Чарльз Стросс

Дженнифер Морг

Charles Stross

THE JENNIFER MORGUE

Copyright © 2006 by Charles Stross

© Ефрем Лихтенштейн, перевод, 2020

© Василий Половцев, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Благодарности

Ни одна книга не пишется в пустоте, и эта – не исключение.

Я бы хотел поблагодарить моих издателей, Марти Гальперна из «Golden Gryphon» и Джинджье Букэнан из «Ace», а также моего агента, Кейтлин Бласделл, – все они помогли этой книге появиться на свет.

Еще я хотел бы поблагодарить сотни своих бета-ридеров – без всякого порядка: Саймона Брэдшоу, Дэна Риттера, Николаса Уайта, Элизабет Бир, Брукса Мозеса, Майка Скотта, Джека Фойя, Луну Блэк, Гарри Пейна, Андреса Блэка, Маркуса Роуленда, Кена Маклауда, Питера Холло, Эндрю Уилсона, Стефана Пирсона, Гэвина Инглиса, Джейка Дейтона, Джона Скальци, Энтони Квирка, Джейн Макки, Ханну Райаниеми, Эндрю Фергюсона, Мартина Пейджа, Роберта Снеддона и Стива Стерлинга.

Также я хочу сказать спасибо Хью Хэнкоку, который благородно помог мне продраться через канон Бондианы.

Пролог: Дженнифер

25 августа 1975 года, координаты 165°W, 30°N.

Ребята из группы А и группы Б уже пять недель сидят на попе ровно посреди океана. И не только они: еще вся команда от капитана до последнего помощника кока и агенты из ЦРУ. Но остальным хоть иногда находилось какое-то дело.

Команде нужно заниматься судном – нечестивым неповоротливым чудищем: 66 000 тонн разведывательного корабля для добычи полезных ископаемых в глубоководных районах, на постройку которого ушли четыреста миллионов долларов и семь лет. Ребята из ЦРУ подозрительно косятся на русский траулер, который болтается где-то на горизонте. А техасские бурильщики уже несколько дней не покладая рук трудятся на гидростабилизированной платформе, складывая одну за другой шестифутовые стальные трубы в бурильную штангу и спуская ее в глубины Тихого океана.

Но вот группам А и Б несколько недель было совершенно нечем заняться – разве что смазывать и проверять огромную махину, которая покачивалась в шахте посреди корабля, а потом нервно бить баклуши, пока бур спускал ее в непроглядную тьму.

А теперь, когда «Клементина» почти достигла цели, приближается шторм.

– Хреновая погода, – ворчит Милгрэм.

– За выражениями следи, – бросает педант Дюк. – Ничего страшного…

Милгрэм расправляет бумагу – последнюю сводку из метеоцентра на палубе С, где Стэн и Гилмер склонились над зелеными экранами радаров и телексом из Сан-Диего.

– По прогнозам, в ближайшие сорок восемь часов будет девять баллов. Вероятность – от шестидесяти и выше. Это слишком, Дюк. Колеса не удержат нас на месте и при шести. Потеряем штангу.

Юнец по имени Стив подходит ближе:

– В Шпик-Сити уже сообщили?

Ребята из Лэнгли засели в трейлере на палубе Е за герметичным люком. Все ее теперь называют Шпик-Сити.

– Не-а, – беспечно качает головой Дюк. – Во-первых, ничего еще не произошло. Во-вторых, мы всего в сорока фатомах от точки ноль.

Он щелкает пальцами в сторону нескольких любопытных голов, которые повернулись в его сторону от экранов камер:

– Давайте, парни! За работу!

«Клементина» – гигантский, более 200 футов в длину, захват на конце бурильной штанги – весит около 3000 тонн. Громоздкий подъемник выкрашен в серый: это помогает противостоять коррозии. По бокам торчит по пять стальных ножек, и это делает его издали похожим на скелет омара. Или скорее на гигантский капкан, который медленно опускается в глубину рундука Дейви Джонса, чтобы схватить и поднять нечто со дна моря.

Дюк царствует в инженерном отсеке, сидя на своем троне в центре помещения. Одна стена завешана инструментами, с другой стороны – иллюминаторы с видом на шахту в центре корабля. Через дверь в этой стене можно выйти на металлический мостик в пятидесяти футах над шахтой.

Здесь, в инженерном отсеке, шум гидравлических стабилизаторов не такой оглушительный: просто механический скрежет и дрожь, которую все чувствуют через подошвы ботинок, зато убийственный грохот приглушен до терпимого уровня. Буровая вышка у них над головой спускает бесконечную череду труб в центр шахты со скоростью шесть футов в минуту – день за днем. Стив пытается не смотреть в иллюминатор на трубы, потому что этот процесс оказывает гипнотический эффект: они уже много часов мерно уходят в воду, спуская захват к самому дну океана.

Судно намного больше, чем захват, который болтается под ним на конце пятикилометровой стальной трубы, но во всем зависит от него. Эта труба – громадный маятник, и пока захват медленно опускается среди глубоководных течений, кораблю приходится отчаянно маневрировать, чтобы оставаться над ним. Высокие купола на мостике впитывают данные с флотских спутников и передают их автоматической системе стабилизации, которая управляет кормовыми и носовыми двигателями и цилиндрическими компенсаторами, на которых держится подъемник. На поверхности корабль кажется спокойным, будто лебедь, но под водой неистово борется с течениями.

Всё: вложенные четыреста миллионов, десять лет секретных операций Компании – зависит от того, что произойдет в ближайшие несколько часов. Когда захват достигнет дна.

Стив снова поворачивается к экрану. Очередное чудо техники: база захвата оснащена камерами и прожекторами, вакуумными трубками, способными работать в бездонных глубинах. Но его камера сбоит, по экрану волнами пробегают помехи: давление, многие тонны на квадратный дюйм, ломает водонепроницаемые кабели, по которым идут питание и сигнал.

– Вот дерьмо, – ворчит он. – Так мы ее никогда не увидим, если только…

Он замолкает. Из-за соседнего стола поднимается Норм и указывает на что-то на своем экране. На другом конце комнаты раздаются возбужденные возгласы. Стив щурится, глядя на свой экран, и среди помех видит прямоугольную тень.

– Матерь Божья…

Под потолком трещит громкоговоритель:

– Команде «Клементины»: К-129 на экранах два и пять, расстояние примерно пятьдесят футов, направление два-два-пять. Полная готовность, точная подстройка двигателей.

Свершилось – они нашли то, что искали.

В Шпик-Сити атмосфера напряженная, но триумфальная.

– Есть! – объявляет Купер и самодовольно ухмыляется остроносому бритту, который сидит в своем мятом костюме и курит «Кэмел» без фильтра, чем открыто нарушает корабельные правила пожарной безопасности. – Мы это сделали!

– Поживем – увидим, – бормочет бритт, тушит сигарету и качает головой. – Добраться до места – это только полдела.

Мерф обиженно косится на него:

– Ты чего?

– Вы взялись за объект, который находится глубже тысячи метров, что является грубым нарушением четвертой статьи, – сообщает бритт. – Я нахожусь здесь как нейтральный наблюдатель в соответствии с частью второй…

– Да в задницу тебя с твоим нейтралитетом, тебе просто завидно, потому что вашим парням не хватило духу отстоять свои права…

Купер становится между ними, прежде чем опять вспыхнет ссора:

– Успокойтесь. Мерф, свяжись с мостиком, нужно проверить, не заинтересовались ли нами коммуняки. Они заметят, что мы перестали опускать штангу. Джеймс…

Он замолкает. Морщится. Кличка бритта совершенно прозрачна, а для агента ЦРУ даже оскорбительна. Купер в который раз думает: «Зачем он так назвался?»

– Давай-ка прогуляемся к шахте и посмотрим, что они нашли.

– Хорошо, – говорит бритт и встает, разгибается, как проволочный жук, в своем неладно скроенном сером костюме; щека у него подергивается, но выражение лица ледяное. – После вас.

Они выходят из отсека, и Купер закрывает дверь. Судно «Гломар Эксплорер» огромное – больше ударного авианосца, больше даже линкора класса «Айова», – но трапы и переходы здесь представляют собой тесный серый лабиринт, увитый разноцветными трубами и патрубками, удачно расположенными точно на такой высоте, чтобы было удобно биться головой и лодыжками. Качки нет, но корабль слегка дрожит, поскольку его удерживают на месте двигатели SKS (новая технология, на нее ушла значительная часть денег, потраченных на постройку судна).

Они спускаются на шесть пролетов, проходят по другому коридору и минуют переборку, а потом Купер видит люк, ведущий в шахту на уровне пятидесятифутовых мостков. И, как обычно, у него перехватывает дыхание. Шахта внутри корабля около 200 футов в длину и 75 в ширину, внизу – спокойная черная вода в окружении лесов и кранов подъемника. Гигантские стыковочные стойки полностью вытянуты под водой по обе стороны колодца. Штанга пронзает сердце шахты как черное стальное копье, направленное ко дну океана. Автоматический трубный ключ и система управления штангой замолкли: захват достиг цели. Скоро, если все пойдет хорошо, подъемник начнет вытягивать штангу, старательно разбирая сотни труб и складывая их на палубу корабля, пока наконец «Клементина» – известная также как подводная бурильная установка ГБД-1 – не вынырнет из холодных вод, крепко сжимая найденное сокровище. Но пока что в шахте царит мир и покой, а поверхность воды портят только маслянистые пятна.

Инженерный отсек, наоборот, гудит точно улей, так что никто не замечает, как Купер и британский шпион входят и глядят на экран через плечо главного оператора.

– Десять влево, шесть вверх, – говорит кто-то.

– Похоже на люк, – замечает другой.

На экране плывут странные серые тени.

– Свет направьте сюда…

Все на миг замолкают.

– Плохо дело, – говорит один из инженеров, жилистый парень из Нью-Мексико, которого, как кажется Куперу, зовут Норм. На большом центральном экране видна плоскость, выступающая из серой трясины донных наслоений. В ней чернеет прямоугольный провал, а из цилиндра, который лежит поперек него, торчит что-то белое. Цилиндр похож на рукав. Вдруг Купер понимает, что видит: открытый люк в обшивке подводной лодки, из которого наполовину высунулся скелет мертвого матроса.

– Видно, бедолаги попытались уйти вплавь, когда поняли, что торпедный отсек затопило, – говорит голос из глубины комнаты.

Купер оглядывается. Это Дейвис, который даже в гражданском все равно умудряется выглядеть как морской офицер.

– Наверное, это и спасло корпус: выходной люк уже был открыт; когда лодка опустилась ниже расчетной глубины, она была полностью затоплена.

Глядя на экран, Купер ежится. «Почти Флеба», – думает он и пытается выудить из памяти остальные стихотворные строчки.

– А что с ударными повреждениями? – деловито спрашивает Дюк. – Мне нужно понять, получится у нас что-то или нет.

Снова суета. Камера резко поворачивается, чтобы показать всю длину субмарины проекта 629А. Вода на такой глубине очень чистая, и прожектора безжалостно выхватывают обломки – от распахнутого люка в башне до громадной прорехи в корпусе со стороны торпедного отсека. Подлодка лежит на боку, будто отдыхает, и непривычный глаз Купера не видит в ней особых повреждений. Перед башней темнеет открытый люк побольше.

– А это что? – спрашивает он, указывая пальцем.

– Похоже, вторая пусковая шахта открыта, – отвечает Стив.

Лодки проекта 629А стратегические, они оснащены баллистическими ракетами, но это ранняя модель, дизель-электрическая. Она несла только три ядерные ракеты, а перед запуском ей нужно было всплыть.

– Надеюсь, она не вертелась, пока шла на дно: если птичка вывалилась, она могла приземлиться где угодно.

– Где угодно… – повторяет Купер и моргает.

– Ладно, давайте ее прихватим! – приказывает Дюк, который, видимо, пришел к собственным выводам в отношении находки. – Приближается шторм, давайте ее поднимать!

На следующие полчаса отсек превращается в сумасшедший дом: инженеры и операторы склоняются над своими панелями и бубнят что-то в микрофоны. Никто из них такого прежде не делал – то есть не выводил захват весом в три тысячи тонн на позицию над затопленной подлодкой на глубине трех миль под угрозой приближающегося шторма. Моряки на советском шпионском траулере на горизонте, кажется, сумели убедить своих кураторов в Москве, что они опять перепились антифриза, рассказывая про диковинные капиталистические устройства, которые пытаются украсть затопленную красную подлодку.

Напряжение в отсеке растет. Купер смотрит через плечо Стиву, а парень отчаянно крутит ручку управления, волшебным образом удерживая в пределах обзора камер огромный механический захват, чтобы операторы смогли расположить его клешни рядом с корпусом. Наконец – пора.

– Готовность спустить пресс-цилиндры, – объявляет Дюк.

– Спускаем.

Десять баллонов на захвате выпускают серебристые потоки пузырьков: пистоны входят в пазы под давлением столба воды высотой в три мили, так что клешни плотно обхватывают корпус подлодки. Они взрывают придонные отложения, и на некоторое время экраны застилает сероватое облако. Стрелки приборов медленно вращаются, показывая положение клешней.

– На четных два-шесть и нечетных один-семь полный порядок. Частично на девятой и восьмой, ничего на десятой.

Воздух звенит от напряжения. Семь зажимов обхватили корпус подлодки на совесть, еще два, кажется, вот-вот выпустят добычу. Последний, судя по всему, не сработал. Дюк смотрит на Купера:

– Ваше слово.

– Сможете ее поднять? – спрашивает Купер.

– Думаю, да, – сосредоточенно отвечает Дюк. – Посмотрим, когда вытащим ее из грязи.

– Давай сходим наверх, – предлагает Купер, и Дюк кивает.

Капитан может сказать да или нет, и его слово – последнее. Это его корабль пострадает в случае неправильного решения. Через пять минут они получают ответ.

– Поднимайте, – говорит капитан не терпящим возражений тоном. – Мы здесь именно за этим.

Он поднялся на мостик из-за приближающегося шторма и близости других кораблей – на горизонте только что возник второй русский траулер, но решимости его это не поколебало.

– Ладно, за работу.

Через пять минут легкая дрожь покрывает рябью поверхность воды на дне колодца. «Клементина» сбросила балласт, раскидав по дну океана около подводной лодки тысячи тонн свинца. На камерах виден только серый морок. Затем за иллюминатором инженерного отсека приходит в движение подъемник, а буровая штанга медленно движется вверх.

– Двигатели на полный! – ревет Дюк.

Штанга поднимается из ледяных глубин все быстрее и быстрее, с нее потоком стекает вода.

– Что на тензометрах?

Данные с измерителей на огромных клешнях высвечиваются на панели зелеными цифрами: каждая клешня держит около 500 тонн подлодки, не считая воды в ней. Снаружи слышен громкий механический визг, потом пол подается под ногами, и приходит вибрация, которую Купер чувствует через подошвы своих оксфордов, – буровая команда запустила машины на полную, поскольку вес захвата вырос. Судно, которое в один миг получило дополнительно тысячи тонн груза, уходит глубже в воды Тихого океана.

– Теперь доволен? – спрашивает Купер, оборачиваясь, чтобы ухмыльнуться бритту, который, будто чего-то ожидая, пристально смотрит на один из экранов. – Да?

– Еще немного времени у нас есть, – говорит остроносый англичанин.

– Немного времени…

– Пока мы не узнаем, получилось у вас или нет.

– Ты обкурился, мужик? Ясное дело, что все у нас получилось!

С верхней палубы материализовался, как бостонский призрак ирландца, Мерф, который теперь решил сорваться на бритта (а тот как раз настолько похож на выпускника английской частной школы, что просто просится в жертвы Кровавого воскресенья, не говоря уж о том, что от него на милю разит госслужбой).

– Смотрите! Подлодка! Подводный захват! Поднимается со скоростью шесть футов в минуту! И после рекламной паузы в одиннадцать смотрите фильм! – издевательским тоном цедит Мерф. – Что комми могут сделать, чтобы нас остановить? Начать Третью мировую? Да они даже не знают, что мы тут делаем, – они место, где их лодка затонула, знают с точностью плюс-минус двести миль!

– Меня беспокоят не коммунисты, – говорит бритт и косится на Купера. – А вас?..

– Я думаю, – неуверенно качает головой тот, – у нас все получится. Подлодка цела, повреждений нет, а у нас…

– Вот черт, – говорит Стив.

Он указывает на изображение с центральной камеры в навигационном блоке захвата, направленной на серо-коричневое дно, укрытое теперь неторопливыми клубами марева, которое подняли за собой подводная лодка и сброшенный балласт. Оно бы уже должно медленно оседать обратно на подводные дюны. Но в глубине что-то движется, с неестественной скоростью извивается в воде. Купер смотрит на экран.

– Что за…

– Позвольте напомнить вам четвертую статью договора, – говорит бритт. – Запрещается под угрозой уничтожения сооружение любых конструкций постоянного или временного свойства на глубине ниже километра относительно уровня моря. Запрещается перемещать любые конструкции с глубоководной равнины – под той же угрозой. Мы нарушаем: по закону они имеют право делать все, что пожелают.

– Но мы же только забираем мусор…

– Вероятно, им так не кажется.

Тонкие ростки, чуть более темные, чем серый фон, поднимаются из мутной мглы неподалеку от места, где лежала К-129. Они покачиваются и дрожат, как гигантские ламинарии, но они куда толще водорослей – и целеустремленнее. Будто слепой слон ощупывает коробку хоботом. Есть что-то жуткое в том, как они выпрыскиваются из отверстий на дне, поднимаются рывками, словно они в большей степени жидкость, чем твердое вещество.

– Дьявол, – шепчет Купер и бьет правым кулаком в раскрытую левую ладонь. – Дьявол!

– Следи за выражениями, – включается Дюк. – Барри, как быстро мы можем ее поднимать? Стив, попробуй навестись на эти штуки. Я хочу замерить их скорость.

Барри энергично мотает головой:

– Из подъемника больше не выжать, босс. Снаружи уже четыре балла, а у нас слишком большой вес. Можем довести, наверное, до десяти футов в минуту, но, если жать дальше, можем разорвать штангу и потерять «Клементину».

Купер вздрагивает. Захват все равно всплывет, даже если порвется штанга, но вынести его может куда угодно. Например, прямо под киль судна, которое не предназначено к тому, чтобы его таранили снизу три тысячи тонн железа, которые мчатся из глубин со скоростью в двадцать узлов.

– Так рисковать нельзя, – решает Дюк. – Продолжай поднимать с текущей скоростью.

Следующий час они молча наблюдают, как захват поднимается со дна, продолжая сжимать бесценный краденый груз.

Слепые ростки тянутся из глубин – прямо к линзе нижней камеры, через которую на них с тревогой смотрят инженеры и шпионы. Захват уже поднялся на четыреста футов над океанским дном, но вместо плоской серой равнины внизу возник зловещий лес цепких щупалец. Они быстро вытягиваются, тянутся к украденной подлодке.

– Стабилизацию, – приказывает Дюк. – Дьявол! Я сказал, держать стабилизацию!

Весь корабль дрожит, вибрация в палубе такая, что зубы стучат, перегруженный металл уже не скрипит, а визжит. В инженерном отсеке стоит острый запах горячей смазки. На платформе с цепных барабанов сыплются сорванные головки болтов, а шестидесятифутовые трубы уже просто летят в кучу, вместо того чтобы аккуратно укладываться, – это явный признак отчаяния, потому что они изготовлены из специального сплава и стоят по шестьдесят тысяч долларов за штуку. Штангу вытягивают почти вдвое быстрее, чем опускали, вода в шахте пенится и бурлит от потоков, которые льются с холодных труб. Но никто сейчас не может сказать, успеют ли они вытащить захват на поверхность прежде, чем его нагонят серые щупальца.

– Четвертая статья, – сухо говорит бритт.

– Сука, – шипит Купер, не сводя глаз с экрана. – Она наша!

– Они, кажется, не согласны. Хотите с ними поспорить?

– Бросить парочку глубинных бомб… – бормочет Купер, тоскливо глядя на буровую штангу.

– Они тебя отымеют, сынок, – резко перебивает англичанин. – Не ты первый об этом подумал. Там в иле столько газового гидрата метана, что хватит на прадедушку всех пузырей, который пойдет точно нам под киль и затянет на дно, как мошку в рот жабе.

– Я знаю, – мотает головой Купер.

Столько труда! Это возмутительно, унизительно, невыносимо – будто видишь, как запускаемая на Луну ракета взрывается прямо на старте.

– Но… Сукины дети. – Он снова бьет себя по ладони. – Она должна быть нашей!

– Мы уже взаимодействовали с ними в прошлом, пока все не пошло коту под хвост. На Ведьминой Яме, в договорной зоне в Данвиче. Вы могли нас спросить. – Британский агент складывает руки на груди. – Могли спросить хоть у своего разведуправления ВМС. Но нет. Вам же нужно было проявить инициативу и смекалку!

– Твою мать. Вы бы нам сказали даже не пробовать. А так…

– А так вы учитесь на своих ошибках.

– Твою мать.

Захвату оставалось три тысячи футов до поверхности, когда щупальца наконец его нагнали.

Остальное, как говорится, удел истории.

1: Рамона Рандом

Если достаточно долго работаешь в Прачечной, в конце концов привыкаешь к мелким унижениям, проверкам перерасхода скрепок, омерзительному кофе в столовой и бесконечной, неизбежной бюрократии. Твое эстетическое чувство отмирает, и ты уже не замечаешь потрескавшейся салатовой краски и тошнотворно-бежевых перегородок между офисными кабинками. Но вот великие унижения всегда приходят внезапно, они-то и могут тебя погубить.

Я уже почти пять лет работаю в Прачечной и временами погружаюсь в умудренный цинизм, «плавали, знаем» – обычно именно в эти моменты на меня бросают что-то унизительное, постыдное или опасное. И хорошо, если не все три пункта сразу.

– Вы мне предлагаете ехать… на этом?! – взвизгиваю я, обращаясь к женщине за столом в конторе по прокату автомобилей.

– Сэр, эта квитанция выдана вашим работодателем, в ней указано…

Она брюнетка: высокая, худая, вежливая и очень немецкая, как школьная училка, так что сразу хочется проверить, вдруг у тебя ширинка расстегнута.

– Вот – Смарт Форту. С… с компрессором. Очень хорошая машина. Если хотите, можно заменить с доплатой.

Заменить. На «Мерседес SI90», за… всего-то двести евро в день. Просто обалденно – если бы только не за мой счет.

– Как отсюда доехать до Дармштадта? – спрашиваю я, пытаясь как-то спасти положение.

(Чертов отдел логистики. Чертовы бюджетные авиарейсы, которые никогда не летят туда, куда тебе нужно. Чертова погода. Чертово совещание в Германии. Чертова «экономия бюджетных средств».) Женщина снова пугает меня идеальной работой своего дантиста:

– Я бы поехала на поезде «Интерсити». Но ваша квитанция возврату не подлежит, – говорит она и вежливо указывает на бумажку: – А теперь, пожалуйста, посмотрите в камеру, нужно пройти биометрическую регистрацию.

Через пятнадцать минут я уже скорчился за рулем двухместной машинки такого размера, что ее, наверное, можно было бы засунуть сюрпризом в пакет кукурузных хлопьев. Смарт – неимоверно очаровательная и юркая малютка, выдает примерно семьдесят миль на галлон бензина и потому является идеальным вариантом, чтобы шнырять по городу. Только я не собираюсь шнырять по городу. Я еду по автобану со скоростью около ста пятидесяти километров в час, а в спину мне какой-то шутник стреляет из пушки «мерседесами» и «порше». А я сижу за рулем разогнанной детской коляски. Я даже включил противотуманки в надежде, что это убедит других водителей не превращать меня в украшение на капоте, но реактивная струя от каждой обгоняющей меня менеджерской колесницы того и гляди сбросит нас со смартом в кювет. И это все без учета сербских дальнобойщиков, ошалевших от счастья ехать по дороге, которую не разбомбили, а потом не починили по самой дешевой цене.

Когда я не сжимаюсь в комок от холодного ужаса, я тихо ругаюсь себе под нос. Это все Энглтон виноват! Это он меня послал на это дурацкое заседание объединенного комитета, так что с него и спрос. Следом за его гипотетической и явно мифологической родней до седьмого колена я витиевато проклинаю дурацкую погоду, дурацкий учебный график Мо и все остальное, что мне приходит в голову. Это позволяет чем-то занять тот клочок мозга, который не волнует сейчас непосредственно обеспечение моего выживания, – всего лишь крохотный клочок, потому что, когда тебе приходится ехать на смарте по трассе, где скорость всех остальных проще описать числом Маха, приходится быть очень внимательным.

Спустя примерно две трети пути до Дармштадта движение становится потише, и я позволяю себе с облегчением вздохнуть. Это ошибка: передышка короткая. Вот я еду по вроде бы пустой дороге, покачиваюсь из стороны в сторону на городской подвеске смарта, а у меня под ягодицами надрывается моторчик размером с фен – а вот вдруг вся приборная панель у меня сверкает, как фотовспышка.

Я дергаюсь так, что чуть не пробиваю головой тонкую пластиковую крышу. Сзади распахнулись очи Преисподней – два прожектора, ослепительных, будто посадочные огни заблудившегося Боинга-747. Кто бы ни сидел за рулем, он явно вдавил тормоз так, что колодки наверняка дымятся. Я слышу рев, а потом плоский спортивный «ауди» вихляет и пролетает мимо так близко, что чуть не задевает меня боком. Блондинка за рулем гневно машет мне рукой. По крайней мере мне кажется, что это блондинка. Уверенности нет, потому что все вокруг серое, сердце у меня норовит выскочить из груди, а сам я отчаянно цепляюсь за руль, чтобы мой пластиковый скейт не перевернулся. Миг спустя она уже скрылась впереди, вернувшись на правую полосу передо мной и врубив форсаж. Клянусь, я вижу, как алые искры летят из двух могучих выхлопных труб, прежде чем она растворяется вдали, захватив с собой примерно десять лет моей жизни.

– Сучка тупая! – ору я и так сильно стучу по рулю, что смарт начинает тревожно заносить, и я в ужасе сбрасываю скорость до 140. – Тупая овца на «ауди», мозги твои вафельные…

Я замечаю знак «ДАРМШТАДТ – 20 КМ», как раз когда что-то – наверное, «Старфайтер» на бреющем полете – обходит меня слева. Через десять бесконечно долгих минут я уже зажат между двух здоровых фур на окружной дороге Дармштадта, сижу задницей в луже холодного пота, а волосы у меня стоят дыбом. В следующий раз сяду на поезд, и к черту логистику.

Дармштадт – один из тех немецких городов, которые сравняла с землей авиация союзников, перекроила Красная армия, а потом отстроили по плану Маршалла американцы. Он прекрасно демонстрирует, что а) иногда выгодней проиграть войну, чем выиграть, и б) некоторые из худших преступлений против человечности совершают молодые архитекторы. В наши дни то, что осталось от строгих бетонных конструкций пятидесятых, покрылось мхом и патиной, а худшие крайности необрутализма шестидесятых – стеклом и ярко раскрашенной сталью, которые самым чудовищным образом не сочетаются со старым рейнским пряником.

Это мог бы быть любой безликий город в ЕС, чуть более новый и менее ветхий, чем его ровесник из США, но выглядит он почему-то робким и стеснительным. Скряги из конторы все-таки раскошелились на встроенный навигатор (роскошь, конечно, но лучше так, чем позволить мне жечь казенный бензин и заблудиться), так что, ускользнув с Дороги Смерти, я еду на автопилоте, потный и обмякший от животного облегчения – я выжил! я живой! А потом я оказываюсь уже на отельной парковке между «тойотой» и ярко-красной «Ауди ТТ».

– Твою ж мать.

Я снова луплю ладонями по рулю, скорее от гнева, чем от ужаса, поскольку именно сейчас скоропостижная смерть мне не грозит.

Я присматриваюсь: да, та же модель, тот же цвет.

Уверенности, конечно, нет (ведьма летела так быстро, что доплеровское смещение помешало мне заметить номера), но нутром чую – это она: мир тесен. Я качаю головой и выползаю из смарта, достаю багаж и тащусь к стойке администратора.

Если видел один международный отель – видел их все. Романтика путешествий быстро выветривается после того, как впервые застреваешь в аэропорту с полным чемоданом грязного белья через два часа после отправления последнего поезда в город.

То же касается и роскошных бизнес-отелей на четвертой командировке в месяц. Я регистрируюсь так быстро и безболезненно, как только возможно (в этом мне помогает еще одна из жутковато услужливых немецких девушек, только эта чуть хуже говорит по-английски), и взлетаю на шестой этаж отеля «Рамада». Потом блуждаю в бесконечном, вызывающем легкую клаустрофобию лабиринте коридоров, пока не нахожу свой номер.

Я бросаю на пол сумку, вытаскиваю туалетные принадлежности и сменную одежду, а затем ныряю в ванную, чтобы смыть с себя зловоние ужаса. В зеркале отражение подмигивает мне и указывает на новые седые волоски, пока я не запугиваю его тюбиком зубной пасты.

Мне всего двадцать восемь: слишком молод, чтобы умирать, и слишком стар, чтобы гонять по трассе.

Во всем виноват Энглтон. Это он меня завел на эту дорогу ровно через два дня после того, как комиссия одобрила мое повышение до старшего офицера – это, в общем-то, самый нижний чин, которому доверяют хоть какие-то организационные задачи.

– Боб, – сказал он, припечатав меня своей ужасной покровительственной улыбкой, – я думаю, тебе нужно чаще выбираться из офиса. Пора увидеть мир, свыкнуться с менее оккультными аспектами нашего дела и все такое. Можешь для начала подменить Энди Ньюстрома на нескольких низкоприоритетных международных совещаниях. Что скажешь?

– С удовольствием! – радостно согласился я. – Какие будут указания?

Ну, то есть, по сути, винить мне нужно себя самого, но Энглтона как-то проще – ему очень трудно сказать нет, к тому же он отсюда в восьми сотнях миль. Легче винить его, чем самому себе отвесить пинок под зад.

В спальне я вытаскиваю свой планшет из багажа и включаю его. Настраиваю широкополосное соединение, пробираюсь через унылый сайт платной регистрации, а потом поднимаю VPN, чтобы связаться с конторой. Затем скачиваю активную магическую защиту и запускаю ее как скринсейвер. Она похожа на диковинный геометрический узор, который без конца переливается всей цветовой гаммой, пока не превращается в выжигающую сетчатку стереоизограмму, на которую вполне можно бросить взгляд, но если незваный гость будет смотреть на нее слишком долго, она выжжет ему мозги. Перед уходом я набрасываю на экран пару потных трусов, а то вдруг придет кто-то из обслуживания номеров. Клеить волоски к дверному косяку, чтобы проверить, не приходили ли к тебе чужие, уже не модно.

У стойки администратора я интересуюсь, нет ли для меня сообщений.

– Письмо для герра Говарда? Пожалуйста, распишитесь здесь.

В углу я замечаю неизбежный ларек Старбакса и тащусь туда, разглядывая на ходу конверт. Он сделан из дорогой кремовой бумаги, толстой и тяжелой, и, присмотревшись, я замечаю в ней тоненькие золотистые нити. Мое имя, правда, напечатано на лазерном принтере курсивом, и это немного портит эффект. Вскрываю конверт своим швейцарским кибер-инструментом, пока переутомленный турок за стойкой занимается моим заказом. Карточка внутри тоже тяжелая, но текст написан уже от руки:

Боб, встречаемся в баре «Лагуна» в шесть вечера или как только ты приедешь, если это будет позже.

Рамона.

– Хм-м, – ворчу я.

Что за черт? Я приехал, чтобы принять участие в ежемесячном заседании совместного комитета с другими спецслужбами ЕС. Оно проводится в рамках Объединенной межправительственной инфраструктуры по борьбе с космологическими вторжениями ЕС, которая, в свою очередь, работает в соответствии с положениями о совместной обороне, изложенными во втором договоре в Ницце. (Вы ничего не слышали об этом евродоговоре, потому что это секретная конвенция: никто из подписавших ее стран не хочет поднимать глобальную панику.) Несмотря на секретность, мероприятие это довольно скучное: мы съезжаемся сюда, чтобы обмениваться служебными слухами и новостями, рассказывать друг другу о процедурных изменениях документооборота, через которые нам всем предстоит продираться, чтобы добыть полезную информацию из наших бюрократов, и всячески расшаркиваться друг с другом. Всего десять лет осталось до положения Омега (согласно документам под кодом ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР, это период максимальной опасности, когда звезды встанут правильно) – вся Европа тщательно смазывает колесики и шестеренки машины оккультной обороны. Никто ведь не хочет, чтобы соседей одолела орда безумных зеленых мозгоедов: от этого сильно падают цены на недвижимость. После собрания я должен привезти домой протоколы и сообщить сводку Энглтону, Борису, Резерфорду и всему остальному начальству, а потом переслать протоколы в другие отделы. Так проходит слава шпиона.

В общем, я ожидал получить повестку дня и указания, где именно пройдет встреча, а не приглашение в бар от какой-то загадочной Рамоны. Роюсь в памяти: может, я кого-то знаю с таким именем? Или это было в какой-то песне?.. Нет, это Джоуи Рамон. Я складываю конверт пополам и кладу в задний карман. Не имя, а какой-то псевдоним порноспамера.

Я вырываюсь из неторопливой очереди за кофе как раз вовремя, чтобы отвлечь от работы усатого бариста. Где тут вообще бар «Лагуна»? В атриуме перед стойкой администратора обнаруживается несколько темных, разделенных стеклянными перегородками зон. Обычные отельные кафешки, безмерно дорогие рестораны и круглосуточные лавочки, где можно купить все, что ты забыл положить в чемодан вчера в четыре утра. Я брожу там, пока не замечаю слово «Лагуна», выписанное золотым готическим шрифтом над одним из темных дверных проходов – наверняка это все для того, чтобы запутать гостей.

Я заглядываю внутрь. Это бар с дорогим оформлением в духе ретро семидесятых: куча итальянского мрамора и баухаусной хромированной мебели. Сейчас там почти нет посетителей (хотя, может, не во времени дело, а в том, что они дерут по шесть евро за пиво). Смотрю на телефон: 18:15. Черт. Подхожу к стойке и оглядываюсь в надежде, что назначившая мне встречу особа не забыла прихватить картонку с надписью «Я РАМОНА. ИДИ КО МНЕ».

Вот такая шпионская секретность.

– Ein Weissbier, bitte,[1] – говорю я бармену, использовав примерно 60 % своего немецкого словарного запаса.

– Запросто, приятель, – отвечает он и поворачивается за бутылкой.

– Я Рамона, – тихо шепчет мне в левое ухо женский голос с легким акцентом американского Восточного побережья. – Не оборачивайся.

Что-то твердое упирается мне в ребра.

– Это у тебя антенна мобильника или ты настолько не рада меня видеть?

Это наверняка мобильник, но я исполняю приказ: в такой ситуации рисковать не стоит.

– Заткнись, умник.

Тонкая рука незаметно протискивается мне под мышку и ощупывает грудь. Бармен как-то слишком долго ищет нужную бутылку.

– А это что за хрень?

– Наплечную кобуру нашла? Осторожно, там лежит мой приемник GPS. А в этом кармане шумоизолирующие наушники для айпода – осторожно, они дорогие! – и запасные аккумуляторы для наладонника, а еще…

Рамона оставляет в покое мою разгрузку, и через секунду твердый предмет, который упирался мне в спину, исчезает. Бармен радостно разворачивается с диковинным стаканом в одной руке и бутылкой с культурно-стереотипной наклейкой в другой.

– Приятель, это сойдет? Это отличный «Weizenbock»…

– Боб! – чирикает Рамона, обходя меня так, что я наконец ее вижу. – Мне джин-тоник, со льдом, но без лимона, – добавляет она бармену с улыбкой, похожей на рассвет в швейцарских Альпах.

Я кошусь на нее и теряю дар речи.

Добро пожаловать в мир супермоделей – или, может, она дублер Умы Турман? Рамона почти на пять сантиметров выше меня, блондинка с такими скулами, за которые Мо задушила бы кого угодно.

И во всем остальном тоже хороша. У нее такая фигура, о какой мечтают фотомодели, – если, конечно, она сама не подрабатывает моделью, когда не тыкает пистолетами в спину госслужащим, – а шелковое вечернее платье наверняка стоит больше, чем я зарабатываю за год, и это без учета сверкающих украшений. Настоящее физическое совершенство – не то, что часто удается лично увидеть парню вроде меня: едва успеваешь восхититься – и бежишь со всех ног, прежде чем красота загипнотизирует тебя, как змея, которая смотрит в глаза какой-нибудь зверушке – мелкой, пушистой и съедобной.

Красивая, но смертельно опасная: сейчас ее тонкая рука скрывается в черной сумочке, и, судя по легкому напряжению в уголках ее глаз, я готов поставить на то, что она сжимает маленький автоматический пистолет с перламутровой рукояткой. Одно из защитных заклятий покусывает меня за запястье, и я понимаю, что вижу перед собой – чары. Я вдруг чувствую что-то вроде тоски по Мо, которая, по крайней мере, родом с моей родной планеты, хоть и имеет привычку играть на скрипке в самое непредсказуемое время.

– Какая неожиданная, но приятная встреча, дорогой! – с некоторым запозданием добавляет Рамона.

– Совершенно неожиданная, – соглашаюсь я и отступаю в сторону, чтобы взять стакан и бутылку.

Сраженный ее улыбкой бармен уже тянется за стаканом для джин-тоника. Я ухмыляюсь в порядке эксперимента. Рамона мне напоминает одну бывшую (ладно, если честно, напоминает Мэйри, признаю и стараюсь не поморщиться), только доведенную до совершенства и в режиме хищницы. Как только я привыкаю к влиянию ее чар, у меня возникает странное чувство, что я ее уже где-то видел.

– Это твоя красная «ауди» стоит на парковке?

Она обрушивает на меня всю мощь своей улыбки:

– А если и так?

Буль-буль… дзинь. Кубики льда падают в стакан.

– Шестнадцать евро, приятель.

– Запишите на мой счет, – механически говорю я и протягиваю ему ключ-карту от номера. – Если твоя, то ты меня чуть в кювет не сшибла на трассе A45.

– Чуть не… – Она смотрит сначала озадаченно, затем огорошенно. – Это что, ты ехал в этом хрустике?!

– Если бы контора заплатила за «ауди», я бы тоже гнал с ветерком. – Видя ее замешательство, я чувствую легкое злорадство. – За кого ты меня принимаешь? И кто ты такая? Что тебе нужно?

Бармен уплывает на другой конец стойки, продолжая блаженно улыбаться. Я моргаю, чтобы отогнать тревожные проблески искажений, которые возникают в поле зрения, когда я смотрю на нее.

Чары как минимум третьего уровня, говорю я себе и невольно ежусь. Моим магическим контрмерам не хватает силы, чтобы пробиться через них и показать мне, как она выглядит на самом деле, но, по крайней мере, я знаю, что мне морочат голову.

– Я Рамона Рандом. Можешь звать меня Рамоной.

Она пригубливает джин-тоник, а потом обеспокоенно смотрит на меня сверху вниз: так аристократ-элой разглядывал бы неуклюжего полуслепого морлока, который каким-то образом выбрался на поверхность. Я на пробу отхлебываю пива и жду продолжения.

– Хочешь меня трахнуть?

Пиво идет через нос.

– Шутишь?! – Это все же вежливей, чем «я скорее займусь любовью с королевской коброй», и не так жалко, как «моя девушка меня закопает», но стоит мне это сказать – и я тут же понимаю, что это правильная, интуитивная реакция. – Что там под чарами? Наверняка ничего такого, что стоит тащить в постель.

– Это хорошо, – говорит Рамона и кивает, локон светлых волос на миг закрывает лицо. К моему вящему облегчению тема закрыта. – Все парни, с которыми я спала, умирали меньше чем за двадцать четыре часа. – Кажется, я изменился в лице, потому что она оправдывается: – Это совпадение! Я их не убивала. Ну, по большей части.

Я понимаю, что пытаюсь спрятаться за стаканом с пивом, и заставляю себя выпрямиться.

– Приятно слышать, – ответ выходит несколько поспешным.

– Я просто спросила, потому что нам предстоит работать вместе. И было бы очень печально, если бы ты со мной переспал и умер, потому что это нам не годится.

– Правда? Как интересно. И чем, по-твоему, я занимаюсь?

Рамона ставит стакан на стойку и вынимает руку из сумочки. И опять дежавю: вместо пистолета она держит трехлетний «Palm Pilot». Техника старая, и я даже немного задираю нос, узнав, что хотя бы в одном важном плане у меня перед ней преимущество. Она откидывает щиток и смотрит на экран.

– Я думаю, ты работаешь на Столичную прачечную, – спокойно заявляет она. – Номинально ты старший офицер в отделе внутренней логистики. Тебе поручено представлять свой отдел на разных совместных комитетах и заниматься закупками в сфере IT. Но на самом деле ты работаешь на Энглтона, верно? Значит, они в тебе увидели что-то, чего я… – она скептичным взглядом окидывает мою потертую футболку, джинсы и разгрузку с гиковскими приблудами, – …не вижу.

Я надеюсь, что сдулся не слишком заметно. В общем, ясно: она в игре. Так даже легче – хотя это еще вопрос спорный. Я глотаю пива (на этот раз успешно).

– Может, скажешь тогда, кто ты такая?

– Уже сказала. Я Рамона, и я не собираюсь с тобой спать.

– Хорошо, Рамона-и-я-не-собираюсь-с-тобой-спать. Кто ты? Ты вообще человек? Я ничего не вижу за твоими чарами, и это меня нервирует.

Меня сверлят сапфировые глаза.

– Гадай дальше, обезьяныш.

Господи боже…

– Ладно, на кого ты работаешь?

– На Черную комнату. И я всегда работаю в этих чарах. У нас дресс-код, знаешь ли.

На Черную комнату? В животе у меня холодеет: я один раз пересекался с этими ребятами на заре своей карьеры, и все, что я узнал о них в дальнейшем, подсказывает, что мне очень повезло остаться в живых.

– Кого ты собираешься тут убить?

Она корчит недовольную гримасу:

– Я должна с тобой работать. Никого убивать здесь мне не поручали.

Мы снова ходим кругами.

– Ладно. Ты собираешься со мной работать, но не будешь со мной спать, чтобы я не умер от проклятья мумии и так далее. Ты приоделась так, чтобы захомутать какого-то бедолагу, но не меня, и тебе известно, кто я такой. Может, пора перестать морочить мне голову и объяснить наконец, что ты здесь делаешь, почему нервничаешь и что происходит?

– Ты что, правда не знаешь? – слегка ошалело спрашивает она. – Мне сказали, что ты получил инструктаж.

– Инструктаж? – теперь ошалел уже я. – Ты шутишь? Я приехал на собрание комитета, а не на ролевую игру.

– Так! – На миг она кажется озадаченной. – Ты приехал на очередное заседание совместного комитета по космологическим вторжениям, правильно?

Я едва заметно киваю. Ревизоры обычно не спрашивают, чего ты не говорил, их интересует, что именно ты сказал и кому.[2]

– О тебе мне ничего не говорили.

– Ясно, – задумчиво кивает Рамона и слегка расслабляется. – Похоже на обычную служебную лажу. Как я уже говорила, мне сказали, что мы будем работать вместе – совместная операция, начиная с этой встречи. Кстати, об этом заседании: у меня аккредитация.

– То есть… – Прикусываю язык, пытаясь вообразить ее в комнате для совещаний над шестидесятистраничной повесткой дня. – В каком качестве?

– В качестве наблюдателя. Завтра покажу свою печать, – добавляет она. (И на этом точка. Печати выдаются тем из нас, кого назначают в совместный комитет.) – А ты мне покажешь свою. Наверняка тебя проинструктируют за это время – потом нам будет о чем поговорить.

– А что за… – сглатываю, – …что за работа нас ждет?

Она улыбается:

– Баккара.

Она допивает джин-тоник и, прошелестев платьем, встает.

– До встречи, Роберт. До вечера…

Я беру еще одно пиво, чтобы успокоить нервы, и устраиваюсь на плотоядном кожаном диване в дальнем углу бара. Когда бармен отворачивается, я вытаскиваю свой «Трео», запускаю специальную программу и набираю номер в Лондоне. Четыре гудка, затем отвечает мужской голос:

– Босс? У меня тут головняк. Явилась какая-то Рамона, работает на Черную комнату. Утверждает, что мы должны работать вместе. Что вообще происходит? Мне нужно знать.

Я кладу трубку, не дожидаясь реакции. Энглтон придет примерно в шесть часов по лондонскому времени, тогда я все и узнаю. Я вздыхаю, чем навлекаю на себя грязные взгляды от парочки разряженных авантюристов за соседним столиком. Думаю, им кажется, что я роняю уровень заведения. Меня охватывает чувство острого одиночества. Что я вообще здесь делаю?

Очевидный ответ: я приехал по делам Прачечной. Кто бы ни позвонил в дверь или по официальному телефону, попадет в Столичную прачечную, хоть мы и не работаем в старой штаб-квартире над китайской прачечной в Сохо с окончания Второй мировой. У Прачечной долгая память. Я работаю здесь, потому что мне предложили выбор: работать на Прачечную или… или вообще нигде не работать. Никогда. И теперь, рассуждая трезво, я не могу их винить. Есть такие люди, которых не стоит оставлять снаружи, а то написают внутрь, а когда мне было двадцать, я был наивный и самоуверенный, и оставлять меня без присмотра было так же безопасно, как полтонны гелигнита. Теперь я обученный компьютерный демонолог, оккультист того рода, что и вправду может вызывать духов из бездонных глубин: ну или, по крайней мере, из тех уголков местного пространства Калаби-Яу, где они воют и шепчут, собранные в бране. Теперь я приношу гораздо меньше проблем – или, во всяком случае, знаю, какие нужны меры предосторожности. Теперь я как бункер, набитый умными бомбами.

Большая часть работы в Прачечной заключается в занудном заполнении формуляров и производстве должностных бумаг. Примерно три года назад мне стало невыносимо скучно, и я попросился на действительную службу. Это была ошибка, о которой я горько жалею до сих пор, потому что это подразумевает всякие неприятности: например, тебя поднимут в четыре утра из постели, чтобы пересчитать бетонных коров в Милтон-Кинс, и это совсем не так весело, как можно подумать – особенно когда дело доходит до того, что в тебя стреляют, а потом приходится заполнять еще более запутанные бланки и отчитываться перед Ревизионной комиссией. (А о ней лучше вообще молчать.) С другой стороны, если бы я не пошел на действительную службу, я бы не познакомился с Мо, с доктором Доминикой О’Брайен, – она, правда, ненавидит, когда ее называют Доминикой, – а я уже и вообразить не могу, какой была бы моя жизнь без нее.

По крайней мере, в принципе без нее. В последнее время она месяцами пропадает на разных учебных курсах – секретных, – о которых не может мне рассказывать. Сейчас она уже пятую неделю сидит в Данвиче, а за две недели до этого мне нужно было уезжать на очередной международный комитет, так что, по правде сказать, я соскучился. Я сказал об этом Пинки в пабе на прошлой неделе, а он фыркнул и заявил, мол, я веду себя так, будто уже женился. Наверное, он прав: я не привык к тому, что в моей жизни есть кто-то чудесный и не сумасшедший, и, кажется, я привязчивый. Может, нужно поговорить об этом с Мо, но это вопрос тонкий, и мне не хочется его поднимать: предыдущий ее брак счастливым не назовешь.

Я как раз добрался до половины стакана и мыслей о Мо (если она не занята, мы могли бы поболтать), когда у меня звонит телефон. Смотрю на экран и холодею – это Энглтон. Я вызываю конус тишины и подношу трубку к уху:

– Боб слушает.

– Боб, – ледяной голос Энглтона похож на шелест бумаги, а сжатие данных и туннель безопасности на линии добавляют ему эхо. – Я получил твое сообщение. Опиши мне эту «Рамону».

– Не могу. Она носит чары, по меньшей мере, третьего уровня – я чуть не окосел. Но она знает, кто я и зачем приехал.

– Понятно. Примерно этого я и ожидал. Теперь ты должен сделать следующее, – говорит Энглтон и делает паузу, а я облизываю внезапно пересохшие губы: – Ты должен допить пиво и подняться в свой номер. Внутрь не входи, пройди дальше по коридору к двери со следующим номером по той же стороне. Там уже должна расположиться твоя группа поддержки. Они продолжат инструктаж, когда ты окажешься в безопасном помещении. Пока что в свой номер не входи. Это понятно?

– Вроде да, – киваю. – Ко мне подкралось внезапное задание, так?

– Да, – говорит Энглтон и без экивоков вешает трубку.

Я отставляю пиво, а потом встаю и смотрю по сторонам. Я-то думал, что приехал на самое обычное заседание совместного комитета, но вдруг оказался среди зыбучих песков, возможно, на вражеской территории. Пожилые свингеры смотрят на меня без особого интереса, но мои заклятья не дрожат: я вижу их такими, какие они есть. Хорошо. Сразу ложись в постель, не ужинай, не забирай… качаю головой и ухожу.

Чтобы добраться до лифта из бара, нужно пересечь укрытую огромным ковром площадку, на которую открывается отличный вид с балконов двух этажей: в обычной ситуации я бы этого даже не заметил, но после сюрприза от Энглтона у меня по коже бегут мурашки, так что, переходя открытое пространство, я судорожно сжимаю наладонник и браслет с оберегом. Народу в холле немного, если не считать очереди усталых туристов у стойки администратора, и я оказываюсь у лифта, не почувствовав запаха фиалок или того щекочущего ощущения, которое обычно предшествует смертоносному заклятью. Нажимаю кнопку «вверх», и дверь лифта тут же открывается.

Есть такая теория, что все отельные сети участвуют в заговоре, призванном убедить путешественника в том, что на планете существует всего один отель, точно такой же, как в твоем родном городе. Я лично в это не верю: куда правдоподобней считать, что я никуда не ездил, а меня похитили инопланетяне, накачали наркотиками, внушили ложные воспоминания об унижениях на таможне и дорожной скуке, а потом упаковали на отдых в очень дорогую комнату с мягкими стенами. Заодно это объясняет и то чувство дезориентации и головокружения, которое я испытываю в этих дворцах; к тому же легче поверить в злокозненных инопланетян, чем в то, что живые люди готовы так жить.

И лифты – фундаментальная часть сценария инопланетного похищения. Я считаю, что пол под мрамор и зеркальный потолок специально так устроены, чтобы внушить гипнотическое чувство безопасности похищенному, поэтому я щипаю себя, чтобы оставаться начеку. Лифт едва начинает ускоряться при подъеме, как мой телефон начинает вибрировать. Я смотрю на экран, читаю сообщение и падаю на пол.

Лифт скрипит и поднимается на шестой этаж. Узел у меня в животе слабеет: подъем замедляется! Детектор энтропии, встроенный в антенну моего мобильника, выбросил на экран кроваво-красную иконку тревоги. Наверху творится что-то очень серьезное, и чем ближе я поднимаюсь к своему этажу, тем сильнее эффект. «Черт-черт-черт», – шепчу я, вызывая базовый защитный экран. Я безоружен: я же вроде бы приехал на дружественную территорию, а то, что творится на одном из верхних этажей отеля «Рамада»… Я невольно вспоминаю другой отель, в Амстердаме, и вой ветра, летящего в пустоту через портал на месте стены… Дзынь. Двери открываются, и в этот миг я понимаю, что нужно было броситься к панели управления и нажать кнопку аварийной остановки. «Вот дерьмо», – добавляю я (впрочем, ничего нового), как вдруг мигающая красным стрелка на экране телефона бежит против часовой стрелки и замирает на зеленом поле: безопасной зелени, нормальной зелени, зеленому знаку того, что чертовщина закончилась.

– Zum Teufel![3]

Я, как дурак, смотрю на пару ног, закованных в кожаные треккинговые ботинки (кажется, пуленепробиваемые), потом выше – на пару вельветовых брюк и бежевый пиджак пожилого немецкого туриста.

– Пытаюсь покрытие поймать, – бормочу я, выползая на четвереньках из лифта и чувствуя себя неимоверно глупо.

Я на цыпочках крадусь по коридору к своему номеру, ломая голову в поисках правдоподобного объяснения произошедшему: ситуация воняет, как лежалая треска. Что происходит? Рамона, кем бы она ни была… бьюсь об заклад, она в этом замешана. А скачок энтропии был огромный. Но сейчас все вернулось в норму. Кому-то открыли врата? Или это проксимальное заклятье?

Застыв у двери, несколько секунд держу руку над ручкой.

Она холодная. Не просто холодная, как металл, а ледяная, как жидкий азот.

– Ой-ой, – тихонько говорю я и иду дальше по коридору к следующей двери.

Затем достаю телефон и набираю Энглтона.

– Боб, рапорт.

Я облизываю губы:

– Я еще жив. Пока я ехал в лифте, третичный детектор приближения вылетел в красное, но потом упал в норму. Я подошел к своему номеру, и температуру дверной ручки можно выписать одной цифрой по Кельвину. Сейчас стою у двери соседнего номера. Я считаю, это ЧС, и, если вы мне не скажете, что все не так, я объявляю код синий.

– Тебе здесь предстоит иметь дело не с синим, – сухо усмехается Энглтон, чего я в общем-то от него и ждал. – Но запомни, что твой код активации 007. На случай, если потом понадобится.

– Что?! – я ошалело пялюсь на телефон, а потом набираю цифры с клавиатуры. – Господи боже, Энглтон, однажды мне придется вам рассказать о том, чем безопасные пароли отличаются от слабых. По идее у меня не должно быть возможности взломать свою блокировку и начать палить во все стороны…

– Но ты ведь этого и не сделал, верно? – с еще большим весельем говорит он; мой телефон дважды пищит, а потом щелкает. – Когда дерьмо попадет в вентилятор, у тебя может не быть времени на запрос. Поэтому все просто. А теперь докладывай обстановку.

– Включаюсь.

Я судорожно нажимаю несколько кнопок, и невидимые бабочки порхают вверх-вниз по моему хребту; когда они исчезают, коридор кажется темнее и опаснее.

– Половина есть. Терминал активирован.

Копаюсь в кармане, достаю маленькую веб-камеру и вставляю ее в слот расширения на телефоне. Теперь у моего телефона две камеры.

– Так, загружен ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Я вооружен. Чего мне ждать?

Из дверного замка раздается жужжание, и на двери вспыхивает зеленая лампочка.

– Надеюсь, пока ничего, но… открывай двери и входи. На месте тебя должны ждать группа поддержки и дальнейшие инструкции, если только что-то не пошло не так за последние пять минут.

– Господи боже, Энглтон.

– Рад, что ты знаешь, как меня зовут. И не божись: у стен есть уши.

Ему по-прежнему весело – вот ведь всеведущий ублюдок. Не знаю, как ему это удается – у меня нет нужного уровня допуска, – но мне всегда кажется, будто он заглядывает мне через плечо.

– Входи. Это приказ.

Я набираю полную грудь воздуха, беру телефон наизготовку и открываю дверь.

– Дарова, Боб!

Пинки склонился над потертым чемоданчиком с инструментами, его пальцы бегают по компактной клавиатуре. Из одежды на нем только очаровательный батиковый саронг, он отпустил длинные подкрученные усы, но я все равно не намерен дать ему понять, насколько это все меня тревожит и насколько я рад его видеть.

– А где Брейн? – спрашиваю я, закрывая за собой дверь, и медленно выдыхаю.

– В шкафу. Не волнуйся, он скоро выйдет, – Пинки указывает пальцем на дверцы стенного шкафа на стене, смежной с моим номером. – Нас прислал Энглтон. Сказал, что тебе нужен инструктаж.

– Я что, единственный, кто не знает, что происходит?

– Наверное, – ухмыляется он. – Не волнуйся, старик. – Он косится на мой «Трео». – Только не направляй на меня, ладно?

– Ой, прости.

Я поспешно опускаю телефон и вынимаю вторую камеру, которая превращает его в терминал для ВЗГЛЯДА СКОРПИОНА, устройство-василиск, способное взрывать органику в зоне видимости, убеждая ядра углерода в том, что они кремниевые.

– Так ты мне расскажешь, что происходит?

– Само собой, – беспечно кивает Пинки. – Тебе нужно устроить фатумную запутанность с новой напарницей, а мы должны проследить, чтобы она тебя не убила и не съела до окончания ритуала.

– Устроить что?!

Я опять взвизгнул. Ненавижу это.

– Она из Черной комнаты. Вам предстоит вместе взяться за какое-то большое дело. Поэтому старик хочет, чтобы ты мог взять от нее лучшие качества, когда тебе потребуется помощь.

– Что значит «взять от нее лучшие качества»? Я что, в ученики к ней попал?

У меня ужасное чувство, что я понимаю, о чем говорит Пинки, и мне это совершенно не нравится. Но зато теперь ясно, почему Энглтон назначил мне в поддержку Пинки и Брейна. Они мои старые соседи, и этот ублюдок думает, что мне так будет легче.

Открывается дверь шкафа, и изнутри выходит Брейн. В отличие от Пинки, он одет прилично. Точнее, прилично по меркам БДСМ-клуба.

– Не переживай, Боб, – говорит он и подмигивает. – Я просто сверлил дырки в стене.

– Дырки?..

– Чтобы за ней следить. Она заперта в пентакле на ковре в твоей спальне. Так что не бойся, она не вырвется и не украдет твою душу, прежде чем мы закончим контур. Не шевелись, а то не сработает.

– Кто? В каком пентакле в моей спальне? – Я отступаю к двери, но Брейн подходит ко мне со стерильной иглой.

– Твоя новая напарница. Протяни руку, больно не будет…

– Ой!

Я отпрыгиваю назад, бьюсь о стену, и Брейн умудряется добыть из меня каплю крови, пока я морщусь.

– Отлично, это нам поможет связать судьбы. Знаешь, как тебе повезло? Ну, то есть, наверное, повезло… если тебе такое нравится…

– Да кто она такая, черт побери?

– Твоя новая напарница? Подменыш, которого прислали из Черной комнаты. Зовут Рамоной. И она роскошная, если это для тебя имеет значение.

И Брейн даже ухмыляется, ах, как снисходительно к моей унылой гетеросексуальности.

– Но я же не…

В туалете спускают воду, и в комнате появляется Борис. Вот тут-то я понимаю, что я по уши в дерьме, потому что Борис не мой обычный непосредственный начальник: Борис – это тот парень, которого присылают, когда все летит в тартарары и нужно все почистить – любыми доступными средствами.

Борис ведет себя как дешевый актер второго плана в шпионском фильме про Холодную войну – вплоть до деланого акцента и бритой головы, – хотя на самом деле он такой же англичанин, как я. Ошибки в речи у него после инсульта, вызванного неудачным заклятьем в полевых условиях.

– Боб, – говорит он без улыбки. – Добро пожаловать в Дармштадт. Ты приехал на заседание совместного комитета. Завтра идешь на заседание по плану, но с этого момента получаешь доступ уровня АЗОРЫ СИНИЙ АИД. Я провожу инструктаж, представляю тебе группу поддержки и контролирую связь с твоей… твоей спутницей. Чтобы тебя не съели.

– Съели? – уточняю я.

Кажется, я выгляжу немного взвинченным, потому что Борис даже невероятным образом смягчается.

– А в чем суть работы? Я же не вызывался на полевое задание…

– Тебе знать нельзя. Нам очень жаль, что пришлось на тебя это повесить, – говорит Борис и проводит ладонью по лысому черепу, чем выдает ложь с головой. – Но на театральщину нет времени. – Он смотрит на Брейна, и тот кивает. – Сперва инструктаж, потом закончим протокол спутывания с сущностью в соседнем номере. Потом… – Он смотрит на часы. – …сам решай, но ориентировочно у тебя всего семь дней на то, чтобы спасти западную цивилизацию.

– Что?

На какой-то миг я сомневаюсь в том, что верю своим ушам. Борис мрачно смотрит на меня, затем кивает:

– Если бы я решал, я бы на тебя не полагался. Но времени нет и выбора тоже.

– Господи боже, – говорю я и плюхаюсь на единственный свободный стул. – Мне это не понравится, верно?

– Совсем. Пинки, вставляй DVD. Пора расширить Роберту горизонты…

2: Улетая в Данвич

Река времени никого не ждет, но иногда сильный стресс заставляет ее обмелеть. Забрось наживку на четыре недели назад и увидишь, что поймаешь, подсекая воспоминания месячной давности…

Позднее утро февральской субботы, мы с Мо допиваем оставшийся от завтрака кофе и обсуждаем отпуск. Точнее, это она обсуждает отпуск, а я уткнулся носом в большую толстую книгу – освежаю классику. По правде говоря, каждое ее слово мешает мне сосредоточиться, так что я ее еле слышу. К тому же мне не очень нравится мысль тратить кровные сбережения на две недели в жаре и без включенного питания. Мы вообще-то экономим, чтобы внести залог за дом.

– А если на Крит? – спрашивает она, сидя за кухонным столом и аккуратно обводя красным трехдюймовый столбец в газете.

– А ты не сгоришь?

У Мо типичная для рыжих светлая кожа и веснушки.

– У нас, в цивилизованном мире, есть такая высокая технология, называется «крем от загара». Ты мог слышать о нем легенды, – хмурится Мо. – Ты меня не слушаешь, да?

Я вздыхаю и откладываю книгу. Черт, ну почему сейчас? Я ведь только добрался до того места, где Таненбаум мастерски разделывается с набором протоколов OSI.

– Виновен, ваша честь.

– И почему же? – спрашивает она, наклоняется вперед, скрестив руки, и сверлит меня взглядом.

– Книжка хорошая, – признаюсь я.

– Ах, тогда совсем другое дело, – фыркает она. – Ее ты можешь с собой и на пляж взять, а вот локти начнешь кусать, если мы слишком долго будем тянуть резину: все дешевые путевки разберут, и нам придется выбирать из остатков «Клуба 18-30» и платить втридорога – или кого-то из нас опять отправят в командировку, потому что мы вовремя не известили отдел кадров про свои планы на отпуск. Великолепно.

– Прости. Я просто сейчас не очень горю этой идеей.

– Да, и рождественский кредит по карте я тоже уже оплатила. Просто пойми: к маю нам обоим будет нужен отпуск, а если бронировать поздно, выходит вдвое дороже.

Я смотрю в глаза Мо и понимаю, что она не оставила мне ни единого шанса. Она старше меня – по крайней мере на несколько лет – и намного ответственнее (и что она во мне нашла…). В общем, если и есть у жизни с ней недостаток, то он заключается в том, что она меня строит.

– Но… Крит…

– Крит, остров. Колыбель Минойской цивилизации, которая погибла, вероятно, из-за резкого климатического изменения или извержения вулкана на Тире-Санторини. Множество великолепных фресок, развалины дворца, чудесные пляжи и умопомрачительная мусака. И жареные осьминоги: да, я помню, что ты не любишь еду со щупальцами. Если мы туда приедем в конце мая, успеем до начала сезона. Я считаю, нужно забронировать несколько экскурсий – я читаю сейчас о тамошней археологии – и отдельные апартаменты с кухней, где мы сможем провести две спокойных недели и понежиться на солнце, прежде чем термометр пробьет цифру тридцать и остров превратится в сковородку… Как тебе такой план? А я буду играть на скрипке, пока ты будешь валяться на пляже.

– Хороший план… – Я замолкаю. – Постой, а что там с археологией?

– Джудит недавно направила меня изучать историю прибрежных цивилизаций, – отвечает Мо. – Я подумала, что неплохо бы своими глазами их увидеть.

Джудит – заместитель начальника департамента морских дел на работе. Она примерно половину года проводит в учебном центре в Данвиче, а вторую – на озере Лох-Несс.

