразное, раздувая крылья, ринулось вперёд…

… и замерло, неведомым образом учуяв опасность в обнажённом клинке, который выставил перед собой молодой воин из племени паризиев[24]. Закрыв подругу спиной, он готов был дорого продать свою жизнь, и отродье Ллос почуяло эту готовность умереть, ценой свой жизни уничтожив врага.

Переступая на месте, оно раздувало крылья, делая крохотные шаги и готовясь прыгнуть вперёд при малейшей оплошности противника. Осторожно пощупав хелицерами воздух перед собой, и едва коснувшись прадедовского клинка отважного храбреца, паук попятился, сделав несколько осторожных шагов назад. Несколько томительных мгновений он стоял, переступая на месте, и наконец пошёл прочь.

Не доверяя хищной твари, юноша не убирал клинок… и не зря! Крутанувшись на месте в немыслимом пируэте, порождение коварной богини обозначило бросок, клацнув разочарованно мандибулами и явственно опасаясь меча.

Потоптавшись на месте, чудовище из додревних времён решительно отправилось прочь, медленно идя вдоль узкого каменного ущелья. Провожая его взглядом, паризий не опускал меча, ощущая жар девичьего тела, ищущего защиты.

– Ты мой храбрец, – подрагивающим голосом сказала девушка, и молодой человек расслышал не сказанное. Опустив наконец меч, он вложил его в ножны…

… и опёрся на трость, провожая шальным взглядом детище Ллос, идущее по Шоссе д, Антен[25].

– Пойдём… – девичья рука легла на предплечье, и все мысли мигом вылетели из его головы. Героя ждала награда…

В наступающих сумерках, разбавленным неверным светом фонарей, легко ошибиться, и парижане ошибались с восторгом, в сладком ужасе замирая перед порождением самой Тьмы, бредущим по кварталу на суставчатых лапах из бамбука. Ведомое ветром и стрекалом поводыря, хтоническое чудовище бродило по улицам, а следом за ним и жители квартала, сбиваясь в совершенно плебейское подобие толпы.

Стоило только гигантскому пауку повернуться, и женщины попискивали, округляя глаза и вцепляясь в руки спутников, которые в кои-то веки могли почувствовать себя мужчинами. Ах, этот сладкий ужас… щекочущий нервы и совершенно притом безопасный…

… хотя так думали не все, и фигура поводыря, затянутая в диковинные и изысканные шёлковые одёжды всех оттенков тьмы, внушала невольную опаску. Да и само порождение тёмной Богини: право слово, очень уж оно… живое!

– … Африка… – шелестело в полутьме над толпой. Кто знает, не водятся ли там и такие вот твари? В конце концов, кто из образованных людей не слышал «Камни с неба падать не могут, им там неоткуда взяться[26]!»

Может, водятся в тамошних джунглях подобные обитатели… а почему бы, собственно, и нет?! В своё время европейцы не верили в само существование кенгуру и утконосов, несмотря на рисунки и многочисленные чучела, привезённые с континента антиподов. Годы понадобились для того, чтобы убедить научное сообщество в реальности столь необычных созданий.

Скептикам напоминали о словах лорда Кельвина «Летательные аппараты тяжелее воздуха невозможны!» А ведь казалось бы светило науки… да и сказано это было всего-то пять лет назад.

«– А ошибался ли он? – невольно задумывали даже те, кто своими глазами видел эти самые летательные аппараты, восторженно приветствуя торжество науки, будь то французской или иной, – Нет ли здесь некоей… дьявольщины?»

А вдруг!? Возмутитель спокойствия, известный городу и Франции под именем капитана Сорви-головы, а миру под добрым десятком иных, известен некоторой…

… эксцентричностью. Хотя какого чорта!? Эксцентричность, возведённая в степень, это уже нечто другое! Не сумасшествие и даже не сумашедшинка, но…

… нормальным такого человека уже не назовёшь. Этот – может… и пожалуй, если не всё, то где-то рядом!

Приобняв каждого из паризьенов и склонившись над ними, Тьма нашёптывала каждому своё, и…

… как же это восхитительно!

Бродить по улицам под бархатным покрывалом Ночи, сладко пугаясь и понимая, что это всего лишь страхи… но а вдруг!? Быть может, есть в африканских джунглях и такие твари, и вся эта механичность лишь кажущаяся?

А может, есть и богиня Ллос, недаром же опубликована серия восхитительных рассказов о прекрасных и коварных дроу, обитающих в огромных пещерах и ведущих войну на уничтожение со всем живым!

– Очень уж ярко, – говорили озадаченно иные этнографы, потирая высокоучёные лбы, – будто и в самом деле некто побывал в подземных городах этих дроу. Выдумать такое…

Они качали головами, протирали очки, и снова и снова перечитывали рассказы, вглядываясь в рисунки и убеждаясь с каждым днём всё больше: выдумать такое попросту невозможно! Преувеличить, сыпнуть добрую жменю фольклора, но…

… всё это лежит на добротном фундаменте настоящей, пусть и весьма странной культуры. Возможно, что и не вполне человеческой. Кто знает, какие ещё дети есть у старушки Земли?

– Этого не может быть, – возражали другие с разной степенью уверенности, и дискуссия в научном сообществе разгоралась с каждым днём. А на пике…

… появилось в квартале Шоссе д, Антендетище Ллос с погонщиком, а у жителей его – восхитительный повод для сплетен. Нужно только непременно увидеть это своими… да-да… своими глазами!

– Месье, не мешайте…

– … да что вы себе позволяете?!

– Мари… Мари! Дорогая… да не толкайтесь вы, месье!

Споры, ссоры, поводы для знакомств и дуэлей – десятками. Люди вспыхивали загорались, остывая не вдруг, а опасность, будь-то реальная или мнимая, приятно щекотала нервы.

Вспышки фотоаппаратов и две кинокамеры говорили о том, что отродья Тьмы безопасны или по крайней мере – договороспособны! Наверное.

Покружившись по кварталу, погонщик загнал огромного паука в пролётку, и казалось бы – вот он, момент истины для скептиков! Показалось… или он в самом деле помог чудовищу забраться в экипаж? Значит…

… да ничего не значит! Храпящие, косящие назад лошади, откровенно боящиеся диковинных пассажиров, тоже ведь… аргумент!

* * *

– Устал, – вяло сообщил я брату, ковыряясь вилкой в тарелке, – Не знаю, продержусь ли ещё неделю… когда там Санька обещался?

– Дней через десять, если верить телеграмме, – доложил Мишка.

– Больше, – поправился дядя Фима, осунувшийся, но жизнерадостный как никогда, – поверь моему жизненному опыту и закладывай на возвращение не меньше двух недель.

Не прекращая жевать, я глазами задал вопрос, и дядя Фима, подождав, пока официант подольёт вина, некуртуазно прочавкал:

– Опыт! Маленькое начальство в большой дыре, да штобы гладко всё прошло? Поверь мине, сидят там либо тряпки, не способные даже в туалет сходить без подтверждающих инструкций из столицы, либо люди с чрезмерным самомнением, играющие с упоением в царя горы.

– Пожалуй, – согласился нехотя брат, – хрен редьки не слаще! То ли инструкций из Парижа будут дожидаться, то ли приёмы устраивать и развлекать себя, повышая заодно собственную значимость в глазах подчинённых.

– Таки да! – энергически жуя, согласился Бляйшман, – А тибе принципиально своё шоу, или я могу немножечко помочь?

– Хм…

– Вот тибе и так! – дядя Фима назидательно воздел вилку, – Привыкай, шо есть люди, которые за тибе и общие интересы!

– Чего это ты вдруг на одесский перешёл? – поинтересовался я, несколько удивлённый перескоком на жаргон. Бляйшману одесский роднее русского и идиша разом, но при необходимости, говорить на великоросском или малоросском наречии может очень чисто, равно как и на немецком.

– Шломо… ти иногда думай головой за вообще, а не только за умное! – сощурился генерал от Иудеи, – Ми с тобой где? В ресторане! И между нами, я чувствуя сибе обезьянкой из-за большого и чрезмерного интереса! Ты мине поручишься, шо здесь никто за язык по губам? Если бы не Миш-ша, который етово не да, я бы попросил тибе перейти на идиш вперемешку с нашим!

– Резонно! – соглашаюсь с ним, – Хотя вопрос, почему не закрывать рот руками, остаётся открытым! Да всё, всё… понял! Не делая мине глазами больно! Понял уже за дезинформацию и общую интересность!

– Можешь через раз, – милостиво разрешил дядя Фима, – я жеж понимаю твою не артистичность!

– Пфе! – выразил я презрение к столь дешёвой инсинуации и провокации, – Ты как смотришь на вовлечение тебя в наши гойские дела?

– Шломо, – всплеснул он руками, – ну шож ты как не родной!? Ты за мине и нас – да, и мине разрешаешь подумать?

Стало внезапно тепло в груди и влажно в глазах, и я заморгал.

– Ну… хватит, – Бляйшман похлопал меня по руке, – а то мине будет неловко, а когда неловко мине, почему-то страдают окружающие.

– Тогда, – шмыгнув носом, я постарался взять себя в руки и поинтересовался, прикрываясь вилкой, – как насчёт жидомасонских тайн? Шо? И у тибе их нет? Досадно…

– Ну если надо, – осторожно сказал дядя Фима, косясь на веселящегося Мишку, – я узнаю одну или две… Ну или больше.

– Узнай, – меня сощурило и понесло по волнам стратегии и умничания. Знаю уже по опыту, что потом вычеркну две трети из придуманного, и оставшуюся треть переделаю до неузнаваемости, но это потом…

– Общая стратегия у нас простая, – объясняю, не переставая есть, – привлечь к русской фракции положительное внимание!

– Но Ллос?! – вырвался у дяди Фимы крик души.

– Нормально, – отвечаю с уверенность, которую не чувствую… зато седалищным нервом ощущая, что в будущем это аукнется, и очень громко. Плохо, хорошо… не знаю. Громко, – мне сейчас важно удержать внимание. Несколько ещё прогулок с… хм, паучком…

– Видел, как же! – закивал дядя Фима, – Сильная штука!

– На то и расчёт. Несколько прогулок, лекции по современному искусству, то да сё… Потом Санька с ребятами, переключим парижскую публику на авиацию и героических авиаторов. Не меня! То меня тоже, но как часть группы. Показать, что у нас таких много…

– Кстати, – переключился я на Мишку, – удачно выходит?

– В целом, – дипломатично сказал он.

– Ну хоть в целом… Удерживаем внимание на нас в частности, и на русской фракции вообще.

– А потом, – я с прищуром поглядел на Бляйшмна, – готовься!

– К чему? – резонно поинтересовался он.

– К чему-нибудь. Знаешь… – замолкнув при виде официанта, я проводил его глазами и только затем продолжил:

– Накопай мне десяток другой ритуалов из тех ещё, ветхозаветных совсем времён. Только, знаешь… чтоб без особой религиозности.

– Ага, – кивнул дядя Фима заторможено и тут же замотал головой, – погоди! Ты мине объясни, шо ты делать-то собираешься?!

– А ты ещё не понял? – искренне удивился я, – Придумаем какой-нибудь жидо-масонский заговор!

– Не… – тряхнул головой Бляшман, а потом ещё раз, – не… ладно, жид у нас есть! Но где ты масонов-то найдёшь?

– А мы тебе кто? – удивился я, – Российские газеты уже который год рассказывают о нашем с тобой жидо-масонском заговоре! И я решил-таки, что почему бы и не да?!

– Ой… – обречённым тоном сказал дядя Фима, переглядываясь с Мишей, – А был такой хороший мальчик! Шахматист!

Глава 15

Лубе[27] стоял у большой карты Африки, зажав в руке давно погасшую трубку, и не сразу среагировал на вошедших.

– Господа! – живо повернулся президент, – Мы теряем Африку!

– Впрочем… – он прикусил трубку, тщетно пытаясь сделать затяжку, и уставился на неё с детскими недоумением, – обо всём по порядку.

– Месье Вальдек-Руссо[28]… - вспомнив о приличиях, Лубе поздоровался наконец, сделав несколько шагов и переложив трубку в левую руку.

– Месье Комб[29]…

– Генерал… – поприветствовал президент Вильбуа-Марейля, и сердце у того забилось пойманной птицей. Титул фехт-генерала, полученный в армии буров, во Франции признан не был, в виду возможных политических осложнений оставшись этакой экзотикой, годной разве что для визитных карточек. Но как известно, глава государства не ошибается…

– Месье Лепин… рассаживайтесь, господа. Месье Лепин, прошу вас, перескажите нам ваш разговор.

– А ведь это ультиматум, месье, – задумчиво сказал Вальдек-Руссо, выслушав префекта парижской полиции, – пусть не по форме, но по содержанию.

– Скорее нота[30], - не согласился Комб, – но согласен, ситуация и впрямь серьёзная. Мы все виноваты, что проглядели её. Французская, да и европейская пресса в целом, так рьяно размахивала знаменем волонтёрства и помощи страдающим бурам, что мы и сами поверили в это. Не палка в колесо британской экспансии и страх перед нарастающей мощью, а некие возвышенные интересы, едва ли не из самых дрянных рыцарских романов.

– Вовсе отметать мотивы благородства не стоит, – возразил Вальдек-Руссо, – но отчасти вы правы. Действительно, мы стали жертвой собственной пропаганды, как ни прискорбно это признавать.

– Месье Лепин, – сменил тему политик, – вы уверенны в сказанном?

– Смотря в чём, – набычил голову Луи Жан-Батист, – Запомнил ли я слова Георга? Да! А вот ручаться за его искренность я бы не стал. И просчитать его…

… в настоящее время не могу, – нехотя признался он, – просто в силу возраста мальчишки. Реакция у юнца и человека зрелого на одну и ту же ситуацию может отличаться кардинально, а в его случае тем более. Да и биография у Георга фантасмагоричная, с безумными совершенно авантюрами в анамнезе, и там же – холодный интеллект инженера и шахматиста, с ярким творческим началом притом.

– Просчитать его не то чтобы вовсе невозможно, но… – Лепин скривился, как от зубной боли, – время, месье! Собрать достоверные факты его биографии, отделив зёрна от плевел, на это только уйдёт не менее полугода!

– Н-да, зубастый зверёныш, – хмыкнул Вальдек-Руссо, – мальчишка, но очень… неожиданный, я бы так его охарактеризовал. Перефразирую вопрос… месье Лепин, вы проверили существование проанглийской партии в Русских Кантонах?

– О да! – с чувством сказал полицейский, – Проанглийская, прогерманская… но так можно сказать лишь о верхушке русской фракции, преследующей собственные политические и экономические интересы. В целом же русские совершенно аполитичны, и в начале англо-бурской войны воевать ни против англичан, ни тем более за африканеров, не желали категорически.

– Верно, – мрачно перехватил инициативу Лубе, – на землях буров перед началом войны проживало не менее семи тысяч выходцев из Российской Империи, точнее сказать сложно. Воевать русские не желали, но прибытие этих юношей сдвинуло эту лавину едва ли мистическим образом.

– Если же не вдаваться в мистику, – крепко затянулся президент, собираясь с мыслями, и несколькими секундами позднее окутавшись клубами ароматного дыма, – можно говорить либо о совершенно невероятной череде случайностей, во что я решительно не верю, либо…

… за спинами мальчишек стоят куда более серьёзные люди.

– Староверы? – скривился Комб, – По́лно! Карта эта легла в отбой ещё во времена Пугачёва!

– Я… – снова затянулся президент, – слышал когда-то русскую пословицу, показавшуюся мне очень уместной применительно к этой ситуации. «Щуку съели, да зубы целы». Потерпев поражение равно как военное, так и политическое, староверы ушли в тень, обратив свои амбиции в капиталы. Не буду сравнивать их с масонами…

Комб машинально кивнул, разгладив усы.

– … но какие-то структуры у них несомненно есть. А также капитал, амбиции и возможно… не у всех, но у значительной их части – жажда реванша! Сколько в русской лавине, сдвинутой мальчишками в Африке, случая, а сколько расчёта, сказать не возьмусь. Однако же переориентация значительной части староверов на Африку произошла пугающе быстро.

– Семья Михаила, хм… Архангела, – чуть усмехнулся Лепин, напомнив присутствующим пикантный московский анекдот из самых свежих, – в среде староверов занимает достаточно весомые позиции, и насколько я смог выяснить, капиталы у них не финансовые, а скорее… хм, духовные.

– Этого ещё не хватало, – пробормотал Вальдек-Руссо досадливо, ломая пальцами в досаде сигару, – религиозная составляющая в политических уравнениях, это, знаете ли, та ещё неизвестная! Мало нам было буров, теперь ещё и русские. Право слово, какой-то Крестовый Поход получается!

– Я бы не стал исключать этой вероятности, – флегматично заметил фехт-генерал, – учитывая известную религиозность буров и кликушество покойного Крюгера, объявившего британцев «Воинством Антихриста». В Африке его слова были восприняты как нечто само собой разумеющееся и едва ли не естественное. Да и в Европе, насколько мне помниться, многие посчитали подобные выражения вполне уместными.

– В просвещённом девятнадцатом веке… – вскинулся было Вальдек-Руссо, но сбился задумался, хмуря тревожно брови.

– А ведь и правда, месье, – несколько растерянно объявил он, – Мы привыкли несколько легкомысленно относиться с религиозной составляющей, а в тоже время не только буры, но и значительная часть наших соотечественников не отделяет себя от какой-либо конфессии, относясь к религии предельно серьёзно!

– Буры более чем серьёзны в вопросах веры, – кивнул генерал, – да и русские немногим им уступают. Религиозная составляющая, и без того изрядная у славян, как и у всех народов, пребывающих де-факто в Средневековье, в африканских реалиях становится фактически единственным средством самоидентификации. И не забывайте, месье, что для переезда на другой континент требуется изрядная авантюрность характера. Религиозность в сочетании с авантюрностью, смесь весьма взрывоопасная, как по мне.

– Насколько я понимаю, – поинтересовался у него Лубе, – русские в этой войне были де-факто наёмниками, воюя не за некие идеалы, а за землю. Авантюра, но в краткосрочной перспективе окончившаяся для них более чем удачно. Как вы можете охарактеризовать ситуацию в целом, и русских, хм… наёмников в частности?

– Земля и воля, – без раздумий ответил Вильбуа-Марейль, – ради неё они готовы присягнуть хоть Южно-Африканскому Союзу, хоть Германской Империи, хоть лично королю Эдуарду. Политические расклады и возможные последствия не интересуют новых владельцев земли ни в коей мере!

– Ровно тоже можно сказать о верхушке, – безжалостно добил генерал присутствующих.

– Де-факто… – подытожил Лубе с мрачным изумлением, – Русские Кантоны ищут сейчас, кому выгоднее продаться?!

– Получается, так… – задумчиво согласился хмурящийся Комб.

– Потрясающе! – восхитился фехт-генерал, – Поймите меня правильно, но это совершенно восхитительная циничность! Запредельная, я бы сказал! Однако же хочу спросить у опытных политиков: неужели вы не предвидели чего-то подобного?

– Как вы правильно заметили, – мрачно отозвался Лубе, – это запредельная циничность. Отрицать свою вину не буду и не могу, и разумеется, в правительстве учитывали и подобные расклады. Однако же мы…

… французы, и привыкли отождествлять интересы государства с интересами нации. Издержки, так сказать, демократии. В данном же случае мы видим готовность сравнительно небольшой группы людей противопоставить себя государству, которое они, очевидно, не считают ни национальным, ни хотя бы отчасти представляющем их интересы.

– Я так люблю свою страну… – меланхолично сказал Вильбуа-Марейль, – и ненавижу государство!

– Я однажды услышал эту фразу от Георга, – пояснил военный, – и теперь, кажется, понимаю…

– Господин президент, – не вставая, фехт-генерал отвесил церемонный поклон, – я не вижу в случившемся вашей вины. Предвидеть, а те паче просчитать подобное развитие событий, нормальному французу просто невозможно. Посему я бы предложил ввести институт иностранных советников для нашего правительства, как раз на случай подобных казусов. В конце концов, кому как не аборигенам лучше знать, как могут поступить их соплеменники в той или иной ситуации!

– Пожалуй, – согласился президент.

– Нас переиграли, месье, – меланхолично заметил Вальдек-Руссо, – по крайней мере на данном этапе. Как бы не относились к русским, но нам придётся… да-да, именно придётся, показать им поддержку! Притом как политическую, так и экономическую, а может статься, что и военную!

– Боюсь, что вы правы, Пьер, – сказал президент, ссутлившись и будто постарев, – Русские Кантоны нам совершенно не нужны, но оставить их немцам или тем паче британцам мы тоже не можем.

– А ещё над Кайзером смеялись, – немного невпопад сказал Комб, достав папиросы и тщетно пытаясь поджечь их спичками, ломающимися в подрагивающих руках, – Зря!

Похоронное настроение истлелым саваном опустилось на присутствующих, и настроение у Лубе стало таким, что хоть стреляйся. Пусть косвенно… но это его вина! Он – глава государства, и если достижения Франции не всегда его заслуга, то вот провалы – его и только его!

Опираясь на Русские Кантоны, Британия с лёгкостью станет доминирующей силой сперва в Африке, вернув себе утраченные позиции, а затем в Азии по всему миру! И дело тут не в территориях, а людях…

… которым некуда отступать. Получив права Доминиона и гражданство Британии, а главное, подтверждение права собственности на захваченные земли, русские своего не отдадут.

Британия же получит неиссякаемый источник колонистов, готовых высаживаться в джунглях, умирать от малярии, но осваивать эти земли, готовые… и согласные… к самым чудовищным потерям. Люди, которым нечего терять на Родине, и готовые сдохнуть, но зубами выгрызть Шанс если не себе лично, то хотя бы – детям!

На это не способны европейцы… и это не к их бесчестью, а к чести их правительств!

Разумеется, будет это далеко не сразу, и переубедить русского царя отпустить лишних подданных будет не так-то просто. Однако британская дипломатия справлялась и с куда более сложными вызовами, и успешно!

И тогда…

… Британия будет править миром! А русские… история показала, что они легко ассимилируются в европейских странах.

Или нет? История также показала, что британская элита не знает чувства благодарности, и русских с тем же успехом может ждать судьба ирландцев. Впрочем, неважно… русские, судя по всему, догадываются о такой возможности.

Если Кантоны примут протекторат Кайзера, Африка ляжет по германскую пяту…

– Или отойти в сторону? – пробормотал Лубе, и в нескольких словах объяснил свою идею собравшимся.

– Заманчиво… – протянул фехт-генерал, – смотреть, как Германия сцепится с Британией и помочь добить проигравшего… ах, как заманчиво! Но потянем ли? Германская экономика сейчас на подъёме, и всё, чего ей не хватает, так это сырья и рынков сбыта. Получив Русские Кантоны, они получат и то, и другое, пусть не сразу.

– Да, – согласился Лубе, – строительство нового государства затратное дело! Мосты, железные дороги, заводы… контракты на десятки лет для немецкой промышленности. Это проблема, но в принципе решаемая. Выработав должную стратегию, мы можем в равной степени как притормозить развитие тех земель, так и получить в них пусть не контрольный, но как минимум блокирующий пакет акций.

– Иудея, – хрипло каркнул Комб, жадно затягиваясь, – вы не забыли? Политическая нелепица с иудейским государством в составе Южно-Африканского Союза, но под протекторатом Кайзера выглядит теперь иначе, не так ли?

– Вы, – он снова затянулся, – можете думать что хотите! А меня лично пугает противоестественный союз староверов и иудеев! Но хуже того…

– … Паровозик Вилли, – замолчав, Комб в несколько затяжек докурил папиросу и прикурил он неё новую, – над которым мы все смеялись, нас переиграл! Иудейские капиталы и рабочие руки, плюс немецкая промышленность, это очень серьёзно! Вот вам и контракты для промышленности, а лет через двадцать – полноценная провинция Германской Империи! А опираясь на неё, развивать колонии собственно немецкие, становится значительно проще.

– В Африку поедут немногие, – возразил Лубе, яростно задымив.

– Верно, – резко кивнул Комб, – даже в Российской Империи иудеи живут побогаче русских крестьян. Пусть… каждый сотый хотя бы задумается. Это уже много! И поедут они не на пустое место, не в джунгли, а в места пусть и диковатые, но уже ступившие на пусть цивилизации. Дальше – больше…

– А по соседству – русские союзники, – шевельнул усами Вильбуа-Марейль.

– Нам… – хрипло сказал Лубе, остро как никогда ощущая свою беспомощность, – нужно выработать единую стратегию, и сделать всё, чтобы Русские Кантоны не пошли под руку Британии или Германии!

– Чорт побери! – выругался Вальдек-Руссо, – Нам придётся вкладывать деньги в земли, которые нам не нужны и которые никогда не станут нашими…

– … лишь бы они не достались нашим врагам, – закончил за него Комб.

Глава 16

В распахнутые настежь окна волнами накатывается полуденный зной, а уличный шум кажется океанским прибоем. Стоя у плиты, я жарю блинчики на двух сковородах, приглядывая за пловом, томящимся в большом казане.

Плов настоящий, без дураков, с правильным мясом, рисом, специями и даже казаном, найденным по случаю в лавочке старьевщика в одной из лавчонок неподалёку. Собственно, с этого казана и начался плов, и отчасти, вся эта история.

Снятая нами по большой удаче квартира в квартале Тампль, несуразная и бестолковая, вытянутая кишкой на весь этаж, удивительным образом умиротворила меня, сподвигнув на хозяйственные хлопоты. Мишка скалит зубы и двигает бровями, цитируя к месту и нет рассказы о гнездовании птиц и привлечении самочек, и сам же смеётся. И не недоедает ведь!

Но это он без посторонних дурковать может, будто компенсируя в эти редкие минуты обычное своё степенство и серьёзность, несообразное возрасту. Я-то вижу, как он напряжён, и что все эти переговоры и большая политика даются брату необыкновенно тяжело. У меня хоть отдушина в творчестве…

… а у него только Вера и яростная попытка построить Беловодье на землях Африки. Говорим мы об этом редко и никогда – с пафосом, но прорывается иногда то, ради чего он и живёт.

Впрочем, сейчас он серьёзен, и пока я занимаюсь готовкой, развлекает гостей, не показывая неприятиях оных. Нужно очень хорошо знать Мишку, чтобы за непринуждённой полусветской болтовнёй разглядеть отношение искренне верующего старовера, со всеми религиозными заморочками, к…

… мужеложцам.

В богемной среде их вообще предостаточно, а в парижской чашке Петри эта своеобразная культура прямо-таки процветает. Кажется иногда, что они как бактерии в питательном бульоне.

Среди представителей культурного авангарда, к коим с некоторых пор относимся и мы с Санькой, этой публики особенно много, и игнорировать вовсе их попросту невозможно. Раскидываться союзниками в нашем положении не то что глупо, а скорее даже грешно.

Возможность перетянуть на свою сторону одеяло общественного мнения дорогого стоит. Тем более сейчас, когда мы интересны, о нас говорят и пишут. После может быть поздно, творческий люд не прощает пренебрежения пуще неприятия.

А сейчас есть небольшой, но всё ж таки шанс не просто заполучить союзников, но и стать одним из тех, кто формирует общественное мнение во Франции. Именно сейчас, после движущихся скульптур, после «прогулки Ллос», печатающихся рассказов о дроу и «Африканских записок».

Не уверен, что потяну, и тем более, что удержу хоть сколько-нибудь такие высоты, но и не попробовать хотя бы – не могу. Не прощу сам себя, поедом съем.

Возраст, отчасти нехватка опыта… как минимум светского, образования и прочего. Знаю. Всё так. Но если я на полгода хотя бы стану одним из «Властителей дум», обзаведусь союзниками и знакомыми, это уже – достижение. Возможности.

Знакомство с Анатолем Франсом, встреченным мною случайно в книжном магазине, привело не то чтобы к дружбе, но пожалуй, к приятельскими отношениям. В магазине я его не узнал, был злобно-ехиден при обсуждении одной из статей, и порядком позабавил Мэтра, который счёл меня забавным. Ну а то, что в орбите великого (и вполне гетеросексуального) писателя вращаются небесные тела разных размеров и цветов, пришлось принять как данность.

Напросившись в гости, Франс настойчиво просил «без церемоний» и «по-домашнему», ну а поскольку светскими людьми кого-то из нас троих считать затруднительно, то и приём мы устроили самый простой. Без изысков.

Да собственно, какие, к чертям, изыски?! Этикету мал-мала обучены, но ровно настолько, чтобы понимать, в какой руке что держать во время обеда, да понимать, когда тебя оскорбляют.

Посему было решено «без церемоний» и «по-домашнему» в прямом смысле слова. Лучше деревенщиной быть, чем дешёвой подделкой под непонятно кого.

Кухонька в нашей квартире впристяжку к столовой, отделена одной лишь полукруглой аркой и не имеет даже двери. Гости устроились в столовой, Мишка развлекает гостей, я пеку блинчики, ну а Санька ест. Такое вот разделение обязанностей.

Макая блинчики попеременно то в варенье из айвы, то в сметану, он жмурится от удовольствия и болтает левой ногой, отхлёбывая чай. Правая поджата под себя, и вид такой незамутнённый, что Франс совершенно очарован Санькой. В нормальном смысле этого слова!

Кажется, он нашёл если не нового героя для очередного романа, то как минимум, источник вдохновения. Не тушуясь ни разу, брат потчует мэтра блинчиками и подливает чай, рассказывая о разном и перескакивая с темы на тему.

Перевезя наконец самолёты во Францию, Чиж сбросил с плеч груз ответственности, и кажется, несколько лет. Сейчас он не грозный Медоед, воитель и прочее, а солнечный совершенно мальчишка, улыбчивый и лёгкий, как одуванчик.

Мишка занимает беседой Марселся Пруста и Андре Жида, имена которых мне кажутся смутно знакомыми… но нет, не помню. Наверное, в газетах встречал. Рецензии и всё такое. Мне важнее, что Франс им покровительствует, да и сами они имеют какое-то влияние на умы французов.

Разговаривают о духовной литературе. Здесь брат подкован на все четыре, и кажется, доминирует.

Впрочем, слышу через раз, так что не вполне уверен. Очень надеюсь, что подкованность его не перескочит на темы Содома и Гоморры[31]. Мишка может так припечатать словцом, что как железкой раскалённой, ей-ей!

Удостоверившись в готовности плова, беру чугунок прихватками, и сделав несколько шагов от плиты, водружаю на стол. Санька сразу подхватывается за тарелками.

– Необычно, – замечает Франс, отдавая чашку Саньке и принимая тарелку, – сперва чай, а потом основной приём пищи. Так принято России?

– Было бы что есть, – отзывается Санька, раскладывая по тарелкам плов. Писатель хмыкает на своебразие ответа, но покамест удовлетворяется им. Позже, насколько я успел его узнать, брат дотошно будет опрошен, и пожалуй даже – допрошен, равно как и все мы. Въедливый дядька, цепкий до мелочей и не упускающий главного.

– Пабло! – окликаю я художника, залипшего у картины с изображением дяди Фимы «О Боже», – Прошу за стол!

– А?! Да-да… благодарю. Ещё раз прошу прощения, что так нахально напросился к вам в гости, – не очень искренне винится испанец, подвигая стул и садясь.

– Это было забавно, – улыбаюсь ему, и в ответ расцветает смущённая и… очень нахальная улыбка. Вспоминается анекдот, и я, повинуясь моменту, рассказываю его.

Хохочут от души, утирая слёзы и без намёка на ханжество. Впрочем, и общество мужское, в таком шутки и посолоней бывают. Да и, как я успел уже узнать, посещение борделя в компании друзей считается за норму, равно как и «поделить» проститутку с приятелем.

– Как ты сказал? – переспрашивает смеющийся Морис Леблан[32], - Девять раз по морде, а на десятый всё-таки дадут?!

– Немножко не так… ну да суть ты ухватил верно, – смеюсь в ответ. Он репортёр, почти коллега, и потому особенно мне симпатичен, и пожалуй, понятен. Равный.

– Здоровое нахальство, если оно чем-то подкреплено, это нормально, – говорю Пабло Руису-и-Пикассо.

– Теперь их двое! – театральным шёпотом говорит Санька, повернувшись к Франсу, в деланном испуге округляя глаза.

Опять смешки, и кажется, наши жопошники с несколько излишним интересом смотрят на брата. Санька не комплексует…

… не вполне считывая природу этих взглядов. Мужеложество как явление он понимает, и с некоторой долей здоровой ехидцы даже принимает. Знает и о том, кто есть кто из наших гостей.

Но сопоставить некий абстрактный интерес к мужчинам с таковым интересом к себе брат явно не в состоянии. Мысленно делаю пометочку поговорить с ним, и отдельно – с представителями, так сказать, сексуального авангарда. Или арьергарда?

– Очень вкусно, – похвалил Марсель Пруст, отведав моей стряпни, не слишком даже кривя душой. Готовить я не великий мастер, но несколько «коронных» блюд и в самом деле удаются. Плов притом ещё с прошлой жизни. Да, бывает…

– В самом деле, – подтвердил Анатоль Франс видом знатока, и разговор у нас перетёк на кулинарию, а потом самым странным образом на охоту и прочие мужские радости.

– Ужин у костра после целого дня в седле, – протянул романтически настроенный Костровицкий[33], - запечённая на углях дичь, поданная чернокожим слугой на деревянном блюде, вместе с пряно пахнущими плодами и кореньями, ещё поблёскивающими каплями воды…

Поэт изрядно разошёлся, перейдя на белый стих и вовсе уж завравшись.

Санька явственно хрюкнул, и давя смех, дожевал и проглотил рис, но Костровицкий не дал ему пощады, повернув к нему затуманенную вдохновением физиономию, более всего напомнившую мне морду бурёнки, страдающую запором. А судя по братову хрюканью, не только мне.

«– Му-у!» – сказан он мне одними губами, тут же закрыв рот ладонью и смеясь одними глазами.

– Не обижайтесь, – я вытер рот салфеткой, прикрывая усмешку, – но это и в самом деле забавно. Нет-нет… поэтический образ вполне удачный, просто не имеет ничего общего с действительностью.

– Угум, – поддержал меня Санька, весьма посредственно, если не сказать больше, знающий французский, но ничуть не смущающийся незнанию, – Ваши образы…

– Твои, – перебил его поляк, – мы же уговаривались на «ты».

– Твои образы, – поправился брат, – хороши и уместны, но исключительно для горожан, изредка совершающих променад с ружьём. Для человека, который живёт вельдом, ну или степью, лесом… неважно, всё выглядит несколько иначе. Дичь на углях – рутина, и более всего хочется хорошей похлёбки, каши да свежего хлеба, непременно притом с молоком.

– Равно как и… – Санька снова хрюкнул, – спать на потнике, положив седло на голову. Он, хм… воняет. Мы можем так жить годами, но романтика? Не-ет…

– Африканеры кочуют по вельду в фургонах, обычно семьями, и поверьте, вполне комфортно, – поддержал я брата, – Конечно, насколько это вообще возможно в таких условиях.

– Неужели Африка для вас стала рутиной?! – удивился Марсель.

– Рутиной? Да нет, не стала. Африка велика и прекрасна, и поверьте, она никогда не надоест! – ответил я, – Путешествия, кочевая жизнь на… хм, лоне природы, вот это действительно рутина.

– Мы… – улыбаюсь, но чувствую, что выходит кривовато, – всю жизнь на лоне природы, разве что не африканской, а среднерусской. За исключением последних лет двух, пожалуй. Какая там романтика… весь день на природе, а летом и ночами частенько. А мысли не о мясе на углях, а…

– … что бы пожрать найти, да как бы не замёрзнуть, – закончил за меня Санька, и всем разом стало неловко, и как мне кажется, более всего даже не нам, а французам. Будто бы затронули табуированную тему, которую не принято поднимать в приличном обществе.

– Георг! – громко заговорил испанец, – Скажите, а как вам в голову пришла идея вашего стиля?

– Случай, – откликаюсь тут же, едва заметно опуская веки в знак благодарности Пабло, сбившего неловкую паузу, – я самоучка, и не имея должного мастерства, не стал пытаться, в подражании Великим, делать дрянные подобия настоящих картин. Попытался ухватить суть, как вижу сам, и вроде бы что-то получилось. Так, хм… говорят.

– Впрочем, – поспешно открестился я от незаслуженной толики славы, – художником себя и не считаю. Хобби. Довесок к написанию фельетонов и статей, не более. Возможность нарисовать на полях заметки карикатуру или несколько набросков, которые при удаче пойдут в печать.

– И очень зря, – серьёзно сказал Пикассо, – вам…

– Тебе…

– Тебе… – блеснул благодарной улыбкой Пабло, принятый наконец в компанию по-настоящему, – непременно надо учиться. Техника живописи важна, но умение выразить свои чувства с помощью кисти или сырого комка глины важнее. Техника придёт, её не так сложно поставить, а вот чувства, эмоции… без этого нет мастерства.

– Верно, – кивнул Франс, и испанец расцвел, – в творчестве это важнее всего, в том числе и в литературе. Любое творчество это всегда труд, но если нет искры таланта, то и нечего раздувать мехами трудолюбия.

– В вас… – мэтр обвёл нас с братьями глазами, – искры есть. Учитесь! В Сорбонне будут вам рады, а я лично окажу любую помощь.

Санька закивал согласно, а писатель остановил глаза на мне, и я как бы нехотя кивнул, всё ещё слыша выделенное голосом «любую» и понимая, что это – не пустое обещание. Не знаю, сколько и чем придётся за это платить…

«– Шаг к цели!» – думал политик внутри меня.

«– Йес-с!» – восторженно орал Другой-Я, переходя в нижний брейк…

… и кажется, Анатоль Франс увидел в моих глазах отсветы всех моих ипостасей.

Глава 17

Выстроенная Мельцером[34] русская деревня казалась ворохом пасторальных открыток от бездарного художника, приобретённых расторговавшимся купчиком в порыве пьяного умиления. Лубок, от вида которого у меня ломило зубы, голову и саму душу.

Сельская пастораль, полная ярких красок, глянца и идиллических сюжетов, встречающихся только в голове человека, не видевшего никогда русское село. Тот самый случай, когда смотрится празднично, нарядно и народно, но никакого отношения к реальности не имеет, чтобы там не обещали буклеты. От взгляда на «типичных крестьян», ремесленников, казаков и музыкантов, нарядно одетых и улыбающихся, у меня чуть зубы не выкрашивались. Хотелось сказать много ласковых и нежных слов как в адрес архитектора…

… так и человека, собственными трудами которого, равно как и трудами многих поколений его предков, русская деревня может выглядеть привлекательной только так, на глянцевых буклетах, да в выставочной деревеньке в центре Palais de I Asie Russe[35].

Глянуть издали, и не слишком пристально, так вроде и похоже на деревню «а ля рюс». Косоворотки, красные рубахи, балалайки, смазанные дёгтем сапоги, танцы вприсядку, самовар на столике под деревцем в кадке.

Морды подобраны яркие, фактурные, иногда даже слишком, до нарочитости, будто бы пробы устраивали на роль «мюжик а ля рюс». Впрочем, почему «будто бы»? Наверняка и устраивали.

«– Кастинг!»

Кулаки, сотские[36], давным-давно освоившиеся в городе извозчики, мелкие конторщики и прочий люд, у которых в документах стоит отметка «из крестьян». Были, да вышли, только в документах крестьянами и остались. Движения, повадки, взгляд… опытный человек такое влёт считывает, а я не без оснований причисляю себя к таковым.

По мордам «ля мюжик» отбирали, по благонадёжности. Искренней, истовой. По благополучию, которое выгрызается зубами за счёт односельчан. По вере, что они это благополучие – заслужили, а прочие – сами виноваты! Потому что.

А ещё – в Бога, в царя-батюшку. Мироточат иконами чудотворными.

В кого ни плюнь, так все о медали «За усердие» на анненской ленте сны снят. Зубами себе место под солнцем выгрызали, и выгрызли. Последний рывок, и «ля мюжик» после парижского вояжа ужо появится на родимой сторонушке с медалью на ленте анненской! Жизнь удалась!

В избы можно входить, знакомясь с бытом русских крестьян, и этнографический этот аттракцион пользуется неизменной популярностью. Вот только оттеночек этой популярности – с душком.

– Зулусская деревня, – пробормотал Санька, наблюдая за французами и суетящимися вокруг соотечественниками, – один в один!

– Угу… тоже заметил?

– Чево ж тут не заметить, – с горечью отозвался брат, – если так оно и есть! В Дурбане ещё попалась старая, за весну ещё, русская газета. По случаю попала.

– Писали о фуроре, – продолжил Чиж, явно пытаясь цитировать, – коий произвели русские плотники в Париже, сооружавшие павильоны. Дескать, все французы дивились и восторгались мастерству русских плотников, которые одними только топорами могут блоху подковать… ну и далее. Ты и сам знаешь, как писаки умеют.

– Особенно ежели ни хрена не понимают, а начальство хряпнуло уже посконности и требует народности и умиления? Знаем, плавали!

– Ну да, ты же сам… – сбился он ненадолго, – я здесь вспомнил, ну и не поленился, достал уже французские старые газеты. С горем пополам, канешно, но справился, перечёл. Умиление, знаешь ли, тоже есть, только…

У него дёрнулась щека.

– … как над обезьянками дрессированными. Я озлился сперва, а сегодня с утра не поленился и сходил на стройку. Полюбовался, как французские плотники работают. Так знаешь ли, гордости поменьше осталось за Россию-матушку. Одним топором плотницким орудовать, это и в самом деле, цирк какой-то. Нет, так-то мастера, ничего не скажешь! Только…

Он усмехнулся кривовато.

– … я потом ещё раз ту газету перечитал, нашенскую. Так там прямо пишется, что «топорами своими и природной сметкой наши плотники достигали подчас тех же результатов, что и французы…» Подчас, понимаешь?! У нас – на сметке природной да на топорах. А у них – на школьном образовании, так-то! Десятники наши хуже чертежи читали, чем рядовые французские плотники. А ведь привозили-то – лучших!

– О! – прищурился Санька на одного из ремесленников, забыв о нашем разговоре, – Никак Яков? Кирюхин?!

– Стой… да стой ты, чортушко! – придержал я брата за локоть! Не лезь, не надо…

– Чево так? – непонимающе вылупился брат.

– А… тут же начальства да всяких начальствующих поболее будет, чем всех этих кустарей и… хм, крестьян. Я, как в Париж прибыл, так сам понимаешь, подошёл к землякам. Ну да кто бы удержался-то? Ну… с кем как, но пообщались. С казачка́ми, правда, неувязочка вышла… впрочем, и хер с ними, переживу.

– С чего ты вообще к нему подходил? – не понял брат.

– Да не я… сам подошёл, и ну усами шевелить, таракан херов. Пугальщик! В душу ему двинул да придержал, чтоб не осел. Вояка грозный, бояка смелый! Да не суть.

– Подошёл через пару дней ещё, так они глаза прячут да косят куда угодно, лишь бы на меня не смотреть. Если говорить дальше, так вплоть до заикания, – кривовато улыбнулся я, – заново вспоминая не самые приятные минуты. Не сразу понял про начальство и прочую шваль сановную. Как что полезное делать, так тяму нет, а как тащить и не пущать, да стращать ни за што, но по закону, так они тута первые!

– Не знаю, какими словами народ пугали, но… – усмехаюсь, – догадаться несложно. Чуть не до ссыкоти довели. Я прошёлся специально, так веришь ли, даже таракан тот усатый зубами скрипел, но морду воротил от меня. Ежели с прямым вопросом к кому, то либо убегает к кому-нибудь из других посетителей, либо ещё что.

– Тошнотик какой-то, – сморщил Санька брезгливо нос.

– Угум.

– Хм… народ пугать, это канешно не дело, – задумался он, – но знаешь? Я бы на твоём месте прогулялся бы здесь к компании нескольких корреспондентов, только што они как бы отдельно. Матерьял… бомба!

– Голова! – восхитился я, стукая по плечу.

– А то! – не стал скромничать брат, смешно выпячивая грудь, но долго гордиться я ему не дал.

– Уже.

– А?

– Уже, говорю, прошёлся, – поясняю специально для непонятливых, – уговорился с полудюжиной репортёров, да и попробовал пообщаться с земляками при них. По уму! Репортёры заранее прибыли. Занять, так сказать, стратегические позиции. Два француза, немец, янки, жид… да, тот самый, из «Гацифиры». Ну и наш попался до кучи. Знакомец, по Москве ещё. Попросил их только придержать мал-мала материалы.

– Но всё равно – молодец! – подмигиваю Саньке, – Вот так сходу уловить суть, это не только чуйку иметь надо, но и мозгой шевелить! Я, знаешь ли, сильно не сразу допетрил.

– Хм… Ну что… начинаем перформанс[37]?

– Па-аехали! – выдыхаю я, и начинаю…

– Публика почтенная, полупочтенная и которая так себе! – ору на русском, а Костровицкий, предпочитающий называть себя псевдонимом «Гийом Аполлинер», тут же перекрикивал их на французском, – Начинайте торопиться, без вас не начнём!

Выкрикивая это, я скинул с себя пиджак и шляпу, накидывая безразмерную рубаху-косоворотку из красного сатина в белый горошек. Рядом переодевается Санька, наряд которого отличается расцветками, но столь же лубочен. Стиль «я ля рюс», как его видят устроители русской деревни на всемирной выставке. Сами напросились!

Несколько поэтов из молодых представителей авангарда на подхвате, разносят собирающейся публике листовки с двумя текстами – на русском и французском. Русский текст мой, французский – коллективное творчество.

Прямо поверх ботинок, продолжая выкрикивать кричалки, одеваем безразмерные лапти и подвязываем лыковые бороды, в лучших традициях ярмарочного балагана. К этому времени народу собралось человек под пятьсот, и минимум четверть из них – русские. Некоторых заранее пригласили, да…

Вижу ненавидящую физиономию давешнего казачка, пары подбежавших низкоранговых начальствующих, но…

… мне плевать. Представление де-факто уже состоялось! Напялив на себя скомороший колпак, ору хорошо поставленным голосом:

– Верьте[38] аль не верьте, а жил на белом свете Федот-стрелец, удалой молодец.

Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден, ни в парше, ни в парче, а так, вообче.

Служба у Федота – рыбалка да охота. Царю – дичь да рыба, Федоту – спасибо.

Гостей во дворце – как семян в огурце.

Один из Швеции, другой из Греции, третий с Гавай – и всем жрать подавай!

Одному – омаров, другому – кальмаров, третьему – сардин, а добытчик один!

Как-то раз дают ему приказ: чуть свет поутру явиться ко двору.

Царь на вид сморчок, башка с кулачок, а злобности в ем – агромадный объем.

Смотрит на Федьку, как язвенник на редьку.

На Федьке от страха намокла рубаха, в висках застучало, в пузе заурчало, тут, как говорится, и сказке начало…

Состроив саму препротивную физиономию, которую только можно, Санька напялил на себя корону, сделанную с максимальным дурновкусием. Аляповатая, вызывающая едва ли не эпилептический припадок при взгляде на неё, но…

… произведение искусства, не шути! Пабло вырвал себе этот кусок творчества, и вышло, как по мне, удачно. Тошнотик гадостный, но в некотором роде совершенный такой тошнотик.

– К нам на утренний рассол

Прибыл аглицкий посол,

Произносит Санька, и тут же делает паузу, давая французам время для перевода.

– А у нас в дому закуски –

Полгорбушки да мосол.

В толпе пробежали смешки, что значит – настроился уже народ на представление, готов смеяться!

– Снаряжайся, братец, в путь

Да съестного нам добудь –

Глухаря аль куропатку,

Аль ишо кого-нибудь.

Не смогешь – кого винить? –

Я должон тебя казнить.

Государственное дело –

Ты улавливаешь нить?

Возвышаясь над толпой на постаментах, операторы крутят ручки кинокамер, запечатлевая момент. Несколько граммофонов, дублируя друг друга, работают на запись. Потом будет нарезка кадров, склейка, титры на нескольких языках…

… и очень надеюсь, кино-спектакль. «Прогулка Ллос» с большим успехом идёт во Франции, и я, смутно пока ещё, предвижу большой коммерческий успех. «Федот» обещает стать проектом скорее политическим, нежели коммерческим, но для меня он важнее.

* * *

Не могу сказать, что публика приняла нас вовсе уж восторженно. Очень необычен и формат выступления, и пожалуй, его подчёркнутая «русскость», ориентированность не на Европу, а на Россию. С другой стороны, выпуклая лубочность произведения хорошо легла на оформление русского павильона, только не приторно, а едко, зло.

Неважно…

… лишь бы говорили. И говорят. Много, охотно, выискивая и находя какие-то отсылки и аллегории, о которых я и сам не подозревал.

Разговоры эти всё больше в салонах, в богемной среде, а я, внезапно, стал необыкновенно востребован. Визитки и приглашения – мешками, но жду.

Неопределённость моего статуса стала внезапно делом политическим, буквально на уровне если не глав государств, то где-то рядом. Эмансипация и её признание, то бишь признание, оформленное юридически и по всем правилам, стала камнем преткновения.

Если признать меня эмансипированным, то тогда все деяния Великих Князей по отношению к моей персоне, становятся дурно пахнущими. А там много всего, начиная от травли в проправительственной прессе, заканчивая банальным воровством интеллектуальной собственности.

Не признать… тогда и продажа мною прав на двигатель правительству ЮАС, и последующая продажа лицензии оными уже правительству Франции, объявляется ничтожной. И вроде бы всё понятно…

… только вот у Франции давние интересы в России, и рвать их вот так вот, ради широты души и прекрасного меня, они не будут. Да и не могут.

Но и рвать со мной французы тоже не могут, ибо летадлы мои, да отчасти и я сам, стратегическое преимущество.

Сейчас идёт торговля, кто и сколько готов уступить, и пока французы проворачивают эту политическую мясорубку в свою пользу, хотя человеку непосвящённому и не всегда понятно. Но…

… у Великих Князей есть дворцы во Франции, и деньги свои они тратить привыкли – здесь! Здесь их Родина.

Посему в результате переговоров я не сомневаюсь. Продавят. Поиграют формулировками, дабы Великие Князья и Его Величество не выглядели вовсе уж… обмазанными дурнопахнущей субстанцией. Уступят что-нибудь важно, или что скорее – кажущееся важным. Как вариант, кто-то из Великих Князей пролоббирует интересы Франции в обмен на что-то, полезное лично ему. Не в первый и не в последний раз.