– Ага. – Я нахожу салфетку и превращаю ее в закладку. – Значит, на самом деле это по работе.

– Нет, что ты!

Мо закрывает газету, а затем поднимает ее и начинает аккуратно складывать страницы. Она не остановится, пока не приведет их в такой вид, что хоть второй раз продавай: это у нее нервное.

– Мне просто любопытно. Я столько читала о минойцах и прецедентной практике договоров между людьми и глубоководными, что мне уже стало интересно. К тому же в последний раз я была в Греции примерно двадцать лет назад, на школьной экскурсии. Пора туда вернуться: думаю, там можно хорошо отдохнуть. Солнце, секс и осьминоги, приправленные археологией.

Я понимаю, что побежден, но я не настолько дурак: пора сменить тему.

– А что за работу на тебя спустила Джудит? – спрашиваю я. – Не думал, что ей может потребоваться твой подход в… хм, да в чем бы то ни было.

В детали лучше не вдаваться: дом, в котором мы живем, частично оплачивает для своих сотрудников Прачечная – иначе мы бы никогда не смогли прожить в центре Лондона на две зарплаты госслужащих. Минус такого положения в том, что, если мы начинаем обсуждать государственные тайны, у стен вырастают уши.

– У Джудит возникли проблемы, о которых тебя не информировали. – Мо поднимает свою чашку, заглядывает в нее и корчит гримасу. – Я начинаю о них узнавать, и они мне не нравятся.

– И ты?..

– Я на следующей неделе уеду в Данвич, – вдруг говорит она. – И какое-то время пробуду там.

– Чего?!

Я, кажется, отвесил челюсть, потому что она ставит чашку на стол, поднимается и протягивает ко мне руки:

– Ох, Боб!

Я тоже встаю. Мы обнимаемся.

– Что происходит?

– Учебный курс, – сухо говорит она.

– Опять учебный курс? Они что, хотят, чтобы ты вторую диссертацию защитила на кафедре шпионажа и разведки? – спрашиваю я.

Сам я в Данвиче прошел только один учебный курс, посвященный полевой работе. В Данвиче Прачечная хранит многие из своих секретов – за отведенными дорогами и колючим кустарником, в деревеньке, которую полностью эвакуировало военное министерство еще в сороковые, но гражданское население так и не вернулось. В отличие от Рима, в Данвич не ведет ни одна дорога: чтобы попасть туда, нужен GPS-навигатор, внедорожник и особый талисман.

– Вроде того. Энглтон попросил меня взять на себя кое-что дополнительно, но я пока не могу об этом говорить. Скажем так, это по меньшей мере ничуть не хуже, чем малоизвестные направления теории музыки, с которыми я работала раньше. – Мо прижимается ко мне и крепко обнимает. – Слушай, никто не будет возмущаться, что я тебе сказала, что уезжаю, так что… спроси Джудит, ладно? Если правда считаешь, что тебе нужно знать. Это временно. У меня будет мобильник и скрипка, и мы сможем говорить по вечерам. А на выходные я буду стараться выбираться домой.

– На «выходные»? Да сколько же продлится этот курс? – мне стало любопытно и немного обидно. – Когда тебе о нем сказали?

– Конкретно об этом – вчера. И я не знаю, сколько он занимает: Джудит говорит, что он проводится нерегулярно, все зависит от особых специалистов. Минимум четыре недели, может, больше.

– Специалистов. А у этих специалистов, наверное, бледная кожа? И жабры?

– Да. Именно. – Она расслабляется и отступает на шаг. – Ты их видел.

– Вроде того, – я ежусь.

– Мне это не очень нравится. Я говорила, что меня нужно заранее предупреждать. По крайней мере, о таких вот внезапных учебных курсах.

Кажется, пора сменить тему.

– Крит. Стало быть, к этому времени ты уже вырвешься с этого курса?

– Да, наверняка, – кивает Мо. – Поэтому хочу от этого всего уехать. С тобой.

– Так вот в чем дело. Джудит хочет забросить тебя головой вниз в Данвич на три месяца, и тебе потом нужно будет где-то от всего этого отойти.

– В общем, да.

– Вот дерьмо, – я снова беру в руки книгу, а потом свою чашку. – Кофе остыл.

– Я новый заварю.

Мо забирает кофейник в мойку и начинает его мыть.

– Иногда я ненавижу эту работу, – начинает напевать она, – а работа ненавидит ме-ня-а-а-а…

Эта работа называется математика. Или, точнее, метаматематика.

Или оккультная физика. И Мо не попала бы на эту работу, если бы не познакомилась со мной (с другой стороны, если бы она не познакомилась со мной, она бы погибла, так что будем считать, что тут счет мы сравняли, и едем дальше).

В общем, если я просто приду и скажу, что магия существует, вы меня, наверное, за психа примете. Но это будет ошибкой. И поскольку мой работодатель со мной согласен, а мой работодатель – правительство, голосов у вас будет меньше[4]. Мы упорно пытались это скрывать. Наши предшественники изо всех сил вымарывали магию из учебников истории и общественного сознания – проекты массового наблюдения тридцатых были не просто социологическими исследованиями, какими они подавались обществу, и с тех самых пор мы делаем все возможное, чтобы удерживать на кипящей кастрюле оккультизма герметическую крышку государственной тайны. Так что если вы решили, что я псих, то это частично плод моих собственных трудов.

Моих – и организации, на которую я работаю (мы называем ее Прачечной), а также аналогичных организаций в других странах.

Беда в том, что магия, с которой мы имеем дело, совсем не про кроликов в цилиндре, фей в саду или исполнение желаний. На самом деле мы живем в мультиверсуме – комплексе вселенных, взаимосвязанных настолько слабо, что они слегка протекают друг в друга на уровне квантовой пены в пространственно-временном континууме. Только одна сфера объединяет эти вселенные – платоническое царство математики. Мы можем доказывать теоремы и тем самым отбрасывать тени на стены нашей пещеры. Чего не знает большинство людей (в том числе большинство математиков и специалистов в области компьютерных наук – это, по сути, одно и то же), так это того, что в параллельных пещерах другие создания – совершенно нечеловеческие по всем параметрам «создания» – тоже иногда видят тени и отбрасывают свои тени к нам.

До 1942 года коммуникация с другими мирами происходила по большей части случайно. К сожалению, Алан Тьюринг частично ее систематизировал – что впоследствии привело к его «самоубийству», а потом к перемене базовой политики по отношению к таким людям: решили, что лучше пусть великий логик будет сидеть внутри палатки и писать наружу, чем окажется снаружи и будет писать внутрь. Прачечная – подразделение Управления специальных операций времен Второй мировой войны, которое было создано для защиты Соединенного Королевства от худших представителей мультиверсума. И поверьте мне, там есть такие твари, которых даже Джерри Спрингер не позвал бы на свою передачу.

Прачечная собирает IT-специалистов, которые случайно открывают элементы вычислительной демонологии – примерно так же, как Сталин собирал анекдоты о себе[5]. Около шести лет назад я чуть не сровнял с землей Вулверхэмптон, не говоря уж о большей части Бирмингема и центральных графств, когда экспериментировал с очень прикольным новым алгоритмом рендеринга, который мог бы случайно вызвать сущность, известную мудрецам под названием «Твою мать, это Ньярлатотеп! Беги!» (а всем остальным просто как «Мать твою, беги!»)[6]. А Мо… она по образованию философ.

Знающий философ еще опаснее айтишника: у них есть дурная привычка становиться экзистенциальными магнитами, которые притягивают всякое непотребство. Мо попала в поле зрения Прачечной, когда привлекла к себе слишком уж пристальное внимание чудовища, которое решило, что наша планета аппетитная, особенно если полить кетчупом. А вот как мы стали жить вместе – это уже другая история, довольно счастливая. Но факт остается фактом: сейчас Мо работает на Прачечную, как и я. Однажды она сказала, что теперь обеспечивает себе чувство безопасности тем, что старается стать настолько опасной, насколько это возможно. Хоть я ворчу и ною, когда фея из отдела кадров решает разделить нас на несколько месяцев кряду, по правде говоря, если работаешь на секретную правительственную организацию, чего-то такого вполне можно ожидать. И они вряд ли делают это без особой на то причины. И это мне особенно не нравится…

…а еще мне не нравится Microsoft PowerPoint, который возвращает меня в настоящее.

PowerPoint – это симптом определенного рода бюрократической среды: той, что характеризуется бесконечными презентациями с кучей мелких списков, перетекающих друг в друга кадров и фоновой музыкой, призванными убедить зрителей, что оратор за компьютером говорит что-то важное. Это излюбленное орудие низколобых идиотов в дорогих костюмах и с тонкими лэптопами, которые вечно пытаются сделать вид, будто все знают и контролируют, даже если у них за спиной уже пылает Рим. Ничто не производит бессодержательную корпоративную чепуху лучше, чем PowerPoint. И это только то, что очевидно на первый взгляд…

Простите. Вы, наверное, думаете, что я слишком категоричен – в конце концов, программа для создания презентаций входит в стандартную поставку офиса, – но у меня с PowerPoint связан очень необычный опыт. К тому же вам, наверное, никогда не доводилось сидеть перед ноутбуком в компании здоровенного типа с кобурой под мышкой и команды поддержки и смотреть презентацию, первый же слайд которой гласит: «ЭТА ИНФОРМАЦИЯ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД». Это обычно означает, что все летит коту под хвост и тебе предписывается спасти положение, иначе произойдет что-то плюс-плюсово плохое.

Да, плюс-плюсово плохое.

– Протокол фатумной запутанности, – бормочу я, пока Пинки возится у меня за спиной и поворачивает кресло, в котором я сижу, к шкафу, а Борис тыкает пальцем в клавиатуру ноутбука; я такого протокола не знаю. – Вы не хотите мне объяснить… эй, зачем тебе изолента?

– Прости, Боб, попробуй не шевелиться, ладно? Это просто предосторожность.

– Предосторожность, значит…

Я предупредительно чешу нос левой рукой, пока Пинки приматывает мне правую к подлокотнику.

– А какой процент провалов у этой процедуры? А то, может, мне нужно было сперва жизнь застраховать…

– Расслабься. Никаких провалов.

Борис наконец убедил ноутбук в том, что у него есть клавиатура, и развернул его так, чтобы я видел экран. На нем мигает привычный глиф безопасности (этот конкретный, кажется, называет дхармачакра) и кусает меня за переносицу. Он взламывает зрительную кору так, чтобы я не болтал.

– Провал недопустим, – повторяет Борис.

Экран опять мигает, и на нем возникает видео, записанное Энглтоном.

– Здравствуй, Боб, – начинает он.

Старик сидит за своим столом так, будто сбежал из фильма «Миссия невыполнима», и эффект был бы вдвое убедительнее, если бы стол не представлял собой зеленую металлическую конструкцию, похожую на внебрачного ребенка аппарата для чтения микрофильмов и древнего компьютера родом из пятидесятых.

– Прости за видеоинструктаж, но мне нужно было находиться в двух местах одновременно, и ты проиграл.

Я перехватываю взгляд Бориса, и он нажимает на паузу.

– Да как же это можно назвать секретным? – возмущаюсь я. – Это же видеозапись! Если бы она попала в руки врагу…

Борис косится на Брейна:

– Скажи ему.

Брейн извлекает из своей сумки хитрое устройство.

– Энди его снял вот этим, – объясняет он. – Это полупроводниковая камера, которая работает с картами MMC. Все зашифровано, и мы вставили в начале кусок другой записи, чтобы все это выглядело как любительский фильм. Все это и гейс-поле в придачу, так что кто бы ни украл запись, он решит, что ему в руки попала очередная серия «Ведьмы из Блэр». Прикольно, да?

Я вздыхаю. Будь он собакой, вилял бы хвостом так, что стулья летели бы во все стороны.

– Ладно, запускай.

Я стараюсь не обращать внимания на Пинки, который возится на ковре у моих ног с электропроводящим маркером, линейкой и распределительной коробкой.

Энглтон грозно наклоняется к камере, так что почти заслоняет экран:

– Наверняка ты слышал о корпорации «TLA Systems», Боб. По крайней мере, твои жалобы на их сервер управления лицензиями дошли в прошлом июле до ревизионного комитета, и мне пришлось принять предупредительные меры, чтобы там не дали ход полномасштабному расследованию.

Ой-ой. Ревизоры заметили? Я этого не хотел. Теперь понятно, почему Энди так на меня разозлился. Когда я не корчу из себя секретного агента на службе Ее Величества и не езжу на заседания комитета в Дармштадт, работа у меня очень скучная: я занимаюсь настройкой сетей, и когда я увидел, что этот проклятый менеджер лицензий пытается выйти в общий Интернет, чтобы пожаловаться, что у нас запущено слишком много копий их мониторингового клиента, я так взбесился, что добавил в копию письма всех, кого только мог.

– Как известно, – Боб, не спи там на задней парте, – эту корпорацию основали в 1979 году Эллис Биллингтон и его партнер Ричи Мартин. Ричи занимался программированием, а Эллис управлением, поэтому сейчас состояние Эллиса оценивается в семнадцать миллиардов долларов США, а Ричи живет в общине хиппи в Орегоне и отказывается планировать дальше, чем позволяют солнечные часы.

Землистое лицо Энглтона сменяется фотографией Биллингтона в обычной надутой позе, которую директора компаний принимают, чтобы произвести впечатление на журналистов «Уолл-стрит джорнэл». В улыбке он показывает столько зубов, что испугался бы мегалодон, и для шестидесятилетнего бизнесмена выглядит настолько хорошо, что можно заподозрить, что где-нибудь в Нью-Мексико он прячет портрет, от одного взгляда на который можно поседеть.

– Корпорация «TLA» сначала конкурировала на рынке реляционных баз данных с «Ingres», «Oracle» и другими семью гномами, но вскоре обнаружила золотое дно в федеральных системах – в частности, на рынке GTO[7].

В девяностые многие государственные организации пытались сэкономить и разрешали своим айтишникам покупать только коммерческое, готовое ПО. Потому что они наконец сообразили, что дешевле купить готовый текстовый редактор, чем платить за разработку подрядчикам минобороны. Пережив естественное потрясение и ужас от того, что их отодвинули от корыта, эти подрядчики начали выпускать GTO-продукты – якобы коммерческое ПО, доступное всем, кто готов за него заплатить: например, текстовый редактор за полмиллиона долларов, зато с встроенным шифрованием военного образца и набором удобных шаблонов, в частности для составления правил применения вооружений, объявления войны и заключения коммерческих договоров с подрядчиками минобороны.

– «TLA» быстро набирала обороты и среди прочего поглотила «Moonstone Metatechnology», которая являлась одним из главных гражданских подрядчиков Черной комнаты.

Ого-о-о. Вот теперь я весь внимание. На экране снова возникает усохшее, как у мумии, лицо Энглтона. И выражение этого лица серьезное.

– Сам Биллингтон из Калифорнии. Его родители в свое время состояли в ордене Серебряной Звезды, хотя сам Биллингтон называет себя методистом. Как бы там ни было на самом деле, у него заоблачный уровень допуска, и его корпорация разрабатывает жутковатые устройства для многих тайных организаций. Я бы привел сводки из досье ХРУСТАЛЬНЫЙ ВЕК, если бы ты был в Лондоне, но – потом посмотришь. Пока что поверь мне на слово, Биллингтон в игре.

Кадр плавно сменяется слева направо – старая, нечеткая фотография корабля… бурового корабля? Танкера? Что-то вроде того. В общем, здоровенное судно с чем-то похожим на буровую вышку у миделя. (Что бы оно ни значило, мне нравится это слово, «мидель». Будто я отлично понимаю, что несу. На самом деле я с кораблестроением примерно в тех же отношениях, в каких ваша бабушка с Windows Vista.)

– Это «Гломар Эксплорер». Его построила корпорация «Сумма», которой владел Говард Хьюз, по заказу ЦРУ в семидесятые. Официально его задачей был подъем затонувшей советской ядерной подводной лодки со дна Тихого океана. – Новый кадр с чем-то похожим на стальную мокрицу на море. – К нему прилагалась баржа для подводных работ, построенная, что тебе будет любопытно, ракетно-космическим подразделением компании «Локхид».

Я подаюсь вперед, забыв про изоленту, которой примотан к креслу.

– Очень клево, – восхищенно говорю я. – Я ее, кажется, видел на канале «Дискавери».

Энглтон откашливается.

– Если это все, позволь продолжить.

Как, ну как ему это удается?

– Операция ДЖЕННИФЕР, первая попытка поднять эту подлодку, увенчалась частичным успехом. Я был там в качестве младшего агента по двустороннему договору о бентосе. Сотрудники ЦРУ были… слишком оптимистичны. К чести Черной комнаты, следует сказать, что она не позволила втянуть себя в эту авантюру, а к чести другой стороны договора, что она воспользовалась минимально необходимой силой, чтобы не допустить подъема субмарины. Когда Сеймур Герш и Джек Андерсон предали эту историю огласке в «Лос-Анджелес таймс» через несколько месяцев, в ЦРУ сдались: «Гломар Эксплорер» был официально признан собственностью правительства США и сдан на консервацию, судьба баржи неизвестна – официально она пошла «на утилизацию», – и мы думали, на том дело и кончилось.

Закончив рисовать пентакль вокруг моего кресла, Пинки дает сигнал, что подключил его к генератору изохронного сигнала – показывает два больших пальца Борису. Борис захлопывает крышку ноутбука и берет его под мышку.

– Теперь запутывание, – говорит он мне, – инструктаж продолжим потом.

– Ого! А она-то… – Киваю в сторону стены, за которой лежит спящая красавица, затем кошусь на ноутбук. – Она-то тут при чем?

– Если бы слушал инструктаж, понял бы, – ворчит Борис. – Брейн, Пинки, по местам.

– Ну, удачки тебе, Боб. – Пинки хлопает меня по плечу и убегает в небольшой защитный круг, который он соорудил на ковре возле телевизора. – Все будет в порядке – вот увидишь.

Брейн и Борис уже в своих кругах.

– А что, если в тот номер кто-то вошел? – спрашиваю я.

– Дверь заперта. И я повесил табличку «Не беспокоить», – отвечает Брейн. – Все на местах?

Он достает черный пульт и поворачивает на нем переключатель. Я заставляю себя расслабиться в кресле; в номере за стеной с просверленными дырками загорается очень особый свет, окутывая существо в пентакле.

Когда вы вызываете сущности из других измерений, нужно принимать некоторые меры предосторожности.

Во-первых, забудьте про чеснок, свечи и священные книги: это все не работает. Для начала следует озаботиться хорошей изоляцией, чтобы вызванная сущность вам мозги не вышибла через уши. Когда вы себя заземлили, нужно обратить внимание на особые оптические широкополосные каналы, по которым демоны могут попробовать загрузиться в вашу нервную систему, – они называются «глаза». Делить свой гипоталамус с чужеродным мозгоедом не рекомендуется, если вы планируете все-таки выйти на обещанную государством пенсию; с точки зрения безопасности это как плясать на третьем рельсе лондонской подземки. В общем, оптическую изоляцию тоже следует обеспечить.

И не смотрите в резонатор лазера оставшимся глазом, как рекомендует инструкция. Большинство демонов тупые, как мешок с молотками. Это не значит, что они безопасны – компилятор C++ тоже очень «безопасен» в руках увлеченного пятикурсника. Есть люди, которые могут поломать все что угодно, а вычислительная демонология подразумевает очень неприятный оттенок в таких словах, как «антивирус» или «утечка памяти».

В общем, я самым серьезным образом опасаюсь того, что Борис, Пинки и Брейн собираются со мной сделать. (И очень, очень зол на Энглтона, который им это приказал.) Тем не менее приходится признать, что они более чем компетентные кибермаги и не забыли о мерах безопасности. Сущность, именующая себя Рамоной Рандом, – черт, это даже может быть ее настоящее имя, может, так ее звали, когда она еще была человеком, до того, как Черная комната превратила ее в оккультный аналог управляемой ракеты, – соответствующим образом зафиксирована в соседней комнате. В шкафу – перед двумя дырками, которые просверлил в стене Брейн, – стоит треножник с лазером, светоделительной пластиной и термостатическим боксом, содержащим культуру ткани, выращенной из создания, которого и вовсе не должно быть на свете. И все это подключено к плате, которая выглядит так, будто ее придумал Эшер, объевшись ЛСД.

– Все готовы? – спрашивает Брейн.

– Готов, – отзывается Борис.

– Готов, – вторит ему Пинки.

– Вообще не готов! – кричу я.

– Спасибо, Боб. Пинки, как там удаленный терминал?

Пинки смотрит на маленький дешевый телеэкран, подключенный к приемнику.

– Слюни пускает. Думаю, она спит.

– Хорошо. Свет.

На обратной стороне платы начинает мигать диод, и я краем глаза замечаю, что Брейн управляет им при помощи пульта от телевизора. Умно, успеваю подумать я, прежде чем он нажимает следующую кнопку.

– Кровь.

Что-то начинает течь из бокса, шипит на странном соединении на плате, которое вдруг вспыхивает серебристым светом. Я пытаюсь отвернуться, но сияние приковывает мой взгляд, как пузырек кипящей ртути, который вдруг надувается и заполняет весь мир. А потом, будто слепое пятно, растет, охватывает всю голову до затылка.

– Символическая связь установлена.

В нос мне бьет сильнейший запах фиалок, и по спине бежит целая орда мурашек, которые затем все забираются мне в живот, чтобы свить там гнездо.

«Привет, Боб».

Этот голос ласкает мне уши – как бархатный пух на сорванном неделю назад баклажане, знойном, но с гнильцой в глубине. Мне сводит кишки. Я ничего не вижу, только водоворот света, а фиалки разлагаются на что-то неописуемое.

«Ты меня слышишь?»

«Слышу».

Я прикусываю язык и чувствую вкус звука стальных гитар. Рассеянно отмечаю: синестезия. Я о таком читал: если бы ситуация не была такой опасной, это было бы захватывающе интересно. Тем временем моя правая рука напрягается и пытается разорвать изоленту – без моей воли. Я пытаюсь ее остановить, но не могу.

«Оставь мою руку в покое, будь ты проклята!»

«Я уже проклята», – легкомысленно отвечает она, но мои мускулы перестают сокращаться.

И тогда я понимаю, что не шевелил губами, а Рамона – что еще важнее – не говорила этого вслух.

«Как это контролировать?»

«Воля становится действием: если ты хочешь, чтобы я тебя услышала, я слышу».

«Ого».

Светомузыка замедляется, по краям начинает проступать реальность. Такое чувство, будто кто-то вогнал мне в голову железнодорожную шпалу.

«Меня тошнит».

«Не делай этого, Боб!»

Ее голос звучит – или ощущается? – тревожно.

«Ладно».

«Постарайся не думать о невидимых розовых слонах», – мрачно думаю я, и по коже бежит холодок, когда я осознаю последствия. Только что меня забросили в неуправляемый телепатический контакт с женщиной – или чем-то, что выглядит женщиной, – из Черной комнаты, а я такой ботан, что даже не подумал, что нужно бежать отсюда со всех ног.

Зачем это Энглтону? Он же создает гигантскую информационную утечку – если, конечно, мы оба выживем. Как же мне не пускать Рамону к себе в голову?..

«Эй, хватит меня во всем винить! – Я чувствую, что ее раздражает ход моих мыслей. – У меня тоже голова болит».

«Так почему ты не сбежала?» – вырывается у меня, прежде чем я успеваю заглушить эту мысль.

«Мне не дали такого шанса. – Я чувствую горький металлический привкус. – Я не совсем человек. На нелюдей конституционные права не распространяются. Скажу только, что этим ублюдкам лучше надеяться, что я никогда не освобожусь от этого зарока…»

Я чувствую, что сплевываю, и только потом понимаю, что теплые железы у нее в гортани – вовсе не слюнные протоки.

– Боб.

Я ошалело моргаю. Это Брейн. Смотрит на меня из своего заземленного пентакля.

– Ты меня слышишь?

– Да-да.

Я пытаюсь сглотнуть, и ощущение мешочков с ядом у меня за щекой ослабевает. Вздрагиваю. Чувствую след огорчения Рамоны и зловещее хихиканье: клыков у нее нет, просто очень хорошее соматическое воображение.

«Дай я приду в себя», – говорю я ей, а потом пытаюсь послать невидимого розового слона куда-то в ее сторону.

– Как ты себя чувствуешь? – с любопытством спрашивает Брейн.

– А как, мать твою, я себя должен чувствовать? – рычу я. – Господи Иисусе, дай мне ибупрофен или хорошую бритву. У меня голова раскалывается. – Потом я понимаю еще кое-что. – И освободи меня. Кто-то должен пойти в соседний номер и освободить Рамону, и я не думаю, что кто-то из вас, парни, захочет подойти к ней на расстояние плевка – без стула, хлыста и баллончика слезоточивого газа.

Я вспоминаю, как она ненавидит свое начальство, и снова вздрагиваю. Работать с Рамоной – это как ехать в дамском седле на черной мамбе. И это только до того момента, когда мне придется сказать Мо: «Дорогая, они назначили мне в напарницы демоницу».

3: Запутались по уши

Ребята не отвязывают меня от кресла, пока не начинает действовать ибупрофен, – вот какие тщательные и осторожные.

– Ладно, – говорю я, откидываясь на спинку и глубоко вздыхая. – Борис, что вообще происходит?

– Это чтобы она тебя не убила, – мрачно сообщает Борис; он явно раздражен – как и я. – И чтобы создать неотслеживаемый канал связи для задания, о котором ты ничего не знаешь, потому что…

Он показывает на лэптоп, и я вдруг понимаю, почему он так раздражен: Энглтон не пошутил, когда написал, что инструкции самоуничтожатся.

– Вот твой билет на самолет, открытый, на ближайшее свободное место. Дальнейшие инструкции получишь на Сен-Мартене.

Он вручает мне книжечку с авиабилетами.

– Где? – я чуть их не роняю.

– Нас отправляют на Карибы! – радуется Пинки, даром что не кувыркается. – Солнышко! Песочек! И надувательство! И нам дали игрушки!

Брейн методично собирает оборудование, укладывая его по частям в большой чемодан на колесиках. Его явно что-то забавляет. Я пытаюсь перехватить взгляд Бориса: он смотрит на Пинки то ли с восхищением, то ли с жалостью, то ли и с тем, и с другим.

– А «на Карибы» – это куда именно? – спрашиваю я.

Борис встряхивается.

– Совместная операция, – объясняет он. – Европейская территория, франко-голландское правительство – нас туда пригласили. Но Карибское море – американское. Поэтому Черная комната прислала нам Рамону.

Я морщусь:

– Скажи мне, что ты шутишь.

Вмешивается другой голос, не слышный всем остальным:

«Эй, Боб! Я все еще тут. Девушку нельзя заставлять долго ждать».

У меня возникает ощущение, что заждавшаяся Рамона может вести себя очень плохо, так плохо, что последствия никакая страховка не покроет.

– Не шучу. Совместная операция. Много возни. – Он аккуратно берет свой мертвый ноутбук и прячет в портфель. – Завтра иди на комитет, возьми протоколы, потом езжай в аэропорт и улетай. Рапорт по итогам заседания подашь потом, когда спасешь мир.

– Уф. Лучше я сейчас пойду и выпущу Рамону из клетки.

«Уже иду», – телепатирую я ей.

– Насколько ей можно доверять?

Борис сухо улыбается:

– Насколько можно доверять гремучей змее?

Я выхожу в коридор, хотя голова у меня по-прежнему раскалывается, а мир слегка плывет по краям. Кажется, я теперь догадываюсь, что это была за вспышка энтропии. Я останавливаюсь у дверей своего номера, но ручка больше не покрыта жидким азотом, а просто холодная.

Рамона сидит в кресле напротив стены с дырками. Она мне улыбается, но в глазах нет и следа этой улыбки.

«Боб. Выпусти меня отсюда».

Вокруг кресла нарисован пентакль, подключенный к компактному синему генератору шума. Он по-прежнему работает – Брейн не подключил его к своему пульту.

«Минутку. – Я сажусь на кровать напротив нее, сбрасываю кроссовки и потираю виски. – Если я тебя выпущу, что ты собираешься сделать?»

Улыбка становится шире.

«Ну, лично… – она косится на дверь, – ничего особенного».

На миг у меня перед глазами встает очень неприятная картина, в которой фигурируют острые как бритва ножи и потоки артериальной крови, но потом она ее приглушает (почти с сожалением), и я понимаю, что она думала о ком-то другом, кто находится очень далеко отсюда.

«Честно».

«Второй вопрос. Кто твоя настоящая цель?»

«Ты меня выпустишь, когда мы доиграем в эти двадцать вопросов? Или у тебя что-то другое на уме?»

Она кладет ногу на ногу и внимательно следит за мной. «Все парни, с которыми я спала, умирали меньше чем за двадцать четыре часа», – вспоминаю я.

«Я не шутила», – добавляет она.

«Я так и подумал. Я просто хочу знать, кто твоя настоящая цель».

Она фыркает.

«Эллис Биллингтон. Тебе что за дело?»

«Пока не знаю. Давай проведем еще один, последний эксперимент?»

«Какой?»

Она привстает, когда я поднимаюсь с кровати, но защитное поле не дает ей двинуться ко мне.

«Эй! Ай! Скотина!»

У меня слезы наворачиваются на глаза. Я хватаюсь за правую ногу и жду, пока стихнет боль от удара о ножку кровати.

Рамона тоже согнулась и держится за ногу.

«Ясно», – бурчу я, а потом становлюсь на колени и выключаю генератор.

Мне не очень хочется это делать: честно говоря, я себя чувствую намного безопаснее, когда Рамона сидит в пентаграмме, и от одной мысли, что ее придется выпустить, мурашки бегут по коже, но кое-что про это запутывание уже вполне понятно – помимо того, что мы можем говорить так, что нас не подслушают, есть и другие (куда менее приятные) побочные эффекты.

«Ты же не мазохист, правда?» – уточняет она, ковыляя в сторону ванной комнаты.

«Нет».

«Хорошо».

Она захлопывает за собой дверь. Через несколько секунд я в ужасе хватаюсь за промежность, потому что меня охватывает легко узнаваемое ощущение, с каким опорожняется полный мочевой пузырь. Секунды уходят на то, чтобы понять – не мой. Пальцы-то у меня сухие.

«Вот сука!»

Кажется, в эту игру могут играть двое.

«Сам виноват, что заставил меня ждать».

Я тяжело вздыхаю:

«Слушай. Это вообще не моя идея…»

«И не моя!»

«…поэтому давай заключим перемирие?»

Молчание, окрашенное острым нетерпением.

«Видишь, рано или поздно даже до тебя все доходит, обезьяныш».

«Да что ты заладила: „обезьяныш“ да „обезьяныш“?» – возмущаюсь я.

«А что там с нечеловеческой кровососущей демоницей? – ядовито парирует она. – Не лезь ко мне в голову со своим ханжеским религиозным бредом, и я оставлю твой мочевой пузырь в покое. По рукам?»

«По рукам. Но никакой я не религиозный ханжа. Я атеист!»

«Ага, а конь, на котором ты приехал, – член коллегии кардиналов».

Я слышу за дверью шум спускаемой воды и вспоминаю, что мы на самом деле не разговариваем вслух.

«В Бога ты, может, и не веруешь, зато веришь в Преисподнюю. И считаешь, что там место таким, как я».

«А ты разве не оттуда?..»

Дверь открывается. Чары на ней не ослабли: выглядит Рамона так, будто только на минуту отлучилась с модной вечеринки, чтобы припудрить носик.

«Об этом поговорим в другой раз, Боб. Ты можешь просто заказать еду, если проголодался, а мне необходимы более сложные приготовления. Увидимся завтра».

Она берет с прикроватного столика свою сумочку и уходит.

– Мо…

– Привет! А где… погоди минутку… Боб? Ты здесь? Я собиралась принять ванну. Как дела?

Я сглатываю.

– На меня только что упала примерно тонна конского навоза. Ты видела Энглтона на этой неделе?

– Нет. Меня опять поселили в отеле «Морской черт», тоска зеленая – ты же знаешь, в Данвиче вечером все вымирает. Так что опять задумал Энглтон?

– Я… кхм, ну, я приехал… в Дармштадт… и обнаружил… – Еще раз проверяю телефон, чтобы убедиться, что мы говорим в защищенном режиме. – …что меня ждут новые приказы, а также опека Бориса и двух чокнутых мышат. Чуть не слетел в кювет по дороге сюда и… ну…

– Попал в аварию?

– Вроде того. В общем, я отсюда полечу в другое место, а не домой. Не смогу вернуться на выходные.

– Вот черт.

– Ровно это я и подумал.

– А куда тебя отправляют?

– Сен-Мартен, Карибы.

– Что-о?

– Дальше хуже.

– А я хочу это слышать, любимый?

– Скорее всего, нет.

Пауза.

– Ладно. Я сажусь.

– Совместная операция. Они на меня повесили агента Черной комнаты.

– Но… Боб! Это же дурдом! Так не бывает! Никто даже не знает, как на самом деле называется Черная комната! «Такой организации не существует» помножить на «Перед прочтением сжечь». Ты что, хочешь сказать…

– Я не получил полный инструктаж. Но, похоже, будет все нехорошо, примерно в масштабах Амстердама нехорошо.

Невольно ежусь. Наша короткая поездка в Амстердам чуть не закончилась мировой катастрофой.

– Думаю, ты знаешь, что Черная комната специализируется на том, чтобы убрать человека из человеко-часов? Големы, удаленное наблюдение и тому подобное, никогда не отправляй живого агента на задание, с которым может справиться зомби? В общем, ко мне приставили агента, который, ну, с экзистенциально ограниченными возможностями. Повесили на меня демона.

– Господи, Боб.

– Ага. Но он не берет трубку.

– Поверить не могу. Вот уроды.

– Послушай, у меня такое чувство, что дело нечисто, и мне нужен человек, который прикроет мне спину, а не будет думать, как вонзить туда клыки. Можешь незаметно покопать, когда вернешься в контору? Спросить у Энди? Заведует всем, кстати, Энглтон.

– Энглтон. – Голос Мо звучит ровно и холодно, так что у меня волосы встают дыбом на загривке. У нее много поводов не любить Энглтона, и дело может обернуться плохо, если она решит дать своим чувствам ход. – Можно было догадаться. Давно пора показать этому ублюдку берега.

– Не трогай его! – решительно перебиваю я. – Ты вообще не должна этого знать. Не забывай, ты знаешь только, что меня отправили куда-то на задание.

– Но ты хочешь, чтобы я приложила ухо к земле и слушала, не сходит ли где-то с рельсов поезд.

– В общем, да. Я по тебе скучаю.

– Я тебя тоже люблю. – Пауза. – И что это за агент Черной комнаты, что ты так расстроился?

Ой-ой. Ничего от нее скрыть не получается.

– Во-первых, она чокнутая, как африканский хорек. Туча магии, постоянно в чарах – третьего уровня, как мне кажется. В рамках ее держит только гейс размером с Монтану. Она не по своей воле действует.

– Та-ак. Что еще?

Я облизываю губы:

– Борис, кхм, применил к нам какой-то протокол фатумной запутанности. Я не успел убежать.

– Фатумной… чего? Запутанности? Что это?

Я набираю полную грудь воздуха.

– Точно не знаю, но я бы хотел, чтобы ты это выяснила и рассказала мне. Потому что мне от него не по себе.

Вечер только начался, но происшествие с Рамоной меня потрясло, и я не очень хочу снова столкнуться с Пинки и Брейном (они, правда, уже, наверное, собрались и уехали – из-за стены соседнего номера слышен какой-то стук). Я решаю засесть у себя в номере, зализывая раненую гордость, поэтому заказываю картонный чизбургер, долго отмокаю под душем, смотрю совершенно незапоминающийся фильм по телевизору и ложусь спать.

Я обычно не запоминаю своих снов, потому что они, как правило, сюрреалистические или невразумительные: двухголовые верблюды крадут мой флаер, крылатые головоногие боги объясняют, почему я должен принять приглашение на работу от «Microsoft», и все в таком духе, но этот отличается убийственным, скребущим реализмом. Ничего страшного в том, чтобы быть во сне собой. И в том, чтобы мне снилось, будто я сотрудник большой международной компании-разработчика, проклятой и порабощенной древним злом. Но вот когда мне снится, что мне слегка за пятьдесят и я толстый немец из отдела продаж одной инженерной фирмы в Дюссельдорфе, это настолько не в порядке вещей, что впору себя ущипнуть. Я приехал на региональную конференцию по продажам, пью и гуляю на полную катушку. Я люблю такие конференции: можно сбежать от Хильды и победокурить, как в молодости. Официальный обед закончился, так что я ухожу с парой молодых ребят, которых едва знаю, и с ними попадаю в казино. Я обычно много не играю, но тут мне везет, а женщины обожают везунчиков; бренди, панателла и красотка, прижавшаяся к моему плечу, – девочка по вызову, natürlich, но шикарная. В общем, я счастлив. Она наклоняется ко мне и говорит, что уже можно обратить выигрыш в наличные, и это отличная идея. Если я продолжу играть, рано или поздно удача ведь мне изменит, верно? Вот на нее я выигрыш и потрачу.

Мы в лифте, поднимаемся в мой номер на четырнадцатом этаже, а она ко мне прижимается. Я такой гладкой кожи не касался… слишком давно. Хильда никогда такой не была, а после рождения детей из всего ее тела я только острый язык и видел, так что имею полное право слегка повеселиться. Крошка обвила меня руками под пиджаком, и я уже чувствую формы ее тела под платьем. Ух ты. Вот ведь незабываемый день выдался! Мы еще некоторое время обжимаемся, а потом я веду ее в свой номер – на цыпочках: она хихикает и советует не шуметь, чтобы не перебудить соседей. Я открываю дверь, а она говорит, мол, иди в ванную и жди, пока я приготовлюсь. Сколько хочешь? – спрашиваю я. Она качает головой и отвечает: Две сотни, но только если мне понравится. Ну как отказаться от такого предложения?

В ванной я снимаю ботинки, пиджак и галстук – хватит. Она зовет, говорит, что готова, и я открываю дверь. Она лежит на кровати в соблазнительной позе, но так, чтобы меня видеть. Она сняла платье: гладкие бедра в тугих чулках и водопад шелковистых маисовых волос, глаза голубые, как ледяные бриллианты, в них хочется упасть и утонуть.

Сердце у меня колотится так, будто я только что пробежал марафон или у меня сейчас будет инфаркт. Она улыбается мне – голодной, жадной улыбкой; я делаю шаг вперед. По спине бежит липкий холодный пот, а эрекция такая, что даже больно – будто стальной болт вбили в промежность. Я хочу ее так, как никогда не хотел ни одну женщину. Еще шаг. Еще.

Она улыбается и становится на колени передо мной, открывает рот, чтобы принять меня. Я до смерти боюсь ее прикосновения, хоть и жажду его. Как плясать на третьем рельсе, осоловело думаю я и пытаюсь заставить парализованные ребра впустить в грудь воздух, когда она прикасается ко мне.

– А-а!

Я открываю глаза. В номере темно, сердце колотится как бешеное, я лежу в луже холодного пота с дикой эрекцией и жутким чувством ужаса, сдавившим мне грудь.

– А!

Я могу только слабо стонать. Я брыкаюсь, но потом сдираю с себя мокрое покрывало.

У меня эрекция – и это не просто стояк от эротического сна, а такой, будто кто-то прицепил ко мне коровью автодоилку.

– Ух.

Я начинаю садиться, чтобы пойти в ванную и вытереть спину полотенцем, но тут же кончаю.

Жутко и чудесно, никогда у меня не было такого оргазма. Он все тянется и тянется, касается чего-то такого внутри меня, чего ничто никогда не касалось, но так сильно, что вскоре это становится невыносимо. Есть в нем что-то окончательное – неповторимое, финальная точка в жизни. Когда он начинает спадать, я тихонько всхлипываю и тянусь к промежности. Сюрприз: у меня по-прежнему эрекция – и кожа сухая.

Холодея, понимаю: это не я. Это Рамона! И я испуганно хватаюсь за свой член. Далекий смех.

«Давай, можешь подрочить».

У нее в животе собирается теплый комок удовлетворения.

«Ты же этого очень хочешь, да?» – думает она, облизывая губы и посылая мне вкус спермы; потом я чувствую, как она протягивает руку и накрывает покрывалом лицо мертвого бизнесмена.

Я успеваю добраться до ванной и поднять крышку унитаза, прежде чем сблевать. Желудок ходит ходуном и пытается выбраться через пищевод. Все парни, с которыми я спала, умирали меньше чем за двадцать четыре часа – так она сказала, и теперь я знаю почему. В одном она права: как бы меня ни тошнило, эрекция никуда не делась. Вопреки всему: вопреки ужасу, вопреки тайному чувству вины, – то, что сделала Рамона, принесло мне наслаждение. А теперь я себя неизбывно чувствую виноватым перед Мо, потому что я вообще-то не искал приключений на стороне, – и грязным, потому что это было восхитительно.

Утечка от Рамоны завела меня во сне, но блюю я сейчас потому, что это был не секс: она пожирала сознание этого парня, и он умер, она от этого кончила, и мне это принесло наслаждение. Мне хочется отдраить свои мозги стальной щеткой, забиться в глубокую нору и повторить это еще раз… это все потому, надеюсь я, что мы с ней запутаны, но альтернатива хуже: есть такие вещи, которые я о себе знать не хочу, например постыдное пристрастие к извращенному демонскому сексу.

Очень надеюсь, что Мо выяснит, что это запутывание можно распутать обратно. Потому что иначе, когда мы в следующий раз окажемся в постели… лучше сейчас об этом не думать.

Я провожу беспокойную ночь, верчусь и кручусь в мокрой постели, хотя оставил ловец снов скринсейвером на планшете. К рассвету я довел себя почти до нервного срыва: и не потому, что пытался не думать о невидимых розовых слонах (подвида каннибалы), а потому, что гадал, зачем Энглтон бросает меня на Сен-Мартен. Я даже не знаю, где это.

При этом нужно еще пойти на заседание комитета. И как мне представлять свою организацию, если я даже засыпать боюсь?

Я чудом умудряюсь влезть в костюм – неудобно, но необходимо для зарубежных командировок, – а потом спуститься в ресторан на завтрак.

Кофе, мне нужен кофе! И свежий выпуск газеты «Индепендент», который прилетел из Лондона ночным рейсом. В ресторане все организовано по-немецки эффективно; персонал меня не трогает, за что я им благодарен. Без четверти девять я уже почти чувствую себя человеком. Заседание по оптимистичному плану должно начаться через пятнадцать минут, но я думаю, что половина делегатов в это время еще будет жевать завтрак. Поэтому я прихожу в холл, где раздают бесплатный Wi-Fi, чтобы посмотреть почту, и там сталкиваюсь с Францем.

– Боб? Это ты?

Я глупо моргаю.

– Франц?

– Боб!

Мы пожимаем друг другу руки, отставив в стороны свои кейсы и сместив центры тяжести, как пара взвинченных курочек, которые меряются хвостами во дворе.

Раньше я Франца в костюме не видел, да и он меня тоже. Мы с ним познакомились на обучающем семинаре полгода назад, когда он вернулся из Гааги. Он натуральный голландец – очень высокий и говорит на куда более правильном, бибисишном, английском, чем я.

– Не ждал тебя тут встретить.

– Ты, наверное, приехал на совместный комитет?

– Я тебе покажу свой, если ты мне покажешь свой, – шутит он. – Я хотел купить открытку, прежде чем подниматься наверх… подождешь?

– Конечно, – отвечаю я и слегка расслабляюсь. – Ты на таких заседаниях бывал уже?

– Нет. – Он рассеянно вращает стенд, разглядывая один за другим живописные пряничные замки. – А ты?

– На одном-единственном. О нем нельзя говорить вне школы, но какого черта.

Франц находит открытку с полногрудой немецкой фрау с парой внушительных кружек.

– Вот эту возьму.

Он подзывает ближайшего продавца и тарахтит что-то, видимо, на превосходном немецком. Мой планшет заканчивает проверять почту, сбрасывает в корзину спам и звенит, чтобы привлечь мое внимание. Я потираю висок и завистливо смотрю на Франца. У него-то небось не было бы никаких проблем с Рамоной: он пугающе умен, добродушен, проницателен, красив, воспитан и со всех сторон компетентен. Не говоря уж о том, что способен перепить меня и очаровать до розовых ушей кого угодно. Он явно далеко пойдет в оккультном подразделении ОСРБ, станет замдиректора, а я все еще буду Энглтону каталожные ящички полировать.

– Готов? – спрашивает он.

– Вроде да.

Мы поднимаемся на лифте и идем в конференц-зал. Он на четвертом этаже. Если вы думаете, что это слишком легкомысленный подход к секретному заседанию, учтите, что отель прошел все проверки безопасности, а местные спецслужбы выкупили соседние комнаты и номера под и над нашим залом. Да и вопросы национальной безопасности мы обсуждать не планируем.

Мы с Францем пришли слишком рано. На столике красуются кофейник и поднос с чашками, рядом с главным столом проектор и экран, а также удобные кожаные кресла, в которых можно уснуть. Я занимаю место с краю напротив окон, из которых открывается заманчивый вид на центр Дармштадта, и кладу свой планшет на кожаный коврик рядом с блокнотом от отеля.

– Кофе будешь? – спрашивает Франц.

– Да. С молоком и без сахара, пожалуйста.

Я беру распечатку с повесткой дня и тащу с собой.

– Какой порядок? – спрашивает Франц, и, кажется, ему действительно интересно.

– Ну, сперва мы предъявляем друг другу карты, подтверждающие наши полномочия. Потом председатель приказывает закрыть двери. – Я показываю рукой на дальний конец зала. – Туалет там. Председательствует сегодня… – листаю страницы, – Италия, значит Анна, если только она не заболела и не прислала заместителя. Думаю, она тянуть резину не станет. А потом переходим к делу.

– Понятно. А протоколы?..

– Все стороны должны привезти свои экземпляры на CD-дисках. Принимающая организация[8] предоставляет секретаря, на этот раз этим занимается ГСА.

Франц хмурится:

– Прости, но все это звучит так, будто само заседание… ненужно? Мы могли бы все переслать по электронной почте.

– Ага, – пожимаю плечами, – но тогда мы бы не смогли заниматься настоящим делом за кофе с печеньем.

Его лицо проясняется.

– А! Теперь понятно…

Дверь открывается.

– Чао, ребята!

Это Анна, невысокая, полненькая и, судя по красным глазам, слегка похмельная.

– Голова трещит. Где все? Давайте не будем затягивать.

Она семенит к кофейнику.

– Передай Эндрю, что он ужасный, ужасный человек, – сурово говорит она мне.

– Что он натворил на этот раз? – спрашиваю я, готовясь к худшему.

– Перепутал, когда у меня день рождения! – она сверкает глазами и белозубой улыбкой. – Это, как говорится, ошибка на единицу.

– Ага, угу, м-да, понятно, – пожимаю плечами я.

Мне по-прежнему неуютно в таких ситуациях. Большинство людей здесь еще полгода назад были на несколько рангов выше меня, и половина из них все еще старше меня по званию. Я тут младший делегат и занял место Энди, который раньше был моим начальником.

– Когда я его видел в последний раз, он был немного занят. Упахался, пока занимался выбросом из… – Я прочищаю горло.

– Все понятно!

Анна похлопывает меня по руке и идет здороваться с другими делегатами, которые уже входят в зал. По идее у нас тут должен быть полный набор сотрудников безопасности из Испании, Брюсселя и восточных стран НАТО, но сегодня почему-то явка непривычно низкая.

Подходят все новые делегаты, поэтому я торопливо иду к своему месту.

– Кто это? – тихонько спрашивает Франц и кивает на дверь.

Я быстро оглядываюсь, а потом смотрю еще раз: это Рамона. Ее не узнать: в деловом костюме, волосы зачесаны назад, но все равно, как только я оказался так близко от нее, у меня мурашки бегут по спине.

– Это, кхм, мисс Рандом. Наблюдатель. Почетный гость.

У меня дергается щека, и Франц пристально глядит на меня поверх своих очков без оправы.

– Ясно. Мне не говорили, что мы ждем гостей такого рода.

У меня такое чувство, что он видит куда больше, чем я ему сказал, но я не могу сказать больше.

«Привет, милый, выспался?» – спрашивает Рамона.

Я вздрагиваю и только потом понимаю, что она все еще стоит на другом конце зала, спокойно наливает себе чашку кофе и улыбается Анне.

«А уж ты мне в этом как помогла!»

Я слышу звук отрыжки.

«Девушке нужно иногда есть».

«Да, но обжираться по ночам…»

Невидимые розовые слоники. Думай о невидимых розовых слониках, Боб. Думай о невидимых, розовых, подрагивающих слониках в ночи – нет, отставить дрожание! Я растерянно сажусь.

– Что-то случилось? – спрашивает Франц.

– Вчерашний ужин мне покоя не дает, – слабо отвечаю я.

Ужин Рамоны, если быть точным: pâté de gros ingénieur[9].

– Все будет в порядке, если я посижу.

Теперь по спине у меня разливается жар. Я смотрю на нее через зал, и Рамона совершенно спокойно встречает мой взгляд.

Делегаты подходят к столу, кажется, следуя моему примеру. Проклятая Рамона просачивается ближе и занимает кресло рядом со мной, а потом решительно смотрит на другой конец стола, где сидит Анна.

– Чао, ребята. Сегодня у нас много пустых мест и новых лиц! Начинаем заседание. Прошу положить значки на стол.

Анна твердо обводит взглядом собравшихся, и разговоры стихают. Я лезу в карман и кладу на стол свое удостоверение из Прачечной. Все остальные тоже предъявляют свои документы: воздух дрожит и звенит от магии.

– Excuse moi, – наклоняется через стол к Рамоне Франсуа. – У вас есть документы?

Рамона просто смотрит на него.

– Нет. В нашей организации не принято выдавать удостоверения.

Теперь к Рамоне повернулись уже все. Я откашливаюсь.

– Я за нее ручаюсь, – слышу я собственный голос. – Рамона Рандом… – Слова сами возникают у меня в мозгу: –…Директорат зарубежных операций, Аркхэм.

«Спасибо, – беззвучно говорю я ей, – а теперь пошла вон из моей головы».

– Она здесь по прямому приглашению моего отдела в качестве полноправного наблюдателя в соответствии с четвертой статьей Договора о бентосе.

Рамона сухо улыбается. По столу бежит шепоток.

– Тише! – приказывает Анна. – Я рада приветствовать… нашего наблюдателя. – Она выглядит взволнованной. – Было бы хорошо, если бы в будущем вы все же могли представить какие-то документы, но… – она с надеждой смотрит на меня, – я уверена, что на этот раз со всем разберется начальство Роберта.

Я киваю. Сам я ничего не могу сделать, но тут во всем виноват проклятый Энглтон, а он вхож на Красный ковер. Пусть сами там и разбираются.

– Отлично! – Анна хлопает в ладоши. – Тогда перейдем к делу! С первым пунктом, я полагаю, мы закончили. Закрываем двери. Второй пункт: командировочные расходы на совместных операциях, ордера на иностранной территории по запросу неассоциированных правительств. Арбитраж по возмещению затрат среди стран-участниц – обычно он осуществлялся ситуативно, но после прошлогодней забастовки австрийских служащих госсектора стала очевидна необходимость формально выверенной процедуры…

Следующий час обходится без особых происшествий. По сути, мы обсуждаем бюрократические механизмы, чтобы европейские спецслужбы не наступали друг другу на ноги, работая на чужой территории. Предлагается разрешить агентам требовать возмещения затрат на чистку, когда дела другой страны-участницы решены и переданы наверх для утверждения. Выдвигаются идеи по стандартизации различных форматов удостоверений, которыми мы пользуемся, но в конце концов все они проваливаются, потому что удостоверения служат разным целям, а некоторые из них наделены силами, которые считаются совершенно противозаконными или просто аморальными в других юрисдикциях. Я делаю заметки на планшете и подумываю запустить «Сапера», но все-таки отказываюсь от этой мысли – а то еще засекут – и наконец полностью посвящаю себя отчаянной борьбе со сном, чтобы не захрапеть и не опозориться.

Я оглядываюсь и вижу, что за столом дела обстоят примерно так же. Все, кто не выступает и не записывает что-то, активно бьют баклуши, пялятся в окно, разглядывают других делегатов или тихо рисуют цветочки в подарочных блокнотах. Ах, умильные радости высокоуровневых переговоров. Я смотрю на Рамону и выясняю, что она из братства рисовальщиков: вычерчивает что-то черное и страшное в блокноте – геометрические линии, дуги, повторяющиеся узоры, которые самоподобно переходят друг в друга. Потом она косится на меня и демонстративно переворачивает страницу.

Я встряхиваюсь, нужно сосредоточиться. Мы уже добрались до четвертого пункта повестки дня и зарылись в детали управления программными ресурсами и предложения принять совместную систему лицензирования и ревизии, которую разрабатывает сторонняя компания – «TLA»… и тут я чуть не вскакиваю. Софи из Берлина убаюкивающим голосом рассказывает нам, какую процедуру придумали в Фауст-Фронте: до боли политкорректное сочетание открытых рыночных тендеров и закрытых аукционов, призванных оценить конкурентные предложения и выбрать лучшую из лучших систем для всеобщей имплементации.

– Простите, – говорю я, когда она делает короткую паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, – это все отлично, но что вы скажете по поводу победившего предложения? Как я понимаю, этот процесс в целом уже одобрили, – поспешно добавляю я, прежде чем она скажет, что это все, конечно, очень важно, но это уже детали.

– Кхм, но, Роберт, это все необходимо для правильного понимания инфраструктуры, ориентированной на процесс. – Она смотрит на меня поверх очков и поглаживает грозную стопку бумаг. – У меня здесь полная документация по предварительному анализу системы!

Ударение она ставит только на последнее слово, так что получается какая-то семантическая икота. Прямо как у плохо написанного синтезатора речи.

– Да, но что она делает? – вклинивается Рамона, наклоняясь вперед.

Это ее первые слова с того момента, как я ее представил, и вдруг она снова оказывается в центре внимания.

– Простите, если все присутствующие это уже понимают, но… – говорит она и замолкает.

Софи замирает на несколько секунд, как робот, которому загружают новые инструкции.

– Если позволите, я все объясню. Разработчики подготовили презентацию, которую мы планировали показать после перерыва.

Ой-ой, думаю я, когда у меня в голове проносятся ужасы и муки обычной послеобеденной сиесты на заседании. Потушите лишний свет, прогрейте помещение, а потом поставьте какого-нибудь придурка уныло нудить под презентацию в PowerPoint, – я вам уже говорил, как ненавижу PowerPoint? – а ты знай борись со сном.

Потом я моргаю и замечаю косой взгляд Рамоны. Опять ой-ой. Что происходит?

К счастью, скоро приходит время перерыва – является в облике оставленной у дверей зала тележки с сэндвичами и ветчиной. Софи принимает вынужденную паузу с хорошей миной, а мы все встаем и идем за едой – все, кроме Рамоны. Набивая рот тунцом с огурцами, я перехватываю озабоченный взгляд Франца.

– Вы не голодны? – тихо спрашивает он у нее.

Рамона обворожительно улыбается ему.

– Я на специальной диете.

– Ах, простите.

Она изящно кивает:

– Все в порядке, я прекрасно поужинала вчера вечером.

«Не смей», – молча думаю я в ее сторону.

«Ты скучный, обезьяныш», – хмурится в ответ Рамона.

В конце концов все возвращаются за стол. Анна возится с пультом, чтобы опустить жалюзи, и наконец умудряется отрезать нас от дневного света.

– Отлично! – удовлетворенно восклицает она. – Пожалуйста, Софи, продолжайте…

– Danke, – Софи подключает к своему ноутбуку кабель от проектора. – Gut. Сейчас, одну минутку…

Вот есть что-то в этих презентациях в PowerPoint, от чего люди засыпают. Снотворный эффект особенно силен после еды, а Софи явно не хватает личной харизмы, чтобы преодолеть убаюкивающий прибой пастельных тонов и плавно перетекающих друг в друга слайдов и привлечь наше внимание. Я откидываюсь на спинку кресла и устало смотрю. «TLA GmBH» – дочерняя компания корпорации «TLA» Эллиса Биллингтона. Эти ребята делают для Черной комнаты то же, что «КинетиК» делает – точнее, делала – для британского министерства обороны. Нам показывают рекламный ролик интегрированной системы, которая представляет собой экспортный – то есть говорящий по-испански, по-французски и по-немецки – вариант большой программы, которую они написали для безликого начальства Рамоны. «Так что же тогда здесь делает Рамона? – думаю я. – Им ведь это все уже должно быть известно. Проснись, Боб!» У меня живот набит тунцом с майонезом и копченой лососиной и весит будто четверть тонны. Солнечный свет пробивается через жалюзи, греет тыльную сторону ладоней, безвольно лежащих на столе. Не то чтобы я обожал поговорить после обеда про системы управления активами. «Боб, сосредоточься на причине! Рамоны тут быть не должно, – вяло думаю я. – Зачем она здесь? Все это как-то связано с программой Биллингтона».

«Боб! Немедленно соберись!»

Я резко вскидываюсь, будто кто-то меня ткнул острой палкой в задницу. Резкий и строгий голос у меня в голове принадлежит Рамоне. Я оглядываюсь, но все остальные за столом дремлют или клюют носом под ритмичный бубнеж Софи – все, кроме Рамоны, которая перехватывает мой взгляд. Она начеку и ждет чего-то.

«Что происходит?» – спрашиваю я.

«Мы на слайде двадцать четыре, – отвечает Рамона. – Что бы ни произошло дальше, это будет между слайдами двадцать шесть и двадцать восемь».

«Что?..»

«Мы не всеведущи, Боб. Просто почуяли, что… ага, двадцать пятый».

Я бросаю взгляд на дальний конец стола. Софи стоит рядом с проектором и ноутбуком и слегка покачивается, точно кукла в невидимой великанской руке.

– …развертка баланса активов за четырехлетний период представляет лучшую оптимизацию для процессов закупок, основанную на обслуживаемом дополнительной нейросетью модуле байесовской регуляции рабочей нагрузки, которая позволит вам управлять своим набором хостов и обеспечивать стабильный оборот наличных средств…

И тут вдруг мне все становится ясно: эти сволочи пытаются промыть мозги всему комитету!

Виноват, разумеется, PowerPoint. Гипнотизирующая смена слайда, появляется список с общей экономией средств и круговая диаграмма, из которой выдвинут ярко-зеленый сегмент – ах, вы только посмотрите, он трехмерный, рядом ступенчатая диаграмма с какими-то другими показателями, – а на фоне желтыми линиями по белому выведено что-то похожее на логотип «TLA», с которого началась презентация: глаз, висящий в тетраэдрическом парадоксе Эшера, и диаграмма вроде той, которую чертила у себя в блокноте Рамона… Я хватаю планшет и давлю на кнопку, стараясь унять дрожь в руках.

Скринсейвер. Скринсейвер. Я выхватываю стилус и торопливо вызываю панель управления, а оттуда – хранитель экрана. Ничего лучше ловца снов, который я запускал вчера на ночь, я сейчас придумать не могу.

Как только скринсейвер запускается, я поднимаю планшет, по экрану которого уже бегут гипнотические фиолетовые линии, и направляю его так, чтобы он оказался между мной и экраном.

«Умно, обезьяныш».

Рядом со мной в кресле покоится Франц. Его глаза закрыты, а изо рта бежит струйка слюны. Франсуа храпит лицом вниз на столе, Анна застыла во главе стола, не сводя остекленевшего взгляда с экрана. Я же тщательно на него не смотрю.

«Что они делают?» – спрашиваю я у Рамоны.

«Это мы и должны здесь узнать. Никто из тех, кто уже бывал на таких презентациях, ничего нам рассказать уже не смог».

«Что? Их убили?!»

«Нет, они просто настаивали, что нужно покупать продукты „TLA“. А, ну да, и души у них съели».

«Тебе-то откуда знать?»

«Они другие на вкус. Заткнись и готовься выдернуть кабель из проектора, когда я дам сигнал, хорошо?»

Софи снова нажимает на кнопку мыши, и свет в зале становится немного другим, значит, один слайд перешел в другой. Ее голос меняется, становится глубже, сильнее, приобретает смутно знакомые модуляции.

– Сегодня мы празднуем первую славную годовщину создания директив информационной очистки. Впервые в истории мы создали сад чистой идеологии, где каждый труженик может цвести в полной безопасности от противоречивых и беспорядочных истин…

Ловец снов передо мной сходит с ума.

«Я его уже видел! Это рекламный ролик „Эппл“ 1984 года, они позвали режиссером Ридли Скотта, чтобы сообщить о запуске серии компьютеров „Макинтош“. Самый дорогой рекламный ролик в истории продаж бежевых коробок выпендрежникам. Зачем он здесь?»

«Закон заражения, – напряженно отвечает Рамона. – Сильные образы подчинения противопоставлены мятежу, но скрытно указывают на подчинение, замаскированное под мятеж. Ты никогда не задумывался, почему у макбучников глаза становятся стеклянными, стоит заговорить про их коробки? Двадцать шестой слайд; у нас осталось примерно десять секунд…»

Я быстро соображаю, не вскочить ли прямо сейчас, чтобы выдернуть шнур питания. Я видел этот ролик столько раз, что мне не нужно видеть экран; это, наверное, самая знаменитая реклама в истории компьютерной индустрии.

– Унификация мыслей – более мощное оружие, чем любой флот или армия на земле. Мы – один народ с единой волей, единой решимостью, единой целью. Наши враги заболтают себя до смерти и погрязнут в собственных заблуждениях. Мы победим!

Остались считанные секунды. Женщина бежит к большому экрану перед залом с молотом в руках, чтобы метнуть его в лицо Большого Брата, – и я точно знаю, что будет, во что превратятся осколки в следующем кадре, когда передвигаю свой планшет, стараясь не коснуться экрана из закаленного стекла, поднимаю его и переворачиваю, пока музыка нарастает, предваряя то, что в оригинальной рекламе было объявлением о выходе на рынок нового, революционного, типа компьютеров.

«Готов…»

Свет мигает, и в экран планшета между моим лицом и экраном проектора будто врезается грузовик. Это не физическая сила, но от этого не легче, если судить по едкому дыму из вентиляционных прорезей и тусклому свету из отделения для аккумулятора.

Я роняю планшет, прикрываю глаза одной рукой и прыгаю примерно в сторону задней части проектора. Приземляюсь на живот где-то посередине стола, хлопаю руками, пока не нащупываю несколько проводов, выдергиваю их, но все равно слишком боюсь открыть глаза, чтобы посмотреть, какие кабели схватил. Сзади кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то издает неразборчивые стоны, как больное животное. А потом кто-то бьет меня по ребрам.

Я открываю глаза. Проектор погас, а Рамона сидит сверху на Софи из Фауст-Фронта – или той твари, которая управляет ее телом, – и размеренно колотит ее головой об пол. Потом я понимаю, что боль в боку чувствую не я, а Рамона – Софи отбивается. Я переворачиваюсь и оказываюсь рядом с Анной. Лицо у нее обвисло, как резиновая маска, а глаза мерцают в полумраке зала. Отчаянно дергаюсь, хватаюсь за край стола, подтягиваюсь и падаю ей на колени. Она тянется к моей голове, но сущность в ней еще не слишком хорошо умеет управлять человеческим телом, так что я снова переворачиваюсь, падаю задницей на пол (копчик мне завтра об этом напомнит) и кое-как поднимаюсь на ноги.