А пока…

… жду. Поскольку эмансипация моя подвисла в очередной раз, то и принадлежность привезённых Санькой летательных аппаратов оспаривается в суде. Все всё понимают, и никто не сомневается в решении судей, но де-юре иск оформлен верно.

Мелкая бюрократическая проволочка. Бессильный оскал имперской государственности в мою сторону, и судя по идиотизму, инициирован если не самим Ники, то кем-то из его ближайших родственников.

Глава 18

Сильный толчок в спину, и дабы не упасть, делаю несколько торопливых, семенящих шажков, стараясь удержаться на ногах и не сбить никого из обтекающих меня многочисленных прохожих. Ещё толчок…

… и я сталкиваюсь с рослым мужчиной, стати которого навевают мысли о кавалергардах.

– Пардон, месье… – и вижу приближающуюся к лицу белую лайковую перчатку. Едва успеваю убрать голову…

… но очевидно – недостаточно. Черепную коробку мягко… и очень знакомо встряхивает. Нокдаун!

– … мерзавец! – слышу как через вату, и вижу сложенные щепотью пальцы, пытающиеся схватить меня за ухо. Уклон, нырок…

… вижу горящие злым азартом глаза и понимаю, что это всё – не случайно. Не разгибаясь, бью своего обидчика ладонью в пах, и тут же скручиваю «колокольчики» что было сил.

Мужчина оседает, дико выпучив глаза, и наверное, на этом можно было бы ставить точку…

… но я не привык оставлять подранков. Перехватив его за кисть, тяну её на себя, одновременно выворачивая на излом. Получается… грязненько получается, очень уж разница в габаритах значительная, да и в голове шумит. Но…

… хруст! Вопль, полный животной боли, а я, продолжая выворачивать уже сломанную руку, со всей своей удали молодецкой луплю падающего по морде носком полуботинка.

– Ах ты ж… – вижу занесённую надо мной трость и траченные гнилью зубы в пенном оскале слюны, но…

… в агрессора врезается Илья Военгский, прыгнув низко ногами вперёд и заплетая его конечности своими, роняя на мостовую. Трость тут же оказывается в руках помора, и я отчётливо вижу, что он человек истово верующий, свято руководствующийся Ветхим Заветом. Удар по локтю, по голове…

… и только сейчас в обтекающей нас толпе начинают визжать! Умом понимаю, что прошло секунд пять от силы, и тут же под моими ногами растягивается ещё один, вылетев из толпы головой вперёд и проелозив брусчатку животом.

– Сообщник, – деловито сообщает Адамусь, садясь на него, и как бы между делом оглушая ударом локтя по затылку.

В толпе начинают хрипло орать на французском, подзуживая «честных парижан» помочь соотечественникам, и приходиться спешно перехватываю инициативу.

– Я капитан Сорви-голова! – и сам внутренне морщусь от нелюбимого прозвища, но настоящее моё имя и фамилия большинству парижан не скажут ничего, – Зовите полицию! Пожалуйста, расступитесь! Вы можете затоптать улики!

Симпатии толпы разом колыхнулись в обратную сторону, и я уже слышу реплики о «Обнаглевших апашах». Крикунов задержали, порядком намяв бока, притом самыми воинственными были, как мне кажется, дамы.

– Месье капитан… – несколько полноватая, но вполне симпатичная особа лет двадцать пяти дала мне носовой платок, – у вас кровь!

– … под стенами Лувра, подумать только!

– Это приезжие, Мадлен, я вас уверяю!

– … англичане, кто ж ещё?! Они и Крюгера, они…

Промокаю кровь с рассечённой скулы и отдаю платок раскрасневшейся особе…

… оставив себе визитку. Собственно, почему бы и не да?!

Обступив нас неровным овалом, где-то пять на три метра, французы весьма живо комментируют происходящее, перевирая и додумывая не виденное. К моменту приезда полиции свидетели придумали столько интересных версий, что я записал их, дабы не забыть. Право слово – пригодиться, если задумаю сочинить какой-нибудь авантюрный роман!

– Слежку я заметил практически сразу, – прикладывая к скуле лёд, рассказываю в участке полицейскому комиссару, – и хотя насторожился, но особого значения не придал.

– Так, так… – кивал сидящий напротив лысоватый полицейский, промокая платком мясистые щёки, – и почему же?

– Месье комиссар, я далеко не Видо́к[39], и даже… хм, не четверть Видока, но некоторый опыт жизни в трущобах у меня есть. Криминалом не увлекался, но насмотрелся и… врать не буду, знакомые в уголовной среде были и есть. Понимание имею. Поскольку я некоторым образом… хм, инженер и художник, да и театральному искусству не чужд, такие вещи попросту вижу. Наблюдательность и внимание к деталям, усугублённые спецификой образования и… хм, среды.

– Не знаю даже, как и сказать… – замираю ненадолго, давая передышку стенографисту, сидящему у приоткрытого окна, – наверное, они мне хищными не показались. Знаете ли… впрочем, вы-то конечно знаете! Человек с опытом может не понять даже… а ощутить, что ли. Этот хищный отблеск во взгляде и движениях, и тебя уже выбрали жертвой!

– Так, так… – закивал комиссар, снова промокая пот платком, – кофе будете, месье Георг?

– Не откажусь, – улыбаюсь благодарно, – О чём я? Ах да… а бывает слежка дежурная, что ли. Когда человек просто отмечает, с кем ты общаешься, маршрут и прочее. В последнее время такой слежки за мной предостаточно. Репортёры и ваши… хм, коллеги. Полно, месье Дюран! Я не обижаюсь! Иногда приглядка от Сюрте не лишняя, особенно учитывая нехороший интерес ко мне британцев, да и не только.

Комиссар улыбнулся дипломатично, но смолчал, не подтверждая, и не опровергая сказанное.

– Не хищные… – крутанул он головой, – зачем же вы тогда, месье капитан, так… жёстко с нападавшими?

– Жёстко? – удивился я, – Они живы!

– Живы, но… впрочем, не отвечайте! Война не скоро отпускает, – сказал он с нотками ветеранской ностальгии.

– Отчасти война, – киваю я, убирая ненадолго лёд от проморозившейся скулы, – а отчасти… Вы знаете, месье комиссар, это разные люди. Слежку вели одни, а нападали – другие. Нет-нет! Я уверен, что это сообщники, просто их, как это говорится… втёмную сыграли?

Говорилось явно не так, но полицейский понял правильно.

– Вот и задержанные тоже самое говорят, – согласился он задумчиво, – Немного… а впрочем, почему бы и нет? Нарушение, конечно, но небольшое, а помочь может. Пьер! Вели привести тех субчиков!

Несколько минут спустя в кабинет привели двоих задержанных.

– Начальник! – с нотками истеричной хрипотцы сходу начал один из них, долговязый мужчина под сорок, с выдающимся носом-румпелем, чернявый и смутно похожий на…

«– Де Голля»

… и действительно! Не помню толком, кто это, но носатый бюст генерала живо всплыл в памяти.

– Комиссар! – поддерживаемый под локотки полицейский сделал то ли попытку рвануть вперёд…

«– К комиссарскому телу»

… то ли упасть на колени, но дюжие ажаны быстро и умело завернули ему руки за спину, оставив в состоянии полуподвешенном.

– Чем хочешь поклянусь, – морщась от боли в вывернутых руках, продолжил «де Голль», – не знали! Попросили помочь с племянником…

– Не с племянником, – прогундосил коротышка неопределённого возраста, со следами плохо залеченного сифилиса на крысиной физиономии, – он как-то иначе говорил, Тибо!

– Да-да! – закивал долговязый, – Как-то так хитро вывернул всё, что не пляменник, но вот…

Он замялся, пытаясь подобрать слова. Полицейские же, убедившись, что «де Голль» не пытается набрасываться на нас, чуть ослабили хватку.

– Хитро говорил, паскуда такая! Словами играл, я сейчас только понял, и то наверное не всё! Вроде как поучить не племянника, не то родственника… ну мы и думать не могли!

Он говорил много и охотно, а гнусавый крысёныш дополнял иногда долговязого вожака. Сбиваясь поминутно на собственную невиновность, «де Голль» произвёл на меня впечатление мелкого уголовника, искренне возмущённого обманом при найме, о чём я и сказал комиссару, когда их увели.

– Соглашусь с вами, месье капитан, – меланхолично сказал тот, отхлёбывая давно остывший кофе и морщась недовольно.

– Свежего заварить, месье комиссар? – подхватился стенографист как-то очень привычно, как это бывает у людей, работающих бок о бок многие годы, и сработавшихся вполне удачно.

– Будь добр… – и пожилой канцелярист завозился со спиртовкой и кофейником, вытащив из шкафа с бумагами.

– Живём на службе, – вздохнул Дюран, перехватив мой взгляд, – Выставка эта, будь она неладна! Кажется иногда, что четверть съехавшихся гостей – с уголовным прошлым! Работаем, но…

Он махнул безнадёжно рукой.

– В такой сутолоке сложно, – понимающе кивнул я, – раздолье для карманников, да и квартирным ворам и мошенникам поживы хватает.

– Верно… – печальный выдох был совершенно коровий, – а скажите…

Несмотря на всё сочувствие, комиссар оказался въедливым и дельным дядькой. Перескакивая с темы на тему, он раз за разом возвращался к интересующим его вопросам, задавая их будто бы под разными углами. Поскольку скрывать в общем-то нечего, то специфическая манера разговора, пусть и утомительная, меня особо не раздражала.

Выдоив меня, кажется, до капли, Дюран сожалеюще посмотрел на опустевшую чашку и покатал языком изнутри щёк. Решив, что кофе его организму пока достаточно, он закурил, и пригласил ввести Илью с Адамусем.

– Служба, – виновато улыбнулся комиссар, поняв моё состояние, – я ни в коем случае не причисляю вас к обвиняемым, но дело может оказаться с…

… политическим душком.

Получасом позже прибыл Сниман при всех регалиях, настроенный боевито и ругательно. Багровея мордой лица и вбивая каблуки в пол, он ворвался в кабинет и разорался было, но увидев мирный настрой нашей беседы, быстро сдулся.

– Фу ты… выдохнул он, залпом выпив предложенный коньяк, – мне тут наговорили столько, что я уже думал в ружьё всех поднимать! Так что тут?

Вкратце рассказали ему о произошедшем, и генерал, не без труда продравшись через дрянной немецкий Дюрана, быстро вцепился в суть.

– Говорите, претензий нет? Точно? – он будто выцелил комиссара, и тот даже подобрался перед старшим по званию.

– Так точно! – и тут же, будто опомнившись, хмыкнул смущённо и чуточку нарочито ссутулился, – С самого начала суть дела ясна была, месье генерал. Это ни…

– Сейчас парням отбой скажу, – перебил его африканер, – а то мало ли!

– Однако… – присвистнул комиссар, когда Сниман вышел.

– Не шутил, – кивнул я.

– Однако… – повторил разом вспотевший полицейский, представляя себе дипломатические последствия.

Вернувшись, Сниман уже более дотошно изучил дело, хмурясь всё больше и больше.

– Лайковая перчатка, набитая дробью… – повторил он, и в голосе генерала послышался лязг взводимого затвора.

– Гасило, – пояснил я, – старый трюк уголовников, когда нужно надёжно вырубить человека, не проломив ему череп. Правда, обычно используют всё-таки мешочек с песком или дробью, о перчатках доселе не слышал. Впрочем, вполне надёжно. Вроде как стянул с одной руки, и придерживаешь второй в благородной задумчивости. Кто там будет присматриваться?

– Русские, – лязгнул Синиман голосом.

– Сказано была на русском, – подтвердил я, и генерал ожёг полицейского глазами, будто виноватя в чём-то. Формальности завершили очень быстро, и вскоре нас отпустили, снова заверив в отсутствии претензий.

Глава 19

– Уши надрать, говоришь? – повернулся я к Мишке, наливаясь яростью. Пальцы сжались, ломая ручку, и чернила с кончика пера брызнули на бумаги, разложенные на столе.

Брат, пожав молча плечами, развернул соседний стул и оседлал верхом, положив голову на скрещенные руки. Фыркнув раздражённо, я вытер руку салфеткой и промокнул, насколько можно, чернила со стола и с бумаг.

Оттирая с излишней силой старенький стол, я понемногу успокоился, и ругнувшись пару раз, снова сел, чуть развернув стул и положив левый локоть на столешницу. Санька, слышавший нас из кухни через раз, отложил недочищенную картошку, и наспех сполоснув руки, встал в гостиной у окошка, растопырив любопытные уши, розово просвечивающие на солнце.

– Всё… давай дальше, – разрешил он Мишке.

– Они говорят, а точнее… – усмехнулся Пономарёнок, – мне передали, что они так сказали.

– Н-да… интриги мадридского двора, – помассировал я уставшие глаза, остывая окончательно, – игра в испорченный телефон какая-то. Все всё понимают, а концов не найдёшь.

– Угум. Посольский «случайно», – выделил Пономарёнок голосом, – услышал о происшествии, и оказался в больнице, когда им ещё не успели оказать помощь. Соответственно, допроса никакого и не было, зато тотчас почти завалили ворохом протестных бумаг.

– Мусор, – оскалился я.

– Так-то да… – пожал плечом Мишка, не став развивать тему.

– А дробь в перчатке? – приподнимаю бровь.

– Купил, а упаковка рассыпалась, вот в перчатку и собрал, чтоб не мусорить.

– Угу… стало быть, не сдержался патриот при виде некошерного меня, а всё остальное – сплошная череда случайностей и наговоры?

– Получается, так, – флегматично отозвался брат.

– Н-да, весело живём! Уши, надо же…

– Этот кусок плана не самый глупый, – не разделил моего скепсиса Мишка.

– Стратегия… хм, или я чего-то сильно не понимаю, или это игра на уровне приближённых одного из Великих Князей, – продолжил он, – Обронил Его Императорское Высочество словечко о своём к тебе неудовольствии, а приближённые и рады стараться.

– Сюр!

– Думаешь? – усмехнулся брат.

– А ведь действительно, – вынужденно соглашаюсь, – чего это я? У придворных виденье мира своеобразное, и если какой-нибудь гвардейский офицер выстроил свою карьеру в орбите Великого Князя, то легко мог придумать и воплотить что-нибудь этакое. Привыкли к безнаказанности и покровительству высоких персон… в определённых рамках, конечно!

– В рамках своего представления о мире и действовали, – кивнул Мишка, – с их точки зрения ты никто! При дворе у тебя заступников нет, а проступок, даже при огласке, не столь велик. Другое дело, что такой жёсткой реакции они в принципе не предвидели.

– Угум, максимум скандальчик при неудаче. А при удаче и вовсе хорошо выходит. Перчаткой со свинцом по мордасам, и пока я глушённый стою, можно и уши накрутить. Они герои и на коне, а я вроде как «понял своё место».

– Вроде того, – брат поёрзал на стуле, – свинец потом не докажешь, а рассуждать о «низших сословиях» в таком контексте можно долго и со вкусом. Ерунда, но своих ценителей такие разговоры нашли бы. Есть у нас любители шляхетности и социал-дарвинизма всех оттенков, но неизменно к собственной выгоде.

– И всё равно… – никак не могу понять стратегии, – удар по моей репутации? Да! Сто раз да! Но и для репутации Российской Империи такие поступки не в пользу! Содомия головного мозга какая-то, право слово…

– Егор! Ты чего? – удивился доселе молчавший Санька, – Какая, к чорту, репутация Империи у этих…

Прикрыв глаза, он процитировал:

– Бездарных несколько семей[40]

Путем богатства и поклонов

Владеют родиной моей.

Стоят превыше всех законов,

Стеной стоят вокруг царя,

Как мопсы жадные и злые,

И простодушно говоря:

«Ведь только мы и есть Россия!»

– Это же придворные, Егор! – продолжил Чиж, округляя глаза. Для него это некие бесконечно чуждые, едва ли не инфернальные существа, и не могу сказать, что вовсе уж не разделяю эту точку зрения.

– Всё, всё! – замаха я руками, перебивая его, – Понял, осознал и проникся! Действительно, чего это я… они и их покровитель поимеют, то бишь думали поиметь какой-то профит, и это главное. Они и есть Россия!

– А знаете… – вспомнилось мне, – в Москве, на книжных развалах, попадались дневники участников Наполеоновских войн, да и не только. Между строк, а подчас и прямым текстом, не раз и не два попадалась такое…

– Дай Бог памяти, – напрягся я, решив было процитировать некоторые моменты, – нет, не помню дословно! Но в общем, «разменять» полк на чин или орденок, размолотив людей на фарш пусть без толку, но героически, считалось нормальным. Да думаю, и сейчас считается.

– Наследники славной романтической эпохи, – ёрнически сказал Санька, который после африканских наших приключений стал весьма критически относиться к полководцам былого, с юношеским максимализмом видя в них исключительно мясников. И не без оснований…

… или это уже мой юношеский максимализм?

– Ладно, – встав, стучу ладонью по столу, – оставим наконец мои уши в покое. Миш, нам эта ситуация на пользу?

– А то! – оскалился он жизнерадостно, – Унтер-офицерская вдова сама себя высекла[41]! Если бы кунштюк с трепанием ух удался бы, то твоя репутация пострадала бы, как и русской фракции в целом. А вот во франко-русских отношениях наметилась бы даже не трещина, а раскол!

– Выходка совершенно в кабацком стиле, – сказал Санька, сложив руки на груди и выпятив нижнюю губу.

– Угум, – киваю, – притом во время Выставки и по отношению к члену делегации от Союза, то бишь уши накрутили бы мне, а символически – французским властям. Не обеспечили, не смогли… они и так-то, после убийства Крюгера, на взводе. Сколько уступок пришлось Союзу дать, дабы замять оскорбление, я уже и не упомню. А тут – нате, продолжение!

Переглядываемся, но про Крюгера – молчок! Даже дома, даже наедине, ни словом ни жестом не даём понять, что мы в этом как-то замешаны. Сон, который нужно поскорее забыть! Тема, табуированная более чем полностью.

– А сейчас? – интересуюсь у Мишки.

– Замечательно, – скалится он с весёлым злорадством, – подарок Судьбы, вот ей-ей! В прессу информация уже попала, и общественное мнение однозначно будет на нашей стороне.

– В том числе, – неохотно признаёт Мишка, кривя губы, – и благодаря твоим перформансам.

– Ха! – взяв диванную подушку, я кулаком ломаю её геометрию, водружая на голову треуголку, встав у окна с видом Наполеона. Братья прыскают, и нас окончательно отпускает.

– Думаю… ручаться не могу, – оговорился Мишка, – ситуацию попытаются замять, пойдя на какие-то уступки. Не знаю конкретики, да и предвидеть её даже не буду пытаться.

– Угум, – скидываю наконец подушку на место, – это вопрос всё больше к Велики Князьям и их свитам – кто кого и каким противоестественным образом уестествляет, будь-то зоологически, или же политически.

– Тьфу ты, – сморщился Чиж, – скажешь иногда, так хоть… О политике перед едой, фу!

Мы заржали, переглянувшись, а Санька, надувшись самодовольно, объявил нам:

– Ладно, я готовить ужин, дежурство по кухне никто не отменял!

Дежурств как таковых у нас нет, но вместе с Ильёй и Адамусем нас уже пять человек в квартире. Всегда почти находится желающий облагодетельствовать остальных каким-то блюдом. Ну а если желающих нет, то едим мы в одном из ресторанчиков Тампля.

Как-то так сразу сложилось, что вести хозяйство стали сами, доверив служанке, приходящей два раза в неделю, только уборку, да вынос белья в прачечную. Даже в лавчонки и на рынок ходим сами, притом не без удовольствия, считая их неотъемлемой частью вживания в парижскую действительность.

Мы с братьями, на правах старожилов, заняли каждый по отдельной спаленке, а литвин с помором поселились вдвоём в самой большой. Живём вполне дружно, заранее обговорив посещение девиц, гостей и прочие детали совместного общежития. Единственная наша проблема – очередь в клозет поутру.

Пилоты ввалились злые, слаженно, на два голоса, ругающие Российскую Империю и французскую бюрократию как абстрактно, так и персонифицированно, выводя обсценные загибы на зависть иному филологу с военно-морским образованием.

– Начало сентября уже, – не закрыв дверь, отфыркивался в ванной комнате Адамусь, – а всё завтраками кормят!

– Ящики опечатанные стоят, под охраной, – успокаивающе сказал Санька, зашкворчав мясом.

– Под охраной! – взвился уже Илья, подав другу полотенце, – Знаем мы эту охрану! Завтра по политическим мотивам понадобиться нагадить, так со всем удовольствием!

– Ага, ага… – закивал Ивашкевич, утираясь, – А путешествие через океан? Сырость, соль… а?! Профилактика нужна хотя бы, а тут нам хуем по всей морде, да со всей галльской вежливостью!

Санька забубнил что-то успокаивающее, но пилоты долго отходили, плюясь ядом и филологией. А так вот! Нам с братами хоть есть, чем себя занять, помимо авиации. И этого «хоть» столько порой набегает за день, что и не вспоминаю даже о стоящих под охраной летадлах и прочих грузах.

А у них? Ноль! Зеро! Привлекаю по возможности к своим делам, но особо покамест не получается. Вот и занимаются они безнадёжной войной с бюрократией, пытаясь хоть как-то ускорить процесс, да перезнакомились, кажется, со всеми радикальными политиками Парижа. Лучше так, чем в запой! Хм… наверное…

В дверь замолотили, прервав мысли.

– Иду, иду! – раздражённо откликнулся я, почему-то на русском, и интуиция меня не подвела.

Ворвавшийся дядя Фима цвёл красной мордой и благоухал коньячными парами.

– Всё! – с видом добра молодца выставил он вперёд ногу в ботинке и притопнул, сделав несколько коленец из «Барыни».

– В смысле? – протянул я неверяще, пряча пистолет с колотящимся сердцем, и отчаянно надеясь, что таки да, а не удавшаяся очередная афера моего друга и компаньона.

– Они сами сибе поцы, – Бляйшман сделал ещё несколько коленец, – и ми их таки да! Совсем да, мальчики! Иудея – да! Кантоны – да!

– Не может быть… – закрестился Адамусь пистолетом.

– Можит! – возразил дядя Фима, сияя начищенным примусом.

– Мы их вот так… – он сделал руками движение, будто выжимает бельё, – а потом они подставились! А?!

– Как он говорил, – возвёл Бляйшман очи горе.

– Кто? – не понял Мишка.

– Лубе, канешно, – фыркнул дядя Фима, – и все такие – р-раз! И всё!

– Ни хуя не понимаю, – растерянно сказал Военгский, глядя на всех нас с безумной надеждой.

«– Но очень интересно!» – откликнулось подсознание.

– Международное сообщество, – выпятил Бляйшман грудь, и только сейчас мы поняли, что он сильно пьян, – признало наши…

– … государства! – прогремел он, – В существующих границах!

– Завтра, – уже устало сказал он, дёргая за ворот и вырывая пуговицы с мясом, – окончательное подписание всех оставшихся документов. И…

– … Шломо? – поискал он меня взглядом, пока Санька подсовывал дяде Фиме кресло под зад.

– Да, дядя Фима? – подошёл я поближе.

– У тибе тожи всё хорошо, – он похлопал меня по руке, – Всё – да, мальчик мой! Совсем да!

Глава 20

– В кафе с… имяреком встретились, Ваше Высокопревосходительство, – обильно потея, докладывал Урусову коллежский советник, стоя перед послом навытяжку, и не смея даже промокнуть едкий пот, заливающий глаза.

– Есть, знаете ли, в Тампле весьма недурное заведение, неподалёку от иудейской лавчонки… – рассказывал он срывающимся голосом начальнику, сидевшему за столом с видом строгого экзаменатора.

«– Боже, что я несу!?» – с ужасом подумал посольский, продолжая говорить всякий вздор. Язык будто жил своей, какой-то отдельной жизнью, и бойкая, хотя и несколько бессвязная, речь его резко контрастировала с бледным лицом и шалыми, испуганными глазами.

– Избавьте меня, – прервал Урусов подчинённого, поморщившись раздражённо, – от лишних подробностей, не имеющих никакого отношения к делу.

– Простите, Ва-аше Высокопревосходительство, – от волнения коллежский советник принялся заикаться, как бывалоча в детстве. Дёрнув уголком рта, Лев Павлович не стал прерывать подчинённого, приняв вид иконописного мученика от бюрократии, терзаемого тупоумием подчинённого.

– Как частное лицо, – потея, продолжил посольский столь же многословно, понимая недовольство начальника, но не находя в себе сил собраться, – без упоминания…

Волею посла причастившийся к высокой политике, да притом не как рядовой винтик бюрократической машины, он отчаянно нервничал, не находя в сём приключении решительно ничего интересного для себя лично. Человек, напрочь лишённый инициативы, и обожествляющий чины по азиатскому совершенно образцу, коллежский советник плохо подходил для переговоров такого рода…

… и именно поэтому Урусов оставил свой взгляд на нём. Очень уж тонкая сложилась ситуация, и понадобился именно идеальный, пусть и боязливый, исполнитель, а не бойкий авантюрист, способный вести самостоятельную игру. Или хуже того… думающий, что способный.

– Предложил этому… Возмутителю Спокойствия, – коллежский советник счёл уместным обозначить имярека, не называя имени, – прекратить инсинуировать на Российскую Империю…

Вытянувшись ещё сильней, посольский сглотнул нервно, и окончил наконец фразу, срываясь на фальцет:

– … в каком бы то ни было виде!

«– Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим начальство не смущать[42], - мелькнуло в голове Урусова, – но не настолько же!».

– Намёками пояснил, – продолжил коллежский советник, от которого несло потом и страхом маленького человечка, вовлечённого в игры Сильных Мира Сего против воли, – что излишняя резвость его вредит переговорам.

– И что наш Возмутитель Спокойствия? – поинтересовался Урусов у замолчавшего подчинённого со снисходительностью человека, лишённого земных слабостей.

– Рожу сделал, Ваше Высокопревосходительство! – выпалил тот, пойдя багровыми пятнами, неприятно выделяющимися на белом рыхлом лице.

– Ну-ну… – посол посчитал нужным успокоить подчинённого, – не вы же рожу корчили.

– Так точно! То есть никак… – коллежский советник умоляюще посмотрел на начальника.

– Рожу, и… – вздохнул Урусов, презирая подобное земноводное пресмыкание.

– Препохабную, Ваше Высокопревосходительство! Ну… я дальше как приказывали, ни на шаг не отступал от инструкций!

Вспомнив о точном выполнении приказов, бюрократ выпрямился, и на кратчайший миг вокруг грузной, нескладной его фигуры соткались бумажные доспехи, украшенные причудливой гравировкой подписей, печатей и служебных инструкций. Обретя некоторое спокойствие в точном исполнении указанного, далее он рассказывал уже несколько спокойнее.

– … простите, Ваше Высокопревосходительство, он велел передать, что согласен, но ровно до тех пор, пока противная сторона, то бишь мы, – коллежский советник с занудством прожжённого бюрократа решил пояснить очевидное, – придерживаемся неких конвенционных правил. В противном случае, он оставляет за собой право на самые решительные действия, вплоть до самых Средневековых. Простите…

– Да вы-то тут причём, Геннадий Андреевич? – вздохнул Урусов, – Ещё что?

– Да, Ваше Высокопревосходительство! Я счёл уместным… как и велели! – оговорился посольский, – Выразить некий скепсис…

– И? – Урусов поднял бровь, всячески давя раздражение.

– Переглянулся с… этим, – коллежский советник замялся, боясь называть имена, – адъютантом Снимана! И рожи у них в тот момент были, ну препохабнейшие! Этот… Возмутитель Спокойствия, пальцы этак, будто загибать начал, да тут же остановился. Конверт…

Геннадий Андреевич завозился, доставая из внутреннего кармана бумаги, влажные от пота.

– П-простите, Ва-аше… – задрожал он губами и голосом, близкий к панике.

– Прощаю! – Лев Павлович вырвал бумаги, – Ну?!

– Сказал, что это – копия, и при не конвенционном поведении с нашей стороны, они все пойдут в дело. И… что это только – раз, и даже – пол раза, а на всё про всё пальцев на ногах не хватит! И…

– … простите, – срываясь на фальцет и оттягивая ворот, выпалил коллежский советник, повторяясь самы пошлым образом, – Ещё он велел… передал, что некоторые из этих «разов» – бомба помощней «Федота-стрельца»!

– Та-ак… – Урусов торопливо распечатал конверт, и выпученными глазами уставился на…

… карикатуры на Его Величество, обыгрывающие со всех сторон титул «Самодержец», неизменно пошло и…

… талантливо.

– Экая скотина! – вырвалось у посла.

– Скотина как есть! – поддержал коллежский советник с готовностью, на что Лев Павлович только поморщился.

– Ступайте, Геннадий Андреевич, ступайте! Да… к вам никаких претензий нет, не переживайте. Напротив… да-да, напишу представление…

Отмахнувшись от благодарностей, и дождавшись, когда дверь наконец закроется, Урусов разложил карикатуры на столе, разглядывая их с видом человека, приговорённого к виселице. Почти три десятка, и надо думать, рисовать их мещанин Егор Панкратов может едва ли не каждый день, не слишком-то утруждаясь. Пусть не самого монарха, но на его семью, на друзей, на министров…

– Конвенционное, так? – он встал, и думы его полны были самых мрачных предчувствий. Каких трудов стоило замять ему этот скандал! И никаких ведь благодарностей!

Его Величество недоволен самим фактом нахождения в Париже этого чортова Возмутителя Спокойствия… Как будто он мог встать грудью на границе Франции, и не пускать мальчишку! Великие Князья спровоцировали конфликт самым безобразным образом, МВД обмишурилась с поимкой, а виноватым может оказать он, Урусов!

Всё, что можно было противопоставить ему методами дипломатическими, давно уже пущено в ход, и если бы не несколько…

Сморщившись как от сильнейшей зубной боли, Уваров вспомнил…

… не слишком молодых людей, обременённых чинами и орденами, но сохранивших в полном объёме юношеский максимализм и идиотизм. Уши… ну надо же! В символизм окунуться соизволили господа гвардия! Эту бы энергию и возможности, да с умом… но чего нет, того нет. Гвардия! Пьют до волков[43] да дебоширят, откуда там уму взяться? Если и было что, так давно пропито!

Как и всякий почти дипломат, к гвардейцам Урусов относился не без предубеждения, считая не столько опорой… хм, Самодержавия… сколько источником проблем. Кутежи, дуэли, безобразные совершенно выходки самого скандального характера, приводящие подчас к дипломатическим осложнениям давно стали притчей во языцех.

– А отдуваться мне, – негромко сказал Урусов, наливаясь мрачной злобой. Он хорошо знал гвардию, и понимал прекрасно, что теперь они не отступятся, понимая провал за бесчестье и вызов. Да и Великие Князья, терзаемые честолюбивыми амбициями, вечно вели самостоятельные игры, в меру собственного понимания, но часто…

… хвост виляет собакой, а не собака хвостом[44].

– Мне отдуваться, – повторил он, доставая из ящика письменного стола крохотную фляжку-кокаинницу с малюсенькой ложечкой внутри[45]. Выхода из сложившейся ситуации Лев Павлович не видел.

* * *

Потирая иногда незаживший толком шрам на голове, Ульянов сидел в читальном зале женевской библиотеки, делая иногда пометки. Статья «Революционные дни[46]», написанная им по следам летних событий, вызвала немало шума в революционных кругах, будучи к настоящему времени перепечатанной десятками газет.

Ульянова стали узнавать, здороваться на улицах, а домовладелец повадился при встречах вести пустые беседы. Свалившая слава двойственностью своей отчасти тяготила Владимира Ильича, и если интеллектуальную её часть он готов был принять, то вот…

… славу лихого бойца решительно отвергал!

Не считая себя полководцем хоть в самомалейшей степени, Ульянов признавал, и отчасти даже гордился, талантами административными. В летнем восстании он не бегал с револьвером, а координировал действия, выполняя, по сути, штабную работу, и то лишь отчасти.

Прозвище «Бурш[47]» и невесть откуда взявшееся убеждение, что шрам получен в схватке с казаками, из которых он вышел победителем, изрядно досаждали. Сколько бы он не говорил, что не принимал…

… ну ладно, почти не принимал непосредственного участия в стычках, все только кивали и перемигивались, подразумевая в этом некую политическую подоплёку. Осколок стекла, лопнувшего при близком разрыве снаряда, расчертил кроваво висок и скулу, но никакой… решительно никакой опасности не было и рядом!

Подобную славу Ульянов считал скорее опасной, ибо авторитет любого руководителя должен крепок стоять на действительных, а не мнимых величинах! Если товарищи по партии будут видеть в нём боевика, то и в отношениях между ними, и даже в самой политике партии, могут проскакивать искры террора, а не интеллекта!

Не отрицая как таковой ни террор в частности, ни боевые действия в целом, Владимир Ильич на первое место выводил прежде всего политическую борьбу.

Начиная уставать, Ульянов отложил работу и глянул на часы, щёлкнув крышкой.

– Однако, – резво вскочил он, – Наденька будет сердится!

Хозяйством Крупская заниматься не любила, да и не хотела. Питались они всё больше всухомятку, да заходили иногда в «Ландольт» на углу Консей-Женераль и Кадоль, и то всё больше за компанию. Товарищи не раз выговаривали ему за пренебрежение собственным здоровьем и замечали, как резко он похудел и осунулся, но…

… разве это важно?

В ресторане уже собрались все товарищи, весело обсуждая какую-то заметку и общаясь без особых церемоний, ценя более всего не манеры, а тонкую игру ума и глубину мысли.

– О чём спор? – весело поинтересовался Ульянов, подвигая Наденьке стул.

– Союз Архангела Михаила обсуждаем, – откликнулся Плеханов, зачитывая вслух избранные отрывки.

– В самом деле?! – заинтересовался Владимир Ильич, – Ну-ка…

Отобрав газету, он перечитал статью, весело фыркая и всё порываясь цитировать супруге, но обрывая себя, дабы не лишать Надежду Константиновну удовольствия прочитать Гиляровского. Крупская хоть и критиковала его часто, но очень ценила как репортёра.

– Почитай, Надюш… чудо, как хороша! – протянул он газету, развернув нужную страницу.

– Значит, так у нас понимают в народе Союз Михаила Архангела? – прищурился он, и в сощуренных глазах его мелькнула напряжённая работа мысли…

… и зарево грядущих пожаров.

Глава 21

– Ажаны! Валим!

Подхватив баллончики с краской (ибо отпечатки!), натягиваю маску на лицо и бегу, слыша за спиной тяжёлый топот и хриплое дыханье.

– Стоять! – но я, озябнув спиной от лающего этого приказа, только учащаю шаги и прыгаю, уцепившись руками за верх забора. Подтянуться…

… тяжёлое тело полицейского с грохотом врезается в доски, а я уже бегу к лабиринту проулков, глазами выискивая пожарную лестницу.

– Эй! Шлемазл! Дуй сюда! – Лев Лазаревич, свесившись с крыши, машет мне, оглядываясь то и дело через плечо.

– Ага… – снова беру разбег, прыжок на парапет, вцепляюсь руками в выпученную морду льва на барельефе, потом хватаюсь за протянутую руку, и вот я уже на крыше.

– Бегом! – Лев Лазаревич, придерживая полы лапсердака и хрипло дыша, лихо сигает с крыши на крышу, и только пейсы развеваются при прыжке. Разбег…

… прыжок, и я лечу вниз…

… и сажусь на постели с колотящимся сердцем. Ну придурь какая, а?! Приснится же? Зачем убегать от ажана, если в том квартале делать граффити разрешено. И Лев Лазаревич тоже…

Проснувшись окончательно, улыбаюсь ностальгически, и глянув на часы, понимаю, что пытаться заснуть в общем-то и незачем. Полпятого утра для нас не то чтобы и рань несусветная, через час, много полтора, мы уже на ногах.

– Ладно… – вздыхаю, ибо всё ж таки невыспался мал-мала, и сделав короткую разминку, прерываемую зевками, направился в ванную, сбрасывать балласт и чистить зубы. Пять минут спустя, умытый и почти бодрый, без особой спешки принимаюсь за готовку.

А в голове всё крутиться сон, и как это у меня бывает, пытаюсь разобрать его на полезные запчасти. Баллоны? Хм… можно, но сложно, дорого, и потому нерентабельно. Паркур? Снова не то, в Русских Кантонах его вовсю осваивают, и даже собираются сделать частью уже не добровольной, а обязательной военной подготовки. Вроде как оценили…

… выделяемые на это деньги, я так понимаю. В Русских Кантонах я пока далеко не самая жирная рыбка в пруду, но уж точно – золотая! Нежданно, негаданно… и разумеется, временно.

Но пока я меценатствую, и не прошёл ещё военный угар, прислушиваются… опять-таки временно. Новоприбывшие, многие из которых были у себя хваткими и уважаемыми людьми, пробуют уже «на зуб» старожилов, и вроде как, осторожненько пытаются пошатать самого Дзержинского. Вряд ли что получится в ближайшее время, и мы могли бы легко пресечь шатания, но…

… пресекать решили расслоение общества на «знать» и «быдло», всячески насаждая парламентаризм и самоуправление, подчас даже во вред делу. Но это как водится: выбираем между тактическим выигрышем здесь и сейчас, и стратегическим, на десятки лет.

Так о чём это я? Ах да… может, подсознание считает необходимым провести аудит Льва Лазаревича? Хм… делаю мысленную пометочку, ибо всё может быть!

Если тётя Песя называет своего родственника жидом, это что-нибудь, да значит! Это такой жид, что всем жидам жид! Патентованный, трижды обрезанный. По уму, ему бы вести дела со мной максимально лояльно, тем более сейчас, когда я перевёл его на палестинское направление, но…

… всё-таки что-то другое.

– Граффити! – недочищенная картошка булькнула в кастрюлю с водой, и я недоумённо поглядел на ножик в своих руках. Ну… значит, будет картошка на завтрак! С… да пожалуй, с мясом.

– Кто-то… что-то… когда-то… – забубнил я, пытаясь вспомнить, продолжая готовить, – говорил о возможности использовать стены как раскраску… но нет, не помню!

Разбив пару яиц, вилкой взбиваю их до однородной пены, и потому уже, с вдохновением истинного кулинара-недоучки, добавлю туда специи. Сухарики… не забыть, поставить поближе.

– Раскраска – круто, но мало, – а в голове крутится почему-то паркур и патриотическое воспитание, и наконец, все части этого пазла, соединяются!

– Раскраска… – я заметался по кухне взглядом, и сорвал со стены список покупок, начав на обратной стороне записывать идею, пока не вылетела из головы.

– Перформанс и… новая форма искусства, как ни крути! В Тампле уличным художникам рады не будут, а вот в Бельвиле можно и договориться! Там любому украшению квартала будут рады!

– Что готовишь? – поинтересовался Адамусь, проходя мимо в ванную.

– А? Патриотическое воспитание… да тьфу ты, сбил! Мясо с картошкой, а это так, идея в голову пришла.

– Ну давай, – снисходительно предложил Ивашкевич, – занимайся идеей, а я за готовку возьмусь. Пять минуток только обожди!

– Угу… – кусая губы и корча рожи, вымучил-таки мысли, и поделился с пилотом.

– Смело, – качнул литвин головой, нарезая картошку, – в одну телегу впрячь не можно… хотя тебе видней.

– Перформанс и новое направление искусства точно получится, – жму плечами, сложив бумажку в карман и зажигаю газ, – а патриотическое воспитание в нашу пользу, это уже не только от меня зависит. Р-романтика Африки и героических нас… а?! Сперва – идея росписи какой-нибудь стены, конкурс с оформлением предварительной идеи на бумаге, но непременно африканской. Победителям – стенка и краска в подарок, ну и славы чуть-чуть.

– Не факт, – с сомнением качнул головой Адамусь, ставя на огонь сковородку, – так-то тема хорошая, даже очень. Перехватят быстро! Местные и перехватят.

– Эт да… хоть и мизерная, а всё ж таки власть и влияние!

– Ну положим, не мизерная, – хмыкнул Ивашкевич, – в пределах квартала более чем серьёзно, а через это и в муниципалитет пролезть можно!

– Н-да? Пожалуй… А если богему с Монмартра сюда зацепить?

– Если прицепить к этому богему, то выйдет, скорее всего, какая-нибудь упадническая фигня, – литвин плеснул масла на сковороду, и тут же почти ссыпал картошку, – без должного контроля. А для оного у нас ни людей, ни времени не хватит.

– Зато, – прикрыв крышкой, Адамусь повернулся ко мне и прищурился, – можно привлечь к этой акции марксистов и социалистов некоторых направлений, может быть и выйдет што-то путное.

– Социалисты, хм… союз с ними? То бишь помимо Феликса и прочих?

– Почему бы и не да? – по-одесски ответил мне литвин, – За время вынужденного безделья я познакомился к некоторыми дельными товарищами. Хотя и…

Он хмыкнул, крутанув головой.

– … ориентироваться в этом зоопарке сложно даже с опытом!

– Угу… – я задумался, быстро прокручивая саму суть предложенного, – тогда надо Мишку подключать всерьёз. Возможность навести личные контакты с активистами социалистических движений и представителями богемы, да в таком сугубо позитивном ключе, это дорогого стоит!

– Мы молодцы, – без тени улыбки согласился Ивашкевич.

* * *

В ангаре ядрёно пахло керосином и машинным маслом. Разложив ебуки на четыре голоса, мы распаковывали Санькину летадлу, и многоголосье наше становилось всё более эмоциональной с каждой минутой, и с каждым вскрытым ящиком.

Островное гостеприимство, или вернее сказать – служебноелюбопытство французских офицеров, сказалось на летадле крайне негативно, и проще было сказать, чего НЕ надо было ремонтировать. Ящики явно вскрывали уже в море, хотя всю документацию французская сторона получила от ЮАС.

Вскрыли… зачем, к слову? Обмерить ещё раз? Подстраховаться? Понимаю…

… хотя нет, не понимаю! Везли-то всё равно во Францию! Ретивый служака? Шпион на военном корабле Франции? Как бы то ни было, ящик оказался вскрытым, а запаковывать его назад, да по всем правилам уже не стали. Поленились? Или…

– Стоп! – прервал я парней, взявшихся было за распаковку следующей летадлы, – Я зову генерала, буду возить его носом по сделанной гадости, как котёнка! Сань… не в службу, а в дружбу, сделай кофе!

– И мне! – отозвался Илья, присаживаясь на верстак. Адамусь без слов замотал головой, отказываясь.

Пока Санька возился со спиртовкой, я позвал Алена, приставленного к нам французской стороной, и очень корректно объяснил суть происходящего, стараясь не сорваться.

– Вы уверены? – поинтересовался чиновник, чуточку надавливая голосом, и как бы намекая на нежелательность скандала. Вся его упитанная фигура выражала некое… мнение, к коему следовало прислушаться. Непременно!

– Уверен! – излишне резко ответил я, и принялся ждать генерала, коротая время за кофе и разговорами. Генерал не заставил себя ждать, и прибыл менее чем через час, спасибо телефонизации и автомобилизации Парижа!

В ангар Вильбуа-Марейль ворвался огненной кометой, сопровождаемый свитой из адъютантов, заместителей, военных инженеров и интендантов. Вернувшись на действительную военную службу[48], граф развил самую бурную деятельность разом в военном ведомстве и на политическом поприще.

Получив недавно чин генерала французской службы, а вскоре и кураторство над нами, он полон честолюбивых планов, а тут…

… такой афронт[49]! Именно так, судя по всему, настроил его Ален.

– Месье… – суховато поздоровался он кивком головы и приподнял бровь столь вызывающим образом, что захотелось немедленно если не сделать гадость, то как минимум сказать её!

– Месье… – столь же сухо поздоровался я, взглядом ища Алена.

– В таком… – я покачал рукой покоробившиеся от соли и воды, – виде мы нашли летадлу. Дабы не быть голословным, прочие ящики мы не вскрывали.

– Извольте! – приказал генерал, и сопровождающие его офицеры взломали ящики, демонстрируя Вильбуа-Марейлю начавшие ржаветь двигатели и…

… промасленную замшу, небрежно лежавшую там же, поверх металла.

С силой втянув воздух, генерал замер, покачивая на носках.

– Месье… – он несколько резковато склонил голову, – приношу свои извинения!

– Принимаю, мой генерал! – демонстрирую лояльность полезному и хорошему человеку, – Это было до вашего назначения! Уверен, что теперь, с вашим приходом, всё измениться в лучшую сторону!

И… взгляд на побледневшего Алена, пойманный графом. Не знаю, чей он там человек, но играть себя, а тем паче собой, да притом втёмную, не позволю!

– Вот и полетали, – грустно сказал Санька после ухода генерала со свитой, присаживаясь по-турецки на крышку одного из ящиков, положенную на бетон, – как сглазили!

– Угум! – отзываюсь эхом, усевшись рядом, – Неделю ремонтом да переделками заниматься будем, вот увидишь!

– Я бы этим глазливым, – коброй зашипел Илья, – устроил бы суд Линча… по старой памяти!

Он сощурился так недобро, что мурашки у меня прямо таки промаршировали по спине. Эге ж… а помощник шерифа имеет за душой биографию ещё более интересную, чем я предполагал!

Глава 22

– Выбирайте! – Иосиф широким жестом указал дамам на карту Дурбана, испещрённую разноцветными пометками. В его огромном кабинете она занимала большую часть стены, прикрывая заодно не заштукатуренные следы пуль и осколков.

– Вот так просто? – удивилась Юлия Алексеевна, близоруко щурясь и чуть наклоняясь к висящей на стене карте, удивительно подробной, с прорисовкой едва ли не отдельных деревьев. Спохватившись, она надела пенсне и уточнила педантично, переглянувшись с подругой:

– Простите, Иосиф, а какие конкретно дома можно выбирать под школу?

– Любые!

– Позвольте… это все ваши?! – удивилась Степанида Фёдоровна.

– Если бы! – засмеялся Бляйшман-младший, – Жёлтым помечены дома, принадлежащие нам с отцом, красным – Егору с братьями, ну и так далее. Каждый цвет обозначает принадлежность к какому-то хозяину или что чаще – группе. Но вы, дамы, можете выбирать любые!

– Это несколько… – Степанида Фёдоровна замялась, подбирая слова, а вернее – позволяя сделать это Иосифу, дабы самой не проговаривать нелицеприятные вещи.

– Сомнительно? – весело подхватил Бляйшман, ничуточку не обиженный, – Ну да, со стороны… об этом я не подумал, прошу прощения!

– Дамы… – он чуть поклонился и жестом предложил учительницам сесть, что они, переглянувшись, выполнили, развернув предварительно стулья к хозяину кабинета. Сам же Иосиф, расхаживая перед картой, принялся читать им импровизированную лекцию о сложившейся в Дурбане ситуации.

– Первым делом спешу заверить вас, что предложение наше не несёт хоть сколько-нибудь сомнительных полутонов, или упаси Боже – криминала! Захватив Дурбан, мы столкнулись с самой отчаянной паникой населения, спешившего покинуть город любой ценой. Британцы перестарались с пропагандой, выставляя нас в самом дурном свете задолго до штурма. Когда же начались бои за город, накал и пафос оной взвинтились до величин, невообразимых человеку со здоровой психикой.

– Три дня на разграбление? – полюбопытствовала Степанида Фёдоровна, вспоминая исторические хроники, и Бляйшман-младший закивал.

– Как часть… – выделил он голосом, – пропаганды. Африканеров всячески принижали, объявив их дикарями, и… хм, не то чтобы вовсе без оснований. Но в жестокости к противнику, а те более – к белым женщинам и детям, они никогда не были замечены!

– А чорные – не вполне люди, или вовсе нелюди, – понимающе кивнула Юлия Алексеевна, успевшая узнать нехитрую жизненную позицию белых аборигенов африканского континента.

– В данном вопросе мы с ними не солидарны! – быстро проговорил Иосиф, – Как бы то ни было, в ходе войны африканеры доказали своё милосердие к противнику, ну или по крайней мере – к белому противнику.

С чорными… – он поморщился, – здесь не всё однозначно, и нужно прожить здесь несколько лет, глубоко погрузившись в здешний быт и культуру. В противном случае суждение будет поверхностным и пристрастным. Чорные не ангелы, поверьте. И уж точно не «невинные дети Матери-Природы», как выставляют иные досужие писаки!

– Британцы, – Иосиф чуть усмехнулся, вспоминая не такое уж и давнее прошлое, – перестарались! Не знаю, может они хотели возбудить в жителях дух Спарты и желание до последнего сражаться за свои дома, но не вышло. Бежали, бросая всё имущество! Одни свято верили, что резня вот-вот начнётся, другие были убеждены, что в самое ближайшее время вся военная мощь Альбиона обрушится на город, оставив от него только воспоминания и развалины. Особняки со всей обстановкой обменивали подчас на билет в третьем классе!

– Понимаю, поверить в это сложно, но… – Бляйшман-младший пожал плечами, – это уже история! Не десятки даже, а сотни репортёров стали свидетелями тех безумных недель.

– Поверите ли, – доверительно сказал он, – отцу буквально навязывали имущество! Не только ему, разумеется, но именно отец, как главный интендант армии, занимался материальными ценностями.

В глазах учительниц запрыгали весёлые чортики, и Бляйшман-младший понял их без слов.

– Верите ли… – начал он, – хотя нет! Верить не надо, это в документах осталось, потом посмотрите. Право слово, интереснейшее чтиво, даром что сплошная канцелярщина! Отец не путает свой карман с казённым, ибо разовый… хм, хапок – ничто по сравнению с репутацией честного дельца. Тем более… хм, на континентальном, и отчасти – международном уровне.

– Да и, – он пожал плечами с деланным равнодушием, – Егора вы знаете, а он не посчитал зазорным участвовать в этом предприятии.

Взгляды дам стали виноватыми, и младший Бляйшман, сдерживая внутреннее ликование, сделал мысленную пометочку об индульгенции. Зная хорошо русскую интеллигенцию, он прекрасно умел играть на чувстве вины, качнув сперва весы в одну сторону, а потом, отпустив их, в другую. И не то что бы это нужно ему здесь и сейчас, да и планов на учительниц у него не было…

… но кто знает, как ситуация повернётся через несколько лет?