Размеренное заседание превращается в побоище, какое только и может произойти, если большинство членов международного комитета вдруг превратились в зомби-мозгоедов. К счастью, это не зомби в духе Сэма Рэйми, а всего лишь бюрократы среднего звена, которым инвокационная геометрия Дхо-Нха (в данном случае – вставленная между двумя слайдами в презентации) просто отформатировала кору головного мозга, чтобы освободить место для каких-то шептунов из иных измерений. Половина из них даже встать не может, а те, что уже с этим справились, еще не освоились со всем остальным.

«Ты с ней разобралась?» – спрашиваю я Рамону, пробираясь мимо Анны (которая сейчас отвлекает Франсуа тем, что грызет его левую руку) так, что чуть не опрокинул обломки своего планшета.

«Она отбивается!»

Меня подрезает чья-то нога, и на этот раз я успешно падаю – к счастью, на Софи. Софи смотрит на меня пустыми глазами и издает тихий звук, напоминающий стрекочущее мяуканье кошки, которой очень хочется свернуть шею какой-нибудь птичке.

«Сделай что-нибудь!» – ору я.

«Ладно».

Софи рывком вылетает из-под меня и пытается ухватить зубами за руку. Но ее уже ждет Рамона с автоматическим шприцом, которым и прибивает плечо Софи к полу.

«Открывай охранный круг, нужно отсюда уходить».

«Сейчас я…» Ах да, Рамона же гость. Я вскакиваю и бросаюсь к креслу Анны, хватаю деревянный молоток и стучу им по столу.

– Как последний выживший правомочный член комитета я единогласно назначаю себя председателем и закрываю это заседание. – Ко мне поворачиваются пять голов со светящимися зелеными червячками в глазах. – Конец уроков!

Я бегу к двери и сталкиваюсь с Рамоной, когда нажимаю на ручку.

«Есть?»

«Есть. Бери ее за другую руку, и пошли!»

Софи молча брыкается и вырывается, но мы с Рамоной вытаскиваем ее в коридор, и я рывком захлопываю за нами дверь. Щелкает замок, и Софи вдруг обмякает.

«Ой! – Я оглядываюсь. – Что за?..»

Рамона отпускает ее руку, и я чуть не падаю.

«Мда, вот так сюрприз, – говорит она, глядя на тело Софи, упавшее на ковер перед дверью. – Она мертва, Джим».

«Боб, – механически поправляю я. – В смысле „мертва“?»

«Я думаю, это кодирование типа „ампула с ядом“».

Меня подташнивает, голова кружится. Я прислоняюсь к стене.

«Нужно идти обратно! Остальные еще там. Можно его разорвать? В смысле, канал управления. Если это просто временный перехват…»

Рамона кривится и мрачно смотрит на меня:

«Может, хватит? Это не временный перехват, и мы ничего не можем для них сделать».

«Но она же умерла! Нужно что-то сделать! А они…»

«Они тоже мертвы. – Рамона с тревогой смотрит на меня. – Ты головой ударился, или что? Нет, я бы почувствовала. Ты просто психованный, да?»

«Мы могли их спасти! Ты знала, что произойдет! Ты могла нас предупредить! Но тебе же было так интересно узнать, что там в презентации… черт, нельзя было, что ли, просто украсть ее и самой отредактировать? Это же не в первый раз произошло?»

Она просто дает мне поорать с минуту, пока я не выдохнусь.

«Боб. Боб. Это произошло в первый раз. По крайней мере в первый раз хоть кто-то живым вышел с этой презентации».

«Господи! Так почему вы их дальше проводите? – Я понимаю, что начал размахивать руками, но остановиться не могу. Меня терзает мысль о том, что если бы я поддался первому импульсу и сразу выдернул шнур из проектора… – Это же убийство! Если вы им позволяете…»

«Мы не позволяем. Мой отдел. Но „TLA“ продает свои продукты за пределами США, Боб. Их покупают в Малайзии, в Казахстане и в Перу, в других местах, которых и на карте не найдешь, если ты меня понимаешь. До нас доходили слухи. Мы видели часть… последствий. Но только теперь нам удалось выяснить причину. И на Софи Франк нас навели ваши ребята, кстати. Ваш Энди Ньюстром поднял флаг. Она странно себя вела последние несколько месяцев. Сюда прислали тебя, потому что, в отличие от Ньюстрома, ты подготовлен к операциям такого класса. Но больше никто серьезно не отнесся к нашим предупреждениям – только твоя контора и моя».

«А как же остальные?»

Рамона мрачно смотрит на меня:

«За это отвечает Эллис Биллингтон, Боб. Если бы он не выбрал такую жесткую рекламу, этого бы не произошло».

Она отворачивается и уходит, оставив меня одного дрожать в коридоре, а потом объясняться по поводу трупа на полу и полного зала зомби среднего звена.

4: Теперь ты в бизнес-классе

Мой вылет немного задерживается. Я провожу примерно восемь часов в ближайшем полицейском участке, где меня допрашивает один бумагомаратель из ГСА за другим. Поначалу мне кажется, что они собираются меня арестовать – прикончить гонца, который принес плохие вести, это расхожая забава в шпионских кругах, – но через несколько часов тон допроса меняется. Кто-то наверху явно взял ситуацию под контроль и решил облегчить мне дорогу.

– Вам лучше завтра же покинуть нашу страну, – с улыбкой говорит Герхардт из Франкфурта. – У нас потом еще будут вопросы к вам, но не сейчас. – Он качает головой. – Если вы случайно встретите госпожу Рандом, пожалуйста, передайте, что к ней у нас тоже есть ряд вопросов.

Молчаливый полицейский отвозит меня обратно в отель, где чистильщики ГСА уже заменили дверь в конференц-зал куском совершенно новой и глухой стены. Я держу лицо, проходя мимо нее, а потом отступаю в свою защищенную спальню и провожу бессонную ночь, задним умом пересматривая все свои действия. Но прошлое не просто не вернешь, его даже на гарантийный ремонт не принимают, так что рано утром я спускаюсь вниз, чтобы сесть в прокатный автомобиль.

В гараже меня ждет кошмар техподдержки. Пинки расхаживает туда-сюда с планшетной папкой и корчит из себя официальное лицо, а Брейн по локоть залез в кузов с тестером и мотком изоленты.

– Какого хрена? – вопрошаю я, опираясь плечом о бетонную колонну.

– Мы для тебя переделали этот смарт! – радостно заявляет Пинки. – Тебе нужно рассказать обо всех его особых приспособлениях.

Я протираю глаза:

– Послушайте, ребята, вчера меня пытались сожрать зомби-мозгоеды, а вечером мне лететь в Сен-Мартен. Сейчас неподходящее время, чтобы хвастаться мне своими новыми игрушками. Я хочу просто вернуться домой…

– Это невозможно, – мычит Брейн, зажимая во рту несколько грязных болтов, которые самым подозрительным образом выглядят так, будто их только что выкрутили из мотора.

– Энглтон нам приказал тебя не отпускать, пока ты не пройдешь инструктаж! – сообщает Пинки.

Спасения нет.

– Ладно, – зеваю я. – Закрути болты обратно, и я поеду.

– Загляни в багажник. Осторожно, не задень трубу! Хорошо. Теперь внимание, Боб. Мы установили под водительским сидением хост Bluetooth и перенастроили видеоплеер так, что теперь на нем запускается Linux. Периферийные экраны по пяти кардинальным точкам, пять граммов могильной пыли с бергамотовым маслом и языком саламандры в гнезде прикуривателя и полностью подключенный контур Ди-Гамильтона под корпусом кузова. Пока включено зажигание, ты защищен от попыток одержания. Если потребуется избавиться от зомби на пассажирском сиденье, просто нажми кнопку прикуривателя, и повалит волшебный дым. У тебя ведь есть мобильник? А на нем Bluetooth и Java? Отлично, я тебе перешлю утилиту. Запустишь ее, спаришь телефон с хабом машины – и потом просто набирай 6-6-6, чтобы она к тебе приехала, где бы ты ни оказался. Другая утилита позволяет удаленно запустить все магические меры безопасности в машине на случай, если кто-то туда заберется, чтобы устроить тебе сюрприз.

Я трясу головой, но она все равно кружится.

– Дым от зомби в прикуривателе, контур Ди-Гамильтона под корпусом и машина приедет, когда я ее вызову. О’кей. А что это?..

Пинки бьет меня по руке, когда я тянусь к прямоугольному свертку, который примотан изолентой к переключателю передач.

– Эту кнопку не нажимай!

– Почему? Что будет, если я трону эту кнопку, Пинки?

– Машина катапультируется!

– Ты хотел сказать «пассажирское сиденье катапультируется»? – с сарказмом уточняю я, потому что уже устал от этого бреда.

– Нет, Боб. Ты слишком много триллеров смотрел. Машина катапультируется.

Он протягивает руку и похлопывает толстую трубу в центре багажного отделения.

Я сглатываю:

– А это ведь немного… опасно?

– Там, куда ты отправляешься, тебе пригодится любая помощь, – хмурится Пинки. – Внутри ракетный двигатель и моток кабеля, прибитые к шасси. Воздушные подушки надуются, когда акселерометр сочтет, что ты достиг апогея, если ты их еще не использовал в режиме водного преследования. Ни в коем случае не нажимай эту кнопку, если едешь по тоннелю или не хочешь разрушить свое прикрытие. – Я смотрю на бетонную крышу отельной парковки и вздрагиваю. – Воздушные подушки хорошо закреплены, если приземлишься на воду, сможешь просто уехать. – Он замечает мой скептический взгляд и снова похлопывает по трубе с двигателем. – Это все совершенно безопасно! Их на военные вертолеты уже пять лет ставят!

– Господи боже, – я закрываю глаза и выпрямляюсь. – Это же гребаный смарт! Их на ренджроверы вешают вместо спасательных шлюпок. Неужели нельзя было выдать мне что-нибудь приличное? «Астон-Мартин», например?

– С чего ты взял, что мы дали бы тебе «Астон-Мартин», даже если бы могли себе позволить такую машину? Кстати, Энглтон просил тебе напомнить, что он взят на прокат у одного из наших партнеров из частного сектора. Не поцарапай смарт, а то будешь отвечать перед корпорацией «Крайслер». Ты уже превысил расходную часть нашего бюджета, учитывая сгоревший на комитете «Компак». Кстати, новый ждет тебя в футляре в багажнике. Дело серьезное: ты будешь представлять Прачечную перед Черной комнатой и несколькими очень крупными подрядчиками минобороны, так что тебе нужен галстук и все дела.

– Я учился в средней школе Норт-Хэрроу, – устало сообщаю я, – нам не разрешали галстуки носить с тех пор, как мы попытались линчевать Зануду Брайана.

– Кхм. Понятно, – кивает Пинки и достает толстый конверт. – Твой маршрутный лист с момента прибытия в аэропорт Принцессы Юлианы. В торговом центре «Марина» есть приличный портной, мы уже отправили твои размеры. О! Ты застегиваешься на правую сторону или…

Я открываю глаза и смотрю на Пинки, пока он не замолкает.

– Восемь трупов, – говорю я и поднимаю соответствующее количество пальцев. – За двадцать четыре часа. И мне придется ехать по автобану на этой колымаге?!

– Не придется, – говорит Брейн, который наконец выбрался из-под капота и вытирает руки тряпкой. – Нам нужно загрузить смарт в контейнер, чтобы завтра отправить его на Махо-Бич. Ты поедешь с нами. – Он указывает на блестящий черный «мерседес», припаркованный напротив. – Так лучше?

Ого! Ну что ж, теперь-то меня не будут обгонять улитки на BMW. Иногда все-таки случаются чудеса, даже если работаешь в Прачечной.

– Поехали!

Большую часть дороги до Франкфурта я сплю. Мы опаздываем в аэропорт – неудивительно в свете последних событий, – но Пинки и Брейн извлекают какое-то официальное удостоверение из своего набора документов и выезжают прямо на взлетно-посадочную полосу через два ограждения и полицейский КПП. Затем они вручают мне кейс и высаживают у трапа, который ведет в самолет компании «Lufthansa», вылетающий в парижский аэропорт Шарля де Голля, где меня ждет пересадка.

– Schnell![10] – приказывает мне встревоженная стюардесса. – Вы опаздываете. Проходите.

Спустя полтора часа и одну пересадку я сижу в бизнес-классе А300 «Air France», который летит в международный аэропорт Принцессы Юлианы. Половина мест в салоне свободна.

– Пожалуйста, пристегните ремни и ознакомьтесь с правилами поведения в самолете.

Когда за мной закрывают дверь, я, кажется, почти проваливаюсь в сон. А потом кто-то трясет меня за плечо: это стюардесса.

– Мистер Говард? Мне поручено передать вам, что на этом рейсе вам доступно подключение по Wi-Fi. Вам следует связаться со своим офисом, как только мы наберем высоту и погаснет индикатор «Пристегните ремни».

Я молча киваю. Wi-Fi? На тридцатилетнем туристическом корыте?

– Bon voyage![11] – говорит она и уходит обратно в кабину. – Вызовите меня, если вам что-нибудь понадобится.

Во время обычной предполетной тягомотины я сплю и просыпаюсь, только когда двигатели начинают реветь и меня вжимает в спинку кресла. Я чувствую неестественную усталость, будто из меня вытекла вся жизнь, и у меня возникает стойкое чувство, будто кто-то другой спит в пустом кресле рядом со мной, так близко, что может положить голову мне на плечо, – но в кресле никого нет. Опять утечка от Рамоны? А потом глаза у меня закрываются.

Наверное, дело в перепадах давления, потрясениях последних дней или наркотиках в бокале шампанского после взлета, но мне снится совершенно удивительный сон. Я снова оказываюсь в конференц-зале в Дармштадте, жалюзи опущены, но вместо комитета зомби я сижу через стол от Энглтона. Он и в лучшие времена кажется почти мумией, пока не заглянешь ему в глаза – алмазно-голубые и острые, как бормашина. Сейчас только их я и вижу, потому что его лицо тонет в тени старомодного проектора, луч которого падает на стену у него за спиной. Общий вид зловещий. Я оглядываюсь через плечо, гадая, куда пропала Рамона, но ее здесь нет.

– Внимание, Боб. Поскольку во время предыдущего инструктажа ты имел неосторожность так зазеваться, что он самоуничтожился до того, как ты успел с ним ознакомиться, я прислал тебе новый.

Я открываю рот, но не могу сказать ни слова. Заклятье ревизоров. Я думаю, что так можно подавиться собственным языком, начинаю паниковать, но именно в этот миг мышцы расслабляются, и у меня получается закрыть рот. Энглтон замогильно улыбается:

– Вот молодец.

Я пытаюсь сказать: «Засунь ты свой инструктаж…», но выходит только: «Заканчивайте мой инструктаж». Похоже, говорить мне можно, но только по заданной теме.

– Да, конечно. Я уже приводил историю корабля «Гломар Эксплорер» и операций ДЖЕННИФЕР и АЗОРЫ. Но я не сказал (и это только для твоих снов и только для твоих глаз, особенно когда проснется Рамона), что ДЖЕННИФЕР и АЗОРЫ – это прикрытие. Учебный заход, практическая проверка. Прощупывание возможности добывать артефакты с океанского дна в зонах, переданных человечеством СИНЕМУ АИДУ, то есть Глубоководным, по условиям Договора о бентосе и Азорского соглашения.

Энглтон замолкает, чтобы выпить глоток воды из стакана на столе. Затем он нажимает кнопку на проекторе, чтобы сменить слайд. Щелк-щелк.

– Это карта мира, в котором мы живем, – объясняет Энглтон. – А эти розовые участки – зоны, в которых разрешено действовать человечеству. Это наши резервации, если угодно. Засушливые, окутанные воздухом континенты и болезненно светлые верхние слои океана с их невыносимо низким давлением. Около тридцати четырех процентов поверхности планеты. Остальное – это территория Глубоководных, над которой нам позволено проплывать, но не более того. Попытки заселения глубин океана встретят такое сопротивление, что наш вид даже не успеет пожалеть о содеянном.

Я облизываю губы:

– Но как? У них что, есть какое-то ядерное оружие?

– Намного хуже, – без улыбки отвечает он. Щелк-щелк. – Это гряда Кумбре-Вьеха на острове Пальма. Один из семидесяти трех вулканов или гор, расположенных в глубинах – остальные скрыты под водой, и мы не думаем о них как о горах – и подготовленных СИНИМ АИДОМ. Три четверти человечества живет не дальше двухсот миль от морского побережья. Если Глубоководные когда-нибудь потеряют терпение, они могут вызвать подводные оползни. С одной только гряды Кумбре-Вьеха на дно Северной Атлантики может сойти около пятисот миллиардов тонн камня, и, когда порожденное в результате этого цунами доберется до Нью-Йорка, волна достигнет высоты в двадцать метров. И, соответственно, пятьдесят метров, когда она дойдет до Саутгемптона. Если мы их спровоцируем, они могут принести больше разрушений, чем ядерная война. И они обитали на этой планете задолго до того, как наши предки-гоминиды научились пользоваться огнем.

– Но у нас же есть какое-то средство устрашения, сдерживающий фактор?..

– Нет, – с неумолимой твердостью отвечает Энглтон. – Вода поглощает энергию ядерного взрыва намного лучше воздуха. Поднимается мощная волна гидроудара, но почти никаких повреждений от жара или радиации: гидроудар отлично подходит для того, чтобы крушить подводные лодки, но куда менее эффективен против глубоководных организмов в их привычной среде. Мы можем доставить им неприятности, но и близко не такие, какие они могут обрушить на нас. Что же до остального… – Он указывает на экран. – Если бы они захотели, они могли бы стереть нас с лица земли прежде, чем мы вообще узнали об их существовании. У них есть доступ к технологиям и орудиям, о которых мы еще только начинаем догадываться. Это Глубоководные, СИНИЙ АИД, ответвление древней и могущественной инопланетной цивилизации. Некоторые из нас полагают, что угроза цунами – это лишь отвлекающий маневр. Будто пехотинец направляет винтовку со штыком на охотника за головами, а дикарь видит лишь стальной наконечник на палке. Даже не думай им угрожать: мы существуем только потому, что они не желают нам зла, но мы вполне можем это изменить, если поведем себя опрометчиво.

– Так за каким же чертом тогда устроили операцию ДЖЕННИФЕР?

Щелк-щелк.

– Это была неблагоразумная попытка закончить Холодную войну досрочно: добыть оружие с совершенно чудовищным потенциалом. Его природу тебе сейчас знать не нужно, если ты вдруг собираешься об этом спросить.

На экране открывается сумрачная серая равнина. Только через несколько секунд я понимаю, что это дно океана. Среди илистых отложений видны мелкие предметы – некоторые круглые, другие вытянутые. Еще через несколько секунд мой мозг осознает, на что именно смотрят глаза – черепа, кости и ребра. У меня создается впечатление, что не все они выглядят человеческими.

– Карибское море хранит много секретов. Под всем этим илом скрывается слой, богатый гидратами метана. Когда некая сила дестабилизирует эти залежи, они поднимаются со дна гигантским пузырем – как углекислый газ из застойных вод озера Ньос в Камеруне. Но в отличие от озера Ньос, газ не сдерживает ландшафт, так что он рассеивается, когда выходит на поверхность. И дело не в том, что все задохнутся. Если ты на корабле, который окажется над таким пузырем гидратов метана, море под килем вдруг превратится в газ, и ты полетишь прямо в рундук Дейви Джонса.

Энглтон откашливается.

– СИНИЙ АИД умеет каким-то образом заново наполнять такие резервуары и провоцировать выбросы. Таким образом они не пускают нас, любопытных гоминидов, к вещам, которые нас не касаются, в частности к поселению у Ведьминой Ямы в Северном море… и в глубинах Бермудского треугольника.

Я сглатываю.

– А что там?

– Одни из самых глубоких океанических желобов на планете. И одни из самых крупных построек СИНЕГО АИДА, о которых нам известно.

У Энглтона такое лицо, будто он откусил кусок лимона вместо апельсина.

– Но это ни о чем не говорит: по большей части их города нам известны только благодаря нейтринной картографии и сейсмологии. Мы понимаем только ту часть биосферы, которая локализована на континентах и в верхних слоях океана, мальчик мой. На глубине тысячи фатомов, не говоря уж о безднах ниже границы Мохоровичича, идет совершенно другая игра.

– Мохоро… что?

– Нижняя граница континентальных плит, на которых мы обитаем, – под ней лежат верхние слои мантии. Ты в школе географию не учил?

– Кхм…

В школе на географии я либо спал, либо рисовал воображаемые континенты на обложке тетради, а также набирался храбрости, чтобы передать записку Лиззи Грэм, которая сидела за соседней партой. Кажется, теперь придется за это расплачиваться.

– Так, давайте проверим, что я все правильно понял. Эллис Биллингтон купил шпионский корабль ЦРУ, который построили специально, чтобы сунуть нос на территорию СИНЕГО АИДА. У него достаточный уровень допуска, чтобы знать, на что способно это судно, а его люди пытаются оболванить разные разведки мира, как в Дармштадте. Он разыгрывает эндшпиль, вам не нравится, чем это пахнет, Черная комната тоже не в восторге, поэтому вы посылаете меня и Рамону. Пока все верно?

Энглтон чинно кивает:

– Должен напомнить, что Биллингтон неимоверно богат и имеет интересы в поразительном числе предприятий. К примеру, через теперешнюю жену – уже третью – он владеет косметической и модной империей; кроме компьютерных компаний, у него есть интересы в грузоперевозках, авиации и финансовых организациях. Ваше с Рамоной задание – подобраться поближе к Биллингтону. В идеале ты должен добиться приглашения на борт его яхты, «Мабузе», а Рамона останется на связи с твоей группой поддержки и главой местного разведпункта. Техническую поддержку будут осуществлять Пинки и Брейн, силовую – Борис. Также тебе следует выйти на связь с главой нашего разведпункта на Карибах, Джеком Гриффином. Официально он старше тебя по званию, и ты должен исполнять его приказы, когда дело не касается операции, но отчитываешься ты непосредственно мне, а не ему. Неофициально Гриффину давно пора на пенсию: ко всему, что он говорит, относись с долей сомнения. Твоя задача – подобраться к Биллингтону, поддерживать с нами связь и действовать, когда мы решим, что пора его остановить.

Я с трудом сдерживаю стон.

– А почему пробираться на яхту нужно мне, а не Рамоне? Мне кажется, она в полевых условиях покажет себя намного лучше. Или вот этот начальник разведпункта? Да и вообще, почему этим не занимается ОСРБ? Это их территория…

– Голландцы пригласили нас. Все, что я могу сказать на данный момент: у нас есть специальный опыт в таких вещах, которого им не хватает. И на яхту должен попасть ты, а не Рамона. Во-первых, ты автоном, родом из этого континуума: тебя они не смогут сковать геометрией Дхо-Нха или привязать к призывному контуру. Во-вторых, именно ты, потому что таковы правила игры Биллингтона. – Выражение лица Энглтона меня пугает. – Он в игре, Боб. Он точно знает, что делает и как обойти наши сильные стороны. Он не подходит близко к материкам, использует теорию вероятности для определения своих действий, спит в клетке Фарадея на борту корабля, киль которого окован серебром. Он заставляет нас играть по своему сценарию. Я не могу тебе раскрыть, в чем он заключается, но на яхту должен попасть ты, а не Рамона или кто-то другой.

– А мы хоть примерно представляем, что он задумал? Вы что-то говорили про оружие…

Энглтон останавливает меня стальным взглядом:

– Внимание, Боб. Сейчас начнется презентация.

И на этот раз я не могу сдержать стон, потому что начинается очередная серия слайдов, и будто недостаточно плох был PowerPoint – теперь мне предстоит час слушать монолог Энглтона над раскаленным допотопным проектором.

СЛАЙД 1: На фотографии изображены трое мужчин в пиджаках с огромными лацканами и широкими галстуками по моде середины семидесятых. Они стоят перед каким-то строением, возможно сборной конструкцией. У всех троих к нагрудному карману прикреплены бейджи.

– Слева я, остальных двоих тебе знать не нужно. Эта фотография была сделана в 1974-м, когда я представлял нашу организацию на операции АЗОРЫ – официально в качестве наблюдателя от МИ6, но ты сам все понимаешь. Здание, перед которым я стою…

СЛАЙД 2: Фотография сделана с носа и показывает палубу огромного корабля. Слева возвышается гигантская конструкция, похожая на нефтяную вышку, перед ней сложены штабелями трубы. Впереди, на корме, видно строение с прошлого слайда – там ощетинился антеннами на крыше мобильный офис, который установили на палубе. За ним видна спутниковая тарелка, закрывающая корабельные надстройки.

– Мы на борту «Гломар Эксплорера» во время его неудачного похода, призванного поднять со дна советскую баллистическую подлодку К-129. Он был известен под кодовым названием «операция ДЖЕННИФЕР», данные о которой потом слили в прессу по неофициальному приказу директора РУ ВМФ (проклятая внутренняя грызня), так что к середине 1975-го из нее раздули настоящий Уотергейт. Я сказал, что операция ДЖЕННИФЕР не увенчалась успехом. Официально ЦРУ удалось поднять только нос подлодки длиной около десяти метров, потому что задняя часть отломилась. На самом деле…

СЛАЙД 3: Зернистые черно-белые фотографии, очевидно снимки с телеэкранов: длинное веретено в когтях громадного захвата. Снизу к нему тянутся тонкие ростки.

– СИНИЙ АИД выразил недовольство по факту вторжения на свою территорию и принял решение воспользоваться своими правами на обломки согласно параграфу четыре пятой статьи Договора о бентосе. Поэтому явились щупальца. Теперь…

СЛАЙД 1 (повторно): На этот раз один из мужчин обведен красным маркером.

– Этот парень посередине – Эллис Биллингтон, каким он был тридцать лет назад. В те годы он был умен, но не слишком хорошо социализирован. Он был прикомандирован к группе Б в качестве наблюдателя, ему было поручено изучить устройство шифровальной машины, которую ЦРУ надеялось извлечь из рубки. Тогда я не обратил на него достаточно внимания – это была ошибка. В те годы у него уже был допуск, и после провала операции ДЖЕННИФЕР он перебрался в Сан-Хосе и основал небольшую фирму по разработке электроники и программного обеспечения.

СЛАЙД 4: Грубая монтажная плата. Она сделана не из стеклопластика, а из дерева, которое слишком долго пролежало в соленой воде и там покоробилось. Видны пазы для вакуумных трубок, в одном из них – обломок какого-то компонента; многочисленные диоды и резисторы подключены к нему золотыми проводниками по странной, звездообразной, схеме, которая занимает большую часть платы.

– Эта плата была снята со стандартного онейромантического устройства свертки (стандарт ГРУ модели 60), которое нашли на борту К-129. Как видишь, она слишком долго пролежала в воде. Эллису удалось проанализировать и переконструировать базовую схему, выстроить топологию ложного вакуума, которую регулировали переключатели. Кстати, это не обычные вакуумные трубки – неустойчивость изотопов в легированных стеклянных патрубках указывает, что вакуум в них был создан в орбитальных условиях, вероятно, на борту Спутника-3, вроде того, который коммунисты запустили в 1960-м. Это давало стартовое давление примерно на шесть порядков чище, чем все, что в то время могли сконструировать, по цене примерно в два миллиона рублей за трубку. Это означает, что кому-то в научном отделе ГРУ очень хотелось получить здесь хорошую связь, если тебе это не очевидно. Теперь мы знаем, что они к тому времени уже явно разобрали тезис Ди-Тьюринга и углубились в анализ модифицированной енохианской метаграмматики. Как бы там ни было, молодой Биллингтон заключил, что ОУС-60, «Могильная пыль» в маркировке НАТО, предназначалась для общения с мертвыми. По меньшей мере с недавно умершими.

СЛАЙД 5: Открытый гроб с давно мертвым телом. Труп частично мумифицирован. Веки запали в пустые глазницы, челюсть отвисла, губы оттянуты.

– Мы не до конца уверены в том, что система «Могильная пыль» вообще делала на борту К-129. По одной из версий, в то время очень популярной у наших коллег из РУ ВМФ, она была связана с советской системой ответного запуска, которая бы позволила замполиту на подводной лодке получать приказы из Политбюро даже в случае успешного уничтожения всех его членов. Они тогда очень стремились всегда сохранять цепочку субординации. С этой гипотезой только одна проблема: это полная чушь. Согласно нашему последующему анализу (надо сказать, что Черная комната очень не хотела расставаться со схемой «Могильной пыли», так что мы ее получили только посредством дистанционного осмотра), Биллингтон недооценил дальность «Могильной пыли» как минимум в тысячу раз. Нам говорили, что позвонить можно будет только умершим недавно, примерно в течение пары миллионов секунд. На самом деле с этой платы можно запросто набрать Тутанхамона. Наиболее вероятное предположение заключается в том, что в Союзе хотели поговорить с чем-то, что умерло давным-давно и лежит где-то под океаном.

СЛАЙД 6: Советская подводная лодка стоит у пирса. Вдали видны снежные шапки гор.

– К моменту затопления К-129 уже была довольно стара. Через несколько лет СССР снял с вооружения эту модель подлодок – кроме одной сестры К-129, которую оставили для разведывательных целей. Вместительные ракетные отсеки РПКСН можно использовать для других грузов, а дизель-электрическая подлодка может бесшумно ходить в береговой зоне. За это их и любили: когда они переключались на аккумуляторы, они становились даже тише атомных подлодок, которые не могут отключить охладительные насосы реактора. Без задней части – в том числе ракетного отсека – мы можем только предполагать, что К-129 уже была перестроена для нужд разведки. Тем не менее…

СЛАЙД 7: Вид сверху на размытую серую пустошь. Посередине видна явственно искусственная конструкция: цилиндрическая тень, похожая на подводную лодку, но без башни, зато со странной, грубой конической насадкой. Корпус поврежден, но не смят, а взорван, будто от огромного внутреннего давления. Тем не менее в ней все равно легко опознается искусственная конструкция.

– Мы считаем, что вот это – истинная цель подлодки К-129. Она лежит на дне Тихого океана, примерно в шести сотнях морских миль от Гавайев и (совершенно неслучайно) точно по курсу, которым следовала К-129, прежде чем взрыв на борту привел к потере лодки и всего экипажа.

СЛАЙД 8: Не фотография, а раскрашенный рельеф дна тихоокеанского бассейна к юго-западу от Гавайев. Глубина передана контурами, а цвет передает какие-то другие параметры. В глубинах горят злобные красные точки, их нет только в одной, куда менее глубокой зоне.

– Гравислабые нейтринные спектроскопы на борту спутника наблюдения SPAN-2 позволяют довольно точно локализовать колонии СИНЕГО АИДА. По очевидным причинам Глубоководные не слишком активно используют электричество в домашних и, вероятно, промышленных целях: синьор Вольта и мсье Ампер тебе не друзья, если живешь в соленой воде на глубине пяти километров. Насколько мы можем судить, СИНИЙ АИД умеет контролировать недостижимые конденсированные состояния вещества, изменяя постоянную тонкой структуры и туннелируя фотины – суперсимметричные аналоги фотонов, обладающие массой, – между узлами, когда им нужна энергия. Один из побочных эффектов такого метода – выбросы нейтрино в очень характерном спектре, отличном от того, который дают солнце или наши ядерные реакторы. Это результаты сканирования плотности в зоне вокруг К-129 и на Гавайях. Как видишь, вон то пустое пространство на небольшой глубине, где затонула К-129, довольно сильно выделяется. Там есть активный источник энергии, и, насколько мы можем судить, он не подключен к остальной сети СИНЕГО АИДА. Это место, кстати, засекречено и известно как Точка Один.

СЛАЙД 9: Скальная стена, видимо внутри шахты, освещена прожекторами. Рядом рабочие в касках и комбинезонах небольшими инструментами обрабатывают нечто – кажется, окаменелость.

– Как видишь, это не СИНИЙ АИД, а какой-то другой палеософонт. Эта фотография была сделана в 1985 году в Лонганнетской глубинной шахте в округе Файф, буквально у нас на пороге. Эту шахту (как и все остальные глубинные рудники в Британии) недавно закрыли по экономическим причинам. Тем не менее ты не ошибешься, если предположишь, что немаловажным фактором было и обнаружение подобных кошмаров. Это труп ГЛУБЬ СЕМЬ, который, видимо, после смерти подвергся процессу витрификации или, быть может, гибернации, из которой так и не смог проснуться примерно семь миллионов лет назад. Мы полагаем, что именно ГЛУБЬ СЕМЬ в ответе за создание машин ДЖЕННИФЕР МОРГ и нейтринную аномалию с предыдущего слайда. Мы очень мало знаем о ГЛУБЬ СЕМЬ, кроме того, что они, судя по всему, полиморфы, обитают в районе верхней коры в полярных регионах, а СИНИЙ АИД их до смерти боится.

СЛАЙД 10: Увеличенное изображение цилиндрической конструкции со слайда 7. Стены машины покрывают сложные узоры – то ли надпись, то ли контурная диаграмма, – жуткие в своей нелинейности. На краю картины видно коническое навершие, теперь можно разобрать детали: коническое острие, по которому спиралью идет режущая кромка.

– Это наша лучшая фотография Точки Один ДЖЕННИФЕР МОРГ. И сегодня она представляет явную угрозу: при ее осмотре затонула подлодка К-129, а также несколько подводных аппаратов на дистанционном управлении, посланных разведуправлением ВМФ США. Она же являлась вторичной целью операции АЗОРЫ/ДЖЕННИФЕР, прежде чем ей устроили Уотергейт. Цель труднодоступная, поскольку она, видимо, окружена неким защитным полем, вероятно акустическим: вся техника перестает работать, когда оказывается в радиусе 206 метров от объекта. (В верхней части фотографии ты можешь разглядеть обломки предыдущего аппарата-разведчика.) Текущая версия: это либо артефакт ГЛУБИ СЕМЬ, либо система СИНЕГО АИДА, предназначенная для защиты от вторжения ГЛУБИ СЕМЬ. Мы полагаем, что коммунисты пытались выйти на контакт с ГЛУБЬЮ СЕМЬ при помощи системы «Могильная пыль» на борту К-129 – и потерпели в этом сокрушительное поражение.

СЛАЙД 11: Такого же качества фотография другой машины, но уже менее поврежденной. Снимок сделан куда с более близкого расстояния; хотя в борту видна пробоина, корпус цел.

– Это схожий артефакт, который находится в северной части желоба Пуэрто-Рико, на глубине приблизительно четырех километров, на известняковом плато. Точка Два ДЖЕННИФЕР МОРГ выглядит поврежденной, но вокруг нее действует такое же защитное поле. Первичный осмотр при помощи ТНПА показал…

СЛАЙД 12: Очень тусклое, зернистое изображение зазубренного пролома в корпусе машины. Внутри просматривается прямоугольная конструкция. Ее окружают странные выгнутые предметы, некоторые из которых похожи на внутренние органы.

– Эта конструкция содержит витрифицированные или иначе сохраненные останки ГЛУБИ СЕМЬ – или даже состоит из них. Ты наверняка заметил, что она похожа на главную рубку: мы полагаем, что это бурильная машина для работы в глубокой коре или верхних слоях мантии, то есть, вероятно, для ГЛУБИ СЕМЬ это что-то вроде танка или скафандра. Мы не до конца уверены в том, что она здесь делает, но чрезвычайно заинтригованы интересом, который проявил к ней Эллис Биллингтон. Он купил «Эксплорер», серьезным образом его переоборудовал и сделал центром управления, из которого руководил дистанционно управляемыми аппаратами, направленными на разведку. Наши данные по деятельности Биллингтона чрезвычайно неполны, но мы полагаем, что он собирается поднять на поверхность и, вероятно, активировать артефакт ГЛУБИ СЕМЬ. Его специальные знания по работе с системой «Могильная пыль» позволяют предположить, что он может попробовать получить информацию от мертвого представителя ГЛУБИ СЕМЬ на борту, а характер его действий указывает на то, что Биллингтон считает, что ему известно, что именно артефакт делает в этом месте. Я сейчас не собираюсь читать длинную лекцию о том, как и почему крайне опасно беспокоить хтонических существ – прошу прощения, ГЛУБЬ СЕМЬ – или ввязываться в геополитические разборки между ГЛУБЬЮ СЕМЬ и СИНИМ АИДОМ. Достаточно сказать, что сохранение коллективного нейтралитета нашего вида – важнейший приоритет для нашей службы, и из этого постулата тебе следует исходить в будущем. В целом твое задание заключается в том, чтобы подобраться к Биллингтону и выяснить, что он собирается делать с Точкой Два ДЖЕННИФЕР МОРГ. Затем ты должен доложить об этом нам, чтобы мы смогли решить, какие действия следует предпринять, чтобы он не взбесил СИНЕГО АИДА или ГЛУБЬ СЕМЬ. Если он разбудит спящий древний кошмар, мне придется рапортовать об этом личному секретарю и Объединенному наблюдательно-разведывательному комитету, чтобы они смогли изложить суть дела ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР комитету КОБРА, который возглавляет премьер-министр, и я склонен полагать, что это им чрезвычайно не понравится. Британия полагается на тебя, Боб, так что попытайся не устроить бардак, как обычно.

Фигура Энглтона тает, сменяется более нормальным сном с примесью смутных ощущений беспокойного метания по огромной кровати в отеле. В конце концов я просыпаюсь и обнаруживаю, что фильм, который показывали во время полета, уже закончился и мы летим где-то в неведомой выси. Аэробус буравит чистое небо над Атлантикой, мчится над затонувшими галеонами Испанского Мэйна. Я потягиваюсь, пытаюсь размять затекшую шею и зеваю. А потом вывожу из режима сна свой ноутбук. Тут же начинает мигать иконка Скайпа – вы, мол, получили голосовое сообщение.

Голосовое сообщение? Ах, черт, да – в этом дивном новом мире даже на высоте сорока тысяч футов от Интернета нет спасенья. Я снова зеваю и подключаю наушники, пытаясь стряхнуть ощущение далекого сна Рамоны. Смотрю на экран. Это Мо, и она тоже онлайн, поэтому я просто звоню ей.

– Боб?

Ее голос слегка потрескивает: сигнал идет на самолет по спутнику, так что время ожидания буквально заоблачное.

– Мо, я в самолете. Ты в Городе?

– Я в Городе, Боб. Завтра уезжаю. Слушай, ты вчера задал мне вопрос. Я немного поворошила записи, и эта история с фатумной запутанностью выглядит паршиво. Они это с тобой уже сделали? Если нет, беги со всех ног. Вы начнете видеть общие сны, в довесок идет телепатия, но еще и утечка реальности – это куда хуже. Ты начнешь приобретать некоторые черты того, с кем вы запутаны, и наоборот. Если партнера убьют, ты, скорее всего, тоже упадешь замертво; если это состояние продлится больше пары недель, обменом мыслями дело не ограничится: ты можешь с ним слиться навсегда. Хорошая новость: запутанность можно разрушить одним довольно простым ритуалом. Плохая новость: для этого нужно соучастие обеих сторон. Если у тебя есть хоть какой-то другой выход…

– Поздно. Они все сделали вчера…

– Черт. Милый, когда же до тебя дойдет, что, если они тебя просят об особом одолжении, нужно бежать со всех…

– Мо.

– Боб?

– Я знаю… – У меня перехватывает дыхание, и на миг я замолкаю. – Я тебя люблю.

– Да, – ее голос еле слышен. – Я тоже тебя люблю…

Слышать это слишком больно.

– Она спит.

– Она.

– Демоница. – Я оглядываюсь по сторонам. В креслах передо мной никого нет, а сам я сижу прямо перед разделительной перегородкой между бизнес-классом и загоном для скота. – Рамона. Агент Черной комнаты. Я не…

Это слишком. Я пытаюсь придумать другой подход к теме.

– Она что-то тебе сделала? – говорит Мо таким холодным голосом, что того и гляди отморозит мне ухо.

– Нет, – отвечаю я и мысленно заканчиваю: «Пока нет». – Не подходи к ней, Мо. Это не ее вина. Она тут настолько же жертва, насколько и…

– Это чушь, милый. Передай ей от меня, что если она хотя бы подумает тебе навредить, я ей все кости переломаю…

– Мо! Прекрати! – говорю я и добавляю тише: – Даже не думай об этом. Ты не хочешь в это впутываться. Не надо. Подожди, пока все закончится, а потом мы вместе улетим в отпуск – подальше от всего этого.

Молчание. Я внутренне напрягаюсь, отчаянно надеясь на лучшее. И наконец:

– Это твое решение, и я не могу тебя остановить. Но я тебя предупреждаю: не позволяй этим гадам тобой вертеть. Ты же знаешь, как они используют людей, как обошлись со мной. Не дай им и с тобой так поступить. – Вздох. – Так почему они отправили именно тебя?

Я сглатываю.

– Энглтон говорит, что я должен проникнуть внутрь, думаю, он хочет получить неблокируемый канал связи с полевым контролем. Ты его спрашивала, что это за…

– Еще нет. Держись, милый. Я здесь заканчиваю, завтра возвращаюсь в Лондон – и вытрясу все из Энглтона еще до заката. Куда он тебя отправляет? Кто в поддержке?

– Лечу в аэропорт Принцессы Юлианы на Сен-Мартене, останавливаюсь в отеле «Скай-Тауэр» в Махо-Бэй. Он поставил в поддержку Бориса, Пинки и Брейна… – И тут я вдруг понимаю, к чему были эти вопросы. Ну я и тормоз. – Послушай, только не пытайся…

– Я вылечу ближайшим рейсом, мне нужно только добраться домой, чтобы вытрясти копилочку. Скорее Ад замерзнет, чем я доверю твою шкуру этим…

– Не надо!

Ужасные видения уже встают из глубин моей покореженной психики. Мо вообще понимает, что значит то, что мы запутались с Рамоной? Страшно представить, что будет, если она это поймет и окажется с Рамоной на одном континенте. Мо – человек тактический. Она страстная, взрывная, способная находить нетривиальные решения, но если показать ей стену, она с большой вероятностью просто проломит ее насквозь. Именно так она и оказалась в Прачечной: сбежала от Черной комнаты, только чтобы попасть в руки нашей конторе. Я ее очень люблю, но от мысли о том, что она явится в мой номер в отеле, а я буду стараться не касаться ее, пока нахожусь в этой дикой связи с Рамоной, пугает меня до чертиков. Это вам не какая-нибудь пошлая супружеская измена, да? Я ведь не сплю с Рамоной, да и на Мо не женат. Но достанется мне все равно по полной – и это еще если не учитывать мелкие отягчающие обстоятельства, вроде того что Рамона – телесное воплощение демонической сущности из другого пространственно-временного континуума, а Мо – могущественная чародейка.

– Тебя не слышно. Держись! Увидимся послезавтра!

Жужжание, а потом звонок прерывается. Некоторое время я тупо смотрю в экран. Затем сглатываю и нажимаю кнопку вызова стюардессы.

– Мне нужно выпить. Водка и апельсиновый сок со льдом. – А потом почему-то добавляю: – Встряхнуть.

Встряска мне пригодится.

Львиную долю оставшегося времени полета я целенаправленно пытаюсь напиться. Я знаю, что не стоит так поступать, если летишь в герметичной кабине: обезвоживание, похмелье будет хуже, но мне плевать.

Где-то рядом с Исландией просыпается Рамона, рычит на меня за то, что я загрязняю ей кору головного мозга своими коктейлями, но то ли я сумел забаррикадироваться от нее, то ли она решает дать мне выходной на плохое поведение. По пьяни я играю на планшете в «Quake», потом мне становится скучно, и я засыпаю, читая меморандум, описывающий мои обязанности по амортизации и списанию оборудования согласно правилам экономного расходования бюджетных средств на проведение полевых операций. Не хотелось бы оказаться на допросе у Ревизоров из-за неправильно заполненного бланка PT-411/E, но эта тягомотина наверняка окутана полем отупения, так что стоит мне посмотреть в текст, как веки закрываются, словно переборки.

Я просыпаюсь за полчаса до посадки. Голова раскалывается, на языке явно умерла какая-то особо нечистоплотная мышь. Сверкающая дуга Махо-Бич ограждена стеной отелей: море невероятно синее, как ошибочка в химической лаборатории. Спускаясь по трапу на бетонное полотно рядом с терминалом, я точно выхожу в раскаленную печь.

Половина пассажиров – пенсионеры, остальные – фанатики-серфингисты и полоумные аквалангисты, будто собравшиеся на кастинг в следующую серию «Спасателей Малибу». Штурмовой взвод похмельных чертиков носится вокруг на крошечных реактивных ранцах и отчаянно рубится в поло у меня на черепе резиновыми клюшками. Здесь два часа дня, около шести утра в Дармштадте, и я летел около двенадцати часов: деловой костюм, в котором я хожу с заседания в отеле «Рамада», кажется каким-то задубевшим, словно превратился в экзоскелет. Чувствую я себя, прямо скажем, дерьмово – так что я испытываю огромное облегчение, когда вижу на выходе жилистого старика с картонкой «ГОВАРД – СТОЛИЧНАЯ ПРАЧЕЧНАЯ».

Я иду к нему:

– Здравствуйте. Я Боб. А вы?..

Он разглядывает меня с головы до ног с таким видом, будто только что отодрал меня от своей подошвы. Я тоже к нему присматриваюсь. Ему около пятидесяти, он очень типичный англичанин – в позднеимперском, пропитанном джином стиле: легкий костюм, армейский галстук и блестящие от воска усы создают впечатление, что он только что вышел из фильма от «Merchant-Ivory».

– Мистер Говард, предъявите удостоверение.

– Ой.

Некоторое время я роюсь в карманах, наконец нахожу его и показываю. У него дергается щека.

– Хорошо. Я Гриффин. Следуйте за мной. – Он поворачивается и идет к выходу. – Вы опоздали.

Опоздал? Но я же только что прилетел! Я трусцой бегу за ним, пытаясь не врезаться в какую-нибудь стену.

– А куда мы идем?

– В отель.

Я выхожу за ним на улицу, и Гриффин решительно поднимает руку. Рядом останавливается старый, но ухоженный «Jaguar XJ6», водитель выскакивает наружу, чтобы открыть дверь.

– Садись.

Я чуть не падаю на сиденье, но успеваю обхватить кейс руками, чтобы спасти ноутбук внутри. Гриффин захлопывает за мной дверцу, занимает пассажирское место впереди и звонко стучит по приборной доске:

– В «Скай-Тауэр»! Живо!

Я ничего не могу с собой поделать: глаза у меня закрываются. День выдался долгим, а сон на борту самолета не слишком меня освежил. Когда машина выезжает на недавно отремонтированную дорогу, голова у меня начинает кружиться. Здесь невыносимо жарко, несмотря на включенный на полную мощность кондиционер, и я просто вырубаюсь. Буквально через несколько секунд (по крайней мере, мне так кажется) мы тормозим перед большой бетонной коробкой, и кто-то открывает дверцу с моей стороны.

– Давай вылезай!

Я моргаю и заставляю себя встать.

– Где мы?

– В отеле «Скай-Тауэр». Я заказал тебе номер и проверил его. Твоя команда будет работать на съемной вилле, когда прибудет. Там тоже все под контролем. Пошли.

Гриффин ведет меня мимо стойки администратора, мимо рекламного стенда, где две куколки Барби раздают бесплатные пробники косметики, в лифт, а затем по очередному безликому гостиничному коридору, уставленному плетеными креслами. В конце концов мы оказываемся в комнате, которую какой-то корпоративный дизайнер подогнал под свое представление об отеле в тропиках: безликая пятизвездочная мебель плюс застекленная дверь на балкон, захваченный зеленью в вазонах. Под потолком лениво крутится вентилятор, но на жару это никакого эффекта не оказывает.

– Садись. Нет, не сюда. Сюда.

Я сажусь, подавляю зевок и пытаюсь заставить себя сосредоточиться на Гриффине. Он то ли злится, то ли тревожится.

– Когда они должны прибыть, кстати? – спрашивает он.

– А они еще не прилетели? – уточняю я. – И, кстати, я бы хотел увидеть ваше удостоверение.

– Пф!

Его усы подергиваются, но Гриффин лезет в карман пиджака и достает то, что любой человек, который не ожидает увидеть наше удостоверение, примет за паспорт или водительские права. В воздухе чувствуется легкий запах серы.

– Значит, не знаешь.

– Чего не знаю?

Он пристально смотрит на меня, затем принимает решение.

– Они опаздывают, – ворчит он. – Полная белиберда. Джин-тоник или виски с содовой?

Голова у меня по-прежнему раскалывается.

– А можно стакан воды? – с надеждой спрашиваю я.

– Пф! – снова фыркает он, затем подходит к мини-бару и открывает его, чтобы извлечь две бутылки и два стакана. В один наливает на два пальца джина, а второй ставит рядом с тоником.

– Прошу, – ворчит Гриффин.

Такого я не ждал от начальника разведпункта. По правде сказать, я и сам не знаю, чего следовало ждать, но древний «Ягуар», армейский галстук и джин среди бела дня – это точно не оно.

– Вам сообщили, зачем я здесь? – нерешительно спрашиваю я.

Он рычит так громко, что я чуть не подпрыгиваю.

– Разумеется, мальчик мой! За кого ты меня принимаешь? За какого-нибудь вашего крючкотвора из-под Уайтхолла? – Он сверлит меня гневным взором. – Помоги тебе боже и помоги боже нам обоим, потому что дома нам никто не поможет. Дьявол, что за белиберда.

– Белиберда?

Я стараюсь сделать вид, будто понимаю, о чем он говорит, но голос у меня слегка дрожит, и после многочасового перелета я не в своей тарелке.

– В зеркало посмотри!

Он разглядывает меня с головы до ног с явным неодобрением или даже легким презрением, что хуже.

– Вот это белиберда. Надел костюм за две гинеи и кроссовки! Господи боже, да ты похож на хиппаря, который пришел на работу устраиваться, не знаешь даже, куда запропастилась твоя группа поддержки, а тебе ведь предстоит забраться в карман к Биллингтону!

В общем, говорит он примерно как циничный младший братишка Энглтона. Я знаю, что нельзя срываться, но это уже слишком.

– К вашему сведению, я не спал около тридцати часов. Проснулся в Германии, оставил позади шесть часовых поясов и полный зал плотоядных зомби, которые хотели пожевать мой мозг. – Я залпом выпиваю стакан воды. – И я не в настроении слушать эту чушь.

– Не в настроении? – его смех отрывистый, как лай лисицы. – Так ложись в кроватку без обеда, мальчик мой. Ты не в Лондоне, я тут не буду терпеть капризы расхлябанных желторотых неумех. – Он ставит стакан на стол. – Слушай, давай проясним одну вещь до кристальной прозрачности: это моя территория. Нельзя прилететь сюда, все обгадить, громко крякнуть и улететь обратно, чтобы я потом убирался. Пока ты здесь, будешь делать только то, что я тебе скажу. Это тебе не учебная тревога и не Голландские Антилы, и я тебе не позволю разнести мой пункт по щепочкам.

– Что? – качаю головой я. – Кто сказал, что…

– А говорить и не надо, – с тяжелым сарказмом перебивает он. – Ты появился через шесть часов после «молнии» от какого-то пердуна в Ислингтоне, который изволил сообщить, что тебе разрешено использовать местные ресурсы, а мне предписывается оказывать всяческое содействие и так далее. Если ты потревожишь врага, через шесть часов будешь валяться мертвый в канаве, а мне придется месяц строчить отписки. Это тебе не Кэмден, а я – не консьерж в гостинице. Я – спецуполномоченный Прачечной по Карибам, и если ты на моем участке оступишься, все гончие Преисподней сорвутся с цепи, так что лучше этого не делай, мальчик мой. Пока работаешь на моем пункте, ты спрашиваешь у меня разрешения, даже если захочется перднуть. Иначе я тебе новый сфинктер приделаю. Для твоего же блага. Это ясно?

– Вполне.

Я снова его разглядываю.

– А о каком враге идет речь? – уточняю я.

Мне, конечно, хочется сказать: «О каком враге ты тут говоришь, дивный ты человек?» – но, думаю, тогда он опять примется на меня орать. Гриффин недоверчиво смотрит на меня.

– Хочешь сказать, что тебя не инструктировали о враге?

Я качаю головой.

– Что за белиберда. Это же Карибы: кто тут главный враг? Туристы! Шатаются тут, заходят в казино и кафе, а что ты видишь? Туристов! Половина из них – янки, и примерно половина из них – подсадные утки. Ладно, не половина, положим, один из сотни тысяч. Но мы тут в двух сотнях миль от Кубы, а значит, они все время пытаются отсюда забросить что надо под нос генералиссимусу. И с контрабандистами тоже не водись. Здесь отмывают деньги, здесь проходит главный трубопровод, по которому наркотики идут через Кубу в Майами, и тут полиция лезет в уши с мылом, а потом еще враг пытается из нас сделать фон для своих дурацких вуду-шмуду. – Он качает головой и смотрит на меня. – Так что внимательно следи за туристами. Если враг пришлет убийцу, чтобы надрать тебе зад, он прикинется туристом, помяни мое слово. Тебя точно не инструктировали?

– Кхм, – откашливаюсь я и очень старательно подбираю выражения, но это трудно, когда в голове у тебя шерстяной туман: – Когда вы говорите «враг», вы подразумеваете Черную комнату, так? Вы же не пытаетесь мне сказать, что все туристы здесь – участники какого-то заговора…

– А кого еще-то?! – взрывается он, недоверчиво смотрит на меня, а потом одним глотком допивает свой стакан и хлопает его на столик.

– Да, меня инструктировали, – устало говорю я. – Послушайте, мне нужно освоиться и дочитать сводки. Не думаю, что они попытаются меня убить, мой босс с ними, хм, договорился. – Я умудряюсь встать и не упасть на потолок, но связь с ногами у ЦУПа паршивая. – Может, продолжим этот разговор завтра?

– Мать честная. – Гриффин окидывает меня высокомерным взглядом, но по его лицу понять ничего нельзя. – «Договорился». Ладно, продолжим завтра. И молись, чтоб ты не ошибся, сынок, потому что, если ты ошибся, они твою печень и почки сожрут быстрей, чем ты прекратишь визжать. – На пороге он задерживается. – Мне не звони, я сам позвоню.

5: Высшее общество

Следующий час проходит в мороке усталости. Я запираю дверь за Гриффином и кое-как забираюсь в постель, прежде чем провалиться в глубокое забытье. Беспокоят меня только странные сны – странные, потому что я в них одеваюсь в женскую одежду, а не потому, что мозг мне выжирают зомби.

Неизвестно сколько времени спустя меня возвращает к реальности настойчивый стук в дверь и ироничный голос в голове, который говорит: «Просыпайся, обезьяныш!»

– Отстань, – стонаю я, сжимая подушку, как спасательный круг. Я до смерти хочу спать, но Рамона не оставляет меня в покое.

– Открывай, обезьяныш, а то я начну петь. Тебе не понравится.

– Петь?

Я переворачиваюсь. И понимаю, что даже не снял кроссовки. И этот проклятый костюм. Я его даже для перелета не снял – кажется, я превращаюсь в менеджера среднего звена. Меня вдруг охватывает неодолимое желание вымыться. Ну, хоть галстук уполз в свою грязную нору (или где они там обретаются, когда не душат жертв).

– Начну с «D: Ream». Все только к лучше-му-у-у…

– Не-е-ет! – Я начинаю метаться и падаю с кровати. И от этого просыпаюсь настолько, чтобы сесть. – Ладно, стой, сейчас…

Ковыляю ко входу и открываю дверь. Это Рамона, и уже во второй раз с момента прилета я испытываю чувство экзистенциального ужаса, раздражающее, как жвачка, прилипшая к подошве. Идеальный, супермодельный лоб покрывается морщинками, когда она приподнимает бровь, разглядывая меня с головы до ног.

– Тебе нужно в душ.

– Еще как.

Я протяжно зеваю. Она нарядилась в облегающее черное платье, а в ушах и на шее у нее сверкает небольшое состояние в бриллиантах. Ее прическа выглядит так, будто стоила больше, чем я заработал в прошлом месяце.

– А что у нас? Званый обед?

– Разведка боем.

Она входит в номер и запирает дверь на ключ.

– Расскажи мне о Гриффине. Что он сказал?

Я снова зеваю.

– Давай я освежусь, пока мы говорим.

Пинки же что-то говорил про туалетные принадлежности в чемоданчике, верно?

Я роюсь в нем, пока не нахожу черную сумочку с биркой «Ив Сен-Лоран», с которой и ухожу в ванную. Мой сон был утечкой от Рамоны. И дальше будет только хуже. Очень надеюсь, Энглтон собирается нас распутать как только, так сразу – иначе я могу превратиться в огромную и невольную дыру в системе безопасности. Меня тревожат и куда худшие перспективы, но их я собираюсь героически игнорировать. В нашей работе слишком сильная паранойя даже опасней ее отсутствия.

Я открываю сумочку и в конце концов обретаю зубную щетку и тюбик пасты.

«Гриффин чокнутый, – телепатирую я Рамоне, отдраивая нижнюю челюсть. – У него дикая паранойя на ваш счет, ребята. К тому же настаивает, что у него есть право вето на любые мои действия, что более чем неудобно. – Я переключаюсь на верхние зубы. – Ты ему мозги свинтила?»

«Мечтай больше!»

Я почти чувствую, как она презрительно фыркнула.

«Мне его представили как неуправляемого психа, которого отправили сюда на пенсию, чтобы не мешался в ваших внутренних интригах. Он застрял в шестидесятых – в плохом смысле слова».

«М-да, – я осторожно пробую коренные зубы на случай, если Энглтон внедрил туда микроинструкцию о том, как вести себя в подобных ситуациях. – Я не могу ничего говорить о принципах кадровой политики Прачечной на Карибах… – (Потому что я о них ровным счетом ничего не знаю: может, поэтому меня и выбрали для этой операции? Назначили грибом, которому ничего не говорят и разыгрывают втемную?) –…но с твоей характеристикой Гриффина я согласен. Он на всю голову двинутый».

Я вхожу в душ и устраиваю себе натуральную Ниагару. Я должен отчитываться Энглтону, но так, чтобы Гриффин думал, что именно он мой непосредственный начальник: что это должно мне сказать об игре, которую разыгрывает дома Энглтон? Качаю головой. Я пока не готов ввязываться во внутренние интриги Прачечной. Так что лучше сосредоточиться на том, чтобы вымыться, а потом хорошенько вытереться.

«А теперь мой вопрос: зачем ты вытащила меня из постели?»

«Потому что хотела свинтить мозги тебе, а не Гриффину. – Она посылает мне визуальный образ себя с надутыми губками, что сильно мешает, особенно когда смотришься в зеркало, чтобы побриться. – Мне сообщили из нашего оперативного отдела, что Биллингтон прилетел сюда несколько часов назад. Скорее всего, он зайдет к себе в казино, прежде чем…»

«К себе в казино?»

«Да. Ты не знал? Это его отель».

«Ого. Значит…»

«Он сейчас внизу».

Я вздрагиваю и на собственном опыте узнаю, что порезаться электробритвой все-таки можно, если очень постараться. Я быстро заканчиваю это мероприятие и открываю дверь. Рамона вручает мне объемную сумку.

– Одевайся.

– Где ты это взяла?

Я вынимаю аккуратно сложенный смокинг; под ним виднеется еще что-то.

– Забрала для тебя у администратора, – улыбается Рамона. – Ты должен выглядеть соответственно, чтобы у нас все получилось.

– Черт.

Я ныряю обратно в ванную и пытаюсь разобраться с одеждой. На брюках странные застежки в неожиданных местах, и я понятия не имею, что делать с шелковым красным шарфом, и радуюсь хотя бы тому, что бабочку выдали уже завязанную.

Когда я открываю дверь, Рамона сидит в кресле у кровати и аккуратно заряжает крошечный пистолет. Она смотрит на меня и хмурится.

– Это нужно повязать на пояс, – сообщает она.

– Я такого никогда не носил.

– Я покажу. Давай-ка…

Пистолет исчезает, а Рамона подходит ко мне и наводит порядок. Через минуту она отступает на шаг, чтобы смерить меня критическим взглядом.

– Ладно, пока сгодится. В полумраке, если выпить пару коктейлей. И не горбись, а то выглядишь так, будто пора подавать в суд на твоего ортопеда.

– Прости, это все туфли. А еще ты нанесла критический удар по моему гиковскому целомудрию. Точно нельзя просто надеть футболку и джинсы?

– Нельзя. – Внезапно она улыбается. – Обезьянышу неудобно в обезьяньем костюмчике? Скажи спасибо, что тебе не приходится иметь дело с лифчиком на косточках.

– Как скажешь.

Я зеваю и, прежде чем мой задний мозг успевает снова дать команду выключения системы, подхожу к кейсу, чтобы забрать все необходимое, что упаковал туда Борис: часы «Tag Heuer» с кучей разных циферблатов (один из них показывает уровень тавматургической энтропии – не знаю, что делают кнопки), ключи от машины с брелоком, в котором скрывается трекер GPS, большой старомодный мобильный телефон…

– Ой, что-то с этим телефоном не так! Какой-то он… тяжелый.

Я вдруг понимаю, что Рамона оказалась у меня за спиной.

– Выключи его! – шипит она. – Кнопка включения – это предохранитель.

– Ладно-ладно! Выключаю! – Я кладу телефон во внутренний карман, и Рамона расслабляется. – Борис ничего не говорил о том, что это за штука?

И тут до меня наконец доходит.

– Вот черт!

– К нему и попадешь, если направишь на Папу, включишь и наберешь 1-4-7-звездочка, – кивает Рамона. – Он стреляет девятимиллиметровыми патронами. Тебе годится?

И она приподнимает одну идеально нарисованную бровь.

– Нет!

Я не привык к огнестрельному оружию, оно меня нервирует; мне куда комфортней с наладонником с загруженными защитными заклятьями и заряженной Рукой Славы. Но все равно, если только что кого-то чуть случайно не застрелил, сразу просыпаешься. Я вожусь с новым планшетом, который мне выдал Борис, включаю его и запускаю защиту от незваных гостей.

– Пойдем поймаем Биллингтона?

Я не заядлый пляжник. Не утонченный эстет и не изысканный франт. К опере я равнодушен, клубы – это такие места, куда ходят викторианские джентльмены, и подходить к игровому автомату в казино так же опасно, как распечатывать пачку двадцатифунтовых купюр посреди вокзала. Но есть какая-то компенсаторная радость в том, чтобы выйти в ночь под руку с обворожительной блондинкой и с коричневым конвертом «ПРЕДСТАВИТЕЛЬСКИЕ РАСХОДЫ» в кармане – хоть мне и придется отчитываться за каждый пенни оттуда на бланках F.219/B в трех экземплярах, причем «проиграл в казино» в списке допустимых трат не значится.

Снаружи уже темно, и температура опустилась до жара доменной печи, так что я себя чувствую праздничной уткой в духовке. С берега дует легкий ветерок, который создает иллюзию прохлады, но он слишком влажный и лишь теребит песчинки на тротуаре. Набережная представляет собой бетонную аллею, выкрашенную в пастельные цвета и украшенную в духе тропиков, так что вышло что-то вроде необрутализма в праздничный день. Здесь шумно, сияют полуночные бутики, открытые бары и ночные клубы. Публика вполне ожидаемая: туристы, серфингисты и отдыхающие, все принарядились для веселого вечера. К утру они будут выблевывать свои коктейли на дощатые мостки в конце мола, но сейчас все счастливы и бодры. Рамона с абсолютной уверенностью ведет меня через толпу прямо к ярко освещенному, выстланному алым ковром холлу, который занимает половину квартала впереди.

У меня свербит в носу. Почему-то в рекламных проспектах всегда забывают упомянуть, что ночные растения цветут как раз в пик туристического сезона. Я отчаянно пытаюсь не чихнуть, пока Рамона дефилирует по алому ковру, оставив позади стайку туристов, которых на входе проверяет охрана. Ливрейный лакей припадает к ее затянутой перчаткой руке. Я вхожу в холл следом за ней, и меня он окидывает по-рыбьи холодным взглядом, будто не может решить, попытаться вытянуть у меня кошелек или врезать в нос. Я высокомерно ему улыбаюсь, а Рамона говорит:

– Простите, но мы с Бобом тут впервые! Тут все такое чудесное! Вы не могли бы мне показать, где здесь касса? Бобби, дорогой, купи мне выпить. Умираю от жажды!

Идиотку она изображает сочно и красочно. Я киваю, перехватываю взгляд швейцара и перестаю улыбаться.

– Покажите ей, пожалуйста, кассу, – тихо цежу я, а потом разворачиваюсь на каблуках и вхожу – надеюсь, я иду в правильном направлении, – чтобы позволить Рамоне приложить его чарами.

Мне немного стыдно оставлять швейцара ей на растерзание, но оправдываюсь перед совестью тем, что я для него просто очередной фраер: что посеешь, то и пожнешь.

Внутри темно и более шумно, чем на аллее. Вокруг игорных столов мельтешат разряженные гости средних лет. По полу бегут зайчики от зеркальных шаров под потолком, на сцене в дальнем конце зала квартет жестоко терзает классический джаз. В конце концов я высматриваю бар и перехватываю взгляд одной из официанток. Она молодая и симпатичная, и я улыбаюсь уже с большей искренностью.

– Здравствуйте! Что будете пить, сэр?

– Водку с мартини и льдом, – бросаю я, на миг замолкаю и добавляю: – И «Маргариту».

Она вкрадчиво улыбается в ответ и отворачивается, а призрачное чувство, будто острый каблучок давит мне на подъем, исчезает так же быстро, как и пришло.

«В этом не было необходимости», – холодно возмущаюсь я.

«Спорим? Ты слишком легко вошел в роль, обезьяныш. Сосредоточься».

Я нахожу Рамону у маленького окна в толстой раме, где она сгребает пластиковые фишки в сумочку. Я жду с бокалами в руках, а затем вручаю ей «Маргариту».

– Спасибо.

Она закрывает сумочку, а затем ведет меня мимо стайки крикливых фанатов «однорукого бандита» к пустому пространству у стола, где напряженные старикашки смотрят, как молодой громила в белой рубашке и бабочке с машинной размеренностью сдает карты.

– Ну и что это было? – шепчу я.

– Что «это»? – она поворачивается, чтобы посмотреть на меня в темноте, но я отвожу глаза.

– Вот это – со швейцаром.

– «Американские авиалинии» не обслуживают клиентов с моими диетическими потребностями, а день был долгий.

– Правда? – Я пристально смотрю на Рамону. – Не знаю, как ты можешь с собой жить.

– Этот Марк, – она едва заметно указывает подбородком назад, на дверь, – воображает себя одиноким волком. Ему двадцать пять, на работу здесь он устроился после того, как его с позором вышибли из французских воздушно-десантных войск. Но прежде он отсидел два года из пяти. Ты не поверишь, какие истории могут случиться во время миротворческих миссий ООН.

Она замолкает и отпивает глоток коктейля, прежде чем продолжить. Ее голос звучит очень сдержанно, едва слышно на фоне квартета:

– Он не поддерживает связь со своей семьей в Лионе, потому что отец вышвырнул его из дому, когда узнал, что он сделал со своей младшей сестрой. Живет один, в комнате над мастерской по ремонту велосипедов. Когда фраер проигрывается и пытается надуть казино, Марка иногда отправляют объяснить ему правду жизни. Марку очень нравится эта работа. Обычно он берет беспроводной перфоратор с тупой насадкой три на восемь. Два раза в неделю он ходит трахать местную шлюху, если у него есть деньги. Если денег нет, он выбирает туристку, которая не против приятно провести время: у них он обычно забирает деньги, но оставляет посадочные талоны. В прошлом году он дважды брал женщин покататься утром на лодке, чему они, вероятно, не обрадовались, потому что были связаны и накачаны рогипнолом. У него есть восьмифутовая лодка, и он знает один заливчик около Норт-Пойнта, где какие-то люди, которых он не знает по именам, платят ему хорошие деньги за каждую женщину, которой никто не хватится. – Она берет меня за руку. – Никто не будет по нему горевать, Боб.

– Ты…

Я прикусываю язык.

– А ты учишься, – сухо улыбается Рамона. – Еще пару недель – и, может, даже научишься.

Я сглатываю желчь.

– Где Биллингтон?

– Всему свое время, – тихонько мурлычет она таким голоском, что у меня холодок пробегает по спине, а затем поворачивается к столу, где играют в баккара.

Посреди стола в форме почки крупье смешивает несколько колод карт. Полдюжины игроков и их спутников следят за ним с наигранной скукой и искренним напряжением: богатые бездельники, двое или трое седых пенсионеров, один парень, похожий на куницу в смокинге, и женщина с резким вытянутым лицом. Я останавливаюсь, пока Рамона объясняет у меня в голове – будто кого-то цитирует:

«„Эта игра похожа на все остальные азартные игры. Шансы банкомета и понтировщика практически одинаковы. Одного тура может быть достаточно, чтобы сорвать банк или проиграть“.[12] Кстати, это Ян Флеминг».

«Кто? Вот этот, носатый?..»

«Нет, автор цитаты. Теорию он знал, но не очень владел практикой. Во время Второй мировой войны он отправлял британских агентов в нейтральные порты, чтобы они там обыгрывали своих противников из абвера и доводили их до банкротства. Не сработало. И даже не думай попробовать такой фортель против Биллингтона».

Крупье поднимает руку и спрашивает, кто держит банк. Кивает остроносая дама. Я смотрю на груду фишек перед ней. Там примерно два годовых бюджета моего отдела. Она не замечает, как я выкатил глаза, так что я быстро отвожу взгляд.

– И что теперь?

Рамона осматривает зал так, будто ищет отсутствующую подругу. Затем она слабо улыбается, берет меня за руку и подтягивает слишком близко к себе.

– Сделай вид, что мы вместе, – шепчет она, продолжая улыбаться. – А теперь смотри внимательно. Банкир играет против остальных понтеров. У нее в коробке шесть колод карт, их перетасовал крупье и проверили все остальные. При свидетелях. А сейчас она…

Остроносая дама откашливается:

– Пять тысяч.

Волна перешептываний среди других игроков, затем одна из пенсионерок кивает и говорит: «Пять», а затем толкает вперед стопку фишек.

– Она открыла игру банком в пять тысяч долларов, – объясняет Рамона. – Это ее ставка. Бодрая старушка приняла ставку. Если бы никто не согласился принять ее в одиночку, понтеры могли бы объединиться, чтобы собрать между собой пять тысяч.

– Я-а-асно, – хмурюсь я, глядя на фишки.

В Прачечной платят по английским расценкам госсектора – если бы мне не предоставили субсидию на съем жилья или Мо бы не работала, мы бы не смогли нормально жить в Лондоне. На столе уже лежит примерно наш месячный совокупный доход, а это только начало. Мне вдруг становится холодно и не по себе. Это вообще не моя стихия.

Остроносая сдает из коробки четыре карты втемную – две бодрой старушке и две себе. Старушка поднимает карты и смотрит на них, потом кладет обратно и стучит по ним.

– Суть игры в том, чтобы собрать в руку девять очков – или как можно ближе к девяти. Банкир не имеет права смотреть свои карты, пока игроки не вскроются. Тузы стоят одно очко, фигуры – ноль, учитывается только последняя цифра в сумме: пять и семь дают два, а не двенадцать. Игрок может сыграть своей рукой или попросить третью карту – вот так – а потом… она вскрывается.

Бодрая старушка открывает свои три карты. Королева, двойка и пятерка. Остроносая не улыбается, когда переворачивает свои карты, чтобы показать две тройки и двойку. Крупье сдвигает к ней стопку фишек. Старушка даже не моргает.

Я не могу оторвать глаз от колоды. Они чокнутые. Вконец рехнулись! Я не понимаю этих игроков. Они что, статистику в университете не учили? Видимо, не учили…

– Давай, – тихо говорит Рамона. – Пошли назад в бар, иначе они начнут гадать, почему мы не играем.

– А почему мы не играем? – спрашиваю я по пути.

– Мне столько не платят.

– Мне тоже, – я стараюсь не отставать.

– А я-то думала, ты работаешь на ребят, которые дали нам Джеймса Бонда.

– Ты отлично знаешь, что если бы Бонд подался на работу в спецслужбы, его бы послали с порога. Нам не нужны франты, которые любят играть в азартные игры и гонять на быстрых машинах, а также думают, что все проблемы можно решить пистолетом, да еще и уходят в самоволку, получив сигнал отмены задания.

– Не может быть! – она выразительно смотрит на меня.

– Ага, – вдруг ухмыляюсь я. – Нужны тихие заучки вроде бухгалтеров: внимание к деталям, никакого воображения и все такое.

– Тихие заучки, которые водят компанию с головорезами из двадцать первого полка ОВС и имеют разрешение на применение оккультных вооружений класса 4 в полевых условиях…

Я, конечно, кое-чему научился в Данвиче, но это не значит, что я умею дышать морской водой, а уж тем более водкой с мартини. Когда я наконец перестаю хрипеть и кашлять, Рамона уже смотрит в другую сторону, немелодично насвистывает и постукивает каблуком по полу. Я пытаюсь испепелить ее взглядом и уже почти сдаюсь, когда понимаю, на кого она смотрит.

– Это Биллингтон?

– Ага, он самый. Шестьдесят два года, но выглядит на сорок пять.

Эллиса Биллингтона сложно не заметить. Даже если бы я не узнал его в лицо по обложке «Computer Weekly», я бы сразу понял, что это большая шишка. На его левой руке висит чудо пластической хирургии в просторном платье, за спиной маячит женщина с дипломатом и в очках в тонкой стальной оправе, от которых так и веет адвокатурой, по бокам шествуют двое громил с проводами за ухом и в форменных смокингах. Стайка юных красоток в коктейльных платьях следует позади, как свита, купающаяся в сиянии славы средневекового монарха. Зловещий швейцар, которого выбрала себе на обед Рамона, уже обхаживает одну из них. Сам Биллингтон может похвастаться безукоризненной прической с благородной сединой, которую будто купил на домашней распродаже у Джона Делореана, а теперь дважды в день кормит сырой печенкой. И при этом выглядит он подтянутым и здоровым – почти неестественно хорошо для своих лет.

– Что теперь? – спрашиваю я, глядя, как парень, похожий на директора казино, бежит навстречу Биллингтону.

– Пойдем поздороваемся.

И прежде чем я успеваю ее остановить, Рамона ракетой устремляется вперед. Я плетусь за ней, стараясь не столкнуться со знатными вдовами и не расплескать коктейль. Но вместо Биллингтона ракета попадает в жертву пластической хирургии.

– Эйлин! – пищит Рамона, врубая режим блондинки. – Божечки, какая неожиданная встреча!

Эйлин Биллингтон – это она – оборачивается к Рамоне, как загнанная в угол гремучая змея, но потом начинает сиять и лучиться:

– Ой, Мона! Вот так так!

За то время, что они кружат, состязаясь в пошлости и щебеча чепуху, придворные яппи уже оккупируют стол для игры в баккара. Я вижу, как адвокатша Биллингтона обменивается несколькими словами со своим клиентом, а затем уходит в сторону служебных кабинетов. А потом ловлю на себе взгляд Биллингтона. Я глубоко вздыхаю и киваю ему.

– Вы с ней. – Он указывает подбородком на Рамону и с сухой усмешкой спрашивает: – Вы знаете, что она такое?

– Да, – моргаю я. – Эллис Биллингтон, я полагаю?

Он смотрит мне в глаза, а чувство такое, будто ударил в живот. Вблизи он вообще не похож на человека. Зрачки у него серо-коричневые и вертикальные: я такое уже видел у ребят, которым пришлось сделать операцию для коррекции нистагма, но у Биллингтона это почему-то кажется более чем естественным.

– Кто вы? – резко спрашивает он.

– Говард… Боб Говард. Столичная прачечная, импортно-экспортный отдел.

Я умудряюсь ловко достать визитку. Он приподнимает бровь и принимает ее.

– Не знал, что вы и здесь работаете.

– О, мы всюду работаем, – говорю я и заставляю себя улыбнуться. – Я вчера посмотрел одну очень интересную презентацию. Моих коллег она буквально зачаровала.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Я отступаю на полшага, но у меня за спиной громко смеются Рамона и Эйлин: некуда бежать от этого змеиного взгляда. Потом он, кажется, принимает какое-то решение и мягко добавляет:

– Но это и не удивительно, верно? У моих компаний столько дочерних филиалов, которые занимаются такими разными вещами, что трудно за всем уследить. – Он с сожалением пожимает плечами – этот жест идет вразрез со всей его манерой держаться, – а потом извлекает улыбку из того ящика, в котором хранит обычно ненужные выражения лица. – Вы приехали сюда ради моря и солнца, мистер Говард? Или любите играть?

– И то и другое. – Я допиваю свой коктейль; за спиной у Биллингтона возникает его адвокатша под руку с директором казино. – Не хочу отвлекать вас от дел…

– Тогда в другой раз, – на миг его улыбка становится почти искренней. Потом он отворачивается. – Прошу меня простить…

И вот я уже смотрю ему в спину. В следующий миг Рамона берет меня под локоть и направляет к открытым стеклянным дверям, ведущим на балкон.

– Пошли, – тихо говорит она.

Придворные преданно столпились вокруг четвертой миссис Биллингтон, которая готовится отмыть часть мужниных денег через его же банк. Я позволяю Рамоне вывести меня наружу.

– Вы с ней знакомы!

– Разумеется, мы с ней знакомы!

Рамона опирается на каменный парапет и смотрит на меня в упор. Сердце у меня заходится, а голова кружится от облегчения от того, что я ускользнул от допроса Биллингтона. Он был предельно вежлив, но, когда он на меня смотрел, я себя чувствовал жучком под микроскопом, которого со всех сторон подсвечивают для изучения могучим и безжалостным разумом: в ловушке, некуда спрятаться.

– Мой отдел потратил шестьдесят тысяч баксов, чтобы устроить это знакомство на сборе пожертвований, устроенном одним конгрессменом две недели назад. И все, чтобы она узнала меня сегодня. Ты же не думал, что мы сюда прилетели с бухты-барахты?

– Никто меня о таких вещах не предупреждает, – жалуюсь я. – Приходится работать на ощупь!

– Не парься, – говорит Рамона с внезапным снисхождением, будто я щенок, который напрудил посреди ковра в гостиной. – Это все часть процесса.

– Какого процесса?

Я смотрю ей в глаза, пытаясь игнорировать влияние чар, которые навязчиво подсказывают, что это самая прекрасная женщина, какую я видел в жизни.

– Процесса, о котором я не могу тебе говорить. – Это что, искреннее сожаление в глазах? – Прости.

Она опускает веки, я инстинктивно тоже смотрю вниз и упираюсь взглядом в вырез ее платья.

– Отлично, – горько говорю я. – Значит, у меня начальник разведпункта чокнутый, как селедка, неполный инструктаж и азартный миллиардер в придачу. А ты не можешь мне объяснить, что надо делать?

– Не могу, – отвечает Рамона – тихо и безнадежно.

А потом вдруг наклоняется вперед, обнимает меня руками, утыкается подбородком мне в плечо и начинает беззвучно плакать. Это последняя капля. Меня пытались сожрать зомби, меня подкалывал Брейн, меня отправили на Карибы, меня инструктировал во сне Энглтон, меня представили богачу с глазами ядовитой рептилии, меня отчитывал старый спивающийся шпион, но это все часть работы. А вот это – нет. Нет такой инструкции, которая предписывала бы, что делать, когда сверхъестественный жуткий душеед, замаскированный под прекрасную женщину, начинает рыдать у тебя на плече. Рамона тихо всхлипывает, а я просто стою, парализованный нерешительностью, неуверенностью в себе и джетлагом. Наконец я делаю единственное, что приходит в голову, и обнимаю ее за плечи.

– Ну, ну… – бормочу я, потому что не знаю, что еще сказать. – Все будет хорошо. Так или иначе.

– Не будет, – хлюпает носом Рамона. – Ничего не будет хорошо. – Она отстраняется. – Мне нужно высморкаться.

Я понимаю намек: отпускаю ее и отступаю на шаг.

– Если хочешь поговорить…

Она вытаскивает из сумочки пачку бумажных салфеток и аккуратно прикладывает одну к глазам.

– Поговорить? – фыркает она, а затем усмехается; мои слова ее явно позабавили. – Нет, Боб, я не хочу поговорить. – Рамона сморкается. – Ты для этого слишком милый. Иди спать.

– Для чего слишком милый?

Эти ее мрачные намеки уже становятся утомительными, но меня огорчает и смущает другое: я будто сдавал какой-то экзамен и провалил его – и даже не понял, по какому предмету меня проверяли!

– Иди спать, – повторяет она уже с нажимом. – Я еще не ела. Не искушай.

Я поспешно отступаю через все казино. На обратном пути я прохожу через отдельный зал, где стоят игровые автоматы. Я прохожу мимо Пинки – по крайней мере, я на 50 % уверен, что это Пинки, – который чуть не поднял бунт среди пенсионеров, потому что сыграл с каждым автоматом в ряду и на каждом крупно выиграл. Меня он, кажется, не заметил. Ну и ладно: мне сейчас не до досужей болтовни.

Черт, я умом понимаю, что это все эффекты чар третьего уровня, но я не могу перестать думать о Рамоне – а Мо прилетает уже завтра.

6: Чарли Виктор

Я умудряюсь добраться до своего номера в отеле, не заблудившись, не уснув стоя и даже не заглянув в собственный скринсейвер. Некоторое время я полулежу в кресле, но по телевизору показывают только старый приключенческий фильм с Джорджем Лэзенби, под такое я точно усну. Поэтому я вешаю на дверь табличку «Не беспокоить», раздеваюсь и ложусь спать.

Засыпаю я почти сразу, но покоя нет: я в чьей-то голове, и мне это очень не нравится. В прошлый раз пожилой инженер из Дюссельдорфа, который склеил светловолосую проститутку, был печален и даже немного жалок; на этот раз мне мерзко. Я (нет, он – я стараюсь отделить себя от него) каждый день перед работой хожу в качалку рядом с казино, и там я не только выжимаю штангу и бегаю на дорожке. Я тренирую связки с заломами, ударами руками и ногами, и от этого внутри поднимается такой же теплый чувственный восторг, какой охватывает меня, когда я метелю какого-нибудь идиота, который попался под руку. Мне уже позвонил клиент, и я собираюсь уходить с работы, чтобы поискать ему заказанный товар, когда из зала выходит та американская принцесса и – кто бы мог подумать… Это она мне авансы отпускает? Она где-то потеряла богатого ботана, с которым пришла, – скатертью дорожка; придется, видать, отвезти ее домой, а это значит… да, она сгодится. Две лузы одним шаром, так сказать. Точнее, двумя шарами в моем случае. Только она же посетительница – нужно быть осторожным. Так что я ей улыбаюсь и любезничаю, а она хихикает, потом я предлагаю угостить ее выпивкой, а она соглашается, и я ей назначаю встречу в баре «Сансет-Бич», обещаю показать город. Она удаляется, вихляя бедрами, а я ухожу и быстро заканчиваю дела.

Пора проложить еще одну дорожку Чарли в уборной.

Сдав смену, я перехожу дорогу и чувствую приход. Я снова царь горы, по моим жилам струится холодное пламя, как тогда, в деревне под Бужумбурой, когда мы с Жаком поймали пацана на воровстве, и мы… Воспоминание проскальзывает мимо, как кусок сала, только эхо запаха крови и фекалий, отзвуки криков в ушах – и я опять чувствую горячее напряжение, будто молния ищет путь на землю. Секс – это поможет.

Если только она не начнет ломаться.

Она ждет меня у стойки, ножки скрестила, на лице надежда. Щечки пухлые, губки как… Я выкатываю улыбку, покупаю ей выпить и болтаю. Она улыбается и задает вопросы, чтобы выяснить… ха! Она хочет знать, нет ли у меня постоянной девушки, пилотка тупая. В общем, я ей рассказываю, что моя Элоиза погибла в аварии два года назад, и с тех пор я по ней скорблю.

Ну, дура, купилась на это, вопросы мне задает, сочувствует. Думаю, завтра я ее сдам человеку заказчика на Анс-Марсель, но сперва мы с ней повеселимся. Я корчу из себя скромного парня, который только для нее открывается, потому что половина сучек хотят, чтобы их жестко отымел совершенно незнакомый мужик, им только нужно сначала убедить себя, что он тонкий и чувствующий, чтобы выключить предохранители. В какой-то момент она начинает на меня смотреть с отвисшей челюстью, даром что слюни не пускает, так что явно пора. Я ее приглашаю к себе, и она соглашается.

Мы идем пешком – тут всего три квартала, – а она и глазом не моргнула на кучи мусора и закрытые ставни. Мы поднимаемся, я открываю дверь, а когда оборачиваюсь, чтобы втащить ее внутрь, она меня лапает! Обычно на этом этапе они все холодеют и начинаются отмазки, но на этот раз все идет как по маслу. У меня, конечно, стояк, и когда она меня целует, я обхватываю ее и начинаю задирать юбку. Рофинол в холодильнике, умней было бы сперва его ей дать, но какого черта, она и так вроде очень не против. Этой точно хочется жесткого секса – жалко, конечно, что она не знает про клиента, но тут уж что – жизнь такая. Я беру ее на руки и несу внутрь, захлопываю ногой дверь, а потом бросаю ее на постель и сам валюсь сверху. И что самое забавное, она не возражает, не отбивается, и сердце у меня заходится, а голова между ее ног, влажное мясо, теплое мясо, будто она и не знает, что отец сказал, что так нельзя, никогда так легко не давалось, и нельзя, чтобы она потом болтала, хоть она меня за плечо укусила и сосет, и – ох, отец, в груди больно…

Я открываю глаза и пялюсь на потолок отеля, пока не замедляется сердцебиение. У меня опять эрекция, я замерз на мокрой простыне, и чувство такое, будто меня сейчас стошнит.

– Рамона! – хриплю я, потому что горло у меня еще плохо работает со сна.

«Этот ублюдок просто скопытился на мне! – Я больше не чувствую его сознание, но он лежит на ней сверху, все еще спазматически подергиваясь, и я чувствую на языке ее отчаяние и страх. – У него, кажется, слабое сердце оказалось, лишнюю дорожку занюхал. Помоги мне кончить, Боб!»

«Что?..» – Тут я понимаю, что держусь за свой пенис, и отдергиваю руки так, будто они аджикой вымазаны.

«Помоги мне кончить! Пожалуйста!»

Теперь и я чувствую ее суккуба, будто черную воронку пустоты за фоном сознательных мыслей. Ничего человеческого в нем нет, ничего теплого – только сама смерть, не краткое забытье оргазма, а его полная противоположность – ледяная и полая, но алчущая жизни. Пустоту нужно наполнить, суккуб требует жертвы, и она выбрала Марка, но тот слишком рано преставился, и теперь…

«Ему нужна маленькая смерть в пару к большой, и чем дольше ты тянешь, тем он голодней, – заполошно говорит Рамона. – Если ему ее не дать, он меня сожрет, и тебе это может показаться хорошей мыслью, но только если ты забыл, что мы с тобой запутаны…»

«Но я…» – Я же хочу Мо, да? Правда? Мо не прячется за чарами. Мо не ест людей, как секс-вампир. Мо не убийственно роскошная блондинка, она просто Мо, и мы с ней, наверное, рано или поздно поженимся, и мне стыдно и страшно, потому что Мо не поймет того, о чем меня просит Рамона.

«Никаких но! – Я чувствую возбуждение Рамоны, а за ним – подступающую волну страха. – Господи, Боб, сделай же что-нибудь! Помоги мне!..»

Она такая маленькая и беспомощная перед пустотой демонического голода, и Мо здесь нет, да и самой Рамоны тоже. Я чувствую пустой голод, стараюсь от него отгородиться, но я нужен Рамоне. Она балансирует на грани оргазма, голод ждет ее, и если она встретит его одна, то живой не вернется. Я не могу так поступить.

Или могу?

«У меня нет допуска на сексуальную магию», – говорю я, скрипя зубами.

Но Рамона посылает мне тактильную картину себя: теплая тяжесть на груди, голова Марка болтается из стороны в сторону, набухшая, растянутая членом мертвеца вульва, сладостное чувство близости к чудовищному небытию, чувство, с которым балансируешь на краю пропасти, – и я хватаюсь за него и начинаю отчаянно двигать рукой, потому что я все еще на взводе от отзвуков ее секса. Роковое предчувствие тут же отступает, а затем происходит нечто неожиданное – Рамона кончает, совершенно неожиданно для меня.

Ее оргазм все длится и длится, и я уже почти готов просить пощады. Наконец чувственные волны спадают, и она уже просто задыхается под остывающим трупом Марка. Остаточное тепло наполняет ее жизнью – и она ему радуется.

«Спасибо, – с чувством говорит Рамона, и я даже не сразу понимаю, говорит она это мне или мертвому серийному насильнику. – Если бы ты не подключился, он бы меня наверняка прикончил».

Голова трупа покачивается у нее на плече, с губы свисает ниточка слюны. Рамона отталкивает его.

«Тебе тоже было хорошо?» – спрашивает она и нежно целует мягкие, безответные губы.

У меня по коже бегут мурашки.

«А тебе-то как понравилось», – говорю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Но уже поздно.

«Тебе тоже нравится есть, но ты же это не ради удовольствия делаешь, – огрызается Рамона. – И не надо рассказывать, будто тебе самому не понравилось».

Я ежусь от ее злости. Что скажет Мо, когда узнает? Это же не секс – нет, это просто одновременный оргазм с согласным и взрослым человеком, подсказывает язвительная совесть. Черт, какой переплет. Я вскакиваю и шаркаю в ванную для поздней встречи с душем.

«Эй, а как же я?» – возмущается Рамона, пытаясь сдвинуть с себя пустую оболочку своей жертвы.

«Я не хочу сейчас об этом говорить», – бурчу я и откручиваю кран. Чувствую себя грязным.

«Все вы, мужики, такие…»

«На себя посмотри! Вот уж образец для подражания! – Я делаю воду обжигающе горячей, а потом прикусываю язык и становлюсь под струю. – Ты ко мне в штаны хотела забраться, верно?»

«Тебе уже говорили, что ты сволочь, обезьяныш? Если бы я тебя хотела – получила бы прямо там, на балконе в казино, а я чуть не погибла в этом клоповнике».

Она пытается привести одежду в относительный порядок. Марк лежит на полу рядом с кроватью. Она резко бьет его ногой так, что у меня болит ступня, и я вдруг понимаю, что она дрожит от адреналина, вызванного смертельным страхом.

«Скотина!»

Она и вправду напугана – это ехидно подсказывает моя совесть; она уже пару минут гундит, но расслышал я ее голос за шумом в голове только сейчас. Зачем Рамоне врать? Я сглатываю подступившую к горлу желчь. Я ей нравлюсь. Черт знает чем. Заставляю себя придумать какое-то извинение.

«Я больше обычного сволочь, когда сильно пугаюсь».

Звучит слабо, учитывая последующее молчание, но я не знаю, что еще сказать.

«Это точно, – сухо говорит она. – Иди спать, Боб. Сегодня я тебя больше не побеспокою. Сладких снов».

Я просыпаюсь от того, что утренний свет бьет мне в лицо. Одна рука у меня вытянута вдоль кровати, а другая обнимает кого-то за плечо. «Какого черта?» – смутно думаю я.

Это Рамона. Свернулась рядом со мной поверх одеяла и спит, как младенец. На ней по-прежнему вечернее платье, волосы спутаны. У меня перехватывает дыхание от страха, похоти или вины – или от всех этих чувств одновременно: от виноватой, боязливой похоти.

Я никак не могу решить, чего хочу: отгрызть себе руку у плеча или предложить ей сбежать вместе в закат. В конце концов находится компромисс. Я сажусь, медленно вытаскиваю из-под нее руку.

– Какой тебе кофе?

– А? – открывает глаза Рамона. – А… Привет.

Вид у нее озадаченный.

– Где я?.. Ой. – Легкое раздражение в голосе. – Черный. И крепкий.

Она зевает, а затем переворачивается и начинает садиться. Снова зевает.

– Мне нужно воспользоваться твоей ванной комнатой.

Вид у нее недовольный, и дело не только в потекшей косметике: она почему-то выглядит старше, уже не такой нечеловечески совершенной. Чары на месте, они скрывают ее настоящий облик, но то, что я вижу сейчас, уже не окутано туманом навеянных эмоций.

– Да, конечно.

Я подхожу к кофеварке и начинаю тыкать в нее тут и там, чтобы понять, куда засунуть пакетик с кофе. Голова у меня идет кругом.

– Как ты сюда попала?

– А ты не помнишь?

– Нет.

– Ну и я тоже не помню, – говорит она, закрывая дверь.

Через минуту я слышу звук бегущей воды и слишком поздно понимаю, что мне тоже нужно в ванную.

Ну обалденно. Значит, было вот это, не знаю, как назвать, с хищником, Марком – и ей была нужна моя помощь, – об этом я пытаюсь не думать. По крайней мере, это я помню. Но как же она сюда попала?

Я запускаю кофеварку и включаю планшет.

Он лежит там, где я его поставил прошлой ночью – в прямой видимости от двери и окна, – а скринсейвер по-прежнему работает. Я задерживаю на нем взгляд чуть дольше, и заклятье пытается укусить меня между глаз, но промахивается. Хорошо. Затем я проверяю другие защитные чары, которыми я укрепил дверь, быстро открываю ее и забираю табличку «Не беспокоить». На задней стороне таблички поблескивает серебристая диаграмма, нанесенная проводящим красителем с каплей крови. Она по-прежнему заряжена: если кто-то, кроме меня, попытается пройти за нее, его ждет неприятнейший сюрприз. Наконец, когда кофеварка начинает шипеть и булькать, я проверяю печать на окне. Мой мобильник (настоящий, «Трео» с пакетом ПО на Java, клавиатурой и всеми причиндалами, а не замаскированный пистолет) по-прежнему стоит на месте.

Я оглядываюсь по сторонам, а затем качаю головой. Ни в стенах, ни на потолке не видно дыр, а значит, Рамона сюда проникнуть не могла – номер защищен так, как только можно защитить номер в отеле. Все, как любит Энглтон: даже муха не пролетит.

– Не то чтобы я тебя торопил, но мне тоже нужно в туалет, – сообщаю я двери.

– Сейчас-сейчас! Я почти готова, – раздраженно отвечает Рамона.

– Ты уверена, что не помнишь, как сюда попала? – добавляю я.

Дверь открывается. Она подновила чары и снова выглядит той холеной, убийственной фотомоделью, которую я впервые увидел в баре «Лагуна», – только глаза другие. Старые и усталые.

– Что ты помнишь о прошлой ночи? – спрашивает Рамона.

– Я… – Пауза. – В смысле, после встречи с Биллингтоном? Или после того, как я ушел из казино?

– Мы ушли вместе? – хмурится она.

– А ты не…

Я прикусываю язык и смотрю на нее. Как же ты вошла в мой номер? Может, это побочный эффект фатумного запутывания – мои заклятья нас не различают.

– Мне снился очень странный сон, – говорю я и протягиваю ей кофе.

– У-ди-ви-тель-но! – фыркает Рамона, принимая чашку. – Но это ничего не значит.

– Не значит…

Я резко останавливаюсь.

– Мне снилась ты, – неохотно продолжаю я; мне очень сложно подобрать слова. – Ты была с каким-то парнем, которого подобрала в казино.

Она спокойно смотрит мне в глаза.

– Я тебе снилась, Боб. Во сне происходит такое, чего не бывает в реальной жизни.

– Но он умер, когда ты была с ним в постели…

– Боб? – Глаза у нее зеленовато-голубые с золотыми проблесками, подведены так, чтобы казаться огромными и невинными, но сейчас они глубже (и куда холоднее) арктического озера. – Хоть раз в жизни заткнись и послушай меня, ладно?

Она владеет Голосом. Я вдруг обнаруживаю, что прижался спиной к стене и не помню, как сюда попал.

– Что?

Primus[13], наши судьбы запутаны. Я с этим ничего не могу поделать. Если ты ушибешься, мне больно; если я тебя ругаю, ты бесишься. Но ты совершаешь большую ошибку. Потому что, secundus[14], тебе приснился странный сон. И ты сразу заключил, что эти факторы связаны, что то, что тебе приснилось, произошло со мной. И знаешь что? Это не обязательно так. Корреляция не означает причинно-следственную связь. – Она протягивает руку и тыкает меня ногтем в грудь. – Сейчас ты немного расстроен тем, что увидел во сне. И тебе нужно хорошенько подумать, прежде чем задать следующий вопрос, потому что ты можешь спросить, была ли какая-то связь между твоим странным сном и тем, что я делала прошлой ночью, – или можешь просто сказать себе, что съел слишком много бутербродов с сыром на ночь, вот и приснилась ерунда, и на том конец. Это понятно? Мы с тобой запутаны, но ближе нам сходиться не обязательно.

Рамона стоит и явно ждет ответа. Ее взгляд не дает мне сдвинуться с места. Я слышу стук собственного сердца. Я не знаю, я правда не знаю, что делать! Голова идет кругом. Что же, мне просто приснился вчера похабный сон? Или Рамона высосала душу серийного насильника из тела, а потом использовала меня для сексуальной магии, чтобы утолить голод своего демона?.. А хочу ли я знать правду? На самом деле?

Я чувствую, как мои губы шевелятся без моего осознанного решения:

– Спасибо. И, если ты не против, я пока что отзываю свой вопрос.

– Еще как против. – В ее глазах, как отблеск далекой молнии, сверкает какая-то непонятная эмоция. – Но обо мне не беспокойся, я привыкла. После завтрака все будет в порядке. – Она опускает взгляд. – Боже, полосатая пижама. С самого утра.

– Ну послушай, у меня больше ничего нет, лучше так, чем спать в смокинге. – Я приподнимаю бровь, глядя на ее платье. – Тебе придется отнести его в химчистку.

– Что, правда? – Она отпивает глоток кофе. – Спасибо за совет, обезьяныш, сама бы я никогда не догадалась. Допью и уйду к себе. – Еще глоток. – Есть планы на сегодня?

Я задумываюсь.

– Мне нужно связаться со своей группой поддержки и отправить рапорт в штаб. А потом я должен зайти к портному. А потом… – Кусочек сна не хочет уходить из памяти. – Говорят, на Анс-Марсель чудесный пляж. Думаю, погуляю там немного. А что ты?

Завтракаю я на балконе, с которого открывается вид на белый пляж, и пытаюсь не ежиться каждый раз, когда очередной самолет заходит на посадку в аэропорт Принцессы Юлианы. Когда я добираюсь до половины круассана, который просто тает во рту, у меня звонит телефон.

– Говард!

– Слушаю.

У меня холодеет в животе – это Гриффин.

– Двигай сюда, живо. Тут ситуация.

Черт!

– Какая ситуация? И куда двигать?

– Не по телефону.

Он скороговоркой надиктовывает мне адрес, где-то рядом с Муллет-Бич…

– Ладно, буду через полчаса.

– Уж поторопись!

Он вешает трубку, а я остаюсь пялиться на телефон в руке так, будто он превратился в мертвого слизняка. Хорошенькое начало дня: Гриффин себе придумал что-то особенное. Мотаю головой. Будто у меня без него было мало проблем.

Я уже почти переключился на местное время. Адрес, который мне дал Гриффин, удается найти не сразу. Это летний домик: белые дощатые стены и деревянные ставни на окнах, выходящих на дорогу над береговой линией. Когда я подхожу к нему, температура уже подбирается к тридцати градусам. Я уже собираюсь постучать, как вдруг оказываюсь лицом к лицу с Гриффином.

– Заходи! – рычит он, хватая меня за пиджак. – Живо!

Глаза у него красные, на подбородке щетина, во взгляде нервное возбуждение.

– Произошло что-то плохое?

– Да уж.

Я иду за ним в заднюю комнату. Окна закрыты ставнями, вдоль стены стоит ряд больших пластмассовых ящиков, а на столе развал электроники. Через несколько секунд я понимаю, что смотрю на неуклюжую электродинамическую установку и системный блок Вульпис-Теслы: его, кажется, собрал какой-то безумный извращенец, который любил мучить кур, но на самом деле это просто инструмент для вызова малых кошмаров. Судя по виду Гриффина, старый шпион его собирал и прикладывался к бутылке последние двенадцать часов – и это сочетание меня не слишком радует.

– Я получил депешу из штаба. Враг не дремлет – прислали сюда одного из своих боулеров!

– А крикет-то тут при чем? – смутившись, спрашиваю я: утро еще слишком раннее, и я плохо соображаю.

– А кто говорил о крикете? – Гриффин быстро уходит в другой конец комнаты и начинает там возиться с бакелитовой панелью, которая служит для конфигурации пыточной камеры для кур. – Я сказал одного из боулеров, а не из команды по крикету.

– Погодите, – я потираю глаза. – Как давно вы здесь?

Он оборачивается:

– Девятнадцать лет, если для тебя это что-то значит, хлюпик! Ох, молодежь…

– Сленг меняется, – пожимаю плечами. – Я об этом говорю.

– Пф! – Гриффин выпрямляется и вздыхает. – Сегодня утром я получил «молнию» от Метеослужбы: Чарли Виктор в городе. Это один из их лучших убийц, работает на взвод «Эхо» – это мы его так называем, не они: никто понятия не имеет, как выглядит внутреннее устройство Черной комнаты. И обычно мы таких предупреждений не получаем, потому что первое предупреждение от Чарли Виктора заключается в том, что ты просыпаешься мертвым.

– Ого. – Я хватаю стул и тяжело плюхаюсь на него. – Когда он приехал?

– Вчера, когда ты дрых, – огрызается Гриффин. – Ну?

– А мы знаем, кто его цель?

– Метеослужба говорит, она как-то связана с твоим заданием, с этим миллиардером.

– Метеослужба…

Я замолкаю. Как бы тактичнее высказать свое мнение о нашем Прогностическом отделе? На всякий случай: а то вдруг у Гриффина есть сестра-цыганка, которая только и делает, что пялится в хрустальный шарик и работает на Прогностику.

– У Метеослужбы очень… своеобразная репутация.

Которая заключается в том, что они фатально ошибаются примерно в тридцати процентах случаев – чего еще ждать от кучи веб-камер, направленных на хрустальные шары с генератором случайных чисел, – и оказываются правы едва ли наполовину в пятидесяти процентах случаев, то есть выдают результаты даже хуже настоящего гидрометцентра. Мы их совсем не сбрасываем со счетов только потому, что примерно в одном случае из пяти они срывают банк – и тогда от их предсказаний зависит жизнь и смерть. Но пресловутые тридцать процентов дали нам восхитительное и невидимое химическое оружие в Ираке, Фолклендскую войну («осложнений не предвидится»), а если оглянуться дальше в прошлое – британскую лунную экспедицию 1964 года[15].

– Метеослужба берет данные по движению в ЦПС и сверяет корреляцию по проверенным данным агентурной разведки, – зловеще говорит Гриффин. – Надежней не бывает. Какие последствия это имеет для твоего задания?

– Мне нужно поговорить с Энглтоном. Я думал, на это дело у нас есть договоренность, но если это точные данные, ставки отменяются. – Я смотрю на контур ВТ. – А зачем тут куродер?

– Необходимая предосторожность, – задумчиво косится на меня Гриффин. – На случай, если Чарли Виктор решит сюда заглянуть. И чтобы прикрыть твой джентльменский набор.

Он кивает на коробки в углу.

– Ага. А моя группа поддержки?

– Я вызвал их на встречу полчаса назад. Должны уже подъехать…

И ровно в этот момент раздается стук в дверь. Я направляюсь к ней, но меня опережает Гриффин, отталкивает с дороги и поднимает палец к губам. Затем извлекает из пиджака старенький револьвер и прячет его за спину, поворачивая ручку. На пороге стоит Брейн в темных очках и кричащей гавайской рубашке.

– Дарова, Боб! – кричит он, не обращая внимания на Гриффина.

На крыльце у него за спиной маячит Борис.

– Входите, – негостеприимно командует Гриффин. – Не толпитесь там!

– А где Пинки? – спрашиваю я.

– Машину твою перегоняет в отель.

Беспечно посвистывая, Брейн проходит мимо Гриффина, а затем останавливается, заметив Вульпис-Теслу.

– Давненько я их не видал! – Он сгибается над приборной доской. – Ой, тут же все не так подключено…

– Отставить! – ревет Гриффин так, будто сейчас взлетит на потолок. – Не смей ничего тут трогать, или я…

– Мальчики, не ссорьтесь, – устало кривится Борис.

– Мне нужно позвонить Энглтону, – вставляю свои два пенса я. – И подобраться ближе к цели. Давайте не будем отвлекаться? Что мы знаем о приезде Биллингтона? Я не ожидал, что он окажется здесь так скоро.

– Биллингтон здесь? – хмурится Борис. – Плохие вести. Как?

– Вчера прилетел, – я кошусь на Гриффина, но тот поджал губы и явно ничего объяснять не намерен. – Я с ним пересекся, но кратко. Мы знаем, где его яхта? Или его расписание? – спрашиваю я напрямую у Гриффина, и тот насупливается.

– Его яхта «Мабузе» стоит на якоре в море у Норт-Пойнта: он почему-то не стал швартоваться у Мариго. На острове у него есть вилла на Маунт-Парадиз, но я считаю, что ты его найдешь на яхте. – Гриффин складывает руки на груди. – Думаешь нанести ему визит?

– Просто размышляю.

Я бросаю взгляд на стену, где кто-то прикрепил большую карту острова. Норт-Пойнт находится на другом конце Сен-Мартена от Махо-Бич (и от казино). Там, наверное, километров пятнадцать – больше, если добираться по морю.

– Я пытался понять, как он попал сюда вчера вечером.

– Просто прилетел, – цедит Гриффин с таким лицом, будто раскусил лимон. – И называть это чудище яхтой – это как называть Боинг-777 этажеркой.

– А насколько она большая? – уточняет Брейн.

– Морская разведка знает. – Гриффин подходит к серванту и достает бутылку тоника. – Учитывая, что она в прежней жизни была русским сторожевым кораблем проекта 11351.

– Ого-о! А мне дадут на нем покататься? – говорит Пинки, который каким-то чудом просочился внутрь незамеченным. – Лови, Боб!

И он бросает мне ключи от машины.

– То есть вы хотите сказать, что у Биллингтона есть военное судно?

Я тяжело опускаюсь на стул.

– Нет, я хочу сказать, что его яхта была военным судном. – Гриффин наполняет стакан и отставляет бутылку, лучась при этом зловещим весельем. – Если быть точным, большим противолодочным кораблем проекта «Нерей», поздняя модель с вертолетным ангаром и системой вертикального пуска. Несколько лет назад у русских было туго с деньгами, и они продали его Индии, а индийцы его тоже продали, когда заказали первую серию собственных эсминцев с ПЛУРС. Наверняка орудия и СВП сняли перед продажей, но двигатели и вертолетную площадку оставили, так что корабль может развивать скорость около сорока узлов, если капитан куда-то торопится. Биллингтон потратил целое состояние на то, чтобы превратить его в одну из самых больших и шикарных яхт в мире, а в бывших шахтах запуска ядерных ракет устроил бассейн.

– О боже. – Я, конечно, не собирался нырять с аквалангом и плыть на яхту (я знаю о дайвинге достаточно, чтобы предположить, что я, скорее всего, просто утону), но, когда Энглтон говорил о яхте, я себе никак не представлял военное судно. – Для чего же ему такой корабль?

– Для разного, – ухмыляется в усы Гриффин. – Говорят, отлично подходит для катания на водных лыжах. А если без шуток, то он может оказаться где угодно в Карибском бассейне за двенадцать часов. Вертолетом в Майами, быстрый рейс по морю, вертолетом в Гавану, и никто ничего не узнает. Навещаешь своих банкиров на Большом Каймане, развлекаешь заезжих миллиардеров, проводишь секретные совещания, а мы за тобой даже уследить не можем без помощи ВМФ.

Я уже начинаю различать карты у него в рукаве.

– К чему вы клоните?

– К чему клоню? – буравит меня взглядом Гриффин. – К тому, что я знаю куда больше о том, что происходит на моем участке, чем вы все вместе взятые или эти клоуны в штабе. И я бы хотел, чтобы вы все свои безумные планы сверяли со мной, прежде чем воплощать их в жизнь, а то ведь ногу сломите. Тебе, может, наплели в отделе кадров, что я тут в почетном отпуске, а ты отчитываешься непосредственно Энглтону, но стоит учитывать такую вероятность, что в отделе кадров собственную задницу от катамарана отличить не смогут без карты, перископа и банки вазелина.

На эту приманку клюет Борис:

– Не имею права высказываться о работе отдела кадров!

Пинки громко фыркает. Я пожимаю плечами:

– Ладно, я буду сверять свои безумные планы с вами, если вы мне поможете советом. Но, если вы не против, мне нужно поговорить со своим контактом. – И еще мне по-прежнему нужно позвонить Энглтону – кто только рассказал Гриффину про его манию все контролировать лично? – Затем мне нужно забрать одежду и выхлопотать себе приглашение на борт… Как, вы сказали, называется эта яхта?

– «Мабузе», – повторяет Гриффин. Щека у него подергивается. – В городе Чарли Виктор. Ты должен принять меры предосторожности.

– Разумеется. – Если этот дед думает, что меня так просто напугать, его ждет сюрприз. – Борис, есть какие-то свежие сводки?

– Пока нет, – качает головой Борис.

– Ладно, тогда я пошел.

И, прежде чем Гриффин успевает открыть рот, я вылетаю за дверь.

Мне нужно собраться с мыслями, поэтому сначала я иду к портному, адрес которого мне дали еще в Дармштадте. Полчаса я блуждаю среди дешевых забегаловок, туристических магазинчиков и стендов с бесплатными пробниками косметики, а потом наконец нахожу нужное место. Еще через полчаса я уже в своей комнате разворачиваю… «Что это за хрень?» – озадаченно спрашиваю я себя. Кто бы это ни заказал, он либо понятия не имел, что я обычно ношу, либо в гробу видел мои предпочтения.

Легкий костюм, несколько рубашек, набор галстуков (я загоняю их в шкаф и запираю, чтобы эти опасные твари не выползли и не задушили меня ночью), а надеть из всего этого можно разве что спортивную рубашку и пару летних брюк. И они вообще не в моем стиле – они даже не черные! Вот дерьмо! Я вылетел из Дармштадта в одном только деловом костюме и с казенной туалетной сумкой, так что либо это, либо ничего. Я делаю, что могу, и в итоге выгляжу как второсортная пародия на собственного отца. Я сдаюсь. Нужно будет просто купить себе одежду, как только я найду дешевый Интернет. Может, «Think Geek» отправит мне посылку авиапочтой? Я беру телефон (не дурацкий телефон-пистолет, а надежный и понятный электронный девайс) и спускаюсь на парковку. Побродив среди пикапов и спортивных машин, нахожу свой смарт. Я смотрю на него, а он смотрит на меня в ответ – с издевкой. У него даже крыши откидной нет.

– Кто-то об этом пожалеет, – ворчу я, пристегиваясь.

А затем – момент истины: пора поехать навстречу тени призрака сна, проверить, не ждет ли кто в Норт-Бэй Марка с телом жертвы.

Уже очень жарко, солнце увлеченно выжигает голубой свод неба. Я кое-как выезжаю из Махо-Бэй на дорогу, ведущую к северной оконечности острова. Ощущения на этой дороге настолько отличаются от немецкого автобана, насколько это вообще возможно на четырех колесах, чему я несказанно рад. Дорога узкая, огражденная и размеченная кое-как, она петляет, забираясь все выше по склонам Маунт-Парадиз. Мимо проносятся многочисленные указатели на туристические пляжи, яркие вывески сувенирных лавочек и ресторанов… видно, что это главная дорога курорта. Примерно полчаса я плетусь за стайкой такси и прокатных седанов, а потом мы оказываемся по другую сторону горы. Дорога заканчивается чем-то вроде тупика в долине между двумя холмами, и я останавливаюсь возле указателя, чтобы осмотреться. На щите написано: «Анс-Марсель». В тени пальм виднеются несколько магазинчиков и маленьких гостиниц. Внизу я вижу сверкающий белый пляж, россыпь загорающих туристов, а дальше – море. Примерно в ста метрах оттуда покачивается роща мачт – там расположился причал. Похоже, пора выйти из машины и прогуляться.

Я выхожу и чувствую, что на мне слишком много одежды: большинство местных обитателей одеты так, что уместно смотрятся в шлепанцах и сандалиях. Приморский рай, форменная идиллия, где можно обгореть и набрать полные туфли песка. И все такие спортивные! А я – обычный бледный офисный планктон, а этой модели кубики на пузо не ставят – это непозволительная роскошь! Я плетусь по дорожке к причалу и чувствую себя пятисантиметровым карликом. И очень надеюсь, что я ошибся, что никого там нет и я смогу вернуться в номер и списать все на дурацкий кошмар, вызванный водкой и сменой часовых поясов.

Всего три пирса, к которым с обеих сторон пришвартованы парусные суденышки; у внешнего края покачиваются на волнах два туристических моторных катера. На одном из них возятся двое мужчин, поэтому я подхожу к причалу, чтобы рассмотреть их получше.

– Бонжур, – говорит мне один из них. – Вам что-то нужно?

– Возможно.

Я смотрю в море. На бетонном столбе неподалеку сидит явственно мертвая по виду чайка и смотрит на меня каменным взглядом. Следит за мной… Мне вдруг приходит в голову, что приехать сюда в одиночку – это, наверное, не лучшая идея, если Биллингтон не любит любопытных и, как сказал Энглтон, в игре.

– Здесь стоит лодка с «Мабузе»?

– Я думаю, вам лучше найти для расспросов кого-то другого, – улыбается он, но только губами: глаза у него жесткие. В руках он держит молоток и большое зубило.

– А почему? Там твои друзья? – Я чувствую отчетливое покалывание в кончиках пальцев и легкий привкус горечи на языке: мои защитные заклятья реагируют на что-то рядом. Мистер Молоток мрачно смотрит на меня. Он примерно моих лет, но сложен как бык и загорелый до черноты. – Или наоборот?

– Нет.

Он отворачивается и сплевывает за борт.

– Пьер… – начинает второй и очень быстро выдает несколько фраз на французском с таким диким акцентом, что я не могу ничего разобрать.

Ему уже за сорок, волосы редеют, перец в бороде: натуральный просоленный моряк на пристани. Образ портят только его футболка с Микки-Маусом и голубые пластиковые сандалии. Пьер – мистер Молоток – подозрительно разглядывает меня. Потом отворачивается и смотрит куда-то в сапфировую морскую даль.

Я тоже смотрю туда. На расстоянии примерно километра от берега виднеется военное судно: длинное, низкое и поджарое, с высокой башней палубных надстроек. Только через несколько секунд я понимаю, что оно неправильного цвета – идеально белое, а не темно-серое в духе всех других местных кораблей.

Я снова оборачиваюсь к причалу. Проклятая чайка продолжает на меня пялиться, глаза у нее молочно-белые, как… Черт побери…

– Ты знаешь парня по имени Марк из Махо-Бич? – спрашиваю я.

Явно попал в цель. Пьер резко поворачивает голову ко мне и тревожно поднимает зубило, а чайка открывает клюв. Я достаю телефон.

– Улыбнись в камеру, птичка!

Чайка осуждающе смотрит на мой смартфон, а затем сваливается с насеста и мертвым грузом падает в воду. В буквальном смысле мертвым, потому что я ее погасил своим патентованным антимертвецким приложением.

– У нас примерно две минуты, пока они не пришлют другого шпиона, – непринужденно говорю я. – Если не проспят, конечно. Итак. Ты знаешь Марка?

– Сколько? – говорит он, опуская зубило и глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

Достаю две банкноты по пятьдесят евро.

– Столько.

– Да. Я знаю Марка.

– Опиши его.

– Скользкий ублюдок. Качается в зале на Рю-де-Оллан в Мариго, работает швейцаром и вышибалой в казино «Рояль». О нем ты спрашиваешь?

Я добавляю еще две банкноты.

– Расскажи мне все, что знаешь.

Старик мрачно смотрит на него, что-то ворчит, встает и сходит с катера на пирс.

– Я возьму, – говорит Пьер, кладет на землю зубило и забирает у меня деньги. – Марк – дерьмовый человек. Снимает туристок и грабит. Его чуть не арестовали в прошлом году, но не смогли ничего доказать – даже женщину не нашли. – Пьер озирается через плечо. – Иногда его можно увидеть рано утром с какой-нибудь девицей в его лодке. Вон в той.

Он кивает в сторону небольшой шлюпки с навесным мотором на корме.

– Они там встречаются с другой лодкой. Женщины не возвращаются.

Меня охватывает тяжелое, недоброе чувство.

– А эта другая лодка случайно не с «Мабузе»?

– Я ничего такого не говорил, – отводит глаза Пьер.

– Ясно. Спасибо, – киваю я.

– Спасибо, что убрали мусор, – говорит он, указывая на бетонный столб, где сидела чайка. – А теперь уходите и, пожалуйста, не возвращайтесь.

7: Кошмарный пляж

На третьем километре по дороге в Гран-Кас, откуда можно попасть на прибрежную трассу до Мариго, я замечаю хвост. Я вообще в эти детективные игры играю паршиво, но на Сен-Мартене это не слишком трудно: все дороги двухполосные. Примерно в двух с половиной сотнях метров от меня держится внедорожник «Судзуки». Я ускоряюсь – он ускоряется. Я сбрасываю скорость – он притормаживает. Так что я съезжаю с дороги и останавливаюсь на туристической парковке, чтобы посмотреть, как он проедет мимо. И замрет прямо перед следующим поворотом. «Вот зануда», – думаю я. И выхожу в эфир.

«Рамона? Ты занята?»

«Пудрю носик. Что случилось?»

Я смотрю на машину впереди и стараюсь хорошенько ее визуализировать, чтобы отправить ей картинку.

«Ко мне пристали. И не отстают».

«У-ди-ви-тель-но! – хихикает она. – Чем ты их довел?»

«Да так, всяким. – Я пока не готов рассказывать ей о своем маленьком расследовании. – Яхта Биллингтона стоит на якоре у Норт-Пойнта, и кое-кто из местных по этому поводу не в восторге».

«Кто бы мог подумать. А машина откуда?»

«Они сели мне на хвост! – говорю я и даже самому себе кажусь сварливым, если не капризным. – А Биллингтон следит за причалом. Использует чаек для наблюдения. Это меня нервирует».

Мне вообще плевать на этих летающих морских крыс, но очень неприятно думать, что кому-то на яхте хватило мозгов наложить на них заклятье Аль-Хариджуна, не говоря уж о том, что у него нашлись лишние глаза, чтобы отслеживать видеопоток от нескольких сотен мертвых птиц.

«Так сбрось его?»

Я глубоко вздыхаю.

«Для этого придется нарушать ПДД. А мне этого делать не полагается. Это называется „привлекать к себе внимание“. И придется оформлять кучу документов, начиная с бланка A-19/B, иначе все штрафы вычтут из моей зарплаты. Еще и лицензию могут отобрать!»

«М-м? Лицензию на убийство?»

«Нет! На вождение! Права у меня отберут! – Я в отчаянии бью кулаками по рулю. – Это же не какой-то шпионский триллер: я простой госслужащий. Нет у меня ни лицензии на убийство, ни письменного разрешения соваться во все уголки мира и избивать там интересных людей. Понимаешь?»

У меня вдруг кружится голова. Я щипаю себя за нос и глубоко вздыхаю: на ужасную секунду в глазах темнеет, но потом зрение возвращается – вместе с тревожным чувством, будто я смотрю одновременно двумя парами глаз.

«Что за черт?!»

«Это я, Боб. И долго я так не смогу… Видишь внедорожник впереди?»

«Ну?»

Я смотрю на него, но пока без понимания.

«У парня, который из него вышел и идет к тебе, есть пистолет. И особенно дружелюбным он мне не кажется. Я понимаю, что ты не хочешь превышать скорость и вообще нарушать, но я бы советовала…»

Есть преимущества и у смарта – радиус поворота у него круче, чем бедра Рамоны. Я выжимаю газ: шины жалобно воют, а машинку так шатает, что на миг становится страшно, что она вот-вот перевернется. Тот парень медленно поднимает пистолет, но я уже утопил педаль в пол, а по прямой смарт катится не так уж и медленно. Защитные заклятья щиплются и щекочутся, как песчаная буря, а приборную доску окутывает слабое голубоватое сияние.

Что-то врезается в заднюю дверцу – просто камешек, говорю я себе, петляя по дороге в сторону Орлеана.

«Молодчина! Я в тебя верила! – передает Рамона голосом чирлидерши. – Чем ты сумел так их взбесить?»

«Расспрашивал о Марке».

Я смотрю в зеркало заднего вида и вздрагиваю: преследователь вернулся в свой внедорожник и уже развернул его. Когда он стартует следом за мной, пыль фонтаном бьет из-под колес. Я резко виляю, чтобы обогнать полную пенсионеров легковушку, которая плавно катится по середине дороги с включенным левым поворотником, а потом резко кручу руль в другую сторону, чтобы не перевернуть свой смарт.

«Вот это было просто гениальное решение, да? – резко спрашивает Рамона. – Зачем ты это сделал?»

Меня слегка отвлекают несущественные мелочи: двухмоторный самолетик заходит на посадку в аэропорт Гран-Кас.

«Я хотел проверить свои подозрения!»

И выяснить, приснилось мне все это или нет.

Передо мной неторопливо едет фургон. Я выезжаю на другую полосу, чтобы увидеть дорогу впереди, но по встречке едет фура, так что приходится вернуться обратно. А позади резко сокращает дистанцию внедорожник.

«Мне нужно сбросить с хвоста этих парней, прежде чем они позвонят приятелям, чтобы те устроили мне теплый прием на дороге в Филипсбург. Есть идеи?»

«Да. Я выеду через пять минут. А пока просто не позволяй им тебя догнать».

«Поторопись, ладно? Только не убейся».

Я отчаянно кручу руль, выжимаю газ и обгоняю фургон, водитель которого жестами посылает меня куда-то очень далеко. Впереди поворот, и я проскакиваю его на самой высокой скорости, на какую готов решиться. Смарт, конечно, подпрыгивает на каждом горбике и шатается, но не может же он держаться на трассе хуже, чем внедорожник?

«Но что они делают с женщинами?»

«Какими женщинами?»

«Женщинами, которых похищал Марк и продавал людям с яхты. Ты же не хочешь сказать, что ты этого не знала?»

«Судзуки» уже тоже оставил фургон позади и теперь нагоняет меня, а дальше, как назло, ни единого съезда. Отсюда трасса идет три километра по прямой у подножия Маунт-Парадиз, прежде чем выйти на Ориент-Бич и развилку к морю. А потом еще пять километров до следующего разъезда. Я уже гоню под восемьдесят, что для этой дурацкой дороги многовато. К тому же мне кажется, что я веду сразу две машины – крошечный городской смарт и спортивный кабриолет, который рассекает туристическую тянучку, как скаковой конь овечье стадо. От этого кружится голова и подкатывает тошнота.

«А что ты знаешь о… о похищениях?»

«Женщины. Молодые. Блондинки. У его жены косметическая компания, а сам он выглядит слишком молодо. К какому выводу мы можем прийти?»

«Ну, у него хороший пластический хирург. Погоди».

Кабриолет небрежно обгоняет автобус, а внедорожник уже поравнялся со мной, и водитель с пистолетом жестом приказывает мне остановиться. Я еще раз кошусь на него и вижу глаза. Мертвые, хуже, чем мертвые, – будто он неделю пролежал в воде, но никто не решился его съесть. Я узнаю этот взгляд: они используют зомби на дистанционном управлении. Вот дерьмо. По рулевому колесу бегут искорки: это включилась магическая защита, чтобы отбить их мозгоедское заклятье.

Я напрягаюсь и жму тормоз, а затем защелкиваю прикуриватель в гнездо, прежде чем он снова поравняется со мной. Мы останавливаемся на гребне невысокого холма. Со стороны водителя из внедорожника выходит мертвец с пистолетом и подходит ко мне. Я принюхиваюсь: из прикуривателя сочится зловонный дымок.

Мертвец неуклюже шагает к пассажирской двери, продолжая держать оружие на виду. Я не снимаю рук с руля, а он открывает дверцу и садится.

– Вы кто? – нервно спрашиваю я. – Что происходит?

– Ты задаешь слишком много вопросов, – говорит он невнятно, будто не привык пользоваться этим горлом; его дыхание воняет гнилым мясом. – Поворачивай. Едем обратно к Анс-Марсель.

Он направляет пистолет мне в живот.

– Как скажете.

Медленно кладу руку на рычаг переключения передач, а потом разворачиваю машину. Внедорожник остается сиротливо стоять у обочины, а мы уезжаем прочь. Я ползу с черепашьей скоростью: тяну время. Запах разложения смешивается с неприятным ароматом горящих трав. Руль окутало голубоватое пламя, а по коже у меня бегут мурашки. Я кошусь на зомби, но у него в глазах нет зеленых червей – просто блеклый взгляд трупа суточной давности. Удивительно, как смерть меняет людей: я вздрагиваю, когда узнаю его.

– Быстрей, – приказывает он и тыкает пистолетом мне в ребра.

– Как давно вы взяли Марка? – спрашиваю я.

– Заткнись.

Мне нужна Рамона. Запах горящих трав становится невыносимым. Я обращаюсь к ней: «Позвони мне».

«А что случилось? Я еду так быстро, как…»

«Просто набери меня! На мобильник!»

Проходит пятнадцать или двадцать бесконечных секунд, и мой телефон звонит.

– Мне нужно ответить, – говорю я пассажиру. – Я должен регулярно отчитываться.

– Отвечай. Скажи, что все в порядке. Если скажешь что-то другое, я тебя пристрелю.

Я протягиваю руку и принимаю звонок, отворачивая от него экран. А затем очень быстро вызываю программное меню и нажимаю красивенькую иконку, которая включает одновременно все системы магической защиты в машине.

Я и сам не знаю, чего именно ждал. Снопа искр, вертящихся голов, потока зеленой эктоплазмы? Но ничего подобного. Просто вышибала Марк, который умудрился умереть от передозировки кокаина за миг до того, как суккуб Рамоны высосал его душу, вздыхает и оседает, как безвольная кукла. К сожалению, он не пристегнулся, поэтому валится мне на колени. Это очень неудобно, потому что мы едем на скорости пятьдесят километров в час, а он заблокировал мне руль. На несколько секунд жизнь становится чрезвычайно увлекательной, а потом я все-таки останавливаю машину на обочине рядом с небольшой пальмовой рощей.

Опускаю стекло и высовываю голову, чтобы глубоко вдохнуть благословенный, теплый и незловонный океанский воздух. И только теперь приходит страх: я опять это сделал, понимаю я, опять чуть не погиб. Опять сунул нос в то, что по большому счету не мое дело. Я отталкиваю Марка и замираю. Что же мне теперь с ним делать?

В общем случае попадаться полицейским за границей в компании трупа и пистолета – довольно плохая идея. Вскрытие покажет, что у него примерно день назад случился сердечный приступ, но он у меня в машине, и это как раз из тех обстоятельств, которые внушают следствию самые неправильные мысли – косвенные доказательства, понимаете ли!