– Отца изрядно озадачило равнодушие руководства Южно-Африканского Союза к этой ситуации, и откровенно говоря – ни он, ни тем паче я, так и не поняли до конца причину.

– Возможно, – задумчиво сказала Юлия Алексеевна, – причина как раз в том, что они – буры, то бишь крестьяне. Брать ответственность за большой портовый город для них просто страшно. А… хм, размазать ответственность, переложив её отчасти на иностранцев, могло показать им заманчивым.

– Это, разумеется, мнение дилетанта, – спохватилась она чуть смущённо.

– Мы пришли примерно к такому же выводу, – согласился Иосиф, страшно довольный начавшимся диалогом, перескочившим в короткий срок с официальщины на тон едва ли не приятельский, – ну и отчасти потому, что африканерам передалась уверенность эвакуировавшихся жителей в том, что город будет непременно уничтожен.

– А если он будет уничтожен, – подхватила Степанида Федоровна, – то и восстанавливать его после обстрела будут новые собственники!

– Пожалуй, – закивал Бляйшман, – в таком контексте можно много чего обыграть, вплоть до принудительного выкупа неиспользуемой собственности городскими властями!

Учительницы переглянулись, начиная понимать, откуда растут ноги у столь щедрого предложения.

– Да! – энергически закивал он, – Русская гимназия для Дурбана – едва ли не стратегическое предприятие, уж простите за такое сравнение! Город нуждается не только в рабочих руках, но и в головах! Нужны гимназии, школы, больницы, театры… и пока их не будет, заманивать сюда инженеров можно только увеличенными окладами, и притом не каждый ещё соблазниться!

– Наконец, – уже спокойней продолжил Бляйшман-младший, – есть просто богатые люди, которые прицениваются, и… пардон – принюхиваются к Дурбану. Если им будет здесь уютно жить, если они сочтут возможным привезти сюда свои семьи, то и финансовый климат в городе изменится очень и очень значительно!

– Будет гимназия, – он подался вперёд, – появятся богатые семьи, театр, модистки… теперь-то вы понимаете? Поэтому повторяю ещё раз – вы можете выбирать абсолютно любое здание из числа отмеченных. Любое! Владельцу мы компенсируем по необходимости… вы можете вообще не переживать о финансировании до пределов хоть сколько-нибудь разумных!

– Единственное… – в голосе Иосифа послышались умоляющие нотки, – выбирайте, не слишком медля! Очень хотелось бы, чтобы гимназия заработала после Рождества, а по возможности, и раньше! Дело даже не в том, что само наличие гимназии поднимает цены на недвижимость, хотя и это нельзя назвать маловажной причиной. Но и тем, что хотя бы объявление…

– … официальное, это важно! Объявление о метафорической закладке первого камня, сдвинет разом огромный пласт промышленности, финансов и политики. Где-то – как пресловутый камешек, стронувший лавину, а где-то – как полноценный узловой проект, вокруг которого закрутятся десятки других.

– Не стоит село без храма, а город без школы[50]! – переиначил Бляйшман поговорку, провожая женщин док коляски, – Любой дом! Любой!

* * *

Не обращая внимания на шумное обсуждение вчерашнего полёта русских аэронавтов, Аполлинер катал в пальцах давно опустевший бокал, погружённый в свои мысли. Взлёт, посадка, показательное бомбометание, расстрел ростовых фигур из пулёмета, элементы пилотажа…

… всё это и многое другое, с превеликим возбуждением обсуждаемое нынче друзьями и приятелями в гостиной, Гийом пропускал мимо ушей.

– Шляхта, – сказал он невпопад, потревоженный вопросом сердечного друга, – ты понимаешь?

Возбудившись образами, рождёнными в собственной голове, поляк вскочил на диван с ногами, привлекая к себе внимание.

– Они – дворяне! – повторил он громко, – Шляхта! Не по крови, не по рождению, но по духу!

– Вот здесь, – Аполлинер стукнул себя кулаком по груди, – либо есть Дух, либо его нет! Как когда-то, триста и четыреста лет назад, отчаянные молодцы седлали коней, опоясывались мечами, и ехали в Дикое Поле воевать татар. А кто есть кто… потом уже, если надо, придумывали родословные. Не сами придумывали, а выродившиеся потомки! Забывшие, что шляхетство доказывают не гербовыми грамотами, а саблей! И что выводить его надо не от мифических, никогда не бывших прародителей, а от тех – первых, опоясавшихся мечами.

Не знающий отца, и не сразу признанный даже родной матерью, Костровицкий болезненно относился к сословному делению и собственному своему сомнительному происхождению.

– Они – первые! Шляхта не по крови, но по духу…

Поэт замер, с силой зажмурив глаза, а когда открыл, в них сиял восторг.

– Рокош[51]! – выдохнул он, – Как когда-то, во времена незапамятные и легендарные! Против царя, защищая свои права и свободы! Сперва шляхта по духу, а потом и простой народ, осознавший, что у него есть – права, и желающий – свободы!

– Фуэрос[52]! – закивал Пикассо, сжав трубку крепкими зубами, – За свои права нужно сражаться!

Заспорили, зашумели многоголосо, перебивая друг друга…

… и находя ситуацию – восхитительной!

– … в десять! В десять лет, – надрывал голос Аполлинер, – восстать против царя! Николай убил его друзей на Ходынке, а Георг – повесил царя! Пусть портрет… пусть! Что он мог в десять лет? Но каков символизм, а?! Пять лет назад он мог вешать только портреты, а сейчас они втроём подняли на дыбы Африку!

– Не они одни, – занудно поправил один из приятелей, и Гийом кинул на него недовольный взгляд. Это же символ! Какое, к дьяволу, занудство в такие моменты?!

– … и они даже не были главными этой эпической битве маленького народа против огромной Империи, – продолжил зануда.

– Пять лет назад, – воскликнул Аполлинер, – никто не мог и предугадать, что из мальчишки, подвесившего карикатурный портрет императора на дереве, вырастет Возмутитель Спокойствия, поднимающий на дыбы страны и материки! А он вырос, и тогда ещё – перевёл конфликт из плоскости сюзерен-подданный, в конфликт личный! Что будет через пять лет, я не знаю, но…

– Налейте мне, – скомандовал поляк, – всем налить!

– … смерть самодержавию! – яростно прокричал он, поднимая бокал.

– Смерть самодержавию! – эхом откликнулись друзья, залпом выпивая кто вино, а кто и коньяк. А потом, следуя примеру хозяина…

… вдребезги разбили бокалы об пол!

Глава 23

Отражение в зеркале послушно повторяло все движения и гримасы, но меня не оставляло чувство, что это не я…

… или не вполне Я, а некто из зазеркалья, притворяющийся до поры. Пиджак в облипочку, манишка, галстук-бабочка, кургузые брючата в крупную клетку по последней парижской моде…

– Красавец! – Мишка хлопнул меня по плечу, встав рядом и поправив накрахмаленный ворот рубахи с видом человека, вполне довольного собой. Ну да, ну да… брат выше на полголовы, да и в плечах раздался так, что ого! Костяк ещё голодный, мясом толком не оброс, но видны уже будущие стати циркового борца.

Я же… не то чтобы вовсе печально, но современная мода предполагает у её адептов наличие некоторого брюшка и прочих атрибутов солидности, неизбежных почти что у человека взрослого и состоявшегося. Поджарый подросток, не заматеревший ещё, и не набравший ни роста, ни плеч, выглядит не то чтобы вовсе печально, но после полувоенных моих нарядов, шитых не по моде, а под фигуру, всё-таки не то… совсем не то!

– Красавец! – повторил Мишка, и я даже покосился, не издевается ли? Нет… вполне серьёзная физиомордия, – Сань!

– А? – откликнулся тот, не прекращая завязывать галстук Адамусю.

– Подойди!

Постояли у зеркала уже втроём, и я убедился, что современная мода решительно мне не подходит! Ну или как вариант, я ей.

«– Надо будет подбросить Мишке какие-то идеи по части моды», – мелькнуло в голове, и я замер. В самом деле! В Москве некоторые зарисовочки-видения, творчески переработанные Пономарёнком, пользовались не то чтобы вовсе уж большим успехом, но и не самым малым! Если б его не сорвало в Африку, то… кто знает?

– Нормально всё будет, – равнодушно отозвался Илья, подвинув нас перед зеркалом и наводя последний лоск, поправляя пробор на набриолиненной голове. Помор, несмотря на упёртое старообрядчество и самое простое происхождение, человек вполне светский.

Ещё в бытие помощником шерифа в Аризоне, он посещал мероприятия такого рода, ручкаясь с местными сливками общества, вплоть до конгрессменов от штата и заезжих сенаторов. В Претории помор быстро натурализовался, и чувствовал себя вполне уверенно, ибо механик крупной шахты, притом механик очень хороший, это фигура! Вхож, привечаем и обласкан.

– Чево эт ты разнервничался, Егорша? – удивился Илья, пряча расчёску в кармашек, – В Москве и не в такие дома вхож был!

– Пф… – объяснять разницу между «был вхож как воспитанник Гиляровского» и самостоятельной фигурой, не стал. Сам толком не могу объяснить разницу. Точнее, могу и понимаю…

… не понимаю только, почему спокойно, и вполне на равных, общался с Вильбуа-Марейлем в Африке, и дёргаюсь так перед встречей с ним же, но на светской вечеринке. Не приём даже!

Чорт его знает… может, ситуация другая? Там, в Африке, я был ценным, а местами и независимым специалистом. Сперва – с удостоверением репортёра и неким флёром успешности за спиной. Позже, ещё и как пилот, инженер. Фигура!

А здесь я ступаю на минное поле Высшего Света, и ни черта не могу определиться даже со своей ролью в нём! Надо ли мне вообще лезть в это болото, и если да…

Самоедство моё прервали автомобильные гудки, и мы спешно собрались, выйдя на улицу. Генерал прислал за нами два автомобиля «Рено», и под взглядами прохожих, мы водрузили свои светские зады на светские сиденья.

Неизбежный ритуал с кручением стартера, кашляющие звуки с выбросами дыма, и… мне отчаянно захотелось набросать серию карикатур на тему очеловеченных авто, да и не только. Хм, а почему бы и не да?!

Джентльменское наше соглашение с представителем российских властей сбило вдохновение на взлёте, оставив чувство неудовлетворённости. Перенаправить на тему аполитичную, зато и более долгоиграющую, идея не самая плохая!

Неспешная езда почему-то страшно меня раздражала, равно как и манера водителей непрерывно жать на резиновую грушу, пугая прохожих и лошадей звуками рожка. Вот ей-ей, к месту и не к месту, абы шумнуть!

Прохожие вели себя не лучше, отказываясь, и порой демонстративно, уступать дорогу. Особенно некоторые дамы из тех, что постарше. Оглянутся, плечиками так… р-раз! И чуть ли не чеканя шаг, вбивая зонтик в асфальт или брусчатку. Неспешно.

Извозчики так и вовсе, смотрели как на классовых врагов, чувствуя близкую смерть профессии. Но правда, дорогу перегородить пытались редко.

Слуга отворил кованые ворота, и автомобили въехали на усыпанную гравием дорожку, вкусно похрустывая шинами. Остановились у самого крыльца…

… или как это называется, когда ступеньки занимают больше площади, чем хорошая деревенская изба, и колоннада с портиками? Мраморными! Зар-раза… одно к одному всё! С навесом.

Подскочившие лакеи спешно отворили дверцы, и фырчащие машины, чадящие газолином, тронулись в сторонку с достоинством императорских яхт. Там, под навесом, уже стояло несколько авто, и усатые шофёры, затянутые в кожу и футуристического вида очки, курили с видом дипломатов.

Позабавила избыточность кожи вообще, и её неуместность в данное время. Середина сентября в Париже, время достаточно тёплое, и таскать, не снимая, кожаные куртки, шлемы и кожаные же перчатки, это перебор! Курят с усталым видом, сняв едва одну перчатку, и выглядят так, будто шофёрская их спецодежда – рыцарские латы, а бессмысленное бдение их у автомобилей едва ли не равнозначно бдению в храме при посвящении в рыцари.

– Месье… – прошелестел лакей, и я, оглянувшись ещё раз на автомобили и компанию шофёров, поспешил в дом.

– А ты переживал, – пробурчал Илья получасом позже, дефилируя по гостиной с бокалом.

– Вино? – приподнял я бровь, зная его отношение к алкоголю.

– Квас, – усмехнулся помор, салютуя бокалом.

– Однако… – изрядно удивился я.

– А я о чём?! Мы им нужны как бы не поболе, чем наоборот! – тихохонько засмеялся Военгский, – Вчера тебе весь вечо́р о том твердил, да и севодня о том же… Чево нервничать-то? Хоть с какой стороны посмотри, но здесь и сейчас мы представляем, пусть и метафорически, шахты и рудники Русских Кантонов.

– Будущие, – уточнил я, немножечко успокаиваясь.

– И што? От этого желание урвать чево, да подешевше, у них куда-то пропадёт?

– Ну да, и то верно, – отпиваю наконец глоток выдохшегося шампанского, просто чтобы смочить пересохшее горло, – квас, значица… сподобились, а?!

Стеснение в груди начало проходить, и я вдохнул полной грудью, отчего толи хрустнули рёбра, толи затрещала материя. Приём, который не вполне приём, а как бы дружеская небольшая вечеринка… хе!

А ведь правду Илья сказал, мы им как бы не больше нужны, чем наоборот! Шахты и рудники, да… а ещё мои летадлы и дальнейшие инженерные перспективы. Есть, есть идеи! Времени не хватает, и отчасти – статуса. Не хватало. Теперь попроще станет, можно будет и попробовать некоторые задумки!

Закончится только Выставка, и…

… да, я в Париже точно надолго. Буду, наверное, курсировать между Парижем и Дурбаном, ибо по большей части интересы мои в Африке. А вот интересы Кантонов требуют, чтобы я проводил больше времени в Париже!

Снять мастерскую, нанять сотрудников, а может быть, влиться самому в какую-нибудь фирму «с именем»? Не на жаловании, понятно, а как акционер… или самому? Это надо как следует обдумать!

– О чём задумался, Георг? – поинтересовался негромко подошедший Вильбуа-Марейль.

– О возможности открыть во Франции производство, – отвечаю честно.

– Н-да? – растопорщил усы генерал, – Георг… вы, кажется, передали права на летадлу Южно-Африканскому Союзу?

– У меня ещё много идей, – жму плечами с самым независимым видом.

– Летательные аппараты? Ещё? – оттянув ворот, Вильбуа-Марейль глянул куда-то в сторону, и через несколько секунд рядом появилась группа поддержки.

Пару минут спустя светский трёп ни о чём закончился, и мы, расположившись на диванах и креслах, от разговоров абстрактных перешли к конкретным. Народу сравнительно немного, вместе с нами всего шестнадцать человек, так что расселись мы довольно-таки компактно.

– … то есть… это, как вы говорите, колыбель авиации? – похоронным голосом поинтересовался долговязый, подтянутый майор, ещё недавно смеявшийся над Санькиными шаржами.

– Колыбель и есть, – в очередной раз жму плечами, взглядом выискивая лакея и не вполне понимая, чего это волнуется майор. Пузырики шампанского приятно били в нос и щекотали нёбо… да где там лакей!?

– Месье… – задумчиво сказал Вильбуа-Марейль, – а ведь мы сами виноваты. Строить планы на авиацию, не посоветовавшись с её создателем!?

– И правда, – дребезжащим голосом сказал майор, – сами же критиковали Луи Андре[53], а как дошло до дела, продемонстрировали всю ту же неуместную кастовость и желание решать все вопросы кулуарно. Что же вы предлагает, Георг?

– Я? Ничего! Право слово, это ваша и только ваша задача!

– Простите, Георг. И всё же… Допустим, мы, группа единомышленников с… некоторыми возможностями в армии, производстве и политике, возьмёмся протежировать вашим начинаниям. Всемерно! А вы… делитесь с нами своим ви́деньем будущего авиации…

– Хм… – чуть склонив голову, окидываю взглядом самого графа и его немногочисленных, но весьма влиятельных друзей. В большинстве своём они не самоценны, но выражают интересы неких семей, политических и промышленных групп, и они предлагают мне…

Короткие переглядки… Мишка еле заметно опускает глаза, Илья кивает, Адамусь – тоже, но после короткой паузы, как бы нехотя.

– Союз? – спрашиваю я.

– Союз, – подтверждает Вильбуа-Марейль, протягивая руку с бокалом.

* * *

– Не слишком ли много чести, Жорж? – залпом допив шампанское, поинтересовался однокашник генерала по Сен-Сиру, оставивший армию ради предприятий отца.

– Авиационная промышленность и капиталы староверов, – ответил тот, – а в будущем – парламент Кантонов! Наш!

– Куш, – кривовато усмехнулся промышленник, склоняя голову, – Что ж, ради этого я буду им улыбаться очень… очень искренне!

* * *

– Пузырики! – выговаривал мне Мишка, умывая меня холодной водой, – Нашёл отраду! Да ещё и коньяком сверху… как только продержался?! В подъезд строевым, и тут же – нате, развезло! Хорошо ещё, не встретился никто, а то стыдобушки бы хватили…

– Всё… всё! Отошёл мал-мал… – вытерев физиономию докрасна, поворачиваюсь к нему, – Виноват! Но тут такое дело… мы пока ехали, я тут подумал…

– Боже… – закатил Мишка глаза, а Чиж захихикал, делая в блокноте зарисовки.

– … да нормально подумал! Слушай… Бляйшман же теперь де-юре – вассал Кайзера, как и вся их Иудея?

– Ну, – осторожно кивнул брат.

– Помнишь меч…

– А это причём тут?! – удивился Мишка.

– Ну так… – я покрутил пальцами, – намётки пока… с символизмами. Наш меч, мы, рыцарское посвящение позагадочней придумать за-ради дяди Фимы… я же обещал жидо-масонский заговор?

– Свят-свят-свят… – закрестился Мишка, а Санька залился беззвучным смехом, – ты што…

– Ага! Вилли мистику любит… а? И пусть потом ищут то, чево нет!

Глава 24

– Хе! – сев на постели, я мотнул головой, выбрасывая армады тряпошных самолётов из головы, и выключая жестяно дребезжащий будильник.

– Хотя… – задумавшись, я отбросил одеяло и встал, нашаривая босыми ногами тапки. Ах да… штаны не забыть! А то опять мудями через всю квартиру просвечу. Не то штобы мужикам такое в диковинку, но и, чай, не баня!

– Сон дурацкий, – бубнил я, возясь с кофемолкой, – но што-то этакое в нём есть! Понять бы, што именно! Вот же ж…

Зевнув душераздирающе, наконец поджёг спиртовку, и вскоре по квартире начал расползаться запах кофе, будя жильцов лучше будильника.

– Утречка! – зевая, прошлёпал мимо меня растрёпанный Санька, направляясь в ванную.

– А што на завтрак? – поинтересовался он пять минут спустя, усевшись за стол.

– Што приготовишь.

– А?

– У меня думка, – поясняю брату, – вползло што-то в голову тараканом, вот боюсь упустить.

– А… о чём хоть твои тараканы нашептали? – зевнув, поинтересовался он, умащивая зад на стуле и подпирая тяжёлую поутру голову рукой, облокоченной о стол.

– Да так, бред всякий! Авиация и наши летадлы, как основа армии. Наземные силы защищают границы, флот – берега, а стратегические задачи решает авиация.

– А што не так? – не понял Санька, – Сверху-то… ого! Ого-го даже. Хоть бомбами сыпь, хоть пулемётами строчи.

В дискуссию включился сперва подошедший Мишка, а потом и пилоты.

– Авиация, как ни крути, а основа-основ выходит! – горячился Адамусь, возясь у плиты со сложносочинённой яишницей, – Да вот взять мосты, к примеру! Хоть разбомбить сверху, а хоть бы и сесть неподалёку, высадить пару подготовленных ребят из коммандо, и дальше они сами, хех!

– Гладко выходит, – задумчиво сказал непроснувшийся ещё толком Мишка, нарезая хлеб толстыми ломтями, – но чую подвох.

– Не без этого, – киваю, пока Адамусь наваливает мне яишенки с чуть колыхнувшимся желтком, – в общем, вроде и неглупая тема выходит, но именно что вроде.

– А! Плацдарм не считается захваченным, пока яйца твоих пехотинцев не повиснут над вражескими окопами! – отозвался Мишка, – Так?

– Угу. Резкий перекос в военной доктрине опасен, хотя и выглядеть может соблазнительно. Нет опыта массового применения, а это значит, что вся теория – пшик!

– Ага… – Мишка завис ненадолго, – высокотехнологичное производство способно съесть огромные ресурсы, а на выходе…

– Ага, – он сощурился, – подкинуть яичко кукушье хочешь? И кому?

– Не знаю пока, – ковырнув кусок яишницы, пережёвываю, – так-то соблазнительно, но и подводных камней много. Нам, то бишь мне и интересантам, может большой кусок пирога отломиться. А в целом… не знаю, Миш, здесь думать надо. Как на Кантонах скажется, на России, на Британии… ну и вообще.

– Ага… – повторил он, цепко щурясь, и я сразу подобрался, – и как видишь?

– Видишь… – хмыкаю смущённо, – веришь ли, не знаю пока! Приснилось, а потом уже, вроде как по горячим следам. Такие, знаешь… армады тряпошные, навроде наших.

– Тряпошные?! – вскинулся Илья, – Да это…

– Годика через три-четыре увидишь, – улыбаюсь ему, и помор кивает, запоминая обещание.

– Тряпошные, да… – вздыхаю я, – это всё пока так, макет летающий. Пулемёт приспособить нормально, да бомб побольше, да возможность перевозить грузы… Вот уже са-авсем другая машинерия выходит! Не рейки и ткани, а… ну не знаю… фанера, што ли! А можно ещё на поплавки и по воде…

– Та-ак… – Мишка странно булькнул горлом, – по воде, говоришь?

– Ну… – такой его физиономии я даже малость испугался, – технически это несложно. Как, примерно уже представляю, а дальше расчёты и эксперименты. При наличии денег – полгода максимум. А што?

– Да много чего, – не сразу ответил брат, – и так-то не мелочь, а при вдумчивом использовании это такой козырь, что и туза побьёт! Ты вот што… штоб ни словом, ни полслова! Ясно?

– Вас, мужики, – повернулся он к Илье и Адамусю, – это тоже касается. А с этой… фанерой твоей, как?

– Посложней чуть, но не критично, – пожимаю плечами, – Тоже ни слова ни полслова?

– Угум, – кивнул Пономарёнок, кусая губу, – Тряпошные, как ты говоришь… долго им ещё в этой нише расти?

– Может, лет десять, но не поручусь. А может и больше, тут не угадаешь.

– Ну и не надо пока, – постановил Мишка, – мы всё равно пока не потянем… я ведь правильно понял, што технологии там посложнее будут?

– В разы, – киваю, вцепившись в табуретку ступнями, и вытирая ломтем хлеба тарелку, – не паровозный уровень, но где-то рядом. Металлургия мощная не нужна, а вот хорошую – вынь да положь! Станочный парк неплохой, и лучше бы – отличный. Ну и по мелочи – фанера качественная, что между нами, не так-то просто. Лаки-краски-смазки и прочая химия. Навскидку, так-то наверняка ещё несколько позиций накидать можно.

– Накидай, – постановил Стратег, – только в голове!

– Я тут подумал… – начал было Санька, – да вот же ж падлюки! Умею я думать, умею! Хватит рожи корчить!

– Ладно, ладно… – погасив усмешку, похлопываю его по предплечью, – што надумал-то, философ?

– Продать твою идею можно, – снова заулыбался Чиж, – а значит, и нужно! Погоди! Дай договорить! Ежели, допустим, ты сливаешь её французам, как своё виденье будущего авиации. Дядя Фима немцам, а… ну и так далее!

– Дядя Фима, это да, – соглашаюсь я, переглядываясь с Мишкой, – он под это дело себе титул выбьет, он такой! Ну то есть, если МЫ решим пускать эту идею в массы.

– Сделать контролируемую утечку, – подхватил Адамусь, ставя тарелки в мойку, – так можно и не только немцам слить! А… да всем, пожалуй. Всем крупным игрокам. Подвести нужных людей под целевую вербовку… потянем?

– Должны, – отозвался я за Мишку, снова переглянувшись с ним, – шпиЁнов к нам засылают и будут засылать, и если можно сделать резидентуры на родимой сторонушке насквозь своими и просвечиваемыми, то значит – нужно!

– Вы в деле, – приказным тоном сказал Стратег, строго глядя на пилотов. Илья только кивнул равнодушно, а Ивашкевич оскалился предвкушающе. Азартен!

– Ох и навертелось же клубочком! – мотаю башкой, – А всего-то – сон!

* * *

Женщины истекали потом и миррой, улыбаясь так фальшиво и старательно, как только могут лучшие подруги, когда у одной из них сильно да, а у остальных – как обычно. Вот бывают же такие гадины, которые сперва ухватывают интересного мущщину, а он, подлец, оказывается ещё и успешным!

– Не знаю, шо и делать, – вздыхала Эстер Бляйшман, и бриллиантовое колье на полной её груди колыхалось в такт, – Фима пишет, шо скучает за мине…

Она выразительно колыхнула грудью, разбрасывая бриллиантовые искорки, и скрежет зубовный стал воистину библейским, а губы подруг раздвинулись ещё сильней, демонстрируя уже не зубы, а дёсны.

– … и понимаю его, как никто! – продолжила Эстер, удовлетворённая реакцией подруг до подмокших панталон и женского счастья, – Это же Фима! Стоило отпустить его в Африку, где он пообещался немножечко поприключаться, и подарить себе немножечко бизнеса, а мине интересное колье к годовщине, так шо ви думаете?

Бляйшман выразительно посмотрела на подруг, дожидаясь ответной реакции, и таки продолжила, жмурясь нашкодившей сытой кошкой.

– Фима, этот султан моево сердца, решил на сдачу от бизнеса взять целую страну! Такие хлопоты…

Эстер выдохнула печально и опустила глаза.

– … ну ви мине понимаете!

Подруги закивали отчаянно, шо они таки понимают!

– Это немножечко похоже на бакалейные лавки, как у твоего мужа, Идочка, – ласково улыбнулась Эстер носатой четвероюродной сестре, мстя за прошлые годы, когда та – да и хвасталась, а Фима – по-всякому, – Только вместо двух… трёх? Вместо трёх лавочек – целая страна! Ой, даже не знаю…

Бляйшман попустила голову, трогая колье.

– … ведь он, султан моево сердца, себе взял страну, а мине подарил алмазные шахты.

Пота, мирры и фальши стало источаться ещё больше, а зависть стала осязаемой, придавив подруг тяжким гнётом понимания, шо им таки достались не те мужья!

– Фимочка сказал, шо ево любовь к мине не влезет в одно колье, – продолжила Эстер, – потому каждый камешек в нём, это одна алмазная шахта из моих!

Ида задышала предобморочно, глядя на колье выпученными глазами, а Ракель, Сарра и Дебора, часто моргали, пытаясь перевести количество камней в шахты, а шахты в деньги. Не получалось от слова «совсем», потому шо такие цифры, они только в сказках, и немножечко у русского царя!

– Пишет и пишет… – вздохнула Эстер, – ой… ви би знали, шо он такое пишет!

Бляйшман схватилась за покрасневшие щёки, и прекрасные глаза её затуманились долгим отсутствием мужчины.

– Песнь песней[54], только ещё немножечко и Камасутра! – горлицей проворковала она, смущая подруг, которые в последние годы если и да, то только с мужьями, неинтересно и под одеялом.

– Надо ехать, – как бы нехотя постановила Бляйшман, снова вздыхая, – а то ведь боюсь оставить одного.

– Уведут? – с робкой надёждой спросила Ида.

– Фиму? У мине? – высокомерно улыбнулась Эстер, и всем сразу стало ясно, шо та, которая четвероюродная Ида – точно дура, и это по другой линии!

– Присмотреть за ним надо, – снизошла женщина, забрасывая в рот несколько зёрнышек граната, – потому как с государством он справиться и без мине, но он же затеял строить дом, и даже два! А как такое, и мужчине?!

Сарра закивала, и пользуясь снисходительным молчанием Эстер, рассказала, как её муж купил интересное для дома, и без неё! Получилось, разумеется, как всегда – дорого и со скандалом. Но сюрприз удался, это да!

– Вот и я думаю – надо ехать! – постановила Бляйшман, – Но с другой стороны – Ёся!

– А шо Ёся? – робко поинтересовалась молчавшая доселе Дебора.

– Как?! – всплеснула руками Эстер, – Ви не знаете? Ёсю хотят сделать послом через консульство!

– В России? – невпопад удивилась Ида, и все на неё посмотрели так, шо она таки и сама поняла, шо дура!

– В Константинополе, – со вкусом выговорила Эстер, – но это потом! Он пока в Дурбане самый главный. Ну то есть на бумагах это другие, уважаемые кем-то люди, но ви же понимаете, шо если мальчик отвечает за финансы и имущество, то на бумаги – тьфу!

– Ёсечке жениться пора, – осторожно вставила Дебора.

– И это ой! – всплеснула руками Эстер, демонстрируя их белизну, холёность, и самое главное – дорогие перстни в больших количествах, – Хоть пополам! С одной стороны – Фима и дома, а с другой – Ёся и всякие вертихвостки! Окрутит ещё какая-нибудь… какая мине не понравится, и шо?!

Подруги переглянулись, и в глазах у них возник козырный интерес до сибе, и наоборот до подруг. Если даже они сами и не слишком да замужем, то кто им мешает облагодетельствовать Ёсика своими дочами, племянницами и прочими кровиночками! А если нет совсем, то по крайней мере, они будут первые, которые об этом да!

Заулыбавшись хозяйке дома ещё слаще, они замёдоточили комплиментами ей, мужу, которому здоровья побольше, и Ёсику, этому золотому мальчику! В воздухе запахло золотом, кровью и женской дружбой.

Глава 25

Подпрыгивая от возмущения и по котячьи пуша седые усы, глава округа Менимольтан наскакивал на меня, пытаясь выразить всю глубину своего недоумения, и немножечко, очень аккуратно – возмущения.

– Месье капитан… – в грудь набирался дымно пахнущий городской воздух, после чего следовала новая тирада с петушиным совершенно наскоком, – я не оспариваю ваше право проводить любые конкурсы! Франция – демократическая страна, и если большинство жителей квартала – за, то кто я такой, чтобы говорить против?!

– Месье Лангле, – я с трудом смог вставить своё слов в этот поток возмущённого сознания, – боюсь, я не вполне понимаю суть ваших претензий…

– Какие претензии, месье капитан?! – замахал руками выборный чиновник, разгоняя претензии и любопытных прохожих, – Напротив…

Через несколько минут удалось-таки продраться к сути, и оказалось, что всячески приветствуя художественный конкурс в квартале Бельвиль, Эжен Лангле предлагает…

И немножечко настаивает!

… провести его не в одном только квартале Бельвиль, а в двадцатом округе целиком, обещая поддержку помощь, и при желании – руку и сердце!

Чьё? Неважно, совершенно неважно… можно даже и своё, если месье капитан…

Месье капитан категорически (и даже с некоторым испугом) отказался, и чиновник выдохнул не без облегчения, но…

– … зараза такая! – рассказывал я Саньке часом позже, когда мы встретились в условленном ресторанчике пообедать, – Смутил так, что согласился со всего размаху, и ни времени на подумать, ни… тфу ты!

– Силён! – подхихикивал брат, утирая выступившие от смеха слёзы, – Говоришь, готов был жопку свою подставить, лишь бы продавить нужное для округа решение?

– Жены, дочерей, свою… – кивнул я, поёжившись, и заново переживая тот… не то штобы ужас, но всё-таки – шок.

Подошёл официант с переменой блюд, и мы замолчали, только Санька всё не прекращал хихикать.

– А что, – прожевав, поинтересовался он, – по деньгам сильно накладно?

– Да нет… по большому счёту, провести конкурс можно на средства горожан. Отчасти, как минимум. Проблема именно в организации. Такое дело… – замолкнув, я попытался подобрать подходящие сравнения, – Если грубо, то это как после роты на хозяйство в полку встать. Вроде бы четыре квартала вместо одного, а ворох проблем и проблемок не в четыре раза увеличивается, а минимум в шестнадцать. Скорее даже больше.

– В основном документация чего стоит, – вот чую, морду у меня в этот момент знатно покорёжило! – внутри квартала всё едва ли не кулуарно решается, а на уровне округа, это уже на мэрию выходить надо, что значит – совсем другой пакет документов. Ну и организационно-хозяйственные вопросы, куда ж без них!

– Угу, угу… – закивал брат с набитым ртом, и проглотив, выпалил:

– Это как с маршем, да?! Вести отделение вёрст по сорок – тьфу! Следи только, штоб портянки как следует намотали, да вода с запасом была. А рота, это уже извини-подвинься! Имущество ротное, полевая кухня, фельдшер и прочее всё! Так?

– Ага, – выдохнул я, – только с бюрократией… Ладно, прорвёмся. Загвоздка больше не в самом проведении конкурса, а в том, чтобы провести его под нашим контролем, силами наших людей.

– Та-ак… – посерьёзнел брат, – перехватывают?

– А кто бы и не да?! – развёл я руками, – Здесь и сейчас – Выставка, да африканские головокружительные миражи, да личный наш авторитет. Громко можно сделать, ярко! Лучшие художники, газеты Европы… а если удастся сделать конкурс повторяемым, то и вообще здорово! Ему, Лангле, за это памятник поставят!

– Вот падла! – Санька в сердцах звякнул вилкой о тарелку и засмущался косых взглядов, суетливо поправляя столовые приборы без нужды.

– Да нет… всё он правильно делает! Кварталу и округу это на пользу, а мы… так, дополнительный штришок к красивой городской легенде. Нормальный чиновник, толковый! Даже, пожалуй… слишком. Вот никогда бы не подумал, что такое скажу!

Хмыкнув, Санька замолк, и некоторое время мы ели молча, пережёвывая пищу и мысли.

– А нам оно надо? – поинтересовался он чуть погодя, подбирая остатки еды на тарелке.

– Надо, – киваю со вздохом, – причём как лично, так и Кантонам. Это долгоиграющая политика, ещё одна ниточка, протянутая от твоей… ну то бишь моей руки, к Парижу. Здесь по чуть, там… глядишь, и нас уже воспринимают иначе, как почти своих. Какое-то политическое решение продавить проще, да и… хм, экономическое. Да хоть с заводом!

Брат откинулся назад, взмахом руки подзывая гарсона и заказывая ему сладкое.

– Понимаю, – сказал он после ухода официанта, расковыривая пирожное, – Если ты затеешь строить здесь завод, то хорошее отношение как жителей округа в целом, так и будущих работников в частности, это да…

– А ведь можем, – не слишком внятно пробубнил он, роясь в карманах в поисках блокнота, – ах ты ж… забыл, в кои-то веки!

– Гляди, – Санька начал рисовать прямо на льняной салфетке, – схемка вырисовывается в общем-то реальная. Потом, канешна, править и править… но вчерне так.

– Ты… – ткнул он карандашом, – глава конкурса вообще, я – твой зам по искусству. Цепляем кого-нибудь похозяйственней из русской фракции.

– Да… – брат почесал карандашом наморщенный лоб, – здесь не просто хозяйственного надо, а штоб с интересами в Париже. Есть такие?

– Найдём! Сам не соображу, так с Мишкой посоветуемся, он-то точно знает!

– Ага… сюда же можно дядю Фиму прицепить, но неофициально… или советником каким-нибудь? С правом голоса? Всё-таки глава полугосударства, лишним не будет…

– … или будет? – засомневался он.

– Это уже мелочи, – отмахиваюсь я, – давай дальше, раз накатило!

Суть я уловил, но Санька нечасто радует стратегическими озарениями, так почему бы и не подыграть немножечко?

– Снимана можно, – продолжает он, выводя на салфетке имя, – каким-нибудь почётным сопредседателем. Ну и дальше…

Карандаш чертит линии и квадратики, но даже и они выстраиваются так, что сразу видно – Искусство! Сейчас только понимаю, насколько Чиж вырос как художник, и даже оторопь берёт…

… и немножечко – злость! Сколько таких Санек по деревням и городским трущобам? Без малейшей возможности вырваться из затхлого, полуголодного существования, и не понимая даже, что живут они – в аду!

– … дробим на кварталы и далее. Да! Желательно помельче! Нам надо впихнуть невпихуемое… да чево ржёшь-то!

– Впихивай! – замахал я на него руками, зажимая рот, – Всё, всё…

– Тебе хаханьки, – наставительно сказал Чиж, – а тут стратегия! Во-первых, мы так всех наших со всеми ихними перезнакамливаем! Вплоть до мельчайших чиновников и всяких там… этих, активистов. Возможность пообщаться лично, познакомиться, подружиться… Скажешь не надо?!

– Надо! – отвечаю задумчиво, – Формальные контакты, плавно переходящие в неформальные, это да… сильный ход. Не ожидал. А ведь казалось бы, на виду…

– Так-то! Делегация у нас большая, – продолжил брат, – и стал быть, народу хватит. Вся русская фракция должна хотя бы формально быть представлена на этом… хм, празднике урбанистического пейзажа.

– Эк!

– А то! – выпрямился он, улыбаясь жизнерадостно, – Годится название?

– Ещё как!

– Во-от… можно впихнуть ещё и представителей нейтралов и всяких там дружественных фракций… но это уже к Мишке.

– Угу. Ну-ка… – я отобрал салфетку с каракулями, пряча её в карман, – сделаем так, и пла-авненько подведём это как мероприятие, проводимое Русскими Кантонами.

– От нас – организация, деньги, краски… – откинулся Санька на спинку стула, – а этому… Лангле? Штоб не обидеть?

– Хм… задачка! – задумываюсь, и подзываю гарсона, заказывая кофе, – Совсем в сторону отодвигать не будем, а… да пожалуй, всячески подчеркнём, что идея провести конкурс в двадцатом округе, а не только в квартале Бельвиль, это идея замечательного человека Эжена Лангле! А я, дескать, напуганный предложением… хм, руки, сердца и волосатой жопы, развил столь бурную деятельность.

– Такую бурную, што и на долю чиновников почти ничего не осталось, – подхватил брат, – перестарался!

– Сложно, – тут же спохватился он, озабоченно подёргав себя за мочку уха, – То есть сыграть такой при разовой встрече – ерунда! А тоньше…

– … справлюсь, – сощурился я, вспоминая ипостась Дашеньки. Если уж девкой несколько недель прожил, то это – тфу! Нужно только образ правильный подобрать, реплики расписать, да отрепетировать мал-мала…

– А… раскрыл было рот Санька, но захмыкал, – да, ты справишься! Давай только для полноты образа этих твоих…

Он сморщился.

– … жопошников из богемы подключим? Сценку сыграть, а?! Смотри…

Отобрав назад исписанную салфетку, Санька перевернул её, и по извечной своей привычке, снова принялся разрисовывать.

– Продумать… – вывел он каллиграфическим почерком, и разыграть сценку. Можно даже и… хм, о жопе чиновничьей сказать.

Я заржал до икоты, давясь смехом и попытками запить его водой.

– Са-ань… – простонал я, – как наяву, представляешь?! Будто вбегаю к…

– Жопошникам, – непримиримо подсказал Санька, после того памятного разговора глядевший на представителей богемы с нешуточной опаской, стараясь прижимать тыл к стене или предмету мебели. А жопошники они там или нет, дело десятое…

– К ним, – снова смеюсь, – и вроде как – свести! А?

Засмеялся уже Санька, зажимая рот рукой и сдавленно хрюкая.

– То есть… ты вроде как не понял этого Лангле, и не понял настолько?!

– Агась! Мы люди дикие, гимназиев не кончали, язык хранцузский до полутонов не знаем!

– А ведь ярко выходит, – признал брат, довольно щурясь, – и хоть как! Если прокатит недопонимание, то и хорошо, а нет – так предупреждение всем прочим… Лангле. Дескать, не давите! А то будет вам… всякое. Отыграем?

– Отыграем, Сань!

Посидели ещё с полчасика, обговаривая детали, раз уж так в мозги вдохновение попёрло. Обговорили…

… да и разошлись. В Париже у нас всё как-то вразнобой и не синхронно выходит. Раскадровка какая-то. Только с утра вместе и собираемся, если железно.

А никак иначе! У военных порядок, и можно работать с самого утра, но не везде и не со всеми. Иные генералы имеют привычку приходить после обеда и сидеть в расположении до упора. Или не сидеть, а обходить и объезжать, а ты лови их… если не хочешь, чтобы какая-то мелочь затянулась на три недели!

В каждой избушке, свои, мать их, погремушки! Гражданские чиновник, дипломаты… у всех свои особенности, которые надо учитывать и понимать. И география, да… по всему Парижу мотает. Благо, всё больше по центральной части города. Но при здешних пробках из-за чортовой этой выставки, што на трамвае или извозчике, что пешком, одинаково порой выходит.

Более-менее стабильный график у Саньки с пилотами, которых Вильбуа-Марейль выпросил инструкторами в нарождающуюся аэрошколу в Ле-Бурже. Встали с утра, уместили жопы на сиденья служебного авто, и в аэрошколу до вечера!

У нас же – хоть плачь! Мишка со Сниманом как привязанный, а тот по всему Парижу мотается дурной шутихой. А как отвязывается брат, так дела Русских Кантонов, а точнее – старообрядческой его фракции.

Социалистическую же…

… представляю я, за неимением в Париже Дзержинского. Н-да, не загадывал, но…

«– Никогда такого не было, и вот опять[55]!»

Собственно, не столько даже представляю, сколько от имени Феликса луплю их по загребущим ручкам. Нельзя! Нельзя! Не тронь!

Мишка-то понимание имеет, и то заносит временами. А эти… фанатики через одного, ажно глаза светятся от Веры. Пытаются навязать правила своего, единственного Истинного вероучения, всем кантонам разом.

А Феликс, он тоже… светится. Марксизмом. И не дай Бог, столкнётся один фанатик с другими! Аннигилируются же к херам! Вот, сдерживаю.

Социалист из меня аховый, разве что понимание имею, чем анархисты отличаются от анархистов-максималистов, и все вместе – от марксистов и коммунизма христианского. Но оно, понимание, многого не даёт… а вникать глубоко некогда.

Незаменимый, мать ети! И не потому, что хорош, а потому что – имя! Есть много куда как лучших кандидатов на это место, но пока только в теории. Потому как ты хоть сто раз Маркса прочитай, а если личного авторитета у тебя не набралось, то зась!

Эссен был бы к месту, но – занимается в Российской Империи подпольной работой.

Луначарский пока в Африке, пытается найти точки соприкосновения между религией и социализмом, и вроде как даже удачно. Нужен и даже незаменим. Дублировать бы его… разика три-четыре.

Остальные революционеры и борцы может и хороши, но именно что в Африке их – не знают, и авторитета иметь не будут. Или что ещё хуже – фанатики. Марксизмом светящиеся.

А нам пока не социального строя, единственно верного и справедливого. Или веры. Нам не экспериментами социальными заниматься надо, а страну создавать! Криво, косо… экспериментировать потом начнём. Может быть.

Эти же… они краёв не видят, всё норовят не страну, а натурально – Царство Божие, здесь и сейчас. А если не выйдет, то пример другим революционерам, и мучениками – в рай!

Потому – мотаюсь пока, и экспериментаторам – по рукам! Пытаюсь раздвоиться. Растроиться. Посольство ЮАС. Ле-Бурже, где я числюсь шефом, и благо хоть – не директором. Конкурс. А теперь ещё…

– … атташе по культуре, – устало повторил Мишка за ужином, и откусив здоровенный кусман хлеба, начал жевать с жадностью голодного человека, – Всё, Егор! Добили. Окончательное подтверждение эмансипации и официальный дипломатический статус. Прецедент.

Санька ухнул радостно, и тут же испытал мои рёбра на прочность, а за ним и Илья с Адамусем.

– За меня, – чуточку невнятно попросил Пономарёнок, и пилоты, гыкнув радостно, обняли меня со сдвоенной силой.

– Пустите, – сдавленно прошипел я, – задушите, черти полосатые!

– Ну, рад? – поинтересовался Мишка.

– Так-то да, – чешу затылок, – а точнее – должен, но как-то не радуется. Вот ей-ей, Миш! Чую какой-то грандиозный подвох!

Глава 26

События понеслись вскачь, как при ускоренной перемотке. Дипломатический статус вызвал, кажется, вздох облегчения не столько даже у меня, сколько у совокупной гидры французской бюрократии.

Возможность подписывать документы, не ища обходных путей, и не визируя дополнительно мои подписи подписями Снимана, сказалась на парижских чиновниках самым благотворным образом. Дела стали решаться в разы быстрее, но…

… куда ж без «Но», притом жирного и противного как раздавленный таракан в кухмистерской. Подвох с закавыкой оказался незамысловатым, но от этого не менее неприятным.

Документы грозили завалить меня бумажной лавиной, и все срочно! Важно! Немедленно!

В новом статусе пришлось пересмотреть ряд ранее подписанных бумаг, в том числе и по патентам. И бумаги новые – валом! Девятым.

Но правда – легче. Эти, крыски канцелярские, даже улыбаются. Искренне. Помогают изо всех своих бюрократических сил. Милейшие крыски! Дружелюбные, дрессированные.

Их, оказывается, моя неподтверждённая эмансипация тоже гнобила морально. Ибо учёт и контроль, а тут я! Не эмансипированный, но важный и нужный, а местами так даже вполне официальный, но всё же – не вполне. И наконец-то!

А потому – улыбаются, но нужно подписывать, читать, решать… Самому, что характерно, без дяди Фимы. Патенты, Ле-Бурже, конкурс, снова патенты, статьи – уже как атташе, официальные.

Снова как атташе, но уже в посольстве. Набор сотрудников, докладная по… докладная на… подписать, походотайствовать, принять, отказать…

Я кряхтел, матерился, просыпался от бюрократических кошмаров, и всерьёз задумывался о том, чтобы отучиться в Сорбонне на факультете права.

И встречи, встречи, встречи… генералитет, промышленники, политики, и всем нужен – я. И все – с подвохом. Намёки, намёки на намёки, полутона, иногда – цитаты из неведомых мне классиков. С явной притом уверенностью, что уж я-то – знаю, о чём они цитатами, мать их, намекают! А я – нет, в чём честно и признаюсь, но иногда – не понимают. Не хотят понимать.

Иногда я – субъект, который что-то там двигает и интригует, а иногда, такое впечатление – объект. Не я, а вокруг меня интригуют, за меня.

Многослойные интриги, настоящие шахматные партии на несколько ходов вперёд. Понимаю их сложность, но не хватает опыта именно что светского.

Разговоры, более похожие на допросы, когда не хватало только направленной в лицо лампы и пожалуй, верёвок. Меня прощупывали на… эмоциональную дееспособность, что ли. Ибо эмансипация и даже конструкторские мои таланты, это конечно здорово, но насколько я адекватен вне войны? Вне мастерской?

Как бы между делом, дружелюбно, со смешками, похлопыванием по плечу и восторженным закатывание глаз, цитированием некоторых статей обо мне, таком интересном и хорошем. Признали… хотя думаю, что прошёл по краю. Интеллект выше среднего и воспоминания из прошлой жизни, это кончено здорово, но гормоны у меня соответствующие, пятнадцатилетние.

Много раз хотелось наорать, ударить, убить… смутиться, наконец. Последнее, к слову, недопустимо для человека светского и тем паче дипломата. Хоть в штаны навали, а улыбайся приятно и веди беседу!

Ничего, держался. Вёл светские, насколько это возможно, беседы, и наконец «группа единомышленников с некоторыми возможностями» предложила встретиться и поговорить… уже конкретно.

Стрелки часов ползли так медленно, будто участвовали в заговоре, и каждый их «тик» и «так» отдавался в голове раздражением. Будь у меня хвост, я наверняка бил бы себя по бокам в раздражении!

– Зар-раза! – после последнего моего взгляда на часы прошло минуты полторы, а кажется – вечность! – Два часа ещё, я так с ума рехнусь!

Побегав по комнатам, прибег к испытанному методу – тренировке. И вроде бы сегодня уже – да, и успел после этого помыться и позавтракать, но вот ей-ей, лучше загонять себя до боли в мышцах, чем в мозгах!

Скинув одежду, хорошенько размялся, и раз за разом принялся молотить воздух, воображая этих… всяких… Противники коварно не давались, уворачиваясь и отпрыгивая, но я их преследовал приставным шагом, и потом двоечкой! Левый прямой, правый боковой! А потом отпрыгнуть, уйти в защиту, и на встречке его, воздух – коленом! Н-на! И локотушкой сверху!

Пропотел до истомы, до полного изнеможения, но переиграл-таки проклятые часы, и в ванную пошёл успокоенный и умиротворённый. Вышел минут за пятнадцать до приезда авто, и только-только успел привести себя в порядок, да выпить подогретого молока с корицей, как поднялся вежливый донельзя шофёр, с сержантскими знаками различия.

Походил он, однако же, более всего не на военного, а скорее на потомственного лакея из тех, что поколениями служат одной семье, сопровождая юных отпрысков хоть в бордель, а хоть бы и в армию. Козырнув мне с непередаваемым чувством лакейского достоинства, он подождал, пока я накинул верхнее платье, и подхватил саквояж.

– Месье… – представитель военно-лакейской профессии открыл мне дверцу авто, и пошёл крутить стартер. Ещё один намёк на поклон, и «Рено» с пыхтеньем покатилось по улочкам, а я…

… принялся гадать – почему лакей в погонах не назвал меня по имени? Званию? Это какая-то лакейская фронда, намёк на что-то или соблюдение строгого этикета, единственно возможного в данном случае?

Пока я размышлял над тайнами этикета, автомобиль привёз мою эмансипированную дипломатическую задницу к…

… знаменитому отелю на улице Скриб, донельзя пафосному и аристократическому, известному также тем, что здесь снимает помещение Жокей-клуб. А это место, где обитают сливки общества, или по моему мнению…

… говно. То самое, которое всплывает на поверхность.

«– Однако – протянул я мысленно, наливаясь подозрениями, – Генерал Вильбуа-Марейль решил вспомнить, что он ещё и граф? Ай-яй-яй… надавить решил аристократизмом с сюрпризом на исконно-посконного меня? Или… что? Поманить? Ладно, будем посмотреть!»

– … месье… – обозначаю лёгкий поклон, а седовласый Состен де Ла Рошфуко, герцог де Дудовиль, президент Жокей-клуба де Пари пожимает мне руку.

– Месье коммандер… – старый аристократ чуточку близоруко щурится, задерживая руку и улыбаясь так, будто увидел любимого внука, – рад наконец-то увидеть вас знаменитого командующего ВВС Южно-Африканского Союза.

Голос мягок, модуляции поставлены мастерски, доброжелательность и аристократичная демократичность человека, стоящего выше неких условностей…

… но и не забывающего ни на минуту о череде титулованных предков.

С позиции человека безусловно старшего по возрасту – безупречно! Претензии герцога на старшинство по положению почти неосязаемы, плавно переплетаясь со старшинством возрастным, и почти не раздражают.

Если бы не Тот-который-внутри, не растворившийся доселе в моём подсознании, то наверное, и ничего не царапнуло бы меня. Но он есть, а посему я…

… самым шизофреническим образом распараллелил сознание, наблюдая за беседой будто бы со стороны, отчего выходила она несколько подторможенной.

– Бывшего, месье президент, бывшего… – улыбаюсь ответно, обходясь без «светлостей».

– Первого, – и эта улыбка, будто ласковый дедушка радуется за внука. Отошёл…

Затем те самые «единомышленники с возможностями», жмут руку, как старому знакомому.

– Граф, представьте меня вашему другу! – улыбается затянутый в корсет молодой парижанин, одетый по последней моде с тем безупречным вкусом, что по мне – хуже безвкусицы!

И снова – аристократические имена, рукопожатия, комплименты. Держатся, в отличии от герцога, абсолютно на равных, и я немного расслабляюсь. Не отпуская, впрочем, второй поток сознания.

– Георг, скажите… – и в безупречной гостиной Жокей-клуба нет больше аристократов, а есть только страстные охотники, путешественники и спортсмены. И Африка…

Не скрывая, рассказываю об охоте, о тонкостях бивачной жизни и аборигенной кулинарии.

– … льва? Право слово, обошёлся бы без его облезлой шкуры, – скупо улыбаюсь интересу одного из членов клуба с длиннющей вереницей титулов, из которых я запомнил только родство с Роганами.

– И всё же, Георг? – мягко настаивает уже Вильбуа-Марейль на правах старинного знакомого.

– Хм… – встав с уютнейшего кресла, иду вдоль стен, на которых развешаны трофеи членов клуба и оружие, сплошь либо драгоценное, либо историческое. Мельком отмечаю невообразимую, совершенно немыслимую роскошь, но отстранённо, оставляя размышления на потом.

– … этим кинжалом был убит… – родственник Роганов взял на себя роль экскурсовода.

– … этот клинок принадлежал… – к чести молодого франта, нетерпения он не показывает, а короткие его словесные зарисовки очень выпуклы и интересны. Приходится напоминать себе, что именно общение – первое, и наверное – главное, чему учат представителей аристократии.

– Нет ли у вас оружия не столь исторически значимого? – интересуюсь я, – Какая-нибудь не историческая жердина, тесак и полоска кожи или верёвка.

Пять минут спустя, примотав полусаблю дамасской стали к резной палисандровой жерди, притащенной услужливыми лакеями, я снова охочусь на льва. Набросанные подушки обозначают осыпь, роскошное кресло – льва, и я, вспоминая те безумные секунды, стараюсь всем телом показать дикое напряжение и яростный финальный удар…

– Ничего страшного, – уверяют меня члены клубы, весело обсуждая распоротое кресло, – оно теперь тоже – историчное!

И хохочут! Аристократы оказались совершенно…

… нормальными? Ни рогов, ни копыт!

С африканских моих приключений разговор плавно перешёл на авиацию, а от неё – на перспективы авиашколы в Ле-Бурже, и наконец, на моё виденье авиации.

– Месье… отпиваю глоток морса за-ради паузы в разговоре, – не хочу показаться бахвалом, но на примере Африки вы могли видеть, как изменило картину войны само появление авиации.

– Разумеется, – предупреждаю я критику, – средства противодействия появятся достаточно быстро, и предугадать их несложно. Установленные на специальные станки пулемёты и спешно разрабатываемые зенитные пушки несколько осложнят жизнь этого молодого рода войск.

– Однако же… – отставляю бокал, – генерал… представим гипотетическую ситуацию воздушного налёта при наличии пулемётов и зенитных пушек у противника, и при их отсутствии.

Следующие полчаса мы с упоением играли в штабную игру, и я очень мягко проталкивал военных к выводу, что лучшая противовоздушная оборона – наличие собственной авиации.

– Насытить армию средствами… противовоздушной обороны, так? – смотрит на меня Вильбуа-Марейль.

Киваю, стараясь не сбиться на поощряющие манеры экзаменатора, вытягивающего нерадивого ученика.

– … возможно, – подытоживает наконец генерал, – но очень и очень дорого. Штабы, тыловые части, колонны войск на марше – всё это и много другое требует защиты от авиации. – Хм… само наличие авиации вынуждает противника считаться с этим фактом, – потирает он подбородок, – что-то мне это напоминает… Британия?!

– Авиация как часть политики, в противовес британской ставке на флот, – тяжело роняет герцог, – это очень… очень необычно.

– Не будет ли лекарство дороже болезни? – мягко интересуется д, Алеман, и я подзываю лакея, приказывая принести саквояж.

– Здесь, – достаю я папки, – все расчёты. Стоимость летадл в штучном и массовом исполнении…

– Однако! – вырывается у генерала, вчитавшегося в бумаги буквально «с рук», – Разница так велика? Хм… впрочем, действительно… прошу простить.

– Расчёты по противовоздушной обороне, – достаю следующую папку, чуть улыбаясь Вильбуа-Марейлю, – смотрите, изучайте…

– А… простите, коммандер, это что? – интересуется молодой Ло двумя коробками, раскрашенными лично Санькой.

– Безделица! – и оставив бумаги на изучение, показываю молодым членам Жокей-клуба игру в настольный футбол и хоккей, – Вот… да, за эти ручки.

– Позвольте… – Ло становится напротив, и быстро проигрывает, получив в ворота несколько мячей, – Однако…

– Не подскажите, месье коммандер, где можно приобрести эти игры? – интересуется один из дворян.

– Недавно запатентовал, – развожу руками, – пока ищу производственные мощности.

– Да? Скажите, месье…

… но его перебивают военные и президент клуба. Вопросы, уточнения… и вот я уже прикусываю язык, едва не пообещав консультации за…

… да за просто так! За… хорошее отношение членов клуба? К моему изумлению, именно это и предлагается, а взамен – должность инженера-консультанта, показываемая едва ли не синекурой. Хотя и деньги за эту синекуру предлагаются очень большие, ибо двадцать тысяч франков[56], это как ни крути…

«– … копейки за такую работу» – останавливает меня Второй-я, напоминая о патентных отчислениях за такие, казалось бы, мелочи, как инвалидные кресла. А тут – авиация, и десятки если не патентов, то как минимум – мелких усовершенствований. Деньги!

Мягко сбиваю напор, объясняя свои резоны, и встречаю понимание. Кивки, извинения… и пять минут спустя понимаю, что коллективный Жокей-клуб подобрал другие слова, но суть осталась прежней.

Накатывает злость и…

… воспоминание. Видел не раз, как дворяне унижаются перед купцами, приходя в трактир просителями. Видел и обратное: магию титула и чина, обращающую родовую фамилию в золото. И вот меня сейчас так… поманили? Покровительством аристократии?!

– И-эх, господа хорошие! – бью себя ладонью по колену и начинаю шутовство в русско-франкском ярмарочном стиле, имитируя купеческие торги самого низкопробного уровня, – Да ваша взяла! За ваши деньги, да с нашим удовольствием! – Господа почтенные, статские и военные, составим сейчас кумпанство для нашего панства, – балагую, с откровенной издёвкой глядя на Вильбуа-Марейля, прикусившего губу. Кланяюсь, развожу руками и едва ли не пускаюсь вприсядку. Зазывала балаганный как есть!

Нижегородский, переведённый на французский вот так вот, наскоро, откровенно низкопробен, да и внезапная моя смена поведения на самую что ни на есть простонародную, выбивает из колеи.

«– Плебей» – читаю по губам де Дудовиля, и не знаю, что уж он там читает в моих глазах!

– Хватит! – прерывает меня генерал, – Я… мы поняли, коммандер. Наша поддержка значит очень много, но вы пока не сможете ни понять этого, ни, пожалуй, воспользоваться. Приношу свои извинения…

– Приношу свои извинения, – нехотя говорит герцог, сохраняя суховатый тон.

– Принимаю, – спокойно сажусь назад, старательно не обращая внимания на гул голосов позади меня, – продолжаем разговор?

Вильбуа-Марейль кивает задумчиво, чуть колеблется и говорит:

– Ваши предложения, коммандер? Мы заинтересованы в строительстве завода, равно как и в вашей всемерной поддержке.

– Четверть акций, – и предупреждая споры, приподнимаю руку, – а в случае, если мы не найдём точек соприкосновения, мне хватит капиталов на строительство собственного завода. В случае противодействия я смогу перевести производство на территорию другой страны, равно как и изначально открыть завод в США… или Германии.

– Коммандер… – Вильбуа-Марейль делает еле заметную паузу, – вы понимаете, что значит поддержка присутствующих здесь людей?

– Понимаю, – чуть улыбаюсь, – именно потому – четверть, а не половина и более. И да, я помню, что патенты на основные узлы правительство ЮАС продало вам, но…

Склонив голову, тычу себя в лоб указательным пальцем.

– … их можно обойти. Разными способами. А можно – дополнить. Идей у меня много, и не только по части авиации.

Киваю на настольный футбол, и недавние игроки переглядываются.

– Сотни тысяч экземпляров в ближайшей перспективе, – задумчиво сообщает Ло, и разговор принимает конструктивную направленность.

Обговорив вкратце самое главное, отпускаю напоследок сладкую пилюлю, сравнивая авиацию с рыцарской конницей и возрождением лучших традиций аристократии. Слушают меня с некоторым скепсисом, но реплики заучены, и коварные умственные ловушки составлены по всем правилам психологии… насколько я её понимаю.

Останутся зацепочки, а это – другое отношение к роду войск, и – к заводу. Ну и чуточку – ко мне.

– Съедят меня, Сань, – говорю с тоской, едва закрыв за собой дверь в квартиру, привалившись к ней спиной и сползая потихонечку вниз, – Свет этот чортов… высший!

Срываю галстук-бабочку, продолжая сидеть на полу, чувствуя потной задницей холодный пол.

– Эк тебя разобрало, – качнул брат головой, – да встань хоть… встань, встань!

Всё ещё разодетый как на приём, я сижу за столом, жду кофе от Саньки и жалуюсь на жизнь.

– Рано мне, Сань… не знаю, кто и чем думали, но атташе… не тяну!

Возясь с туркой, он слушает внимательно, угукая в нужных местах. Илья с Адамусем сочувственно сопят, кривя сострадательные рожи, но – молча.

– … потом, лет через несколько, может и обтешусь, – принимаю от него здоровенную кружку кофе, и покосившись на катящееся к полуночи солнце, мысленно машу рукой на режим и прочее. Глоток…

– Опыта нет, Сань…

– А кого? – по жидовски спрашивает он.

– Да понимаю… за неимением лучшего, – киваю я, грея зазябшие почему-то руки о кружку.

– Почему же? – брат садится напротив, хрумкая яблоком, – ты вполне на своём месте. Де-факто тянул уже лямку, и хорошо. Другое дело – опыт, и возраст, эт да… доковыряться могут, штоб пальцем потом тыкать. Кому-никому ошибки и сойдут с рук, а тебя именно что в силу возраста могут попытаться заклевать.

– Заклевать не заплевать, – смеётся Адамусь.

– Эт да! – соглашается брат, – А так… ну, снимут… и што? Частным лицом станешь, но уже – прецедент! А?

– Если только в таком ключе, – соглашаюсь с ним, – разве что скандалы…

– И што? – не понимает Санька, – Не ты первый, не ты последний. Посмотри вон… да на южноамериканских дипломатов, вот уж где… ты на этом фоне – зайка беленький!

– Ну… да, – соглашаюсь с ним, и чувствую, как отпускает напряжение, – какая страна, такие и атташе!

В дверь постучали, прерывая смех, и Санька пошёл отворять.

– Мишкина, – с недоумением сказал он, доставая шляпу из распакованной коробки, – тут записка, погодь!

– Мишку… – сказал он неверяще, и снова опустил глаза в бумажку, – похитили?!

Глава 27

Душный омут горячечного забытия отпускал неохотно, протягивая свои липкие щупальца, и вновь утапливая в бредовых снах мятущееся сознание подростка. Вынырнув наконец, Мишка лежал несколько минут, не в силах различить явь от снов, и принимая диковатые реалии за продолжение галюциногенного бреда.

Высокий каменный потолок, едва различимый при тусклом, отдалённом источнике света, тяжко нависал над ложем, и будто бы даже дышал, отчего у Пономарёнка закружилась голова. Закрыв глаза, он снова провалился в сон, и перед его внутренним взором возникли сцены, полные болезненного, удушливого эротизма.

Пробудился от иссушающей гортань жажды, растрескавшей само нутро, и облизывая губы сухим языком, открыл наконец глаза…

… и снова закрыл, чтобы открыть их шире, щипая себя за ногу.

Реальность осталась всё такой же фантасмагоричной, и высокий каменный потолок не почудился в бреду. Благо, хоть пульсировать перестал…

Чувства просыпались медленно, будто нехотя, и Мишка медленно повернул голову в сторону источника света, находящегося за…

… решёткой?

– Однако… – просипел он, попытавшись сесть, что удалось ему лишь со второй попытки. Низкое каменное ложе с охапками соломы и мешковиной навевало дурные мысли.

«– Дочитался, – нехотя ворохнулась мысль, – подземелья Ллос, только антураж попроще и поплоше».

Потом мелькнула, да и тут же пропала, догадка о дурном розыгрыше.

– Узник замка Иф, – просипел подросток, с трудом водружая себя на подрагивающие ноги. Преодолевая дурноту, он двинулся изучать камеру, в которой оказался. Медленно, шаг за шагом, трогая шероховатые камни, подошёл наконец к решётке и уставился на толстые прутья, бездумно щёлкая по ним ногтем.

Так он и стоял, пока…

… не замёрзли босые ноги, и Мишка только сейчас осознал, что его зачем-то переодели в какое-то рубище с чужого плеча. Приняв это как факт, но не чувствуя ни малейшей эмоциональной окраски, он отошёл назад и присел на мешковину, поджав под себя босые ноги.

Полноценный разум возвращался медленно, и если бы не жажда, Мишка долго сидел бы в наркотическом оцепенении. Наконец, мозг опознал большой кувшин, стоящий чуть поодаль прямо на полу, и кряхтя, подросток снова поднялся и сделал несколько шагов, хватая сосуд.

– Вода? Вода… – поколебавшись чуть, он отбросил сомнения и припал к кувшину, не без труда приподняв его ослабевшими руками. Пил он долго, маленькими глотками, часто отдыхая и оглядывая камеру.

Живительная влага, напитав иссохший мозг, вернула ему способность размышлять. Помещение, в котором он находится, напомнило не тюремную камеру, а тупиковое ответвление в катакомбах, перегороженное решёткой под частную тюрьму, что навевало самые нехорошие мысли.

Оставив воду, Мишка обыскал камеру, и был вознаграждён старыми башмаками, растоптанными едва ли не гвардейцами Бонапарта, тут же натянув их на озябшие ноги. В углу нашлась тяжёлая деревянная бадья, прикрытая крышкой.

– Ага… – глубокомысленно сказал Пономарёнок, открыв её и заглядывая внутрь. Слабый химический запах показал ему, что бадью используют по назначению, а затем дезинфицируют, и стало быть…

Сознание его забуксовало, но всё ж таки пришло к выводу, что похищения людей поставлены на поток. А это – ой!

Сердце забилось чаще, разгоняя вязкую кровь и пробуждая мозг. Некстати начали всплывать воспоминания, и подросток глухо застонал, вспоминая женский смех, манящую улыбку и глаза, обещающие так много…

– На такой дешёвый трюк попался! – прошипел он василиском, сплёвывая горькую слюну, вязкой ниточкой повисшей на губе и налипшей на одежду.

– Та-ак… – выбросив из головы воспоминания, или вернее, отставив их на время, подросток вытер подбородок и подошёл к решётке, изучая внимательно как её саму, так и коридор. Прутья толстые и достаточно частые, чтобы не суметь просунуть даже голову. Щеколда массивная, к такой и с ломом не подступишься, а замок…

Он прищурился, пытаясь извернуться и как-то увидеть его, но втуне. Сплюнув ещё раз, и снова неудачно, Пономарёнок вернулся к наблюдениям, кусая сухие губы и растирая щёки, гоня кровь к голове.

Светильник в стороне, что-то вроде дешёвой, тускло чадящей лапмадки. Освещает пространство перед камерой, и предназначено явно не для узников, а для удобства тюремщиков. Не сразу разглядев сильно увеличенный резервуар для горючего, Мишка замер, прикидывая, сколько может тлеть такая лампадка при полной нагрузке?

По всему выходило, что много, и заминка лишь за фитилём, но эта проблема не из числа неразрешимых.

– Ага… стал быть, не хотят утруждаться, – констатировал он, вглядываясь и вслушиваясь в полумрак катакомб. В голову вкралась вялая надежда, что похитители прибудут не вдруг, и стало быть, можно, а значит и нужно, придумать что-то вот прямо сейчас!

Сознание услужливо подпихивало всякую ересь из любимых Санькой книжонок сыщицкого типа, герои которых претерпевают всякие приключения, выскальзывая из них самыми неестественными способами. Глупость, но…

… в голове возникла смеющаяся физиономия Егора, и Мишка начал перебирать ассоциативные цепочки, расхаживая по камере. Меряя её шагами, он считал их зачем-то, насчитав тридцать один шаг на пятнадцать, а цепочки никак не поддавались.

– Ловушка для надзирателя? – бубнил подросток, дёргая за длинную нить, торчащую из старого чесучевого пиджака, в который переодели его похитители. Но в камере, как назло, не было никаких ниш или булыжников, которые можно отковырять. Наматывая на палец нитку, он сел на низкие нары замер.

– Нитка, нитка… точно!

Лихорадочно вскочив, Мишка заметался по камере, пытаясь то руками намести пыль, а то отскабливая её от стен в полу пиджака. Ссыпав пыль около решётки, он вытащил несколько длинных нитей из пиджака, а потом, после короткого размышления, и из мешковины ложа.

– Сейчас… – наплескав чуть воды на пыль, и размешав её пальцем, подросток протянул нить через получившуюся кашицу, – абразив, говоришь? Ну-ка…

Преисполненный сомнения, он начал елозить нитью по решётке у самого пола. Потому как слова Егоровы, они слова и есть, а пробовать пока…

– Режет… – прошептал он неверяще, щупая пальцем процарапанную полоску. Пилить от себя было неудобно, но Мишка не обращал внимания на усталость и боль в мышцах, прерываясь лишь для того, чтобы хлебнуть воды, да сменить порвавшуюся нить. Да замирал иногда, прислушиваясь к беззвучию катакомб…

… и не зря. Услышав голоса, он рукой смахнул в сторону драгоценную абразивную грязь и метнулся на каменное ложе, едва ли не в последний момент успев поставить старые башмаки на место. Голоса стали громче, и…

– Живой? Эй, ты! – в коридоре свистнули оглушительно, и Мишка изобразил недавнее своё всплытие из омута, а поскольку было оно совсем недавно, то получилось достаточно достоверно. Похитителям, во всяком случае, хватило.

– Захочешь жрать – вот, найдёшь около решётки, – успокоено сказал хрипловатый голос. Потом оказалось, что голосов двое, и они несколько минут вели невнятную совершенно беседу, из которой до узника доносилась лишь часть слов.

Вопреки законам жанра, похитители не спешили выдавать в разговоре какие-то прозвища, имена лидера банды, заказчиков похищения и тому подобные штуки. Тухловатые реплики о бабах, выпивке, похмелье и драках, обычные для обитателей городского дна, вполне удовлетворённых своим положением.

Ни имён, ни кличек, ни даже физиономий подросток не увидел, опасаясь даже повернуть лицо в ту сторону, не то чтобы приближаться, пытаясь разглядеть что-то в круге полумрака.

Подёргав напоследок щеколду, похитители отпустили несколько язвительных реплик в Мишкину сторону, и наконец удалились. Выждав минут двадцать, он встал, отчаянно надеясь, что в ближайшие несколько часов посещений не будет.

Несколько жадных глотков из кувшина, и Пономарёнок снова взялся за работу, обрезая нитью не только металл, но и собственные пальцы. Бесконечно тянущиеся минуты, и нитка прорезала наконец прут.

Встав, Мишка продышался как следует и размялся старательно, устав от одной только разминки.

– А вот это херово, – констатировал он, вычёркивая даже гипотетическую возможность схватки. В таком состоянии можно устроить засаду с шансами на успех, но никак не на двух взрослых мужчин разом.

Вздохнув ещё раз, он скинул пиджак и вцепился в металл, уперевшись ногами в соседние пруты. Нехотя, но железо поддалось, прогнувшись немного. Передышка…

… и снова.

Одолев в несколько приёмов решётку, подросток присел, где стоял, вымотавшись невероятно.

– Ф-фу… – найдя в себе силы встать, он доковылял до ложа и некоторое время отдыхал, пытаясь унять сердцебиение и противную слабость с тошнотой.

– Ну… с Богом! – выскользнув за пределы камеры, Мишка крутану головой, но сплёвывать не решился, – Воду чуть не забыл, балбес…

Захватив кувшин, спохватился и пошарил около решётки, с некоторым сомнением изучая булку и нечищеную брюквину. Втянув ноздрями воздух, он внюхался в хлеб и решил не рисковать.

– На всякий случай, – сказал подросток неведомому собеседнику, и всё-таки положил в карман булку, ведомый то ли смутными идеями приманивать на него крыс, то ли провести химический анализ в полиции.

Лампа висела высоковато, но подтянув под неё кусок известняка, заменяющего, по всей видимости, табуретку тюремщикам, он снял её и старательно изучил коридор, стараясь не пропустить ничего. Тайных ходов и торчащих из стены рычагов не обнаружилось, равно как и надписей «Выход там», зато ответвлений – целых три!

Поколебавшись, Пономарёнок опустил лампу вниз, понадеявшись на слабые навыки следопыта. Несколько часов спустя он понял, что…

… зря! Воздух в подземельях стал ощутимо более спёртым, с явственным запахом какого-то тлена. Попытавшись вернуться назад по своим следам, он претерпел сокрушительное поражение. А самое обидное…

… окончательно прошла та дурная слабость, и сейчас он смог бы вполне уверенно потягаться с той парочкой! Устроив засаду, разумеется.

«– А если бы не спешил так, – мелькали непрошенные мысли, – то мог бы отпилить от прута кусок, и была бы у меня добротная дубинка, она же ломик!»

Пригасив огонёк до минимума, Мишка двигался медленно, старясь запоминать повороты и какие-то приметы, процарапывая буквы и цифры подобранным осколком пушечного ядра, невесть как оказавшегося в подземелье. Иногда пригождалось…

– А ну-ка… известняк поддался легко, отслаиваясь целыми пластами, и подросток, ведомый азартом и надеждой, поставил лампу на уступчик поодаль, и заскрёб с удвоенной силой. В голову лезли мечты о свободе и выходе в галерею, посещаемую досужими туристами, и почему-то – сокровища, невесть кем и когда замурованные в катакомбах.

Известняк поддался как-то очень легко, и стена начала осыпаться на Мишку. Отскочив неудачно, он подвернул ногу и упал на задницу, прикрывая голову руками.

Несколько безумных мгновений, и… жив! Да, болят ушибленные руки и ноги, но…

.. жив!

Сняв с себя камень, подросток попытался встать…

… когда вновь зашуршало. Он отскочил, пригнувшись, а на него всё сыпались и сыпались…

… человеческие кости.

Глава 28

– Всё потом! – лязгнул голосом Мишка, едва ввалившись в квартиру, – Я мыться! Да не лезьте вы, черти… теперь тоже мертвечиной вонять будете. Всё! Всё, хватит!

Отстранившись решительно, брат простужено шмыгнул носом.

– Я ж говорил, – расстроено сказал он, – сами теперь…

Раздеваясь на ходу без всякого стеснения и оставляя влажные следы, Мишка скрылся в ванной, прикрыв за собой дверь.

– Да! – тотчас высунулся он, – Халат мне принесите, што ли!

– Благодарю, месье, – с чувством сказал я ажану, пока Санька брезгливо двигал ногой сброшенную одёжку, мученически отворотив лицо.

– Не стоит благодарностей, месье, – чуть смущённо ответил тот, пожимая руку, – помощь полиции вашему брату понадобилась только для того, чтобы быстрее добраться к родным! Мы были рады подвезти его. С ветерком!

– Месье! – прервался ажан, обращаясь к Саньке, собравшемуся засунуть грязную одежду в мешок, – Прошу вас, не трогайте их, это улики! Приедет эксперт… благодарю, месье. Мне самому не нравится этот запах, но вы же понимаете, может быть важна каждая мелочь!

– Потрясающая история! – снова повернулся ко мне ажан, – Да, месье… вы, наверное, тоже занимались поисками?

– Ох, да… благодарю, месье…

– Бертран, – заалел ушами молодой полицейский.

«– Молодой?! – ёрнически отозвалось подсознание, – Ну-ну! Двадцать пять годочков минимум, медаль за службу в колониях и отрубленный кусок уха… молодой, ха!»

– Благодарю, месье Бертран… – дружески улыбаюсь ему, стараясь не обращать внимания на ехидное Второе-Я, – Сань! Скомандуй отбой!

– Ага! – брат ссыпался по лестнице вниз, к мадемуазель Боннет, премилой престарелой кокетке, охотно разрешающей нам пользоваться её телефоном в обмен на своё общество, свежие сплетни от неё и африканские истории под чай от нас. К сожалению, наша квартира сим изобретением по неведомой причине отягощена не была, так что по окончанию выставки будем подыскивать другое жильё.

Сниман приехал уже через пятнадцать минут, запыханно ворвавшись в квартиру.

– Рядом был, – пояснил он, – а где…

– Моется, – киваю на ванную, – вонючий после катакомб, но живой и здоровый, насколько это вообще возможно.

– А это… – принюхался генерал брезгливо, всё ещё пребывая настороже.

– Улики, месье генерал, – вытянулся ажан без страха, демонстрируя уважение именитому полководцу.

– Ну хорошо, – милостиво согласился африканер, усаживаясь наконец в кресло.

– Места себе не находил, – пожаловался он мне, раскуривая вонючую сигару. Если изначально бур воспринимал Пономарёнка как ходячий талисман, а позже и как толкового офицера, то сейчас, сдаётся мне, Мишка ему роднее родного сына!

Вышел наш Стратег из ванной чуть ли через час, когда наша невеликая гостиная уже была битком набита дипломатами от ЮАС и полицейскими всех рангов. Одетый в пижаму и халат, брат потирал свежевыбритую лысину и отчаянно, до слезящихся глаз, благоухал одеколоном.

Хмыкнув, Илья оторвал зад от подлокотника кресла, и лавируя меж присутствующих, прошёлся по квартире, открывая окна во всю ширь. Свежий октябрьский ветерок, ворвавшийся в комнаты, пах разом дождём и солнцем с нотками большого города, нивелировав отчасти удушливую одеколонную атаку.

– Месье… – Мишка склонил голову, здороваясь разом со всеми, и от биллиардного шара его головы, изрезанной после неумелого самостоятельного бритья, отразился солнечный луч. По гостиной прокатился невнятный вал ответных приветствий.

– Начну… – плюхнувшись в кресло, Мишка задумался на секунду, – с самого начала. В кафе я познакомился…

Он довольно сухо и коротко, но очень ёмко, поведал о знакомстве с девицей.

– В каком, говорите, кафе? – насторожился Лепин, прибывший на резонансное дело и нервирующий присутствующего тут же комиссара Тампля.

– Так… – задав несколько уточняющих вопросов, префект полиции отдал инициативу комиссару Тампля, взявшемуся расспрашивать Мишку.

– Передайте… – негромко сказал префект Бертрану, вырвав несколько листков из блокнота, – и чтоб срочно!

– И никаких подозрений? – посчитал я нужным вмешаться в расспросы.

– Так, – пожав плечами, Мишка улыбнулся одними губами, – белый день, хорошее кафе… какие подозрения? Взглядами зацепились…

Он порозовел от смущения, и тут же пошёл пятнами, злясь на самого себя, давешнюю девицу и всю эту чортову банду похитителей.

– … ну и подошёл, – закончил брат тяжело, – Не притон какой, да и на вид вполне обычная девушка. Такая… не красавица, но милая.

– Ага… – киваю я, – ага… а волосы? Так… нос?

Сам же, отобрав у Лепина блокнот, делаю наброски.

– Она? – сунул Мишке листы.

– Откуда ты… – изумился тот, – не совсем, но похожа. Только вот губы чуть, да линию подбородка. Ага… в точности!

– Позвольте, – Лепин отобрал блокнот и передал Бертрану, сияющему от азарта и причастности, – срочно, да… размножить, и по всем участкам!

– Откуда, месье коммандер? – повернулся ко мне префект, – Вам она знакома?

– Нет, – спокойно выдерживаю его взгляд, – девицу эту я не знаю, но знаю брата и его вкусы. И похоже, не я один. Девица под его вкус подобрана, и кажется даже, проинструктирована, как себя вести.

Кто-то из африканеров присвистнул, впечатлённый тщательной проработкой сорвавшейся операции. Не вполне воспитанно, но да… впечатляет.

– У вас есть какие-то мысли? – поинтересовался Лепин, не обращая внимания на комиссара Тампля, кусающего досадливо ус.

– Россия, – говорю очевидное, – все ниточки идут туда. Знакомых опрашивали, не иначе.

– Та-к… – побагровел Сниман.

– Это не значит, что к операции причастны русские, – тут же уточняю, – хотя и не значит обратного! Возможна как самодеятельность неких…

– … сил, – присутствующие закивали понимающе, оценив невысказанное вслух предположение об участии в дурно пахнущем деле представителей Дома Романовых, – но я бы поставил на спецслужбы одного из государств.

– Я бы поставил под сомнение участие Франции, – с напором сказал префект.

– Пожалуй, – согласился я, переглянувшись с Мишкой, – такую возможность нельзя исключать вовсе, ибо порой младшие заместители старших секретарей ухитряются вести игры не по чину, и не всегда в интересах государства. Но в целом… да, Франции просто нет никакой необходимости устраивать столь громоздкую и… хм, дурно пахнущую интригу.

– Я бы исключил и Германию, – мягко сказал Пономарёнок, – отношения с Кайзером и правительством Германии у нас…

– … у ЮАС прекрасные, – «оговорился» он, даже в такой ситуации продолжая интригу.

– Соглашусь, – охотно закивал Сниман, переглядываясь с приятелями-африканерами, – такая дотошность в начале, и небрежность непосредственных исполнителей после – не в германском характере.

Русские члены делегации поддержали генерала согласным гулом.

– Немчура педантична даже себе во вред, – щурясь от табачного дымка, веско подтвердил коммандер Матвеев, – я их хорошо знаю, сам с под Саратова, десять лет отбатрачил на них. От и до! А это… нет уж, не верю!

– Хотя конешно, – спохватился он, проговаривая на французском с саратовским совершенно акцентом, – люди разные бывают.

«– Англия?» – одной мимикой ухитрился сказать Лепин.

«– Не факт» – отвечаю ему пожатием плеч, и Мишка тоже не смог сказать ничего конкретного.

– Разве что говор не вполне парижский, – неуверенно сказал он, – но не поручусь. Оба говорили на французском, и бойко, но будто это неродной их язык.

– Хм… – Лепин зажевал ус, переглядываясь с комиссаром, – хотелось бы сказать, что Англия, но во Франции полно диалектов, и для многих наших граждан французский язык не вполне… хм, родной. Набрать местную шваль, а тем более шваль приблудную, мог кто угодно.

– Итак, месье… – мягко подхватил инициативу комиссар, – поведение девицы в кафе не вызвало никаких подозрений?

– Никаких, – сдержанно кивнул брат, – несмотря на весь романти́к, я бы заметил, если бы мне попробовали подсыпать что-то в кофе. Единственное, вкус пирожного показался непривычным и излишне ярким, но я не так часто их ем, так что судить не возьмусь.

– Как интересно… – задумчиво сказал комиссар, – простите, месье! Очень уж интрига выходит дорогой! Для вашего отравления хватило бы и подкупленного официанта, но неизвестные нам похитители обставили дело много тоньше и надёжней, что не может не впечатлять!

– Размах, – кривовато улыбнулся брат.

– Верно! – жизнерадостно улыбнулся комиссар, – Кхм… простите. А дальше…

– … снижение критичности, – без эмоций продолжил Мишка, – и острый приступ сатириазиса[57], так что предложение проехать к ней показалось вполне естественным.

Он весьма сухо рассказал о своём пробуждении и сопровождающих его эффектах.

«– Надо бы кровь на анализ взять» – мелькнуло у меня, да и не задержалось в голове.

– Кровь? – удивился Лепин, переглядываясь с комиссаром, – А ведь и в самом деле! Очевидная, казалось бы… Бертран! Да, быстро… и пусть всё оборудование захватит! В самом-то деле!

– … да, пластырем телесного цвета пилка… – врал зачем-то Мишка, – не нашли при обыске.

«– А… ну да, ну да… хороший козырь в рукаве не помешает! Нитка, ну надо же! И чорт его знает, как в голове всплыло и зачем рассказывал, а вишь ты, пригодилось!»

Блуждания свои по катакомбам Мишка описал без особых эмоций, и только при рассказе об оссуарии[58] чувства копьём пробили броню его сдержанности.

– Никогда этого хруста не забуду, – криво улыбнулся Мишка, идя пятнами, – как я по костям…

Все нам стало не по себе, а несколько человек, равно как африканеров, так и французов, забормотали тихохонько молитвы.

– Помогли, – убеждённо сказал молчавший доселе Санька, сбиваясь на русский, – не простые косточки… я чай, догадаться вот так вот стену ковырнуть, это тебя Бог надоумил.

К изрядному моей досаде и Мишкиному смущению, религиозная составляющая события захватила большинство присутствующих, едва не превратившись в занятие по богословию. Сошлись, однако же на том, что – да, элемент чуда в этом точно есть…

– … тем более, ты именно через костницу в посещаемые коридоры и выбрался, – подытожил Санька.

– Ну… да, – вздохнул Пономарёнок, – а всё равно… хруст этот под башмаками…

… и улыбнулся бледно.

К вечеру ближе, когда все допросы и анализы закончились, даны интервью репортёрам, а я успел съездить и вернуться из посольства, Мишка отживел мал-мала, перестав напоминать скверно сделанную марионетку. С отвращением отказываясь от мяса, он зажирал пережитое сдобой и фруктами, запивая сладченным чаем.

С нами он мог не показывать себя статуей самого себя, и я даже не знаю, как он продержался эти несколько часов! Особенно когда репортёры… вот уж точно, шакалы пера! Вопросики некоторые не на грани, а за гранью.

Ничего, запомнил, и… ответочка прилетит. Без криминала, а так… кого пригласить на мероприятие, а кому – зась! Не газете, а персонально. Падле!

– Минимум по трое теперь ходим, – постановил я, – а то очень уж…

– Когда нам ту записку принесли, – тихо сказал Санька, – ну… што тебя похитили и такое всё, я… мы чуть с ума не спятили. Там, в Африке, проще. Понятно, кто друг, а кто враг. А здесь… вот так вот, в кафе?

– И знаете, – он обвёл нас взглядом, – мне это очень… очень не нравится! Я не я буду… а ответить – надо! И очень…

Сжав костистый кулак добела, Чиж замолк, и только подрагивающая верхняя губа выдавала волнение. Такое себе… медоедовское!

– Будем искать, – соглашаюсь с ним, – полиция, это одно, а если подключить наши деньги и поднять апашей, совсем другое! Это ведь уже не криминал, братцы, а политика… так што не будут прикрывать своих, тем более – деньги! А потом уже – да! Художественная резня. Кто бы они ни были!

* * *

– Ночь не спал, – с утра сказал Мишка, размешивая кофе, – всё думал… Да не смотрите так! Как… не знаю на кого! Жив, здоров, а остальное… Кхм! Так о чём это я? Ах да… Искать их можно, и я бы даже сказал – нужно. Не месть даже, а просто – штоб неповадно. Государство у нас молодое, и поставить себя надо сразу – ух! Чтоб даже думать не в тут сторону боялись!

– Намажь и мне круассан… – буднично прервался он, – ага, спасибочки!

Кусанув выпечку, он замычал блаженно, двигая челюстями и закатывая глаза.

– Поставить себя, эт святое… – Мишка шумно сёрбнул кофе, – но под эту сурдинку можно и в катакомбах полазать, а?

– Та-ак… – отставив кружку, намазываю ему маслом ещё один круассан, – ты ешь, ешь! Хорошие мысли тебе под еду приходят, правильные!

– Я што-то не понял, – захлопал глазами Адамусь.

– Катакомбы, – снисходительно пояснил Санька, – это такой лабиринт, в котором можно заблудиться, а можно…

– … наделать тайников, – закончил за него Пономарёнок, – на будущее! Оружие, деньги… да всё! Сейчас это как само-собой… понимаешь? От нас ничего серьёзного не ждут, а думают, што мы просто мстюки такие, шебутные. Спать не можем, дай самим по подземельям побегать!

– По горячим следам! – закивал литвин.

– Угум, – Мишка вцепился зубами в круассан.

– … и возраст, – продолжил он невнятно, – мы ж вроде как молодые и горячие, думать наперёд не должны. А мы – могё́м! И продумаем. Целые квартиры можно обустраивать, так-то! Мало ли, как жизнь повернётся? Так-то!

Глава 29

– Не реви! Ну… перестань, – беспомощно сказал Фаддей, а супружница, почуяв слабину, ещё крепче вцепилась в мужнин пиджак.

– Ну… – подняв руку, мужик нерешительно погладил супругу по прикрытой платом голове, – не реви, Нюра… не надо! Ну…

Вздохнув, Фаддей прижал супругу к себе, опустив бороду на тёплую макушку жены, и засопел, часто моргая и сдерживая слёзы.

– Всё, Нюр, – отстранился он несколько минут спустя, – а то и сам уже…

– Ага… – сопела та, утирая слёзы кулачком, – чичас, погодь…

Шмыгая носом, баба подняла заплаканные глаза, и слёзы снова потекли рекой.

– Я ничево, – кривя красивые губы, сказала она, – само плачется.

Фаддей губами снял слезинки с серых глаз, крепко взяв за плечи, отстранил. Пахнущий морем ветер трепал их одёжку, пытаясь пробраться к телу, но супругам было не до того. Они молча глядели друг другу в глаза, и никак не могли насмотреться.

– Всё… – Фаддей нежно поцеловал супругу в податливые губы, – помнишь, как уговаривались?

– Купаться пошёл, – робко улыбнулась женщина, – восхотелось тебе! Уж я уговаривала, уговаривала… но ты же неслух! И што Ильин день давно прошёл, и…

Губы её задрожали, кривясь, но она старательно пыталась улыбаться, и от попыток ентих у супруга серце норовило порваться пополам.

– Да… и не реви ты! – расстроено сказал мужик, – Потом наревёшься, как спрашивать начнут, ясно? Купаться, и точка! Знать ничево не знаешь, и вот тогда – хоть обрыдайся! И детям ни слова ни полслова, сама понимать должна! Угонят вас куда-нито на поселение за Урал, и хрен я вас оттедова выцеплю! Эт ясно?

– Ясно, Фаддеюшка, – закивала женщина, – а может, ну её, Африку енту?!

– Обговорили уже, – нахмурился мужик, – двоих малых уже по весне схоронили… хватит! Не сами, так штоб дети наши такого горюшка не знали! Всё, Нюра…

Наклонившись, он коротко поцеловал жену, и развернувшись, пошёл вдоль морского берега, не оглядываясь. Сделав несколько шагов вслед, женщина остановилась, будто споткнувшись, и долго смотрела в сторону заката, где давно уже скрылась фигура супруга.

В условленном месте крутился какой-то жиденёнок лет десяти, носатый и сопливый сообразно размерам носа. Фаддей хотел было кышнуть ево, но вовремя сообразил, и замер, глядя угрюмо на мальчишку.

Оббежав кругами вокруг, жиденёнок остановился перед мужиком и поманил пальцем, ни говоря ни слова. Дёрнув плечом, Фаддей пошёл следом, твердя себе мысленно, што это не воспитание, за которое нужно драть ухи, а конспирация! Ну и воспитание, не без этого. Ишь, взрослово чилавека! Пальцем!

Не оглядываясь, жидёнок ловко скользил меж камней, прыгая так ловко и бесшумно, што мужику стало ясно, што мальчонка ентот сопливый не какой-то там случайный, а потомственный контрабандист. Поспевать за ним оказалось сложно, а уж когда солнце село, то и вовсе! Попробуй, разбери впотьмах, куда тут ногу поставить…

«– Ага… зато и носатик ентот, ежели што, козликом ускачет, хрен догонишь! – допетрил мужик, – Толково! И доказать, ежели што, заманаешься. Гуляет, и всё тут! Он же ни слова, ни полслова, а так… Ухи только сопливцу надрать, потому што дома пора давно быть, ну так ето к родителям.»

Лодка возникла как-то внезапно – вот только што волны блестели под светами звёзд, да поцелованные морем валуны, торчащие из воды. А потом р-раз! И один из валунов лодкой оказался, а другой…

… здоровенным носатым жидом.

– Тебя только ждали, – хмуро сказал он провалом волосатово рта, – давай… лезь!

– А…

Фыркнув по лошажьи, жид сказал условленную фразу, и мужик малость успокоился, расслабив плечи и кулаки.

– Да сними сапоги! – остановил ево контрабандист, – Всё равно ноги промочишь.

– А… ага! – разувшись спешно, Фаддей закатал штаны докудова смог, ступил в морские волны и неуклюже забрался в лодку, перевалившись на пузе. Контрабандист же, сказав мальчишке несколько фраз не по-людски, запрыгнул туда же, не промочив ног.

– Молчать, не разговаривать, не курить, – сказал он негромко, и Фаддей, ворохнувшись неловко, упёрся босой ногой в чью-то руку, и только сейчас осознал, что на Туретчину переправляется не он один. Нет, так-то оно обговорено и понятно… но всё равно – нежданчик!

Взявшись за вёсла, жидяра начал выгребать к морю, шикнув невнятно, но явно матерно, на незваных помогальщиков. Получасом позже совместными усилиями поставили мачту и паруса, но разговоры контрабандист вести запретил.

– Курить можно, – негромко сказал он, – но штоб не шуметь! Я море слушаю, и не дай…

Закурив, мужики запереглядывались молча, вслушиваясь в море и шарохаясь при каждом хлопке паруса. Обстановка самая нервенная, а в такой хуже нет, чем тихо и молча! Тута бы наоборот, руки чем-ничем занять, по крестьянской-то привычке, и – жданки!

«– Жидяра ентот какой-то насквозь неправильный, больно уж здоров! – размышлял Фаддей, – Не приведи Господь на кулачках с таким сойтись! Нет, так-то проиграть не стыдно… но жиду!? Стыдобушка… нехристю православный человек… не-е… Или…»

Он вроде как примерился взглядом к кряжистой фигуре и ровным, плавным движениям гребца, без натуги толкающего вёслами тяжёлую рыбацкую лодку с шестью здоровыми мужиками в качестве груза. По мнению Фаддея, жидам предполагалось быть тщедушными и противными, штоб сразу видно было – вон они, христопродавцы! С печатью Каиновой!

На Тамбовщине он вообще не видел жидов, но батюшка говорил о них как-то так, что перед глазами будто вставали те самые – с печатью. Христопродавцы!

Здеся, у самово Чорного моря, понавидался всяких за минувшие две недели. И тощих, и толстых, и таких, што вот прямо она – печать! Но это неточно.

Больно много здеся носатого люду, виду самово нерусскова. На иного глянешь – ну жид! Ан нет, армянин или вовсе, прости Господи… казак!

– Ну, всё… – объявил наконец жидяра, прерывая размышления Фаддея, – орать не нужно, но если сильно надо размять языки, то осторожно – можно.

Захмыкав степенно, мужики не сразу воспользовались разрешением, блюдя достоинство. Потихонечку перезнакомились, поручкались, обменялись друг с дружкой табачком. Однако же раскрывать душу не спешили, успеется! Чай, не един день в лодчонке плыть, до тошнотиков ещё надоесть успеют соседям вынужденным.

– Скажи-ка, мил человек, тебя как звать-величать? – поинтересовался у жида самый старый из мужиков, двадцатидевятилетний Семён.

– Зовите Соломоном, – равнодушно отозвался контрабандист, – и сразу – да, это не настоящее имя, а настоящее вам и знать нечего!

– А чиво… а-а! – Семён закивал понятливо, и оборотясь к прочим, пояснил:

– Правильно! Неча языком о зубы лишнее лязгать! Мы тама будем, а ему ишшо не раз и не два шарохаться так… верно?

– Верно, – равнодушно отозвался Соломон, доставая трубку.

– И што… – переглянувшись с мужиками, осторожно спросил Фаддей, – сильно опасно? Ну… ремесло твое?

– Пф… – Соломон наконец раскурил трубку, обдав завистливо принюхавшихся мужиков клубами ароматного табашного дыма, не чета махорошному.

– Царь-батюшка очень расстраивается, когда его православные подданные хотят жить хоть где, но лишь бы не под его православной отеческой дланью, – ёрнически сказал жид, – А когда он расстраивается, то посылает своё христолюбивое православное воинство делать а-та-та и пиф-паф неразумным подданным.

– Ишь, заворачивает, – крякнул восхищённо один из мужиков позади Фаддея.

– Пиф-паф… – повторил Семён и ощёрился, дёрнув щекой, – батюшку мово так… пиф-паф! Артиллерией восстание мужицкое усмиряли.

– Вот и нас… артиллерией недавно, – кивнул Соломон, и между жидом и мужиками пробежала искорка понимания.

– А сам-то чево? – спросил у жида невысокий, но дивно кряжистый Аким, – Ну… от царя, хм… батюшки.

– Батюшка, – прошипел Семён, усмехаясь зло, – осиротеть бы! Штоб все эти батюшки да матушки с дядюшками, тётушками да диташками… разом! До седьмого колена! Со всем семенем дворянским!

– Сам? – Соломон пожал плечами и проделал непонятным мужикам манипуляции с парусом, – Родные могилы, они, знаешь ли, не вдруг отпускают.

– Ты, мил чилавек, уж прости, – заранее завиноватился Аким перед жидом, – тока как бы нам ето… душеньку успокоить? Письма от родовы, да на переезд вспомогание денежное, ет одно, а живой чилавек, ето же совсем иной коленкор выходит! А? Как там оно?

– Как там, – едко подчеркнул жид, – не знаю, не был лично. А так… ну, нормально.

Он пожал плечами, подбирая слова.

– В Османской Империи вас в лагеря определят, на карантин, а оттуда уже и в Африку пароходами.

– Читывал, – мнительно сказал Семён, – но што-то не шибко и верится. Магометянам-то с каково перепугу нам помогать?

– А… – улыбнулся Соломон и отвлёкся, весь превратившись в настороженный слух. Замерли и мужики…

– Показалось! – успокоено сказал контрабандист, и мужики снова задышали, – С османами как раз просто, им тот факт, что православные от православного царя бегут – мёд и мёд! Во всех газетах пропечатывают, и уж поверьте – искренне султан помогает, от всей души! У него же христианских подданных полным-полно, и все они на русского царя смотрят.

– А тут такой афронт Николашке! – хлопнул себя по колену Ляксей, в полном восторге от хитроумности султана.

Соломон хмыкнул, но ничево не ответил, он вообще оказался каким-то вовсе уж неправильным жидом. Мало тово, што здоровенным, как полтора немаленьких Фаддея в ширь, так ещё и неразговорчивым! Жид!

Мужики заговорили больше друг с дружкой, привлекая Соломона только для разрешения споров. Черпая информацию из писем родни, зацепившихся за Африку, они добавляли к обстоятельным (но весьма пристрастным и не всегда достоверным)письмам изрядную щепотку слухов и собственного воображения. Входило порой чорт те што, и сбоку бантик!

– … да я те говорю, – вытягивал шею Аким, – там все свои да наши! Кто осел покрепче, так тянет перво-наперво супружницу, у каво есть, а потом брата, да свата, да кума зятя!

Фаддей не спорил, поддакивая и кивая, и только яростно затягиваясь цигаркой, борясь с тошнотиком от качки. А чево ж спорить-то?! Всё так…

– Во где у нас Африка будет! – токовал Ляксей о своём, потрясая мосластым кулаком, и пытаясь втолковать остальным, што планы у них с двухюродным братом – ого!

– Коровок заведу, может даже с десяток, – вслух мечтал он, и тут же сбивался, вспоминая письмо родича, в котором говорилось о стаде в сотни голов… но такие цифры не умещались в кудлатой башке Ляксея!

Семён склонялся к тому, чтобы осесть в городе, всё допытываясь у Соломона о жаловании, да о ценах. Цифры выходили больно соблазнительные, но ведь и кум о том же писал! Ему-то пошто врать?

– … а ты што… – рвали мужики Соломона вопросами. Тот отвечал, но иногда через зубы, а раз как-то и вовсе – башкой о мачту постучался, да и сказал што навроде «Гой еси», но не на русском. А потом да, ответил.

… мужики говорили и говорили, обсуждая письма и собственное виденье будущего. А ещё – заговаривая страхи, как грядущего, которое может оказаться на таким раёшным, так и настоящево – с бьющими о борта стылыми волнами и бездны подо дном, из которой, случись чево, и не выплывешь!