«Вот дерьмо», – ворчу я и оглядываюсь.

Рамона едет сюда на двухместном кабриолете. Дважды дерьмо.

Мой взгляд останавливается на пальмовой роще. Гм-м.

Я снова завожу мотор и задом подкатываюсь к деревьям. Паркуюсь, затем выхожу и начинаю возиться с телом Марка. Он на удивление тяжелый и негибкий, а сиденья в смарте слишком эргономичные, но, попотев и выругавшись пару раз, я все-таки выволакиваю его на водительское место.

Теперь он опирается на дверцу так, будто отсыпается с похмелья.

Я забираю свой смартфон, запираю дверцу, а потом начинаю возиться с чертежами в небольшом приложении, предназначенном для сборки полезных в полевой работе заклятий. Тянуть провода вокруг машины не нужно – Брейн и Пинки уже ее замкнули, – поэтому когда я решаю, что все подобрал правильно, то просто нажимаю кнопку загрузки и отворачиваюсь. Когда я снова смотрю, я, конечно, знаю, что там что-то есть, но у меня зудит затылок, а зрение мутится. Если бы лично не припарковал там смарт, проехал бы мимо и не заметил.

Я плетусь обратно на обочину и смотрю в обе стороны (никакого тротуара тут, конечно, нет), а потом начинаю идти в сторону Ориент-Бич.

Еще только утро, но день явно будет убийственно жарким. Трусить по пыльной дороге под раскаленным идеально чистым небом мне быстро надоедает. Я вижу с одной стороны песчаные пляжи, а с другой пологие холмы, поросшие тем, что в этих краях называют лесом. Одет я явно не по погоде: то ли слишком много одежды на себя нацепил (об этом свидетельствуют мокрые подмышки), то ли слишком мало (если учесть, что шея и руки рискуют обгореть). В общем, настроение у меня паршивое.

Необходимость деанимировать Марка разбудила чувство вины за Дармштадт: уверенность, что будь я чуть-чуть сообразительней, я мог бы спасти Франца, Софи и остальных. К тому же подтвердилось, что мои сны про Рамону – чистая правда: больше ее уже не скроешь фиговым листочком сомнения. Она была права: я идиот. Ну и, наконец, остается Биллингтон и возня его подручных. Когда я увидел этот длинный хищный корабль вдали, когда заметил слежку на пристани, у меня возникло дурное чувство. Будто я муравей, который ползет по струпьям на слоновьей ноге – и эта нога может подняться и опуститься мне на голову с сокрушительной силой, если только этот толстокожий зверь заметит мое существование.

Примерно полчаса спустя из жаркого марева с ревом вылетает красный кабриолет и останавливается рядом со мной. Кажется, это «феррари», хоть я в машинах и не очень разбираюсь. С водительского сиденья мне машет Рамона. Она надела крупные темные очки, бикини и полупрозрачный шелковый саронг. Если бы мое либидо не повесилось из-за событий последних двенадцати часов, у меня бы сейчас глаза выкатились из орбит, но теперь я могу только устало помахать в ответ.

– Привет, незнакомец. Тебя подвезти? – иронично улыбается Рамона.

– Поехали отсюда, – ворчу я, хлопнувшись на кожаное пассажирское сиденье и мрачно глядя на пальмы.

Она медленно возвращается на трассу, и примерно пять минут мы едем молча.

– Ты там мог погибнуть, – тихо говорит Рамона. – Что тебе в голову взбрело?

Я считаю пролетающие мимо пальмы. На пятидесятой позволяю себе открыть рот:

– Хотел проверить одну догадку.

Не сводя глаз с дороги, Рамона протягивает руку и сдавливает мою левую ногу.

– Я не хочу, чтобы ты погиб, – ровно и слишком сдержанно говорит она.

Я сосредотачиваюсь на ней совершенно неописуемым образом, чувствую то, что нас связывает. Связь глубокая и широкая, как река, невидимая и текучая, в ней можно утонуть. И в этом потоке я чувствую больше, чем хотел. Внимание Рамоны сосредоточено на дороге, но ее переполняют эмоции. Горе, злость на меня, что я такой дурак, тревога, ревность. Ревность?

– Не знал, что тебе не все равно, – говорю я вслух.

И не знаю, хочу ли я, чтобы тебе было не все равно.

– Не в тебе дело. Если тебя убьют, что будет со мной?

Она хочет, чтобы это прозвучало цинично и эгоистично, но я чувствую в ее мыслях привкус беспокойства и смятения, который липнет к каждому ее слову.

– Что-то большое затевается на этом острове. – Я тактично меняю тему, прежде чем мы выйдем в неизведанные воды. – Подручные Биллингтона разослали наблюдателей. Чаек, которыми управляют… откуда-то. А потом я столкнулся с Марком. Судя по состоянию моих защитных заклятий, все трупы на этом чертовом острове должны уже шевелиться – почему только они не закрыли намертво все кладбища? И зачем им одинокие туристки?

– Возможно, это не главный проект Биллингтона. – Рамона говорит неуверенно, но я чувствую, что она знает больше, чем хочет показать. – Может быть, его люди занимаются этим без его ведома. Или тут что-то более неочевидное.

– Да ладно! Думаешь, если его матросы будут похищать одиноких женщин, он не узнает?

Рамона поворачивает голову, чтобы поймать мой взгляд:

– Я думаю, ты сильно недооцениваешь масштабы его плана.

– Так почему ты мне о нем не рассказываешь? – возмущаюсь я.

– Потому что… – Она прикусывает язык. – Слушай. Чудесная погода. Давай прогуляемся, а?

– Прогуляемся? Зачем?

У меня возникает удивительное чувство, будто она пытается мне что-то сказать, не облекая это в слова.

– Будем считать, что я просто хочу посмотреть на твои трусы, ладно?

Она ухмыляется. Веселье частично наигранное, но пока что я рад его видеть.

– Ладно, – говорю я и зеваю, потому что меня наконец догнали последствия пережитого потрясения. – Куда пойдем?

– Есть одно местечко рядом с Ориент-Бэй.

Она молча ведет машину, обгоняя туристов и местный транспорт. Я держу рот на замке. Никогда не умел разбираться с чужими чувствами, а с Рамоной все только запутывается. Эх, если бы вдруг рядом оказалась Мо, жизнь стала бы намного проще.

Мы сворачиваем на боковую дорогу и едем по ней, пока не минуем несколько обычных туристических магазинов, ресторанов и парковку. Рамона втискивает «феррари» между «ленд ровером» и яркой стойкой с разболтанными велосипедами, а потом глушит мотор.

– Ну пошли. – Она выпрыгивает из машины и открывает багажник. – Я тебе купила полотенце, плавки и сандалии.

– Что?

Рамона тыкает пальцем мне под ребро.

– Раздевайся!

Я смотрю на нее с сомнением, но выражение лица у нее упрямое. Рядом оказывается бетонная раздевалка, так что я прячусь внутри, стягиваю спортивную рубашку, снимаю туфли, носки и брюки, а потом натягиваю плавки. Но всему должен быть предел: смартфон я оставляю. Когда я возвращаюсь, Рамона чуть не подпрыгивает на месте от нетерпения.

– А телефон тебе зачем? С ним ничего не случится, полежит в бардачке.

– Нет. Ни за что. – Складываю руки на груди. Плавки широкие, как шорты, но телефон в кармане не помещается. Да и плевать, все равно не отдам! – Если хочешь, забирай бумажник, но только не «Трео»! Он мне уже сегодня один раз жизнь спас.

– Ясно.

Она смотрит на меня и задумчиво прикусывает губу.

– Слушай, просто выключи его.

– Что? Но он же в спящем режиме…

– Нет, я хочу, чтобы ты его совсем выключил. Лучше вообще без электроники, но если ты так хочешь его тащить…

Я приподнимаю бровь, но Рамона предостерегающе качает головой. Я смотрю ей в глаза.

– Ты уверена, что это необходимо?

– Да.

У меня сводит живот. Без электроники? Жуть какая. Просто кошмар: я считаю, следовательно, существую. Я готов раздеться, но вот без мультипроцессора оказаться – просто невыносимо. Это как попросить мага сдать волшебную палочку или политика – больше не врать. «Насколько я ей доверяю?» – думаю я, а потом вспоминаю вчерашний вечер – беззащитный миг на балконе над морем.

– Ладно. – Зажимаю кнопку; телефон тренькает, диод на нем гаснет. Без электроники. – Что теперь?

– Иди за мной.

Рамона берет полотенце, закрывает багажник и направляется в сторону пляжа. За время моего отсутствия она сняла саронг: теперь я не могу оторвать глаз от гипнотического покачивания ее ягодиц.

Под ногами у нас мелкий белый песок, и растительность скоро уступает место открытому пляжу. Впереди виднеется скальный выступ, где разложили подстилки загорающие туристы; на воде ловят ветер виндсерферы. Огромное теплое море вздыхает всякий раз, когда легкие волны лениво разбиваются о риф. Рамона останавливается и наклоняется вперед, снимая сначала нижнюю часть, а потом и верх бикини. Затем смотрит на меня:

– Ты раздеваться будешь?

– Но это же общественное…

У нее в глазах пляшет проказливый огонек.

– Так что? – Она выпрямляется и целенаправленно поворачивается ко мне. – Ты такой милый, когда краснеешь!

Я кошусь на ближайших туристов. Полное отсутствие одежды на паре средних лет подсказывает мне ответ.

– Так это нудистский пляж!

– Натуристский. Ну давай, Боб. Все будут на тебя пялиться, если ты не разденешься.

Никто меня не учил, как говорить нет прекрасной обнаженной женщине, которая просит меня раздеться. Кое-как снимаю плавки и очень стараюсь сосредоточиться, чтобы не сосредотачиваться на ее выразительных формах. К счастью, это Рамона. Она ослепительно красива – не важно, из-за чар или нет, – но это даже пугает. Примерно через минуту я понимаю, что мне не грозит позорно демонстрировать всем стояк, и начинаю расслабляться. В чужой монастырь и так далее.

Рамона петляет среди медленно подрумянивающихся тел – я с неудовольствием отмечаю, сколько голов приподнялись и повернулись ей вслед, – и обходит потертый ларек, в котором продают мороженое и холодные напитки. Здесь народу меньше: пляж сужается. Рамона подходит к воде.

– Так, подойдет. Запомни это место, Боб. – Она расстилает на песке полотенце, а потом протягивает мне водонепроницаемый мешочек. – Это для твоего телефона: повесишь на шею. Мы идем купаться.

– Купаться?

«Голышом?»

Она смотрит на меня и вздыхает:

– Да, Боб, мы будем плавать в море в чем мать родила. Иногда ты просто невыносим…

Бог ты мой. У меня голова идет кругом. Я прячу смартфон в мешочек, проверяю, что он герметично закрыт, и вхожу в воду по щиколотку, глядя, как прибой сыплет мне на пальцы ног песчинки. Я уже не помню, когда плавал в последний раз. Вода прохладная, но не холодная. Рамона входит в море по пояс, а потом разворачивается и манит меня за собой.

– Чего ты ждешь?

Я сжимаю зубы и бреду вперед, пока вода не доходит мне до коленей. Вдалеке виднеется островок, несколько пальм размеренно покачиваются над полоской песка.

– Ты туда вброд собрался?

– Нет, только еще чуть-чуть.

Рамона подмигивает мне, а потом поворачивается и заходит глубже. Вскоре ее примечательные ягодицы становятся лишь бледным проблеском под водой. Я иду следом. Она наклоняется вперед и плывет.

Я давненько не плавал, но это же как ездить на велосипеде – начнешь и сразу вспомнишь, как это делать, а на следующее утро мускулы тебе напомнят еще раз. Я бултыхаюсь позади Рамоны и пытаюсь сообразить, как плавал брассом, но пока получается только нещадно молотить волны. Черт, как-то вообще не похоже на школьный бассейн!

«Сюда, – говорит Рамона по нашему телепатическому интеркому. – Тут недалеко. Сможешь плыть десять минут без отдыха?»

«Надеюсь, что да».

Волны за рифом не высокие, и все равно они тянут нас обратно к берегу, но я отчаянно надеюсь, что за пределы рифа она плыть не собирается.

«Хорошо, следуй за мной».

Она плывет прочь от пляжников, под углом к рифу. Очень скоро я начинаю ловить ртом воздух и барахтаться в воде, но кое-как тащусь за ней. Рамона плавает великолепно, а я вообще потерял сноровку, и уже через несколько минут бедра начинают молить о пощаде. Но мы приближаемся к рифу, волны перекатываются через него – и, к моему удивлению, когда мы встаем, вода едва доходит ей до груди.

– Что за черт?

Я плыву к ней, а потом уже просто иду вброд, нащупывая опору ногами. Я боюсь напороться на острый, как бритва, коралл, но странным образом иду по скользкому бетону.

– Без электроники, потому что кто-то мог тебя взломать. Без одежды, потому что тебе могли подсадить жучок. Морская вода, потому что она электропроводная; если они вытатуировали тебе емкостный контур на черепе, пока ты спал, его бы уже закоротило. И никаких жучков, потому что вокруг нас мощный источник белого шума.

Она хмурится и говорит это смертельно серьезным тоном.

– Так что сейчас ты чистый, обезьяныш, если не считать импульсивных фильтров, которые они на тебя повесили, ну и сверхъестественной слежки.

– Вот дерьмо.

И тут до меня доходит: Рамона вытащила меня сюда, потому что думает, что меня отслеживают.

– А что там под нами?..

– Это защитное сооружение. Французы серьезно подошли к делу в начале шестидесятых, когда договор еще не был заключен. Ты стоишь на диссонансном узле, одном из шестнадцати в цепи, созданной для защиты восточного побережья Сен-Мартена от некромантического вторжения. Если ты проплывешь через него, он обнулит все тавматургические жучки, которые могли на тебя повесить, – это огромное оккультное размагничивающее устройство. И это одна из причин, по которым я тебя привела сюда.

– Но если это защитное сооружение, откуда же зомби взялись в…

Я прикусываю язык.

– Вот именно, – мрачно говорит Рамона. – Этого быть не должно, и я тоже хочу выяснить, как это произошло. Примерно четыре месяца назад один из наших обычных геомантических самолетов-разведчиков обнаружил, что защитный пояс… не то чтобы сломали, скорее кто-то с ним что-то сделал. Оказалось, что это одна из дочерних компаний Биллингтона, строительная. Она выиграла тендер на ремонт бетонных подушек. Нужно рисовать тебе схему?

Мы стоим посреди океана, а у меня во рту пересохло.

– Нет. Думаешь, кто-то устроил тут маленький бизнес по импорту-экспорту, так?

– Да.

Глубоко вздыхаю.

– Еще что-то?

– Я хотела остаться с тобой наедине, без жучков.

– Стоило только попросить! – ухмыляюсь я, но сердце у меня предательски заходится.

– Не пойми меня неправильно, – грустно улыбается Рамона. – Ты же знаешь, что произойдет, если…

– Я просто пошутил, – внезапно занервничав, отзываюсь я.

Разговор подошел опасно близко к территории, на которой я себя чувствую неуверенно. Я смотрю на Рамону – поправка: я заставляю себя поднять глаза примерно на тридцать градусов, чтобы смотреть ей в лицо. Рамона встречает мой взгляд, и я невольно задумываюсь, как бы это было, если… м-да. Она, конечно, так плотно пришита к чарам третьего уровня, что без скальпеля не отделишь, но я, скорее всего, вполне смог бы смириться с тем, что за ними скрывается. Наверное. А вот ее демон – совсем другое дело, но можно ведь делать всякое… без акта, так сказать. Но как же Мо? Совесть наконец догоняет мои разухабистые мысли. Так как же Мо? Ее образ в некотором роде возвращает меня на землю. Я беру под контроль свои худшие инстинкты и спрашиваю:

– Ладно, зачем на самом деле ты меня сюда привела?

– Во-первых, мне нужно знать: какого черта ты ломанулся на Анс-Марсель?

Этот вопрос летит мне в лицо ушатом холодной воды.

– Я… я… я хотел кое-что проверить, – бормочу я; звучит не очень убедительно. – Вчера ночью я был внутри головы Марка. Он собирался…

Замолкаю.

– Ты был внутри его головы?

– Да, и мне там совсем не понравилось, – огрызаюсь я.

– Ты был внутри… – Рамона быстро моргает. – Говори, что ты там выудил?

– Я думал, ты знаешь…

– Нет, – коротко отвечает она. – Я не знала, что запутывание заходит так далеко. Для меня это все так же ново, как и для тебя. Что ты узнал?

Облизываю губы:

– У Марка там была договоренность. Раз в пару недель он выбирал одинокую женщину, которой никто не хватится, и он – об этом не будем говорить. Потом он накладывал на жертву гейс – кольцо управления, которому научился у своего клиента, – и вез ее на Анс-Марсель, где передавал двум людям на лодке. Оплата кокаином плюс премиальные.

– Я-асно, – говорит Рамона и на некоторое время замолкает. – Логично.

Я чувствую, как ложится на свое место еще один кусочек смертельно опасной головоломки, которую она пытается разгадать. И в этот миг понимаю, что мы перестали притворяться друг перед другом. Будто какая-то незримая сила толкает нас навстречу, сдавливает, понуждает к близости. Она дала мне шанс сделать вид, будто я тут ни при чем, но я им не воспользовался. Но почему? В обычных обстоятельствах я бы такого не сделал; кажется, меня повело от тропической жары.

– Куда это ложится в общей картине? – Я перехватываю ее взгляд.

У меня возникает диковинное ощущение, будто я смотрю на себя, смотрящего на нее, через две пары глаз.

– Биллингтон вкладывает активы в разные сферы. Его интересы гораздо шире, чем компьютерная промышленность и Силиконовая долина.

– Но похищения? Это же просто смешно! Не может быть, чтобы это окупалось, даже если он этих женщин продает на запчасти.

Я сглатываю и затыкаюсь: она передает мне жуткое чувство клаустрофобии, быстро нарастающий страх. Я переступаю с ноги на ногу на бетонной платформе, и на миг ее кожа сверкает серебристым блеском.

– В чем дело? Он…

– Лучше не говорить этого вслух, Боб.

– Я боялся, что именно это ты и пытаешься мне сказать.

Я поворачиваюсь и смотрю на гребни волн над рифом и на открытое море за ним. И теперь приходит уже не только страх.

Есть заклинания, для которых нужна кровь. Для иных же требуется целое тело. Сущность, поселившаяся в голове у Рамоны, – тривиальный, слабый пример; три года назад в Санта-Крузе и Амстердаме я столкнулся с куда более могущественной тварью. Рамона боится, что мы имеем дело с пожирателем жизней, который питается энтропией, возникающей при высасывании человеческой души, – и я уверен, что она права. Значит, следующий вопрос: кому в голову могло прийти вызывать такое создание – и зачем? И поскольку я полагаю, что ответ на вопрос «кто?» нам известен…

– Но чего добивается Биллингтон? Что он призывает?

– Мы не знаем.

– Догадки есть? – саркастически спрашиваю я. – Может, Глубоководных?

Рамона злится и качает головой.

– Нет! Точно не их.

Чувство ужаса уже просто удушающее, гнетущее. Вдруг я понимаю: это личное.

Я пристально смотрю на нее. Снова проблеск серебра, вода плещется у ее грудей, ошеломительных, идеальной формы грудей. Стараюсь отогнать наваждение. Это не мои чувства, правда? Трудно бороться с чарами. Я хочу видеть ее такой, какая она есть на самом деле. Набираю полную грудь воздуха и заставляю себя вернуться к делу:

– Почему ты так уверена, что за ним стоят не Глубоководные? Ты от меня что-то скрываешь. В чем дело?

– Потому что они мыслят иначе. И да, черт побери, я от тебя что-то скрываю. – Она хмуро смотрит на меня, и я чувствую, как обида и уязвленная гордость в ней борются с чем-то другим… Тревогой? Беспокойством? – Нет, так не годится. Я тебя сюда привела, чтобы объяснить, почему тебе ничего не говорят, а не ссориться…

– А я-то думал, тебе только тело мое и нужно. – На этот раз я успеваю вскинуть руки прежде, чем она начнет ругаться. – Прости, но ты себе хоть представляешь, насколько эти чары отвлекают от дела?

Потрясающее очарование, пугающая, совершенная красота, но в итоге практически невозможно сосредоточиться на разговоре о лжи и обмане и не думать при этом, какой кошмар под ними скрывается. Взгляд Рамоны столь пристален, что я снова чувствую ее внутри своей головы: она смотрит на себя моими запорошенными чарами глазами.

– Ладно, обезьяныш, хочешь – получишь, – говорит она спокойным и суровым голосом. – Только запомни: ты сам этого хотел.

И она отпускает якорь чар, за который держалась. Исходящая от бетонного защитного сооружения сила сдувает их прочь, как ураган срывает шляпу, – и я вижу настоящую Рамону. И поражаюсь – дважды.

Я ахаю. И не могу сдержаться.

– Ты одна из них! – Я встречаю взгляд ее ясных изумрудных глаз и тихонько добавляю: – Вау.

Рамона ничего не говорит, только чуть вздрагивает идеально очерченная ноздря. Ее кожа поблескивает светлым серебром, будто мелкой рыбьей чешуей; ее длинные волосы цвета бутылочного стекла обрамляют высокоскулое лицо с широким ртом и нечеловечески совершенную длинную шею, на коже над ключицами виднеются два ряда прорезей. Груди у нее маленькие, немногим больше сосков, а под ними виднеются еще две. Она поднимает правую руку, растопырив пальцы, чтобы я увидел тонкие перепонки.

– И что ты обо мне теперь думаешь, обезьяныш?

Я сглатываю. Она точно статуя из ртути, сотворенная морскими нелюдями, которые взяли саму сущность человеческой женской красоты и подправили ее, чтобы получить необходимого искусственного посредника, который мог бы ходить среди дикарей на их засушливых материках.

– Я уже видел полу… прости, морерожденных раньше. В Данвиче. Но не таких, как… как ты. Ух. Ты совсем другая.

Я пялюсь на нее с отвисшей челюстью. Другая – это еще очень мягко сказано. Чары, которыми она обычно окутана, не делают ее невероятно прекрасной для людского глаза, наоборот, они скрывают наиболее экзотические аспекты ее внешности. Без чар она умопомрачительна, настолько непохожа на лишенных подбородков последователей святого Удильщика, насколько вообще можно вообразить.

– Так ты видел нашу сельскую родню. – Ее щека дергается. – Да, я понимаю твое удивление. – Рамона смотрит на меня то ли с разочарованием, то ли с удивлением. – Так что, ты по-прежнему считаешь, что я чудовище?

– Я думаю, что ты… – Я останавливаюсь, прежде чем придется ногой себе рот затыкать. – М-м. – У меня возникает легкое подозрение. – Погоди. Твой народ. Посредники, как колония в Данвиче. Тебя отдали Черной комнате, а они повесили на тебя демона, чтобы тебя контролировать. Верно?

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть ни одно предположение, касающееся моих нанимателей, – говорит она пустым голосом некромантического автоответчика, а потом снова приходит в себя: – Моя родня жила у побережья Нижней Калифорнии. Там я выросла. – На миг в ее взгляде проскальзывает тоска. – Глубоководные… в общем, они сделали то же, что и в Данвиче. Мы много поколений были посредниками, могли сойти за людей и нырять в глубины. Но по-настоящему мы никому не родня. Мы искусственные создания, Боб. Зато теперь ты знаешь, зачем мне чары! – жестко добавляет она. – И не надо мне льстить. Я отлично знаю, как я выгляжу для вас, людей.

«Для вас, людей». Ой-ой!

– Ты не чудовище. Экзотика, конечно, да. – Я не могу отвести от нее глаз. Пытаюсь оторвать взгляд от идеальных грудей, опускаю ниже, а там вторая пара. – Просто нужно привыкнуть. Но я не против, правда. Я уже вполне освоился.

В Данвичском центре Прачечной есть словечко, которым называют сотрудников-людей, которые слишком много ныряют голышом с аквалангом – рыболюбы. Раньше я такого увлечения не понимал, но в случае с Рамоной все ослепительно ясно.

– Ты такая же красивая, как и с чарами. Может, даже больше.

– Ты это говоришь, чтобы мне голову заморочить. – Я чувствую горькое веселье. – Признавайся!

– Да нет же.

Я набираю побольше воздуха в легкие, а потом ныряю и плыву к ней. Здесь я могу открыть глаза: все окрашено в бледно-зеленый цвет, но я вижу. Рамона уклоняется, а затем хватает меня за талию, и мы кувыркаемся под зеркальным потолком, толкаемся, боремся и брыкаемся. Я умудряюсь выставить наверх голову, чтобы глотнуть воздуха, а потом она снова утаскивает меня под воду и начинает щекотать. Я содрогаюсь, но удивительным образом, когда мне нужен воздух, она подталкивает меня наверх, а не тянет вниз. К тому же мне нужно куда меньше воздуха, чем следовало бы ожидать. Я чувствую, как вовсю работают жабры у нее в плевральной полости: будто между нами установлен своего рода канал, будто она помогает насыщать кислородом кровоток нам обоим. Когда она меня целует, я чувствую вкус роз и устриц. Наконец через несколько минут ласк и объятий мы опускаемся на дно и лежим, спутавшись руками и ногами, посреди золотого контура на бетонной плоскости.

«Рыболюб!» – смеется она.

«Танго танцуют вдвоем, каракатица. Ну и мы же этого не сделали. Я бы не решился».

«Трус! – смеется она с сожалением, так что даже не обидно. Серебристые пузырьки летят у нее изо рта к поверхности. – Вообще-то дышать за двоих трудно. Если хочешь помочь, выныривай…»

«Ладно».

Я отпускаю ее и встаю. Как только я отдаляюсь от Рамоны, я чувствую нарастающую тяжесть в груди: мы, конечно, фатумно запутаны, но метаболический канал работает только на близком расстоянии. Я выныриваю и трясу головой, хватая ртом воздух, а потом смотрю в сторону пляжа. У меня в ушах звенит, глубокий гул отдается в челюсти, и какая-то тень закрывает риф от солнца. Что? Я задираю голову и смотрю прямо в днище вертолета.

– Вниз! – приказывает Рамона, перекрикивая оглушительный рев. Она хватает меня за лодыжку и тянет под воду. Я задерживаю дыхание, позволяю ей подтянуть меня к себе – и тяжесть в груди исчезает. Затем я понимаю, что она указывает на прямоугольную крышку люка в углу бетонной платформы.

«Быстрее, нужно уходить в укрытие! Если они нас увидят, нам конец!»

«Если кто нас увидит?»

«Громилы Биллингтона! Это его вертолет. Ты их чем-то взбесил. Нужно уходить, прежде…»

«Прежде чем что?»

Она пытается поднять железную крышку, красную от ржавчины и покрытую полипами и другой растительностью. Я прихожу на помощь, стараясь не обращать внимания на тяжесть в груди.

«Вот это. – Что-то падает в воду рядом. Сначала я думаю, что это просто мусор, но затем вижу, как по воде растекается красное пятно. – Краска. Для ныряльщиков».

«Ой-ой-ой! – Я хватаюсь за ручки, напрягаю бицепсы, затем спину. – Сколько еще… – Крышка подается. – …времени?»

«Время вышло, обезьяныш».

По другую сторону кораллового барьера мелькают тени: барракуда или маленькая акула. В груди пылает боль, и я, кажется, содрал кожу на ладонях, но решетка уступает и открывается на одинокой петле.

«Ныряй».

Проход восемьдесят на шестьдесят, вдвоем будет тесно. Рамона прыгает в него ногами вниз, а потом хватает меня за руку и тянет за собой.

«Что это?»

Меня охватывает страх, почти паника: мы опускаемся в бетонный колодец с металлическими скобами по одной стороне, а внутри – черная ночь.

«Быстро! Закрывай люк!»

Я дергаю за крышку, и она тяжело захлопывается за мной. Я вздрагиваю, когда она падает, и теперь не вижу ничего, кроме легкого фосфоресцентного свечения. Я моргаю и смотрю вниз. Это Рамона. Она дышит – если можно это так назвать – тяжело, будто бежит марафон, выглядит усталой. И она слегка светится. Биолюминесценция.

«Закрыл».

«Хорошо. За мной».

Она начинает опускаться в тоннель, перехватываясь руками. У меня тяжелеет в груди.

«Куда мы?» – нервно спрашиваю я.

«Не знаю – на чертежах этого нет. Наверное, это техническая шахта или что-то вроде того. Но мы это сейчас выясним».

Я хватаюсь за скобу и двигаюсь к ней, стараясь не обращать внимания на паническую нехватку воздуха и странное чувство у ключиц.

«Ну да, почему бы не спуститься по секретному ходу в подводную оккультную конструкцию, пока ныряльщики с гарпунами, которые работают на безумного миллиардера, ищут нас наверху? Что может пойти не так?»

«Ох, ты удивишься», – говорит она так, будто занимается такими вещами каждый божий день. Секунду спустя я скорее ощущаю, чем чувствую, как ее ноги касаются дна.

«Ух ты. Вот это сюрприз», – небрежно добавляет она.

И тут я вдруг понимаю, что не могу дышать под водой.

8: Белая шляпа или черная шляпа

История требует героя, вокруг которого вертится весь мир, но какой прок в герое, который не может дышать под водой?

Чтобы не показывать вам Боба в не лучшие минуты его жизни и позволить рассмотреть акульим глазом мутные воды, в которые ему довелось нырнуть, нужно на миг прерваться, будто во сне, – или онейромантическом потоке, выхваченном с экрана смартфона Боба, – и бросить взор за океан, на события, происходящие ровно в то же время в одном кабинете в Лондоне.

Не бойтесь за Боба. Он вернется, пусть и слегка подмоченный.

– Секретарь сейчас вас примет, мисс О’Брайен, – говорит дама в приемной.

О’Брайен дружелюбно ей кивает, вкладывает закладку в толстую книгу, которую читала, и встает. На это уходит некоторое время, потому что гостевое кресло, в котором она ждала приема, старое и проседает, как голодная мухоловка, а О’Брайен пытается не выпускать из рук потертый скрипичный футляр. Дама со скукой смотрит, как она поправляет свой полотняный жакет, возвращает на место выбившийся локон рыжевато-русых волос и идет к закрытой двери, над которой висит табличка «Посторонним вход воспрещен». А потом замирает, положив руку на дверную ручку.

– Кстати, я профессор О’Брайен, – говорит она с улыбкой, чтобы случайно не обидеть собеседницу. – «Мисс» так звучит, будто говоришь с непослушной школьницей, правда?

Дама все еще кивает, пытаясь придумать подходящий ответ, когда О’Брайен закрывает дверь и над притолокой загорается красная лампочка.

В комнате стоит длинный стол для совещаний, шесть стульев, графин с водой, бумажные стаканчики и древний проектор «Agfa». Всему здесь, кажется, не меньше сотни лет: некоторые вещи, наверное, видели еще Вторую мировую. В двух стенах раньше были окна, но несколько лет назад их заложили кирпичом и закрасили казенной лиловой краской. Лампы дневного света над столом льют призрачный свет, придающий коже собравшихся трупный оттенок – всем, кроме Энглтона, который и в лучшие времена похож на мумию.

– Профессор О’Брайен, – говорит Энглтон и улыбается, обнажая похожие на надгробные камни зубы. – Присаживайтесь.

– Разумеется.

О’Брайен отодвигает от стола один из потрепанных деревянных стульев и осторожно садится. Она кивает Энглтону – само воплощение вежливого самоконтроля. Скрипичный футляр она кладет на стол.

– Позвольте полюбопытствовать, как продвигаются ваши занятия?

– Все идет хорошо. – О’Брайен аккуратно выравнивает гриф скрипичного футляра в соответствии с направлением защитных заклятий, наложенных на дверь Энглтона. – Об этом вам не нужно беспокоиться. – На этом у нее заканчивается собранный по крупицам запас терпения. – Где Энди Ньюстром?

Энглтон складывает пальцы домиком.

– Эндрю не смог прийти на встречу, которую вы столь поспешно назначили. Насколько мне известно, его неожиданно задержали в Германии.

О’Брайен открывает рот, чтобы что-то сказать, но Энглтон предостерегающе поднимает костлявый палец:

– Я подобрал подходящего кандидата, который его заменит.

О’Брайен сглатывает.

– Понятно.

Ее пальцы постукивают по скрипичному футляру. Энглтон не спускает с них глаз.

– Видите ли, речь не о моих занятиях, – уклончиво начинает она.

– Разумеется.

Несколько секунд Энглтон молчит.

– Говорите прямо, что вы обо мне думаете, Доминика.

Доминика – Мо – направляет на него испепеляющий взгляд.

– Нет, спасибо. Если я возьмусь за это дело, вы опоздаете на следующую встречу. – На миг она замолкает, а затем спрашивает с обманчивой мягкостью полицейского, который выводит подозреваемого на признание: – Почему вы это сделали?

– Потому что это было необходимо. Или вы полагаете, что я бы отправил его в поле из одной своей прихоти?

На секунду Мо почти теряет самообладание: взгляд у нее такой, что можно поджигать бумагу.

– Мне очень жаль, – тяжело добавляет Энглтон. – Но это было неожиданное ЧП, а Боб оказался единственным подходящим агентом, которого можно было отправить в кратчайшие сроки.

– Не может быть! – Доминика смотрит на черную ткань, которой накрыты папки на столе. – Я все знаю про ваши уловки. Если вы вдруг забыли.

Энглтон неловко пожимает плечами.

– Как можно? Вы совершенно правы, и мы чрезвычайно вам обязаны за содействие в той ситуации. Но тем не менее… – Он смотрит в стену у нее за спиной, на белый прямоугольник, который служит экраном для проектора. – Мы имеем дело с кодом АЗОРЫ СИНИЙ АИД, а Боб – единственный допущенный к полевой работе агент, который, с одной стороны, достаточно компетентен, чтобы решать поставленные задачи, а с другой – знает достаточно мало, чтобы, хм, сыграть роль с полной самоотдачей. Вы, дорогая моя, не смогли бы выполнить это задание: вы слишком хорошо информированы, даже если оставить в стороне другие аспекты этого дела. То же касается и меня самого, и Эндрю, и Дэвидсона, и Фосетта, и всех других кандидатур, которые предложил нам отдел кадров на поисковой фазе операции. И хотя у нас достаточно сотрудников без доступа к АЗОРЫ СИНИЙ АИД, большинству из них недостает подготовки для этой работы.

– Тем не менее. – Рука Мо сжимается на грифе скрипичного футляра. – Я вас предупреждаю, Энглтон. Я знаю, что вы запутали Боба с убийцей из Черной комнаты, и мне известны последствия. Я знаю, что, если кто-то не разрушит их суперпозицию в течение следующего миллиона секунд, он не вернется, по крайней мере не вернется самим собой. И меня не устроят обычные оправдания вроде: «Он оказался единственным круглым колышком, который входил в эту дырочку, это было необходимо в интересах национальной безопасности». Вам лучше сделать так, чтобы он вернулся живым и в одном теле. Или я пойду к Ревизорам.

Энглтон настороженно смотрит на нее. Профессор О’Брайен – одна из очень немногих людей в этой организации, которые могут решиться на такую угрозу, и одна из еще меньшего числа тех, кто способен ее исполнить.

– Не думаю, что в этом возникнет необходимость, – медленно говорит он. – Дело в том, что я согласился с вами встретиться, потому что намеревался подключить вас к следующей фазе операции. Вопреки впечатлению, которое могло у вас сложиться, я не считаю Боба разменной фигурой. Тем не менее мне кажется, что вы позволяете своим чувствам к нему влиять на свою оценку связанных с этой операцией рисков. Я полагаю, вы не откажетесь помочь ему вернуться целым и невредимым?

Мо резко кивает:

– Вы знаете, что не откажусь.

– Хорошо, – Энглтон косится на дверь, затем хмурится. – Алан, кажется, опаздывает. Это на него не похоже.

– Алан? Алан Барнс?

– Да.

– А он-то вам зачем понадобился?

Энглтон фыркает:

– Секунду назад вы тревожились за безопасность своего кавалера, а теперь спрашиваете меня, зачем я пригласил капитана Барнса…

Дверь распахивается, и внутрь врывается жилистый невысокий вихрь.

– О, волшебная профессор О’Брайен! Как дела, Мо? И тебе привет, старый сыч. Что тебе на сей раз понадобилось?

Природный катаклизм широко ухмыляется. Его огромные толстые очки, твидовый пиджак с кожаными нашивками на локтях и обширные залысины больше подошли бы школьному учителю – если бы школьные учителя привычно носили кобуру под мышкой.

Энглтон поправляет очки на носу.

– Я объяснял профессору О’Брайен, что у меня есть для вас небольшое задание. Боб играет звездную роль в плане захода на цель по коду АЗОРЫ СИНИЙ АИД, и теперь пришло время подготовить эндшпиль. Естественным образом Мо высказала возражения по поводу того, как до сих пор шла реализация проекта. Я полагаю, что, ввиду ее особых навыков, она может оказаться чрезвычайно полезной для операции. Что скажешь?

Пока Барнс обдумывает вопрос, Мо переводит взгляд с одного на другого:

– Вы это все подстроили!

Барнс ухмыляется ей:

– Само собой!

Мо смотрит на Энглтона.

– Чего вы от меня хотите? – спрашивает она и крепко сжимает скрипичный футляр.

Барнс тихонько хихикает, а затем садится на один из стульев. Энглтон не снисходит до ответа. Он протягивает руку через стол и включает проектор.

– Вы едете на море. Официально вы в отпуске по необходимости навестить пожилую маму. Это вызвано тем, что мы не можем исключать вероятность внутренней утечки, – добавляет он.

Мо присвистывает:

– Вот так, значит?

– О да. – В пальцах Алана словно из воздуха образуется тонкий нож, и капитан начинает подрезать им заусеницу. – Вот именно так. И мы хотим, чтобы ты проверила эту вероятность по пути на основное представление.

– Завтра вы вылетаете из аэропорта Шарля де Голля рейсом на Сен-Мартен. Ваша легенда – миссис Анджела Хадсон, жена шиномонтажного магната из Доркинга. – Энглтон двигает по столу в сторону Мо пакет с документами, которые она берет так, словно они вот-вот взорвутся. – Прикрытие слабое. Его провели через пограничный и таможенный контроль по обе стороны, но пристального внимания оно не выдержит. С другой стороны, вам не придется его использовать дольше, чем сорок восемь часов. После этого инструктажа отправляйтесь в Костюмерную, там вам подберут все необходимое для миссис Хадсон. Можете взять, – он указывает на скрипичный футляр, – свой инструмент и любое другое оборудование, которое сочтете нужным. Вы остановитесь в отеле в Гран-Кас. Учтите, что сам начальник нашего тамошнего разведпункта, Джек Гриффин, или кто-то из его подчиненных вскрыт. Мы бы хотели, чтобы Биллингтон обнаружил вас как можно позже, поэтому первая ваша задача – избежать встречи с Гриффином и его организацией. Если сможете определить источник утечки и покончить с ним, буду вам благодарен. Когда расположитесь в отеле, поддержку вам будет оказывать Алан. Будете работать без полевого куратора; если захотите порыдать кому-то в плечо, идите непосредственно ко мне.

Затем он поворачивается к Барнсу:

– Алан, выбери двух своих лучших орлов. Важно, чтобы они нормально работали с салагами, нам не нужны непонимания между подразделениями. Вылетаешь немедленно, прибудешь на «Йорк», он сейчас в САРГ. Там находится взвод из батальона М службы ДКОН под командованием лейтенанта Хьюитта, который подписал третью статью и является нашим связным второго ранга. Салаги пригодятся, если тебе понадобятся дополнительные силы. Твоя задача – оказывать поддержку профессору О’Брайен, которая будет выполнять основное задание. Если тебя тревожит СИНИЙ АИД, профессор О’Брайен знает язык и имеет разрешение на переговоры. Она прошла подготовку по боевой эпистемологии и может работать твоим штатным философом, если того потребуют обстоятельства. Я убежден, что она сумеет выполнить задание и вернуть Боба.

На миг Энглтон замолкает, а затем добавляет:

– В действительно критической ситуации – если включится АИД – ты получишь прямой выход на «Вэнгард», но, если тебе придется пустить в ход белуху, я должен сперва пойти в совет, чтобы они провели решение через премьер-министра. Так что лучше до этого не доводить.

Мо переводит взгляд с одного старого шпиона на другого.

– А вы могли бы не использовать этот сленг? Я поняла про людей Алана, но что такое «белуха»?

Бернс явно думает о другом.

– Это просто необходимый запасной вариант. Я потом объясню, – отвечает он. – Пока что главное – ты будешь работать самостоятельно, но с поддержкой, начиная с моих парней и заканчивая кораблями Североатлантической разведгруппы Королевского флота. К сожалению, мы имеем дело с чрезвычайно мощным семиотическим гейс-полем – Биллингтон так все подстроил, что нам приходится играть по его правилам, – и это ограничивает наши возможности. Так что лучше тебе не выходить на сцену слишком рано. – Он приподнимает бровь и смотрит на Энглтона. – Мы точно выходим в эндшпиль?

Энглтон пожимает плечами.

– Похоже на то, – отвечает он и кивает на Мо. – Мы бы предпочли этого не делать, но, увы, руки у нас связаны.

Мо хмурится:

– А не лучше ли мне полететь с Аланом и его солдатами? Если вы уже одолжили военное судно, зачем вообще прикрытие? Чего именно вы от меня ждете?

Барнс фыркает и снова приподнимает бровь, глядя на Энглтона:

– Ты ей сам скажешь или мне доверишь?

– Сам. – Энглтон берет пульт управления проектором. – Выключи, пожалуйста, свет.

– Зачем вся эта кутерьма? – решительно спрашивает О’Брайен.

– Затем, что вы должны понять, какой трюк мы хотим провернуть с врагом, прежде чем сможете сдать карты. И лучше будет, если я покажу…

У событий длинные тени, и почто ровно две недели назад похожая встреча происходит на другом материке.

Пока Боб паникует из-за того, что вот-вот захлебнется и умрет, подумайте о Рамоне. Не ее вина, что она оказалась в одном аквариуме с Бобом, скорее наоборот. Будь у нее хоть малейшее оправдание, она бы сделала все, чтобы избежать этого инструктажа в Техасе. Но ее начальство не интересуют оправдания. Его интересуют только результаты. И поэтому мы оказываемся с ней на переднем сиденье «форда», который едет по пыльной грунтовке к выбеленному солнцем одноэтажному дому в неотмеченной на картах глуши.

Рамоне здесь не место. Она слишком умная для обычной девочки из Калифорнии, но она выросла в тех краях. Ей нравится, когда морской бриз охлаждает яркий солнечный свет, а в ушах мерно шипит шум приливных волн – ах, запах полыни. Здесь, на западе Техаса, между Сонорой и Сан-Анджело, до моря слишком далеко. И это слишком… Техас. Рамоне плевать на крепких добрых парней. Ей не нравится сухая, безводная равнина. А особенно ей не нравится Ранчо, но это вопрос не столько предвзятости, сколько здравого смысла.

Ранчо пугает ее с каждым приездом все больше.

Парковка перед домом представляет собой просто утоптанную земляную площадку. Рамона останавливает машину между двух здоровенных пикапов. Один из них украшен коровьим черепом на бампере и стойкой для ружей в кузове. Рамона выходит из «форда», берет свою сумку и бутылку с водой – она всегда привозит с собой сюда полгаллона воды как минимум – и морщится, когда жара окутывает ее и пытается высосать досуха. Обходя машины, она не останавливается, чтобы рассмотреть вырезанный на коровьем черепе пентакль: она и так знает, что увидит. Поэтому Рамона поднимается на крыльцо и подходит к закрытой двери, возле которой качается в кресле сморщенная фигура.

– Ты опоздала на пять минут и двадцать девять секунд, – лаконично сообщает фигура, как только Рамона оказывается на верхней ступеньке.

– Так укуси меня, – огрызается она.

Рамона вскидывает сумку на плечо и ежится, несмотря на жару. Во взгляде охранника – сухое злорадство. Сухое. Здесь нет воды, но костистому кошмару в полукомбинезоне, который бесконечно качается в своем кресле, вода и ни к чему.

– Тебя ждут, – шипит он. – Заходи.

Охранник даже не тянется к ней, но по шее Рамоны бегут мурашки. Она делает два шага вперед и поворачивает ручку. В этот момент незваные гости обычно умирают. Приглашенные тоже умирают – если внутренний отдел выдал приказ на ликвидацию. Рамона не умирает – на этот раз. Щелкает замок, и она входит в прохладу кондиционеров просторного вестибюля, стараясь подавить судорожный вздох, когда привратник остается позади.

Вестибюль обставлен дешевой мебелью: стулья, диван и стол, за которым сидит секретарша. Она поднимает глаза на Рамону и глупо моргает.

– Мисс Рандом, вам во вторую дверь слева, потом прямо, потом первый поворот направо в конце коридора. Агент Макмюррей ждет вас.

Рамона натянуто улыбается:

– Конечно. Можно мне по дороге зайти в туалет?

Секретарша демонстративно сверяется с таблицей.

– Да, на ваше имя есть разрешение на использование туалета, – объявляет она через несколько секунд.

– Хорошо, – кивает Рамона. – До встречи.

Она входит во вторую дверь слева и довольно долго идет по непримечательному коридору с бежевыми стенами. Затем сворачивает на полпути в туалет. Там Рамона наклоняется над раковиной и плещет водой на шею и в лицо. Она замечает, что во всем здании нет окон – только вентиляционные шахты под потолком.

Она выходит и шагает дальше по коридору, в конце которого обнаруживаются три одинаковые двери. Рамона останавливается перед правой и стучит.

– Войдите, – доносится из-за двери сиплый мужской голос.

Рамона оказывается в просторной комнате с дощатым полом и множеством стеклянных шкафчиков. Дверь на другом ее конце открыта, лестница за ней ведет в еще один коридор, по сторонам которого расположены другие выставочные залы. Она шла так долго, что по всем статьям должна стоять в пыли снаружи, футах в пятидесяти от задней стены Ранчо, но здесь пространство работает иначе. Ее ждет куратор – высокий, полнеющий короткостриженый мужчина в тонких очках и клетчатой рубашке. Он чуть снисходительно улыбается:

– Вот так-так. Неужели это агент Рандом? – Он протягивает ладонь. – Как доехали?

– Суховато, – бросает Рамона, неохотно отвечая на приветствие, и чуть щурится, разглядывая Макмюррея. Выглядит он человеком, но на Ранчо внешность бывает обманчива. – Рано или поздно мне понадобится бассейн. В остальном, – она пожимает плечами, – жалоб не имею.

– Бассейн, – задумчиво кивает Макмюррей. – Думаю, это можно устроить. – В его речи чувствуется легкий ирландский акцент, хотя Рамона вполне уверена, что он такой же американец, как и она сама. – Хотя бы это, раз уж мы тебя заставили приехать сюда. Да уж. – Он жестом указывает на лестницу. – Насколько хорошо ты поняла свои инструкции?

Рамона сглатывает. Это сложный момент. Макмюррей – ее куратор и контролер, поэтому у него есть определенная власть. Он сыграл ключевую роль в операции, после которой она оказалась на службе в Черной комнате; пока он жив – он сам или любой другой человек, который получит его знак силы, – он властен над ее жизнью и смертью, может принуждать и освобождать, отдавать приказы, которым она не сумеет не подчиниться. Есть вещи, о которых Рамоне не хочется говорить, но если Макмюррей заподозрит, что она что-то скрывает, последствия будут куда хуже, чем если она сразу во всем признается. Лучше дать ему что-то и надеяться, что этим она не вызовет больше подозрений, чем следует.

– Не до конца, – признается Рамона. – Я не понимаю, почему мы позволяем генеральному директору «TLA» творить черт-те что на Карибах. Я не понимаю, зачем привлекать бриттов и что вообще затеяла «TLA». Я все прочла, – говорит она, похлопывая по сумке на плече, – но все равно не понимаю. Что вообще должно произойти?

На этом этапе Макмюррей может – если он что-то заподозрит – заставить ее открыть рот, хочет она того или нет, и выложить ему как на духу самые сокровенные секреты, самые личные надежды и страхи. От одной мысли об этом она чувствует себя крошечной и очень уязвимой. Но Макмюррей, кажется, не заметил ее смятения. Он задумчиво кивает.

– Не уверен, что хоть кто-то знает все, – печально замечает он.

Горькое оправдание? От куратора? «Да хватит же меня мучить», – просит про себя Рамона, чувствуя в животе холодный комок страха.

Но Макмюррей не поднимает левую руку в повелительном жесте и не произносит слов ужаса. Он только кивает с неискренним дружелюбием и снова указывает на лестницу.

– Полный бардак, – объясняет он. – Биллингтон очень много пожертвовал на предвыборную кампанию, и говорят, что нам не советуют раскачивать лодку. По крайней мере, пока в Белом доме эта администрация. Кое-кому придется очень несладко, если он на чем-то попадется – во всяком случае, на нашей территории. К тому же, предполагая, что кто-то может решить действовать в обход Контроля, он теперь не сходит на сушу. Все подвел под удаленное управление из экстерриториальных вод. Нам бы пришлось посылать береговую охрану или флот, а это слишком много шума.

– Слишком много шума и два бакса – это чашка кофе, – ядовито замечает Рамона, а потом пугается, что зашла слишком далеко, и добавляет: – И все же: зачем вы меня сюда вызвали? Это часть инструктажа?

Она слишком поздно понимает, что вот этого говорить не следовало. Макмюррей сверлит ее взглядом.

– А зачем еще, по-твоему, тебя могли вызвать на Ранчо? – обманчиво мягко спрашивает он. – Мне что-то нужно знать, агент Рандом?

Будто огромная рука сжимает ей ребра.

– Н-нет, сэр! – в ужасе выдыхает Рамона.

Даже если она просто разозлит Макмюррея, последствия могут быть чудовищными: власть Черной комнаты над подчиненными столь же беспредельна, сколь тяжела кара за ошибки. Комната получила тайное решение от Верховного суда, в котором указывается, что гражданские права распространяются только на людей, а сородичи Рамоны едва могут сойти за них с помощью чар. Провал может привести ее в такую юрисдикцию, где само понятие боли выступает как интереснейший предмет исследования. Но Макмюррей просто смотрит на нее некоторое время водянистыми голубыми глазами, затем едва заметно кивает и ослабляет заклятье. Невидимая рука разжимается, давление отступает, как эхо воображаемого инфаркта.

– Очень хорошо. – Макмюррей отворачивается и начинает спускаться по лестнице на другом конце комнаты. Рамона идет за ним, чтобы побыстрее уйти от тварей в стеклянных банках, выставленных здесь на полках. – Приятно видеть, что ты не утратила… чувства юмора, агент Рандом. К сожалению, нам не до смеха. – На нижней площадке он задерживается. – Ты здесь, кажется, уже бывала.

Рука Рамоны непроизвольно сжимает перила так, что белеют костяшки пальцев.

– Да, сэр.

– Тогда объяснять не придется. – Он жутковато улыбается и идет по коридору к одной из выставочных комнат. – На этот раз я тебя привел сюда, чтобы показать только один экспонат.

Рамона заставляет себя следовать за ним. Чувство такое, будто идешь по патоке, грудь сдавливает почти физическое ощущение ужаса. «Тут ведь ничего не направлено на меня, – убеждает себя она. – Тут все мертвое». Но это не совсем правда.

Самые продвинутые военные организации держат библиотеки вооружений, своего рода арсеналы, где хранится по одному экземпляру всего – каждого пистолета, артиллерийского снаряда, мины, гранаты или ножа, – что только используется другими армиями, с которыми они могут столкнуться на поле боя. Экспонаты хранятся в полной боеготовности, о которой пекутся специально обученные библиотекари. Такие хранилища сотрудничают с военными училищами и просто незаменимы для подготовки сил специального назначения или офицеров, которым предстоит сражаться с определенным противником, а также для планирования будущих потребностей. Черная комната мыслит точно так же: она тоже составляет коллекцию вооружений, вроде армейского арсенала на Абердинской базе. Тем не менее есть некоторые отличия. Архив оккультных средств нападения и защиты Черной комнаты частично живой. Здесь находятся беспокойные придорожные могилы, выкопанные некромантами. Вон там полный шкаф мандрагоры, за следующей дверью – призывный контур, который непрерывно находится под напряжением уже тридцать лет: труп жертвы пляшет вечную джигу внутри круга зеленоватого свечения, хотя ноги его уже давно стерлись в обрамленные кровавой коркой костяные культи.

Если подойти слишком близко к некоторым экспонатам на Ранчо, можно погибнуть. А потом и тебя добавят в собрание.

Макмюррей отлично ориентируется в лабиринте коридоров и переходов арсенала. Он торопливо проходит мимо дверей, скрывающих видения, от которых у Рамоны волосы встают дыбом, а затем по галерее со стеклянными стендами, частью закрытыми защитными бархатными кожухами. Наконец он подходит к небольшой боковой комнате и останавливается, а затем подзывает Рамону к одному из стеклянных ящичков.

– Ты спрашивала о Биллингтоне, – задумчиво говорит он.

– Да, сэр.

– Можно обойтись без «сэра», зови меня Патрик, – с полуулыбкой отвечает Макмюррей. – Итак, я хотел сказать, что недавние действия Биллингтона обеспокоили Темную комиссию. Более того, члены Комиссии серьезно опасаются, что он приобрел «Эксплорер» и перегнал его на Багамы для того, чтобы попытаться поднять объект со дна на восточном сегменте ДЖЕННИФЕР МОРГ – это же было у тебя в инструктаже, да? Хорошо. Если выяснится, что ДЖЕННИФЕР МОРГ – это артефакт хтониан, то попытка его поднять может поставить нас – то есть правительство Соединенных Штатов, не говоря уж обо всем остальном человечестве, – под удар за нарушение Третьего договора о бентосе. И это чрезвычайно нежелательный исход. С другой стороны, такой артефакт может принести огромную пользу. А твоих родичей на Карибах почти нет: они предпочитают глубины океана. Возможно, они даже не знают о местонахождении артефакта.

Макмюррей поворачивается, чтобы взглянуть на стенд.

– Разумеется, Биллингтон исходит отнюдь не из национальных интересов США. Мы не знаем, что именно он собирается делать с ДЖЕННИФЕР МОРГ, если сумеет его заполучить, но, честно говоря, Центр не очень-то и хочет это узнавать. Биллингтона нужно остановить. И тут мы сталкиваемся с одним прискорбным осложнением. Он предвидел, что мы захотим ему помешать, поэтому принял предупредительные меры.

Макмюррей переводит взгляд на Рамону, и у нее кровь стынет в жилах от выражения его лица.

– Сэр?

Он указывает на стенд:

– Взгляни.

Рамона осторожно вглядывается в стекло. Она видит деревянную столешницу: вполне обычную, если не считать выставленной на ней диорамы. В центре – две куклы, одетые как жених и невеста; рядом с ними – обручальные кольца и кукольный свадебный торт. Вся диорама окружена петлей Мебиуса, нарисованной электропроводящей краской и подключенной через переходник к старому компьютеру.

– Это, наверное, самый безопасный экспонат, какой здесь только можно найти, – спокойно говорит Макмюррей, который уже совладал с приступом гнева. – Ты видишь контур, разработанный для наложения любовного гейса при помощи вуду-протокола и модифицированного геометрического движка Еллинека-Вирта. – Он очерчивает пальцем петлю Мебиуса под стеклом. – Символические изображения целевых сущностей помещаются в геометрический движок, который управляется заготовленным рекурсивным заклятьем. Здесь есть и менее заметные сигнификаторы – кожа и волосы, необходимые для сопоставления по ДНК, скрыты внутри кукол, – но цель очевидна. Два человека, соединенные этим конкретным контуром, прожили в счастливом браке уже шестнадцать лет. Это самоусиливающаяся петля: чем активнее объекты действуют в пределах предписанной схемы, тем сильнее становится отклик. Сам по себе гейс изменяет метрику вероятности, связанную с взаимодействием объектов: исходы, которые усилят заданное условие, просто становятся более вероятными, пока работает контур.

Рамона моргает:

– Я не понимаю.

– Это заметно. – Макмюррей отступает на шаг, а затем складывает руки на груди. – Постарайся уложить в голове тот факт, что это контагиозное заклинание, которое порождает предписанное поведение. Эти двое, например, сначала ненавидели друг друга. Если ты уничтожишь этот генератор, они пойдут разводиться в течение нескольких недель (если только один из них не окажется в неглубокой могиле). Учитывай, что Биллингтон курсирует по Карибскому бассейну на огромной яхте и готовит к исполнению некий план. Он не дурак. Мы считаем, что около шести месяцев назад он создал гейс такого же типа на борту своей яхты «Мабузе». Точная природа гейса нам понятна не до конца, но он чрезвычайно сильно мешает нашим ответным операциям – в частности, попытки действовать против него по обычным каналам проваливаются. Телексовые запросы, отправленные полиции Каймановых островов через Интерпол, загадочным образом теряются, у агентов ФБР внезапно возникают опухоли в мозгу, соучастники, которых можно было бы убедить дать показания против него, вдруг оказываются закатанными в бетон, и все в таком духе. Точной уверенности в Центре нет, но сенсорный отдел считает, что Биллингтон использовал гейсовый движок, чтобы создать ловушку на Героя: лишь единственный агент, соответствующий определенному архетипу, сможет приблизиться к нему – и даже в этом случае гейс лишит его возможности совершать правильные действия. И поскольку Биллингтон разумно счел, что больше всего ему следует опасаться нас, на роль архетипичного Героя он выбрал проклятого англичанина.

Рамона качает головой:

– То есть мы не можем сами до него добраться?

– Я этого не говорил. – Макмюррей направляется к двери, затем останавливается у фотографии на стене. – Смотри.

На снимке изображен развалившийся на диване длинношерстный кот, белый и ухоженный, но лишенный характерных признаков альбиноса. В камеру он смотрит с высокомерным презрением.

– Я этого кота уже где-то видела, – бормочет Рамона, прикусывая губу, а затем смотрит на Макмюррея. – Это то, о чем я думаю?

Макмюррей кивает:

– Это чистокровный персидский кот. Д’Убервиль Мармадюк IV. Некоторое время назад Биллингтон приобрел этого… нет, не питомца, фамильяра, вот более подходящее слово. Вероятно, как раз тогда, когда начал готовить свой план. Он держит его на борту «Мабузе». Пушистый белый кот, яхта на Карибах, огромная плавучая база с тайным глубоководным модулем – этот гейс берет силу не от каких-то дурацких куколок и обручальных колец, агент Рандом, у него есть ноги. Потребуется чудо, чтобы кто-то, кроме бриттов, смог до него добраться. Точнее, одного конкретного бритта – агента, которого не существует. – Он пристально смотрит на Рамону. – Но мы нашли лазейку, которая позволит нам врезать Биллингтону по больному месту. Ты пролезешь в эту лазейку, ты и я. И ты приколотишь голову Биллингтона к столу, чтобы ДЖЕННИФЕР МОРГ не попал в неподходящие руки. И вот как мы это сделаем…

В Лондоне, в комнате с заложенными кирпичом окнами сидят трое. Проектор щелкает, но слайдов больше нет, и Энглтон выключает его. На минуту воцаряется тишина, нарушаемая только его эмфиземным дыханием.

– Ублюдок, – произносит Мо холодным и вроде бы ровным голосом.

– Мы вернем его, Мо, я тебе обещаю, – твердо и спокойно заявляет Барнс.

– Но он пострадает.

Энглтон откашливается.

– Поверить не могу, что вы это сделали, – горько говорит Мо.

– У нас не было выбора, – отвечает он хриплым голосом, сорванным на бесконечных совещаниях и встречах, которые ему пришлось провести за последнюю неделю.

– Поверить не могу, что вы позволили какому-то скользкому подрядчику министерства обороны застать себя врасплох. Да еще и слепили из этого оправдание. Черт возьми, Энглтон, каких слов вы от меня ждете? Начать с того, что эта ваша идея с приманкой и подменой – просто глупость, и вы еще отдали моего парня какой-то секс-вампирше, а мне предлагаете закрыть глаза и думать об Англии? Ждете, что я буду покорно собирать осколки, когда она закончит громить ему мозг, а потом заберу домой и буду гладить по головке, чтобы утешить потрепанную гордость? Чего вы от меня ждете? Что я вдруг превращусь в какую-то ангельскую няньку-сиделку, когда все закончится? Да как вы посмели?

Она держит футляр за гриф и наклоняется через стол к Энглтону, цедит слова ему прямо в лицо. Она слишком близко, и потому не видит, как Барнс смотрит на ее пальцы на грифе так, словно это дуло автомата, и явно пытается определить, потянется ли она к спусковому крючку.

– Разумеется, вы расстроены…

– Разумеется?!

Мо вскакивает, бросает футляр на сгиб левой руки и щелкает замками.

– Да пошли вы! – рычит она.

Энглтон подталкивает к ней через стол пакет.

– Ваши билеты.

– Да пошли вы со своими билетами!

Пальцы ее правой руки сжимаются и разжимаются в воздухе, левая поглаживает скрипичный футляр. Барнс поднимается, делает шаг назад от стола и уже тянется к пиджаку, когда замечает короткий отрицательный жест Энглтона.

– И со своим гребаным гейсом шестого ранга! – Ее голос звучит твердо, но в нем звенят сильные чувства. – Я ухожу.

На миг Мо замирает на месте, будто хочет сказать еще что-то, затем хватает пакет и вылетает из комнаты, так хлопнув за собой дверью, что замок не успевает сработать и та снова распахивается. Барнс смотрит ей вслед, а потом, заметив округлившиеся глаза и открытый рот дамы за стойкой, вежливо кивает и снова закрывает дверь.

– Думаешь, она возьмется за это задание? – спрашивает он Энглтона.

Тот несколько секунд безучастно смотрит на дверь.

– О да. Она нас возненавидит, но она это сделает. Она ведет себя в пределах парадигмы. Тип-топ, как сказал бы Боб.

– Я на минуту испугался, что придется ее вязать. Если бы она сорвалась.

– Нет. – Энглтон с видимым усилием собирается и качает головой. – Она для этого слишком умна. Она намного крепче, чем ты думаешь, иначе я бы не поставил ее на это место. Но спиной к двери не сиди, пока все не закончится и мы ее не успокоим.

Барнс изучает неровную зеленую столешницу.

– Я почти сочувствую этой женщине из Черной комнаты, с которой ты сцепил Боба.

– Таковы правила игры, – печально пожимает плечами Энглтон. – Не я их написал. Можешь винить Биллингтона или человека за печатной машинкой, но он умер более сорока лет назад. О’Брайен не из конфет, и пирожных, и сластей всевозможных. В общем, справится. – Он устало смотрит на Барнса. – Должна справиться. Иначе мы все в дерьме.

9: Без акваланга

«Как интересно, – говорит Рамона в чернильной тьме, пока я захлебываюсь обжигающе холодной соленой водой. – Не знала, что ты так можешь».

В груди у меня горит огонь, а барабанные перепонки будто протыкают ледяными иголками, и я начинаю метаться, как в бреду. Я чувствую, как мое сердце бухает, словно свайный молот, и страх сжимает меня, точно смирительная рубашка. Я умудряюсь удариться локтем об одну из стен тоннеля – острая боль среди черной тяжести.

«Прекрати сопротивляться».

Меня обвивают тонкие руки; она прижимает меня к себе, притягивает голову к своей груди, и я чувствую, как колотится ее сердце. Она тянет меня вниз, как русалка – утонувшего моряка, и я замираю – и в панике выдыхаю. А потом мы оказываемся в более просторном помещении (я чувствую, как расходятся стены), и вдруг мне уже не нужно дышать. Я чувствую, как ее (или мои) жабры втягивают прохладную сладкую воду, как ветерок с весеннего луга, и снова ощущаю одолженную у нее подводную свободу.