Наговорившись больше, чем бабы за неделю, устроились спать вповалку, накрывшись парусиной от моросящего холодного дождика. Зевая, Фаддей сонными, закрывающимися глазами глянул на неправильного жида, который и вовсе не ложился, спеша удалиться за ночь от русских берегов…

… да и заснул.

Снилась ему Нюра и малые, и собственный дом, и Африка, и всё у него было хорошо…

Глава 30

– Формируем три десятка групп… хотя нет… – я оторвался от записей, – Миш!

– Аюшки! – отозвался невнятно брат, выглядывая из ванной с зубной щёткой и вопросительно вскинутыми бровями.

– Сколько народу из наших по катакомбах побегать смогут?

– Ы? – вылупил он глаза и скрылся за дверью, отплёвываясь и отфыркиваясь. Минуту спустя Пономарёнок вышел, вытирая на ходу лицо вышитым полотенцем.

– Сколько народу…

– Да понял я, понял! – отмахнулся он, перекидывая полотенце через плечо и падая на соседний стул, – Я не ты, с самово утра задачки решать не умею, соображалка ещё не проснулась. Навскидку если, так человек двадцать подключить можно, а што?

– Так… – встав, подхожу к окну, и отодвинув слегка занавески, гляжу на улочку с её утренней суетой под светом фонарей, – подумал, а што если добавить немножечко переменных?

– Смотри! – отпустив занавеску, сажусь назад, – Изначально ведь как? Каждый берёт группу из местных, а я тут подумал – што, если не одну, а? Три-четыре группы у каждого, вроде как под кураторством. И сами пусть выбирают, ходить им сегодня с какой-то группой, или ну его на…

– Интересно, – Мишка задумался, потирая переносицу костяшкой пальца.

– Доброе утро, – выполз из спальни Санька, встрёпанный и сонный.

– Доброе, – хором поздоровались мы.

– Охват? – поинтересовался Пономарёнок деловито, начиная напоминать штабного офицера, а не полусонное зевающее нечто.

– Он самый, – киваю согласно, – но и не это главное. Слежка за нами будет? Непременно! Так пусть филеры на части разорвутся!

– Под эту сурдинку можно будет легализовать и знакомство с нами русских французов, – задумался Пономарёнок.

– О! – тыкаю в его сторону карандашом, – А говоришь, соображалка поутру не работает!

– И личные связи с разным резким народом, – добавляет переминающийся с ноги на ногу Санька, так и не дошедший до ванной.

– Не помешает, – переглядываемся с Мишкой.

– Основание для таких знакомств самое фундаментальное, а главное… – спохватившись, дописываю в блокноте, дабы не забыть, – при совместных приключениях, притом с выраженным благородным оттенком, пуд не пуд… а пару фунтиков подъедят вместе!

– Агентура? – скептически сощурился Пономарёнок, ловя мысли ещё до того, как они влетели в собственную мою голову.

– Она… да не щурься ты так! Кто там случайные, а кто агентура, Сюрте забодаются проверять! А мы ещё знакомых их знакомых… ну ты понял!

– Ой, – Санька затанцевал на месте, – мне совсем надо! Я в ванну, а вы без меня што ни-ни! Мне, может, тоже интересно!

– Утречка! – проорал он Адамусю, обгоняя литвина на пути к Большому Белому Другу.

– Дитё, – пожал плечами Мишка, не тая усмешку. Угукаю согласно, ибо Санька… это Санька! Чуть опустило…

… и где тот грозный Медоед? Одуванчик! Вечно улыбающийся, солнечный и такой безобидный, што кажется – муха забодает!

Операция «Катакомба» разрабатывалась начерно за завтраком, и свои копеечки вложил каждый из нас. Адамусь с Ильёй мужики тёртые, бывалые, и если они не могут посоветовать ничего по собственно катакомбам, то по «резким и дерзким» они специалисты.

Как вербовать, на что обращать внимание при разговоре, при каких ситуациях стоит насторожиться, а при каких – стрелять сразу. На што я хитрованец и молдаванец, а уроками не побрезговал.

– Обрафяй фнимание… внимание, – поправился Илья, глотая недопрожёванное и назидательно водя перед собой облизанной вилкой, – не на авантюристов, а прежде всего на обывателей. Таких, знаешь…

Он задумался, подбирая слова.

– … для которых это не просто очередное приключение, а Приключение! Понимаешь?

– Угу, – озадачился я, хмуря брови, – Людей, которые переступили свои страхи и комплексы… а, понял! Вербовка, да?

– Она самая, – закивал помор, отправляя мясо по назначению, – Скучная жизнь… а потом ты, а вокруг интриги, Приключения и интересные знакомства. Не каждый годится не то што на вербовку, но и вообще… для приключения. Но и их не отбрасывай. Координация, помощь какая-никакая… даже придумать можно на этот случай чево-нибудь… не вовсе бесполезного.

– Для вербовки – да, а так-то… – заспорил с ним литвин, отстаивая авантюристов для поиска. Оба говорили по делу, с примерами из жизни, и слушать их было – будто отрывки из приключенческих романов!

– А… всё! – прислушался Илья, – Слышишь? За нами приехали!

Они спешно засобирались в лётную школу, а Санька вздохнул, не в силах разорваться на нескольких маленьких Чижиков. С одной стороны – полёты! А с другой – художественный конкурс, и это тоже – да!

* * *

Засвистел закипающий чайник, и Санька, водя конвертом над паром, пропел:

– Ма-арочки… – и тут же заойкал, сунув обожжённую руку под спешно включенную холодную воду.

– Сань! – оторвался Мишка от увлекательного (для него!) военного чтива, заложив страницу пальцем, – Ты бы не все подряд хоть марки отпаривал!

– А што так? – поинтересовался озадаченно Чиж.

– На конверты глянь, – посоветовал Мишка, – там на ином – такая история с географией, что ценность марки, на мой дилетантский взгляд, возрастает кратно.

– Думаешь? – засомневался Санька.

– Посоветуйся со знающими людьми, – пожал плечами наш стратег, вновь принимаясь за «Стратегия Перикла, описанная через стратегию Фридриха Великого[59]», хмыкая то и дело и помечая что-то прямо на страницах.

«– Надо и самому, што ли, прочесть» – подумал я, вновь принимаясь за почту, раз уж есть свободное время. Мешками приносят, и в основном мусор, мусор, мусор… Полусумасшедшие изобретатели, мутные авантюристы всех мастей, и… вишенка на этом тортике из говна – девицы, иногда даже с фотографиями. Ню.

Санька их коллекционирует, и если изначально со вполне определёнными целями, то сейчас именно что и да! Коллекционирует.

– Ага… – зацепив взглядом бандероль от Агапия Папаиоанну, подтянул её к себе. Чудаковатый грек, которого и приятелем-то первоначально мог назвать разве что с большой натяжкой, стал потихонечку если не другом, то как минимум добрым знакомым. В каждой его бандероли – непременно многостраничные письма-отсчёты и книги, книги… Все новинки культурной жизни Эллады, обычно с автографами автором.

Ну и ответно, не без этого… фотографии, приятные сувениры всей Элладе, ценные в основном своей памятностью. Трофейное оружие, купленная у кафров ритуальная маска и прочее. Мелочь.

И не то чтобы греки очень нужны мне… чего нет, того нет. При всем их культурном первородстве, как-то не срасталось пока. Выстрелы вхолостую. Но…

… это пока!

Пару часов спустя, спускаясь по лестнице вслед за братьями к ожидающему нас таксомотору, я разминал ноющую кисть, уставшую от писанины, и в который уже раз обещал себе…

… найти, наконец, секретаря!

«– … и шофёра» – подумалось мне получасом позже, когда мы приехали-таки в Бельвиль. Попробовал прикинуть, сколько времени мы тратим впусте, катаясь на общественном транспорте и ожидая то такси, а то извозчика. Пришёл к неутешительному выводу, что все мои попытки жить скромной жизнью…

… тупое жлобство! Сколько полезного я мог бы сделать в эти упущенные часы!

– Месье коммандер! – бросился ко мне Лангле, и экспрессивно размахивая руками, вывалил кучу претензий, не всегда адекватных. Художники, негодяи такие, отказываются слушать администрацию, а члены комиссии…

– Месье Лангле, – я закрыл дверцу автомобиля и переломил бровь треугольником, надевая маску человека, сдерживающего негодование, – мы с вами договаривались…

… и далее, с холодком в голосе, объяснил чиновнику, что если конкурс проводится силами ЮАС и на мои средства, то художники будут слушать членов комиссии, а члены комиссии – меня!

Сделав несколько попыток оспорить мои слова, чиновник как-то очень быстро сдался, и на физиономии его крупными буквами отпечаталось:

«– Не вышло, ну и ладно… но попытаться-то стоило!»

Сопровождаемый галдящей стайкой художников, чиновников и местных жителей, я медленно двигаюсь по улице Денуае, буквально заставленной холстами и листами ватмана. Картины и наброски стоят, загромождая проходы, висят на стенах домов и на протянутых меж ними проволоках и верёвках.

Голова идёт кругом от попыток увидеть все картины, выцепить из тысяч работ мало-мальски годные, а творцы по-волчьи рвут меня за рукава и полы пиджака, пытаясь обратить внимание, подтащить…

– Месье коммандер…

– … обратите внимание, – надрывается пахнущий чесноком тучный коротышка с лицом провинциального учителя на пенсии, тыча рукой куда-то вверх, – набросок боя на Тугеле! Это…

– … не вполне африканские мотивы, – интимно шепчет мне крепкий малый лет тридцати, прижав к груди холст и пытаясь забежать с ним вперёд, – а скорее библейские сюжеты, оформленные на новый лад. Взгляните на мои…

– Георг! – сквозь толпу протискивается Пабло, энергично здороваясь и не отпуская, – Оцени мои работы! Здесь я…

– … и особое внимание обратите на пометки в углу картин! – семенит рядом активист из местных жителей, – идея возникла стихийно, но мы поддержали её. Видите!? Вон… да, треугольная печать! Это значит, художник обязуется раскрасить стену полностью за свои деньги. Ну как? Как вы…

– Джордж! – крепыш Жан-Жак крепко жмёт мне руку и вцепляется в локоть, сияя широкоскулой физиономией, – Где ты, там всегда интересно!

Он буксиром распихивает самых назойливых, не пытаясь советовать, рекомендовать и обращать внимание, и становится чуть легче.

– Африканские мотивы – здорово! – с воодушевлением говорит Жан-Жак, вертя головой, – И весь Менильмонтан так, да? Здорово! Некоторые дома уже расписаны… ты тоже видел, да? А, ну конечно…

Киваю ему, тут же хмыкаю с сомнением при виде сунутых под нос набросков…

… неудачника оттаскивают в сторону.

– Отличная идея, просто отличная! – восхищается репортёр, – Насколько же интересно смотрятся такие дома, будто в художественной галерее идёшь!

– … нет, нет и нет! – сперва слышу, а потом вижу Саньку, влезшего на лавочку с ногами…

… разувшись предварительно.

– Подражательство африканскому китчу…

– Бляйшмановскому! – нервно перебивает брата художник.

– Неважно! – отметает брат его слова лёгким движением руки, – Подражание не даёт ни вам, ни кому-то другому, жетона номинанта!

Вижу, что Чиж раздражается, и спешу на помощь.

– Условия конкурса просты! – запрыгиваю рядом, предварительно разувшись, и размахивая штиблетами, – Прежде всего рисунки должны быть африканскими, и если не прямо, то как минимум косвенно напоминать об Африке! Далее – комиссия, которая допускает лучшие из представленных работ с холста на дома центральных улиц!

– Комиссия пристрастна! – выкрикивает кто-то, и шум становится вовсе уж чаячьим. Одни поддерживают это утверждение, другие против… А художников-то, батюшки-светы! Толпень! Я когда конкурс задумывал, думал о десятках человек, может паре сотен как максимум, а тут… Боюсь утверждать, но как бы не на тысячи счёт!

А что? Условия для участия ведь самые простые: принести свою «африканскую» работу в виде картины или наброска на улицу Денуае, и если члены комиссии сочтут её годной, то на полотне или бумаге появится соответствующая печать. Или печати, если работу сочтут годной сразу несколько членов комиссии. Несколько печатей дают жетон номинанта.

Отдельно предложение местных активистов, в которое я вцепился – возможность выбора домовладельцами из «проштампованных» работ, если они, домовладельцы, оплатят краски художнику.

– Комиссия пристрастна! – соглашаюсь громко, перехватывая инициативу, – Все мы пристрастны, несовершенны, и не всегда обладаем тем идеальным вкусом, который полностью совпадает с вашим!

Ох, как переменчиво мнение толпы… уже смеются! Парижане…

– Но месье, – не отпускаю инициативу, – членов комиссии с заветным штампом более тридцати человек, и если вы не сумели привлечь внимание хотя бы одного, я вам искренне сочувствую, но пропускать из жалости не стану!

– Ах ты ж в Бога… – слышу малый загиб от Саньки, – штиблеты сперли! Вот только што…

– Сувенир, месье! – орёт незадачливый воришка, отловленный почти тут же, – Я не уголовник, а…

Незадачливому клептоману насовали тумаков, да и выпроводили в пинки, а мы продолжили прогулку по улице, и…

… Божечки, как это здорово! Шумно, толкотно, пахуче… а от картин рябит в глазах, но…

… конкурс надо проводить каждый год! Обязательно!

– Лимона-ад! – прервал размышления уличный торговец, вопивший так неистово, будто ему доплачивают за каждый децибел сверх некоей нормы, – Лима-анад!

– Какой день, а?! – протолкался ко мне Санька, сияя глазами и всей физиономией.

– … месье коммандер!

… и всё-таки – отличный день!

* * *

– Итак… – Лубе нетерпеливо махнул рукой, обрывая приветствие префекта, – вам есть что сказать по поводу убийства президента Крюгера?

– Да, месье президент, – склонил голову Лепин, и пройдя вдоль стола, раздал кабинету министров папки.

– Выжимка, месье, – предупредил он вопросы, – дело в полном объёме занимает несколько полок, и разумеется, все желающие смогу ознакомиться…

Пока министры листали документы, хмыкая и переговариваясь, Лепин с помощью секретаря Лубе развесил полдюжины крупных листов ватмана с графиками, схемами и прочим, что счёл он необходимым. Далее пришёл черёд фотографий, и наконец…

– … нарочитость британского следа, признаю честно, месье, – рассказывал Лепин, расхаживая перед министром с видом лектора, – изрядно меня смутила поначалу. Слишком много улик, и улик грубых, едва ли не выпрыгивающих на полицейских.

– Но! – он воздел указательный палец, – Именно эта нарочитость и навела нас на след! Преступники будто дразнили нас, провоцировали на немедленные действия!

– Распни его! – пробормотал Лубе, и префект энергично кивнул.

– Да, месье президент! Все улики указывали на британцев, но слишком грубо, нередко обрываясь при попытке отследить их, самым притом неестественным образом.

– Можете привести пример? – поинтересовался Вальдек-Руссо.

– Разумеется! – для убедительности маленький префект даже приподнялся на носках, – В частности, мы наткнулись на окурки британских папирос, но полицейский химик, исследовав их, уверенно констатировал, что злоумышленник сделал от силы несколько затяжек. Скорее всего, папиросы обрезались, затем следовало несколько затяжек, и из окурков формировали так называемые улики.

– Однако! – удивился один из членов Кабинета.

– А уж как удивились мы! – растопорщил усы префект полиции, – И улик такого рода, месье, десятки! Всё буквально подзуживало нас объявить о британском следе!

– Провокация? – пробормотал Комб, доставая сигару, – Но чья?

– Я уже подбираюсь к этому моменту, – поправил усы префект.

– Как я уже говорил, – продолжил он, – буквально всё кричало о британцах, если бы не сдержанность месье президента…

Лепин отвесил короткий поклон Лубе.

– … и моя интуиция, мы могли бы знатно оскандалиться! Провокация была рассчитана на национальный французский характер, порывистый и энергичный. На то, что с самым началом расследования часть его попала бы в прессу, и добрые французы вышли на улицы, возмущённые подлость британцев. А далее, месье, нас ждал превеликий конфуз!

– Возмущение нации через несколько дней или же недель, неизбежно столкнулось бы с нарочитостью улик, с их… – Лепин задумался, – я бы сказал, театральностью! Да! Дальнейшее наше расследование, будучи даже столь же успешным, неизбежно упиралось в смущение нации недавним конфузом. Все улики, уже вполне настоящие, недоброжелателями могли бы трактоваться ложными.

– Британцы, – префект усмехнулся зло, – могли бы делать вид невинных агнцев, отметая все обвинения как заведомо ложные.

– И всё-таки, – пыхнул дымом Комб.

– Страница двадцать шестая, – ответил Лепин, и политики зашелестели бумагами.

– Русский след, – кивнул он, предупреждая вопросы, – притом все ниточки идут к одному из Великих Князей, а уже оттуда…

– Я так понимаю, – нахмуренный лоб Вальдек-Руссо свидетельствовал о напряжённой работе мысли, – что британцы сдвоили ложный след, подбросив нужные им улики, но работали русские?

– Вернее всего, – кивнул Лепин, – здесь возможна как тонкая игра британских спецслужб, работающая за спинами Великих Князей, так и более изящная интрига, когда одному из Романовых джентльмены помогают якобы частным образом. Русские Кантоны для Романовых – кость в горле! Но как вы понимаете…

Он развёл руками.

– … это уже не дипломатический иммунитет, это несколько выше! Вызвать на допрос одного из членов Дома Романовых не представляется возможным, равно как и провести обыск в русском посольстве. Да хоть бы и во дворце одного из Великих Князей в Париже! Де-юре их дома – территория Российской Империи, со всеми… хм, последствиями.

– Я не могу исключаю даже возможность, – твёрдо сказал маленький полицейский, – что координация с русской стороной осуществлялась на самом верху. Не знаю, дал ли русский император прямой приказ, или же он многозначительно промолчал при каком-то разговоре, но уверенность в осведомлённости Николая у меня почти стопроцентная.

– А ведь это государственный терроризм, господа, – констатировал Вальдек-Руссо, раздражённо вертя в пальцах серебряный карандаш.

– Терроризм, – подавленно подтвердил Лубе, – но и отношения с Россией нам нужны как воздух.

Воцарилось похоронное настроение. Российская Империя один из важнейших партнёров Франции, равно как торговых, так и военных. Естественный противовес прусскому милитаризму и…

… сырьевой придаток.

– И всё же! – прервал молчание Вальдек-Руссо, – Что мы будем делать с учётом известным нам фактов? Терпеть национальное унижение и делать вид, что не случилось ничего страшного, нельзя!

– Кхм! – кашлянул полицейский.

– Да, месье Лепин? – повернулся к нему Комб.

– Утечка в прессу? – слегка неуверенно сказал префект, – Порционно!

– А ведь это… – Лубе посветлел лицом, – выход, месье!

Глава 31

Отражаясь в зеркале, на полу в гостиной плясали холодные солнечные зайчики, а ветер, врываясь порывисто в распахнутое окно, играл с плотными шторами. Нотки московского октября, дремотного и слегка промозглого, понемногу пропитывали четырёхкомнатную квартиру в доходном доме, но сидевший за столом загорелый мужчина, кажется, вовсе не замечал этого.

Одетый в костюм английского кроя, он невозмутимо курил, не снимая тонких лайковых перчаток. Несколько коротких затяжек, и короткая обрезанная папироса дотлевала почти до мундштука, а мужчина брал новую из открытой пачки, не отрывая взгляда от окна.

Помимо папирос, на столе лежал морской бинокль и винтовка «Ли-Энфильд», ствол которой был задран на пачку книг. Пристрастный наблюдатель, попавший каким-то чудом в эту комнату, был бы немало удивлён подобным использованием книг, и ничуть не меньшее удивление вызвала бы тенденциозная подборка литературы, среди которых был как «Капитал» и сочинения князя Кропоткина, так и старинное старообрядческое Евангелие.

Как это нередко бывает в домах, претендующих на звание приличных, в гостиной были развешаны портреты царствующих особ и представителей Дома Романовых. Хотя концентрические круги, нарисованные на них, несколько выбивались за рамки приличного – в представлении обывателей.

На карнизе висел белый шёлковый шарф, на котором нарочито аляписто был выведен алыми буквами лозунг «Свобода или смерть[60]!» Шёлк порывисто трепетал на ветру, и приглядевшись как следует, можно было понять, что аляпистость букв так высокохудожественна, что пожалуй, её можно назвать искусством.

К лакированной столешнице, слева от мужчины, грубым крестьянским косарем пришпилена выдранная из Ветхого завета страница. Отточенное до бритвенной остроты лезвие рассекло ветхую бумагу, остановившись едва ли в четверти дюйма от фразы «Отпусти народ Мой[61]».

Граммофон, похрипывая слегка заезженной пластинкой, работал исправно, и Шаляпин восхитительно исполнял арию князя Игоря[62], заполняя собой всё пространство. В гостиной ощущался избыток мебели и звука, и будто даже сам воздух подрагивал в такт голосу великого певца.

Достав из кармана хронометр, мужчина сверился с ним и мягко подтянул к себе винтовку, слившись с ней в единое целое. Приникнув к прицелу, он сидел в глубине комнаты и мерно дышал, расслабленно держа палец на спусковом крючке.

В новомодный оптический прицел подъезд к дворцу виден как на ладони. Сейчас… сердце забилось чуть чаще, когда к парадному подкатил экипаж, и услужливый лакей подскочил, распахивая украшенную гербами дверцу.

– Он… – одними губами шепнул мужчина, заглядывая вышедшему из экипажа через прицел – в глаза. Тот, в прицеле, будто почувствовал что-то, повернув голову в сторону стрелка…

… и палец мягко нажал на спусковой крючок. Брусчатку – там, вдалеке, широко и красиво забрызгало кровью. И мозгами.

«– Пораскинул мозгами» – весело подумал стрелок, не испытывая ни малейшего почтения к Смерти. Он столько раз сталкивался с Ней, что воспринимал Старуху как добрую знакомую.

Отложив винтовку, мужчина скользнул к окну, закрывая его, тотчас задёргивая шторы. Минута, и он вышел из квартиры, беззвучно закрыв за собой дверь. Пластинка всё ещё кружилась, и Шаляпин пел, заполняя собой пространство в квартире, которой самой Судьбой суждено приобрести мистическую славу.

Элегантный, как настоящий лондонский денди, в слегка надвинутой на высокий лоб кепке и небрежно намотанном вокруг шеи лёгком шарфе, прикрывающем нижнюю часть лица, мужчина выглядел совершенно беззаботным представителем высшего класса. Без какой-либо поклажи в руках, не обременённый даже лёгкой тросточкой, денди легко сбежал вниз, учтиво поздоровавшись со встреченной немолодой соседкой.

Где-то там, вдали, свистели городовые и кричали люди, и за этим шумом слышалась человеческая трагедия. Но какое дело светскому человеку до уличных сценок? Жестом подозвав извозчика, денди вскочил в пролётку, называя адрес.

Часом позже, сменив несколько извозчиков и часть гардероба, мужчина был уже на вокзале, в вагоне второго класса, и попутчик, словоохотливый окающий купец в сюртуке английского сукна, с удовольствием поделился с ним свежей, с пылу с жару, сенсацией.

– Сергея Александровича убили!

* * *

– Пф-ф!

– Санька! Да штоб тебя! – заругался Адамусь, отбирая обфырканную кофием газету и пытаясь промокнуть влагу, пока брат махал руками и тыкал пальцами в газетные листы. Вместо салфетки под руки ему попалась не слишком чистая ветошь с верстака по соседству, которой мы протирали промасленные руки, и страницы стали не только грязными, но и промасленными.

Раздражённо кинув тряпку на бетонный пол ангара, и обтерев обмасленную руку об почти чистый комбинезон, он встряхнул газету, разворачивая листы поудобней, и замер, бегая глазами по строчкам.

– Однако… – сомнабулически произнёс литвин, ухватив суть статьи.

– Чево, чево там?! – заволновался Илья, потянувшись всем телом через столик, и едва не опрокидывая серебряный кофейник, ухватив его в последний момент.

– Князя Ходынского убили! – выпалил Санька, восторженно округляя глаза и вскакивая от переполнивших эмоций.

– Да ладно! – я перехватил газету, – Сергея Александровича?!

– … это печальный для России день… ага, ага… и правда убили!

– Вслух чти или сюды давай! – безапелляционно сказал помор, и я начал читать с выражением, с трудом иногда разбирая слова под потёками напрысканного кофе и машинного масла.

– Эт кто же так постарался? – озадачился Адамусь завистливо, будто охотник, мечтающий о знатной добыче, да вот незадача – опередили! Метафорическая голова знатной добычи повиснет теперь над метафорическим камином, но – не над его, Ивашкевича! Кто-то другой через несколько десятков лет будет рассказывать дребезжащим от старости голосом забравшимся на колени внукам о том, каким знатным охотником был некогда их старый любящий дедушка…

– Пулю в башку вогнать с трёхсот метров? Хе… – Санька заулыбался.

– А вот и не факт! – понял его Илья, – После англо-бурской додуматься кто угодно мог, да и умельцы на всякой стороне найдутся!

– Не без этого, – согласился я с ним, всё гадая, не мог ли провернуть операцию кто-то из наших, и чем это может аукнуться.

По всему выходило, что да, непременно аукнется… но как именно?! Затягивать гайки ещё туже царь-батюшка не имеет физической возможности. И без того уже ропщут скверноподданные, не запуганные, а скорее озлобленные бессудными расстрелами.

Восставших, а более всего непричастных, только при подавлении убито около десяти тысяч, если верить статистикам из МВД… А после – военно-полевые суды и вовсе бессудные расстрелы, облавы на виновных и не виновных, но неизменно – со стрельбой. Трупами, не влезающими в полицейскую статистику.

Тюрьмы переполнены, и сидельцы чуть сплошь – политические, бунташные! Чуть ещё, и уголовных не останется вовсе, а иваны, проникнувшись речами, грабить и убивать начнут не безыдейно, а по законам классовой и политической борьбы!

Ещё сильней затянуть, и будет уже не жестокость палачей, выплеснувшаяся за рамки целесообразности, а натурально – народы Гога и Магога[63], пошедшие войной на народ Божий. И дубина народной войны поднимется в таком разе, и не исключено, что тоже… эсхатологически[64]!

На шум подтянулись Уточкин с Ефимовым, уже закончившие обедать и курившие в сторонке, обсуждая какую скабрезную историю, произошедшую с общим их знакомым.

– Что с-с… – затянул Уточкин, как всегда заикаясь при волнении.

– Сергея Ходынского убили, – выпалил Санька, забавно кругля глаза, – представляешь?!

Сергей с Мишей Ефимовым тут же уставились на…

… меня?!

– Да што вы… – я замахал руками, – не я это, ясно вам?!

– Так и будем говорить, – серьёзно сказал Ефимов, – если вдруг кто спрашивать будет.

– Да што ты будешь… – дёргая шеей, обрывая фразу, ибо окончание её только матерным и просится.

– Все поняли? – Миша Ефимов обвёл нас взглядом, – Не Егор, и точка!

– Да тьфу ты… – но даже Санька склонил этак голову чуть набок в задумчивости, будто действительно вспоминает, а не мог ли я…

Обеденный перерыв в Ле-Бурже пошёл кувырком, скомкано преобразовавшись то ли в предельно идеологизированное обсуждение убийства, то ли в митинг. Подтянулись французы, исторически донельзя политизированные и не стесняющиеся высказывать своё мнение. Рабочие спорили с пилотами и друг с другом, а молоденький механик Жюль Ведрин[65], по прозвищу «Маленький Жюль» и «Возвышенный Гаврош» и вовсе, распалившись, наскакивал на Блерио[66], решительно разойдясь взглядами на правомочность террора!

Митинг удалось прервать только напоминанием, что в ноябре планируется не просто выпустить первые летадлы (которые, к моей досаде, всё чаще именовали аэропланами), но и организовать грандиозное воздушное шоу. И крайне важно сделать всё это до окончания Выставки, то бишь до двенадцатого ноября!

– Месье! – надрывался я с верстака, – Не мне – вам, французам, рассказывать о важности нашей работы! Закончив всё до окончания выставки, мы сделаем заводу такую рекламу, что работой все вы будете обеспечены на десять лет вперёд! Вы, и десятки, сотни ваших знакомых и товарищей!

Ворча и переругиваясь, народ разошёлся по своим рабочим местам. Я же, спрыгнув с верстака, прислонился лбом к холодному железу. Пытаясь охладить возмущённый разум[67], я пытался понять, как же меня уговорили на такую авантюру. И ведь не хотел изначально!

Руководить строительством завода, на котором предстоит выпускать аэропланы класса «Рарог» или в европейской классификации «Феникс», и непременно – до окончания выставки! С учётом имеющихся ресурсов компаньонов из «Жокей-клуба», и отработанной технологии – реально, но…

… с надрывом. И так за что ни возьмись – всё-то у меня через грыжу, выпученные глаза и дурную гонку со временем и судьбой.

– Это карма, – сказал я Саньке, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, и подхватив чертежи, пошёл в токарку.

Глава 32

25 октября 1900 года Южно-Африканский Союз подписал последние документы мирного договора, получив наконец статус полноценной державы, признанной во всём мире. Коос Де ла Рей на следующий день стал послом ЮАС во Франции, и наша фракция с большим размахом отпраздновала эти два события.

Де ла Рея нельзя назвать прорусским в полном смысле этого слова, он африканер и большой националист, но именно в союзе с Русскими Кантонами генерал видит будущее страны. Хотя назвать его вовсе уж идеальным союзником сложно, человек он глубоко религиозный, и опирается не на русских «вообще», а на фракцию староверов, видя в них близких людей если не по крови и языку, то по духу.

С большим уважением относясь к Дзержинскому, к собственно идеям социализма Коос относится настороженно, видя в них размывание национальных интересов. Отчасти он прав, некоторые наши товарищи, впав в неумеренную эйфорию от столь грандиозных свершений, буквально грезят наяву, напоминая скорее наркоманов, и видя своей целью установление некоей Мировой Коммуны.

Власти в Русских Кантонах они не имеют вовсе, пользуясь репутацией людей высоколобых, но напрочь оторванных от реалий, едва ли не юродивых. Вся их небольшая популяция переливает по большей части из пустого в порожнее, искренне веря, что когда-нибудь их оторванное от жизни теоретизирование принесёт реальные плоды.

Высоколобый этот народ приносит ощутимую пользу на должностях статистиков и в нарождающемся Департаменте Образования, где и нужны такие идеалисты, способные светом своих глаз разгонять тьму невежества. Ну а теоретизированием занимаются они в свободное время, чем вполне и довольны.

Я же чем дальше, тем больше сомневаюсь в устроительстве коммунизма на землях Русских Кантонов. Коммунистические идеалы, как бы их не трактовать, с превеликим треском разбиваются об исконно-посконное сознание переселенцев из Российской Империи.

Не возражая против общинности «вообще», и оценив экономическую пользу кооперативов, мужики благосклонно относятся к предлагаемым социалистами благам, как-то бесплатному образованию и медицине. Но и не более!

Государство у нас вырисовывается скорее социал-демократическим, притом с явственным пониманием и скорее даже – превалированием интересов национальных, а никак не интернациональных, что крайне огорчает высоколобых. Я лично этим не огорчён, воспринимая скорее как данность, ну дальше, как говорит дядя Фима – будем посмотреть!

* * *

– Да где же ты… а чорт! Переезд этот…

Найдя наконец нужные бумаги в одной из многочисленных коробок, захламляющих мой новенький кабинет, я заспешил в конференц-зал посольства.

ЮАС выкупил недавно здание под посольство в аристократическом квартале Пале-Бурбон, поближе к министерствам и Национальному собранию Франции. Дело даже не в престиже, хотя в международных делах без учёта подобных вещей никуда, каким бы надуванием щёк этот самый престиж не казался человеку несведущему.

Всё гораздо проще и прозаичней, и возможность для рядового сотрудника посольства вот так вот запросто забежать в расположенное рядом министерство, очень существенно сокращает время прохождения каких-то документов по инстанциям. А время – деньги, и на государственном уровне – немалые. Ну и само собой, личные контакты налаживаются не только проще, но и естественней.

Здание огромное, а поскольку большая часть делегации вернулась в Африку, пропал привычный уже эффект цыганского табора. Мраморные каньоны давят на сознание своими просторами и безлюдностью, и хотя умом понимаю, что эффект временный, ощущение маленького мураша под микроскопом естествоиспытателя всё же присутствует.

Всех сотрудников посольства осталось меньше сорока человек, а через полгода-год будет и того меньше, притом существенно. Франция для нас важна, являясь одним из основных партнёров ЮАС, но держать «раздутые» штаты мы не можем даже ради стратегического партнёра. Нас попросту мало…

После англо-бурской все мало-мальски амбициозные и дельные, желающие притом послужить стране на ниве дипломатии, получили должности послов, атташе, консулов… Etcetera[68]. Все!

Франция, Британия… да-да, куда ж без неё… Германия, Австрия, Российская Империя, США и Мексика, Бразилия и Аргентина, Япония и… все-все-все, включая южно-американскую мелочь! ЮАС заинтересован не просто в установлении дипломатических отношений, а прежде всего – в налаживании экономических связей.

А всех нас, включая африканеров и натурализовавшихся иностранцев, чуть более полумиллиона. Совсем, мягко говоря, немного.

Потому-то дипломатические должности получают подчас едва ли не случайные персонажи, но куда деваться? Говорить об этом не принято, но за исключением ряда ключевых стран, консулами, а порой и послами, назначаются люди, хоть сколько-нибудь на то пригодные, и…

… самое главное – желающие ехать! Есть у человека экономические интересы в Чили? Готов ехать? Хвала Господу, мы нашли посла!

Бывает и семейный подряд, когда глава семейства направляется послом, а старший сын – военным атташе, если он хоть немного «натягивается» на эту должность. И чорт его знает, что из этого выйдет…

С Францией та же история, хотя отбор, разумеется, был несколько пожёстче, чем в Парагвай. Если Де ла Рея мы «продавили» на должность посла, то все остальные сотрудники посольства назначались по принципу деловых или иных интересов в этой прекрасной стране, ну и разумеется, мало-мальских дипломатических амбициях и талантах. Варианты встречаются – ну очень интересные!

Я наконец-то получил кабинет, причём даже с приёмной, но пока без секретаря. Всерьёз думаю нанять кого-нибудь из русских политэмигрантов, ибо плюсов в таком найме масса, но – только если выберу – правильно!

Найти крепкого гуманитария несложно, гимназии в Российской Империи на гуманитариях, собственно, и специализируются. А технические вопросы? То-то… загвоздка! Скорее всего, придётся брать двух, как бы ни противилась душа раздуванию бюрократического аппарата.

По соседству обосновался Санька в ранге первого, и пока единственного, помощника атташе по культуре. Без секретаря! А тоже ведь – надо. При своих талантах, брат не то чтобы блещет грамотностью, и умения вести документацию за ним не наблюдалось.

Планов по культурной линии у меня громадьё, и должность его отнюдь не синекура, особенно с учётом моей занятости на заводе.

Между прочим, не жлобство, а политическое дело! Уж на что я не хотел браться за производство, но когда наседает Вильбуа-Марейль с одной стороны, и Сниман с другой, а Дзержинский отбивает по закрытым каналам телеграмму о «неоценимом опыте» и намекает на неких «товарищей», которым нужно внедриться в промышленно-финансовые группы Франции, то хрен там откажешь! Нет, если бы попробовали приказать… но они, суки, просят!

Благо, строительство корпусов и хозяйственная деятельность на за́мах, я только контролирую общий ход работ, ну и задаю попутно вопросы, подчас откровенно «малышовые». Сам это понимаю, но что делать, если специалист за пять минут может рассказать лучше и больше, чем я узнаю за несколько дней чтения нужных книг.

Для начала, нужно понимать, где брать эти самые книги, и иметь какую-то базу, дабы сразу вычленять суть, пропуская вторичное. И время, время… где б его одолжить, пусть даже под проценты!?

Мне осталась техническая сторона вопроса, и де-факто я скорее главный инженер, скорее даже генеральный конструктор и технолог в одном лице. Попытки контролировать подчинённые не опротестовывают, но вздыхают подчас весьма выразительно, отчего бывает весьма неловко, но…

… где я возьму такой вот опыт за чужой счёт? Инженера- строители, подрядчики, экономисты, юристы, профсоюзные деятели и прочие, прочие… имя им – легион! Вернусь домой, буду хотя бы знать, куда смотреть в документы и при выполнении работ, ибо у меня – шахты! И университет не построен.

Нынешнее моё директорство скорее рекламный ход, призванный подстегнуть воображение французов, а по возможности и всей мировую общественность. Отчасти получается. Я пока на слуху, и по планам компаньонов, в ближайшие годы лицом фирмы предстоит быть именно мне.

Подозреваю, что решение это аукнется не раз попытками слить неудачи общие на вполне конкретного меня, но готов заранее к подобному развитию событий. Я бы даже сказал – готовлюсь. Кто, где, с кем… компромат и шантаж как основа добрососедских отношений!

Жаль только, Мишка всё-таки уехал в ЮАС со Сниманом, его советы по этой части были бы куда как к месту! Ну да что об этом теперь… Адъютант командующего армией ЮАС, да в его-то годы, это серьёзная заявка на будущее лидерство. Пусть не единственный, да и подводных камней в этой должности предостаточно, но руку на пульсе Армии держать надо.

Сниман пусть и союзник, но у его фракции есть и свои, отдельные интересы. Ну и так… пусть привыкают африканеры к Мишке.

Луис Бота, вон, при всём том, что официально возглавляет противную фракцию, именно что к Пономарёнку относится хорошо, а такое отношение президента дорогого стоит! Через убеждения Бота не перешагнёт, но…

… а вдруг?

Дождавшись, пока Де ла Рей закончит собрание и начнёт собирать бумаги, я заскочил на трибуну.

– Посол… – дёргаю подбородком в сторону кафедры, – разрешите?

Коос отмахнулся, как от мухи, буры вообще не страдают чинопочитанием, тем более среди своих.

– Господа! – прерываю начавшийся гомон и расхождение народа, уже начавшего вставать с кресел, – Минуточку внимания! Готов первый отчёт по операции «Катакомба», прошу задержаться всех причастных, ну и если кому интересно, тоже можете послушать.

Остались почти все, в том числе и Де ла Рей, усевшийся в первом ряду, с Матвеевым по левую руку. Закурив, посол с военным атташе принялись обсуждать какие-то свои дела, поглядывая изредка на трибуну. Я же при помощи Саньки развешивал диаграммы, фотографии и прочие показатели.

Добрая половина из них – ни к чорту не нужна, но что-то вставлено просто потому, что людям интересно и нужен ворох такой вот наглядности, а что-то – с расчётом на чужие глаза и уши. Лапша.

– … поддержка полиции, пусть и символическая из-за Выставки и дикой загруженности ажанов, сказывается самым положительным образом. Добровольцы с большой охотой идут под наше командование…

– Пусть привыкают! – весело выкрикнул с места Корнелиус Борст, переехавший недавно в Париж, имея наказ отца:

«– Раз уж решило картинки рисовать, то научись делать это лучше всех в Африке!»

… а пока молодому африканеру кружит голову воздух Франции, и да – ляпает иногда… всякое. Почти тут же осознаёт, и краснеет густо. Да, вот как сейчас!

– …и на карту нанесено много новых участков, – продолжаю я, – Фотографии… господа, задёрните, пожалуйста… благодарю!

На белом экране высветились фотографии, и хотя добрая половина собравшихся не раз и не два участвовала в исследованиях, а прочие спускались хотя бы по разу как экскурсанты, смотрели и обсуждали увиденное весьма живо. Всё ж таки немалая разница между плохо освещёнными, сырыми, и нередко вонючими подземельями, и красивыми картинками, с подобранными кадрами и выставленным светом.

– Во-от туточки… да назад прощёлкай, торопыжка! – засердился Матвеев, и тут же продублировал фразу на африкаанс, далее не сбиваясь уже с государственного языка:

– За полсотни метров до того труп нашли, так что чуть не задохлись от вони, пока фотографии снимали. Так что… – выпустив клуб дыма, военный атташе пожал плечами, – когда говорят о здешнем отребье, как об обитателях дна, это ни разу не аллегория.

Со вкусом потоптав здешнюю полицию, которая совсем мышей не ловит, принялись рассматривать следующие снимки и сопровождавшие их истории, если таковые имелись. Наиболее интересные фото-факты передаются в газеты, так что «инициатива буров» встречает у горожан самый приязненный отклик. Парижане раз и не два показывали нам входы в катакомбы прямо из подвалов жилых домов, рассказывают городские легенды и охотно служат проводниками.

Полное понимание встречает и причина операции, выставленная нами на поверхность. Месть в их глазах может и не вполне законна по Букве Закона, но абсолютно оправдана по Духу.

Африканеры воспринимаются обществом как некий «коллективный медоед», со своеобразным пониманием библейских истин. С десяток стычек, во время которых парни без малейших колебаний стреляли или брали в ножи парижских апашей, всякий раз выходя победителями, только подтвердило это мнение.

После собрания, подцепив под локоток и интересно бубня в ухо, Матвеев довёл меня до кабинета.

– Невеста? – присаживаясь, поинтересовался он, глянув мельком на фотографию, стоящую у меня на столе.

– Да, Эсфирь, – чуть улыбаюсь. Скучаю, сил нет… а куда деваться? Ей учиться надо, а не по Парижам разъезжать. Да и не разъездишься особо, право-слово! Надя хоть и отошла, но врач ка-те-го-ри-чес-ки не рекомендует ей менять ни обстановку Дурбана, ни окружение. А Фира для неё – якорь… так-то. Иначе снова – вплоть до клиники.

– Эсфирь… – повторил атташе задумчиво, – библейское имечко. А што, русских не нашлось?

В чуть прищуренных глазах деланная простота, но вот чую, не всё так просто! Поэтому…

… как бы равнодушно пожимаю плечами и бросаю давно обкатанное в голове морской галькой:

– У баб одна национальность – бабья!

– И то верно, – соглашается коммандер чуть задумчиво, и кажется, искренне, – испокон веков так было.

– Для меня, – расставляю точки над «Ё», – есть свои и чужие, а кто там из них кто по национальности и вере – плевать! Эсфирь с Пессой Израилевной – безусловно свои, но рвать жилы за-ради Иудеи вообще не стану ну вот ни настолечко!

Вытянув руку, раздвигаю большой и указательный палец так, что между ними едва можно вставить спичку.

– А вот за иудеев конкретных, – добавляю, давя глазами в глаза, – порву всех.

– Ты могёшь, – кивнул Матвеев, не пытаясь играть в гляделки.

– Ладно… – он пошевелился на стуле, устраивая седалище поудобней, – давай-ка о катакомбах поговорим. Раз уж взвалил на меня свою придумку с тайниками, то давай, помогай шевелить мозгой!

Началось нудное, тягучее обсуждение деталей, сверка планов и схем, планирование и прочее, а в голове у меня, где-то сильно на заднем плане, вертелась мысль…

… к чему эти вопросы о Фире?

Глава 33

Авиашоу в Ле-Бурже превзошло все ожидания устроителей. Свыше полумиллиона проданных билетов окупили с лихвой расходы, сделав немыслимую совершенно выручку[69]. Билеты, сувениры, фотокарточки и открытки, «авиационные» рестораны и чорт знает, какой только ерунды не придумали предприимчивые французские дельцы!

Интерес колоссальный, репортёры единодушно утверждают, что Париж переживает необыкновенный наплыв туристов, которого не было за все месяцы Выставки. Не знаю, насколько это правда, но даже если журналисты преувеличивают, то право слово, не слишком!

Это не первый наш полёт во Франции, но тогда, в сентябре, мы провели показательные выступления исключительно почти перед военными, по настоянию оных. Информация, разумеется, просочилась, но скупо и недостоверно.

Люди в погонах, как водится, играли в свои игры, занимаясь не только и даже не столько обеспечением безопасности государства, сколько делёжкой постов и ресурсов. Военное ведомство Франции переживает не самые благоприятные времена, в том числе и в плане здорового патриотизма.

Отголоски этой золотопогонной драчки долетали до нас не только через передовицы газетных страниц и скупые заметки некрологов, но и через недопущение полётов вообще. Победу одержала фракция «технократов», но как я могу судить, скорее «по очкам», чем «нокаутом». Генералы, умудрённые сединой и маразмом, решили наконец, что такое чудо-оружие им нужно, и убедившись, что мы можем их этим самым оружием обеспечить, дали отмашку.

Авиации предстоит стать не только двигателем прогресса, но и своеобразной дубинкой, которой будут размахивать питекантропы в дипломатических сюртуках и военных мундирах. Недельное авиашоу, приуроченное к концу выставки, должно продемонстрировать не только полное превосходство военно-промышленного потенциала Франции, но и стать козырем на завершающем этапе целой кучи переговоров, в том числе и с Российской Империей.

Схема довольно сложная, но в ней нашлось место и интересам Русских Кантонов, ибо куда ж без нас, да при нашем участии? Речь прежде всего идёт о прекращении репрессий по отношению к участникам восстания. Ну и разумеется – облегчение паспортного режима и выезда за пределы Империи представителям крестьян и мещан. Для нас этот вопрос особенно болезненный.

Огорожено огромное поле, с дощатыми ангарами для самолётов и помещениями для обслуживающего персонала. В кратчайшие сроки выстроены трибуны, навесы и огромные табло для удобства публики. Не забыты и клозеты, дежурят медики и пожарные, повсюду бравые ажаны и военные в парадной форме.

Событие даже не года, а – века! Так, по крайней мере, утверждает пресса.

Продавцы сувенирной продукции, еды и напитков без устали бегают вдоль рядов, и…

… я имею с этого свой маленький интерес!

Как один из организаторов и бенефициаров, получу свою долю прибыли, и не самую маленькую. Долю прибыли имеют и пилоты, причём заранее обговорена не сумма, а именно что процент.

Мы четверо, а вернее, пятеро, делаем вид равнодушный, ну а новички, натасканные наскоро по упрощённой программе, горят предвкушением полёта, гонорара и конечно же – славы.

Гонорар у них такой же урезанный, как программа полёта, но и это…

… суммы!

В небе – аперитив, к полётам допущены все желающие, способные поднять в воздух летательный аппарат и собственно, имеющие его. Дверца ангара приоткрыта, я хорошо вижу происходящее, и…

… каких только уродцев там нет! Но летают, подчас вопреки всем законам если не физики, то уж точно – здравого смысла!

Какие-то многоярусные воздушные змеи, птицеобразные, махолёты и Бог весть, что ещё!

Казалось бы, фотографии моих летадл, пусть и без особых подробностей, давно пропечатаны в газетах. Бери, пользуйся! Не-а… у них тут своя атмосфера. Чорт их знает…

Хотя есть и подражатели, порой почти удачные. То бишь принцип аэродинамики они ещё не ухватили, но уже смутно понимают, что он, принцип то бишь, имеется.

– Куда же ты… – переживает Илья, глядя на очередного Икара на высокохудожественном летательном аппарате, – да что ж ты…

Он крестится, когда становится ясно, что – всё… Не первый за сегодня Икар, и боюсь, не последний.

Недоумков на недоделках выпустили для контраста, чтобы потом вожаки французской стаи могли колотить себя в грудь, оглашая джунгли рёвом победителя, потрясая «Фениксом». Это наша дубина, наша! У нас самая большая палка в лесу!

Духовой оркестр беспрерывно играет марши, а и вот она – Марсельеза! Снова. Служитель подаёт знак, что наконец-то настал наш черёд.

Санька пихает в рот конфету, комкая фантик, и выходит вслед за мной, весьма вольно трактуя строевой шаг.

«– Улыбаемся и машем!» – мелькает в голове вместе со странными кадрами, но да…

С одухотворённым видом слушаем сперва гимн Франции, затем и ЮАС. Наконец, оркестра замолкает, и приветствия толпы оглушают нас, накатываясь штормовой волной.

Мегафон перекрикивает толпу, представляя нас по старшинству.

– Геор-р… – надрывается голос с неба, перечисляя после имени «военные» прозвища, на чём настоял Вильбуа-Марейль, – Панкратов!

«– Чисто произнёс» – отмечаю я машинально, нервничая под взглядами десятков тысяч глаз, но мегафон орёт дальше, и наконец…

– Этьен Мария… Тома́! – и толпа взрывается восторгами. Свой! Француз! Успокоиться не могут минуты две, на что марселец смущённо пожимает улыбается, повернув ко мне голову. Отвечаю ему улыбкой, ибо вот уж о чём, но о славе беспокоиться… ха!

Марселец должен был плыть вместе с Санькой, но дядя Фима, прекрасно понимая за политику и бизнес, через третьи руки сделал Этьену прогулку на трофейную алмазную шахту. Она уже да французу, но этот небесный полупоц даже не удосужился пометить территорию, освятив, так сказать, водой из собственного сосуда.

Ви мине скажите, он после етово вообще нормальный? Пришлось делать одну большую интригу и много маленьких, но мы его таки да на собственное имущество!

И шо ви таки думаете? Этот шлемазл нашёл-таки алмаз, который я потерял посредством дяди Фимы! Большой и красивый, он был мине особенно дорог, но если надо, то кто я такой против общево дела?

В итоге Тома́ получил алмаз чистой воды и брульянтовую лихорадку, задержавшись на принадлежащей ему шахте ещё ровно настолечко, штоб не портить нам игру! Мине немножечко неловко за снятые политические сливки, но скажу по маленькому большому секрету – не слишком и да!

Потому что Этьен получил бы на приезде в тогда, а не в потом, только немножечко пораньше славы, и на этом всё. А мине надо было для всей Русской Фракции, и немножечко – для отдельных бизнесов!

Оно если совсем на ушко и по секрету, то если бы я не да с брульянтом, то козырный интерес Русских Кантонов на пару с Францией был бы сильно немножко поменьше, вплоть до полново нет! С политикой, оно завсегда так, и при всём моём желании, нельзя отмыть Россию от налипших на ней Романовых, не испачкав как следует рук.

Нехватку славы, если он за неё да, я компенсирую Тома́ долями во вкусных и интересных делах, так што ша – Совесть! Замолкни!

Оркестр начинает играть марш авиаторов, и под офранцуженный перевод и бодрую музы́чку, мы направляемся каждый к своему самолёту. Генерал хотел было заставить нас идти гимнастическим шагом, но мы померились с ним хотелками, и моя оказалась больше, толще и твёрже.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью[70],

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор…

Механик, играя на публику, отрепетированными движениями крутит стартёр, и «Феникс», собранный целиком из французских деталей, руками французских рабочих (комментатор заостряет на этом особое внимание, захлёбываясь от восторга слюной), начинает разбег по выровненному полю. Ручку на себя…

… взлёт, и шум мотора заглушается рёвом толпы!

Несколько минут я кружусь над полем, взлетая то в самые небеса, то опускаясь к трибунам, и каждое действие вызывает дикий совершенно восторг публики. Потом ко мне присоединяется Санька, Илья, Адамусь и…

… я морщусь, опасаясь оглохнуть.

– Тома́, Тома́! – неистовствует толпа, и мы впятером изображаем нечто вроде воздушного балета, очень неуклюжего… но другого-то никто не видал!

Наконец, взлетают наши недоучки один за другим, и я крещусь, искренне благодаря Боженьку, что никто не разбился при взлёте! Полёт их – момент чисто политический, по-хорошему, французам ещё на планерах учится, но… надо.

Кое-как изображая массовку, стажёры грозною гурьбой полетали за нами, и тяжело приземлились. Каждый… каждый при посадке скозлил!

Мы же прошлись над полем, отработав по очереди бомбометание. Профанация чистой воды! Театральщина!

… восторг…

Взлетаем, садимся, стреляем из пулемёта и бросаем флешетты, эвакуируем раненного с поля боя и кидаем условному командиру отряда (коего изображает граф Вильбуа-Марейль) документы с привязанным вымпелом. Потом – речь…

… и я говорю, говорю… Потом наступает черёд Тома́, а потом – банкета. Сменив пропотевшие рубахи, мы натягиваем регланы, и в таком вот живописном виде фланируем среди самых именитых гостей, которые заплатили за это оч-чень немалые деньги!

К услугам тех, кто заплатил побольше – мы пятеро, поменьше – стажёры. Важные ходят, глаза фонарями светятся… ну-ну…

А мы – нарасхват!

– Георг, скажите… – даме, по-моему, всё равно о чем, лишь бы поговорить со мной, а потом – в плоскость горизонтальную. Трофей! Я.

– Мадемуазель… – склоняюсь над ручкой, дабы скрыть шевеление в штанах, ибо они хоть и не лосины, а галифе, но – видно. Впрочем, за грех это не считается. Да и дама она вполне… хм, ебабельная.

– Мадам, – поправляет она с придыханием, шевеля грудями в декольте.

– Да что вы говорите?! – удивляюсь почти искренне, пялясь на богачество, – Вы так свежи…

«– Для своих тридцати пяти», – но что мне, комплимента жалко? Понимаю прекрасно, что большинству из них нужен не я сам, а слухи о том, что я – трофей некоей дамы, и моя голова…

… ну или столь же метафорическое нижнее бельё, висит у прелестницы на видном месте в зале для охотничьих трофеев.

Мадам пахнет хорошим парфюмом и немножечко потом, а ещё – самкой. Ну… может быть, сильно пото́м, после этой чортовой Авиационной недели!

Обмениваемся визитками, немножечко воркования, и снова – броуновское движение по залу. С каждым из гостей пообщаться не выйдет, их почти шестьсот человек, но стремиться к этому надо! Дело не только в цене, но и в уважении, а ещё – в связях.

Люди в ресторане собрались очень непростые, и такое вот непринуждённое общение может дать очень многое если не прямо сейчас, то потом. Понадобиться обратиться, а мы уже знакомы, пусть и формально.

– … постарайтесь не моргать, – командует фотограф, ныряя под чорное покрывало, и я, улыбаясь, жму руку промышленнику во фраке…

… милой даме…

… мальчику лет десяти, взирающему на меня круглыми глазами, как на ожившего персонажа сказки…

… и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь…

Фотографии одиночные и групповые, и надо ведь не просто стоять и улыбаться, а говорить не слишком дежурными фразами, играть мимикой, быть если не остроумным, то как минимум – приятным в общении. И так – неделю!

«– Сегодня только четвёртое октября», – и до тошноты! Но улыбаюсь! Терплю.

… распорядитель говорит что-то, и я только реакции гостей понимаю, что пришла пора рассаживаться за столы. Оживлённо беседуя, народ начал рассаживаться.

– … месье президент, – бормочу этикетно, – какая честь для меня…

– Ну что вы, Георг, – улыбается тот, – вы Рыцарь Неба, а я всего лишь слуга народа…

Обменявшись комплиментами, усаживаемся наконец. Благо, Лубе меня представляли, хотя по сути и на бегу. Робости никакой, слишком я для этого устал. Ну, президент Франции, министры, генералитет…

… и я понимаю, что будет разговор. Именно сейчас, пока я устал и на взводе. По душа́м.

Дежавю…

Глава 34

– Нет, нет и ещё раз нет! – в такт своим словам луплю по подлокотнику кресла, обтянутого телячьей кожей. Спорим жарко, до хрипоты, до пота, сорванных галстуков и полного чинонепочитания.

За две недели, минувшие с того достопамятного разговора с президентом Франции на банкете, утекло немало воды. Привык уже к присутственным физиономиям[71] оппонентов, но нет-нет, приходится напоминать себе, что и я отныне – лицо официальное, отчасти даже – избыточно официальное.

Спорим в министерских кабинетах, в гостиных Жокей-клуба, в Генеральном штабе и на производстве. Закладывается основа Воздушного Флота Франции, его стратегия на десятилетия, и я – у истоков.

До оторопи, до дрожи… а деваться некуда, союзники! Слишком много у нас завязано на Францию, и потому играем настолько честно, насколько это вообще возможно в заведомо шулерской игре.

Правда, только правда и ничего, кроме правды! Но…

… не вся, и непременно – под нужными углами. Нужными нам.

– … ещё раз повторяю, – надрываю голос, ёрзая затёкшей ногой по драгоценному персидскому ковру, устилающему пол из английского дуба, – я в принципе не против экспериментов в авиации, я против того, чтобы проводить их за государственный счёт! Имеющийся у нас «Феникс» на ближайшие годы полностью удовлетворяет нужды армии…

– Не согласен, месье коммандер! – привстав в кресле, перебивает меня молодой военный инженер в звании капитана, один из свиты Вильбуа-Марейля и имеющий репутацию «дарования», – При всех своих достоинствах, «Фениксы» не являются венцом эволюции!

Голос его подрагивает от эмоций, глаза горят, нафабренные усы в радзыбку… чисто кошак перед дракой!

– Я и не утверждаю этого! – вздёрнув подбородок, парирую хлёсткую фразу, и отмечаю машинально, что члены Жокей-клуба, где проходит этот разговор, относятся к нашему спору, как к спортивному состязанию, икажется даже, делают ставки, – Я говорю лишь, что на ближайшие годы эта конструкция достаточна для имеющихся нужд. Не экспериментировать, а отлаживать технологии, удешевляя и упрощая производство, и совершенствую уже имеющуюся модель! Учить рабочих, инженеров и технологов, наконец – отработать взаимодействие с армией…

Прерываю речь, отпивая воды из стоящего рядом стакана.

– … и лишь потом, – чуть подаюсь вперёд и приглушаю голос до оттенков доверительности, – собрав воедино данные, идти в нужно направлении. Эксперименты сами по себе бессмысленны! Не экспериментировать «вообще», а подстраиваться под конкретные запросы армии, почтового ведомства, жандармерии и пожарных.

Вильбуа-Марейль – арбитр в этом споре, хотя и пристрастный. Внушительный пакет акций авиационного завода в Ле-Бурже, приобретённый без особой огласки, через третьи руки и на третьих лиц – с одной стороны…

… и служебные обязанности человека, отвечающего за авиацию Франции. Коррупция… как много в этом слове[72]…

Не менее пристрастны члены Жокей-клуба, в коллективной собственности которых порядка шестидесяти процентов акций. Казалось бы, они должны обеими руками держаться за проверенные технологии «Феникса», но…

… есть нюансы. Авиация сейчас – тема номер один в разговорах, и можно… о, как много всего…

Сладко сжимаются сердца взяточников и казнокрадов. Плямкают губами во сне бюрократы, предвидя расширение и углубление штатов. Военные грезят о чинах и орденах за…

… внедрение…

… освоение…

… прочее…

Всего и вся не понимает никто, но все твёрдо знают – денег в этой отрасли в ближайшее время будет много. Нет, не так… МНОГО!

Удачная конструкция, и изобретатель оной будет немедля увенчан лавровым венком и вечной славой на ближайшие год-два, а бенефициары получат своё, будь то деньги, политическое влияние или нечто иное.

Не слишком удачная… что ж, неудачи естественны, ведь сейчас Заря Авиации! Не ошибается только тот, кто ничего не делает! А деньги…

… списать, и если они государственные – легко! Особенно если ты – при власти, или и есть – Власть!

– … создание школы, месье! – я уже ощутимо похрипываю, – Детей нужно научить сперва читать, писать и четырём действия арифметики! Только потом им можно рассказывать об отрицательных числах и геометрии Лобачевского!

– Возражаю! – капитан отметает мои слова, не успев дослушать, – Отказывая изобретателям в субсидиях, мы обрубаем крылья возможным Икарам, кастрируем творческое начало французского народа!

Сравнение… дёргаю щекой, но слушаю инженера, ибо в споре рождается истина… верно?

– Порыв! – рубит воздух француз, и лица слушателей становятся задумчивыми. Хмыкаю, но оспаривать не пытаюсь, ставка французской армии, да и нации в целом на «порыв» стала чем-то фундаментальным в последние годы.

Оспаривать можно тет-а-тет, но не вот так… не поймут. Не захотят. Если уж военная доктрина основывается на «порыве», являясь сугубо наступательной!

– Да, порыв, – с вызовом повторяет капитан, – Я осознаю все недостатки этой стратегии, но нужно же учитывать психологию нации?!

Хмыкаю задумчиво, слегка поддаваясь под напором.

– Представьте… – он обводит взглядом присутствующих, – десятки, а возможно – сотни изобретателей, ринувшихся в авиацию! Да, будут ошибки и провалы, но будут и взлёты!

– Эти взлёты слишком дорого обойдутся государству, – отвечаю негромко.

– Месье коммандер… – капитан смеётся, – простите… я смеюсь не над вами, а над самой ситуацией. Разумеется, дорого! Здесь вы правы, но…

Он подаётся вперед, – … попробуйте представить не Русские Кантоны и даже не Южно-Африканский Союз, а Францию! Страну с несоизмеримо большей экономикой и промышленность! Страну…

… и я позволяю себя уговорить, отдельно оговорив, что на моём (!) заводе все эксперименты будут идти за счёт заказчика и по предоплате.

Выдох… стратегия развития Воздушного Флота Франции вчерне – принята! Потом будут ещё технические вопросы, и я непременно зафиксирую документально весь свой скептицизм и попытки сопротивления. В конце концов, я всего лишь консультант…

… ведь так?!

– Домой, – кинул устало шофёру, выйдя из клуба и усевшись в авто. Кажется даже, задремал по пути…

– … шеф, – меня тряхнули за плечо, – приехали.

– А? – озираюсь заполошно, – И правда!

– Отдохнуть вам надо, – качает головой Ведри́н, облокачиваясь с папиросой о крыло «Пежо», наслаждаясь ноябрьским солнцем и взглядами прохожих. В Париже меня знает каждая собака, и Жюль ощущает себя не столько даже шофёром, сколько оруженосцем. Очень толковый и хваткий парень, поэтому…

– В небо хочешь? – спрашиваю в лоб.

– А?! Кхе-кхе… – и судорожные кивки с внезапно заслезившимися глазами.

– Для начала курить бросай… – и папироса тут же летит под ноги, а взгляд… ну только что хвостом не машет, но только за неимением!

– Пошли!

– А… – он озирается на автомобиль.

– Не украдут! Хм… не в Тампле, – уточняю на всякий случай.

– Я мыться, – предупреждаю Жюля, захлопывая за ним дверь, – а ты… да скинь куртку! Вон бумага, ручка… пиши заявление о приёме в стажёры. Про испытательный срок помнишь?

– Как же! – кожаная куртка летит на пол, и тут же, суетливо, подбирается и вешается на вешалку. Ладно, не буду смущать…

Потом мы долго беседовали, я за чаем, он за кофе. Будущий пилот, неловко сидя на стуле, глотал подсовываемые бутерброды, как не в себя, будто от аппетита зависит – приму я его, или нет.

– … да, в Сен-Дени…

– … братья? Эмиль и Фернан…

Получасом позже, сытого и сияющего от открывающихся перспектив, Ведрина выдворил из квартиры бесцеремонный Матвеев.

– Не дело это, без телефона, – пробубнил он, плюхаясь на стул напротив и подвигая к себе колбасу и хлеб. Только затем он соизволил снять широкополую африканерскую шляпу, уложив её на соседний стул, – Да чай поставь, што ли! Хотя нет… кофию давай! Привык, понимаешь ли, в Африке! Хорошева чаю там не вдруг достанешь, а с кофием проблем и не упомню.

– Не евши ещё севодня, – проговорил он с набитым ртом, поясняя такую нахальную прожорливость, – Ты давай-ка… рассказывай!

– С телефоном решается, – достаю кофемолку и начинаю вращать ручку, – сейчас жильё присматриваю. Дом думаю…

– Кхе! Ишь ты!

– Чево ишь, чево ишь?! – бросаю молоть и втыкаю руки в бока, – Сам будто бы беднота! Кто пайщиком у Бляйшмана, и чьё там фамилие Матвеев? Ась?!

– Да што ты! Што ты! – замах руками военный атташе, – Я и сам подумываю, эт я так!

– Ну и я… так, – снова берусь за кофемолку, – многоквартирный думаю купить.

– А-а… – проникается он, – чтоб всех… так? Собрать?

– Угу, – но уточняю, – при необходимости. Мне-то особняк не нужен, не собираюсь приёмы устраивать.

– А если вдруг и да, – перебиваю заехидничавшего рожей Матвеева, – то мне и посольства хватит!

– Кхе! – давится тот колбасой, – И где же?

– Знаешь… – оценив помол на глаз, как достаточный, высыпаю в турку, – в Тампле!

– Кхе… – озадачивается военный атташе.

– Да знаю! Не престижный район, эмигрантский. Но! В центре Парижа! И дёшево.

– А если, – он перестаёт жевать и озаряется задумчивостью, – вложиться? А?! Ты, да я, да мы все… потихонечку, через третьи руки? Глядишь, уже не жиды с арапчатами и полячишками, а свой брат-русак! Да помню я, помню! Не смотри так грозно! Я ить подумал потом, и тоже – Фима-то, он свой, хотя и тот ещё… кхе… Но есть свои жиды, а есть просто жиды! Ну… ты меня понял.

– Понял, – не отрываю глаз от турки, собравшейся закипать, – хорошая идея. Если не задуркуем, можно будет задёшево половину Тампля скупить, и будет здесь уже русский квартал.

– Да! – опомнился Матвеев, – Я к тебе што пришол-то?

Достав из-за пазухи бумаги, он сдвинул еду, и расстелил их на столе.

– Вот туточки, – водил он пальцем по карте с отмеченными крестиком домами, – вход в катакомбы аккурат в подвале, и про него только хозяйка, карга старая, и помнит! Случайно вышли, можно будет через подставных лиц выкупить. А?!

– Бельвиль… хм…

– Зато дёшево! – отрезал Матвеев, – Я чай, бюджет у нас на это дело не резиновый, а свои денежки тратить, так и закончатся быстро! Да и неча приучать чиновников надеяться на чужие деньги!

– Да я не потому… наоборот, рад!

– Да? – уставился на меня военный атташе подозрительными глазками.

– Канешна! Бельвиль, Тампль, Монмартр – первое дело для нас! Народишку много ходит, так што потеряться, ежели што, не трудно. В толпе-то!

– Монмартр, говоришь… а! Вот он! – на окрестованную карту легло несколько фотографий, – Тоже вроде как никто не знает.

– Почти никто, – поправился Матвеев, независимо дёрнув плечом на мой скептицизм.

– И много этих почти?

– Уже… – он вытащил часы из нагрудного кармашка, – и совсем никого.

– Даже так?

– Ну… – Матвеев дёрнул плечами, – а неча было за ножик в катакомбах хвататься! Ишь, хваткий! Ну и тово… с пристрастием. Сейчас должны уже остатних членов банды, и тогда уже – точно никто!

– Ага… ладно, – потираю руками глаза, – не вляпаться бы только!

– А… ну, то самое дело? – осторожно осведомляется военный атташе, – С авиацией?

Кусаю губы, но они расползаются в предательской улыбке.

– Ну славе тебе, Господи… – крестится Матвеев, – втюхали!

– Не-не-не! Не втюхали ещё, а только начали! – перебиваю я, сплёвывая трижды через левое плечо, и тут же стуча по столешнице.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – зеркалит военный атташе, – И правда, чево ето я? Пусть они все шишки собирают, а мы, значить, будем готовенькое подбирать…

– Не совсем так, – поправляю его, – точнее даже совсем не так! Они будут заниматься исследованиями, опережающими Время! Лет на двадцать-тридцать… ну и вообще, прожекторством разным… надеюсь.

– А мы так, – задребезжал смешком Матвеев, – на чужих ошибках, да?

– Ох, надеюсь, Ильич… ох, надеюсь…

В дверном замке заскрежетал ключ, и в квартиру влетел Санька, небрежно кидая на пошатнувшуюся вешалку шляпу и пальто. Возбуждённый донельзя, он ринулся к нам, не разуваясь, и вцепился руками в столешницу.

– Нашли! – сдавленно просипел он, склоняясь над столом и принявшись стучать кулаком по столу, свирепо раздувая ноздри.

– Кого?!

– Мишкиных… – сдавленно прошипел брат, приподнимая верхнюю губу в злом оскале, – похитителей! Знаем – кто, знаем – где…

Я мельком глянул на Матвеева, и отразился в нём, как в зеркале. Постаревшее на четверть века, отражение хищно скалило чуть пожелтевшие, но крепкие ещё зубы, а в серых глазах плясали отсветы крови и пожаров.

Глава 35

– Самому-то зачем… – качает головой Матвеев, выдыхая дымом и вцепившись зубами в коротенькую трубочку-носогрейку, – я чай, есть ково послать!

– Надо, Евграф Ильич… надо! – отвечаю, не прекращая гримироваться.

– Надо, надо, надо! – взрывается военный атташе, соскакивая с кресла, – Нормально можешь объяснить, словами?! Или тебе што, стрельбы да резни не хватает? Так скажи, я те охоту организую! Есть здеся любители – на кабана с пикой, так оно всё безопаснее будет.

– А сам-то?! – огрызаюсь я, примеривая на лицо довольно-таки крупное родимое пятно.

– Мне по должности положено, – отрезает Матвеев, падая назад и пыхая дымом, – чай, военный атташе официальный разведчик и есть! Кто будет налаживать сеть? Ась?!

– Ильич! Я тебе русским по белому… сюда приклеить или ниже?

– Ниже… – ворчит он, глядя придирчиво на вылепливаемый облик молоденького и болезненного парижского пролетария.

– Так чево ет я… а! Надо, это не хотелка мальчишеская, а как бы тебе объяснить…

– Словами!

– Охо-хо… – отставив гримироваться, гляжу напоследок в облезлое зеркало и плюхаюсь в соседнее кресло, выбивая пыль тощей жопкой. Массирую виски в попытке простимулировать мыслительный процесс, и каким-то чудом мне это удаётся.

– Я… не чувствую город, понимаешь? Ну то есть… не до конца, што ли… как целоваться через пуховую шаль.

– Экие у тебя забавки, – ворчит он чуть спокойней, – не чувствует он, хе! А оно тебе надо? Ты, я чай, атташе по культуре, а не босяк!

– А разведкой мы с тобой пока впополам занимаемся, – независимо жму плечами.

– Впополам, – хмыкает Матвеев, кидая взгляд на уже загримированного Саньку, безостановочно лузгающего семечки в приступе нервенности, – Твой пополам пока как три четверти моево…

– Это пока, на волне славы, – мне становится почему-то неловко.

– Волне там или… кхе! Всё равно же не по подворотням вербовкой занимаешься!

– До вербовки там ещё как до Китая по-пластунски, но… – барабаню пальцами по подлокотнику, – я тебя понял! Я не вжился в город, понимаешь? Не до конца! Как в готовом костюме, который под тебя ещё не подогнали!

– Та-ак… – кивнул Матвеев поощрительно, окутываясь дымом.

– В Москве или в Одессе я вжился, и знаешь… вот так вот взглянешь бывалоча на человека, и понимаешь, что он из Хамовников, купеческово сословия, и што по характеру говнистый, и го́вна ево – как на ладони! И случись чево там, я знаю куда бечь, к кому обратиться при нужде, и если вдруг кто фараонам продался или ещё кому, то – враз вижу, издали! Чуйкой чую!

– Ну если враз, – пробурчал он, выбивая трубку в грязную пепельницу, – и всё равно…

– Ильич! Ежели мне подурковать просто захочется, без нужды на то, я про охоту на кабана помню! А пока и без кабана… во! – провожу рукой под подбородком, – Одни только ученички в Ле-Бурже чево стоят! Каждый день почти – не понос, так золотуха.

– Н-да?

… и я наконец понимаю, что Матвеев просто боится за нас с Санькой. Основная роль в поимке поганцев легла на меня с братом, и не специально даже, а карты так легли. Мало нас, попросту мало!

Потом да… обзаведёмся своими людьми из местных, которым можно будет довериться если не полностью, то где-то около. Ну и сами обтешемся, не без этого.

Пока же не то чтобы всё грустно, но да – проблемно. Кто-то французский не знает настолько, чтобы сойти за своего, а кто-то – габаритами не вписывается в здешние микролитражные улочки.

Я артистичен и легко сойду за своего хоть по языку, хоть по поведению. Санька с языком ещё подхрамывает, но повадки у него вполне парижские, с поправкой на гаврошистость. Пока рот особо не открывает, всё в порядке.

Вот и выходит, что основная работа – на нас, а группа прикрытия в сторонке. Кто в кафе сидеть будет, ожидая сигнала, кто по магазинчикам прогуливаться, ну а Матвееву…

… хуже всех. Сидеть в полном параде на конспиративной квартире и в готовности вскочить, и мчаться, размахивая дипломатическим паспортом, вытаскивать нас из неприятностей.

Легенды, разумеется, заготовлены на все случае, и проговорены многажды. Но мало ли…

– Ладно, Ильич, пошли мы… – Санька вскакивает с готовностью, ссыпая семечки на истоптанный тараканами стол.

– Ни хвоста ни чешуи! – напутствует Матвеев, и остаётся ждать в грязной конспиративной квартире, пропахшей табаком, дешёвыми женскими духами, запахами табака и немытого больного тела.

Выйдя за дверь, мы некоторое время плутаем по переходам и лестницам, дабы выскочить на улочку совсем из другого дома. Не оглядываюсь, но будто спиной вижу коммандера Матвеева, прижавшегося к окну и выглядывающего нас из щёлки в пыльных, давно нестиранных занавесях.

Шаркая по брусчатке грубыми башмаками, сменившими с десяток хозяев, и засунув руки в карманы курток не по размеру, мы шатаемся по улочкам Монмартра с видом профессиональных бездельников, возмещающих недостаток средств избытком ленивого любопытства. Ни видом, ни повадками мы с Санькой не отличаемся от здешних аборигенов.

Вытягивая небогатой одёжкой едва ли на пролетариев, небрежно намотанными шарфами и общим артистическим видом мы претендуем на некую толику богемности с ноткой парижского дна. Подобных персонажей здесь – как головастиков в придорожной колее, едва ли не каждый второй.

Таких вот, юных, с претензией на артистичность и избранность, полно. Юность очень быстро проходит, претензии остаются, а с талантами… по-всякому. Остаётся привычка к алкоголю и наркотикам, неразборчивость в связях и…

… добывании средств. Юные и артистичные, в зависимости от обстоятельств, с годами становятся сутенёрами и апашами, и лишь очень немногие получают хоть какое-то признание в мире искусства. Иногда и…

… через заднее крыльцо, и это тоже – Париж!

Мальчики, девочки… пристрастия особо не скрываются и даже не осуждаются. Молоденькая, явно несовершеннолетняя любовница или юный «протеже» в некоторых кругах едва ли не норма, и обществом такие отношения воспринимаются вполне лояльно, и это…

… не мой Париж!

Монмартр в его лучших проявлениях беден, но живописен и колоритен, так и просясь на полотно. Дома не новы и нередко с облупившейся штукатуркой, но вполне пристойны, равно как и населяющие их люди.

Есть магазины и магазинчики, скверы и кабаре, нарядно одетая публика и извозчики. Здесь приятно, и в общем-то безопасно прогуливаться, чувствуя некое томление от разлитой вокруг богемности. Можно заводить необременительные знакомства, ссуживая изредка парой франков непризнанного пока гения, и мня себя меценатом.

В сторонке – пустыри с бегающими стаями собак и мутными личностями, тут же – расположившийся с мольбертом художник, старательно не обращающий внимания на грязь бытия. Покосившиеся домишки, гнилые заборы из полуоторванных досок, лужи, экскременты, и нередко – трупы. В основном собак и кошек, но бывает и иначе, притом нередко.

Есть пустыри каменные, зажатые меж домов и заборов. Нет ни травинки, ни скамейки, но есть дети, которым просто негде больше играть. Воробьиными стайками они сидят на камнях или стоят, засунув руки в карманы. Иногда бывает всплеск активности, но ненадолго.

Обветшавшие дома, заселённые так густо, как это только возможно, и из каждого окна, из каждой двери выглядывают скучающие женщины и дети. Редкие деревца, и почти под каждым стоит бездельник, одетый с дешёвым шиком.

Как живут, как выживают…

… становится ясно с наступлением вечера. Монмартр наполняется подвыпившими парижанами, ищущими любви и приключений. Кабаре, ресторанчики, проститутки, развлечения любого толка, что может только предложить нищий квартал, заселённый неразборчивыми людьми.

И мы…

Покружившись по улочкам, я будто нащупал пульс города, и вдохнув парижского воздуха полной грудью, уверенно зашагал в нужном направлении. На кураже!

Нужная вывеска нашлась быстро, на стыке меж районом, избранным для прогулок достопочтенными парижанами, и бедными домишками местных аборигенов. Хмыкнув на слово «Погребок» в названии[73], я сбежал вниз по неровным ступеням, заляпанным всякой дрянью.

Как и ожидалось, погребок оказался заурядным кабаком, и попытки хозяина облагородить сей приют сутенёров и мелкого жулья, успехом не увенчались. Обычнейший, зауряднейший полутёмный кабак, пропитанный запахами табака, алкоголя и неожиданно – кофе. По запахам судя, не совсем уж тошнотик, и то…

Стилизация под Средневековье не самая удачная, но и не сказать, что вовсе уж из рук вон плоха. Грубая мебель, на стенах относительно качественные копии Рубенса, ну и публика…

… вполне Средневековая, здесь хозяин в точку попал. Одеты вполне современно, но нравы – те самые, с «Город на три дня», кострами инквизиции и холерой.

Покосились, но интересоваться нами не стали. Очень уж уверенно мы выглядим, несмотря на сопляческий вид. Впрочем, здесь таких хватает – сопляков с личным кладбищем как бы не побольше моего.

Посетителей пока немного, и можно чётко различить людей едва ли не случайных от тех, кто едва ли не корнями врос в грязные полы, сросшись с выщербленными липкими столешницами. Такие сидят целыми днями, принося хозяину копеешный доход, и став чем-то вроде предмета мебели.

– «Зелёную фею»! – с хрипотцей приказал я бармену, игнорируя ползущую по его грязному воротнику вошь, и подхватив абсент, отправился в дальний угол, разом став для него невидимкой. Достав трубку, набил, и стал курить не взатяг, изображая с Санькой беседу двух «деловых», пуская в ход парижское «арго» ровно так, чтобы обрывки его долетали до соседних столиков. Брат кивал, подавал односложные реплики и пыхал сигарой, вовремя отплёскивая по чуть абсент на пол.

Пару минут спустя ощущение чужих взглядов, сверлящих спину, смазалось, и я немножко расслабился, наблюдая за колоритным окружением. По левую руку от нас сидела потрёпанная жизнью и алкоголем разнополая парочка, чьи мятые лица можно было помещать на плакат о вреде абсента.

Неряшливого вида мужчина с клочковатой бородёнкой и мешками под глазами не обращал ни малейшего внимания на свою несвежую спутницу, сидевшую в алкогольно-наркотической прострации[74]. Женская руина, нестарая ещё, вызывала ощущение какой-то плесневелости и скорого конца, а её скверно заштукатуренный фасад местами облупился, обнажив желтоватую кожу. Впечатление от обоих тягостное, а скорее даже брезгливое.

– Живописная парочка, – задумчиво хмыкнул брат, беззастенчиво делая наброски. Останавливать его не стал, здесь такое поведение – норма.

Покосившись направо, встретился взглядом с сутенёром, чьи нездорово блестящие глаза поведали об употреблении кокаина. Немолодые спутницы его, одетые нарядно и безвкусно, сияли симметричными фонарями и безусловной, какой-то собачьей любовью к своему одутловатому повелителю.

Меряться взглядами с ним не стал, скользнув глазами мимо него, на сём и заглохло. Так и сидели в тупой прострации, делая зарисовки, да изображая всё большую степень опьянения, окружёнными клубами табачного дыма, смешивающегося с нечистым воздухом.

Дневной свет нехотя проникал через маленькие оконца, расположенные под самым потолком. Когда сумерки стали сгущаться, хозяин заведения зажёг несколько ламп на стенах, и неверные тени галюциногенно заплясали в погребке.

– Они, – пхнул меня брат ногой под столом, и я боковым зрением увидал двух относительно благообразных крепких мужчин средних лет, одетых скорее как небогатые мелкие служащие, нежели преступники. Своеобразный типаж их лиц, какой-то международный, с привкусом порта и контрабанды, можно отнести к любой из европейских стран, и ни к одной из них разом.

Рослые, крепкие, потрёпанные жизнью, морями и тюрьмами, выглядели мужчины опасными и…

… насквозь знакомыми. Работаем!

– Тих-ха… – шикнул я на брата, шептавшего что-то горячечное. Минуты спустя, поймав взглядом глаза одного из них, кивнул головой еле-еле.

«– Тебя жду» – шепчу одними губами и делаю своеобразную марсельскую распальцовку, чуточку снижая напряг мужчин.

– Ну! – с вызовом сказал тот, приземляясь за наш стол, не выпуская из рук бутылку вина.

– Знакомые знакомых порекомендовали обратиться к тебе, Мотылёк, – расплывчато начал я, соблюдая неписанный этикет профессиональных преступников, говорящих настолько двусмысленно и иносказательно, насколько это вообще возможно.

– Это какие такие знакомые? – сощурился второй, нависая над нами и пытаясь надавить морально, грозно хмуря брылястую морду. Я не поддался, и разговор продолжился, а через несколько минут собеседники наши свято уверились, что преступное сообщество Марселя хорошо мне знакомо, равно как и наоборот. Собственно, так оно и есть, просто заочно.

– … из ранних, – успокоено хмыкнул брыластый, откликающийся на «Винсента», перестав нависать и сев наконец.

Небольшой погребок стал наполняться посетителями, и таясь в разговоре, мы невольно сдвинули головы, сделав беседу доверительней.

– … опытные нужны, – негромко рассказывая я, обозначив себя как посредника между марсельскими «деловыми», у которых возник внеплановый интерес в Париже, – осторожные.

Обиняками пояснил, что нужно изъять в Париже человечка…

– … и обязательно, – давлю голосом, – не повредив! Это самое важное условие!

– А сами? – приподымает бровь Мотылёк, опуская стакан.

– Изъять сможем, – усмехаюсь я, – а вот без шума… Если работа в Париже, то и делать её должны местные специалисты.

– Это да… – задумчиво соглашается Винсент, – человек со стороны может наворотить просто по незнанию, – Итак?

Обговариваем условия, срочность, и наконец – кого.

– Мелко, – хмыкает Мотылёк, щурясь подозрительно, – я бы понял, если дочка банкира, но всего-то редактора газеты…

– Здесь я знаю не больше тебя, – жму плечами, – и могу только догадываться.

– Не поделишься… – Винсент подвинул к себе наш абсент, – догадками?

Хмыкаю, но только улыбаюсь, и переглянувшись, мужчины принимают наши условия. Задаток переходит из рук в руки…

– Невредимой, – повторяю ещё раз, на что мужчины только пожимают плечами, даже не думая обижаться.

Получасом позже, смывая в конспиративной квартире грим, рассказываю Матвееву детали нашего разговора. Военный атташе дотошен и внимателен, расспрашивая то меня, а то Саньку.

– Ну… теперь ждать, – выдыхает Ильич, кусая мундштук трубки.

– Очень уж мудрёно, – выдаёт брат, покачивая головой, – я прикинул, могли их хоть в кабаке взять, а хоть и на улице. Шкафы-то они шкафы, но…

Он дёргает плечом, и я знаю, что ни капельки самомнения в этих словах нет.

– Риск, – отметаю я, – да могли бы, канешно могли! И я мог бы в одиночку, и ты… а вдруг не чисто взяли бы, а?

– Эт да, шум нам не нужен, – вздыхает брат, – да и не дай Бог, приглядка за ними, какая-никакая. Ну, ждём…

* * *

– Как и уговорено… – начинает Винсент разговор два дня спустя, но в затылок ему прилетает каучуковый мячик, и взмахнув руками беспомощно, преступник без чувств валится на грязную листву. Подшаг… и рядом с напарником тяжело опускается Мотылёк.

Вынырнувшие из кустов мужчины подхватывают их, и Матвеев ухмыляется, подмигивая мне.

– В лесу, а? – он смеётся беззвучно, качая головой и удивляясь идиотизму преступников.

Подхватив их тела, уносим подальше, и там перегружаем на повозку.

– Шевелится! – громким шёпотом докладывает прибежавший Жан-Жак, свято уверенный в том, что вся операция затевалась затем, чтобы он мог познакомиться с объектом своей страсти. Немного неловко…

… но это часть извечных игр разведок, когда одна операция разом поражает разом несколько целей. Я, как хороший…

… нет! Как лучший друг! Помогаю Жан-Жаку обрести руку и сердце красавицы, а заодно…

… признательность её отца, ибо планы у моего друга вполне серьёзные. Матримониальные. С расчётом на руку, сердце и место любимого зятя у человека небедного и влиятельного и строилась якобы вся эта авантюра.

Помня меня по арабским и африканским приключениям, француз ни на минуту не задумывается, что у этих действий может быть двойное дно.

– Драчку… – шипит Санька, останавливая Жан-Жака, кинувшегося было к свёртку, в коем и завёрнута девушка, – да погоди ты!

Опытной рукой наношу французу несколько ударов с сечкой по зажмурившейся физиономии, чтобы кровищи! Но неопасно.

– Кулаками о ствол лупани, – советует Санька ему, и француз, морщась, несколько разу ударяет кулаками о ствол молодой липы, рассаживая их в кровь.

Взъерошиваю ему волосы под зубоскальство Матвеева, немного пачкаю одежду и придаю вид живописный и пострадавший. Театральный.

– Дерьмо! – в голос орёт военный атташе, старательно его изменяя. С минут мы орём, прыгаем, лупим ногами по земле, и наконец, топоча, убегаем…

… делать себе алиби. Не то чтобы нужно, но пусть будет! В конце концов, я же не зря собирал женские визитки на авиашоу?!

Глава 36

В дверь осторожно поскреблись, и я оторвался от чтения газет. Рыкнув сдержанно, поставил на стол огромадную чашку кофе, щедро сдобренного сгущёнкой, и покосился тоскливо на бутерброды с сыром и окороком, где всего, кроме хлеба – побольше!

– Да!

– Месье коммандер… – в щель проникла лисья мордочка молодого чертёжника, и глазами – ш-шурх по кабинету! – мы тут придумали одно небольшое…

– Вон! – чернильница, врезавшись в захлопнувшуюся дверь, катится по полу, а я рычу от сдерживаемого бешенства. Доигрался, м-мать, в демократию!

Когда я говорил, что ко мне можно подходить в любое время, то никак не думал, что подходить будут с любой абсолютно ерундой! Валом покатились какие-то мелкие интриги, междоусобицы и непризнанные гении, желающие осчастливить меня идеей вечного двигателя.

– Надо, что ли, список составить… – бурчу, потихонечку остывая, – с чем можно подходить, с чем должно, а чем – идти на хуй!

Ноябрь заканчивается, а вместе с ним и моё благодушное настроение. Ночую в основном в Ле-Бурже, а когда бываю в Париже, то преимущественно по делам культурным и отчасти разведческим. Недавно вот окончание конкурса в Бельвиле освещал своей физиономией, фотографировался и жал руки победителям, номинантам и всем, кто выпрыгнул хоть чуть за рамочки середнячка.

Завод уже начал выпускать первую продукцию, но всё ещё продолжает строиться. На мне общее руководство, и одновременно с этим пытаюсь впитать драгоценные крупицы знаний от строителей, инженеров и прочих юристов с экономистами.

Параллельно – подготовка пилотов, конструирование с доучиванием и штудированием учебников и справочников, собственно полёты и встречи, встречи, встречи… Ле-Бурже стало местом едва ли не светским, и делегации из хуй пойми кого навещают нас каждый день, иногда совершенно конвейерно.

Кого из них посылать на хер, а кого лобызать в дёсны, показывая всё и вся, не разбираю совершенно, оставив эту безусловно важную часть на молодого Ло, приставленного ко мне представителем от Жокей-клуба. Ло учит меня пониманию мира со своей аристократической колокольни, и понимание это потихонечку приходит, а вот желания жить уставом этого монастыря как не было, так и нет.

Дико не хватает времени, сплошь работа, учёба, полёты… даже блядую на дому, не отходя, так сказать, от верстака. Если бы не необходимость показывать пример и служить эталоном, в том числе и по мотивам политическим, подзабил бы и на тренировки.

А так ничего… через силу, но встаю по утрам. Вместе со всеми – кросс по сырой земле, нехотя, с чавканьем, отпускающей подошвы высоких шнурованных ботинок. затем полоса препятствий, гимнастические упражнения, фехтование или рукопашный бой, и так полтора часа. Потом только – душ, завтрак и работа, работа…

… а во второй половине дня – полёты. Опять-таки – политическое дело, и Великий Я должен стать для первых пилотов Франции неким эталоном. И не приказ, на который я мог бы и забить, а просьба, мать их! Нащупали, понимаешь ли, слабое место.

Летать мне нравится, а вот педагогика хоть и идёт, но – нет совершенно! Неинтересно. А надо.

Шефствуем над стажёрами вшестером, вместе с недавно присоединившимся Корнелиусом. Не сложилось у юного африканера с формированием собственно национальной авиачасти, ибо…

«– … слишком молод, сопляк! Борода ещё не выросла, люди поумнее тебя имеются!»

Обида на бородатых «поумнее» у него нешуточная, и не будь Корнелиус африканером, с их религиозностью и родственными связями, можно было бы интересно сыграть в интригу. Может быть, потом… мягко этак подведём к нужным мыслям.

Скандал удалось приглушить, сделав хорошую мину при плохой игре, и Корнелиус Борст числится в командировке, набираясь опыта и возраста. Ну и вторая часть легенды, это якобы он сам рвался в Париж, учиться живописи. Не выпхнули старые бородачи, а сам! Потому что «молод, глуп…» и далее по списку.

Похоже, африканерской пилотской школе в ближайшие год-два сложиться не сужден, и всё идёт к тому, что пилоты ЮАС будут обучаться в Ле-Бурже. По крайней мере, к этому всё идёт.

Вообще, буры после войны ощутимо расслабились, а настроения не то чтобы шапкозакидательское, но где-то рядышком. Кантоны же, напротив, милитаризуются на глазах, порой даже с избытком и не там, где надо. Опять-таки – не власти, а – настроения общества, инициатива снизу.

Пошарив рукой по тарелке, нащупал бутерброд и развернул-таки газету, кусая одновременно ветчину и чувствуя, как рот наполняется слюной и восхитительным вкусом копчёного мяса.

«– … сорвано заключение мирного договора с Китаем. Императрица Цыси[75] в очередной раз продемонстрировала свою недоговороспособность, вынуждая союзные войска…»

Бегло пробегаю глазами, только чтобы быть в курсе ситуации. Новости из Поднебесной важны и напрямую влияют на Большую Политику, но откровенно говоря, поднадоело. И без того уже в моей жизни образовался переизбыток политики, от которой уже тошнит.

«– Война…» – криком кричат газетные страницы.

«– Озверевшие ихэтуани…»[76]

… перелистываю разворот и…

… «Благовещенская „утопия“» расписана куда как более подробно. Союзные войска зверствуют «вынужденно», а утопление мирных китайцев, проживавших в Благовещенске, подаётся как «обыденное русское зверство», но не нахрапом, а как бы между строк. С сожалением об исторической отсталости славян.

История и правда грязненькая – из тех, что тщательно замарываются отечественными историографами и раздуваются иностранными. Непонятна и неприятна позиция губернатора Грибовского, который раздувал антикитайскую истерию, одновременно уверяя китайцев, что «не допустит». Зачем?!

После начавшихся погромов приказ «выдворить всех китайцев, проживавших в Благовещенске и за его пределами, на другой берег Амура», и выдворять приказывают как раз погромщикам, впавшим уже в массовый психоз. И вовсе уж мерзость – отставших – шашками, топорами…

Китайцы кинулись в Амур, спасаться на другом берегу, а их – топорами в спины! Спаслось не более ста человек, переплывших полноводную реку.

А историю – под ковёр… пытаются, по крайней мере. Некие «злоумышленники», внезапно. Сохранились телеграммы, в которых начальство на местах запрашивало «инструкций», требуя подтверждения у вышестоящего начальства, но нет…

… по незначительности вины и в следствии былых заслуг Грибовский после суда остался на службе, получив назначение губернатором, но уже в западной части Российской Империи. А «казус» велено забыть, и…

… я перелистываю страницу, которую действительно хочется забыть, и натыкаюсь на статью, повествующую о необыкновенном ажиотаже вокруг полётов Кучеры́ и Шульца.

– Полёты, значит? – кусаю губу, вспоминая, как отмахивался от предложений Ильи и Адамуся, да и Санька что-то там говорил… кажется.

– Рано мы… я авиашоу свернул, так выходит? Если уж ажиотаж! Хм…

Пришлось признать, что осколки памяти Другого-Я не всегда уместны. Подумаешь, полёты… а вот и нет! Мощнейший инструмент пропаганды, политики, и…

… поднимаю трубку телефона.

– Сань, зайди… парни рядом? Эт я удачно! Все трое тогда… да, жду! Отбой! Корнелиус с вами? Ах, на поле… Ладно, втроём зайдите.

– … как вы смотрите на турне по странам Европы в составе авиашоу?

– Положительно! – живо отозвался брат, и Илья с Адамусем закивали болванчиками.

– Тогда… – гляжу на заваленный бумагами стол и принимаю самое мудрое решение за последние недели – делегирую работу подчинённым!

– … думайте, как совмещать обучение курсантов с турне!

– Да что тут думать! – рубанул Илья, – Я тут…

– Подробно и на бумаге, по всем правилам! – прерываю его.

– … пойду думать, – сдувается Военгский, глядя на меня глазами обиженного ребёнка.

– Вот и славно! – выпроводив пилотов, встал со стула и поприседал, разгоняя кровь в затёкшем седалище. Кабинетик мой, а де-факто временно отгороженный закуток, тесноват, ну да это мелочь…

– Разбаловал я их, – констатирую, вспоминая поведение пилотов, – привык всё на себе тащить, а ведь мужики уже взрослые, со званиями и должностями! Да и жизненный опыт куда как побольше моего!

Решив с этого дня нагрузить подчинённых согласно должностям, пришёл в хорошее расположение духа, а вспомнив, что Феликс обещал-таки к Рождеству прибытие Луначарского, и вовсе возрадовался. Сперва – в помощники, а потом и спихну на него обязанности атташе по культуре, хе-хе!

* * *

– Герр Розенцвайг, не вынуждайте меня применять силу, – упрашивал полицейский, промокая большим, не слишком свежим клетчатым платком полное красное лицо. Противный ноябрьский дождик, частый по этому времени гость Земли Рейнланд-Пфальц, мелкой противной дробью сыпался на голову служителя закона, а отсыревшая шинель не добавляла ему благодушия.

– Это запрещено? – кротко поинтересовался вышеупомянутый герр с характерным идишским акцентом, не думая трогаться с места. Укрытый прорезиненным макинтошем, герр чувствовал себя вполне уютно, а вкусный запах хорошего табака и ягодного шнапса из Шварцвальда недвусмысленно давал понять полицейскому, что Розенцвайг может благодушествовать так до самого утра.

– Это не разрешено, – уклончиво ответил служивый, старательно напоминая себе, что с недавних пор иудеи, волею Кайзера, стали не гражданами второго сорта, а во всём равными немцам. Братьями! Политику Кайзера он верноподданно одобрял, понимая…

… или вернее – считая, что понимает всю подоплёку, но тем не менее…

… иудеи?!

– Герр Розенцвайг, – снова начал полицейский, багровея лицом и непроизвольно сжимая кулаки, – поймите наконец! Согласно букве закона вы имеете право исследовать замок Ланек хоть днём, хоть ночью.

– Но! – стараясь не обращать внимание на рожу герра Розенцвайга, продолжил полицейский, ещё яростней натирая лицо, – Согласно той же Букве, добрые граждане Германии имеют право выказывать своё беспокойство, если кто-то лазает по ночам по развалинам старинного замка! Откуда им знать, что вы добропорядочный исследователь, а не злостный осквернитель памятника архитектуры?

– Нервировать добрых немецких граждан… – иудей пошевелил мясистым носом, задумавшись ненадолго, – не стоит. В конце концов, я ведь и сам – добропорядочный гражданин Германии. С недавних пор.

Патоку последних фраз и их явную издёвку полицейский предпочёл не заметить, оскалившись в улыбке и пряча вконец замусоленный платок в карман.

– … власти Ланштайна охотно помогут вам, герр Розенцвайг, – служебно ворковал полицейский, придерживая иудея за локоток и помогая спуститься с глинистого холма, – Осторожней… держитесь за меня…

Герр охотно держался за полицейского, а чуть погодя, немного обнаглев, вручил тому теодолит, рассыпавшись предварительно комплиментами богатырской фигуре и здоровью служителя закона.

– … днём… – пыхтел богатырь в шинели, спускаясь с холма, – и да, разумеется, легенды… да-да… охотно поведают…

– И архивы? – кротко осведомлялся герр.

– Думаю, что и архивы… – пыхтел служивый, стараясь не упасть.

Думать, какого чорта понесло иудея к замку Ланек, известному как последнее пристанище тамплиеров, да ещё ночью в полнолуние, он будет потом…

… или нет, что вернее всего. Думать будут другие…

… а вот какие из этого последуют выводы, и вовсе неизвестно.

Глава 37

– Сёма! Сёмачка! – внезапно, без объявления войны, заорала над головой молодая и почти интересная женщина. Голос её, пронзительный, напоминающий корабельный ревун, не попадал под определение конвенционного, но женщине было и есть глубоко неинтересно на мнение тех, которые не она!

– Сёмачка, золотце моё, домой! – пронеслось над двором и ушло далеко-далеко, органично влившись в собачью свару, шум близкого порта и звуки стройки.

– Я устал или хочу кушать?! – дискантом поинтересовалось замурзанное золотце лет шести, задрав обгорелый сопливый нос вверх и опустив к ноге плохо оструганный деревянный меч с громадной крестовиной. Поединок за честь прекрасного дама, роль которого выполнял вылизывающийся блохастый котёнок подросткового возраста с ярко выраженным мужским началом, прервался. У соперника и оппонента тоже есть йидише мамэ, и он прекрасно понимает за невозможность сказать не да!

– Ты хотишь кушать и учить уроки! – В голосе женщины слышался лязг боевых колесниц и безапелляционность, свойственная вошедшим в историю тиранам, и всем еврейским мамеле за небольшим исключением, подпадающим под исчезающе малую статистическую погрешность. Она вроде как и наличествует, эта погрешность, но лично ни с кем и никогда не встречалась.

– Может, вечером погуляю, – без особой надежды сказал воитель, пристраивая меч за опояску штанов и вытирая нос рукавом, а рукав, опомнившись, почти что чистым платочком. Ну не всё же сразу!

– Вечером я захочу учиться через мамэ, – сумрачно отозвался оппонент, падая сперва духом, а потом навзничь в горячую пыль, где и остался лежать, сражённый женским коварством. Подумав немножко, он сбросил сандалики, с сосредоточенным видом принявшись шевелить пальцами ног, выглядывающими через дырку в правом носке. Сёмочка захотел было за да рядышком, но посмотрел на любимую мамеле и быстро передумал на нет, вприпрыжку побежав наверх, радовать её хорошим аппетитом, прилежанием и скрипкой, шоб она сгорела!

– Риба! – громко объявил один из пожилых мужчин, играющих во дворе в домино, и там шумно загомонили…

… но за соседним столиком перешумливали их, азартно лупася картами по носатой физиономии проигравшего.

– … по морде! – прищурившись, приговаривал бьющий, азартно подрагивая пейсами, – По наглой жидовской морде!

Наглая морда жмурилась, вытягивая шею и опухший нос, и только шмыгала соплями после каждого удара. Пейсов у рожи, что характерно не было, равно как и прочих признаков богоизбранного народа. Впрочем… а кто ещё мог поселиться в квартале, выкупленном иудеем для иудеев?

Экзекуция закончилась, и пострадавший, почесав задумчиво распухший орган и отставив в сторонку загипсованную ногу, принялся тасовать засаленную колоду, шмыгая то и дело носом. Товарищи его, галдя все одновременно, достали, как по команде, папироски.

Окутанные сизым одеялом табачного дыма, они сидели под цветущей жакарандой, и вокруг была сплошная Одесса! Немножечко пока Африка, но Сёмы, Фимы и Лёвы настроены оптимистично, с упорством бульдогов пережёвывая реальность под себя.