«Где мы? – вздрагивая, спрашиваю я. – Что это такое?»

«Мы точно под центральным отражательным контуром платформы. Думаю, он приглушил нашу связь, когда мы его проплывали».

Мои глаза постепенно приспосабливаются, и я начинаю различать в рассеянном вокруг зеленоватом сумраке отдельные предметы. Тоннель превратился в квадратное отверстие посередине купола, расположенного в центре плоского черного потолка (низкого и неровного на ощупь). По сторонам я различаю другие темные силуэты: какие-то опорные конструкции, уходящие в мрачную глубину. За ними – мутный простор открытого моря.

«Я думал, его до самого дна залили».

«Нет. Риф проходит в считанных метрах от поверхности воды, но потом резко уходит в глубину, до дна здесь почти шестьдесят метров. Платформу построили на краю подводного обрыва, а на дно опираются вот эти колонны».

«Понятно».

В экспериментальном порядке я отталкиваюсь от нее и отплываю на некоторое расстояние, пока не возвращается тяжесть в груди. Выходит, самостоятельно я могу отплыть примерно на восемь метров – здесь, в тени защитного контура. Я разворачиваюсь и медленно возвращаюсь к Рамоне.

«Так что ты мне хотела рассказать? Говори, пока нас снова не прервали».

В сумраке ее лицо кажется призрачной тенью.

«Нет времени. Злодеи на подходе».

«Злодеи… – Я слышу наверху гулкий рокот и поднимаю глаза к бетонному потолку. – Так. У них гарпуны?»

«Угадал, обезьяныш. Плыви за мной».

Она скользит к одной из колонн, а я поспешно устремляюсь следом, чтобы не оказаться за пределами пузыря, в котором у нас общий метаболизм. Колонна толщиной примерно в мой корпус, из грубого бетона, покрытого слоем ракушек и каких-то диковинных наростов, наверное новорожденных кораллов. За ней – открытое море: зелень наверху (мы, кажется, метрах в десяти под водой) и темень внизу. Рамона подтягивает колени к груди и переворачивается головой вниз, а потом резко выпрямляет ноги и стрелой летит в сумрачную глубину. Я сглатываю, а затем неуклюже следую ее примеру. Мое внутреннее ухо сходит с ума, но мне почти удается убедить его в том, что я карабкаюсь по толстой серой колонне. Мне немного не хватает воздуха, но с учетом обстоятельств все в порядке.

«У тебя все хорошо?» – спрашиваю я.

«Нормально», – внутренний голос Рамоны звучит напряженно, будто она дышит за нас обоих.

«Тогда не гони так».

Позади в сумраке маячит бежевая стена, подходящая ближе к колонне. Вдали я вижу тонкие силуэты охотящихся рыб.

«Давай сюда, между колонной и утесом».

Сверху слышны булькающие звуки.

«Вот они».

Рамона всматривается в мутное марево над нами.

«Давай».

На этой глубине ширина зазора между колонной и скальной стеной примерно метр. Я заплываю в него, а потом оборачиваюсь и беру Рамону за руку. Она подплывает ко мне, продолжая смотреть в далекое небо, и я затягиваю ее в тень колонны.

«Сколько мы сможем тут прятаться? Если они решат, что мы просто без аквалангов ныряем, такую глубину проверять не станут».

«На такое везение не рассчитывай, – говорит она, закрывает глаза и прижимается ко мне. – Ты кого-нибудь убивал, Боб?»

«Кого-нибудь убивал?.. – Это, конечно, зависит от того, что значит „кого-нибудь“. – Только паранормальные сущности. Это считается?»

«Нет, нужен человек, – Рамона вдруг напрягается. – Нужно было раньше спросить».

«Что значит нужен человек?»

«Это недосмотр, – коротко отвечает она. – У тебя должна быть кровь на руках».

«О чем ты?..»

«Это гейс. Ты должен одного из них убить. – Она медленно поворачивается, ее волосы вьются вокруг головы, как темный нимб. Мы на глубине в двадцать метров, но у меня во рту сухо, как в пустыне. – Ты должен совершить некоторые шаги, чтобы принять свою роль в магистральном сюжете. Опасность в далеком городе, встреча с темной сущностью, убийство одного из приспешников – хотя бы одного, лучше больше, – а потом нужно будет придумать, как обойти мой… черт, вот они. Потом объясню. Готовься».

Она вкладывает что-то мне в ладонь. Миг спустя я понимаю, что это рукоятка ножа с зазубренным лезвием. А потом Рамона скрывается в тени у скальной стены. Я оглядываюсь – наверху проплывает тень, ныряльщик в гидрокостюме. Смотрит вниз, вглядывается в глубину.

На секунду меня охватывает острое чувство отвращения и неприятия. В прошлом мне уже грозила смертельная опасность, но она никогда прежде не исходила от людей. Это неправильно. Любой из чокнутых подручных Алана наверняка может покрошить дюжину ополченцев Аль-Каиды перед завтраком и в ус не дунуть, но я к этому не готов. Я умею стрелять по мишеням, и я смерть на колесиках, если речь идет о радикальном прекращении демонического одержания, но от мысли о том, чтобы хладнокровно убить настоящего человека, какого-то парня, который ест, пьет, спит и работает на яхте миллионера, – от этого все колокольчики у меня в голове тревожно звенят. Хуже всего, я нутром чую: что бы там ни задумала Рамона, она права. Я здесь не случайно, и я должен правильно сплясать магический танец, по порядку выполнить все па, иначе все пойдет насмарку. И если Энглтон прав и Биллингтон готовится всех нас прихлопнуть, мои желания не имеют значения. Потому что, когда приходит война, бомбам все равно, на кого падать: на пацифистов или на патриотов. Кстати говоря, о бомбах…

Аквалангист что-то увидел. Ну или просто любит плавать головой вниз вдоль старой бетонной опоры. Я бросаю взгляд вниз и вижу, как Рамона огибает колонну – ее кожа блестит серебром, как лед в лунном свете. Я чувствую тяжесть в груди. И злость.

«Ты что там творишь?»

«Рискую задницей, чтобы ты не промахнулся».

Звучит легкомысленно, но я чувствую, что она взведена, как пружина. До меня долетает эхо ее сомнений: «Решится ли он?» У меня кровь холодеет в жилах, потому что под этим вопросом кроется твердая уверенность в том, что, если я не решусь, мы оба погибнем.

Аквалангист опускается кругами, высматривая засаду, а Рамона повернулась спиной к морю у того места, где колонна уходит в риф, делая вид, что ничего не боится. Я сжимаюсь в щели между колонной и скалой, а он быстро гребет вниз, стараясь держаться с другой стороны колонны от Рамоны. В руках он сжимает что-то похожее на дробовик, если вставить дробовику в ствол зазубренный гарпун. Ну, просто отлично. Что там пытался вбить мне в голову Гарри-Конь? «Не бери нож, если дуэль на гарпунах», кажется?

Везение заканчивается, когда он еще в трех метрах надо мной и в десяти над Рамоной. Аквалангист замедляет спуск, вглядывается в темную щель, и я вижу, как меняется его поза. Вот дерьмо. Все происходит до жути медленно, как в замедленной съемке. Я упирался ногами в колонну и теперь пружиной вылетаю к нему, вытянув вперед нож. Что-то с шипением проносится мимо меня, огнем обжигает мне грудь, а потом я врезаюсь в ныряльщика плечом. Он уже уклонился от моего ножа, поэтому я пытаюсь ударить снова. Я не могу дышать – Рамона и ее жабры слишком далеко – и с мрачной ясностью осознаю, что сейчас умру. Давление в груди ослабевает, когда он пытается достать меня своим ножом, который я скорее чувствую, чем вижу, но я уже рядом, поэтому перехватываю его руку, и мы кувыркаемся в воде вместе. Он сильный, но я в панике и ужасе, так что как-то умудряюсь обхватить рукой его шею, и мое лезвие упирается во что-то. Я наваливаюсь изо всех сил, а он пытается высвободить руку, и тут что-то подается. Ныряльщик конвульсивно дергается, выпускает меня и пытается всплыть, а над ним – серебристый поток пузырьков, слишком большой и яркий для обычного выдоха. Рамона уже совсем рядом.

«Поплыли, – выдыхает она, дергая меня за лодыжку. – В глубину!»

«Но я же только что…»

«Я знаю, что ты сделал! Быстрее, пока они снова нас не засекли! Никто в здравом уме не будет нырять в одиночку. – Она отпускает мою ногу и перехватывает меня за руку. – Поплыли!»

Рамона разворачивает нас обоих и уводит меня прочь от колонны, назад в мутную темень под бетонной платформой. Я чувствую ее страх и позволяю тянуть себя, но в голове у меня каша: не то чтобы тошнит, но мне о многом нужно подумать.

«Надо вернуться обратно в тоннель», – решительно говорит Рамона.

«В тоннель? Зачем?»

«Его они обыскали первым. А еще большинство ныряльщиков не любят замкнутые пространства и пещеры. Думаю, они сосредоточатся в открытых водах снаружи рифа, потому что там они нас уже видели. И мы сможем пересидеть их…»

«В тоннеле».

Что мы здесь делаем? Качаю головой. Зачем это все? У меня в голове на повторе крутится видеоролик – серебристая парабола пузырьков взлетает над тонущим аквалангистом…

«Мы упускаем что-то важное», – мрачно говорит Рамона.

«Как они нас нашли?»

«Хороший вопрос. Они открыли канал, чтобы протащить своих прислужников, но основной защитный контур работает, а ты чище, чем… – Она смотрит на меня и моргает. – А. Вот как».

Свод уже прямо у нас над головами, а в обрамлении купола чернеет вход в тоннель.

«И как же?»

«Я ошиблась, на тебе нет жучков. Им это не нужно, – кратко отвечает Рамона. – Они могут найти тебя где угодно. Достаточно просто сориентироваться на главный сюжет. Но только не здесь: тебя закрывают контуры защитной платформы, хотя они и проделали в них тоннель для своих сообщников…»

«О каком таком сюжете ты говоришь?»

Я почти ною. Терпеть не могу, когда все вокруг лучше меня понимают, что происходит.

«Гейс Биллингтона. Это оккультный аналог брандмауэра с отслеживанием соединений. Он не пропускает никого, если только не пройти заданную последовательность состояний. Последовательность определяется законами подобия и заражения и опирается на очень мощный архетип. Когда ты их проходишь, это называется „идти по главному сюжету“, и ты пока что отлично справляешься. Мало кто вообще может это сделать – например, ты можешь, а я нет. Есть дополнительная сложность: нельзя его пройти, если ты заранее знаешь требования, потому что брандмауэр не принимает рекурсивных атак. Поэтому тебе нужно просто быть храбрым и… – Рамона вдруг замолкает. – Черт. Забудь, что я это сказала. Серьезно – забудь. Сам все увидишь. – Она замирает перед угольно-черным проемом тоннеля. – Поплыли».

«Но ты же сказала…»

«За пределами тоннеля контур нас не защищает. Хочешь поучиться плавать с гарпуном в ребрах?»

«Вот уж нет! – Я подплываю ближе к Рамоне, и мы оба оказываемся под входом в тоннель. – Я чуть не утонул, когда мы были тут в прошлый раз».

«Этот эффект распространяется всего на несколько метров. Ближе. Обними меня. Нет, вот так. – Она обвивает меня руками и ногами. – Сможешь всплыть? Точно вверх, пока не почувствуешь, что уже не тонешь?»

«Как тут отказаться? – Я смотрю ей в глаза, они так близко, что мы почти касаемся друг друга носами. – Ладно. Только один раз. Ради тебя».

А потом я плыву строго вверх, в черное сердце безвоздушной зоны.

Грудь будто сдавливают железные скобы. Стук сердца в ушах. А потом чистый воздух весеннего луга, меня обнимают руки Рамоны, ее ноги обвились вокруг меня, ее губы прижались к моим, будто влюбленная русалка пытается поцелуем вдохнуть жизнь в утонувшего моряка или насытить его кровь кислородом одной своей близостью.

Ой. Мы в тоннеле. Непроглядная темень, стены по обе стороны, пять метров воды между моей головой и железной решеткой, и от безумия меня спасают только такие бредни. Отвлекают меня. Это неуместно. Совсем рядом ныряльщики с гарпунами, ищут нас. А у меня тут эрекция. Язык Рамоны щупальцем поглаживает мои губы. Она возбуждена: я чувствую зуд в глубине сознания.

«Это очень плохая идея, – слышу я ее мысли. – Мы подкармливаем друг друга».

Я тону. Я ее хочу. Я тону. Я… Обратная связь. Слишком далеко – и я начинаю задыхаться, слишком близко – и я замечаю ее тело, и на чем бы я ни сосредоточился, это чувство просачивается к ней.

«Надо это прекратить».

«Спасибо, Капитан Очевидность. – Беспокойная мысль. – А как скоро Другой это заметит?»

«Он еще не готов… кажется. – Она отстраняется, пока я думаю о том, что сейчас утону. – Как думаешь, сколько мы пробыли здесь?»

«Не знаю. – Опираюсь спиной о стену тоннеля, которого не должно существовать. – Полчаса? Дольше?»

«Черт».

Я чувствую, как вертятся шестеренки ее мыслей, чувствую привкус ржавого железа. Нас будто придавливает друг к другу; этот тоннель – прореха в защитном контуре, но снаружи – почти невообразимая сила, направленная на то, чтобы заглушить все оккультные проявления – такие, как наше запутывание. И она грозит раздавить нас между бетонными стенами.

«Уже можно уходить?»

«Когда ты не мог дышать… У тебя раньше бывали приступы клаустрофобии?»

Это то, что я думаю?

«Отличный момент для такого вопроса», – огрызаюсь я, вздрагивая, и сердце у меня заходится.

«Останемся здесь или всплывем на поверхность – опасность одинаковая, – объявляет она. – Давай наверх. Медленно».

По-прежнему обнявшись, мы мало-помалу поднимаемся по каменной трубе, ощупывая стены, чтобы не напороться на выступ или стык между бетонными плитами. Чем ближе мы к поверхности, тем слабее во мне ощущение неминуемой смерти. Очень скоро мы оказываемся под крышкой люка. Я нащупываю ржавую железную преграду, пытаясь сдержать вопль, который рвется изнутри.

«Можешь ее поднять?»

«Сама? Вот черт. – Я чувствую, как она напрягается. – Помоги мне!»

Я прижимаюсь спиной к стене, ногами упираюсь в противоположную и поднимаю руки. Рамона опирается на меня и тоже давит. Крышка немного подается. Я вкладываю в следующий толчок весь свой страх. Крышка скрежещет – и поднимается.

«Поворачивай!»

Я начинаю извиваться, разворачивая прямоугольную крышку так, чтобы, когда мы ее отпустим, она не легла в пазы. В ушах гудит. Я слышу заполошные удары своего сердца. А потом вдруг мне становится нечем дышать: Рамона больше не касается меня, и завтра у меня будут болеть все мышцы – если завтра вообще наступит, – и мне не хватает кислорода, так что я в панике бью ногами воду, крышка люка соскальзывает в сторону, а я продолжаю молотить ногами, до жути медленно поднимаясь к серебристому потолку. Легкие горят огнем. А потом я уже на поверхности: выныриваю, как пробка, задыхаюсь, пытаюсь поглубже вздохнуть – как раз в тот миг, когда очередная волна перекатывается через риф и накрывает меня с головой.

Следующие несколько секунд – только безумие и боль: я хриплю, кашляю, отплевываюсь и уже снова близок к панике. Но рядом со мной в воде Рамона, она отличный пловец, так что когда я чуть-чуть прихожу в себя, я уже лежу на спине и выкашливаю бронхи, а она тащит меня за собой на мелководье, как мокрого котенка. А потом у меня под ногами оказывается песок, а ее рука обнимает меня за плечи.

– Идти можешь?

Пытаюсь заговорить, но понимаю, что это плохая мысль, и просто киваю. Краем глаза я замечаю, что она уже снова окутана чарами.

– Не оглядывайся. Лодка с ныряльщиками стоит у самого рифа, но они смотрят в море. Я думаю, у нас есть примерно две минуты, прежде чем они проверят свои оккультные датчики и снова тебя найдут. Есть на твоем фантастическом телефоне что-то вроде дымовой завесы?

Думай, быстро думай. Я пытаюсь вспомнить, что я на него загрузил, вспоминаю визуальный блок, который поставил на машину, и снова киваю. Я не уверен, что это сработает, но других вариантов у нас нет.

– О’кей. – Мы уже бредем по пояс в воде. – Наше полотенце вон там. Можешь бежать?

– Полотенце… – хриплю я и снова захожусь кашлем.

– Беги, обезьяныш!

Она берет меня за руку и тащит вперед. В этот момент у меня в груди возникает странное ощущение: Рамона начинает кашлять, зато мне становится намного лучше. В следующий миг уже я тащу ее на берег по колено в воде у самого пляжа, а солнце обжигает мне плечи. Я чувствую себя ужасно уязвимым, будто у меня на спине нарисована крупная мишень. Подстилка лежит совсем рядом, чуть выше по берегу. Рамона спотыкается и падает. Я обхватываю ее за талию, помогаю встать, а потом мы выбираемся на берег.

Полотенце. Плавки. Обычные туристические манатки.

– Это наши?

Она кивает, хватая ртом воздух. Я вдруг понимаю: она наглоталась воды за меня. Роюсь под полотенцем и вытаскиваю герметично закрытый мешочек. Дрожащими пальцами открываю его и выхватываю свой смартфон. Проклятая железка загружается будто полчаса, я жду – и вижу, как рядом с лодкой у рифа на поверхности воды возникают головы ныряльщиков. Они довольно далеко, но у нас нет времени…

О! Блокнот!

– Ложись на подстилку. Сделай вид, что загораешь, – приказываю я.

Я щурюсь, глядя на крошечный экран, прикрываю его ладонью от солнца, чтобы разглядеть схему. Контур, мне нужен подходящий контур. Но мы же на пляже, верно? Песок пористый. И где-то в полуметре под нами лежит слой электропроводящего солончака. А значит…

Я присаживаюсь и начинаю пальцами рисовать контур на песке. До самой воды мне добираться не нужно, достаточно системным образом снизить сопротивление изолирующего песка сверху. Ныряльщики забираются обратно в лодку, когда я заканчиваю чертить основной контур и добавляю необходимые терминали. Телефон, телефон… Проклятый девайс ушел в режим сна! Я собираюсь ткнуть пальцем в экран, когда понимаю, что у меня на руках песок. Вот дурак. Вытираю ладони о полотенце у бедра Рамоны, бужу «Трео» и нажимаю кнопку загрузки. А потом сажусь рядом с Рамоной и жду, чтобы проверить, стали ли мы невидимыми.

Примерно полчаса спустя ныряльщики сдаются. Лодка разворачивается, взбивая пену мотором, и медленно обходит мыс. И это хорошо, потому что солнцезащитного крема у нас нет, и у меня уже зудят плечи и грудь.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Вполне, – отвечает она, садится и потягивается. – Сработал твой трюк.

– Ага. Беда в том, что контур стационарный: с собой мы его не заберем. Поэтому лучше побыстрее вернуться в город и затеряться в толпе.

– Ты их всерьез расшевелил. И сеть наблюдения у них слишком уж хороша. – Рамона смотрит на меня. – Ты уверен, что расспрашивал только про Марка?

– Да, – я твердо встречаю ее взгляд. – Только про Марка и его дурную привычку продавать одиноких туристок своим друзьям с лодкой с бесконечным запасом кокаина. – Выражение ее лица не меняется, но я все понимаю по сузившимся зрачкам. – Девственность не обязательна, если это то, что я думаю. Но жертвы нужны здоровые и относительно молодые. Есть догадки?

– Не знала, что ты некромант, Боб, – говорит она, оценивающе глядя на меня.

– А я и не некромант, – пожимаю плечами. – Но противодействием некромантии занимаюсь. И пока что я вижу, что защитный контур на этом острове гроша ломаного не стоит, если у тебя есть акваланг и лодка. Кто-то покупает одиноких женщин, и вряд ли этот «кто-то» переправляет их в бордели Майами. По всему острову раскинута наблюдательная сеть с центром на яхте Биллингтона, и это все связано с твоим дружком Марком. – Я смотрю ей в глаза. – Скажешь, это просто совпадение?

Рамона прикусывает нижнюю губу.

– Нет, – признается она наконец. – Не совпадение.

– А что тогда?

– Центр на корабле Биллингтона, но дело не только в нем. – Она отводит от меня взгляд и угрюмо смотрит на море. – У него свои… планы. Для их реализации ему нужно нанимать разных специалистов с эксцентричными вкусами и запросами. Его жена – не безобидная дурочка, а законченная дрянь. – Если бы взглядом можно было убивать, гребни волн сейчас бы уже бурлили и кипели. – И у нее есть прислужники. Считай, что это тактический брак по расчету. У нее есть определенные возможности, и он хочет ими воспользоваться. У него гигантское состояние и зашкаливающие амбиции – ей это нравится, потому что так она покупает себе неприкосновенность. И Эйлин… ее предшественницу Эржебет, скорее всего, оговорил враг, герцог, который хотел заполучить ее земли и замок, но Эйлин талантлива: она поняла, что в старинной легенде зашифрована целая программа косметического ухода за кожей, и превратила ее в продукт. Он продается как «Аристократическая бледность» от Батори-Косметикс с дополнительным эритрокомплексом V.[16] По сути она массово производит чары первого уровня. Большую часть ингредиентов она покупает на коммерческих бойнях и из излишков запасов в банках крови, так что по бумагам все чисто, но, чтобы магия заработала, гомеопатического количества настоящей крови недостаточно. И даже не спрашивай, сколько регулирующих органов и проверочных комитетов ей пришлось купить на корню, чтобы скрыть подробности своих исследований.

– А почему вы не возьметесь прямо за нее?

– Потому что, – пожимает плечами Рамона, – главная цель – не Эйлин. Она даже не аперитив. Ее деятельность приводит в худшем случае к паре десятков смертей в год. Если мой босс прав и Эллис получит то, к чему стремится, все человечество будет расплачиваться за последствия. Поэтому мой босс решил, что мне нужно подобраться ближе к Эйлин, чтобы представить тебя Эллису, а заодно провести рекогносцировку по всему ее проекту, чтобы потом его свернуть.

– Ты собиралась получить информацию от Марка после того, как Другой сожрал его душу?

– Ты не поверишь, – высокомерно фыркает Рамона. – Но ты ведь должен это знать, мистер вычислительный демонолог: насколько сложно вызвать кукольника и заложить оккультную голосовую связь, чтоб тело продолжало танцевать?

Я вспоминаю мертвых чаек. Злодеев. И что они сделали с Марком после того, как он умер от сердечного приступа.

– Не очень.

– Вот и хорошо. Просто чтобы ты понимал масштаб.

Она протягивает руку и сжимает мое запястье. У нее теплые, очень человеческие пальцы.

– А что за план у Биллингтона? И при чем тут «Эксплорер»?

– Мне запрещено говорить тебе все, что я знаю, – терпеливо объясняет Рамона. – Если ты будешь знать слишком много, гейс тебя выплюнет, как косточки от арбуза, а у нас нет времени, чтобы искать замену.

– Но вам нужно доставить меня на борт корабля, потому что я играю роль в каком-то сценарии. А ты запутана со мной, а значит, тоже туда попадешь. – Я сглатываю. – Делаем дырку в его брандмауэре.

– По сути, да.

– Есть идеи, как это сделать?

– Ну… – с намеком на улыбку тянет Рамона. – Обычно Биллингтон приходит в казино каждый вечер, если он рядом. Так что я бы сказала, что стоит вернуться в отель и приготовиться к шикарному вечеру, а потом попытаться устроить себе приглашения. Как тебе такой план?

– Похоже на план, но я ждал чего-то более конкретного, – с сомнением говорю я, вставая и оглядываясь. – Куда я плавки положил?

Мы возвращаемся к машине, и Рамона отдает мне одежду. Когда я выхожу из серого домика, она уже красуется в белом открытом платье, косынке и темных очках. Узнать в ней голую блондинку с пляжа невозможно.

– Поехали, – говорит она и поворачивает ключ зажигания.

Я пристегиваюсь рядом, мотор рычит, и мы задом выкатываемся с парковки, взметнув тучу песка. Рамона осторожно едет по прибрежной дороге в сторону западной оконечности острова, где сгрудились отели и казино. Я полулежу на пассажирском сиденье и, как только телефон начинает нормально ловить сигнал, открываю почту. В ящике меня ждут только два циркуляра из головного офиса, почти жалобное требование рапорта от Энглтона и чрезвычайно интересное деловое предложение от вдовы бывшего президента Нигерии[17]. Рамона явно не в разговорчивом настроении, и я не рискую спрашивать, что ее расстроило.

Наконец, когда мы подъезжаем к Филипсбургу, она кивает своим мыслям и говорит:

– Тебе, наверное, нужно связаться со своей группой поддержки. – Она меняет передачу, и мотор рычит. – Отбиться от своего начальника разведпункта, собрать игрушки, которые тебе приготовили твои техники, и позвонить домой.

– Ну да. И что?

Я смотрю на обочину. Пешеходы в ярких футболках, местные в легкой одежде, рикши, припаркованные автомобили. Жара и пыль.

– Просто говорю. – Мы уже не едем, а ползем. – Потом, наверное, нам нужно встретиться в начале вечера. Чтобы добыть себе приглашения на вечеринку на «Мабузе».

Рано вечером. Меня охватывает чувство вины: дома уже почти шесть, и мне очень нужно позвонить Мо. Убедить ее, что все под контролем, и сделать так, чтобы она не бросила все и не примчалась сюда. («Это, конечно, если все под контролем, – шепчет тихий голосок. – Если бы ты оказался на месте Мо и знал, что происходит, ты бы сам что сделал?»)

– Что-то ты слишком уверена, что я получу приглашение, – говорю я.

– Не думаю, что это будет слишком трудно, – говорит Рамона, не сводя глаз с дороги. – Ты уже привлек вчера внимание Биллингтона. А после сегодняшней эскапады он точно захочет повнимательней на тебя взглянуть. – Потом она добавляет задумчиво: – У меня есть несколько идей. Потом обсудим.

Я напрягаюсь.

– У меня складывается стойкое ощущение, что ты изо всех сил пытаешься мне не сказать чего-то, что не имеет отношения к заданию. И ты знаешь, что я знаю, но я не знаю, что мне не положено знать, поэтому…

Тут я сдуваюсь, пытаясь удержать в голове все непрямые указания и логические операторы, а потом у меня в голове крашится стек.

– Это не твоя забота, обезьяныш, – с неискренней улыбкой говорит она и встряхивает прекрасными светлыми волосами, которые от морской воды и ветра свернулись кудряшками. – Обо мне не беспокойся.

– А что?..

У меня по спине бегут мурашки. Взгляд Рамоны – внезапно холодный и жесткий.

– Тебе нужно просто попасть на яхту, понять, что происходит, и найти решение, – говорит она. – А мне – сидеть здесь.

– Но…

Я закрываю рот, прежде чем попасть в этот капкан. Затем отворачиваюсь, но слежу за ней уголком глаза. Губы поджаты, лицо мрачное, костяшки побелели на рулевом колесе. Русалка, прижимавшая меня к своей водной груди, сейчас до смерти напугана. Рамона, которая играет с едой и спит с мужчинами, умирающими в течение двадцати четырех часов, боится. И при этом везет меня обратно в отель, чтобы по плану передать меня людям, которых она презирает. Рамона, шпионка, которая меня любит? Нет, ерунда. Тут что-то другое, но об этом она говорить не станет. Поэтому остаток дороги до отеля мы проводим в одиноком молчании, терзаясь каждый своими мыслями.

10: Везет как утопленнику

Когда я вхожу в свой номер, по ковру, как тигр в клетке, туда-сюда мечется Борис.

– Где тебя черти носили? – возмущается он, постукивая пальцем по циферблату часов. – Я чуть не объявил код красный из-за тебя!

Пинки подключил к телевизору PlayStation и пищит, подпрыгивая на кровати; Брейн, судя по звукам из ванной, тестирует в душе радиоуправляемый дрон.

– У меня были дела, – устало отвечаю я. – А потом я поехал купаться.

– Купаться? – качает головой Борис. – Даже спрашивать не буду. Энглтону уже отчитался?

– Ой. Забыл. – Выдвигаю стул из-за стола и опускаюсь на него. Бедра и предплечья ноют в непривычных местах: завтра мне будет ой как паршиво. – Как вы сюда пролезли?

Пинки сохраняет игру и поворачивается ко мне.

– Замок взломали, – сообщает он, показывая мне что-то до боли похожее на отельную ключ-карту.

– Взломали, – медленно повторяю я. – Замок.

– Ага. – Он бросает мне карту, и я ловлю ее. – Это смарт-карта с индукционной петлей вместо магнитной полосы. Перебор универсальных кодов от производителя гарантированно занимает не более двадцати секунд.

– Понятно, – говорю я и кладу ее на стол.

– Эй, она мне нужна! Куда я игру сохранил, по-твоему?

Борис фыркает, а затем смотрит на меня:

– Боб, отчитывайся.

– Ладно, – скрещиваю руки на груди. – Утром я уехал, чтобы проверить одну догадку. В итоге на горьком опыте выяснил, что Биллингтон держит под тотальным наблюдением французский Куль-де-Сак к северу от горы Парадиз. На Анс-Марсель повсюду мертвые чайки. Зомби на дистанционном управлении. Человеческие мертвецы тоже. – Борис, кажется, собирается меня перебить, но я продолжаю говорить: – У меня с ними вышла стычка. Рамона помогла мне выбраться, мы сбросили их с хвоста – подплыли поближе к защитному поясу острова. Который, кстати, подправили: сделали дыру в антимагической зоне в трех милях от берега – вы это знали? Рамона говорит, мол, ее источники утверждают, что Биллингтон сегодня снова будет в казино, так что мы назначили там свидание. Как это соотносится с вашими планами?

Дослушав меня, Борис кивает.

– Делаешь успехи. Продолжай в том же духе. – Он поворачивается к Пинки: – Зови Брейна. – И снова ко мне: – Даю добро на контакт сегодня вечером. Эти двое сейчас покажут технику для самозащиты. Позвони мне потом.

И он уходит под звуки спускаемой воды из туалета, откуда затем появляется Брейн.

– Ладно, – говорю я, указывая на полуспущенный желтый спасательный пояс у него на бедрах. – А это что такое? Или мне лучше этого не знать?

– Тестирую, – отвечает Брейн, снимая пояс через ноги. – Дай-ка мне свои костюмные туфли.

– Туфли?

Я наклоняюсь и роюсь в чемодане. Жуткие колодки из блестящей кожи с подошвами будто из столетнего дуба.

– А зачем они тебе?

Пинки возится с PlayStation.

– Для этого.

Он достает еще одну смарт-карту, которую Брейн вкладывает в незаметный шов на язычке правой туфли.

– И для этого, – добавляет Брейн, показывая мне шнурок.

– Это же…

– Миниатюрный стомегабитный кабель. Смотри внимательно, Боб, ты же не хочешь остаться без сети? Вот так поворачиваешь, а когда нужно включить, вот так тянешь. Его можно размотать на три метра, а пластиковые зажимы расширяются под любой стандарт сетевых входов. Он годится и как заземляющий браслет. Ну и, конечно, слишком сильно затягивать шнурки не стоит.

Я пытаюсь подавить стон:

– Ребята, а это обязательно? Это мне сильно поможет на задании?

Пинки склоняет голову набок.

– Прогностический отдел говорит, что с вероятностью 10 % ты провалишь задание и умрешь страшной смертью, если не возьмешь его, – хихикает он. – Будешь рисковать, фартовый парень?

– Да ну тебя. Что мне действительно нужно знать?

– Вот. – Брейн бросает мне стальную зажигалку «Зиппо». – Антиквариат, смотри не потеряй. Прогностический отдел говорит, она тебе пригодится.

– Я не курю. Что еще?

– Все как обычно: в каждом хвосте бабочки по флешке с взлом-пакетом, Wi-Fi-адаптер в брелоке, гибкая клавиатура в кушаке, ручка ловит Bluetooth и может работать мышью, и еще резонатор Тиллингаста в левом каблуке. Включается поворотом каблука на сто восемьдесят градусов, выключается наоборот. Другой каблук обычный: мы туда хотели засунуть глаз василиска, но какой-то умник в экспортном отделе завернул запрос, потому что ты работаешь за границей. Да, и вот это еще. – Брейн лезет в чемодан на кровати и вытаскивает нейлоновую плечевую кобуру и черный автоматический пистолет. – Вальтер P99, калибр 9 мм, магазин на пятнадцать патронов, посеребренные экспансивные пули с полуциклическим заклятьем изгнания, выгравированным енохианским алфавитом высотой в девяносто нанометров.

– Патроны с изгнанием? – нерешительно спрашиваю я, а потом поднимаю руку. Постой-ка. У меня же нет разрешения на ношение огнестрела в поле!

– Мы решили, что экзорцизм в боезапасе отлично соотносится с твоей лицензией на оккультные вооружения. Если кто спросит – это просто устройство для высокоскоростного внедрения антидемонических глифов в противника. – Брейн садится на кровать, вынимает магазин, передергивает затвор, чтобы убедиться, что в стволе нет патрона, а потом начинает разбирать пистолет. – Энглтон сказал, что злодеи, скорее всего, будут во всеоружии, так что и тебе нужна пушка.

– Ого. – На миг я отключаюсь. Я только час назад перерезал воздуховод какому-то ублюдку, и теперь мне очень тяжело это все уложить в голове. – Он правда так сказал?

– Да. Мы же не хотим тебя случайно потерять, если кто-то начнет стрелять, а ты безоружен?

– Да уж, не хотим. – Брейн вручает мне кобуру, и я пытаюсь понять, как ее надевать. – Если вы закончили, то, может, уйдете, чтобы я позвонил домой?

Когда Пинки и Брейн уходят, я заказываю по телефону легкий обед, закрываю дверь на цепочку и ухожу в ванную. На штанге по соседству со шторкой для душа висит мокрый гидрокостюм, а к унитазу прислонился кислородный баллон. Пока набирается ванна, я пытаюсь позвонить домой, но попадаю на автоответчик. Тогда я набираю Мо на мобильник: он отключен. Наверное, она до сих пор в Данвиче, а там комендантский час. Испытывая ужасную жалость к себе, начинаю смывать с кожи соль, но не могу лежать в ванне и не думать о Рамоне, и это тоже нездоровый знак. Она вызывает у меня смешанные чувства; мне стыдно, как только я вспоминаю про Мо, а запах соленой воды вызывает в памяти жуткий подводный сумрак и нож в моей руке. Это не похоже на меня: я ни разу не хладнокровный убийца. Когда нужно рвать и кромсать, мы посылаем ребят Алана. А я по типажу молчаливый ботан, который сидит за монитором в серверной.

Только я несколько лет назад подписал заявление о переводе на действительную службу – точно под абзацем, в котором говорится, что я обязуюсь для защиты страны служить Короне в местах опасных и жутких, исполняя законные приказы и указания ответственных руководителей. По большей части тривиальные (например, пробраться ночью в офис и взломать там компьютер какого-нибудь неудачника, который слишком близко подобрался к правде), однако там не было ни слова о том, что мне не придется драться врукопашную с убийцами в гидрокостюмах или тиранить монстров из других измерений. Скорее наоборот. У меня нет лицензии на убийство, но у меня нет и приказа не убивать при исполнении служебных обязанностей. И это меня вдруг начинает всерьез беспокоить; будто в первый раз сел за руль после получения прав и вдруг понял, что рядом нет инструктора и это уже не учебная езда.

Я заворачиваюсь в полотенце и возвращаюсь в спальню. Сейчас около часа дня, и мне остается убить еще пару часов до того, как вернется Рамона. Привозят обед – безвкусный, как обычно (клянусь, в отельном измерении есть какое-то силовое поле, которое лишает всю еду вкуса). Мне очень нужно как-то отвлечься от мрачных мыслей. Пинки оставил PlayStation, так что я плюхаюсь перед телевизором, беру контроллер и рассеянно тыкаю по нему. Кричаще-яркая графика заставки бьет по глазам, пока приставка жужжит и загружается; потом запускаются гонки, в которых мне предлагается вести разные машины по извилистым дорогам тропического острова, а с обочин по мне стреляют зомби.

– Вот дерьмо, – ворчу я и с раздражением выключаю приставку.

А затем проверяю, что все защитные утилиты на планшете работают правильно, опускаю шторы и ложусь на кровать, чтобы подремать немного.

Просыпаюсь я, кажется, через долю секунды от громкого стука в дверь:

– Эй, обезьяныш! Подъем!

Господи Иисусе. Я проспал несколько часов.

– Рамона?

Я встаю и плетусь в прихожую. Бедра и предплечья ноют так, будто меня избили – это все от плавания. Снимаю цепочку и открываю дверь.

– Выспался? – Рамона приподнимает бровь.

– Нужно было… – Замолкаю. – …одеться.

Вот черт, я же так и не позвонил Мо!

Рамона выглядит на миллион долларов: она в голубом вечернем платье, сидящем идеально по фигуре, которое держится, видимо, на двустороннем скотче. В волосы она вплела несколько метров жемчужной нити: наверное, нашла какой-то временной карман, в котором группа гримеров подготовила ее к модельной съемке. А я стою во вчерашних трусах и чувствую себя так, будто меня переехал поезд.

– Ты опаздываешь, – говорит она, проскальзывая мимо меня внутрь, а затем аристократически морщит носик, оглядывая беспорядок вокруг, и наклоняется над одной из сумок с логотипом этого проклятого портного. – Лови!

В руках у меня оказывается пара семейных трусов.

– Ладно, намек понял. Дай мне минуту.

– Даже десять, – говорит Рамона. – Пойду припудрю носик.

Затем она исчезает в ванной. Со стоном беру со стола смокинг. В сумке обнаруживается чистая рубашка, которую мне удается натянуть почти без проблем. Проклятые скрипучие туфли я оставляю напоследок. Потом меня охватывает приступ тревожности, потому что я забыл кобуру. Надевать или не надевать? Да я себе в ногу выстрелю. В конце концов я иду на компромисс: у меня по-прежнему есть телефон-пистолет Рамоны. Он-то и отправляется в карман.

– Я готов.

– Не сомневаюсь. – Она выходит из ванной, поправляя сумочку, и сверкает улыбкой, но эта улыбка тут же меркнет. – А где твой пистолет?

Я похлопываю себя по карману пиджака.

– Нет-нет, не этот. – Она вынимает телефон-пистолет у меня из кармана и указывает на плечевую кобуру. – Вот этот.

– Это обязательно? – стараюсь не заскулить я.

– Да, обязательно.

Я выбираюсь из пиджака, и Рамона помогает мне пристегнуть кобуру. А потом поправляет мне бабочку.

– Так-то лучше. Мы тебя быстро научим пить коктейли на дипломатических приемах!

– Звучит как проклятие, – ворчу я. – Ладно, куда теперь?

– Обратно в казино. Эйлин дает небольшую вечеринку в малом зале, и я добыла для нас билеты. Канапе с морепродуктами и омерзительная музыка, сдобренная азартными играми. Ну и как обычно – секс и наркотики, потому что именно этим занимаются богатые люди, когда им надоедает швыряться деньгами. Эта вечеринка – награда для ее лучших продажников и возможность провести некоторые переговоры незаметно. Я полагаю, ей нужно поговорить с новым поставщиком. Эллис там не сразу появится, но если мы сумеем добыть тебе приглашение на корабль…

– О’кей. Еще что-то?

– Да. – Рамона задерживается у двери. Глаза у нее огромные и темные. Я не могу отвести от них взгляд, потому что знаю, что будет дальше: – Боб, я не хочу, я не… – Она берет меня за руку, а затем качает головой. – Не обращай на меня внимания. Я дура.

Я не отпускаю ее руку. Рамона пытается отстраниться.

– Я тебе не верю, – сердце у меня колотится. – Я прав?

Рамона смотрит мне в глаза.

– Да, – признается она. Глаза у нее блестят, и в этом свете я не могу понять, слезы это или косметика. – Но нам нельзя.

Я киваю.

– Ты права.

Эти слова даются тяжело – и мне, и ей. Я чувствую ее желание, физический голод по близости, которой она себе не позволяла годами. И дело не в сексе, а в чем-то совсем другом. Вот так переплет! Она так долго была одинокой хищницей, что уже сама не знает, что делать с кем-то, кого она не хочет убить и съесть. Меня мутит от эмоционального несварения: кажется, к Мо я никогда не испытывал такого животного, похотливого влечения, как к Рамоне. Но Рамона – отравленный цветок, срывать его нельзя, если я дорожу жизнью.

Она делает шаг, обвивает меня руками и прижимает к себе. И целует так крепко, что у меня волосы встают дыбом. Потом она отпускает меня, отступает и поправляет платье.

– Лучше я так больше делать не буду, – задумчиво говорит Рамона. – Для нас обоих это слишком рискованно. – Потом глубоко вздыхает и подает мне руку. – Пойдем в казино?

Вечер еще только начался, подступают сумерки; пока я спал, город оросил короткий, но сильный дождь. Он слегка сбил оглушительную дневную жару, но от тротуаров тонкими струйками поднимается пар, а влажность где-то между «Амазонка» и «аварийное погружение, открыть кингстоны». Мы проходим мимо нескольких уличных торговцев и групп туристов под навесами с яркой подсветкой и громкой музыкой. Красочные террасы перед ресторанами набиты битком, так что болтовня заглушает немолчный стрекот цикад.

Мы подходим ко входу в казино, и я киваю незнакомому швейцару:

– Частная вечеринка.

– Ага. Мадам, мсье, прошу сюда… – Он отступает в фойе и ведет нас к ничем не примечательной лестнице. – Позвольте вашу карточку, сэр?

Рамона незаметно толкает меня локтем, и я чувствую, как она вкладывает что-то мне в руку. Я переворачиваю прямоугольник и вручаю швейцару.

– Прошу.

Он секунду смотрит на карточку, затем кивает и указывает наверх.

– Что это было? – спрашиваю я у Рамоны уже на лестнице.

– Приглашение на вечеринку Эйлин. – Здесь всюду блестит начищенная медь и темнеет красное дерево. На стенах висят чрезвычайно унылые пейзажи в антикварных рамах, а свет тусклый. Рамона на миг хмурится, когда мы поднимаемся на верхнюю площадку. – На наши настоящие имена, разумеется.

– Ясно. А имена что-то значат?

Она пожимает плечами.

– Возможно, они есть в какой-нибудь базе данных. Они не дураки, Боб.

Я беру ее под руку, и мы вместе идем по широкому коридору к открытым дверям. За ними я слышу позвякивание бокалов и приглушенный гул разговоров, на фоне которых отельный джазовый квартет насилует какую-то очень известную мелодию.

Публика здесь разительно отличается от игроков в открытой части казино, и я сразу чувствую себя не в своей тарелке. Тут десятки женщин тридцати – сорока лет, выряженных в полную и точную реконструкцию офисной униформы. У них на удивление одинаковая мимика – будто всю кожу на лицах заменили антипригарным полимерным покрытием, – и они набрасываются на закуски и знакомых с бойкой яростью стайки пираний на антидепрессантах. Больше всего похоже на день открытых дверей в Степфордской школе бизнеса, а мы с Рамоной словно забрели сюда по ошибке с заседания комитета Мирового Капиталистического Заговора, которое проходит в соседнем зале. На миг я даже пугаюсь, что нас могут попросить объявить победителя ежегодного конкурса на самый радикальный план продаж. Но потом вижу за буфетной стойкой еще одни двойные двери; похоже, заседание МКЗ будет проходить там – ведь там рулетка и бесплатный бар.

«Я пойду поздороваюсь с хозяйкой, – говорит мне Рамона. – Встретимся через пару минут?»

Такие намеки я понимаю хорошо.

«Конечно, – отвечаю я. – Принести тебе выпить?»

«Я сама разберусь».

Она улыбается мне, а потом открывает рот и ахает:

– Вот ведь как чудесно, Боб? Будь лапушкой и погуляй, пока я припудрю носик. Я быстро-быстро!

А в следующий миг она уже отчалила, прорезая борозду среди маленьких черных платьев и пластиковых улыбок.

Я философски пожимаю плечами, вижу бар и направляюсь прямо к нему. Бармен быстро наполняет дешевым, мутным белым вином один бокал за другим, так что мне не сразу удается перехватить его взгляд.

– Можно вас?

– Конечно, чего желаете?

– Мне… – И в этот момент тысячи обрывков полупереваренных телефильмов вдруг захватывают контроль над моей глоткой. – Водку-мартини! Взболтать, но не смешивать.

– Ха, – ухмыляется бармен. – Не вы первый такое заказываете.

Он хватает шейкер, тянется к бутылке и через считанные секунды вручает мне конический бокал чистой маслянистой жидкости с маринованным овечьим глазком на дне. Я осторожно принюхиваюсь. Пахнет как дизтопливо.

– Кхм, спасибо.

Стараясь держать стакан на вытянутой руке, я отворачиваюсь от стойки и чуть не выливаю все на женщину в строгом черном костюме и очках в тяжелой оправе.

– Ой, простите!

– Ничего страшного, – без улыбки говорит она. – Мистер Говард? Из Столичной прачечной?

Она произносит мое имя так, будто готовится вручить мне повестку в суд.

– Ну да. А вы?..

– Лиза Слоат. Из «Сплин, Слоат и партнеры». – Ее щека дергается: кажется, это была улыбка, а может – просто невралгия. – Нам выпала честь заниматься личными делами Биллингтонов. Мы, кажется, почти познакомились вчера.

– Правда?

И тут я вспоминаю, где ее видел. Это же адвокатша с кейсом, которая по пятам ходила за Биллингтоном, а потом уходила поговорить с директором казино. Я улыбаюсь.

– Да, уже вспомнил. Чем обязан?

Гримаса превращается в искреннюю улыбку, правда примерно такую же теплую, как жидкий азот.

– Мистер Биллингтон сегодня задерживается. Он присоединится к нам позже, а вы пока чувствуйте себя как дома. – Улыбка исчезает и сменяется таким расчетливым взглядом, что мне становится не по себе. – Это его исключительное право. Со своей стороны, я считаю, что он проявляет излишнюю доверчивость. Вы слишком молоды, чтобы быть участником этого аукциона. – Улыбка возникает снова. – Вам следовало бы напомнить своим работодателям о том, что мы уже давно и успешно даем отпор в судах как физическим, так и юридическим лицам, а также правительственным организациям, которые пытались помешать законной реализации наших коммерческих проектов. Приятного вечера.

Она разворачивается на острых черных каблуках и цокает обратно в сторону внутреннего зала. «Что это все значило?» – думаю я и неблагоразумно отпиваю из бокала. И чудом не начинаю плеваться – вкус у этой жижи даже хуже запаха: чистый экстракт скипидара с завершающим штрихом дешевого джина и тонкой ноткой керосина.

– Буэ.

Я мучительно сглатываю, терпеливо жду, пока у меня из носа перестанет идти дым, и отправляюсь на поиски какого-нибудь растения в горшке, которое, быть может, выживет, если полить его этой дрянью.

Зал за дверью устлан толстыми коврами, а занавесей и гардин тут хватило бы на престижный публичный дом в фильме о Париже рубежа XIX–XX веков. Большинство гостей сгрудились у игорных столов, и, хотя сюда и забрели некоторые дамы из Батори-Косметикс, по большей части это придворные из одиозных акционеров Биллингтона и их анорексичные и экзальтированные фотомодели. Я подхожу к столу, где играют в баккара, и передо мной возникает одна из младших и решительных акул из отдела продаж. Она заискивающе улыбается и протягивает мне руку:

– Здравствуйте! Меня зовут Китти. Правда тут здорово?

Я кошусь на нее поверх своего трагически полного бокала и приподнимаю бровь.

– Ну, я полагаю, да. В некотором смысле «здорово». Мы знакомы?

Китти смотрит на меня, как кролик, замерший в свете фар приближающегося джипа. Ее светлые волосы залакированы так, что прическа похожа на стеклопластиковый шлем, осталось только из баллончика спрыснуть; она красивая – в смысле обильно подведенных глаз и блестящей помады.

– А… вы ведь, наверное, знаменитость? – мямлит она. – Миссис Биллингтон всегда приглашает знаменитостей выступать на свои вечера…

Я заставляю себя доброжелательно улыбнуться.

– Все в порядке. Ничего страшного, что вы меня не узнали. – Я отпиваю из бокала: коктейль омерзительный, но в нем содержится алкоголь, что уже само по себе неплохо. – Это очень свежее ощущение – ты вдруг никто, и люди тебя не замечают.

Китти неуверенно улыбается, будто не вполне поняла, применил я иронию или некий более экзотический риторический прием.

– А как вы сюда попали, Китти? – спрашиваю я, изо всех сил изображая искренность.

– Я Неутомимая Пчелка Номер Один по продажам в Миннесоте! У меня отличная команда, все работают не покладая рук, но все равно это же такая честь, верно? А в прошлом году мы были шестьдесят вторыми из семидесяти четырех отделов продаж! Но я поняла, что девочкам нужно просто поставить цель, так что я ввела новые плановые показатели и новую ценовую политику с гибкой системой скидок, и все сработало просто чудесно! Ну и вирусный маркетинг тоже, но это совсем другое. Но на самом деле это заслуга моих пчелок! В моем улье трутней нет!

– Это… просто замечательно, – киваю я. Тут мне в голову приходит внезапная мысль: – А какие именно продукты сейчас лучше всего продаются? Может, есть какой-то особый товар, который так круто повысил продажи?

– Ох, мы рассчитали вертикальную сегментацию рынка в нашем регионе, и у разных ульев разные торговые метки, но знаете что? Всюду одно и то же: крем «Аристократическая бледность»™ Гидромакс® разлетается как пирожки!

– Ага-а, – тяну я, изображая задумчивость, что в целом нетрудно: Как же можно запихнуть чары в тюбик с кремом для кожи? Восхищенно качаю головой и снова делаю глоток из бокала с политурой. – Очень интересно. Может, мне тоже стоит его приобрести?

– Конечно, стоит! Вот, пожалуйста, возьмите мою визитку. Я с радостью предоставлю вам набор бесплатных образцов и отвечу на все вопросы.

Ее визитка – это не просто кусочек картона: она представляет собой набор косметических пробников, сложный, как швейцарский нож. Мне удается спрятать ее в карман так, чтобы не запачкать кожу. Глаза у Китти вспыхивают, когда она заводит привычную рекламную пластинку, голос у нее становится тише: она говорит с искренней и заманчивой убедительностью, которая вступает в странное противоречие с ее естественной пухлой экстраверсией:

– Эритрокомплекс-V в серии «Аристократическая бледность»™ Гидромакс® прошел клинические испытания и гарантированно восстанавливает возрастные цитоплазматические изменения в коже и кутикулах. С первого же применения он берет под контроль разрушительное действие свободных радикалов и улучшает естественное производство антиоксидантов и ингибиторов цитохромных полиэфиров. И он придает коже кремовую мягкость! В отличие от обычных кремов наш продукт изготовлен на сто процентов из натурального сырья…

Я ретируюсь, пока на ней воспроизводится записанное сообщение: она даже не замечает, как я подкрадываюсь к пальме в горшке и делаю последний философский глоток водки-мартини. Мои сигнальные заклятья легонько щелкнули, когда Китти вошла в рабочий режим, но это же не значит, что она робот, верно? «Наш продукт изготовлен на сто процентов из натурального сырья», как и нижние десять процентов наших продавцов, которых Королева Улья на этот праздник маркетинга не позвала. Может, у Китти в голове просто была естественная пустота, которую она с радостью заполнила ходовым энтузиазмом заклятья коробейника, но почему-то я в этом сомневаюсь: такой идеальный вакуум не достается дешево.

Я потираю по полу левым каблуком. Если бы я включил его, встроенный резонатор Тиллингаста позволил бы мне увидеть демона-торговца, который прилепился к ее хребту, как раздутая пчела-землеройка, но тогда меня стошнит, а этого лучше не допускать. Да и первое правило демонологии гласит, что, если ты его видишь, он видит тебя. Но когда я смотрю на разодетых гедонистов и до жути аккуратных акул отдела продаж, по спине у меня пробегают мурашки: у меня в голове выстраивается общая картина, и она мне категорически не нравится – смокинг-то я надел, но для такого вечера мне не хватает одного аксессуара, а вот Рамона как всегда на высоте.

Пока я терзаюсь этими мрачными мыслями, замечаю, что практически допил свой коктейль. Напиток, конечно, не самый восхитительный – на вкус примерно как политура, разбавленная антифризом, – но дело свое делает. У меня возникает стойкое ощущение, что мне понадобится хорошенько нахрабриться, чтобы дотянуть до конца этого вечера. До меня постепенно доходит, что имела в виду эта жуткая адвокатша Слоат: это все то ли прикрытие, то ли подготовка к какому-то аукциону, верно? Может, Биллингтон намеревается продать то, что поднимет с Точки Два ДЖЕННИФЕР МОРГ. Это звучит разумно, и тогда понятно, почему одновременно вскинулись и Черная комната, и Прачечная, но я не могу отделаться от чувства, что это не всё: при чем тут вся эта история с Марком? Если, конечно, эти истории связаны. Может быть, Рамона знает что-то, чем захочет поделиться со мной?

Я качаю головой и оглядываюсь по сторонам. Среди блестящей публики у игровых столов Рамоны нет, но тут столько людей, что она вполне могла куда-то уйти.

«Эй, ты где?» – беззвучно спрашиваю я, но Рамона не отвечает, и я не чувствую, что она делает. Будто она отгородила свое сознание от меня огромным темным занавесом, чтобы я не совал свой нос туда, куда не следует. Да уж, такой навык и мне бы не помешал… Вдруг я мысленно хлопаю себя по лбу. То, чему научился один из нас, может легко выучить и другой. Нужно просто спросить, как она это делает, когда Рамона перестанет прятаться. По крайней мере, с ней все в порядке. Учитывая характер нашей связи, я бы наверняка почувствовал, если бы она попала в беду.

Я по касательной обхожу зал и возвращаюсь к бару в другой комнате, ставлю на стойку бокал и оборачиваюсь, чтобы поискать глазами любого из Биллингтонов среди восторженной толпы дам из отдела продаж: ладно, пусть Эллис опаздывает, но я не могу поверить, что его жена устроила бы такую ренессансную вечеринку для своих присных и не пришла бы лично погладить по голове избранных.

– Вам повторить? – бормочет бармен, и, прежде чем я набираюсь решимости сказать нет, он уже достал бокал и льет в него джин из половника. Я киваю ему и забираю коктейль, а потом иду обратно к игровым столам в дальнем зале.

Пить эту дрянь я, пожалуй, не стану, но в руках носить буду, чтобы больше никто не посмел мне ее доливать.

Игроки у столов курят, пьют и галдят на полную катушку. Я пытаюсь разглядеть, что происходит за стайкой длинноволосых «эстеток». Это стол для баккара, и, судя по беспорядку на нем, игра только что закончилась. Полдюжины приспешников Биллингтона садятся, а похожий на банкира толстяк развалился в кресле и присосался к бокалу с портвейном.

– Ага, а вы, как я понимаю, мистер Говард.

Я чуть не подпрыгиваю до потолка, прежде чем вспоминаю, что мне полагается быть галантным и утонченным, ну или хотя бы напившимся до бесчувствия.

– Не желаете сыграть?

Я оглядываюсь. С трудом различаю парня, который назвал мое имя. Ему не больше сорока, стрижен под ежик, крепкого телосложения и излучает такое фамильярное добродушие, что вызывает недоверие; он мне напоминает того сорта директоров, которые могут до обеда выкинуть на улицу шесть тысяч людей, а потом сходить вечером на благотворительный фандрайзер и не испытать при этом никаких сомнений в собственной добродетельности.

– Я не очень хорошо умею играть в такие игры, – бормочу я.

– Ничего страшного, от вас требуется только уметь хорошо в них проигрывать, – ухмыляется он, оскалив на меня шеренгу идеальных зубов. – Кстати, меня зовут Патрик. Патрик Макмюррей. Я консультант мистера Биллингтона по системам безопасности. Поэтому и знаю о вас.

– Ясно, – киваю я, мрачно глядя на него.

Он неторопливо мне подмигивает, а затем тянет себя за левую мочку. В ухе у него серьга с символом, который я каждый божий день вижу у себя в конторе, когда прохожу хранилище секретных документов в Доме Дэнси. Человек из службы безопасности, которого обо мне предупредили? Ого. Такого у меня в сценарии не было. Я снова пытаюсь почувствовать, что делает Рамона, но безрезультатно. Нас по-прежнему разделяет черный занавес.

– А по какого рода системам безопасности вы его консультируете? – интересуюсь я.

– Ну, знаете ли, это хороший вопрос, – говорит он и указывает на мой бокал. – Зачем вы пьете эти помои, когда в баре есть прекрасные напитки?

Я тоже смотрю на водку-мартини.

– Да как-то она сама скользнула мне в руку.

– Ха. Идемте в бар, закажем вам настоящее мужское пойло. Которое хотя бы не похоже на политуру.

Он поворачивается и идет к бару в полной уверенности, что я последую за ним. И я иду. Этот ублюдок знает, что мне нужно знать, что он знает, и знает, что я не смогу отказать. Патрик облокачивается о стойку:

– Две двойных текилы со льдом. – Затем поворачивается ко мне и приподнимает бровь. – Вы хотите узнать, чем я здесь занимаюсь, верно?

– Кхм.

Ну да.

Видимо, он принял мое мычание за согласие, поэтому одобрительно кивает.

– Эллис Биллингтон – большой человек, вы это отлично знаете. А большие люди частенько подхватывают разных паразитов. Ничего нового. Беда в том, что Эллис набирает кровососов другого рода. Вы ведь знаете, для кого его компания выступает подрядчиком: это делает его заманчивой целью для людей, которым нужны не только его деньги – им нужен он сам. Поэтому он нанимает специалистов, чтобы их отгонять. По большей части бывших сотрудников сами понимаете откуда и нескольких фрилансеров.

Он похлопывает себя по груди. Бармен ставит перед нами два стакана; на ободках блестят кристаллики соли, а внутри плещется бесцветная маслянистая жидкость с ломтиком лимона.

– Пойдемте обратно к столу. Стакан берите с собой. Сыграем кружок.

– Но я не играю… – начинаю я, и он вдруг замирает.

– Еще как сыграешь, сынок. И с удовольствием. Иначе у Эллиса Биллингтона не найдется на тебя времени.

Вот те раз. Я моргаю. Коричневый пакет с надписью «Расходы» вдруг начинает казаться очень горячим и тяжелым, как золотой слиток.

– Почему?

– Возможно, ему не нравятся английские сосунки, – кривится Макмюррей. – Или это все часть сценария. К тому же ты сам знаешь, что тебе понравится. Иди туда, к кассе. Набери себе фишек.

Через несколько секунд я уже обмениваю содержимое конверта на кучку пластиковых фишек. Черные, красные, белые: зарплата за полгода превратилась в пластмассу. Мои мысли несутся вскачь, как хомячок в колесе. Нет в моем сценарии ни азартных игр, ни ультиматума Макмюррея. Но ситуация катится по рельсам, и с этого поезда не сойти, не сломав все расписание. Поэтому я иду за Патриком к столу, пытаясь прикинуть свои шансы. Старшие карты: ноль. Их четыре на каждые четырнадцать карт. Дальше начинается чистая арифметика с абсолютными значениями чисел. Я бы мог посчитать такое в уме, если бы записать их шестнадцатеричным кодом. Увы, карточные игры появились раньше, а я только что принял на грудь четыре рюмки дорогого джина, так что, наверное, не смогу построить в голове таблицу так быстро, чтобы она успела мне пригодиться.

Я сажусь. Старый хрыч с сигарой кивает нам.

– Я взял банк, – сообщает он. – Делайте ставки. Начинаем с пяти тысяч.

Крупье рядом с ним возится с коробкой и шестью запечатанными колодами карт. На одном конце выгнутого стола хихикают и шепчутся четыре пожилые стервятницы в платьях, на другом разместились двое ребят с большими усами. Мы с Макмюрреем оказываемся посередине, напротив старого хрыча. Рядом садятся еще несколько игроков – женщина с кожей цвета молочного шоколада и модельной фигурой и мужчина в белом костюме и рубашке апаш, увешанный золотым запасом в два Банка Англии.

С усилием я толкаю вперед пригоршню фишек. Так же делает и Макмюррей. Карты кладут в механическое устройство для тасования, а потом две стервятницы дерутся за право срезать колоду, прежде чем она окажется в деревянной коробке. У меня зудят пальцы и нос: мне очень хочется закурить, хоть я и не курю. В животе ворочается холодное и ужасное нетерпение, а старый хрыч ставит перед собой коробку, а потом раздает карты – рубашкой вверх, по одной каждому из нас. А потом еще по одной. Вторая карта ложится передо мной, частично накрывая первую. Я приподнимаю их и заглядываю. Шесть червей, пять треф. Вот дерьмо. Все вокруг поднимают карты. Я свои кладу рубашкой вверх и в немом ошеломлении смотрю, как крупье сгребает мою ставку.

– Следующий раунд, – говорит банкомет и оглядывает стол.

И снова я не могу себя остановить, хотя у меня холодеет шея, а защитные заклятья заходятся сигналом тревоги. Я толкаю вперед еще десять тысяч. На этот раз я вздрагиваю так, что чуть не рассыпаю фишки по столу. Макмюррей смотрит на меня с холодной насмешкой. Затем банкомет берет коробку с колодой и начинает сдавать. Что-то тут не так… Но это не обычное принуждение или знакомый гейс. Тут есть какая-то закономерность, которую я никак не могу уловить. Где же Рамона? Я не чувствую ничего, кроме бархатной тьмы, там, где должна быть она. Впервые за несколько дней я один у себя в голове, и это отнюдь не радостное чувство. Карты. Королева бубен, восемь пик…

Через стол ко мне едет стопка фишек. Я поднимаю стаканчик и залпом выпиваю текилу, вздрагивая, когда она попадает в горло. Я себя чувствую в стельку пьяным и кристально трезвым одновременно: будто мой мозг решил сам с собой развестись и полушария едут в разные стороны.

– Еще разок? – спрашивает банкомет, оглядывая стол.

Я механически тянусь к своим фишкам, но на этот раз мне удается остановить руку, нагнуться и повернуть каблук на левой туфле. Но стоит мне вынырнуть из-под стола, как я все-таки повторяю проклятое движение, и все мои фишки перемещаются в кучу перед банкометом. Он сдает карты. Я оглядываюсь. Серьга Макмюррея горит холодным светом радия. За гардинами залегают глубокие тени, скрывающие вопли пленных духов деревьев, вмонтированных в панели на стенах. Резонатор Тиллингаста тихонько гудит, но когда я смотрю на старого хрыча, я вижу только обычного жирного дельца с целевым фондом и солидным счетом в банке. А вот со стервятницами другая история: я смотрю на них и чуть не отшатываюсь. Вместо постаревших бывших завидных невест и богатых наследниц я вижу полые мешки полупрозрачной кожи и волос, которые не разваливаются только благодаря одежде. Жуткие твари сгорбились над картами, как кровососущие паразиты в ожидании еды.

– Пас или играем? – спрашивает кто-то.

Я кошусь на парня в белом костюме и рубашке апаш и вижу полуразложившийся труп, который ухмыляется мне поверх карт, кожа отстает от темных провалов, обрамленных трупным воском: эффект работы резонатора добирается до моих носовых пазух, и я чувствую его зловоние. Супермодель рядом с ним выглядит точно так же; она совершенно спокойно опирается на него, но тени у нее за спиной густые и будто закопченные, а выражение лица такое, что мне сразу приходит на ум палач, который гордо ждет рядом со своим последним клиентом, пока начальник тюрьмы выписывает свидетельство о смерти.

– Играю.

Я пытаюсь сдержать тошноту и переворачиваю свои карты. Черт, черт, черт. Крупье сдвигает фишки к старому хрычу.

– Простите, – хриплю я и отодвигаю свой стул от стола.

Я ковыляю к неприметной дверце в углу, горло у меня горит огнем, деревянные панели воют, а пустые лица кровососов поворачиваются мне вслед.

«Я только что проиграл двадцать тысяч баксов», – ошарашенно думаю я, плеская себе водой в лицо и глядя в зеркало над раковиной. Отражение ухмыляется и подмигивает. Я поспешно поднимаю ногу и поворачиваю каблук обратно: лицо потрясенно застывает. Это слишком много. Жуткие видения встают перед моим внутренним взором: Энглтон спускает на меня Ревизоров, Мо орет на чем свет стоит. Это больше, чем у нас на общем сберегательном счете, куда идут все деньги, которые мы сэкономили за последний год, чтобы накопить денег на первый взнос за дом. Я дрожу. Губы онемели от выпитого. Горло горит, живот сводит. Я по-прежнему не чувствую Рамону, и это уже критично: если я не могу с ней связаться, вся операция окажется под угрозой. «Соберись, тряпка», – говорю я человеку в зеркале. Он мне кивает, но выглядит потрясенным. С чего начать? Макмюррей: этот ублюдок меня как-то подставил, верно?

Эта мысль позволяет мне сосредоточиться на чем-то конкретном: я выпрямляюсь, смотрю на незнакомца в зеркале, убеждаюсь, что он в должной степени взял себя в руки, распрямляю плечи и направляюсь обратно в зал. Но у самой двери я останавливаюсь. Партия в баккара закончилась. Все, кроме хрыча-банкомета, встают, и новые игроки занимают их места, гудят, как туча мух над… не думать об этом! Я поспешно отвожу взгляд, глаза у меня слезятся. Макмюррея я нигде не вижу, но мои защитные заклятья подают сигнал тревоги. Чувство такое, будто где-то рядом происходит крупное сверхъестественное дерьмо.

– Вы, должно быть, мистер Говард? – слышится рядом спокойный и даже в некоторой степени музыкальный голос.

На этот раз я не подпрыгиваю до потолка, а только едва подергиваюсь. Мои заклятия зашкаливают синхронно с ее голосом.

– Все-то меня здесь знают. А вы кто?

Обернувшись, я ее сразу узнаю. Это та супермодель с глазами палача, которая обхаживала мистера Жмурика: у нее идеальная кожа цвета мокко, тело танцовщицы, которое больше подчеркивает, чем скрывает, белое вечернее платье, и целое состояние в сапфирах в ушах и на шее. Просто убийственная красота, как у Рамоны – да, это чары. Скорее всего, она и есть центр сверхъестественной вспышки, о которой предупреждают мои заклятья.

– Меня зовут Иоанна, мистер Говард, Иоанна Тодт. Я работаю на Биллингтонов.

Я пожимаю плечами:

– Как и все остальные?

Эта фраза задумывалась как черная шутка, но Иоанна поняла ее буквально. Она хмурится:

– Пока еще не все. – Затем презрительно фыркает: – Мне поручено доставить вас к нему.

– В самом деле?

Я заставляю себя посмотреть ей в глаза. Она и вправду красива. Настолько, что в обычной ситуации я бы рядом с ней только мычал и пускал пузыри. Но, к счастью, я уже столько времени провел рядом с Рамоной, что сверхъестественная красота уже не так ошарашивает меня, как прежде. К тому же сейчас мне немного не до того. Но я держу себя в руках.

– Сначала Лиза Слоат выписывает мне предупреждение, потом ко мне банным листом прилип какой-то консультант по системам безопасности по фамилии Макмюррей. Что у вас тут происходит?

– Интриги между отделами. Слоат и Макмюррей не ладят. – Иоанна склоняет голову набок и смотрит на меня. – В доме Биллингтонов обителей много, мистер Говард. И по стечению обстоятельств мистер Макмюррей – мой начальник. – Она касается моей руки длинными пальцами. – Идемте.

Она ведет меня прочь мимо бара, через внешний зал, мимо мучителей джаза. Двери на балкон открыты. Где же Рамона? Ее не было в дальнем зале, ее нет здесь…

– По понятным причинам доступ к шефу мы ограничиваем, – шепчет Иоанна. – Богатство Биллингтонов ставит их под угрозу. Деньги привлекают неподходящих людей. Сейчас мы следим за шестью сталкерами и тремя шантажистами, и это если не считать агентов из стран третьего мира. Шизофреников нам хватит на то, чтобы заполнить полтора сумасшедших дома, плюс примерно два с половиной предложения руки и сердца и одиннадцать угроз жизни в неделю, а также федеральное антимонопольное расследование, которое хуже всех их вместе взятых.

Она так это подает, что я почти сочувствую миллиардеру.

– Так зачем я здесь?

Ее губ касается тень улыбки.

– Вы не сталкер и не шантажист. – Тень ветерка врывается в открытые двери, когда Иоанна выводит меня на балкон. – Вы задаете неприличные вопросы, и, хотя мы можем заставить вас замолчать, вопросы не прекратятся, потому что в организации, на которую вы работаете, много настойчивых, умных и очень опасных людей. Намного лучше выложить карты на стол и обсудить положение в разумной и взвешенной манере, верно?

– М-да.

У меня перед глазами встает жуткое заседание в Дармштадте, а потом кислородный баллон, задевающий поросшую ракушками бетонную колонну… Черт! Ну где же Рамона? Она должна это все передавать в центр!

– Кстати, а кто был ваш спутник? – Иоанна приподнимает бровь. – Просветите меня. Тот парень в белом костюме.

– Кто он? – Иоанна качает головой. – Просто мой бывший. Он иногда со мной гуляет. – Мои заклятья продолжают трепыхаться, и я чувствую укол боли, когда смотрю на нее. Улыбка Иоанны становится шире. – Я выгуливаю тела – по одному. Не все мы такие снобы, как эта ханжа, мисс Рандом.

Я всегда гадал, почему почти все красивые женщины в итоге находят себе каких-то зомби, но вот такое объяснение явно пахнет просто отвратительно. Я пытаюсь отступить на шаг, но Иоанна по-прежнему держит меня за руку, и хватка у нее как у стального троса, так что меня снова прибивает к причалу. Заклятья уже горят, будто раскалилась добела в призрачном огне цепочка, которую я ношу под рубашкой.

– Что вы с ней сделали? – спрашиваю я.

– Я лично – ничего. Но если вы хотите снова ее увидеть, вы пойдете со мной…

Бархатная стена между нами рывком разрывается, и внутрь хлещет Рамона. Я не просто чувствую отзвук ее эмоций или выхватываю мутные картинки из ее глаз – я в ней, я и есть Рамона на какой-то миг, и физически это очень неправильное и одновременно очень правильное чувство. Пол у нее под ногами тоже устлан ковром, но он слегка покачивается. Неуверенно пошатнувшись на каблуках, она окидывает взглядом шикарно обставленную комнату, видит за окном море и мыс. Трое охранников в черном стоят по бокам от монстра, который очень похож на труп в белом костюме, а сердце у нее заходится. «Боб?» Ее холодное и мрачное предчувствие лупит меня по голове, как молот. Это не просто страх неизвестности: она точно знает, чего боится. Я смотрю ее взглядом на пол, на ковер, на котором она стоит. Это великолепный старинный персидский ковер. В него тончайшей серебряной нитью вплетен контур – такой же, как на моих защитных амулетах и на серьге Макмюррея. От одного из углов ковра бежит провод – к пульту управления в руке мертвеца. «Это ловушка, Боб. Не дай им…»

Труп нажимает кнопку на пульте, и я вдруг перестаю чувствовать Рамону. От этой резкой смены меня шатает: будто все тело онемело от местной анестезии. Я моргаю, пока в глазах не проясняется. Иоанна улыбается мне довольной улыбкой, как кошка, которая сожрала канарейку.

– На кого вы, говорите, работаете? – спрашиваю я, чтобы выиграть время и взять себя в руки.

– На Эллиса Биллингтона, – отвечает она уже без улыбки, но с привычной уверенностью. – Он поручил мне доставить вас на борт «Мабузе». И вы будете беспрекословно выполнять все мои указания – если, конечно, хотите снова ее увидеть.

– Что? – От окатившего меня страха Рамоны я вмиг протрезвел до тошноты. – Но я же и так приехал сюда, чтобы с ним встретиться!

– Возможно, но вы также получили статус противника по показаниям нашего главного гейса безопасности. Скорее всего, это сбой доступа к памяти в коде, но пока мы не закончили эту фазу операции, мы будем рассматривать вас как угрозу первой степени.

Иоанна делает шаг ко мне и, прежде чем я понимаю, что она делает, забирает пистолет из кобуры, которую меня заставила надеть Рамона. Затем отступает на два шага – и я вдруг смотрю в дуло собственного пистолета и чувствую себя очень глупо.

– Тушите свет, мистер Говард.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, когда контур, в котором они заперли Рамону, выключается и на меня снова обрушивается ее присутствие. Я испытываю секундное чувство облегчения, успеваю подумать: «Мы опять целые», а затем ходячий труп дает ей разряд из тазера, и пока мы с Рамоной корчимся на полу, Иоанна подходит и всаживает одноразовый шприц мне в шею.

11: Фатумная запутанность

Я вижу сон, но при этом понимаю, что сплю, – кажется, у меня осознанное сновидение. И это меня совсем не радует: Энглтон, настырный ублюдок, воспользовался моим сомнамбулическим состоянием, чтобы пробраться со своим проектором ко мне в голову и закатать туда очередной заготовленный тайный инструктаж, показывая слайды на моих веках, как на экране. Не знаю, какие у вас ночные кошмары, но они наверняка не страшнее, чем рабочий инструктаж в исполнении старого чахлика, если ты при этом спишь и не можешь проснуться, да еще и страдаешь от надвигающегося похмелья.

– Внимание, Боб, – строго приказывает он мне. – Если ты жив, ты видишь это сообщение, потому что сумел пробиться за семиотический брандмауэр Биллингтона. Следовательно, ты приближаешься к самой опасной части этого задания – и ее тебе придется разыграть на слух. С другой стороны, у тебя в рукаве туз в лице мисс Рандом. Она должна сейчас находиться в безопасном убежище, которое организовала твоя группа поддержки, так что через нее ты сможешь связаться с нами, чтобы получить совет и дальнейшие инструкции.

«Но она не там!» – пытаюсь заорать я, но он опять заморозил мне голосовые связки, и я не могу говорить не по скрипту. А инструктаж продолжается с неумолимой логикой сна.

– Биллингтон распространил информацию о том, что он проведет голландский аукцион, чтобы продать объекты, которые он собирается поднять со дна на Точке Два ДЖЕННИФЕР МОРГ. Они описываются как «хтонические артефакты и устройства» – в неопределенных, но заманчивых выражениях. Разумеется, там нет ни слова о его познаниях в онейромантических движках свертки класса «Могильная пыль», как и о наличии поблизости мертвого представителя ГЛУБЬ СЕМЬ. Подавать заявки на аукцион он разрешил только уполномоченным представителям правительств с местами в Большой восьмерке, а также Бразилии, Китая и Индии. Закрытые ставки делаются в самом начале операции, а результат аукциона будет оглашен по ее завершении. Это непрямое давление, с одной стороны, вынуждает нас принять участие в аукционе, с другой – не позволяет нам действовать против него прямо: Биллингтон весьма искусно стравил участников аукциона друг с другом. Куда тревожнее то, кого Биллингтон не пригласил на аукцион, – представителей СИНЕГО АИДА. Как я уже упоминал в предыдущем инструктаже, наши непосредственные опасения связаны с реакцией СИНЕГО АИДА на действия Биллингтона на Точке Два и с тем, что именно Биллингтон собирается делать с поднятыми артефактами на самом деле. Как бы там ни было, твое задание не меняется: ты должен выяснить, что задумал Биллингтон, и не допустить любых его действий, на которые могут отреагировать СИНИЙ АИД или ГЛУБЬ СЕМЬ – и которые могли бы убедить их, что мы нарушаем свои обязательства по договору. В дополнение к твоему прикрытию ты назначаешься официальным представителем правительства Ее Величества с поручением передать нашу ставку в торгах за артефакты с Точки Два ДЖЕННИФЕР МОРГ. Это настоящая ставка, хотя мы, разумеется, надеемся, что нам не придется за нее отвечать. Условия следующие: за получение эксклюзивной лицензии, как указано в приложении один к этому соглашению, именуемому в дальнейшем «Контракт», между Эллисом Биллингтоном и его партнерами, корпорациями и другими аффилированными структурами, с одной стороны, и правительством Соединенного Королевства Великобритании, с другой стороны, сумма в размере двух миллиардов фунтов стерлингов…

Энглтон продолжает бормотать на унылом юридическом языке еще примерно пару веков. Он и в лучшие времена зануден, но теперь это просто кошмар; план уже пошел под откос, и хуже всего то, что я даже не могу на него заорать. Постгипнотический приказ Энглтона заставляет меня запоминать дословно этот проклятый договор, который мы даже не собираемся в действительности заключать, но дерьмо уже понеслось по трубам, а Рамона попалась. Я бы скрежетал зубами, если б мог. Полагаю, что тайная стратегия Энглтона – сливать через меня дезинформацию Черной комнате посредством Рамоны, разумеется, – уже пошла прахом, потому что я сомневаюсь, что Биллингтон всерьез настроен проводить этот аукцион. Иначе вряд ли бы он так парился и шел на риск уголовного расследования, чтобы только продвинуть косметический продукт. И не стал бы похищать представителей потенциального покупателя. Эта сова настолько не налезает на глобус, что я в растерянности. Меня терзает горькое подозрение, что весь план Энглтона пошел коту под хвост еще прежде, чем я сел в самолет в Париже: у него даже ставка неправдоподобно низкая, учитывая, что́ стоит на кону.

Наконец инструктаж меня отпускает, и я счастливо погружаюсь в глубь озера сонного беспамятства. И в нем покачиваюсь из стороны в сторону, как паланкин на спине слона. Миг спустя я понимаю, что у меня раскалывается голова, а во рту будто устроили выгребную яму какие-то грызуны. И я не сплю. О нет, только не это. Я дергаюсь и пытаюсь понять, где нахожусь. Я лежу на спине, что само по себе плохо, дышу ртом и…

– Он очнулся.

– Хорошо. Говард, хватит притворяться.

На этот раз мой стон уже слышен всем. Вместо глаз у меня соленые помидорчики, и открыть их получается только неимоверным усилием воли. Мозг завершает перезагрузку, и в него поступают новые факты. Я лежу на спине, одетый, на чем-то вроде кушетки или дивана. Голос я опознал – это Макмюррей. Комната хорошо освещена, и я замечаю, что лежанка укрыта тонкой вышитой тканью, а изогнутые стены покрыты панелями из старого красного дерева: в общем, на местный полицейский участок не похоже.

– Секундочку, – бормочу я.

– Садись.

В его голосе нет нетерпения, только полная уверенность в себе.

Я напрягаю мышцы – слишком тяжелые и непослушные со сна, – сбрасываю ноги на пол и одновременно сажусь. Волна головокружения чуть не укладывает меня обратно, но я беру себя в руки и протираю глаза. Спрашиваю неуверенно:

– Где я?

«И где Рамона? Все еще в ловушке?»

Макмюррей присаживается напротив: скамья, на которой я лежу, змеей обвивает трапециевидную комнату с наклоненными наружу стенами и дверью в единственной прямоугольной стене. Здесь довольно уютно, только у двери маячит горилла в черном форменном комбинезоне, берете и зеркальных темных очках (что совершенно несуразно, потому что уже хорошо за полночь). Окна маленькие и овальные, с симпатичными, но вполне рабочими на вид металлическими крышками, а в основание скамьи встроены ящики. Гудит не только у меня в голове – звук идет из-под пола. И все это может значить только одно.

– Добро пожаловать на «Мабузе», – говорит Макмюррей. Затем сконфуженно пожимает плечами: – Прости за то, как тебе выдали посадочный талон: Иоанна не самая тактичная личность, а я поручил ей пригласить тебя так, чтобы ты не отказался. Это бы совершенно разрушило сюжет.

Я потираю виски и издаю тихий стон.

– А обязательно было… нет, не отвечай, давай угадаю: это традиция, старинный устав или что-то в этом роде. – Продолжаю потирать виски. – А стакан воды можно? И в туалет? – Меня терзает не только барбитуратное похмелье: коктейли тоже решили отомстить. – Если ты меня поведешь к большой шишке, мне нужно сперва освежиться.

«Пожалуйста, пусть он скажет да», – молю я любого из капризных богов, какой только ни услышит меня сегодня; одного похмелья хватит, не нужно меня еще и бить.

Секунду я думаю, что зашел слишком далеко, но Макмюррей дает знак громиле, и тот поворачивается, чтобы открыть дверь, а затем выходит в узкий коридор.

– Соседняя дверь. У тебя пять минут.

Макмюррей смотрит, как я неуверенно поднимаюсь на ноги. Он кивает – вполне дружелюбно – и жестом указывает на другую дверь рядом с комнатой отдыха (или что это за каюта, куда меня положили отоспаться?). Открываю дверь и обнаруживаю за ней своего рода ванную, размером едва ли больше туалета в самолете, но тоже очень красиво обставленную. Я успеваю помочиться и выпить примерно полпинты воды из заботливо оставленного пластикового стаканчика, а потом примерно минуту сижу на унитазе и пытаюсь не сблевать.

«Рамона, прием?»

Если она что-то и отвечает, я ее не слышу. Итак, что мы имеем? Мой телефон пропал вместе с заклятьями на цепочке, часами и плечевой кобурой. Галстук-бабочка болтается на воротнике. Тесные туфли с меня благоразумно решили не снимать. Я приподнимаю бровь, глядя на парня в зеркале, а он мрачнеет и пожимает плечами: ничем, мол, не могу помочь. Поэтому я умываюсь, пытаюсь пятерней привести волосы в порядок и возвращаюсь назад.

Снаружи меня ждет горилла-охранник. Макмюррей стоит у закрытой двери в комнату отдыха. Охранник жестом зовет меня за собой, а затем поворачивается и идет прочь по коридору, я покорно плетусь следом. Макмюррей замыкает шествие. Коридор то и дело разделяют герметичные переборки, а значит, и надоедливые перемычки, через которые приходится переступать. К тому же остро не хватает иллюминаторов, чтобы понять, где мы: декораторы явно поработали на славу, но этот корабль строили не как роскошную яхту, а его новый владелец, очевидно, поставил боевую живучесть судна выше эстетики. Мы минуем несколько дверей, поднимаемся по очень крутой лесенке, и я понимаю, что мы вошли на Территорию Хозяина: металлический пол уступает место тиковому паркету и коврам ручной работы, и вот здесь коридоры расширили, чтобы проходили толстые котики. Или наоборот – соорудили покои хозяина там, где раньше хранили крылатые ракеты и боезапас для носового стомиллиметрового орудия.

Вертикальные пусковые установки ракет «Калибр-НК» немаленькие, и хозяйский холл метра на три длиннее всего моего дома. Вместо обоев стены затянули чем-то вроде золотой парчи, которую, к счастью, по большей части скрывают девяностосантиметровые дисплеи «Sony» в бесценных антикварных картинных рамах. Сейчас они все выключены или показывают скринсейвер с логотипом корпорации «TLA». Мебель такая же безвкусная. Я вижу диван, который явно успел сбежать из Версаля за минуту до того, как туда ворвалась революционная полиция моды, книжный шкаф, заставленный самоучителями бизнесмена («Справочник обвиняемого по процедурам Международного уголовного суда», «Социопатия за двенадцать простых шагов», «Секреты глобализации для быстрого вывода активов»), и старинный сервант, избыточный, как барокко. Я невольно начинаю искать глазами дешевую репродукцию картины, на которой собаки играют в покер, или ту, где клоун с грустными глазами… в общем, что угодно, чтобы хоть на миг отвлечься от трагического столкновения больших денег и чрезвычайно плохого вкуса.

А потом я вижу Стол.

Для директоров стол – это как тюнингованный «Мицубиси-Кольт» с легкосплавными дисками, покраской под металлик и огромной хромированной выхлопной трубой для быдлана – то есть огромный символический член, которым можно помахать, чтобы показать собственную важность. Если хочешь понять начальника, смотри на его стол. И вот Стол Биллингтона требует писать себя с большой буквы. Как трон средневекового короля, он создан, чтобы внятно говорить бедняге, которого сюда призвали: «Владелец этого предмета мебели выше тебя». Когда-нибудь я напишу учебник по выведению характера человека по его имуществу; пока скажу только, что этот пример громко орет – мания величия.

Пусть у Биллингтона самомнение размером с авианосец, но даже он не настолько тщеславен, чтобы оставить стол пустым (это значило бы, что он вроде как бездельник) или захламить бессмысленными безделушками (которые указывали бы на смехотворную пошлость). Это стол серьезного человека. На нем стоит рабочий (смотрите, я работаю!) компьютер, а на другой стороне – телефон и галогеновая лампа. Еще один предмет вызывает у меня неприятное потрясение, когда я узнаю узор на нем: миллионы людей о таком не подумали бы, но владелец этого предмета мебели использует матрицу сдерживания Бельфегора-Мандельброта второго рода в качестве коврика для мыши, что делает его либо высококлассным адептом магии, либо маньяком-самоубийцей. В общем, диагноз подтверждается. Это стол очень амбициозного сумасшедшего, склонного идти на безумный риск. И он не стыдится, он хвастается этим – и явно свято верует в альфа-самцовые демонстрации статуса посредством мебели.

Макмюррей жестом останавливает меня на ковре перед Столом.

– Жди здесь, босс придет через минуту. – А затем указывает на изломанную конструкцию из стали и тонкой черной кожи, которую мог бы принять за кресло только Ле Корбюзье: – Садись.

Я с опаской сажусь и не удивился бы, если бы стальные наручники вдруг выскочили из скрытого отделения и пристегнули меня к подлокотникам. Голова раскалывается, меня бросает одновременно в жар и холод. Я кошусь на Макмюррея – надеюсь, небрежным, а не запуганным взглядом. В Прачечной инструкции по поведению в полевых условиях самым преступным образом умалчивают о том, как себя вести, если ты вдруг оказался в плену на борту яхты безумного миллиардера-некроманта. Ну, кроме обычного строгого наставления сохранять все чеки по расходам при исполнении.

– Где Рамона?

– Не помню, чтобы я разрешал тебе задавать вопросы.

Макмюррей смотрит на меня через свои очки в тонкой стальной оправе до тех пор, пока у меня на спине не вырастают сосульки.

– У Эллиса есть особая необходимость в сотруднике такого… типа. А я – специалист по управлению таким персоналом. – Пауза. – Пока вы запутаны, с ней можно будет совладать, так что нет нужды от нее избавляться.

Я сглатываю. Во рту пересохло, пульс стучит в ушах. Не так все должно было быть: она должна была остаться в убежище, работать передатчиком! Макмюррей понимающе кивает.

– Не стоит принижать и вашу собственную ценность для нас, мистер Говард, – говорит он. – Вы для нас не только удобный рычаг. – У него на поясе тихонько жужжит пейджер. – Мистер Биллингтон идет сюда.

Дверь позади Стола открывается.

– Ага, мистер Б… Говард.

Биллингтон входит и решительно садится в черное офисное кресло за Столом. Судя по развороту плеч и улыбке, которая играет у него на губах, Эллис в отличном настроении.

– Я так рад, что вы смогли приехать сюда сегодня вечером. Полагаю, вечеринка моей жены пришлась вам не совсем по вкусу?

Я разглядываю его. Биллингтон – обходительный, самодовольный сукин сын в смокинге, и на миг на меня накатывает почти неодолимое желание двинуть ему в нос. Мне удается его сдержать: громила у меня за спиной означает, что на это у меня будет только один шанс, а последствия повредят Рамоне в той же мере, что и мне. Но искушение все равно велико.

– Мне поручили сделать ставку на вашем аукционе, – говорю я, сохраняя невозмутимое лицо. – В похищении не было нужды, и это может подтолкнуть моих работодателей к тому, чтобы пересмотреть свое весьма щедрое предложение.

Биллингтон хохочет. Точнее, неприятно хихикает на высокой ноте.

– Да бросьте, мистер Говард! Вы же не думаете, что я до сих пор не знаю про жалкие два миллиарда, на которые пытается поймать меня ваш начальник? Увольте! Я не дурак. Мне все известно о вас и о вашей коллеге, мисс Рандом, а также о команде наблюдения и разведпункте, которым командует Джек Гриффин. Я даже помню вашего начальника, Джеймса, еще по старым временам, когда он не был призрачной фигурой за сценой. Я знаю куда больше, чем вы думаете. Более того, я знаю все.

Ого-о. Если он говорит правду, все очень усложняется.

– Тогда что же я здесь делаю? – спрашиваю я в отчаянной надежде, что он блефует. – Если уж вы такой всеведущий и всемогущий, зачем вообще похищать меня, не говоря уж о Рамоне, и тащить нас на свою яхту? – О судьбе Рамоны я могу только гадать, но мне не приходит в голову другое место, где ее могли бы держать. – Не говорите только, что вам больше заняться нечем, кроме злорадства; вы же пытаетесь закрыть многомиллиардный аукцион, верно?

Биллингтон смотрит на меня своими странными, змеиными, глазами, и я вдруг холодею: деньги – последнее, что его сейчас интересует.

– Вы здесь по ряду причин, – добродушно говорит он. – Опохмелитесь?

Он приподнимает бровь, и громила бросается к серванту.

– Я бы не отказался от стакана воды, – признаюсь я.

– Ха! – Он кивает своим мыслям. – Видимо, архетип еще не вошел в полную силу.

– Какой архетип?

Макмюррей откашливается:

– Босс, мне нужно об этом знать?

Биллингтон бросает на него холодный взгляд.

– Нет, не думаю. Хорошая реакция.

– Тогда я пойду и проверю, как там Рамона? А потом отполирую нактоуз или проверю узлы на вантах.

Макмюррей быстро исчезает за дверью. Биллингтон задумчиво кивает.

– Умный подчиненный. – Он приподнимает бровь, глядя на меня. – Это полбеды, знаете ли.

– Полбеды?

– Держать корабль на плаву. – Громила вручает Биллингтону бокал виски, ставит передо мной стакан с минералкой, а затем возвращается на свое место у двери. – Если подчиненные достаточно умны, чтобы оказаться полезными, они придумывают, как стать незаменимыми: как забраться повыше, как говорите вы, бритты. Если они слишком глупы, чтобы быть полезными, они просто черная дыра в расписании. Все корпорации работают на экономике внимания – сверху донизу. Вам стоит брать пример с Макмюррея, мистер Говард, если вы когда-нибудь вернетесь в свою пыльную государственную контору. Он великолепный старший полевой агент и ценный сотрудник для своих работодателей. Ни один менеджер в здравом уме его не уволит, потому что ему нравится полевая работа и он не проводит в офисе столько времени, чтобы поставить ногу на эскалатор к повышению. И он об этом знает.

Биллингтон замолкает. Я пользуюсь паузой в его монологе, чтобы глотнуть воды.

– Поэтому я и переманил его к себе из Черной комнаты.

Когда я наконец заканчиваю хрипеть и кашлять, он задумчиво смотрит на меня.

– Вы мне кажетесь вполне гибким и разумным молодым человеком. Очень жаль, что вы пропадаете на госслужбе. Вы уверены, что я не смогу вас подкупить? Как насчет миллиона долларов на номерном счете в банке Каймановых островов?

– Идите к черту, – бурчу я, пытаясь восстановить дыхание.

– Если причина только в вашем глупом удостоверении, мы можем что-нибудь придумать, – с хитрецой добавляет он.

Ой. Вот это удар ниже пояса. Набираю полную грудь воздуха.

– Не сомневаюсь, но…

Он фыркает. И довольно ухмыляется.

– Этого и следовало ожидать. Вас бы сюда не прислали, если бы думали, что вас легко перекупить. Я ведь могу предложить вам не только деньги, мистер Говард. Вы привыкли работать в организации, которая осознанно выстроена так, чтобы сопротивляться всем инновациям и мешать благотворным изменениям. Мои требования, скажем так, иные. Умный, одаренный и трудолюбивый человек – особенно морально гибкий – может далеко пойти. Не хотите подняться на борт заместителем вице-президента по разведке в Европе, Африке и на Ближнем Востоке? Поначалу – просто поучитесь, но, учитывая ваш опыт в одной из ведущих оккультных шпионских организаций мира, не сомневаюсь, вы скоро себя покажете.

Я обдумываю его слова. Так долго, что понимаю: он прав, я не приму его предложение. Он предлагает мне крошки с барского стола, даже не озаботившись выяснением моих вкусовых предпочтений. А значит, делает мне комплимент – считает надежным агентом. И в этот момент я с удивлением понимаю, что так и есть. Мне не по нраву обстоятельства, в которых я давал присягу, я ворчу и ерничаю по поводу зарплаты и условий работы, но есть большая разница между ворчанием и предательством всего того, что я поклялся защищать. Даже если я только теперь это понял.

– Я не продаюсь, Эллис. Во всяком случае, за то, что вы мне можете предложить. Так что там с архетипом?

Биллингтон кивает в такт моим словам, разглядывая меня так, будто я только что прошел какое-то важное испытание:

– Я как раз хотел к этому перейти.

Он поворачивается с креслом так, чтобы оказаться вполоборота к большому монитору справа от меня, а затем тыкает пальцем в коврик для мыши, и я вздрагиваю, но вместо лиловых искр и призыва жуткого душееда он просто выводит Windows из режима сна (впрочем, разница невелика). На секунду я почти расслабляюсь, но потом понимаю, какую программу он запускает, и в животе у меня холодеет от безнадежного ужаса.

– Я все делаю в PowerPoint, знаете ли. – Наверное, сам Биллингтон считает свою ухмылку проказливой, но его жертве (то есть мне) она видится зловещей. – Я поручил своим подчиненным написать несколько дополнительных приложений, которые бы делали все, что мне нужно, но… ага, вот…

Он быстро проматывает серию унылых маркированных списков, пока не находит кадр с фотографией. Это завод: много рабочих в халатах и масках сгрудились у столов и стальных машин, расположенных у нескольких металлических цистерн.

– Это завод Эйлин в Ханчжоу. Там делается наша линейка продуктов «Аристократическая бледность»™ Гидромакс®. Как вы уже, вероятно, догадались, в основе крема содержится аэрозольный связующий агент, заряженный трансферно-контагиозными чарами, которые поддерживаются непосредственно из нашей штаб-квартиры в Милане. В отличие от большинства других косметических средств на рынке, он действительно делает морщинки невидимыми. Ингредиенты обеспечить нелегко, но Эйлин с этим отлично справляется: в то время как старой модели требовался бесконечный поток молодых женщин, чтобы сохранить красоту одной старой перечнице, нашей смеси нужно лишь десять частей девичьей крови на миллион. Еще одно чудо современных технологий стволовых клеток. К сожалению, мы не смогли найти замену стрессовому простагландину, но без огрехов ничего не бывает.

Биллингтон щелкает кнопкой мыши.

– А вот другая сторона этого комплекса. – На экране полная комната дешевых компьютеров, над каждым склонилось по смуглому худощавому парню в летней рубашке. – Это моя оффшорная программистская галера на борту «Хоппера». Вы о ней читали, я полагаю? Вместо того чтобы отдавать аутсорс в Бангалор, я просто купил старый лайнер, переоборудовал его и предложил группе индийских кодеров пожить на борту. «Хоппер» не входит в территориальные воды, а благодаря спутниковой связи коннект у него такой же, как в Майами. Только они, по сути, ничего не программируют, а отслеживают поток разведданных с косметики: помимо трансферно-контагиозных чар, продукты линейки «Аристократическая бледность»™ «Горящие глаза»® содержат частицы с выгравированным на нано-уровне Знаком Баал-Ше’вры, который подключает их к моей сети наблюдения. Моя производственная линия на шестьдесят нанометров, кстати, занимается именно этим, а не узкоспециализированными микропроцессорами, как все думают. Это очень полезный пример применения принципа подобия – все, что может видеть или слышать носитель, могут перехватить мои наблюдательные станции. К тому же мы ввели гибкие производственные протоколы, которые позволяют присвоить уникальный код для каждого косметического продукта, чтобы их можно было различать. Даже совестно, сколько разведданных можно получить таким образом, особенно учитывая, что аффилированные структуры поддерживают программу лояльности, которая стимулирует клиентов регистрироваться и указывать личные данные, чтобы получить бесплатные пробники, так что мы даже по именам их знаем.

Мне уже страшно.

– Вы хотите сказать, что превратили свою косметическую компанию в международную оккультную разведывательную структуру?

– Так и есть, – самодовольно кивает Биллингтон. – Обходится, конечно, недешево, но мы почти что выходим в ноль с ценой в двадцать долларов за тюбик туши, так что в конечном итоге все хорошо. И это куда незаметнее, чем рассылать по миру несколько миллионов мертвых птиц. – Он откашливается. – В общем, бежать можно, а вот скрыться – нет. А теперь позвольте объяснить, почему вам и не следует бежать…

Биллингтон переключается на следующий слайд, и это уже не фотография, а прямая трансляция с камеры. Я почти уверен, что она находится где-то на борту этого корабля. На экране, разумеется, Рамона. Она лежит пластом на двуспальной кровати в шикарной каюте. Без сознания.

– Это мисс Рандом. Полагаю, вы уже усвоили, что не сможете с ней поговорить без моего разрешения. О ней вам следует знать три вещи. Во-первых, пока у меня вы, я могу заставить ее сделать все, что мне хочется, – и наоборот. Вы это уже поняли? Отлично.

Биллингтон замолкает на несколько секунд, а я с трудом заставляю себя не пытаться отломать подлокотники от кресла.

– Не переживайте, мистер Говард. Я не причиню вам обоим вреда, если вы меня не вынудите. Вы здесь, потому что я хочу, чтобы она исполнила одно задание, связанное с подъемом нечеловеческого артефакта, и мне необходимо ее добровольное сотрудничество. Это второе. Теперь третье. Вы ведь уже познакомились с мистером Макмюрреем? Хорошо. Вам может быть интересно узнать, что он – специалист по контролю над сущностями вроде суккуба Рамоны или некрофага Иоанны. Я мог бы угрожать вас убить, если она попытается сопротивляться, но я всегда считал, что позитивная мотивация оказывает на работников лучший эффект, чем большая палка. Поэтому я собираюсь предложить ей сделку. Если вы и мисс Рандом будете мне содействовать, я прикажу мистеру Макмюррею навсегда отделить ее от ее маленького помощника. И поскольку он состоял в команде, которая изначально призвала его и привязала к ней… как полагаете, что она на это скажет?

Я беру стакан и допиваю воду, надеясь, что мне придет в голову хоть что-то, ну хоть какой-то выход. Биллингтон не удосужился выяснить мою цену, но вот с Рамоной он, кажется, постарался на славу.

– А что нужно сделать?

Биллингтон щелкает кнопкой, и загорается новый кадр: на нем большой металлический зал вроде фабричного цеха – только пол залит черной водой. Сперва я ничего не понимаю, но потом…

– Это ведь «Гломар Эксплорер»?

– Он теперь называется «TLA Эксплорер», но да, вы правы, мистер Говард.

Я присматриваюсь к трубе. К ней прикреплено что-то большое, трудно разглядеть под водой.

– Что это?

– А вы не догадались? Это ГБД-2, копия первой подводной установки Хьюза, оснащенная телеметрией, изготовленная из новейших материалов, чтобы вызванная давлением хрупкость не помешала захвату сработать как следует.

– Но вы же знаете, что Глубоководные не позволят вам поднять…

– Правда? – его ухмылка становится шире.

– Но как?! – У меня голова идет кругом. Я знаю про ГБД-1, про операцию ДЖЕННИФЕР и систему защиты СИНЕГО АИДА, которая чуть не утащила корабль на дно. – Вы сказали, что дело в Рамоне?

– Она им родня, – радостно пускается в объяснения Биллингтон. – У нее иннсмутский вид, вы заметили? Она нравится их прислужникам, глубинным полипам. Вы же не думали, что Глубоководные охраняют каждый дюйм своей территории лично, правда? Полипы неразумны, они работают просто как сигнализация: отслеживают биохимические индикаторы, чтобы отличать самих себя от других. – Он берет стакан с виски. – Я хочу, чтобы она отправилась на дно вместе с захватом и следила за ним, пока он не примет цель. Если защитники глубин почувствуют в воде запах Старшего Рода, они не вылезут из своих нор в придонном иле. Что вы на это скажете?

– Интересная гипотеза, – соглашаюсь я, и это правда, потому что я понятия не имею, сработает это или нет.

– Это более чем гипотеза. Я много денег потратил на то, чтобы Черная комната прислала именно ее, мальчик мой. Ее сородичей не так уж много, и большинство из них скорее умрут, чем позволят использовать себя для таких целей. Ее приручили, что необычно, а у вас есть на нее влияние, а у меня есть вы. Так что я сделаю вам другое предложение. Убедите ее добровольно спуститься вниз с захватом, и я прикажу Макмюррею освободить ее от демона. Убедите ее спуститься, и мне даже не придется вам угрожать. Что скажете?

Я понимаю, что он загнал меня в угол. И не только угрозами; штука в том, что он действительно угадал, за что можно купить Рамону. Я был у нее в голове, пусть и недолго, и я не уверен, что готов ее за это критиковать. Или встать у нее на пути, если она и вправду решит это сделать. Угрозы и пытки не нужны: просто принудить ее жить так дальше – это уже пытка. К тому же, если Рамона откажется ему помогать, Биллингтон может разозлиться и выместить зло на моей шкуре. И это мне напоминает о другом…

– Но почему я? Если вам нужна была она, почему для контроля над ней необходим именно я? Я для вас ничто. У вас есть Макмюррей. Вы уже знаете суть предложения моего правительства. Что я здесь делаю? Почему бы вам просто не провести ритуал распутывания и не выбросить меня за борт?

Биллингтон улыбается еще шире, и это меня тревожит.

– А вот здесь вы ошибаетесь, мистер Говард. Ваше присутствие здесь не позволяет никому другому – например, ВМФ США – явиться и испортить мне праздник. Я с самого начала понимал, что это вполне вероятный ответ на мой план, так что предпринял меры, чтобы его предотвратить: в форме чрезвычайно дорогостоящего и довольно сложного гейса фатумного запутывания, который принуждает участников принимать определенные архетипические роли, набиравшие силу от сотен миллионов верующих в течение полувека. Этот гейс не влияет на причинно-следственные связи напрямую, но повышает вероятность событий, которые укладываются в его фатумную модель, а другие сценарии становятся менее… возможными. Идти против гейса трудно: агентов сбивают машины такси, в самолетах необъяснимым образом отказывают приборы и все такое. А теперь вы прошли все этапы этого гейса и тем самым чрезвычайно усилили его. Вы приняли роль героя-противника. А это, в свою очередь, означает, что никто другой не сможет тут играть в героя. И, в соответствии с другим аспектом этого гейса, вы пока что находитесь в моей власти и будете оставаться в моей власти, пока добродетельная женщина не освободит вас. Это понятно?

У меня кружится голова. К чему он вообще клонит? И где я найду добродетельную женщину на борту яхты сумасшедшего миллиардера в три часа утра, когда мы на всех парах идем к Бермудскому треугольнику?

– А как же аукцион? – жалобно спрашиваю я.

– Ах, мистер Говард! – хрипло смеется Биллингтон. – Аукцион с самого начала был только уловкой, чтобы ваше начальство поверило, что меня можно продать и купить! – Он наклоняется ко мне через Стол и хмурит кустистые брови: – На кой мне черт, по-вашему, еще несколько гигабаксов? У нас тут совершенно другие ставки. – Он смотрит поверх моего плеча на громилу у дверей. – Отведите его обратно в комнату и заприте там до утра. Мы продолжим этот разговор за завтраком.

Громила подходит и кладет мясистую ладонь мне на плечо.

– Когда я заполучу ДЖЕННИФЕР МОРГ, они сделают все, что я захочу, – бормочет Биллингтон, и у меня мурашки бегут по коже, потому что он уже, кажется, говорит не со мной. – Все, что угодно. Им придется меня слушать, когда я получу всю планету.

Громила ведет меня вниз по короткой лесенке, а затем по коридору с рядом дверей из красного дерева, будто в высококлассном отеле. Одну из них охранник открывает и жестом приказывает мне войти. Секунду я размышляю, не броситься ли на него, но потом понимаю, что это не поможет: у них Рамона, у них адская сеть наблюдения, а я на корабле, который уже оставил сушу далеко позади. В лучшем случае у меня будет одна попытка, и тратить ее зря не стоит. Поэтому я беспрекословно вхожу и устало осматриваюсь, когда он поворачивает ключ в замке.

По крайней мере оказаться запертым в одной из гостевых кают Биллингтона намного комфортнее, чем в полицейском изоляторе. Разумеется, она на борту корабля, и поэтому меньше, чем пятизвездочные апартаменты, но это, пожалуй, единственный параметр, по которому каюта им уступает. Двуспальная кровать, роскошный толстый ковер, иллюминатор (глухой), мини-бар и большой плоский телевизор. На полке рядом с ним стоит несколько книг в мягких обложках и ряд DVD-дисков. Видимо, предполагается, что я напьюсь в стельку под дешевые шпионские триллеры. Письменный стол (маленький, как и сама каюта) напротив кровати сохранил следы компьютера, который они, видимо, убрали раньше – чертовски жаль, но люди Биллингтона не такие дураки, чтобы оставить компьютер там, где я смогу наложить на него руки.

– Черт, – бормочу я и сажусь в мягкое кожаное кресло рядом с баром.

Редко когда в прошлом мне так хотелось сдаться и опустить руки. Я потираю виски. За стеклом иллюминатора только полуночно-черное море под звездным небом. Я зеваю. Действие дряни, которую вколола мне эта стерва Иоанна, закончилось быстро. Сейчас точно не больше четверти четвертого утра. И теперь я понимаю, как устал. После осмотра комнаты никакого очевидного пути к побегу не обнаруживается. К тому же за мной наверняка следят – через глазок на двери, – если у них есть хоть капля мозгов.

– Вот дерьмо.

«Это точно, обезьяныш».

Я вздрагиваю, но потом заставляю себя расслабиться. Пытаясь ничем себя не выдать, снова прислушиваюсь.

«Рамона?»

«Нет, блин, зубная фея. Ты моих щипцов не видел? Тут кое-кому срочно нужно прочистить зубной канал, как только я освобожусь».

Я испытываю огромное облегчение: если бы я стоял, наверное, упал бы на месте. Хорошо, что я уже успел умоститься в кресле.

«С тобой все в порядке?»

«Насколько это возможно», – фыркает Рамона.

Я чувствую какой-то зуд в глазах, сосредотачиваюсь и вижу другую каюту, очень похожую на мою. Рамона сбросила туфли на высоком каблуке и беспокойно ходит туда-сюда, разглядывая все и пытаясь найти способ сбежать.

«Они прошили стены. В полу отражательный граф, но, похоже, они его отключили, чтобы дать нам поговорить. Не думаю, что они могут нас подслушать, но прервать в любой момент – вполне».

«Как мило с их стороны…»

«Дать нам знать, что они нас упекли ровно туда, куда хотели? Не говори глупостей».

«Как они тебя поймали?» – спрашиваю я после неловкой паузы.

«На самую примитивную уловку, – говорит Рамона и останавливается. – Я искала внутренний круг Эйлин и попала в ловушку: нарвалась на демона, замаскированного под человека, которого я знаю по работе, – великолепная подделка, я была готова поклясться, что это он. Прежде чем я поняла, что происходит, он увел меня в гостиную на втором этаже, а там – колдовской капкан. Это было бы невозможно, если бы у них не было оригинальных ключей, которыми воспользовался Контрактный отдел, чтобы обратить меня в рабство, но у них эти ключи были. Так что, наверное, это не так уж и невозможно».

«Возможно, если он был настоящий, – говорю я, глядя в черный экран телевизора. – Его зовут Макмюррей, верно?»

Я физически ощущаю ее потрясение.

«Как ты это узнал?!» – резко спрашивает она.

«Он меня заставил слить весь расходный актив в баккара, – признаюсь я. – У него новый работодатель с очень глубокими карманами. Биллингтон уже пытался тебя купить?»

Рамона снова принимается ходить туда-сюда.

«Нет. И не попытается. Там, откуда он пришел, для таких, как я, другие правила. Тебя можно взять на работу. Ты же человек. А я… – Я чувствую, как напрягается ее челюсть, будто Рамона собирается сплюнуть. – Скажем так, остались еще меньшинства, на которых по-прежнему можно гадить».

«Он мне сказал, что… – морщусь. – Ладно, если ты не думаешь, что он попытается тебя подкупить, что у него есть против тебя? Кроме очевидного».

«У него есть ты, – напрягается Рамона. – И это очень плохо, если ты еще не понял».

Ой-ой.

«Он все знает о твоем проклятье, – я начинаю понимать ситуацию. – Расскажи мне про этого Макмюррея. Ты с ним работала, да? В каком именно качестве?»

«Он меня сделал, – отвечает она голосом, которым можно сжижать азот. – Я не хочу об этом говорить».

«Прости, но это важно. Я все еще пытаюсь понять, что происходит. Как Биллингтон его переманил? Что стало ключом? Просто деньги, как сказал Биллингтон? Или что-то другое, чем и мы можем воспользоваться…»

«Не трать время даром, – фыркает Рамона. – Как только я отсюда выберусь, я ему задницу надеру».

Некоторое время я молчу.

«Я думаю, ты ошибаешься насчет Биллингтона. Мне кажется, он очень даже попытается тебя купить. У него для этого отложено в коробочке то, чего ты больше всего хочешь, если ты только провернешь для него один трюк».

«Ну и выражения у вас, англичан! Слушай, я не продаюсь, ясно? И тут дело не в какой-то особой честности, это просто невозможно. Предположим, я ему подыграю, а он даст мне то, на что ты намекаешь. И что дальше? Об этом ты подумал? А дальше мне конец, Боб. Не может он просто взять и отпустить меня».

«Не спеши. Он, конечно, чокнутый, но я думаю, он считает, что если у него все получится, то никакого „дальше“ в обычном смысле слова не будет. И он окажется дома, чистый и сухой, защищенный от всяких последствий. Я озвучил предложение, которое мне передал Энглтон – это мой начальник, – а Биллингтон только расхохотался! Отмахнулся от пяти миллиардов долларов по текущему курсу. Он это все затеял не ради денег, а потому, что считает, что на выходе получит всю планету на блюдечке».

«Ску-учно, – театрально фыркает Рамона. – Опять какой-то миллиардер-некромант носится по Карибскому морю на своем едва замаскированном ракетном миноносце и собирается захватить власть над миром».

«Думаешь, ты шутишь? – вздрагиваю я. – Он мне монолог прочитал. С презентацией в PowerPoint».

«Что-что? И ты еще в своем уме? Я тебя, кажется, недооценила».

«У меня выбора не было, – качаю головой. – Похоже, пока что мы здесь застряли. По крайней мере пока он нас не довезет туда, куда направляется».

«На второй корабль».

«Да, точно».

Я встаю и подхожу к подвижной двери в другом конце каюты. За ней обнаруживается маленькая, но идеально обставленная ванная комната. Но вот иллюминатора нет.

«Если мы найдем способ тебя выпустить, ты сможешь провернуть тот трюк с невидимостью?»

Этот вопрос застает меня врасплох.

«Не уверен. Черт, у меня забрали смартфон! С ним было бы намного легче. К тому же у него такая сеть наблюдения, что от нее ускользнуть будет ой как сложно. Ты же не пользуешься косметикой от Эйлин? В особенности тушью для ресниц?»

«Я что, похожа на тупую блондинку? – фыркает Рамона. – „Аристократическая бледность“ – для продавщиц из гипермаркетов и менеджеров среднего звена, которые пытаются выглядеть шикарно».

«Это хорошо, потому что туда подмешивают контагиозный вяжущий агент – поэтому он и женился на Эйлин и финансирует ее бизнес. Не через чаек он за нами следил, это только прикрытие: все дело в бесчисленных туристках слегка-за-тридцать. Все они в деле, по крайней мере те, что берут бесплатные пробники в пассаже. Думаю, если у него есть мозги, вся команда на борту пользуется этой косметикой или чем-то похожим».

«Ну, по крайней мере, у них будет отличный цвет лица, – говорит Рамона и на секунду замолкает. – Так чего он от нас хочет? Почему мы до сих пор живы?»

«Ты жива, потому что он хочет, чтобы ты для него кое-что сделала. А я… видимо, потому, что ему хочется кому-то читать монологи. Он что-то говорил про гейс, но я не уверен, что все понял. И мы ведь запутаны с тобой…»

Я замолкаю. Пока я говорил, Рамона что-то поняла.

«Ты прав, это все гейс, – резко говорит она. – А значит, ничего не получится, пока мы не прибудем на место. Так что ложись спать, Боб. Тебе нужно до завтра выспаться».

«Но…»

«Туши свет».

А потом Рамона обрывает связь, закрывая от меня то, что вдруг поняла.

12: Деловой завтрак

Я просыпаюсь с больной головой в странной, будто вибрирующей кровати, а в руках и ногах у меня воют и ноют такие мышцы, о самом существовании которых я еще вчера не догадывался. В иллюминатор льется мягкий утренний свет. Сон не хотел меня отпускать, но пробуждение приходит быстро, как ведро морской воды в лицо: я на яхте Биллингтона!

Я выкатываюсь из кровати и иду в туалет. Глаза у меня красные, а подбородком можно краску сдирать вместо специальной щетки, но сонливость как рукой сняло. И у меня нет связи с Центром! Этот факт сидит у меня на плече и орет через мегафон прямо в ухо. И я имею в виду не промежуточное звено в лице Гриффина: мне нужен Энглтон – немедленно, а лучше шесть часов назад, но определенно до приближающегося делового завтрака. Вчерашняя апатия отступила, и теперь кажется настолько чуждой, что я хмурюсь, глядя на себя в зеркало: да какого черта? Это совсем на меня не похоже!

Наверное, дело в этом гейсе, в который меня встроил Биллингтон и о котором Рамона отказывается говорить в ясных выражениях. Значит, я не могу доверять собственным инстинктам. И это очень фигово. Биллингтон на всех парах несется к полному безумию, он перекупил человека из Черной комнаты, аукцион за ДЖЕННИФЕР МОРГ нужен был только для отвода глаз, и я в дерьме по самые брови, а дыхательной трубки не видно.

– Ну ладно, – бормочу я себе под нос, без удовольствия разглядывая свою вчерашнюю одежду. – Посмотрим.

Натягиваю брюки, затем рубашку и вдруг замираю. Приблуды. Пинки же говорил про… игрушки. Фыркаю. Беру галстук-бабочку, чтобы швырнуть его на другой конец комнаты, а потом замечаю что-то на концах ленты. Это же флешки с взлом-пакетом, верно?

– Бред какой, – ворчу я, сматывая бабочку.

Они бы мне пригодились, если бы меня заперли в комнате с компьютером, подключенным к корабельной сети Биллингтона, но они не настолько дураки. Я с тоской смотрю на светлые пятна на столешнице. В моем кушаке скрывается клавиатура, но без машины, к которой ее можно было бы подключить, пользы от нее, как от шоколадной ножовки.

Нужно чем-то занять себя до завтрака, поэтому я сажусь перед плоским экраном телевизора и просматриваю названия на полках. Несколько романов в мягких обложках, названия знакомы по фильмам: «Шаровая молния», «На секретной службе Ее Величества». Рядом с ними несколько DVD-дисков – тоже из проклятого цикла про самого знаменитого выдуманного шпиона в истории. Человек, который обставил эту комнату, явно был помешан на Джеймсе Бонде. Я вздыхаю, беру пульт, думаю, что можно и посмотреть какой-нибудь из этих бессмысленных фильмов. А потом включается экран и на нем возникает знакомое меню на синем фоне, а я зачарованно смотрю на него, как идиот, который никогда в жизни не видел телевизора.

Потому что это не телевизор. Это компьютер, на котором установлена Windows XP Media Center Edition.

Ну не могут же они быть такими кретинами. Это наверняка ловушка. Даже расходные приспешники злодея в комбинезонах, которых полно в каждом из этих фильмов, не сделали бы такой глупости!

Или сделали бы? Они ведь заперли меня в стенном шкафу на яхте этого сукина сына, все остальное полностью соответствует клише, так почему бы и нет?

Наугад беру с полки диск – это «Шаровая молния», которая даже подходит по теме, хотя на фоне этого корабля «Disco Volante» кажется игрушкой для ванны – и под этим предлогом пробегаю пальцами по кромке телевизора. Вот приемник для дисков, а сразу под ним – два USB-порта.

Есть! Ладно, они не совсем кретины. Они же забрали клавиатуру и запустили компьютер в полноэкранном режиме, а для доступа оставили только пульт ДУ. Пароля администратора у меня нет, клавиатуры тоже, так что они, наверное, подумали, что это безопасно. И ошиблись. Нажимаю кнопку. Наружу выскакивает лоток для дисков, и я вставляю фильм. Вернувшись к креслу, беру кушак и бабочку и бросаю их на стол перед телевизором. Что еще? Ага… Надеваю пиджак, хмурюсь, а затем небрежно достаю из внутреннего кармана ручку и тоже кладу ее на стол. Наконец усаживаюсь и трачу пять минут на то, чтобы сделать самое очевидное и самым очевидным образом – на случай, если за мной следят.

Я уже десять минут смотрю дополнительные материалы «Как снимался этот фильм», когда дверь открывается.

– Мистер Говард, вас ждут наверху на завтрак.

Я поворачиваюсь и очень медленно встаю. Охранник равнодушно смотрит на меня через свои темные очки. Форма на этом судне ориентирована на темные тона: черный берет, черная рубашка, черные ботинки. Даже оружие: сейчас громила не направляет на меня дуло своего «Глока», но успеет его поднять и наделать во мне дыр быстрее, чем я до него допрыгну.

– Ладно, – говорю я и замолкаю, глядя на оружие. – Вы уверены, что это безопасно?

Он не улыбается.

– Лучше не рискуйте.

Я медленно приближаюсь к двери, и охранник отступает в коридор, прежде чем жестом приказать мне идти вперед. Кстати, он не один, и его напарник вооружен укороченным «Штейром», к дулу которого прикрутили столько диковинных сенсоров, что автомат больше похож на переносной шпионский спутник.

– Сколько он вам платит? – небрежно спрашиваю я, когда мы подходим к лестнице, ведущей на территорию хозяина.

– У нас очень хороший соцпакет, – хмыкает Первый Берет, а потом добавляет: – Лучше, чем в морской пехоте.

– И опционы на акции, – добавляет Второй Берет. – Про них не забывай. Сколько еще доткомов предлагают акции вооруженной охране?

– В общем, мы вам не по карману, – небрежно бросает его напарник. – После ППП уж точно.

Ясно, они мне голову морочат. Я затыкаюсь, но на верхней ступеньке оглядываюсь через плечо.

– Дверь налево, – говорит Первый Берет. – Идите, он вам голову не откусит.

– Если, конечно, из-за вас его драники не остынут, – уточняет Второй Берет.

Я открываю дверь и оказываюсь в просторной, дорого обставленной столовой. Стол в центре сейчас накрыт к завтраку: пахнет яичницей с беконом, тостами и свежим кофе. Я так хочу есть, что кажется, будто желудок к спине прилип. И все это было бы прекрасно, если бы мне не портила аппетит компания – два стюарда, Биллингтоны и особая гостья, Рамона.

– А, мистер Говард, – улыбается Эллис. – Присаживайтесь.

Сегодня он надел пиджак с воротником-стойкой, какие в обязательном порядке носят все суперзлодеи в технотриллерах – хорошо хоть голову не выбрил и не приобрел монокль или ужасный шрам. Полную противоположность ему представляет Эйлин в своем светло-вишневом деловом костюме с подплечниками, которые пришлись бы впору квотербеку в американском футболе. Она кривится, глядя на меня так, будто меня кошка поймала, пожевала и притащила, а затем снова начинает ковырять круассан с маслом, словно у нее желудок свело.

Подходя к столу, я бросаю взгляд на Рамону, и какой-то миг мы смотрим друг другу в глаза. Кто-то проник в ее номер в отеле и привез багаж – она сменила вчерашнее платье на обычную одежду девушки из соседнего подъезда.

– Это кофе? – спрашиваю я.

– Ямайский «Блю-Маунтин», – едва заметно улыбается Биллингтон. – И да, угощайтесь. Я не люблю вести разговор, когда собеседник в коматозном состоянии.

Стюард наливает мне чашку кофе. Я сажусь, стараясь не подать виду, как мне нужна, как необходима доза кофеина. (Еще пара часов без него, и придет неизбежная головная боль, посланная моим кофейным демоном как кара за воздержание.) Когда я делаю первый глоток, что-то касается моей лодыжки. Я умудряюсь сдержаться и не пнуть это нечто ногой. Это же, наверное, кошка, правда?

Кофе хорош ровно настолько, насколько можно ожидать на завтраке миллиардера.

– Кофе был мне действительно нужен, – признаюсь я. – Но я по-прежнему слегка озадачен тем, зачем я вам здесь.

(«Хоть это и намного лучше вероятной альтернативы», – не добавляю я.)

– Я-то думал, это вполне очевидно, – ухмыляется Биллингтон с мальчишеским очарованием бизнес-разбойника, самым опасным оружием которого является его личное обаяние. – Вы здесь, потому что вы оба – молодые, умные, активные профессионалы с отличными перспективами. В наше время очень трудно найти толковых людей… – Он кивает на Эйлин, которая сидит на противоположном конце стола, игнорируя нас и глядя куда-то вдаль. – И я убедился, что личная беседа с кандидатами – отличный способ избежать впоследствии разочарования. Возможности кадровой службы ограничены.

Я замечаю, что Рамона внимательно следит за Эйлин.

– Что с ней? – спрашиваю я.

– Ах, мысли ее блуждают, – вздыхает Биллингтон, а затем берет нож и вилку и начинает полосовать сосиску. – Преимущественно по производственным цехам. Дистанционное наблюдение – великолепный инструмент для менеджмента, не находите? – Сосиска истекает соком ему на тарелку, и я вдруг понимаю, что перед ним нет ни драников, ни помидоров, ни грибов, вообще ничего такого – только мертвая плоть животных. – Советую как-нибудь попробовать.

Рамона смотрит мне в глаза.

– Он рассказал, чего от меня хочет, Боб.

Я приподнимаю бровь.

– Чего? Спуститься с захватом на дно морское?..

– А вы будете вести репортаж, – вкрадчиво добавляет Биллингтон. – В конце концов, ваше печальное состояние имеет и некоторые преимущества, верно? – Он улыбается.

– Еще он рассказал, что он мне предлагает, – растерянно говорит Рамона. – Прости, Боб. Ты был прав.

– Ты… – Я замолкаю.

«Ты ему поверишь?» – спрашиваю я по нашему личному каналу.

«Дело не только в… в моем духе, – говорит Рамона, неуклюже подбирая слова. – Если я ему помогу, он прикажет Макмюррею меня освободить. Какой у меня еще выбор?»

Некоторое время Биллингтон наблюдает за нами молча. Теперь он вмешивается, обращаясь ко мне.

– Позвольте объяснить, – он кивает на Рамону. – Перед вами стоит простой выбор. Окажите мне содействие – и один из моих компаньонов проведет ритуал распутывания. Вы навсегда освободитесь друг от друга, а также от демона мисс Рандом. И вы оба будете жить долго и счастливо, если не считать пары коротких недель, которые вы проведете у меня как гости с ограниченной свободой передвижения, пока я не закончу свой текущий проект. По его завершении я могу гарантировать, что никакого наказания от начальства вас не ждет. Тут ничто не может пойти не так. Видите, мне не нужно даже вам угрожать: это взаимно беспроигрышная ситуация.

Я облизываю пересохшие губы.

– А что, если я не захочу оказывать вам содействие?

– Тогда, – пожимает плечами Биллингтон, – вы не будете исполнять мои поручения, и я вам за это не заплачу. – Он накалывает кусочек бекона, распиливает его напополам и подносит ко рту. – Бизнес есть бизнес, мистер Говард.

Я ежусь, будто кто-то прошелся по моей могиле. Он делает мне предложение, от которого невозможно отказаться: только угрозу насилия подает как пассивное бездействие. Чтобы запугать нас, ему достаточно просто позволить природе нашей запутанности развиваться естественным путем. Я вспоминаю бездонный ужас, прячущийся позади души Рамоны, бесчувственную тяжесть тела Марка на ней, грузного, не дающего дышать. Запри ее в каюте на несколько дней – что же она будет есть? Твари в ней нужно питаться. У меня перед глазами вдруг встает жуткое видение: я и Рамона уже сливаемся по краям, один запутанный разум в двух телах, запертых в разных комнатах, и нам в спину дышит темная сторона нашей двойственной души – Другой входит в оргиастическое исступление, которое можно утолить, только проглотив наши сознания…

«Я не сдамся», – телепатирую я ей, а затем киваю Биллингтону.

– Ситуацию понял. Бизнес есть бизнес. Я буду вам помогать.

– Отлично. Или, как вы, англичане, говорите, «превосходно»!

Он радостно улыбается, накалывает вторую половинку бекона на вилку и опускает на уровень коленей. Белая молния вылетает из-под стола, чтобы сорвать бекон прямо с вилки.

– Ах, Пушок. Вот ты где! – Биллингтон наклоняется и поднимает большого белого кота, который поворачивается и смотрит на меня небесно-голубыми и до жути человеческими глазами. – Думаю, пора вас познакомить. Поздоровайся с мистером Говардом, Пушок.

Пушок смотрит на меня так, будто я мышь-переросток, а затем противно шипит. Биллингтон ухмыляется мне из-за шести килограммов злобного кота.

– Вот ради Пушка я это все и затеял, мистер Говард. Все ради того, чтобы покупать ему сухой корм.

– Сухой корм?

Я качаю головой. На шее у Пушка красуется ошейник с такими бриллиантами, что им бы место в Тауэре под охраной полка бифитеров.

– Ну, лично я приветствую наших новых кошачьих владык, – я иронично киваю животному.

– Я думала, накормить котика вы можете на карманные деньги? – говорит Рамона.

– У Пушка очень дорогие вкусы, – нежно воркует Биллингтон, а проклятая тварь наконец слегка успокоилась и позволяет ему почесать себя за ухом.

Завершающим аккордом этой сюрреалистической сцены становится Эйлин: она вдруг судорожно вздрагивает, будто ее ударили током. Затем качает головой, зевает и оглядывается.

– Я что-нибудь пропустила? – ворчливо интересуется Эйлин.

– Ничего важного, дорогая, – ласково отвечает ее муж. – Какие новости?

«Просто завтрак с семейством Гитлеров», – думаю я, глядя в пустоту между ними.

– Ох, – придя в себя, Эйлин горбится, как птица-падальщик. – Все в порядке, центральные бизнес-группы наступают по всем фронтам, сегодня новостей нет. – Она внимательно смотрит на меня, затем на Рамону. – Думаю, остальное нам лучше обсудить в офисе. Лишние уши, ты же понимаешь.

Биллингтон бросает взгляд на сервированный на столе завтрак. Я поспешно подливаю себе кофе, прежде чем он поднимает взгляд.