Мужского народа бездельничает по дворикам всего ничего, и все сплошь старые и калечные, но шума они, по мнению Пономарёнка, создают больше, чем русская деревня на Пасху.

– Мине кажется, шо я и не… – начал было Мишка, но сплюнул, – вот же ж! До чего прилипчивый диалект!

Глядя внимательно по сторонам, он шёл по жидовскому кварталу Дурбана, который вроде и ни разу не Одесса, но местами – да, и даже – таки да со здрасте и дежавю! Зная по опыту, что если спросить за адрес, то ему скажут и покажут, причём всем кварталом, особенно если узнают.

Надвинув поглубже соломенную шляпу, Мишка, одетый в лёгкий чесучовый костюм, двинулся по дворам и дворикам, выискивая заветную «Жакаранду после третьего поворота… ну там, где чистильщиком Мфане-гуталин!» С номерами домов и даже картой города в Дурбане местами пока совсем никак, и это не большое упущение Ёси Бляйшмана, а совсем даже немаленький его гешефт! Если кто понимает…

… то это новоявленные аборигены, пользуясь вовсю попустительством и благоволением властей в лице Ёси. Потому будет узаконивание, внесение в реестры и кадастры, но это будет потом, и возможно – сильно.

Это немножечко коррупция и кумовство, но иногда и они бывают на пользу, если не злоупотреблять ими слишком сильно, долго и глубоко. Когда центральная власть не понимает толком, что же ей таки делать, можно отдать некоторые вещи на откуп тем, кто хотя бы делает!

Потом уже будет ата-та и ай-яй-яй, награждение непричастных и наказание невиновных. А пока люди делают бизнес и немножечко гешефт, отстраивая заодно Дурбан в меру своего понимания и коммерческих интересов.

Закон и Власть смотрят на коммерческие и личные интересы, как людям удобно и надо, делая на карандаш и помечая корябаньем в нужных местах. А потом оп-па! И всем почти удобно и правильно, кроме тех, которым нет и опоздали.

Нужный дворик никак не находился, зато в изобилии находились высохшие добела собачьи какашки и раздувшие, с копошащимися червями, трупы и трупики животных. Они не то чтобы бросались под ноги и в глаза, но некая общая неухоженность и неустроенность чувствовалась остро, вопия о необходимости дворников и муниципальных служб, а не как сейчас!

Неустроенность чувствовалась и в грудах строительного мусора, убираемого явно не вдруг, в растаскиваемых на кирпичи домах, порушенных артиллерией при штурме, и каком-то впечатлении военно-строительного хаоса, царящего в квартале. Повсюду груды кирпичей и камня, строительные леса, цементная и известковая пыль, пятна краски и штабеля досок, которые приходилось порой обходить и объезжать. Шумно, суетно, толкотно, и полное ощущение одной сплошной стройки.

А чуть в стороне – тихие дворики с выстроенными на скорую руку халабудами-времянками и носатыми обитателями, орущими «Риба!» и зовущими детей кушать. Халабуды эти, если за них не берутся власти, имеют привычку переживать всех и вся, но людям сперва удобно и быстро, а потом так и надо!

Обыденность привычной жизни тесно переплеталась со строительной суетой, снующими вокруг кафрами на подсобных работах, с трупиками животных и вездесущими африканскими мухами, откормленными и матёрыми. Мухи лезли в лицо, глаза и рот, и если кто небрезгливый и с лужёным желудком, он мог как птица небесная, не заботиться о пропитании.

Пахло потом, известковой пылью и близким океаном. Иногда – жарящейся в оливковом масле рыбой, чесноком и закусками, рецепты которых передавались строго по женской линии со времён египетского пленения.

– Роза! – заорала идущая впереди женщина, трагически перекрещивая полные руки на неохватной груди, туго обтянутой пропотевшей выцветшей материей, – Штоб ты была здорова, как я богата! Это ты, или тобой очень похоже притворяется какая-то старая проститутка?!

Голос её звучал и рокотал, обволакивая дома и прохожих, обещая трагедию, комедию и козырный интерес разом.

– Отвык, што ли… – Мишка поковырял мизинцем в заложенном от ора ухе, но пришёл к выводу, что скорее нет, чем да! Обходя старых подруг большой сторонкой, он пришёл к выводу, что эта жидовская шумная нарочитость стала в Африке ещё одним способом национальной самоидентификации.

– Всево почти ничево понаехало пока, – пробурчал он, – а орут за всю Одессу разом! Што будет, когда все сюда переберутся? Цирк шапито с бесконечным парадом-алле по улицам?

– Ница! Ты ли это!? – возопила в ответ которая Роза, – Я не хотела видеть тебя там, и для этого я здесь, но ты как нарошно! Скажи, ты мине преследуешь из врождённой подлости, или потому, шо как твой покойный Авель, интересуешься не тем полом, который нормальный для человека со здоровыми пристрастиями? И я не про алкоголь и кушать, как ты могла таки подумать с твоим уровнем интеллекта!

Опытным взглядом угадав начало небольшого, но очень яркого уличного спектакля из тех, где зрители становятся участниками, а иногда и потерпевшими, Мишка прибавил шаг, слыша за спиной прибавление актёрского состава и реплики из зала.

– Уважение, – пробурчал он, ёжась лопатками, – если это чортов Сруль не скажет после такой прогулки своё веское да насчёт работы, я…

– … а вот и Мфане-гуталин, – остановился он, споткнувшись глазами о фигуру кафра, сидящего с щётками для чистки обуви на перекрёстке улочек.

Обмякнув немножечко настроением, Мишка потерял былую сосредоточенность на цели, и явственно как никогда, ощутил эту отвычную с Парижа жару, неразношенные ботинки и пропотелые подмышки. В животе забурчало, и захотелось разом кушать, пить и наоборот.

* * *

Пятясь от страшного, Фира наткнулась каблуками о кирпичную крошку, едва удержавшись на ногах. Бросив быстрый взгляд назад, она вскарабкалась на осыпающийся мусорный склон, вжавшись лопатками в выщербленную стену портового строения.

Сердце колотилось как сумасшедшее, норовя выскочить из горла. И ничего в голове, кроме иссушающего страха и…

… Его.

– Сладкая девочка, – сказал Он на немецком, медленно приближаясь, – домашняя…

– Не… не надо… – пискнула девочка, – не трогайте.

– Жидовка? – бурозубо улыбнулся Он, облизывая белёсым языком обсыпанные прыщиками тонкие губы, – Тем слаще…

Каменная крошка осыпалась под ногами девочки, и она едва удержалась на ногах, отчаянно запаниковав и хватая руками за воздух.

– Играешь? – улыбнулся он, и высунув язык, пошевелил им, – Южная кровь… вы рано созреваете, хе-хе… Созрела, да? Ну… иди сюда.

Гримасничая и шевеля высунутым языком, Он медленно приближался враскачку, растопырив руки. Фира не знала, что её больше пугает – тошнотворная неотвратимость или это гримасничанье. Будто оживший труп пытается заигрывать… или одержимый, где вселившийся в тело бес, имитирует человеческие эмоции.

Мёртвые глаза Его щупали фигуру девочки, и та, почувствовав себя обнажённой, закрылась руками так, будто одежда на ней пропала в единый миг. Физиономия Его треснула улыбкой, язык зашевелился, как у ящерицы, а глаза заходили в орбитах. Ещё несколько шагов вперёд…

… и отчаянная попытка пройти сквозь стену спиной.

«– Нет! Нет! Нет!» пульсировало в голове девочки, а она хотела уже просто – умереть! Лишь бы Он не прикасался! Лишь бы…

Рука её нащупала пряжку ремня и…

… рукоятку стилета, вделанного в поясок. Внезапно всё стало уже не настолько…

… безвыходно.

– Увидят же, – испуганно сказала она с нотками чего-то извечно женского, и Он дрогнул лицом, оказавшись внезапно…

… обычным молоденьким матросиком, одержимым собственной похотью. Обычное ничтожество, выросшее в трущобах, и не ни нашедшее физических, ни душевных сил стать кем-то большим, чем комок человеческой слизи. Ломая тела и судьбы встречавшихся девушек, ничтожество самоутверждалось, и сколько их было, сломанных судеб…

Шаг навстречу Ему, и неверящая улыбка раздвигает потрескавшиеся губы матроса. Неужели…

Девочка дразнящим движением провела у пояска, отчего в паху у Него скрутило болезненным сладострастием.

– Никого сзади? – спросила она, и матрос оглянулся машинально…

… и тут же согнулся от острой боли в животе. А потом тонкие пальчики рванули его за голову, и в помутневшие от боли глаза вонзился острый клинок. И это было последнее, что Он видел в своей жизни.

– Чтоб я… ещё раз… – прерывисто выдыхала Фира, убегая из тупичка, – только с Владимиром Алексеевичем… права была мамеле, а я… никогда больше…

– … не выйду из дома без пистолета, – подытожила девушка пятнадцать минут спустя, выбравшись из порта. Пережитое медленно таяло утренним туманом, и хотя Он не раз придёт ещё в страшных снах, но Фира, убившая чудовище наяву, убьёт его и во сне!

Глава 38

– Сюрте… – выдохнул Матвеев, кидая папку на мой стол и тяжело падая в кресло для посетителей. Покосившись недовольно на приоткрытое окно, из которого ощутимо тянуло холодным воздухом, он застегнул сюртук и нахохлился огромным взъерошенным воробьём.

– Уверен!? – я вцепился руками в столешницу, и только сердце било по рёбрам, а слюна во рту разом стала горькой.

– Читай, – дёрнул щекой военный атташе, и вытащив трубку, принялся набивать её дрожащими руками, которые меня не на шутку напугали.

Обхватив голову руками, я читал материалы, не веря увиденному, возвращаясь то и дело назад, перечитывая снова и снова. Даже некоторые фотографии казались не вполне убедительными, но…

… страница за страницей, я находил подтверждение словам Матвеева – брата похищало Сюрте. Доказательства всё больше косвенные, и в суд с такими не пойдёшь, но по совокупности набегает достаточно, да и мы не адвокаты, на Букву чуждого нам Закона – плевать.

– Зачем?! – вырвалось у меня тихим криком.

В ответ – только судорожное передёргивание плечами да очередной клуб дыма, выпущенного через нос с совершенно зверской физиономией.

– Дальше читай, – бросил он, явно сдерживая крепкое словцо, а то и полноценный адмиральский загиб, и я погрузился в чтение страниц, пропитанных кровью, подлостью и предательством.

– Вильбуа-Марейль, значит… – медленно произношу, закрывая папку и прикрывая на секунду глаза, перед которыми встал, как наяву, улыбающийся генерал.

«– Зовите меня Жорж, Георг! Мы же друзья!»

– Не факт, что… – снова передёргивание плечами и клуб дыма, – может, просто в курсе был, но… государственные интересы и всё такое… Бывает.

– Н-да… – откидываюсь в кресло в полной прострации. В голове раздрай и желание решить проблему самым простым и естественным путём – убийством. Есть человек, есть проблема…

… и если бы это был один конкретный человек, не задумался вот ни на минуточку!

Какая уж там интрига была в Сюрте, и о чём они думали, похищая Мишку, Бог весть. Вариантов, на самом-то деле, немало – начиная от чудесного спасения и нашей за то горячей благодарности, заканчивая страшной смертью и попыткой перекинуть вину на…

… кого угодно. По ситуации. Хоть на британцев, а хоть и на представителей Российской Империи. Как вариант – на германцев, ибо Мишка по легенде ратует как раз таки за сближение с Германией.

В нужное время, в нужном месте… и плясали бы мы, повинуясь невидимым кукловодам!

Прощать такое нельзя, но… есть такая штука, как государственные интересы. И вот они-то требуют от нас – дружить! Потому что на одной стороне – Мишка, а на другой – Русские Кантоны, и судьбы более чем ста тысяч переселенцев из России. И как хочешь…

– Конкретные виновники неизвестны, – медленно протянул я, откидываясь назад, – так?

– Откуда?! – взвился Матвеев, щетинясь на показавшийся упрёк, – Сам знаешь, какие у нас пока возможности! Мы пока кутята новорожденные! Чудо, что и такие-то сведения добыли. И то, сам знаешь…

Киваю, ибо да – знаю. Агентурная сеть во Франции только формируется, и работаем мы на золоте и крови. Грязно, грубо…

Одно дело – похитить и… выпотрошить заведомого апаша. Такого никто в общем-то и не хватится, а даже если и найдут тело, то удивления это не вызовет. Подумаешь! И даже если ошибёмся, и схватим не того, то…

… он апаш! Заведомый преступник, на совести которого десятки и сотни жертв. Пусть не убитые, но ограбленные, искалеченные, изнасилованные, ставшие наркоманами… Не лучше, право слов… не лучше. Не жаль.

Другое – чиновник, офицер… тронь только! Вся Франция на дыбы! А ну как попадёмся? Вплоть до разрыва отношений, так-то…

– Выйти на организатора можно?

Матвеев задумался, пыхая дымом и собирая морщины.

– Ну… пожалуй, – осторожно отозвался он, – если не быстро ковыряться будем.

– Не быстро… н-да!

– Не думаю, что его тронут в Африке. Хм… не в ближайшее время, – поправился Ильич.

– Кстати! – военный атташе оживился, пойдя лучиками морщинок, – Рыбка-то клюнула! Вербуют наших подставных, так-то!

– И то хорошо, – реагирую неприлично вяло, но Матвеев, не обижаясь, дал-таки расклад по подставным германо-англо-франкофилам. Перспективы хорошие, это да… но гложут меня смутные сомнения, что вчерашние мужики-лапотники смогут переиграть на длинном плече профессионалов.

Или всё-таки…

… нет? Евграфа Ильича, при всей его лапотности, заурядным назвать сложнёхонько. За неимением классического образования, жизненного опыта и умища у него – хоть делись! Да и образование имеется, хоть и специфическое, урывками и с пробелами.

А Илья? Адамусь? Волчары! Это со мной они в хаханьки могут, так-то мужики в большом авторитете у африканеров ещё до войны были, не шутка! Субординацию понимают, но за пределами службы мы с ними на равных, и случись чего, по уму посоветуют.

Не… если кто и выбился наверх из простых мужиков, да в кровавой чехарде чужой войны, то никак не простые! Битые, кручёные войной, самой жизнью на родной и на чужой сторонушке. А рядом с мужиками-лапотниками Феликс, да Луначарский, да прочая мозговитая братия бок о бок. Есть шанс, есть!

Разобрав бумаги, задерживаться в посольстве не стал. Заскочив к Коосу, отчитался по делам авиационным, и выслушав порцию наставлений, вышел на улицу.

– Домой? – подобрался Жюль, исполняющий пока обязанности шофёра, пока не найдём подходящего кандидата.

– Да… а нет, стоп! – вытащив записную книжку, листаю, – Давай-ка в Бельвиль! Аккурат через полчаса у меня там встреча с представителями Академии изящных искусств, будь они неладны!

– Секретаря вам надо, шеф, – покачал головой Жюль, берясь за стартер.

– Секретаря! Ха! – зашагнув на подножку, обстукиваю ботинки от влаги и сажусь под задранный тент, – Шофёра тебе на замену найти не могу, а ты – секретаря!

Хмыкнув не без гордости, Жюль запустил наконец мотор и авто тронулось. Покачиваясь на мягких рессорах, «Пежо» уютно фыркало газолином, везя меня в Бельвиль.

Я же, глядя на его обтянутую кожей спину, размышлял о кадровом голоде. Шофёра не найти, н-да… Требуется хороший механик, знающий Париж до последнего закоулка, решительный и прошедший фильтр Матвеева. Ан нетути! Дефицитная покамест специальность.

С поиска шофёра мысли перескочили на возможность вырастить своего… хм, а это идея! Поискать ежели среди потомков русских солдат, так наверняка нужные и сыщутся.

С шофёров думки заскакали на Вильбуа-Марейля, и сплошь мстительные, с несчастными случаями разной степени смертельности. Лезла в голову всякая хрень по части авиакатастрофы, непременно притом чужими руками!

Генерал не лишён тщеславия и любит появляться на лётном поле. При этом он настойчиво пропихивает молодёжь из Жокей-клуба в авиаотряд… так может, устроить им встречу?!

В голове возникла картинка с молодым Ло за штурвалом, пикирующим на Вильбуа-Марейля, и я поспешил выкинуть её прочь. Слишком очевидно! Или… хм…

Размышления мои становились всё более кровожадными и фантастическими, с авиакатастрофами, дрессированными павианами и отравленными стрелками из духовой трубки. Фыркнув в последний раз, автомобиль остановился и я, всё ещё пребывая в задумчивости, спустился на грешную землю.

– Месье…

… встреча с академиками как-то не задалась. Во Франции лояльно относятся к новым формам искусства, но скорее «в целом», а я же попал «в частности». Понял я это далеко не сразу, ибо все упрёки высказывались в максимально мягкой форме. Милые улыбки, прикосновения к плечу и несомненно ценные наставления, следуя которым я несомненно дошёл бы до уровня учителя рисования в сельской школе…

… изрядно меня выбесили, но я держался! А потом, краешком, скользнуло о «неподходящих знакомствах» в среде художников, и стало окончательно ясно, что эти милые, улыбчивые академики, сторонники классицизма, приготовили мне показательную порку.

– … китч, – тыкал мне в лицо Санькиным альбомом Аппер, – как это по-русски… лубок! Дешёвое искусство, призванное удовлетворить невзыскательную публику!

«– Дешёвое?!» – меня ощутимо потряхивает от нескрываемого оскорбления. Брат душу вложил в альбом! И ладно я… могу быть пристрастен, но есть в нашем окружении и настоящие художники, притом те ещё язвы, не нуждающиеся притом в покровительстве. Признали!

А это именно альбом, а не комикс и не лубок. Ярко, выпукло, детально… Да, краски чрезмерно яркие, а некоторые детали выпуклы и подчёркнуты!

Самое то, чтобы рассматривать детям и с детьми, грезя наяву об Африке. На то и расчёт был!

– … отсутствие таланта, замаскированное нарочитой выпуклостью и детальностью сцен, – вторит ему Деба-Понсан, и хочется уже если не дать в морду, то как минимум сказать много ласковых и добрых слов…

… но тут я замечаю знакомые репортёрские морды, крутящиеся чуть поодаль как бы невзначай. Ага… попытка провокации? Оч-чень может быть. Хоть мордобитие, хоть скандал, хоть сам факт публичной порки… подлецу всё к лицу!

Очередные многослойные интриги, в которых мне отведена явно не главенствующая роль. Мелочь, но… а надо ли терпеть и смягчать последствия? Не проще ли сразу перенести конфликт на личности? Сложно будет потом господам классикам пенять на неправильную технику, если в памяти публики останется ссора!

«– Если тебя послали на хрен, – язвительно сказал в голове Другой-Я, – вернись оттуда загорелым и с магнитиком!»

– Искусство, месье, – насмешничаю глазами, – многолико и разнообразно, не исчерпываясь классической живописью и чем бы то ни было ещё, объявленным некогда классикой. Если это вы не понимаете, то вам, месье, место на полке запасников в провинциальном музее.

Не ввязываясь в скандал, отошёл к театральной тумбе, и поверх старой, истрёпанной афиши, пишу одни из известнейших стихов Верлена. А рядом, задумываясь иногда – цифры.

– Это же… – ахает один из репортёров, подбегая с блокнотом, – стихи… цифрами[77]?!

– Искусство, месье… – кидаю насмешливый взгляд на художников, – оно везде. Даже в цифрах!

… а на критику новой формы поэзии, выплеснувшуюся из проправительственных газет Российской Империи, ответил стихами.

Я сразу смазал карту будня[78],

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть могли бы

на флейте водосточных труб?

Глава 39

Ветер нещадно трепет белый шёлковый шарф, рвёт отвороты реглана и норовит пробраться под одежду, вцепившись ледяными клыками в разгорячённое тело. Порывистый, февральский, бросающий в лицо колкий дождь пополам со снегом, он морозит щёки и душу, но…

… Небо, даже такое – прекрасно, и наверное, никогда не надоест мне.

Сидя в кабине спарки позади пилота, готовый мгновенно перехватить управление, обращённый с «Фениксом» в единое целое, я оцениваю действия пилота и отклик аэроплана на его действия. Потянувшись рукой, трогаю за плечо, затянутое в кожу.

– Пике! – выдыхаю с облаком морозного пара.

Кивок, и летадла устремляется к далёкой земле, пробивая подрагивающим корпусом мглистое пространство зимнего утра. Нервы на пределе, руки подрагивают на штурвале, но…

… пилот благополучно вывел аэроплан из пике в двадцати метрах над землёй. Сам.

– Сажай!

Приземляется чисто, без «козления», выруливая к дощатому ангару по схваченному морозцем жухлому травянистому полю, и уже там поворачивает вопросительно усатую голову.

– Сдал! – улыбаюсь, и вижу ответную щербатую улыбку, невозможно искреннюю и счастливую. Сбыча мечт!

– Полный допуск, – добиваю я, пока механики, оскальзываясь на льдистой грязи, самими же и натасканной на бетонную дорожку, заталкивают летадлу в помещение, – пойдёшь к Роше вести коммерческую группу, пока помощником.

Отчаянные кивки и улыбка человека, пребывающего в наркотическом трансе. Выскочив из кабины на бетонный пол, Жерар некоторое время стоит без движения, а потом…

– Сдал… сдал! Парни, я пилот! – и восторженный слитный вопль друзей новоиспечённого пилота заметался под сводами ангара.

Обнимаю его и я, а потом, достав из кармана приготовленный заранее золотой значок со стилизованным изображением «Феникса» и номером тридцать семь, вручаю торжественно.

– Я не сомневался, что ты сдашь! – и подмигиваю, показывая одними глазами на фотоаппарат и суетящегося фотографа. Несколько минут на фотографии – для родных, для газет, для формирующегося при заводе музея, для Национального музея Аэронавтики, которого нет ещё в проекте… для личного архива и всех причастных и желающих.

Пообещав зайти вечером в погребок, и предупредив дежурно, чтоб не слишком…

… выслушиваю такие же дежурные завиральные заверения, что «Ни-ни», ухожу в КБ, где с порога атакует Санька. Жужжа электрическим моторчиком, он подъехал в своём кресле, выставив пушкой загипсованную ногу, и вопросительно уставился на меня.

– Сдал, – говорю сразу, предупреждая вопросы и снимая верхнюю одежду, кинув на стоящую у входа вешалку. Помещение сразу осветили улыбки, и пошли разговоры. Сразу почти запахло кофе и выпечкой, загремела посуда. Чертёжные доски сдвигаются, составляются вместе столы, и с тем невообразимым, небрежным французским шиком, рабочее помещение стало уютной столовой, не теряя своего исконного предназначения.

Не сказать, что все мы живём одной большой и дружной семьёй, но всё ж таки коллектив у нас хороший и пока небольшой. Все друг друга знают, и даже рабочие не чувствуют себя отщепенцами. Не вполне на равных, но…

… людей я набирал, как тогда, в Африке, с большим прицелом и перспективами на далёкое будущее. Даже рабочие сборочного цеха и плотники – люди далеко не рядовые, способные занять как минимум бригадирские посты уже сейчас. Планка задрана так высоко, как это вообще возможно.

Есть библиотека, общая для всех столовая, строится спортзал и дома для лётного и наземного состава. Разделения на «белую» и «чорную» кость нет, всё вполне демократично. Наземному составу обещан пусть не прямо сейчас, но допуск к Небу, равняя их с составом лётным. При желании, разумеется.

Передовиков производства и отличившихся – бесплатно. Остальных – в коммерческой группе, но по себестоимости.

И…

… дело не только в идеях социализма, хотя и не без этого. Скорее – возможность отбирать действительно лучших, воспитывая затем через коллектив.

И ведь работает! Энтузиазм и перфекционизм зашкаливают, а премии за мелкие изобретения и рацпредложения выписываются сотнями, и если идея дельная – щедрою рукой. И грамоты, да… а ещё записи в личное дело и заметка в информационных листках.

За кофе обсуждали дела КБ и всей нашей зарождающей корпорации. Все знают обо всём… ну, почти… что в корне неверно и неправильно, но ведь работает!

Промышленный шпионаж никто не отменял, но если люди живут де-факто в закрытом социуме, то польза от таких мозговых штурмов пока что перевешивает вред.

– … а если положить сетку Рабица? – вычленил я из разговора и живо повернулся туда, забыв о свежей выпечке.

– Ну-ка…

– Я… – отчаянно краснея и запинаясь, начал молодой чертёжник, – посмотрел, как аэродромная служба после дождей мучается, приводя поле в порядок…

Не прерываю его, ибо знаю уже, что парнишка… хм, постарше меня на два года… застенчив, аки девица.

– … вот и подумал, – останавливается Ренар, краснея ещё больше, – а что, если сетку Рабица на поле положить? Не прямо на землю, а например – поверх укатанной щебёнки в два слоя настелить. Ну… я не настаиваю, здесь экспериментировать надо, а кто я…

Он окончательно затушёвывается, а я (в который уже раз!) посылаю лучи поноса его мамаше-фельдфебелю. Сука тупая! Есть люди, готовые сломать жизнь близких, лишь бы под себя, лишь бы по ихнему…

– Светлая голова, – закачиваю за него убеждёно, – идея толковая, а дальше – будем экспериментировать. А пока…

Вытащив «служебный» блокнот с пронумерованными страницами и водяными знаками, пишу в бухгалтерию распоряжении о выдаче Ренару трёхсот франков. Такие вещи, по себе знаю, лучше не откладывать на потом – эффект больше.

Деньги, деньги… их вечно не хватает! Патенты, зарплата, гонорары за статьи и книги…

… как в прорву! На моей земле есть шахты и рудники, но пока – в потенциале, в настоящем же одни траты. На горных мастеров и покупку оборудования, на геологов, на обследование земель. На социальные нужды Кантонов – десятина! На социалистические партии – ещё одна! На Университет, который ещё не начал строиться, но уже, на стадии планирования, пылесосом вытягивает наличные.

Отдельной строкой – проекты, которые принесут прибыль когда-нибудь потом, и ещё одной – долговременные вложения, вроде покупки домов в Париже. Когда-нибудь… а пока в кошельке больше сотни-другой франков просто не бывает.

Нет, я не жалуюсь, ситуация скорее забавляет. Благо, в долги не влез и не собираюсь, остальное решаемо.

– … выбирай, – прервал мои размышления Санька, сунув под нос гербовые наброски со стилизованным «Фениксом» и повергаемым львом разной степени убитости.

– Не обижай людей, – тихо говорит брат, одними глазами заткнув меня, – это их инициатива…

Корчась от неловкости и алея разом вскипятившейся мордой лица, выбираю наименее пафосный, спеша затем скрыться в своём кабинете.

– Ж-ж-ж… – настигает меня Санькино кресло, и брат закатывается в кабинет, ловко захлопывая дверь.

– Надо, – с нажимом повторяет он, – не тебе объяснять важность товарного знака.

Киваю нехотя, ибо всё понимаю, ведь не обыватель-рантье, придумавший от скуки герб и лепящий его куда ни попадя. Товарный знак, бренд, знак качества… назвать можно как угодно, но он нужен, притом де-факто сложился сам собой.

Стилизованные изображения летадлы и поражённого копьём льва давно уже используются дядей Фимой для продвижения ювелирных изделий. Теперь будет маркироваться всё, что имеет отношение ко мне. Настольный хоккей и футбол, «Монополия» и обложки книг, буклеты, коробочки ювелирных изделий и всё-всё-всё! А «всего», с учётом паёв в целом ряде проектов, набегает много, но у Саньки, оказывается, всё распланировано.

– … вот так примерно, – вдохновенно бубнил он, черкая карандашом, – если у тебя пая только четверть и меньше, а вот так…

Кивая согласно на все братовы предложения, вытерпел пытку, и дождавшись, пока он выедет за дверь, мученически закатил глаза к Небу. С его непоседливостью, да пересесть в кресло, пусть даже и на месяц всего – мука мученическая!

А каково близким, то бишь мне… словами не передать! Привыкнув к постоянному движению, к загруженности, он искал себе дело, и хвала всем богам – нашёл! Ну, то есть так я думал вначале… а теперь его желание заняться дизайном всего и вся изрядно утомило.

Но пусть лучше так, чем унылая рожа и неизбывное, тягучее нытьё о том, что парни в составе авиашоу интересно гастролируют, тогда как бедный и несчастный он страдает, всеми позабытый и заброшенный на грешной Земле. Парни, на самом-то деле, гастролируют посменно, ибо подготовку пилотов в Ле-Бурже никто не отменял, но…

… нытья это не отменяло.

* * *

– … всё слава Богу, – широко перекрестился молодой мужик, не сбавляя шага и будто не обращая внимания на пронизывающий шквалистый ветер, норовящий сбить с ног, – живём, хлёб жуем, неча жалиться! Ну-кась, дай подмогну…

Он подхватил один из узлов земляка, прибывшего в лагерь беженцев на Галлиполи, и легко взвалил на плечо.

– Шибче, Костя, шибче! Прибавь шаг! Чичас обед будут раздавать, с минуты на минуту, а тебя ещё в бумаги вписывать надобно, так-то!

Худощавый, но гладкий, и видно – малость отъевшийся, старожил разительно отличался от земляка, у которого цвет лица немногим отличался от цвета почвы. Не чувствуя ноши, он успевал балагурить на ходу, рассказывая разные разности о галлиполийском житье-бытье.

– Ничо, Костя… – подмигивал он, – чичас в бумаги тебя впишут, а потом обедать! И банька, а?!

Новоприбывший шумно сглотнул, дёрнув кадыком на тощей шее. Слушая земляка, он успевал вертеть головой по сторонам, отмечая стоящие в рядок бараки, деревянную церквушку со старообрядческим крестом, и особо – баню, до которой сильно оглодал после недельного сиденья в катакомбах.

– Моисей Лазаревич! – загомонил внезапно старожил издали, ещё сильней ускоряя шаг, – Погодьте! Вот, кума… ага…

– … Ивантеевка… – сняв картуз и комкая его в громадных натруженных ладонях, Константин мялся перед старообрядцем, допрашивающим его максимально подробно.

Осанистый, одетый в долгополую поддёвку, он сидел за столиком под навесом памятником самому себе, гулким басом вопрошая о разном.

– … православный, агась… – мужика внезапно пробило на пот и нервы, и желая понравится староверу, он перекрестился двоепёрстно и добавил, – но по старой-то вере, оно ето… завсегда…

– Ну?! Ну!? – Несколько минут спустя пхал его в бок земляк, волоча за собой, – Я ж говорил! Чичас кинем добро ко мне, и айда обедать!

Заколотили в рельсу, и народ степенно начал подтягиваться к нескольким баракам, из которых завлекательно пахло съестным. Новоприбывший, как заворожённый, потянулся туда.

– Не-не-не! – старожил перехватил его за рукав, – Ты пока ето… меру и приятия не прошёл! Пока от вошек в бане не пропарят, да дохтур не осмотрит, отдельно. Вишь навес? Вот под ним, ага. А потом уже банька, и…

– Вишь? – он выставил хвастливо ногу, обутую в грубый, но добротный ботинок, и повертел любовно, – Здеся выдали! Они не токмо обувку, но и вобче, но одёжку я пока приберёг, ага… Ну, вот сюда и садись!

– Марьюшка, – засуетился старожил вокруг немолодой поварихи, вынесшей с помощницами на улицу вкусно пахнущие здоровенные чугунки, рассчитанные явно не на десяток доходных мужиков, а скорее на взвод солдат, – ты ужо присмотри за кумом! Гля какой! Серый опосля камня, ага… расстарайся, милая!

С голодухи, да от усталости, Костя дрожащими руками обколотил об зубы деревянную ложку, стараясь есть так, чтоб не показывать окружающим неприличной жадности. Сидя на широкой лавке под навесом, укрытом от ветра с трёх сторон, он косил вокруг глазом, более всего боясь проснуться.

– Ешьте, соколики, – ласково приговаривала повариха, подливая наваристой рыбьей юшки, – вам пока пожиже, да погорячее, ить с голодухи-то! А потом и ничево, отъедитесь! Видно же, мужики справные – таких откормить, ить и до ста лет проживёте, да за плугом и помрёте!

После бани и доктора, разморенный Константин, сонно смоля цигарку, слушал байки Порфирия, обитающего в Галлиполи уже месяц без малого.

– … одёжка, обувка, баня… грех жаловаться! – дымя вкусным турецким табачком, повествовал старожил хрипловатым баритоном, – По лагерю работы полдня – у кого до обеда, у кого опосля. Потом – в школу, ага…

– Так я ж… – вскинулся Костя.

– И я ж… – засмеялся Порфирий, хохотнув, – да там для всех учение найдётся! Про Африку картинки всякие… антиресно! Жирафы… не-не, сам увидишь, а то скажешь ишшо, будто лжу тебе в уши пхаю!

– И… он понизил голос, – кино! А это, брат, такая штука… всем штукам штука!

Вечером, после ужина, кино и вечернего чаю с ситным, Константин долго сидел перед карантинным бараком, приводя мысли в порядок. Вытащив было кисет, он начал было сворачивать цигарку, но после жирафов и виденного житья-бытья Русских Кантонов, поганиться табачищем как-то расхотелось.

Виденное казалось даже не Беловодьем, а самонастоящим раем на земле… и ведь письма, письма! От том же пишут, не сговаривась!

– А может, – задался он внезапным горьким вопросом, – так и надо жить, ежели по-божески? Выходит тогда, што вся Расея без малого…

… в аду?!

Глава 40

Примостившись на краешке неудобного стула, юноша с волнением смотрел на ответственного редактора, решающего его судьбу. Грузный, немолодой, тот страдал от жары и последствий давнего ранения, однако юноше проявления его недовольства казались грозным знаком.

«– А недурно, – вяло рассуждал Вениамин Ильич, потными пальцами пролистывая лениво заметки потенциального работника, – немного школярски, но стиль чувствуется… Чортова жара!»

Редактор покосился неприязненно на вентилятор под потолком, лениво гоняющий горячий африканский воздух, и шумно выдохнул, промокая полотенцем, лежавшим прямо посреди бумаг, толстую, бронзового цвета шею. Юноша затрепетал, прикусывая пухлые губы и нервически ломая тонкие пальцы с неровно обрезанными ногтями…

… а ответственный редактор, отдуваясь недовольно, перелистывал схваченные скоросшивателем листы, цепко выхватывая суть маленькими, изрядно заплывшими глазками. Вооружённый пенсне и профессионализмом, он делал пометки прямо на страницах, правя на ходу статьи, что выходило машинально, потому как нужды в этом – ну никакой!

На бумаге оставались следы карандаша и пота, а ответственный редактор всё правил, хмыкая и кривя губы, да гримасничая всем своим мясистым лицом, украшенным растительностью в стиле Александра Третьего. Обилие волос на его лице и в носу несколько компенсировалось изрядной плешью на потной макушке.

– Не все заметки мои, – зачем-то напомнил молодой человек, зажав подрагивающие тонкие руки меж колен и ёрзая в волнении. Сидеть было решительно неудобно, но поместиться на стуле всем седалищем казалось ему поведением совершенно неприличным и даже вызывающим, – Если вырезка из газеты скреплена с рукописной статьёй, то она как бы дискутирует…

Вениамин Ильич шевельнулся неловко, и разом напомнили о себя старая рана и застарелый геморрой, от чего бульдожья его физиономия его стала совершенно брюзгливой. Юноша замер, приняв это на свой счёт, и разом вспотев от волнения и отчаяния.

В голову ему полезли тоскливые мысли, что если откажут, то останётся только – пулю в лоб… Денег решительно нет, на дорогу до Африки матушка набирала у всех, кого только можно, и если его не возьмут на работу, то жизнь кончена, так и не начавшись! Решено!

Вчерашний гимназист видел жизнь исключительно в чорно-белых тонах, и сейчас, накручивая сам себя, он набухал слезами и решимостью, видя решением проблем – пулю в голову.

«– Найти место поживописней, – в мрачном упоении думал он, живо представляя, как сядет на белоснежный песок, опираясь спиной на пальму, и пустит в висок…

Или всё же в сердце? – не на шутку озадачился он важным вопросом.

… одну из двух пуль, оставшимся в дрянненьком, купленном по большому случаю, „Велодоге“».

Упиваясь картинами неминуемой своей гибели и последующих похорон, на которых просто обязаны были пролить слёзы хорошенькие барышни из приличных семей, он сумрачно грезил наяву. Откуда возьмутся эти самые барышни на похоронах никому не знакомого самоубийцы, юноша не думал. Картинка собственных похорон пастельными тонами набрасывалась у него в голове, почему-то в стиле импрессионизма.

– Што я могу сказать, молодой человек, – с сочным малороссийским акцентом начал неторопливо Вениамин Ильич, снимая пенсне и вертя его в руках, – Могу только…

Дверь распахнулась, впечатавшись в стену, и на пол ссыпалась штукатурка и крупный таракан. Просторный кабинет наполнил собой один-единственный человек. Шумный, громогласный, он в одно мгновение здоровался с просиявшим Вениамином Ильичом, распахивал окно пошире и хлопал юношу по плечу. Его было…

… много!

Скинув кобуру с «Маузером» на вешалку и кинув туда же шляпу, отойдя при этом зачем-то в дальний угол и бурно обрадовавшись попаданию, Гиляровский небрежно повалился в скрипнувшее под ним кресло. Яркий, необыкновенно эпатажный, он разом сделал всё вокруг выпуклее и живее. Жизнь вокруг заиграла новыми красками с тем разительным отличием, что прежняя казалась расписанной уже полуосыпавшимся с полотна угольным карандашом.

– А вы… – Владимир Алексеевич посмотрел на юношу внимательно, и положил ногу на ногу, не смущаясь грязных башмаков и обтёртых краёв штанин.

– Лёня… – выпалил с восторгом тот, ярко краснея так, как это могут только подростки, не вошедшие ещё в возраст полного возмужания. А тут…

… кумир! Невероятно живой, загорелый, пропахший потом и степными травами, порохом и ветром странствий. На животе кобура с внушительных размером револьвером, на левом боку тесак, на правом – массивный нож. Гиляровский походил на благородного разбойника и бывалого кондотьера разом…

… кем де-факто и являлся.

– Волков Леонид Александрович, – поправился молодой человек, дико смущаясь оплошности и стараясь не пялиться на подошву ботинок Гиляровского, – к вашим…

– Леонид… – не дослушал его Гиляровский, вскакивая с кресла, – замечательно!

– Скажите, Леонид… – репортёр приобнял его, заглядывая в глаза, а вы умеете…

– … пить водку?!

Пить Волков не умел, и собственно – не хотел, но…

… не отказываться же?! Алкоголь казался ему важным этапом взросления, равно как табак и посещение падших женщин. Курение решительно ему не нравилось, но он мужественно преодолевал тошноту, воспитывая в себе силу воли и необходимые мужские качества. С женщинами пока вовсе не сложилось, и даже думать о них было мучительно стыдно. А вот пить…

… тоже не получалось.

– Боже… – сев на постели, Леонид обхватил руками раскалывающуюся голову и попытался вспомнить, что же было вчера…

Память работал урывками, кадрированно. Отчётливо помнилась поездка по Дурбану на редакционном авто, а затем ещё одна, почему-то верхом…

… по ночному городу, на рысях.

Затем внутри черепа станцевали кафры в национальных одеяниях, потряхивая ассегаями. Выла собака. До? После? Во время танцев? Собака-то откуда взялась?! Ладно кафры…

– А-а… – застонал юноша, прижав руки к губам. Руки пахли порохом, а распухшие костяшки были изрядно ссажены.

– Надеюсь, – пробормотал он напуганно, – я никого не убил.

Только сейчас юноша нашёл в себе силы оглядеть по сторонам, рассматривая убранство просторной спальни, освещаемой солнечным светом, пробивающимся через неплотные шторы на огромных окнах. Попытка вспомнить, как он здесь оказался, ударила по голове церковным колоколом, раскалывая череп.

– Женщина? – он откинул тонкое одеяло, обнаружив на себе всё тоже вопиюще несвежее нижнее бельё, в коем и сошёл с борта корабля. Изрядно застиранное, едва ли не ветхое по бедности, оно и сразу-то после стирки выглядело не лучшим образом, что уж говорить…

– Маловероятно, – подытожил он после недолгого размышления, шаря по комнате воспалёнными глазами, тщетно пытаясь найти разгадку.

– Мистер… – белозубо улыбнулась упитанная негритянка неопределённого возраста, вошедшая без стука, и Леонид спешно прикрылся одеялом. – Карашо, – улыбнулась женщина, и поставив на тумбочку у кровати поднос с единственным стаканом воды и несколькими таблетками, вышла, старательно виляя габаритной кормой. Одарив напоследок юношу многозначительным взглядом, служанка закрыла за собой дверь.

– Однако… – только и смог сказать Волков. Проглотив таблетки и запив их, он не сразу, но обрёл способность соображать. В резном шкафу красного дерева оказалась развешена его одежда, но…

– … Да мать твою Еву! – в сердцах прошипел молодой человек, прикрывая чресла.

– Баня, – улыбаясь, сказала бесцеремонная служанка. Баня оказалась ванной, а негритянка настойчивой, и юноша с трудом отбился от её услуг. Явно предполагалось нечто большее, нежели попытка потереть спину, но стыдливость вкупе с похмельем в тяжкой борьбе победили спермотоктикоз.

Отмокая в громадной медной ванне, надраенной до нестерпимого блеска и выставленной посреди довольно-таки большой комнаты, отделанной мрамором и медью, Волков чувствовал себя самозванцем. Приходилось напоминать себе всё время, что если уж ему оказали честь, приняв в своём доме, то…

… в похмельную голову лезла всякая чушь, вроде читанного некогда придворного этикета. Видимо, обстановка навевала.

– И всё же… – пробормотал он, одеваясь после ванны в чистое, – где я оказался?

Ситуация прояснилась всего через несколько минут, и отвратительно жизнерадостный Гиляровский, оказавшийся владельцем особняка, повёл гостя завтракать в…

– … малую столовую, по-домашнему, без чинов!

«– Малая! – набатом ударило в голове вчерашнего школяра, – вот же…»

– Моя дочь Надежда, – представил Владимир Алексеевич одетую в гимназическое платье красивую барышню, глядевшую на молодого человека с ироничной ехидцей, – Волков Леонид Ильич.

– Очень приятно, – пробормотал юноша, кланяясь сконфуженно. Чувствуя себя скованно за накрытым столом, он неловко отвечал на вопросы Владимира Алексеевича, отчаянно стесняясь спрашивать о вчерашних событиях, мучаемый в тоже время болезненным любопытством.

Более всего молодой человек опасался встретиться взглядом с Надеждой, подозревая, что девочка видела его вчера в состоянии совершенно неподобающем. Неловко было и за свой потёртый дешёвенький костюм, изрядно залоснившийся от долгой носки, за узкие плечи и угри, за…

… всё то, что есть у любого стеснительного юноши, тем более оказавшегося внезапно в обществе женщины, которую он считает привлекательной. Беседа выходила неловкой и комканной, но к величайшему облегчению Леонида, дочь хозяина дома поела очень быстро и упорхнула из-за стола.

– Пистолет не забудь! – крикнул ей вслед отец, и Волков поперхнулся сельтерской.

– Я всего-то в гимназию! – девочка спиной ухитрилась показать недовольство и закатывание глаз.

– И две обоймы! – отец был неумолим, как поступь Рока.

– Ой, всё! – каблучки застучали вверх по лестнице, и минуту спустя Надя снова сбежала вниз, с видом великомученицы показывая отцу «Браунинг», и тут же пряча оружие в ридикюль.

– Э-э… – проводив её долгим взглядом, юноша повернулся к хозяину дому, – пистолет?!

– Чем же вы вчера… а-а… – Владимир Алексеевич засмеялся и погрозил Волкову пальцем, – провалами в памяти страдаете? В другой раз честно говорите, что пить не умеете! А я тоже хорош… обрадовался свежему человеку из России, да ещё и своему брату-репортёру, н-да…

Он побарабанил пальцами по столешнице, и рявкнул внезапно…

– Магеба! – от чего Волков едва не свалился со стула, но вбежавший слуга немного прояснил ситуацию. Несколько фраз на незнаком языке, и Владимир Алексеевич повернулся к гостю.

– Вы чай предпочитаете, или кофе?

– Кофе, – чуть заторможено ответил Леонид, – если вас… э-э не затруднит.

Эти слова он проговаривал уже машинально, понимая всю их ненужность и смущаясь в очередной раз.

– Ну и славно, – умиротворённо кивнул Гиляровский, приказывая слуге на всё том же незнаком языке, который Волков, не без некоторого колебания, посчитал за африкаанс.

Расположились в саду, под раскидистой цветущей жакарандой, ветви которой нависали над столиком, образуя причудливую беседку. Одуряющие запахи африканских цветов смешивались с запахами кофе и выпечки, и от этого сочетания у Волкова кружилась голова. Прислуживающий старый кафр, почтительный без подобострастия, кажется, и сам пах кофе и цветами, отчего всё вокруг стало необыкновенно живым и выпуклым.

Только сейчас Леонид начал осознавать, что он в Африке, и позади это чортов морской переход, страхи и неуверенность. Вчерашние суицидные мысли казались нелепыми и смешными, а будущее – несомненно радужным и полным увлекательных приключений.

«– Смешно надеяться, – рассуждал он, – что я получил место репортёра, особенно после вчерашнего, но неужели грамотный человек…

Белый человек!

… не может претендовать на место клерка в горнорудной компании?! А там и…»

– … место репортёра, разумеется, за вами, – прервал размышления Гиляровский… – да што ж вы такой прыский с утра?!

– Простите, – сконфузился Волков, промокая салфеткой брызги кофе с белоснежной скатерти.

– Пустяки, – благодушно отмахнулся хозяин дома, – костюм себе не забрызгали? Ну и славно, это главное.

– Место… – Владимир Алексеевич сделал глоток, – вы, разумеется, получите… да не спешите благодарить! Нужно понимать специфику… э-э, фронтира. Понимаете ли…

Гиляровский начал весьма увлекательно живописать о здешней жизни, и по словам его, выходило порой весьма…

… громко!

– Завоёванный город, – продолжал именитый репортёр, – в который понабежали авантюристы со всего света. Бывают, знаете ли, эксцессы…

– Эм… например? – осторожно осведомился Леонид, смутно припоминая любовь Гиляровского к розыгрышам, о которых по Москве ходили легенды.

– Ну… – смешно выпятил губы Владимир Алексеевич, – разные! Но стреляют не часто, вы не думайте! Не каждый день. Обычно вон… на кулачках споры решают, как вы давеча.

– Я?! – Волков вытянул перед собой руки и уставился на сбитые костяшки, – Нет, я дрался в гимназии, конечно… куда ж без этого! Но…

– И вчера лихо! – подмигнул ему Гиляровский, – Правда, повод, хм… драться из-за проститутки, это знаете ли, моветон. Ну, ничего! Пару недель в редакции посидите, поможете Вениамину Ильичу с бумажной работой, а заодно и освоитесь в наших палестинах. Он человек авторитетный и знает, когда надо стрелять, а когда можно и кулаками. Ну а потом уже… Да! Вам непременно нужно научиться стрелять! Паршивый из вас стрелок, Леонид Александрович!

Оживившись, Владимир Алексеевич принялся рассказывать истории, в которых Африканское бытие представало необыкновенно экзотичным и пряным, пахнущим не только кофе и жакарандой, но прежде всего – потом и кровью. Здесь дрались на ножах и стрелялись из револьверов, рубились на саблях и сходились с ружьями в длинной «африканской» дуэли, где всё решало терпение и мастерство стрелка. Были схватки с чернокожими и диким зверьём, силами природы и болезнями.

Набеги диких животных на посевы…

… и леопарды, проникающие порой в города.

Малярия, превращающая сильных людей в дрожащие развалины…

… и яд в стакане с джином, подлитым подкупленным слугой.

– Вы… вы меня разыгрываете! – воскликнул Волков, в голове у которого наконец-то сложились все пазлы, – Журналистика в Теннеси[79]!

Гиляровский захохотал, утирая слёзы и мотая головой. Леониду стало немножко обидно…

… и весело одновременно.

– Ох… – утёр слёзы хозяин дома, – думал, Леонид Александрович, каюсь! Но нет. Поверите ли, но нет нужды!

Глаза его смеялись, и Волков засомневался.

– А пистолет… – сказал он со скепсисом, – скажите ещё, что молоденькой барышне нужно оружие в гимназии?

– В гимназии нет, – ответил Гиляровский, – а так… бывали, знаете ли, прецеденты.

– Неужто леопарды? – съязвил Леонид.

– Да нет… двуногая скотинка, – ответил Владимир Алексеевич с прищуром.

– О! И… часто? – осторожно осведомился Волков.

– Не очень, но…

– Понимаю, – яростно закивал юноша, – А… всё остальное?

– Леонид Александрович, – усмехнулся Гиляровский, – мы репортёры и наша обязанность…

– … священная, если хотите – быть в гуще событий.

– А это на самом-то деле, – кривовато усмехнулся прославленный репортёр, – мелочь! Побываете на заседании Парламента, вот где драматургия! Каждая неверная запятая в бумагах – плугом пройдёт по человеческим судьбам, а законы нужно принимать, и притом быстро, ибо без них – нет страны! Так-то, Леонид Александрович…

Глава 41

– Егор! Егор! Да погоди ты… уф, надо всё-таки бросать курить… и жрать поменьше! – нагнавший меня у самого выхода из посольства, Матвеев мотанул головой и покосился на разодетого в медали швейцара, скучающего у дверей, – Зайдешь? Время есть?

Вытащив за цепочку золотые дарёные часы, отщёлкиваю крышку.

– Да, с полчасика. Мало?

– Хватит! – машет рукой Евграф Ильич, и правда несколько погрузневший за последнее время.

Зайдя в кабинет, Матвеев достал из шкафа несколько увесистых небольших тючков, выложив их на заваленный документами стол морёного дуба.

– Закладки? – интересуюсь, помогая сдвигать бумаги в сторонку.

– Они, – кивнул военный атташе, переставив на подоконник дарёную чернильницу из яшмы, – Глянешь? Пытаемся составить схемку, чтобы дёшево и сердито, но без очевидной унификации, могущей навести на наш след.

– Экий ты себе геморрой… – не заканчивая предложение, начинаю развязывать ближайший тючок, завёрнутый в промасленный шёлк и целый ворох одёжек.

– А куда деваться? – ответил Ильич, неожиданно тягуче зевая, прикрыв рот широкой мозолистой лапой, – Ох ты ж… не высыпаюсь, веришь? Пять часов если поспал, за счастье!

– Не тянет Толик? – ажно руки опускаются от расстройства!

– Тянет, тянет! – замахал руками Матвеев, – Дельный парень твой Луначарский, ничего не скажешь! В дела закопался, за уши оттаскивать приходится! Но сам понимаешь, чистоплюй немножечко. Одно дело – культура, а вот разведка и иже с ним – не факт, што и потянет!

– Думаешь? – Ильич только плечами пожал на мой вопрос, и вытащил было трубку, но вздохнув и усмехнувшись кривовато, спрятал назад, – Ладно, тебе видней.

– Смотреть буду, – вздохнул атташе, – может и сгодится. Сейчас страда, и такое положение дурацкое, што любой работник на вес золота, а оно вишь как! Может, не может… хоть по ромашке гадай!

– Н-да, – выдыхаю задумчиво, – хреново, если только может! Ну, хоть так тянет, в области культуры. Я зачинов много сделал по этой части, а вот перевести зачины в почины[80] многого стоит!

Луначарский работяга и умница, взваленную на него ношу тянет, как хороший тяжеловоз, уверенно и без рывков. Но вот если к разведке негоден, это печально. Нужно искать какой-то выход из положения, и толи натаскивать зама на разведку, как щенка бойцовой собаки на кровь, толи подыскивать нового человека из состава посольских.

Я де-факто зам Матвеева по части разведки, притом по давнему нашему уговору, не знает об этом никто, кроме самого Ильича и братьев. Догадываться посторонние могут сколько угодно, ведь любой практически работник посольства так или иначе выполняет деликатные поручения. Пусть не постоянно, а от случая к случаю, но в таком разрезе мои метания если и засекаются Сюрте, то по идее, должны восприниматься чем-то естественным.

А чтобы вот так, когда практически тень разведслужбы, это зась! Гибкость и устойчивость у такой системы куда как побольше, а теперь… нет, надо думать!

– Чево с закладками не так? – раскладываю на столе одну из них, не без интереса разглядывая предметы. Одежда из тех, что носят рабочие, пара сотен франков серебром, револьвер с пачкой патронов, кастет, нож, набор фальшивых документов и пустых бланков на все случаи, аптечка с набором простейших хирургических инструментов, опиум для обезболивания, хинин…

– А чорт ево знает! – досадливо скривился Матвеев, – Ты, хм… живал в трущобах…

Он замялся, закхекал, пряча смущение за кашлем.

– А… ясно-понятно! – киваю, чуть отвернувшись, дабы не смущать ещё больше, – С точки зрения специалиста, значит! Ага, ага…

– Вот это сразу нет! – откладываю дешёвый костюм «на вырост» из магазина готового платья, – Видишь? Он дешёвый, но вот…

Тыкаю пальцем в части одежды.

… и вот… попытка приблизиться к модной тенденции этого года.

– Ага… – отозвался Ильич с видом совершенно остекленелым.

– Ох… не годится, так понятней?

– А… почему? – осторожно осведомился он с тем видом, какой бывает у мужчин, выступивших в разведку.

– Сиюминутная мода. Здесь и сейчас в глаза бросаться будет, ежели попадётся человек наблюдательный, а парижане, поверь, на одёжку много внимания обращают. Ну а ежели лет десять закладка полежит, то и вовсе. Нам надо классику угадывать, Ильич. Такое, знаешь… чтоб лет и через двадцать носили. Штоб накинул, и растворился в нетях, в толпе таких же безликих работяг.

– Ишь ты, – скривился он и тут же оживился, вцепившись в меня глазами, – а…

– Ладно, возьмусь, – обрываю невысказанную просьбу, начиная сворачивать всё в тючок.

– Оставь! – благодушно повёл рукой умиротворённый Ильич, – В Ле-Бурже всё равно везти не стоит, лишних глаз там полно. Так… сделай подборочку по своему пониманию. Немудрёную, штоб если ажаны наткнулись, то и не тени сомнения не было, што это какие-то преступники закладочку сделали, пусть и из серьёзных. Принцип-то понял?

– Да уж получше… понял, понял.

Раз уж есть свободное время, обсудили с военным атташе Луначарского, и пришли к выводу, что стоит попробовать его натаскать на кровь, так сказать. Толик изрядный чистоплюй и немного идеалист, что в общем-то мне импонирует.

Воевал крепко, знаком с окопами и штабной работой, ухитрившись сохранить идеалистическое мировоззрение, что уже достойно уважения. Вот как бы оставить его идеализм, направив горение и служение в рамки не социалистической идеологии «вообще», а Русских Кантонов в частности? Без размазывания широкой русской души по всему Интернационалу.

– Ле-Бурже, – командую шофёру, усаживаясь в авто и привычно погружаясь в мысли. Служебное жильё при заводе давно уже стало домом, и спрашивается, на черта я покупал себе дом в Тампле? Большая квартира на верхнем этаже, удачное расположение, телефон и все блага цивилизации, ан и был-то два разочка.

Всей радости, что капитал удачно вложил, да что жильё собственное появилось. Постоял у окошка, поглазел на соседние дома и январскую промозглую улицу, вышел, да и закрыл за собой дверь. Грусть-печаль, ети!

Вообще, многое во Франции пошло совсем не так, как задумывалось изначально. Работаем на блефе, на опережении, интуиции. Пока переигрываем, но чорт его знает, как долго продлится этот период!

Благо, интерес общественности к аэронавтике позволяет поддерживать легко хоть дружеские, а хоть и светские связи. Каждый день почти что делегации, успеваю только руки пожимать да рот в улыбке растягивать.

Покрутиться по цехам, поглазеть на пилотов, попробовать пройти полосу препятствий – обязательная программа. А уж полетать – мёд и мёд, за уши не оттащишь. Не один удачный договор после полёта заключил, и не одну уложил…

… впрочем, об этом отдельно!

Но если дела ЮАС и Русских Кантонов я тяну, и в общем-то удачно, то вот личные планы потерпели полный крах! Подписавшись прочитать несколько лекций в Сорбонне, я не подозревал, что в Париже СТОЛЬКО людей интересуется авиацией и…

… мной.

В общем, студенческие годы с посещением лекций, встречами с однокурсниками в кабачках и прочие увлекательные вещи из моей жизни выпадают напрочь. Намертво! И не сказать, что так вот необыкновенно хотелось, но сама невозможность подобного времяпрепровождения раздражает до волдырей и ядовитой слюны.

Получать образование в таком разе я могу строго в частном порядке, экстернатом. Благо, в КБ есть квалифицированные инженеры, готовые проконсультировать непосредственное начальство в моём лице.

В ректорате намекали на возможность получения диплома, но сугубо «почётного», а на черта мне такой нужен… или всё-таки нужен? В некоторых моментах я всё-таки «плаваю», так что нужен всё-таки не диплом, а знания! Не… не дай Боже, нащупают недоброжелатели слабое место, да зададут вопросик при понимающих свидетелях, то-то будет позору!

Ещё я стал, совершенно неожиданно для себя, одним из центров притяжения политических эмигрантов из Российской Империи. Перетягивая на завод в Ле-Бурже дельных спецов из числа русских…

… а так же польских, курляндских, иудейских, малорусских и прочая, прочая…

… африканеров, я руководствовался мотивами сугубо прозаическими.

Этих людей я знал, притом равно как профессиональные, так и человеческие качества. И те из них, кто не мог пока реализоваться в должной мере в Кантонах и ЮАС, должны были получать «путёвку в жизнь» через Ле-Бурже, попутно обзаводясь опытом и полезными связями в солидной европейской стране.

Помимо опыта и связей, специалисты занимаются отправкой в Кантоны нужного оборудования, вербовкой специалистов из числа аборигенов и прочими вещами, нужными стране. С переменным успехом, но как по мне, несколько пока хаотичным.

Ле-Бурже обзавёлся сперва русскими специалистами, чуть погодя начали прибывать на лётную стажировку пилоты-африканеры, коих Фольксраад решил, не мудрствуя лукаво, готовить во Франции. Специалисты политизированы донельзя, и как-то сами собой у нас образовались политэмигрантские «среды», потом «пятницы»…

… и получилось так, как получилось. Не то чтобы великая неожиданность.

А вот что пилоты-африканеры с превеликим энтузиазмом влезут в политические споры, внеся в них довольно своеобразный оттенок религиозности, не ожидал никто. То-то будет радости Фольксрааду по возвращении…

В спорах, за отчаянным совершенно недостатком времени, почти не участвую, отчего едва ли не все почитают меня за своего, апеллируя иногда по очень странным вопросам. Благо, многочасовые свои беседы передают мне сжато, отчего я изрядно просветился по части политических течений и последних тенденций.

Метафизический мой хребет уже трещит от взваленных на себя дел, и в последнее время я всё чаще подумываю…

… как бы мне убраться подальше от всех этих постов?! Вплоть до того, что организовать красивую, яркую провокацию чужими руками, и хлопнуть напоследок дверью, вселив в сердца французов обиду на…

… не знаю пока точно, кого именно, но склоняюсь к Романовым. В последние недели газеты российской Империи стали позволять себе лишнего, переходя границы нашего негласного уговора. Никак, проснулся Царскосельский Суслик?

Думаю, недолго осталось до появления представителей Великих Князей, недовольных самим фактом моего существования, а пуще того – существования в Париже. Прекрасно понимаю, что столицу Франции они мнят едва ли не своей вотчиной, и какое может быть раздражение у «Семи пудов августейшего мяса», или другого представителя Дома Романовых, открывающего поутру парижскую газету, и видящего мою физиономию!

Веду в настоящее время несколько вялотекущих интриг, и какая выстрелит по весне, будем посмотреть. Дотащу проект с заводом и авиашколой до того момента, когда они смогут развиваться без меня, и хватит!

У меня там Университет не построен, и Фира не целована!

Глава 42

В дверь кабинета забарабанили бесцеремонно, и тут же распахнули…

– Егор! – показалась в проёме сияющая Санькина физиономия…

… ну да, кто же ещё!

– … Коля приехал! – выпалил он, чуть не лопаясь от радости, и отступая в сторонку, пропуская гостя.

– Коля-джан! – поднялся я навстречу Корнейчуку, и мы крепко обнялись, причём я не без удовольствия отметил, что макушкой упираюсь чуть не в нос долговязому другу. Он ещё больше вырос, широко размахнулся плечами, дочерна загорел и обзавёлся новым шрамом на горле. Такой себе африканер получился, что и сами буры перед ним за подделку сошли бы!

– Здравствуй, Егор!

– Фу ты… – отпихиваюсь от поцелуев, – скока раз говорил, што христосоваться только с бабами нравится, притом непременно молодыми и красивыми! А на тебя с твоими усишками – тьфу!

Коля привычно хохотнул, расправляя жидковатые пока что усы и не принимая возражения всерьёз, но с поцелуями больше не лез, с интересом обозревая просторный светлый кабинет. Здесь нашлось место большому письменному столу, столу для совещаний, нескольким чертёжным доскам и десятку книжных шкафов, заставленных книгами и документациями.

– Эк у тебя… – он чуть замялся, подбирая слова с чуткостью хорошего писателя, – нескромно!

– Я здесь мало не живу, – бросив наконец чертёжный карандаш на подоконник, падаю в кресло и приглашаю их последовать моему примеру.

– Да я не это имел в виду, – смутился Корнейчуков, устраивая в кресле длинные конечности, – а больно уж просторно!

– О, брат, – засмеялся Санька, – ты бы иначе говорил, когда б хоть раз увидал, сколько здесь народу собирается! Человек по двадцать как набьётся, да одни смолят паровозами у стола, другие у чертежей спорят. Давка, как на перроне перед отправлением дачного поезда!

Коля кивнул, как бы закрывая тему, и достал портсигар, вопросительно поглядев на меня.

– Да кури! – и тут же нажимаю на кнопку вытяжки, которая с гуденьем стала вытягивать табачный дым.

– Однако, – озадачился гость, – и много у тебя… такого?

– Полным полна коробочка! – отозвался вместо меня Санька, – Это попервой мы с «Фениксами» намучались, а потом как пирожки!

– Ну положим, не пирожки, – приподымаю бровь, – но да, полегче стало. Я сразу начал работать над составлением технологической карты для каждой деталюшки, и народ приучил. Тягомотина та ещё, скажу как на духу! Но сработало, да…

– Мы не только летадлы выпускаем, – перебил меня брат, подскочив в кресле, – но и целую линейку продукции!

– Линейку, это ты, положим, загнул, – выдохнул я, – выдаёшь желаемое за действительное.

– А вот и нет! – заспорил Санька, – «Фениксы» ещё выпускать не начали, как целую серию настольных игр по складам разопхали, для будущего рекламного ажиотажа. Потом велосипеды…

– С ними забавно вышло, – у меня вырвался смешок, – захотелось снабдить работников транспортом для передвижения по территории завода и аэродрома. Расстояния-то сам понимаешь – ого! У техников аэродромных в иной день чуть не по десятку вёрст наматывалось на ход ноги, а это – время.

– Ага, ага! – засмеялся Санька, – И Егор купить захотел, каталоги посмотрел и начал обзванивать производителей, кто ему большую скидку даст.

– Законное дело! – независимо пожимаю плечами, – Скидка за опт!

– Скажи честно, – не переставая смеяться, брат потянулся руками к своей шее, – жаба тебя задавила! Большая, зелёная, пупырчатая!

– Да не так всё! – перебиваю его, поворачиваясь к беззвучно смеющемуся Коле, попрехнувшемуся табашным дымком, – То есть немножечко и да, но больше наглость! Я скидку за опт прошу… большой опт, прошу заметить! Три сотни велосипедов, шутка ли?! А мне либо вообще в скидке отказывают, либо просят имя для рекламы. Условия притом такие ставят, что даже у мине, живавшего в Одессе, волосы на жопе дыбом повставали! И кто здесь после этого жлоб?!

– Ну и… – отмахиваюсь от Саньки, прыгающего по кабинету с кваканьем, – кто им доктор?! Я сел, посчитал, прикинул производственные мощности, и решил за да велосипедному производству!

– Попутно, как обычно, несколько патентов, – закивал с улыбкой Корнейчуков.

– Ну… – в мине проснулась одесская часть, и я застенчиво поковырял носочком штиблета ковёр, – скажу точно за несколько раз по несколько! Кое-кто из нехороших личностей начали оспаривать в судах, так што не всё так гладко. За десяток ручаюсь.

– Ага… – Коля задумался ненадолго, – а как насчёт лицензии? Сугубо для Африки?

– Легко! – во мне бурлит веселье, – А… потянешь? Производство, пусть даже и велосипедной мастерской, это не так просто.

– До кучи! – залихватски отмахнулся Коля, – Я сюда затем и приехал, что работников ищу на плантации, ну а это уже так, внавалку на кучищу дел. Управляющий нужен, врач хотя бы один, инженер, горный инженер… ну и так, каждой твари по паре.

– Богато, – удивился я не столько даже запросам, сколько тому, как быстро он раскрутился с делами. Впрочем… ещё не факт, возможно, там висят сплошные перекрёстные кредиты, и лет через десять-двадцать, все его активы перейдут банкам.

– Ну… так, – он неловко пожал плечами, – ты мою историю знаешь.

– Ага… землицы ты знатно отхватил, чуть не в половину Бургундии. Так значит, развиваешь?

– Вдвоём, – кивнул Корнейчуков, – Боря всё больше плантацией, ну а я техническими вопросами. Вот, приехал к тебе с нуждишкою.

– Хм… – тру подбородок, – есть возможность задёшево вербануть с десяток крепких спецов из местной эмигрантской общины. Но они такие… знаешь, с завихрениями.

– Более социалисты, чем сам Маркс, – добавил брат, морщась, – с прибабахами. Вроде как и спецы, но рот шире головы, репутацию себе попортили крепенько.

– Задачка, – задумался гость, – думаю, с каждым поговорю! Я и сам, ты же знаешь… Но рассказывать о социализме кафру, который кушает людей и верит в колдовство, это, как по мне, зряшная затея.

Продолжать он не стал, да и незачем. Знаем, сталкивались не раз. Будь человек хоть сто раз умный, а таких среди чернокожих хватает, но…

… если в голове у него уже сложилась, притом с детства, магическая модель мира, его не переделать. Если же мировоззрения эти густо приправлены национализмом в стиле «убей всех, кто не из твоего племени», то общение в принципе возможно, но только с позиции вооружённой силы. Ну или с позиции раба, как вариант.

– Кстати, что за «джан»? – сбил тему Коля, откатив беседу на несколько минут назад.

– А… с армянами перед тобой общался, а это прилипчиво.

– Это да, – усмехнулся гость, – был я как-то… а, нет! Это пока под грифом секретно!

– Даже так? – я поглядел на него по-новому.

– А сам-то? – парировал Коля, смешливо ломая бровь.

– Угу… – меня не на шутку озадачило, но впрочем, чего удивительного? Нас попросту мало… любой, хоть сколько-нибудь выдающийся из серой массы, имеет все шансы попасть в учебники истории! Притом бывают такие обстоятельства, что и желания особого нет, в учебники эти, а оно – впихивается!

Ну а Корнейчуков с Житковым ни разу не рядовые, как ни крути. Хоть по части армейской субординации, хоть… хм, по племенной. Не совсем понимаю, как это работает, но для немаленького племени они теперь что-то вроде «боковой» власти. Плюс земли – как личные, так и племенные, к которым они каким-то боком причастны. Охо-хо…

… и куча мулатиков, производить которых входит в обязанности парней. Словами «всё сложно» такое не передать!

– О! – меня вскинуло от идеи, – Давай-ка экскурсию тебе устроим?!

– А я всё гадал – догадаетесь или нет, – засмеялся Корнейчуков, и встав, потянулся пружинисто всем телом. В Бюро я ещё раз представил гостя, уже как следует, а не наспех вприпрыжку, как Санька любит.

О нём наслышаны, и не только из наших с братом разговорах, но и из газет. Корнейчуков очень яркий, и французская пресса не раз и не два писала о нём ещё во времена военные. Знакомятся охотно, обмениваясь визитками и норовя зазвать в гости.

– … непременно заходите! – уговаривает черноглазый Жиль Мёнье, – Мы рядом живём, а дочка у меня большая мастерица готовить. Такие бриоши печёт… умм… с пальцами проглотите!

Коля смеялся и отшучивался, не обещая ничего и ловко выскользая из матримониальных силков. С пару месяцев назад какой-то ловкий пройдоха покопался с Бюро Статистики ЮАС и составил список самых богатых женихов. переврал, разумеется, изрядно, но…

… Корнейчуков в список попал. За вычетом собственно буров, размножающихся почти исключительно в своей среде, женихов было немного, и Коля выделялся среди них как молодостью…

… так и размером земель.

А ещё – своеобразным гаремом, который не отбил, а скорее подзадорил потенциальных невест, равно как и их родителей. Дескать, могёт!

Отбившись, выскочили на улицу, и отойдя подальше, долго хохотали, стараясь не шуметь.

– Давай сперва на аэродром… уф-ф, – вытираю выступившие от смеха слёзы.

– Да… погоди-ка! – Коля начинает обходить авто, – Новенькое… батюшки! Да никак и это – из твоих мастерских!?

– Оно само, – вырвалось у меня, и это вызвало новый приступ хохота.

– Я твои… – задыхаясь от смеха, проталкивал слова брат, – «оно само» на могиле твоей напишу! Вот ей-ей! Все авантюры твои через эти слова начинаются.

– Через раз! – возмутился я, и мы снова засмеялись. А просто так! Молодость, весна в самом расцвете и всё хорошо… чего ещё надо?!

За руль я уселся сам, и пока Санька рассказывал гостю историю создания авто, мне начало мурлыкаться песнями. Сперва под нос, а потом и в голос…

… на три голоса!

– А за окошком месяц май, месяц май, месяц май[81],

А в белой чашке черный чай, черный чай, черный чай,

А в трактире мужички, мужички, мужички,

А по брусчатке каблучки, каблучки, каблучки.

Орали мы не всегда в лад, но зато от души, перекрикивая шум мотора и весь мир впридачу.

… - Орут под окнами коты день и ночь, день и ночь,

От ихней сладкой маеты по утру теплый дождь,

Весной простуженный объят город мой, город мой

И ветры весело галдят над рекой, над Москвой.

А в чашке чай давно остыл, в трубке нет табака.

А на душе от слов и рифм перебор, перебор.

Ведь по асфальту каблучки, ведь здесь орет месяц май,

Ведь здесь коты и мужички, приезжай, приезжай.

Ведь по брусчатке каблучки ведь здесь орет месяц май,

Я подарю тебе Москву, поскорей приезжай!

– Скучаешь? – негромко поинтересовался Корнейчуков, когда шли к стоящим в рядок «Фениксам».

– Слов нет! – вырвалось у меня от всей души. Коля кивнул чему-то своему, а потом, очень тихо…

… сказал:

– Хотелось бы и мне – вот так вот… скучать.

Глава 43

Пронзительный майский полдень заполнил чистым, прозрачным светом дубовую рощу. Яркие, выпуклые цвета огромной картины, нарисованной нездешними красками, затопили сознание, и не осталось ни мыслей, ни чувств, а только Здесь и Сейчас, замершее в янтаре.

Вижу собравшихся, и не знаю – во сне ли, наяву ли…

… и только понимаю, что не забуду этого никогда, и неверное, никто не забудет. Не смогут. Не захотят.

Длинные, тягучие мгновения и этот потрясающий свет сделали акколаду[82] чем-то большим, чем театрализованное представление, затеянное заигравшимся в солдатики Кайзером. Разодетые по моде тысячелетней давности немецкие аристократы и русские староверы более не кажутся нелепыми. Это естественно как воздух, как первый крик младенца, как синева летнего неба и осенний дождь.

Странное ощущение, что так и надо…

… а скорее даже, что надо – именно так!

Бледный и возвышенный, одетый ветхозаветно, как и подобает верующему иудею в столь торжественном случае, Бляйшман не выглядит среди собравшихся белой вороной, хотя казалось бы…

… но нет!

Церемония подчёркнуто мирская, без религиозного подтекста, но такая додревняя и торжественная, что куда там пасхальному выходу митрополита! Пора…

Сделав несколько шагов, подношу пояс, и Вильгельм опоясывает Бляйшмана, одарив напоследок традиционным подзатыльником.

– Будь храбр и далее! – торжественно провозглашает Кайзер – вместо того, чтобы произнести «Будь храбр!» Это единственное, и очень…

… правильное нарушение регламента. Так надо.

Меч наш, тот самый. Столько символизма нет, пожалуй, даже на церемониальных мечах масонов. На навершии рукояти, вокруг Льва Иудеи, ивритом выведено «Мишна[83]», ибо наносить надписи на клинок запретил ещё царь Иудеи Аса.

На эфесе с одной стороны «Шма Исраэль[84]», с другой «Хашем Цильха[85]».

Ножны спирально опоясаны надписью «Мечь Господа и Гидеона[86]».

Пояс с надписью «Препояши бедро мечом своим, храбрец, красотой своей и великолепием своим[87]!» из псалма Давида.

… и это только самые значимые символы на оружии. А сколько их в одеяниях, в самой церемонии, в личностях, собравшихся!

Голова идёт кругом от одной только попытки охватить взором символизм, возведённый в Абсолют. Я один из режиссёров этого действа, но прописав основную драматургию, детали оставил на откуп постановщикам и актёрам. А как известно, дьявол…

… кроется в деталях.

Кто как стоит, два шага сделано или три, перепоясан этот «Кто» прадедовским мечом или заказал его в мастерских недавно, серебром или золотом вышиты украшения и прочая, прочая…

… и это нельзя назвать ерундой. Символизм такого рода приравнен к дипломатическим договорённостям, здесь и сейчас единым росчерком пера подписываются сотни документов. Одна-единственная церемония…

… и Германия в лице Кайзера и собравшихся здесь курфюрстов признаёт ашкеназов частью германского народа. Бавария и Нижняя Саксония, католики и протестанты… а теперь ещё – Иудея и иудаизм, которые, на минуточку, ещё и в составе ЮАС!

Отдельно – староверы и просто русские, без религиозного подтекста, участвующие в церемонии. Не вполне на равных, но и не на правах вассалов, а вот как…

… не знает пока никто, даже сами русские.

В Германии сквозняком разносятся разговоры о «Братском народе», в контексте «младшего брата», но на официальном уровне нет ни подтверждений, ни опровержений. Ссориться с Российской Империей, едва ли не главным торговым партнёром, не хочет никто, но и упускать Русские Кантоны германцы не желают. Поэтому – пока только разговоры тет-а-тет и уверения в дружбе, да сожаления, что такой прекрасный народ страдает под гнётом…

… и далее, в зависимости от политических убеждений и выгод собеседника.

Было.

Не могу даже и вообразить, что начнётся после церемонии, после официальной отмашки газетам, вброса информации в общество и приглядки властей – как оно, общество, реагирует на это?

Будут обсасывать мельчайшие детали, толкуя их по своему разумению и хотению, а пуще того – домысливая и перевирая. А я…

… буду многозначительно молчать, ронять обрывки слов и тайн, да надувать щёки. Потому, что и сам не знаю, а что же, чорт побери, отвечать?!

Правду?! Не поверят, ибо репутация у меня своеобразная и местами, прямо скажем…

… преувеличенная. Не у всех, и скажем даже – сильно не у всех, но не суть важно – сам ли я такой гениальный, или за мной стоят некие таинственные Силы из Закулисья, но даже если я криком буду кричать, что интриги, это не моё… Не поверят ведь, ей-ей не поверят! Я бы и сам не поверил, потому что было, было! Ну не доказывать же теперь, что я просто…

… развлекался?

Желание поиздеваться над официозной прессой Российской Империи обернулось неожиданно ярким финалом. Легко, без натуги – так, будто злая моя шутка легла в готовые и уже запылившиеся шаблоны, придуманные невесть кем.

На моей стороне сыграл мистицизм общества и его жажда необычного, яркая и очень детская, с готовностью внимающая чудесам йоги, пророкам, медиумам, и…

… моя инаковость. Другой-Я подсказывает иногда неожиданные ходы, да и мышление моё изрядно отличается от здешних канонов.

Впрочем, порой и самому кажется, что в моём появлении здесь есть толика мистического, притом немалая. И некая высшая Сила, оставив свободу воли, использует меня как катализатор, ускоряющий реакцию общества. Но…

… я предпочитаю об этом не думать.

* * *

Тифлис по весне необыкновенно хорош, воздух в нём напоён ароматами цветущих деревьев, несбыточных надежд и вечной юности, задорной и нагловатой. Церкви и монастыри, возвышающиеся на скалах, в подрагивающем прозрачном воздухе кажутся порой парящими в поднебесье, будто ещё не Там, но уже и не Здесь.

Скинув с узких улочек зимнюю грязь и слякотность, город облачается в княжескую чоху[88], сотканную из молодой зелёной травы и цветущих деревьев, растворённых в солнечном свете. Расправляет Тифлис рукава дорог, поводит плечами гор, и озирается, полный беспечных надежд и задора.

Месяц-другой, и его придавит гнётом летней жары, а зелёные одеяния пожелтеют и иссохнут щетиной репейника…

… но это потом! А пока древний, но вечно юный город подобен беспечному молодому щёголю, не утруждающему себя размышлениями.

Что с того, что прадедовская чоха требует штопки и заплат, а сапоги прохудились?! Он молод, силён, хорош собой, и от него пахнет не летним потом, пылью и раскалёнными от жары камнями, а луговым разнотравьем!

Бурчание голодного живота – не повод для уныния, и всё само собой образуется. Как-нибудь!

Дребезжа электрическим звонком, по улочке прокатился трамвайчик, едва не прижимаясь к стенам домов. С нависающих над путями веранд свисает сохнущее белье, едва не касаясь проводов, но ни владельцев домов, ни прохожих это ничуть не тревожит.

Власти не смущались неудобством жителей, прокладывая пути, равно и жители ничуть не смущаются возможному неудобству властей. И если у живущих в доме дребезжит регулярно посуда в шкафу, то и сдёргиваемое рогами трамвая бельё регулярно приводит к замыканиям!

Узкие улочки Старого города живописны и историчны, но не всегда удобны. Можно гордиться, что в твоём доме пару веков назад жил, или хотя бы гостил кто-то из Великих, но бытие в таком жилище скорее привычно, нежели удобно. Строения громоздятся на любом клочке земли, хоть сколько-нибудь пригодном к проживанию, а от необходимости беспрестанно преодолевать крутизну улочек и лестниц, даже у закоренелых горожан до старости сохраняется лёгкая походка горца и здоровый аппетит.

Пятеро мальчишек лет семи-девяти, затеяли возню прямо на рельсах, вздумав бороться. Не слишком умело, но азартно пихаясь и ставя подножки, они по щенячьи весело и бестолково наскакивали друг на друга, подняв гвалт на всю улицу.

Курящие на веранде мужчины, привлечённые шумом, перегнулись через перила, и не сговариваясь, принялись подбадривать борцов.

– С подсадом его, Амиран… – азартно советовал тощий пожилой мужчина с пожелтелыми от табака усами и мозолистыми руками, иссечёнными сапожной дратвой, – а-а! Да что ты будешь делать!

Он раздражённо хлопнул мозолистой ладонью по перилам, пыхая папироской в полном расстройстве.

– Зурико, давай… давай! Зацепом, и… ай, молодец! – радовался второй, столь же немолодой, но более рыхлый, похожий на мелкого лавочника, – Пехлеван!

– Илиа… – одетая во всё чёрное вышла на веранду пожилая хозяйка, обратившись к усачу, и тут же коршуном кинулась к перилам, – А ну пошли отсюда! Пошли, кому сказала! Зурико, паршивец, ещё раз покажешь язык, и тебе черти в аду будет прижигать его! Реваз, а ты что смешного увидел? Ну-ка пошли! На рельсах играть вздумали, а?!

Смуглое лицо её, с чорными усиками под орлиным носом, полно праведного негодования и непреклонности. Проследив за детворой, она кинула выразительный взгляд на смущённо кашлянувшего супруга, но не стала скандалить при госте.

Пересмеиваясь и толкаясь, дети воробьиной стайкой поскакали вниз по улице, то и дело останавливаясь. Пропуская подъёхавший трамвай, они всё так же, стайкой, ссыпались от стен домов к каменной кладке перил над Курой.

Здесь они на некоторое время задержались, соревнуясь в плевках на дальность, пока прохожий не сделал им замечание.

Во дворах послышался выстрел, ещё один… мужчина, только что выговаривающий сорванцам, насторожился, а над улочками пронёсся многоголосый вопль:

– Облава!

Послышались свистки городовых, и рябоватый мужчина, заметно припадая на одну ногу, ускорил шаг. Миг…

… и он перемахнул через перила, ловко заскакав по уступам скал.

Выбежавший из дворов молодой полицейский, бросился за ним, но подошвы форменных сапог заскользили по камням, он сорвался, и до вод Куры долетело лишь окровавленное тело.

– Шени дэда… – выплюнул ругательство подбежавший напарник, и ощерив редкие зубы, выхватил служебный револьвер и прищурился.

Выстрел! Ещё! Ещё…

Оскальзываясь на влажных камнях, ротмистр Микеладзе подошёл к лежащему на берегу реки телу, тронув сапогом окровавленную голову. Несколько секунд он смотрел в лицо убитого, давая подошвой сапога на раздробленную камнями скулу.

– Отбегался, Джугашвили, – с удовлетворением сказал жандарм, убирая ногу, – Да, прикройте ему лицо, что ли… а то фотограф запаздывает, а по такой жаре солнце и мухи сделают из него сущего Франкенштейна.

Короткая суета, и на лица убитого легла старая газета, которая тут же начала пропитываться кровью. Багровое пятно, расползаясь по странице, выделило строки…

«– В Эривани и Нахичевани продолжаются вооруженные столкновения между армянами и татарами[89]. Население терпит страшную нужду, с сёлами и городами сообщение прервано. Войска переутомлены. Жители покидают город.»

Эпилог

Белая ткань поползла вниз под звуки фанфар, упав к ногами собравшихся, и я, сипло втянув воздух через сцепленные до боли зубы, невидяще уставился на скульптурную композицию. Оглушительное молчание повисло над толпой, а потом на трибуну взошёл Вильгельм, и произнёс речь – так, как умел.

Ораторскими способностями Кайзер не отличается, и будучи большим любителем произносить речи экспромтом, говоря обычно отрывисто, сжато, заботясь более о сути сказанного, нежели о форме, из-за чего слова его звучат подчас достаточно двусмысленно. Но здесь и сейчас, у аллегорического памятника Крюгеру, его двусмысленные возвышенные речи, полные аллюзий и прямых отсылок, удивительно к месту.

Я же, не вслушиваясь в яростную риторику «паровозика Вилли», обеими руками опёрся на трость, стараясь не упасть от нахлынувших чувств, сухими глазами рассматривал памятник, стараясь не упустить ни единой детали. Скульптор изобразил покойного Крюгера мифическим титаном, весьма польстив внешности «дядюшки Пауля». Аллегорическая Великобритания представлена в виде старого, запаршивевшего уже, но всё ещё опасного льва-людоеда.

Могучий титан, умирая от полученных ран, давил в своих объятиях издыхающего хищника, меж тем как за спиной Крюгера прятались дети, олицетворяющие юные государства Южно-Африканского Союза. Аллегория вышла настолько недвусмысленной и оскорбительной, насколько это вообще возможно. Тем более, что…

… вся Германия знает – памятник создали по эскизам Кайзера.

«– Не простят!» – набатом ударило в висках, и я ещё крепче вцепился в трость – до такой степени, что показалось, будто стальной фигурный набалдашник потёк под моими пальцами…

… но нет, потекла только струйка крови из прикушенной губы.

Вытерев платком подбородок и прижав ткань к губе, я взглядом нашёл Мишку.

«– Война!» – устало сказал он одними глазами, и я чуть попустил голову, соглашаясь с братом.

Все наши усилия оттянуть войну на несколько лет пошли прахом.

– Хох! Хох! Хох! – восторженно заорали вокруг окончанию речи, и волна воинственной эйфории разошлась по Европе подобно кругам по воде от брошенного камня.

Примечания

1

Альберт (Альберт Эдуард), он же «Берти» – в Реальной Истории король Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии, император Индии c 22 января 1901 года и вплоть до своей смерти 6 мая 1910 года, коронованный под именем Эдуард VII.

2

Божией милостью (Б. М., лат. Dei gratia) – это политическая и религиозная доктрина королевской и политической легитимности. Согласно этой доктрине, монарх является субъектом не земной власти, а наследует права управления непосредственно от Бога.

3

Фразу эту приписывают Сталину, но на самом деле она принадлежит писателю Анатолию Рыбакову, вложившего её в уста Иосифа Виссарионовича в романе «Дети Арбата».

4

Чем хуже, тем лучше. Стало популярным в своем известном, политизированном смысле благодаря Ф. М. Достоевскому (1821–1881), который использовал это выражение в романе (ч. 3, гл. 9) «Униженные и оскорбленные» (1861).

5

Офицер артиллерийских войск А. М. Баранович оставил свои воспоминания – записки «Русские солдаты во Франции в 1813–1814 годах». Он утверждает, что за время Заграничных походов из армии Александра I дезертировали примерно 40 тысяч человек.

Впрочем, большинство современных историков полагают, что эта цифра завышена, как минимум, в 4 раза. То есть, дезертиров насчитали около 8-10 тысяч. И это из 60-тысячной русской армии.

6

ГГ искренне считает, что сам сочиняет стихи и песни, но на самом деле это одностишие Владимира Вишневского.

7

Текст песни Семёна Слепакова, самую чуточку изменённый под реалии 1900 года Александром Косенковым.

8

Если кто забыл, вбейте в поисковик «Ходячие скульптуры Теодора Янсена».

9

Урусов Лев Павлович, в РИ посол во Франции в описываемое время.

10

Автором оригинального текста и музыки является композитор Поль Мизраки в соавторстве с Шарлем Паскье и Анри Аллюмом. В том же году на русский язык перевёл её поэт Александр Безыменский, а по другим данным Анатолий Френкель.

11

Туги – название индийской секты душителей, действовавшей в Средние века. Эти люди поклонялись богине смерти, у них были собственные ритуалы, специально разработанный лексикон. Им приписывается убийство 1 000 000 человек.

12

Первым эту фразу произнес древнеримский император Марк Аврелий. Точнее его фраза звучала так: «Делай, что должен, и свершится, чему суждено».

13

Гранд Комор (Grande Comore) – самый крупный из Коморских островов. На острове практически отсутствуют нормальные пляжи, зато есть самый опасный в мире действующий вулкан (Karthala volcano). Берег и дно: скалы, песок.

Коморские острова представляют собой архипелаг вулканического происхождения, раскинувшийся в Индийском океане, вблизи Африканского материка.

14

Моро́ни – самый большой город, столица и место расположения правительства Союза Коморских островов, суверенного островного государства.

15

Самая маленькая корабельная шлюпка, рассчитанная на одного гребца.

16

Капоти́рование, капота́ж, капо́т (фр. capotage) – аварийное опрокидывание самолёта на переднюю часть («нос») или переворачивание вверх шасси, на «спину», через «нос». Капотирование может возникнуть при резком торможении или наезде передних колёс самолёта на препятствие.

17

«Гацефира» (Ха-Цфира, букв. «Гудок», «Сирена») – еврейская еженедельная газета, выходившая с 1862 по 1906 год. Периодическое печатное издание было основано в 1862 году в Варшаве Хаимом-Зеликом Слонимским с целью популяризировать в широких кругах естественные и точные науки. Газета «Гацефира» сразу получила распространение не только в прогрессивных, но даже в ортодоксальных сферах.

18

Он же Букингемский.

19

«Человеком Сен-Жерменского предместья» называли представителей старой знати, консерваторов с монархическими (сохранившими верность старшей ветви Бурбонов) убеждениями, даже если они жили в других районах. Это скорее социальный маркер, чем прописка.

20

Буквально «квадрат храма».

21

Здесь – помада для волос.

22

Луи Жан-Батист Лепин (1846–1933) был адвокатом, политиком и изобретателем, был также префектом полиции в Парижской полицейской префектуре с 1893 по 1897 год и снова с 1899 по 1913 год.

23

Гласный – член собрания с решающим голосом в Российской империи. С 1785 года, гласными назывались члены городских дум, а со времени введения в действие земских учреждений – и члены земских собраний, уездных и губернских.

24

Паризии (лат. Parisii) – небольшое кельтское племя, с середины III века до н. э., жившее на реке Сене. Самым большим их поселением (оппидумом, городом-крепостью) была Лютеция (Париж).

25

Шоссе д, Антен – «молодой» квартал «старого» Парижа, и пожалуй, самый «золотой», если считать финансовый «вес» селящихся там банкиров, промышленников и торговцев. Ну и до кучи – наиболее успешных представителей творческой интеллигенции.

26

Парижская Академия Наук о метеоритах, 1772 г.

27

Эмиль Лубе (1838–1929) – президент Франции с 1899 по 1906 гг. 27 марта.

28

Пьер Мари Рене Эрнест Вальдек-Руссо, Председатель Совета Министров Франции (1899–1902), член Республиканского союза.

29

Эмиль-Жюстен-Луи Комб (фр. Émile Combes) (6 сентября 1835, Роккурб – 25 мая 1921, Пон) – французский государственный и политический деятель, председатель Совета Министров Франции (1902–1905). Опирался на блок всех левых партий. Масон.

30

Но́та – официальное дипломатическое обращение правительства одного государства к правительству другой страны. Наиболее распространённый вид. Она может касаться важных, принципиальных вопросов, равно как и рутинных.

31

Гомосексуальность Андре Жида неоспорима, а Марсель Пруст личную жизнь не афишировал, но по мнению многих биографов, являлся гомосексуалистом. Косвенным подтверждением этой версии можно считать субсидирование им публичного дома для гомосексуалистов (!) во время ПМВ.

32

Автор известных (и пока не написанных) повестей, романов и пьес о Арсене Люпене, «джентльмене-грабителе», невероятно популярных во всё мире. Не гомосексуалист.

33

Он же Гийом Аполллинер.

34

Роберт-Фридрих (или Роман Фёдорович) Мельцер – русский архитектор и художник, работавший по заказам императорского двора. Главный архитектор русского павильона на Всемирной выставке в Париже.

35

Дворец Русской Азии.

36

Сотский староста или сотский – административная должность, упоминающаяся в источниках с древнерусского времени. Круг обязанностей сотских со временем менялся. В XIX – начале XX столетий сотские – один из низших чинов полиции на селе.

Должностные обязанности: надзор за благочинием; контроль за чистотой воды в водоемах; надзор за порядком в торговле; осуществление противопожарных мер. Был обязан доносить начальству обо всех чрезвычайных происшествиях на подведомственной территории.

37

Перформанс переводится как «представление», а как жанр искусства в РИ появились в 1950-х гг., то есть ГГ волею автора стал родоначальником жанра.

38

Леонид Филатов «Про Федота-стрельца, удалого молодца».

39

Эже́н Франсуа́ Видо́к (фр. Eugène-François Vidocq; франц. произношение: /øʒɛn fʁɑ̃swa viˈdɔk/; 24 июля 1775 – 11 мая 1857) – французский преступник, ставший одним из первых современных частных детективов и «отцом» уголовного розыска в его современном виде.

40

Аполлон Николаевич Майков.

41

Унтер-офицерская вдова сама себя высекла (…, которая сама себя высекла) – случайное, непроизвольное публичное саморазоблачение, самообличение; неудачные действия, слова, которые принесли вред самому их автору.

42

Фраза приписывается Петру Первому.

43

«Все раздевались тогда донага и выбегали на улицу… Там садились они на корточки, поднимали к небу свои пьяные головы и начинали громко выть. Старик буфетчик знал уже, что нужно делать. Он выносил на крыльцо большую лохань, наливал её водкой или шампанским, и вся стая устремлялась на четвереньках к тазу, лакала языком вино, визжала и кусалась».

В художественной литературе этот момент встречается часто, первоисточником же называют книгу «Последний Самодержец» Виктора Петровича Обнинского, бывшего поручика лейб-гвардии.

44

Выражение это английское, изначально звучало как:

«– Почему собака виляет хвостом?

– Потому, что собака умнее, чем хвост. Если бы хвост был умнее, он вилял бы собакой».

45

Ещё раз (я знаю, что мне начнут писать «А вы уверены…»?) повторяю – к наркотикам в те времена относились очень легко. Кокаин и героин считались лекарственными средствами, и употребление их было не предосудительным.

46

В РИ написано Лениным в 1905 г.

47

Истор. член студенческой корпорации или другого студенческого объединения, участники которого отличались склонностью к участию в дуэлях, кутежах и т. п. (в Германии).

48

В 1895 году Вильбуа-Марейль покинул службу, и в РИ погиб на Англо-бурской войне в 1900 г.

49

Публично нанесенное оскорбление; посрамление.

50

Не стоит село без праведника, а город без святого.

51

Ро́кош – официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод.

52

Фуэ́рос (исп. fueros, мн.ч. от fuero; порт. foraes – право, привилегия) – общий свод законов в государствах Пиренейского полуострова, относящихся ко всем подданным государства, а также законы, подтверждающие права провинций и муниципалитетов.

53

Луи-Жозеф-Никола Андре (André) (1838–1913) – французский генерал. Луи-Жозеф-Никола Андре родился 29 марта 1838 года в Бургундии. В чине капитана участвовал во франко-прусской кампании; был директором Политехнической школы. В мае 1900 года, после выхода в отставку генерала Гастона Галлифе, он занял пост военного министра в кабинете Вальдек-Руссо.

Реформы его считаются провальными. Андре не сумел добиться демократизации армии, зато добился массовых отставок, падения престижа службы и снижения стандартов военного образования.

54

Песнь песней Соломона – книга, входящая в состав еврейской Библии (Танаха) и Ветхого Завета. Четвёртая книга раздела Ктувим еврейской Библии. Хороший образец любовной лирики.

55

Черномырдин.

56

Курс валют на 1894 год: например – рус рубль = 2.75 франка, доллар = 5.16 франка, фунт = 25.15 фр

57

Сатириазис – это патологическое состояние, характеризующееся чувством постоянного полового неудовлетворения у мужчин и безудержного стремления к половым сношениям.

58

Оссуа́рий (лат. ossuarium от os «кость», род.п. ossis) – ящик, урна, колодец, место или же здание для хранения скелетированных останков. В русском языке существует синоним этого слова – ко́стница. Существовали или существуют у зороастрийцев, иудеев…

59

Книга известнейшего военного историка Ганса Дельбрюка.

60

Боевое крыло революционного общества «Земля и воля», просуществовавшего до 1879 г.

61

«Отпусти народ мой!» – фраза из Книги Исход, в которой Моисей потребовал у фараона освободить евреев из египетского рабства.

И сказал Господь Моисею: пойди к фараону и скажи ему: так говорит Господь: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение. Книга Исход 8:1.

62

О, дайте, дайте мне свободу!

Я мой позор сумею искупить.

Спасу я честь свою и славу,

Я Русь от недруга спасу!..

А. Бородин – Опера «Князь Игорь», Ария князя Игоря «О дайте мне свободу».

63

Гоги Магог – в авраамической эсхатологии названия народов, которые пойдут войной на народ Божий, но будут повержены огнём с неба.

64

Эсхатоло́гия – система религиозных взглядов и представлений о конце истории, искуплении и загробной жизни, о судьбе Вселенной и её переходе в качественно новое состояние.

65

Жюль Шарль Тусен Ведрин – лётчик, один из самых известных пионеров французский авиации, рекордсмен мира по скорости, один из родоначальников транспортной авиации.

66

Луи́ Блерио́ – французский изобретатель, авиатор и предприниматель, основатель авиапредприятий Blériot-Voisin (совместно с Габриелем Вуазеном) и Blériot Aéronautique.

В 1900 г. Блерио (в РИ) построил свой первый орнитоптер – воздушное судно тяжелее воздуха, которое поддерживается в полёте в основном за счёт реакций воздуха с его плоскостями, которым придаётся маховое движение. В русском языке также распространены синонимы – махолёт, птицекрылый летательный аппарат и т. п.

67

Отсылка к «Интернационалу»:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь Мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

68

Et cetera – латинское выражение, означающее «и другие», «и тому подобное», «и так далее».

69

В РИ в 1909 году состоялась «Большая неделя авиации в Шампани», которую посетило 500 000 человек.

70

Авиамарш – советская песня (в жанре марша). Автор музыки: Ю. А. Хайт, автор текста: П. Д. Герман. Песня впервые опубликована весной 1923 года.

71

Здесь – отсылка на «присутственные места» – государственные учреждения в Российской империи, а также помещения, им занимаемые (приёмная, канцелярия).

72

Здесь – отсылочка на:

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Пушкин А. С. «Евгений Онегин»

73

«Погребки» – объединения поэтов и музыкантов, которые собирались, чтобы вместе пообедать, обменяться новыми песнями и эпиграммами, а затем сообща оплатить трапезу.

74

Абсент вызывает галлюцинации.

75

Цыси́, Цы Си – вдовствующая Великая императрица цинского Китая, с 1861 по 1908 сосредоточившая в своих руках верховную власть.

76

Ихэтуа́ньское (Боксёрское) восста́ние – восстание ихэтуаней (буквально – «отряды гармонии и справедливости») против иностранного вмешательства в экономику. Ихэтуани часто расчленяли трупы тех, кто верил в Иисуса, многие из них были уверены, что христиане обладали способностью воскресать на третий день.

77

Пример:

В. Маяковский

47 3 9 5

3 4 20

220 305

2 105 17?

В. Маяковский

Крошка сын к отцу пришел,

и спросила кроха:

– Что такое хорошо

и что такое плохо?

78

Маяковский.

79

«Журнали́стика в Теннесси́» (англ. Journalism in Tennessee) – юмористический рассказ Марка Твена, написанный в 1869 году и представляющий собой хрестоматийный образец гротеска в литературе.

80

Зачин – это начало сказки, знакомство с героями, с местом действия. Почин – начало какой бы то ни было деятельности.

81

Сукачёв.

82

Акколада – посвящение в рыцари.

83

Предложено fagus 5 сентября 2020:

מַשׁנֵת – «Мишна», буквально «Разделитель»: ибо меч разделяет жизнь от смерти.

Другое значение «Мишны» – систематическая учёба, зубрёжка; в частности, так называется первый свод записей, объяснявших Тору.

Или иное слово со значением «разделитель»: מְחַלֵק – также означает распределителя, розничного торговца.:)

84

«Шма Исраэль» – начало самой древней молитвы.

85

«Хашем Цильха» – молитва на освящение шаббата.

86

Гедеон велел своим воинам обступить врагов со всех сторон. Когда они сделали это, он разбил кувшин, в котором прятал зажженный факел, и затрубил в трубу. Его примеру последовали остальные израильтяне. При этом они что есть силы воскликнули:

– Меч Господа и Гедеона!

Мадианитяне в ужасе пробудились – под эти крики, сверкание факелов и звуки труб. Спросонья они решили, что их окружила многотысячная армия. В лагере мадианитян началась страшная паника. Люди и верблюды метались в беспорядке, воины поражали мечами кого попало, не разбирая, друг это или враг.

Воинам Гедеона даже не пришлось доставать свои мечи из ножен. Они стояли вокруг лагеря мадианитян и смотрели, как те убивали друг друга, а потом обратились в беспорядочное бегство.

87

Псалом Царя Давида 45 п. 4. Псалом Давида зачитывали на коронацию царей в Израиле.

88

Чоха – грузинская черкеска.

89

Армя́но-татарская резня 1905–1906 годов – кровавые столкновения в Закавказье между армянами и татарами (согласно нынешней терминологии – азербайджанцы, согласно терминологии того времени и переписи населения 1897 года – «татары», язык указывался как «татарский»).

Здесь – события сдвинулись раньше, и если в РИ была Революция 1905 года, то в АИ – 1900. Соответственно, межнациональные и межконфессиональные столкновения (отчасти спровоцированные властями) могли случиться раньше.

Content

Василий Панфилов
Университеты

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Примечания