– Хорошо. – Он резко встает, по-прежнему держа на руках Пушка, и кивает мне, а затем Рамоне. – Вы можете доедать. А потом возвращайтесь в свои комнаты. Уже недолго осталось.

Они с Эйлин выходят из столовой через дверь в задней части комнаты, оставив меня наедине с Рамоной, остатками завтрака и тревожным чувством, что я слишком близко подошел к краю обрыва – гравий уже сыплется из-под ног, и поворачивать назад поздно.

В конце концов побеждает прагматизм: если ты пленник, ни за что не угадаешь, когда снова позовут на деловой завтрак, так что я хватаю пару тостов и набираю полную тарелку закусок. Рамона сгорбилась, сидя на стуле и глядя в иллюминатор над сервировочным столиком. От нее исходят черные волны подавленности и тоски.

«Мы еще не проиграли, – беззвучно говорю я ей, набив рот драниками. – Если сумеем выйти на связь с центром, можем еще переломить ситуацию».

«Думаешь? – Она протягивает свою чашку, и стюард наполняет ее кофе. – Как считаешь, что они сделают, если мы им расскажем, что происходит на самом деле? Дадут нам время убраться с корабля, прежде чем откроют огонь?»

Рамона делает глоток и ставит чашку на стол. Я чувствую, как горячий кофе обжег ей язык, и морщусь от внезапного приступа изжоги.

«Тогда придется нам самим его остановить», – пытаюсь ободрить Рамону я.

«Да ну. Не так все работает, Боб».

«Что – все?»

«Гейс».

Она встает и улыбается стюарду:

– С вашего позволения.

Стюард отходит в сторону. В его глазах нет ничего человеческого; я протискиваюсь мимо, прижавшись спиной к стене. Рамона открывает боковую дверь рядом с лестницей. За ней – короткий коридор с несколькими дверями.

– Я хочу кое-что тебе показать.

Что? С каких это пор Рамона так освоилась на яхте Биллингтона? Я медленно иду за ней и пытаюсь не гадать, что же происходит.

– Сюда, – говорит она, открывая одну из дверей. – Об охранниках не беспокойся, они либо внизу, либо на верхней палубе – это личные покои владельца, пока мы отсюда не выходим, охрана не нужна. Это большая гостиная.

Комната на удивление просторная. Вдоль стен стоят литые скамьи с кожаными сиденьями, книжные шкафы и стеклянные этажерки. В центре стоит нечто, что, кажется, было в прошлой жизни бильярдным столом, прежде чем безумный моделист превратил его в диораму.

– Что это такое?

Я наклоняюсь поближе. С одной стороны выставлены две модели кораблей, один – «Эксплорер», его я узнаю по бурильной вышке. В центре красуется странная композиция: старые книжки с загнутыми страницами и видавший виды автоматический пистолет лежат поверх бобины с кинолентой и карты Карибского бассейна. И еще кое-что: от всего тянутся тонкие провода…

– Вот черт! Это же схема Вульпис-Теслы. А вон та коробка… к ней что, подключена «Могильная пыль» модели 60? Духов мертвых призывают? Что за чертовщина?

Там же стоит игрушечный солдатик в вечернем костюме и с пистолетом. К нему проводок от контура идет прямо в пластиковую промежность. Справа и слева от него стоят две Барби в бальных платьях, одна в черном, другая в белом. Позади притаился другой солдатик, на этот раз переделанный в лысого и бородатого злодея в серой форме, похожей на вермахтовскую.

И тут вдруг я все понимаю.

– Это ядро фатумного гейса, да? Вроде запутывания, только в большем масштабе. Джеймс Бонд и дух Яна Флеминга в роли сценариста… Господи.

Я бросаю взгляд через стол на Рамону. Она покраснела и выглядит настороженной.

– Да, Джеймс… – говорит она и прикусывает губу. – Прости, обезьяныш. Гейс тут работает в полную силу.

Я смотрю на нее, прищурившись. О да, я начинаю понимать. Мне уже почти хочется пристрелить ее, а потом выбросить в иллюминатор, прежде чем злодеи выбьют из нее всю подноготную, но мне сейчас нужны союзники – любые союзники, – и пока я не уверен, что она переметнулась на сторону СПЕКТРа, я не могу себе позволить…

Что. За. Чушь?!

Я быстро моргаю.

– А можно мы отойдем куда-то, чтобы не так близко?..

– Да. В соседнюю каюту.

В соседнем помещении обнаруживается библиотека, или курительная комната, или как там это называется. Голова у меня перестает кружиться, как только между мной и адской диорамой возникает стена.

– Дело плохо. В чем смысл? Зачем Биллингтон хочет превратить меня в Джеймса Бонда?

Рамона погружается в слишком мягкое кресло.

– Дело не в тебе, Боб. Дело в сюжете. В структуре гейса он поставил себя злодеем в чудовищном фатумном заклятье, направленном против любого агента разведки или правительства на планете. Конечное состояние для этого заклятья заключается в том, что герой – то есть любой, кого захватил архетип Бонда, – приходит и убивает злодея, уничтожает его плавучий штаб, срывает его планы и получает девушку. Но Биллингтон не дурак. Он, конечно, гнется под архетип злодея, но он контролирует этот гейс, и у него отличное чувство времени. Прежде чем архетип Героя реализуется в развязке, он оказывается в руках злодея, при этом никто другой не может помешать осуществлению его плана. Эллис считает, что он сможет потушить гейс прежде, чем он перейдет к финальной части и заставит исполнителя роли Бонда его убить. И тут Биллингтон оказывается неуязвим, потому что единственный агент на планете, который может его остановить, вдруг вспоминает, что он не Джеймс Бонд.

С минуту я все это обдумываю.

– О-го-о-о.

– Вот так мы и влипли, – мрачно говорит Рамона. – У Биллингтона с самого начала был рычаг против меня. А я – его рычаг против тебя, а ты – его рычаг против Энглтона. Он нас выстроил как костяшки домино.

Я глубоко вздыхаю.

– А что будет, если я вернусь туда и разобью диораму?

– Сигнал такой силы… – качает головой Рамона. – Ты заметил, как быстро она спадает? Если ты окажешься достаточно близко, чтобы ее разбить, откат тебя убьет, но Биллингтон, скорее всего, останется жив. Если бы мы смогли сообщить своим, что происходит, стоило бы попробовать, но сейчас рядом нет никого, кто мог бы вмешаться, – так что мы снова на первой клетке. Этот гейс нужно потушить по всем правилам, так же, как его устанавливали. Наверное, поэтому Биллингтон и притащил сюда этого гада, Патрика.

– Погоди, – медленно говорю я. – Гриффин был уверен, что на этой неделе в город прибудет жуткий убийца из Черной комнаты. Кодовая кличка «Чарли Виктор». Он сможет что-то сделать с Биллингтоном, если мы очистим ему путь?

– Боб, Боб. Это я – Чарли Виктор.

Она смотрит на меня с состраданием, которое обычно приберегается для неизлечимо больных. Я некоторое время обдумываю услышанное. А потом, повинуясь атавистическому инстинкту, щелкаю пальцами:

– Значит, ты в сюжете… ты шикарная женщина-убийца из конкурирующей разведки, так? Как майор Амасова из фильма «Шпион, который меня любил» или Джинкс из «Умри, но не сейчас». Ты Хорошая Девушка Бонда или Плохая Девушка Бонда?

– Ну, не думаю, что я плохая… – Рамона недоуменно смотрит на меня. – О чем ты вообще говоришь?

– В фильмах у Бонда обычно две Девушки… – начинаю я.

Черт, черт, черт, она же не из Англии. Все время забываю. Ей ведь не приходилось мучительно терпеть ритуальный показ какого-нибудь фильма о Бонде на ITV каждое Рождество. Я-то их все посмотрел к пятнадцати годам и некоторые книги прочел, но никогда прежде это знание не было мне нужно…

– Смотри, у Бонда почти всегда две Девушки. Иногда три, а в нескольких поздних фильмах экспериментально вывели одну, но почти всегда их две. Первой появляется Плохая Девушка Бонда, которая обычно работает на злодея и спит с Бондом, прежде чем погибнуть. Вторая, Хорошая Девушка Бонда, помогает ему по ходу сюжета и не трахается с ним до самых титров. Ты со мной пока не спала, что, наверное, означает, что ты в безопасности, по крайней мере, ты не Плохая Девушка Бонда. Но ты можешь быть роскошной женщиной-убийцей из конкурирующей организации: это своего рода ревизионистская смесь из Хорошей и Плохой Девушек Бонда, она появляется позже, выручает Бонда из многих бед, потом пытается его убить и наконец спит с ним…

– Я надеюсь, это не подкат, обезьяныш, потому что иначе…

– Набор перекошен. И я так понимаю, что скоро нашего полку прибудет.

– А? О чем ты?

– Не бывает двух Девушек в фильмах, где есть роскошная женщина-убийца, – говорю я, пытаясь сообразить, что это означает. – И этот сюжет не ложится в канву. Потому что сюда едет Мо.

– Мо? Твоя девушка?

Рамона смотрит на меня очень суровым взглядом. Я оглядываюсь. На полках стоят бизнес-самоучители вперемежку с первыми изданиями романов Яна Флеминга – наверное, усилители гейса, – а в иллюминаторе раскинулось темно-синее море под голубым небом.

– Она сказала, что прилетит сюда, как только устроит головомойку Энглтону, – добавляю я и жду реакции.

– Это сомнительно, – чопорно возражает Рамона. – Я читала ее досье. Она же просто университетский преподаватель, который случайно наткнулся на засекреченную тему!

– Да, но я готов биться об заклад, в этом досье почти ничего нет о том, что с ней было после того, как твоя организация дала ей разрешение на выезд. Это было три года назад. Ты знала, что она теперь работает на Прачечную? А скрипку ее слышала? Такая музыка – умереть не встать…

После завтрака я теряю всякую охоту к живому человеческому общению. Можно было бы, конечно, послоняться по кораблю, чтобы им досадить, но я пока не хочу ставить под удар свое положение гостя. Настоящий Джеймс Бонд уже полз бы по вентиляционной шахте, выбрасывал бы охранников в черных беретах за борт и вообще наводил шорох, но у меня до сих пор мускулы ноют после вчерашнего купания, а с кикбоксингом я знаком только по телевизору. Биллингтон хорошо продумал свой коварный план и поставил меня в чрезвычайно сложное положение: ну никак я не хладнокровный убийца. Если бы Энглтон отправил вместо меня Алана Барнса, вот он бы сумел устроить тут полномасштабный кавардак, но я-то не выпускник Херефордского колледжа смерти и разрушений. Скажем прямо, я – тот человек, которого в прежние времена называли бы заучкой, а теперь зовут гиком. И хотя я знаю все модификаторы команды $kill -l в Linux, в реальном мире киллер из меня никакой. Меня до сих пор совесть мучает за того парня под защитной платформой, а он тогда пытался во мне дырок наделать. В общем, если я не могу вести себя как Бонд, остается только хранить верность своему внутреннему гику.

Я тащусь вниз, в свою комнату, где на телевизоре «Шаровая молния» только дошла до того места, когда все летит в тартарары, а Ларго нажимает кнопку тревоги на своей яхте, и она выпускает подводные крылья. Я закрываю дверь, подпираю ее стулом, втыкаю свой кушак в порт USB, а ко второму подключаю галстук-бабочку. А потом быстро выдергиваю и вставляю обратно шнур питания.

Пока по экрану бежит обычный муторный список драйверов, я заглядываю в платяной шкаф. И, разумеется, кто-то доставил на яхту мой багаж: меня наконец догнал чемодан из Дармштадта. Видимо, одно из условий работы на безумного миллиардера, который решил захватить власть над миром, заключается в том, что у него огромная логистическая сеть, чтобы ничего не пропало и все было на месте, когда понадобится. Я надеваю черные джинсы, потертую футболку с эмблемой группы «alt.sysadmin.recovery» и пару носков с резиновой подошвой, и мне сразу становится намного лучше. Будто мозг медленно перезагружается, как этот компьютер. Может, конечно, все это зря, если он не подключен к сети, но тут ведь не попробуешь – не узнаешь. И пусть меня внезапно тянет курить турецкие сигареты без фильтра, но я теперь хотя бы знаю почему. Будто выяснил наконец, что твоя машина тормозит, потому что какой-то вирусописец с острова Мауи подключил ее к бот-нету и рассылает с нее спам про увеличение члена по всей Украине; геморрой, конечно, но если узнал, в чем проблема, то уже можешь подумать, как с ней разобраться.

Компьютер загрузился. Поразительно, сколько всего можно в наши дни загрузить на флешку: с нее запустилось ядро Linux с очень хитрыми драйверами, огляделось, почесало в затылке и создало виртуальную машину, на которой и запустило «Media Center». Я нажимаю кнопку, чтобы вывести на экран сессию Linux, и начинаю ковыряться в системе. Если кто-то попробует войти, одним нажатием той же клавиши я снова выведу на экран безмозглый телевизор. Я просматриваю /proc, чтобы узнать, что у меня тут вообще есть. Да, вот это и вправду веселее, чем лазить по вентиляции и драться с черными беретами.

Выясняется, что в мои руки попало нечто чрезвычайно похожее на обычный цифровой медиацентр. Они задуманы как цифровые видеопроигрыватели на стероидах, могут играть музыку и читать данные на подключенных устройствах. Так что почти наверняка к коробке подключен какой-то кабель. Сама машина весьма достойная – примерно равна по мощностям суперкомпьютеру десятилетней давности или научной рабочей станции пятилетней давности, – и когда она не тратит половину сил на то, чтобы искать вирусы или прорисовывать красивенькую тень под курсором, то бегает что надо. Правда, ей не хватает поддержки оккультных приложений, которые я обычно предзагружаю, ну и девелоперу тут делать нечего – если бы я не принес флешку, тут не нашлось бы даже компилятора для C.

Взломав комп, я начинаю искать сетевой интерфейс. Первичные результаты не обнадеживают: есть выделенная карта ТВ-тюнера, есть кабель, но нет вшитого адаптера Ethernet. Но, присмотревшись, я замечаю автозагруженный ядром драйвер Orinoco. Он не запускается по умолчанию, так что…

Ха! Через пять минут я уже понимаю, в чем тут дело. Похоже, здесь был внутренний Wi-Fi-адаптер, но он не используется. Компьютер работает в режиме телевизора, так что никто даже не начинал настраивать локалку под Windows. Может, они просто не знали, что тут есть сетевая карта? Флешка из Прачечной ее сразу опознала и запустила AirSnort в режиме прослушивания, чтобы искать беспроводной трафик, но пока ничего не нашла. Примерно через тридцать секунд я понимаю почему и начинаю грязно ругаться.

Я ведь на борту «Мабузе». А «Мабузе» – это переделанный сторожевой фрегат проекта 1135.6, от Северного ПКБ с любовью, передано через ВМФ Индии. Установки вертикального пуска и палубные орудия, конечно, сняли, но боевая живучесть и экранированные переборки никуда не делись! Это военный корабль, и он выстроен так, чтобы пережить вспышку электромагнитного излучения от ядерного взрыва по соседству: Wi-Fi плохо пробивает стальную броню и клетку Фарадея. Если я хочу подключиться к коммуникационному центру Биллингтона, мне придется искать черный ход: бэкдор в оккультную сеть вместо зашифрованной.

Я выдергиваю флешку из другого конца бабочки. Это маленький ромбик с USB-штепселем с рукописной наклейкой «Запусти меня». Я подключаю ее, а потом десять минут редактирую загрузочные скрипты. Затем извлекаю флешку и беру свои туфли. Что там было? Правый каблук и левый шнурок? Вытаскиваю соответствующие приблуды и кладу в карман, нажимаю босс-кнопку и переворачиваю кушак так, будто он просто прилег отдохнуть под телевизором. Мне не вернули пистолет, телефон и планшет, но у меня есть резонатор Тиллингаста, разматывающийся шнурок и Linux на флешке: как говорится, еще повоюем. Поэтому я открываю дверь и ухожу на поиски сигнала, к которому можно было бы присосаться.

Модифицированный фрегат проекта 1135.6 обладает водоизмещением в четыре тысячи тонн при полной загрузке, длиной в сто двадцать метров – то есть примерно два «Боинга» – и может развивать скорость до шестидесяти километров в час. Но если ты заперт в шикарной каюте в бывшей пусковой шахте, служившей гнездом для носового орудия, корабль кажется намного меньше: размером примерно с большой дом. Я совершаю ошибку: слишком далеко захожу по очень короткому коридору и в результате оказываюсь лицом к лицу с очередным черным беретом в зеркальных очках. Одну неприятную ухмылку спустя я уже смотрю на запертую дверь: я на длинном поводке, но дальше мне не пройти. Я уже собираюсь вернуться в свою каюту, когда в коридор передо мной выходят двое охранников.

– Эй, ты!

Изображаю искреннее простодушие:

– Я?

– Да, ты. Иди сюда.

Особых вариантов у меня нет, так что я плетусь за ними вниз, а потом по коридору под территорией хозяина в рабочие отсеки корабля. Здесь все выкрашено тусклой серой краской, нет никаких панелей на стенах или ковров на полу, а по углам громоздятся какие-то механические конструкции. Здесь тесно, неприглядно и шумно – только хозяйские покои защитили от рева двигателей и вибрации корпуса.

– А куда мы идем?

– В узел связи. К миссис Биллингтон.

Мы проходим мимо группы матросов в черном, окруживших какое-то устройство, а затем поднимаемся по трапу и входим в другую дверь, потом по новому коридору к еще одной двери. За ней открывается длинная узкая комната, похожая на железнодорожный вагон без окон. По обе стороны прохода до самого потолка вытянулись стойки с оборудованием и каждые несколько футов торчит какая-нибудь консоль. Всюду кресла, и в каждом – приспешник в черной форме и зеркальных очках (последнее странно, потому что освещение тут такое тусклое, что у меня ноет голова). Под ногами слышится постоянный рокот: видимо, мы находимся непосредственно над машинным отделением.

Когда Эйлин Биллингтон подходит ко мне, ее костюм розовеет в сумерках ярким пятном.

– Итак, мистер Говард, – говорит она с улыбкой, натянутой, как семейная упаковка ботокса. – Как вам наш маленький круиз?

– На условия не пожалуешься, но вид за окном немного однообразный, – довольно честно отвечаю я. – Я так понимаю, вы хотели со мной поговорить?

– О да, – Эйлин, кажется, пытается мило улыбнуться, но блеск для губ в полумраке блестит, как кровь последней жертвы. – Кто эта женщина?

– А?

В ответ на мой непонимающий взгляд Эйлин нетерпеливо указывает на соседний дисплей.

– Вот эта. В центре.

Мы стоим рядом с рабочей станцией с огромным плоским дисплеем. Черный берет за столом нависает над несколькими клавиатурами и трекболом: перед ним открыты примерно семьдесят дофиглиардов маленьких окошек с видеопотоками. Один из них поставили на паузу и увеличили посреди экрана. Я вижу смутно знакомый терминал аэропорта, немного искаженный странной линзой. Передо мной несколько человек, но изображение центрировано на одной женщине в широкополой шляпе, летнем платье и больших темных очках. Она забросила на плечо походную сумку, а в руках держит потертый скрипичный футляр.

– Понятия не имею, – очень осторожно говорю я, надеясь, что шум двигателей заглушит гулкий стук моего сердца. – А почему я должен ее знать? И что это вообще такое?

Я заставляю себя оторвать взгляд от Мо и уставиться на консоль и стойку с девятнадцатидюймовыми корпусами. Моргаю и присматриваюсь. У каждого из них закрытая дверца, но у корпуса над монитором в замке болтается ключ. Я вижу, как за дверцей мигают индикаторы, будто на передней панели компьютера. В этот момент у меня в кармане начинает адски свербеть флешка.

– А у вас тут много игрушек.

Но Эйлин не так просто сбить с толку.

– Она как-то связана с вашими работодателями. А это центр наблюдения. – Она поглаживает монитор; какой-то бес противоречия щекочет ей самомнение (а может, это работа гейса). – Вы видите здесь тщательно отобранные данные, полученные посредством моей разведывательно-наблюдательной сети. Большинство поступающего материала – мусор, так что главная задача – фильтрация; несколько моих колл-центров в Мумбаи и Бангалоре сортируют поступающие данные по сходству, отбирают глаза, которые смотрят на интересные вещи, и перенаправляют их на «Хоппер» для дальнейшего анализа, а оттуда отобранные результаты идут к нам на «Мабузе». В основном это экраны компьютеров, где люди вводят пароли. Но иногда мы получаем и нечто более полезное… например, вот этот видеопоток от девушки на стойке с косметикой в аэропорту Принцессы Юлианы.

– Ну да, – я демонстративно смотрю на экран. – А вы уверены, что она та, кого вы ищете? Может, это кто-то вон из той группы? – Я указываю на отряд мускулистых серфингистов с подозрительно одинаковыми прическами.

– Чепуха, – аристократически фыркает Эйлин. – Скачок напряжения на мосту Бронштейна определенно совпал с моментом, когда эта женщина прошла паспортный контроль… – Она замолкает и смотрит на меня с теплотой кобры, разглядывающей тепленькую, пушистенькую закуску. – Я что, ударилась в монолог? Вот незадача.

Она хлопает черного берета по плечу:

– Перерыв пять минут.

Черный берет встает и поспешно уходит.

– От этого гейса сплошные неудобства, – объясняет Эйлин. – Я могу случайно выболтать важную информацию, а потом придется его отправить в отдел кадров на вторпереработку. – Широкие подплечники на миг приподнимаются и опускаются, как бы говоря: «Что ж тут поделаешь?» – А хороший персонал отыскать нелегко.

– Система на вид отличная. – Я указываю пальцем на рабочую станцию. – Выходит, у вас есть доступ к глазам всех, кто использует тени «Аристократическая бледность»™? Отфильтровать такой поток наверняка очень сложно.

Кажется, Эйлин я раскусил. Я видал таких, как она, в бледно-зеленом флигеле за домом-пончиком в Челтнеме. Им до смерти хочется показать, как здорово они все организовали в своем департаменте. Косметический бизнес Эйлин вполне самостоятельный, но она пришла из шпионской среды, как и сам Эллис: привыкла считать козочек во имя государственной безопасности. (Забудьте головорезов из Форт-Брэгга. Черная комната занимается такими делами, что полезно бывает выпустить на публику идиотов, которые всем расскажут, что это все «просто нью-эйдж».) Эйлин не очень разбирается в некромантии, но от всего ее дизайнерского костюма тянет холодком менеджера среднего звена в оккультной разведывательной организации, и она до смерти хочет профессионального признания.

– Топовая комплектация. – Она похлопывает стойку, словно проверяет, что она никуда не делась. – Здесь шестнадцать блейд-серверов от «HP» под федеральной ОС от «Microsoft» с поддержкой среднего кластера «Универсального транзакционного ИИ TLA»™, подключенного к внешней корпоративной сети через выделенную линию Intelsat. – Ее улыбка смягчается и становится слегка липкой. – Это лучшая среда поддержки внешнего наблюдения в мире – даже лучше той, что в Амхерсте. Мы-то знаем. Ведь лабораторию в Амхерсте построили мы.

«Лабораторию в Амхерсте»? Это же, наверное, какой-то проект Черной комнаты. Я стараюсь держать каменное лицо: это полезные сведения, если только мне удастся как-то сообщить их Энглтону – и не через канал под кодовым именем «Чарли Виктор». Но сейчас у меня есть более насущные задачи.

– Внушительно, – говорю я, вкладывая в это слово всю честность, какую только могу наскрести. – А можно посмотреть на переднюю панель?

Эйлин кивает. Волоски у меня на загривке встают дыбом: на миг все вокруг будто окутывает радужное свечение, а она вдруг смотрит мне в лицо, но при этом куда-то мимо, в бесконечную даль – на архетип, который мне присвоил гейс, на образ, способный свести с ума любую женщину – и при этом врать напропалую и лезть к ним в трусы одновременно.

– Пожалуйста.

Она хихикает, и это совершенно неуместный звук, но здравый смысл и логика уживаются с гейс-генератором паршиво (если я не сильно ошибаюсь, он находится на один этаж выше и пять метров левее нас). Одной рукой я открываю заслонку, чтобы посмотреть на индикаторы на передней панели корпуса. Эйлин по-прежнему смотрит на меня остекленевшим взглядом. Я провожу другой рукой по панели, зажав флешку между пальцами, потом слегка задеваю кнопку перезагрузки и захлопываю дверцу.

Экран на миг застывает, затем выскакивает сообщение об ошибке. Эйлин моргает, смотрит на монитор – и резко поворачивается ко мне:

– Что вы сделали?

Я самым натуральным образом удивляюсь.

– А? Закрыл переднюю панель. А что, электричество мигнуло?

Поверить не могу, что мне так повезло. Теперь если бы только Эйлин не заметила, как я вставляю кусочек пластика в USB-порт… Она наклоняется к дисплею.

– Один из серверов отключился. – Она хмыкает, выпрямляется и жестом подзывает ближайшего берета. – Позови Ноймана обратно, его станция барахлит.

Эйлин подозрительно косится на рабочую станцию, а потом переводит взгляд на крышку сервера.

– Они ведь вроде бы исправили ошибку перезаписи, – бормочет она.

– Я вам еще здесь нужен? – спрашиваю я.

– Нет. – Она знает, что что-то пошло не так, но не может понять, что именно: у нее в голове звенит сигнал тревоги, но гейс обмотал молоточек тряпкой в виде ошибки ПО. – Я не люблю совпадения, мистер Говард. Лучше не выходите из своей комнаты, пока вас не позовут.

Охранники ведут меня обратно в роскошную клетку. Я изо всех сил держусь, чтобы не подпрыгнуть и не завизжать: «Получилось!» – это некрасивая форма злорадства. Так что я позволяю им запереть меня в каюте и изображаю смирение, пока они не уходят.

Утром я бросил пиджак в шкаф. Теперь я быстро роюсь в карманах, пока не нахожу визитку, которую мне вручила Китти. Да-да, ту самую, пробник на стероидах: на ней пять крошечных углублений с тенями для век, тональным кремом и еще какой-то неведомой мне косметикой. С краю даже встроена маленькая кисточка, как лезвие в перочинном ноже. Немелодично напевая себе под нос, вытаскиваю кисточку и быстро наношу диаграмму на зеркало в ванной – инвертированный вариант той, что я чертил в песке вокруг полотенца. Если повезет, она заблокирует им доступ в каюту, пока они не решат прийти и проверить меня лично. А потом я глубоко вздыхаю и воображаю, как подпрыгиваю и визжу: «Получилось!» (На всякий случай.)

Позвольте вам объяснить. В Прачечной мы имеем дело с символическими расчетами, вызывающими совершенно не символические эффекты. Но не только в этом заключается… ладно, любая непонятная технология неотличима от магии, поэтому давайте будем говорить о магии, хорошо? Можно творить магию расчетами, но можно и проводить расчеты магией. Закон подобия привлекает ненужное внимание из соседних вселенных, других измерений, где законы природы работают иначе. А закон заражения распространяет эффект. Можно написать протокол TCP/IP на каком-нибудь совершенно неподходящем языке программирования вроде ML или Visual Basic – и точно так же можно внедрить TCP/IP в систему почтовых голубей, или перфоленту, или демонов, призванных из бездонных далей.

Бэкенд системы внешнего наблюдения Эйлин Биллингтон полагается на классическую контагиозную сеть. Постыдный секрет разведки заключается в том, что информация не просто хочет вырваться на волю – она хочет стоять на перекрестке в бандитской куртке и приставать к прохожим. Стоит только применить контагиозное поле к любой системе хранения информации – и ты сам создаешь возможность вытягивать из нее данные из любого другого уголка контагиозного поля. Эйлин уже использует контагиозное поле – это основа ее системы внешнего наблюдения. У меня на столе стоит компьютер, который не подключен к корабельной сети, но я только что загрузил клон его мозгов в машину, подключенную к этой сети, – так что мне нужно только запачкать мой корпус «Аристократической бледностью», и…

На самом деле, конечно, все не так просто. Сначала я до смерти пугаюсь, что поломаю телевизор (не сомневаюсь, что гарантия не покрывает случаи, когда USB-порты забили тушью для ресниц), но потом мне приходит в голову лучший способ. Рисовать граф Фоллворта на туалетном зеркале стилусом, подключенным по Bluetooth к телевизору, – не самый распространенный метод выстраивания симпатической связи с сетью, которую ты пытаешься взломать (это даже не второй из худших способов это сделать), но у меня просто нет других, так что приходится пробовать. Я вызываю виртуальный интерфейс, а потом роюсь в нем, пока не нахожу порт VPN с флешкой, которую я воткнул в сервер Эйлин. Клавиатурный регистратор радостно вываливает мне логины и пароли, так что я довольно быстро понимаю, что по поводу защиты данных у Эйлин не слишком беспокоятся – решили, что, если система установлена на борту военного фрегата, можно не заморачиваться с биометрией или одноразовыми паролями типа S/Key. Они хотели обеспечить быстрый и надежный доступ, поэтому используют пароли, и моя флешка уже перехватила шесть учетных записей. Я потираю руки и начинаю копаться в серверном хозяйстве, чтобы узнать, чем они там занимаются. Дайте мне бутылку «Пепси», MP3-плеер с каким-нибудь альбомом «VNV Nation» и коробку чипсов, и я почувствую себя как дома. Дайте мне root-доступ к серверам злобного некроманта – и я по-настоящему дома.

Но все равно я волнуюсь за Мо. Судя по кадру, ради которого меня вызывала Эйлин (даже если она поверила в мое вранье), Мо уже здесь, на острове, и ее пасет система косметики «Аристократическая бледность». Нутряное чувство тревоги, помноженное на муки совести, требует, чтобы я убедился, что с ней все в порядке, прежде чем пытаться выйти на связь с Центром. Так что я подключаюсь к одному из серверов через виртуальную сеть, ввожу один из паролей, украденных у черных беретов, и начинаю искать нужную камеру.

13: Скрипач приземлился на крышу

Десять часов в самолете – это всегда не самое большое удовольствие, даже если летишь бизнес-классом. Когда Мо чувствует, что передние шасси коснулись посадочной полосы, так что зазвенели бокалы на бортовой кухне, на нее наваливается смертельная усталость, прогнать которую могут только полные двенадцать часов сна на слишком мягком отельном матрасе.

Но нет. Нет. Мо тихонько напевает себе под нос, пока аэробус катится к терминалу. «Во что он вляпался на этот раз?» – спрашивает себя она, когда яркое пятно тревоги пробивается через марево усталости. Энглтон ее совсем не успокоил, и после их разговора с Аланом она кое-что выяснила. Спросила у однорукого Мильтона, старого сержанта в службе безопасности, у которого хранятся ключи от оранжереи и склада с инструментами. «Ну-ка, ну-ка, еще раз. Что такое „белуха“?» – недоверчиво повторяет она, отказываясь верить первому ответу и замечать покалывание в ушах и прилившую к лицу кровь.

Ядерная бомба? Твою мать! Этот сухонький ублюдок предлагал Алану – прямо у нее под носом! – страховку камикадзе. От этого ее опасения становятся только сильнее. Боб ввязался во что-то настолько рискованное, что Энглтон подозревает, что полного эсминца ребят из ОВС и СКСН не хватит и придется закрыть ситуацию при помощи баллистической ракеты «Трайдент D5». Такие выходки обычно входят в меню только в плохих шпионских триллерах – ну, за исключением ситуации ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР, но она еще не началась, и даже тогда настоящие гады, скорее всего, не вылезут еще лет десять после большой констелляции.[18]

Как только гаснет значок с ремнями и стюардесса объявляет, что пассажирам можно вставать с мест, Мо подпрыгивает, как на пружине, и вытаскивает с багажной полки сумку, широкополую шляпу и потертый скрипичный футляр. Всю дорогу до выдачи багажа она сжимает футляр так, будто идет по плохому району, а это пистолет. Но когда таможенник хмурится и просит открыть его, Мо улыбается, щелкает замочками и показывает ему… скрипку.

– Видите, – говорит она. – Это особый инструмент от Эриха Цанна с подключением в Гильбертовом пространстве. Не думаю, что найдется вторая такая по эту сторону Атлантики.

Она рассчитывает, что его невежество ей поможет. Отполированная до блеска старой слоновой кости электрическая скрипка поблескивает в футляре, как пулемет Томпсона, и выглядит по всем статьям обычным музыкальным инструментом. «Только не просите меня сыграть», – думает Мо. Таможенник кивает, убедившись, что это не оружие, и жестом пропускает ее. С показным спокойствием Мо закрывает футляр и кивает. «Если б вы только знали…»

Все аэропорты похожи друг на друга. Мо катит свой чемодан к выходу, где у обочины выстроились такси. Воздух горячий и влажный, с ноткой гниющих водорослей. Всюду люди – туристы в яркой одежде, местные, бизнесмены. Женщина в костюме протягивает ей планшет:

– Здравствуйте! Не хотите ли взять бесплатный пробник подводки для глаз?

А почему бы и нет? Мо кивает, берет пробник, механически растирает чуть-чуть на запястье, чтобы посмотреть цвет, и уходит, прежде чем женщина успеет завести свою продающую песню. Ладно, теперь в отель. Как только Мо выходит наружу, климат Сен-Мартена прилипает к ней теплым, мокрым одеялом, и по телу сразу начинает катиться пот. Она вдруг испытывает благодарность к Костюмерной, которая выдала ей шляпу и летнее платье. Это, конечно, совершенно не ее стиль, но в обычных джинсах и блузке… Да ладно. Просто скажите честно, что я Злая Ведьма Запада, и дело с концом. Мо обмахивается шляпой, подходя к череде такси. Полная чепуха.

– Куда едем, мадам? – спрашивает водитель.

Он принял ее за туристку, видимо американку; он даже не выходит из машины, чтобы помочь ей погрузить чемодан.

– В отель «Махо-Бич».

Мо бросает на него взгляд через зеркало и видит морщинки у не по возрасту старых глаз и волосы цвета свежей типографской краски.

– О’кей. Двадцать евро.

– Годится.

Он заводит мотор. Мо откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Она не выпускает из пальцев скрипичный футляр, но выглядит все так, будто ее просто сморила смена часовых поясов. На самом деле, если она не высматривает в зеркале хвост, то сверяется со списком, который выучила наизусть. Итак. Заселиться, позвонить домой с рапортом, проверить, что Алан на месте, а потом… Чувство вины. Вперед по бездорожью. Найти Боба. Если будет нужно, найти эту самую Рамону. Убедиться, что с Бобом все в порядке. Выяснить, как их распутать, прежде чем дело зайдет слишком далеко…

Тревога не дает ей уснуть до самого отеля, где она устало подходит к стойке администратора.

– Миссис Хадсон? Ваш муж уже заселился утром. Он предупредил, что вы приедете. Вот ваш ключ от номера, – механически улыбается администратор. – Приятного отдыха!

Какой муж? Мо моргает, кивает и на автопилоте издает благодарное мычание.

– В каком он номере?

– Вы в люксе 412. Лифты слева за фонтаном.

Мо едет в лифте и думает. Какой еще муж? Это не Боб. Он бы не стал проворачивать такой финт, не предупредив ее. И это люкс: Прачечная обычно не идет на такие расходы. Алан Барнс? Или?..

Мо задерживается у двери с номером 412. Она кладет сумку на чемодан, снимает темные очки и шляпу, а затем открывает скрипичный футляр. Мо вставляет ключ-карту в замок той же рукой, которой держит смычок, и поворачивает ручку: к моменту, когда дверь открывается наполовину, она уже держит смычок над струной, которая будто окутана голубоватым свечением эффекта Черенкова.

– Выходи так, чтобы я тебя видела, – тихо говорит Мо, пинком отправляет внутрь неуклюжую башню багажа и входит следом, позволяя двери захлопнуться у себя за спиной.

– Я здесь.

Пожилой белый мужчина в летнем костюме, не Алан. Он сидит в офисном кресле за письменным столом и нянчит в руке стакан, в котором плещется, скорее всего, не вода. Его подбородок украшает двенадцатичасовая щетина. Вид у него измотанный.

– Только тебя и прислал Энглтон? Господи боже.

– Что ты здесь забыл? – Мо делает еще один шаг в комнату, оглядывается по сторонам, косится через двери в две спальни и ванную. – Ты не входишь в мое прикрытие.

– В последнюю минуту план изменился, – криво улыбается он. – Убери уже скрипку. Что ты с ней делать собралась? Сыграть, чтоб я сплясал?

– Кто ты? – Мо держит скрипку наизготовку, направив гриф в сторону незнакомца.

– Джек Гриффин, отдел П. – Он обводит рукой номер. – Весь твой. Тут неувязка вышла.

Ага, это начальник разведпункта. Левая сережка Мо подрагивает. Это заклятье, призванное сигнализировать, когда люди говорят правду. Мо по опыту знает, что в среднем человек произносит маленькую невинную ложь примерно раз в три минуты. Знать, когда ей говорят правду, намного полезнее, чем знать, когда ей лгут.

– И что ты тут делаешь? – напряженно спрашивает она.

– Возникло осложнение, – с сожалением говорит Гриффин; выговор у него правильный и старомодный. – Твой предшественник вляпался, и Энглтон попросил меня взять над тобой шефство, чтобы ты не последовала его дурному примеру.

– «Вляпался», говорите? – Мо уже почти подошла к нему вплотную, прежде чем поняла, что делает; струна гудит, усиливая ее тревогу. – Что произошло?

– Взялся работать с агентом противника, – говорит Гриффин, ставит стакан на стол и тяжело смотрит на нее. – Биллингтон их обоих забрал, где-то двенадцать часов назад. Пригласил их на какую-то закрытую вечеринку в казино, а потом опомниться не успели и оказались на вертолете, который летит на его яхту. Береговая защитная линия взломана, чтоб ты знала. – Гриффин пожимает плечами. – Я его предупреждал, что ей нельзя доверять, что она явно работает на Биллингтона за долю…

Сережка выстукивает азбукой Морзе: Гриффин смешивает ложь и правду, чтобы создать непроницаемую завесу. Мо начинает выходить из себя.

– Слушай, ты…

– Сама послушай, – перебивает Гриффин и достает из кармана что-то вроде металлического портсигара. – Вы, ребята из центра, облажались, уж простите за мой французский, по всем статьям – послали олухов делать работу профессионалов. Так что ты будешь делать то, что я скажу…

Мо глубоко вздыхает и легонько проводит смычком по струне. Звук такой, будто маленький хищник воет от смертельной боли и ужаса, и это только отзвук. Капли крови выступают на подушечках пальцев там, где они касаются грифа. Джин-тоник разливается по ковру из стакана, который выронил Гриффин. Мо подходит к нему, переворачивает подергивающееся тело и приседает на корточки рядом. Когда конвульсии стихают, она приставляет скрипку к его затылку.

– Слушай. Это скрипка Эриха Цанна с электроакустическим усилителем и контуром Ди-Гамильтона в деке. Я могу сделать тебе больно, могу убить. Если я захочу, у тебя не просто сердце остановится – она порежет твою душу на ленты и пожрет воспоминания. Ты меня понял? Не кивай, у тебя кровь из носа идет. Ты меня понял? – жестко повторяет Мо.

Гриффин ежится и выдыхает так, что по полу разлетаются капельки крови.

– Что за…

– Слушай внимательно. Твоя жизнь зависит от того, поймешь ты, что я сейчас скажу, или нет. Мой пропавший предшественник очень много для меня значит. Я собираюсь его спасти. Его запутали с агентом Черной комнаты: ладно, значит, мне придется вытащить и ее тоже, чтобы их распутать. Ты мне можешь помочь или помешать. Если ты будешь путаться под ногами и в результате Боб умрет, я тебе сыграю такую мелодию, что больше ты уже ничего не услышишь. Ты меня понял?

Гриффин снова пытается кивнуть.

– Дос. Дужда. В’треть.

Мо ловко встает и отступает на шаг.

– Возьми салфетку.

Она провожает его грифом скрипки, когда Гриффин медленно поднимается и уходит в ванную.

– Ты жебщида жесская, – обиженно говорит он, стоя на пороге и прижимая к носу одноразовую салфетку, по которой быстро растекается алое пятно. – Я да твоей стороде.

– Это в твоих же интересах, – говорит Мо, прислонившись к столу, и поднимает смычок на безопасное расстояние над струнами. – Вот что мы будем делать: ты спустишься вниз и обеспечишь мне вертолет. Я позвоню домой и выясню, куда запропастилась моя группа поддержки, а потом мы полетим на «Мабузе» – в гости к Биллингтону. Ясно?

– До од же будет на яхте! Од тебя схватит!

Мо чуть улыбается.

– Это вряд ли. – Она не сводит скрипку с Гриффина. – Биллингтона интересуют только деньги. Нет в нем ни любви, ни ненависти. Поэтому я его ударю туда, где он не ждет. Будь здесь через час, – холодно добавляет она. – И поверь – ты не хочешь опоздать.

У меня от удивления голова идет кругом – хватило бы и того, как Мо заставила Гриффина найти ей вертолет, но от мысли о том, что она готова очертя голову схватиться с Биллингтонами только ради меня, весь мир переворачивается. Но потом я понимаю: если я ее вижу, то и злодеи тоже?

Послать ей сообщение я не могу (поток строго односторонний), зато могу попробовать прикрыть ее с этой стороны брандмауэра. Я хватаю остатки пробника и рисую новые диаграммы на боку корпуса, а потом повторяю их беспроводным стилусом. Это схемы помех, призванные нарушить контагиозное распространение информации с моего экрана. А потом снова смотрю. Я мало что могу сделать, пока мы не подошли к «Эксплореру», но, если Мо там что-то затеяла, нужно сделать так, чтобы ее план действительно застал Биллингтонов врасплох.

Едва Гриффин закрывает за собой дверь, Мо с тихим всхлипом обмякает. Она откладывает скрипку, достает из кармашка на боку чемодана нейлоновый ремень (руки у нее так трясутся, что закрепить его удается только с трех попыток) и вешает инструмент на плечо, как автомат. Затем подходит к столу, шатаясь то ли от усталости, то ли от спавшего напряжения, и плюхается в кресло. На телефоне мигает индикатор нового сообщения. Мо берет аппарат в руки и нажимает кнопку быстрого набора номера.

– Энглтон?

– Доктор О’Брайен.

– Ваш начальник разведпункта. Гриффин. Ему положено знать об этой операции?

Энглтон молчит три или четыре секунды.

– Нет. В моем списке он не значится.

Мо мрачно смотрит на дверь.

– Я его отправила по ложному следу. У меня около часа до того, как он вернется. Утечку подтверждаю, и он ваша птичка. Думаю, Биллингтон его подцепил за кошелек. Рекомендации есть?

– Да. Уходите из номера. С собой берите только ручную кладь. Что вы ему сказали?

– Отправила его искать вертолет. Чтобы лететь на «Мабузе».

– Значит, направляйтесь в любое другое место. Я открываю вам расходный счет – без ограничений. Я поручу местным убрать Гриффина с доски.

– Можно и так, – говорит Мо, но плечи у нее дрожат от едва сдерживаемой ярости. – Я могу его убить. Хотите?

Энглтон снова молчит несколько секунд.

– Не думаю, что на данном этапе это будет полезно, – наконец говорит он. – Ваши первичные документы с вами?

– Я не дура, – рычит Мо.

– Я этого и не говорил, – неожиданно мягко замечает Энглтон. – Ложитесь на дно, а потом позвоните мне с чистого номера. Оставайтесь на месте, никуда не ходите. Я пошлю Алана, он вас найдет, когда можно будет безопасно продолжать действовать.

– Ясно, – сухо говорит она и вешает трубку, а потом встает, берет скрипичный футляр и бормочет себе под нос: – Ага, конечно. Ложись на дно.

Мо быстро и методично собирается. Скрипка ложится обратно в футляр. Потом она открывает черную сумку, вываливает на кровать ее содержимое, запихивает внутрь футляр, добавляет бумажник и несессер, застегивает ее и направляется к двери. Вместо лифта Мо спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Находит на первом этаже пожарный выход. Нажимает на горизонтальный поручень (он слегка скрипит ржавчиной) и выходит в толпу на аллее позади отеля.

Следующий час показывает, чему она научилась. Мо часто возвращается той же дорогой, присматриваясь к отражениям в витринах, часто меняет направление, ведет себя как туристка, ныряет в сувенирные лавки и кафе, где демонстративно разглядывает меню, высматривая хвост. Убедившись, что за ней никто не следит, она проходит квартал в сторону центра и заходит в первый же магазин с одеждой, затем во второй. И каждый раз выходит наружу чуть-чуть другой: под летним платьем появляется футболка, затем леггинсы, затем открытая рубашка. Платье исчезает. Когда добавляются новые темные очки и цветастый платок на голове, от миссис Хадсон уже ничего не осталось. В конце концов Мо оказывается в кафе: ныряет в прохладу кондиционера, заказывает два двойных эспрессо и выпивает залпом, ежась, когда кофеин поступает в кровь.

Что дальше? Мо упорно пытается побороть последствия дальнего перелета. Она устало встает и снова выходит на улицу, взваливая жару на плечи, как тяжелый груз. Потом идет прочь от шеренги отелей по направлению к яхтовому причалу на краю гавани и цепочке прокатных моторных лодок.

Я еще только начинаю укладывать в голове тот факт, что Мо не только на самом деле здесь, но и вступила в игру (и не собирается исполнять инструкции Энглтона), когда слышу стук в дверь. Я жму босс-кнопку и разворачиваюсь на кресле так, что, когда я пытаюсь встать, обтянутый кожей подлокотник бьет меня по почкам. Затем открывается дверь, и на пороге возникает черный берет в зеркальных очках и кривит губы.

– Мистер Говард, вас вызывают на верхнюю палубу.

Я неуклюже поднимаюсь, морщусь и потираю бок. Наверное, даже хорошо, что я ударился – я бы наверняка скроил перепуганную или виноватую рожу, если бы не корчился от боли. Понятия не имею, что задумала Мо, но, похоже, она не собирается исполнять приказ и ложиться на дно, пока за ней не придет Алан. «И что вообще тут делает Алан?» – думаю я, шагая за двумя охранниками.

Энглтон вызывает Алана, только когда нужно кому-то серьезно вломить. Барнс – командир особого эскадрона ОВС, которому поручено поддерживать в полевых условиях департамент оккультных операций, то есть одного из самых страшных и самых странных подразделений спецназа в британской армии. Я был с ними, когда эти ребята вошли в прореху в пространственно-временном континууме, чтобы врезать в нос древнему злу, которое пыталось пролезть на нашу сторону; я видел, как они проводили зачистку промзоны в Милтон-Кинс, где якобы бегал василиск; они же спасали меня во время учений в Данвиче – сомнительное удовольствие. Может, Энглтон решил бросить в дело тяжелую кавалерию? С этим легче смириться, чем с тем, что Энглтон списал меня в потери и запустил План «Б».

Наверху охранник удивляет меня: он проходит мимо двери в оранжерею и открывает люк, за которым тянется узкий зеленый коридор, ведущий на корму.

– Сюда, – приказывает он, пока его напарник стережет меня сзади.

– Ладно, иду, – говорю я настолько покорно, насколько могу. – Но куда мы идем?

Громила открывает дверь в дальнем конце коридора и бросает через плечо:

– В штаб.

Моргая от яркого света, я выхожу на отрезок палубы, которого раньше не видел. Он зажат между большой моторной шлюпкой и целой шеренгой серых цилиндров, которые торчат из надстройки за рощей антенн и мачт. Шлюпка висит на каком-то подъемном механизме. Здесь уже тесно: рядом стоит Рамона, а с ней Макмюррей, одетая с иголочки мисс Тодт и еще несколько черных беретов.

– О, мистер Говард, – кивает мне Макмюррей. – Не желаете прокатиться?

– Куда вы…

Мой охранник тыкает мне в спину пальцем.

– Запрыгивай.

Черные береты на палубе возятся с пультом управления подъемника. Макмюррей указывает на шлюпку:

– Это быстро, мы почти на месте.

– А куда мы плывем?

– К «Эксплореру». – Макмюррей, кажется, торопится. – Давайте, нам нельзя опаздывать.

– Пошли, – говорит мисс Тодт и забирается в шлюпку.

Рамона идет следом за ней, бросив убийственный взгляд на Макмюррея.

«Ты не могла бы?..» – начинаю думать я, но потом понимаю, что не слышу ее у себя в голове. Вот дерьмо. Я оглядываюсь, и охранник, который меня сюда привел, многозначительно кивает на лодку. Дерьмо в квадрате. Кажется, они придумали переносную глушилку вроде той, что использовали на нас с Рамоной вчера. Я забираюсь в шлюпку и сажусь рядом с ней, напротив Макмюррея и мисс Тодт.

– Где глушилка? – тихо спрашиваю я.

– Думаю, у него, – отвечает, не глядя на меня, Рамона. – Они нам не доверяют.

– А вы бы на нашем месте доверяли? – спрашивает Иоанна.

Я вздрагиваю. Она улыбается – без всякого дружелюбия.

– Тебе бы я доверила что угодно, дорогая, – говорит Рамона. – В первую очередь – облажаться.

– Ах ты… – мисс Тодт темнеет, будто готова взорваться.

Макмюррей кладет ладонь ей на руку, прежде чем она успевает вскочить.

– Молчите обе, – удивительно спокойным тоном говорит он, и они почему-то замолкают.

Я кошусь на Рамону и вижу, что у нее подергивается щека. Она выкатывает глаза, и тут меня озаряет.

– Все всё поняли, – говорю я, наклонившись к Макмюррею. – Разреши им говорить. Они больше не будут.

– Ты в этом уверен, парень? – ухмыляется Макмюррей. – Я этих стерв и им подобных знаю дольше, чем ты на свете живешь, и они…

– Не в этом дело! – Я тыкаю в него пальцем. – Вам же нужно, чтобы она вам добровольно помогла, верно?

Он коротко смеется. В этот момент начинает тарахтеть подъемник, и лодка дергается.

– Ладно, будь по-твоему, – милостиво соглашается Макмюррей, когда шлюпка поднимается над палубой, отчего Рамону бросает на меня.

– Скотина, – неслышно произносит она.

А затем туман рассеивается, и я вдруг снова чувствую ее присутствие в своем сознании – теплое и четкое, как собственный пульс.

«Не ты, он, – мысленно добавляет Рамона. – Спасибо. Нетипичная для Патрика ошибка – снять одновременно оба блока».

«Думаешь, он это нарочно?» – спрашиваю я, гадая, сколько у нас времени на разговор.

«Вряд ли».

Макмюррей что-то говорит мисс Тодт, которая облокотилась на борт рядом с ним. Я пытаюсь извлечь из его оплошности максимум пользы:

«Я их уже ловил на других ошибках: подключился к сети наблюдения Эйлин. Мо прилетела, и сюда направляется группа поддержки, чтобы нас освободить. – Подъемник переносит шлюпку за борт „Мабузе“, и она начинает, как лифт, опускаться к воде. От этого у меня желудок лезет в горло. – Гриффин на месте, похоже, он ведет двойную игру. Рамона, если столкнешься с Мо, не беси ее, она привезла…»

Я вдруг понимаю, что у меня в голове полно ваты, а Рамона меня не слышит. Она смотрит на меня, моргает, а затем переводит взгляд на Макмюррея, который в ответ слегка улыбается.

– А это зачем? – обиженно спрашивает она.

– Никаких разговоров вне школы, – говорит он, задумчиво глядя на меня; мимо его головы проплывает иллюминатор, напоминающий прыщ на боку у мастодонта. – Приказ шефа. Вот окажешься на борту ГБД-2, тогда и поговорите.

– Наслаждайся тишиной и покоем, пока можешь, – фыркает Иоанна.

Лодка падает на воду так, что у меня хрустит шея, и на минуту-другую все заняты. Двое черных беретов, которые поехали с нами, заводят мотор и отцепляют канаты, которыми лодка крепилась к подъемнику, из-за чего нас бросает туда-сюда. Когда я пытаюсь сесть, то вдыхаю полную грудь соленых брызг. Заканчивается дело тем, что я захожусь кашлем, перегнувшись через борт, и остро жалею, что у меня нет жабр, как у Рамоны. Я еще не совсем отошел, а мы уже поворачиваемся кормой к «Мабузе» и набираем скорость. Когда мне наконец удается отдышаться, оказывается, что мы обогнули бывший фрегат. На горизонте темнеет земля, но куда ближе темнеет чудовищная громада – бывший «Гломар Эксплорер».

Трудно поверить, какой он огромный. Я смотрю все выше, и выше, и выше – корабль размером с небоскреб, высотой почти в двести метров. Когда «Эксплорер» списали в семидесятых, палубные надстройки спилили, но люди Биллингтона восстановили громадную вышку, которая поднимается над палубой на десять этажей, два больших стыковочных захвата, подъемные краны по обе стороны шахты, а также всю бурильную платформу и систему подачи труб. Выглядит это все как нефтяная вышка верхом на супертанкере. На палубе слышен рев моторов, а над нами – ритмичный стрекот. Подняв голову, я вижу вертолет, заходящий на посадку на кормовую площадку.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Шеф прилетел, – объясняет Макмюррей и добавляет, обращаясь к черному берету: – Подводи.

Лодка подходит к подвешенной у самой воды платформе, примерно посередине корпуса гигантского судна. Оно до странности неподвижно стоит в волнах, будто на вершине гранитной колонны, уходящей до самого дна. Когда мы приближаемся, шум с бурильной платформы становится громче, ритмичный стук и грохот дополняют рев моторов и скрип трущихся друг о друга труб, которые подбирает из кучи под надстройкой особый механизм и передает в автоматический сборник. Когда шлюпка швартуется у железной лестницы, я чувствую глубокую вибрацию носовых и кормовых двигателей, которые балансируют судно на волнах.

– Выходим! – приказывают нам черные береты.

Пока мисс Тодт и охранники возятся внизу, мы с Рамоной поднимаемся по лестнице следом за Макмюрреем и подходим к двери двумя палубами выше. Он ведет нас по громадному буровому судну, по длинным узким коридорам и тесным трапам, пока мы не оказываемся на мостках в гигантской шахте, на дне которой плещется вода. У двери дежурит черный берет, который выдает нам наушники, прежде чем мы выходим на мостки. Оглушительный шум; атмосфера такая, будто попал одновременно в сауну и в ремонтную мастерскую: воздух масляный и влажный, пахнет перегретым металлом. Тошнотворная вонь намекает на каких-то морских тварей, которые тут умерли и не попали на небо, а застряли в машинах, управляющих подводным шлюзом на дне шахты. В кино все иначе: видимо, враги Джеймса Бонда нанимают суперуборщиков, которые каждые пятнадцать минут все вокруг обрызгивают дезинфектантом с запахом сосны, чтобы приглушить вонь гниющих моллюсков.

Примерно в десяти метрах от меня из днища бурильной платформы уходит вниз труба толщиной с мое бедро, в завораживающе ровном ритме погружаясь в воду. Я провожаю ее взглядом до белой пены, вскипающей там, где она ныряет в море посреди шахты. Где-то глубоко внизу, на дне океана, ее ждет затопленный нечеловеческий артефакт. Учитывая его умение работать с системой «Могильная пыль», Биллингтон, видимо, знает, чего ждать. Над нами дрожит и оглушительно ревет бурильная платформа, скармливая бесконечное число труб богу моря.

Макмюррей проходит по мосткам до несообразно обычных офисных окон и двери вроде тех, какие можно увидеть в заводском цеху. Мы входим следом за ним.

Комната большая, а одну из стен, как и положено в штабе кинозлодея, занимает огромный экран с картой морского дна под «Эксплорером». Повсюду стоят консоли с мигающими индикаторами, и полдюжины черных беретов возят курсорами мыши по схемам в электронном инженерном интерфейсе. В общем, пока ясно. Все это было бы очень похоже на центр управления на электростанции, если бы посреди комнаты не стояло что-то вроде стоматологического кресла. Ремни для рук и ног, а также пентакли на полу вокруг него подсказывают, что это кресло не предназначено для чистки каналов. К тому же на переднем плане ухмыляется сам главный злодей в своем индийском пиджаке с чрезвычайно сонным котом на руках.

– Ага, мисс Рандом, мистер Говард! Я так рад, что вы смогли прийти!

Меня коробит от его торжествующей ухмылки. Мне все труднее сдерживать желание вырубить его, отметелить двух-трех охранников, украсть MP5K и пуститься во все тяжкие.

– Лучше ослабить усилители на гейсе: эффект зашкаливающий, – говорю я.

– Всему свое время, – говорит Биллингтон радостно, но затем слегка мрачнеет. – Вы готовы к работе, мисс Рандом? Вы выглядите немного уставшей.

– Если вы хотите, чтобы я это сделала, – фыркает Рамона, – прикажите Патрику отключить глушитель. Я своих мыслей не слышу, не то что Боба.

– Я вам не за мысли плачу. Однако сейчас разделять вас незачем. – Биллингтон кивает Макмюррею. – Разрешай им полное слияние.

– Но только глушитель не дает их запутанности выйти в завершающую фазу! – встревоженно говорит Макмюррей. – Если я его выключу, у них останется едва ли два дня индивидуальности, а потом придется либо их разделить, либо все менять!

Черт. Я кошусь на Рамону. Она смотрит на меня круглыми глазами.

– Я все понимаю, – добродушно говорит Биллингтон, – но поскольку для завершения подъема потребуется меньше двадцати четырех часов, я не вижу противопоказаний. – Он задумывается на секунду, а затем принимает решение: – Выключай глушитель. Когда мисс Рандом вернется, ты немедленно разрушишь их фатумную запутанность, как мы условились раньше. – Биллингтон поворачивается ко мне и указывает на стоматологическое кресло: – Прошу, садитесь, мистер Говард.

– Что это такое? – выкатываю глаза я.

– Удобное кресло, мистер Говард, – говорит Биллингтон, и его зрачки сужаются, как у змеи. – Не заставляйте меня просить дважды.

– Ага.

У себя за спиной я больше чувствую, чем вижу, как Макмюррей настраивает какое-то компактное заклятье на левом запястье: мутный туман у меня в голове тает, и я ощущаю тревогу Рамоны, холодную, твердую палубу у нее под ногами и нарастающую пустоту в животе.

«Боб, делай, что он говорит!» – очень настойчиво говорит Рамона.

Ее взвинченность передается мне, оставляя во рту металлический привкус. Я нервно делаю шажок к креслу.

– А зачем ремни?

– На случай судорог, – успокаивает меня Биллингтон, – не переживайте.

«Это широкополосный симпатический резонатор», – объясняет Рамона.

Снежинки полузабытых знаний у меня в голове складываются в узор. С кабелями происходят странные вещи, если погрузить их на несколько километров под воду. Биллингтону нужно надежно контролировать донный захват, управлять им во время подъема артефакта. В отличие от прежней модели родом из семидесятых, новый захват Биллингтона предполагает, что им будет управлять кто-то из сородичей Рамоны, гибридов между Глубоководными и людьми. И наблюдать за процессом будут не на экране через оптоволоконные или электрические кабели – тут нужны двое оккультных оперативников с фатумной запутанностью. Это кресло подключит меня непосредственно к сети Эйлин – куда эффективнее, чем тушь на ресницах.

«Слушай, если ты этого не сделаешь, нам будет так плохо, что уже не смешно».

Я прикидываю свои шансы и сглатываю:

– Только без ремней.

Потом осторожно сажусь, прежде чем успею передумать.

– Превосходно! – улыбается Биллингтон. – Патрик, будь добр, проводи мисс Рандом к воде. Полагаю, ее морская колесница готова отправиться в путь.

Это последнее, что я слышу: как только моя задница касается сиденья, я почти теряю сознание. Я сильно чувствовал присутствие Рамоны с того самого момента, как Макмюррей отключил глушилку, испытывал что-то вроде двойного зрения. Но это было до того, как я подключился к креслу. Не знаю, как они это сделали, но восприятие Рамоны практически заслоняет мои собственные телесные чувства. У нее нюх лучше, чем у меня, и я отмечаю ее отвращение к лосьону Биллингтона – в его запахе чувствуются тысячи оттенков кетоза, будто он глушит зловоние гниющего тела, и стоящий в воздухе привкус озона и вытекающей гидросмеси. На фоне ее грызет ненависть и страх перед Макмюрреем, а еще беспокойство за… тут я отступаю. Требуется неимоверное усилие воли, чтобы не вскинуть руки – просто чтобы убедиться, что они на месте; я укладываюсь (точнее, безвольно обмякаю) в кресле и закрываю глаза.

«Боб?» – в ее голосе слышатся любопытство, беспокойство и тревога.

«Это кресло – усилитель…»

«Ты что, правда не знал? Я думала, ты иронизируешь».

Она замирает, положив руку на дверную ручку. Макмюррей оборачивается.

«Нет, серьезно, что я должен тут делать? Зачем это?»

«Если ты об этом спрашиваешь, значит, они его еще не включили».

Она оглядывается, и я вижу самого себя в кресле в окружении черных беретов…

«Эй! Что они делают?»

«Расслабься, это на тот случай, если у тебя начнутся судороги».

Макмюррей хочет что-то сказать, но Рамона говорит вслух:

– Это Боб. Вы ему не сказали, чего ждать.

– Ясно, – говорит Макмюррей. – Рамона, передавай. Боб, ты меня слышишь?

Я сглатываю – нет, сглатываю горлом Рамоны.

– Что происходит?

Мой голос звучит неприятно высоко. Неудивительно, учитывая, чья глотка его издает. Макмюррей явно доволен. Он бросает взгляд на охранников, согнувшихся над моим телом, и я поворачиваю голову туда же, чувствуя непривычную тяжесть длинных волос и легкое натяжение в жабрах у основания шеи: я вижу себя, Боба, пристегнутого к креслу, а они подключают к моему телу какие-то попискивающие датчики. Рядом стоит медик с дыхательным аппаратом наготове.

– Усиление на уровень шесть, пожалуйста, – говорит Макмюррей, а затем снова смотрит на меня, то есть на Рамону. – Запутывание позволяет тебе видеть глазами Рамоны, Боб. А она сможет говорить через тебя, когда спустится под воду. Защитное поле вокруг хтонического артефакта приводит в негодность электронику и нарушает обычные скалярные поля подобия, но фатумное запутывание между тобой и Рамоной не может разрушить практически ничто, кроме смерти одного из участников. Внизу Рамона будет вручную управлять захватами (по сути, это просто гидравлические приводы), закрепит артефакт и передаст через тебя, что можно начинать подъем.

– Но я думал… Разве захват не будет спускаться вниз несколько дней?

– Это новая модель, – самодовольно качает головой Макмюррей. – В шестидесятые захват крепился к концу штанги. Мы слегка улучшили конструкцию: захват крепится к штанге снаружи, а потом спускается вниз на роликах и закрепляется на конце. Если бы нам пришлось разбирать и складывать трубы при подъеме, на это действительно ушло бы два дня; но для ускорения мы установили плазменный резак, который будет просто срезать лишнее для дальнейшей утилизации, а не разбирать каждый стык. Эта крошка почти в четыре раза быстрей первой.

– А разве Рамоне не нужно пройти декомпрессию по пути наверх?

– Все в порядке – у ее народа не такие запросы, как у нас, обитателей суши. На то, чтобы вытянуть штангу, все равно уйдет целый день, так что с ней ничего не случится. – Он отворачивается. – Станции погружения, пожалуйста.

Рамона идет за ним в дверь, а затем по мосткам в каморку, где разложено загадочное оборудование. У нее уже есть подобный опыт, и это ее успокаивает. Очень странно чувствовать, как ее руки застегивают ремни и замки, которые кажутся слишком большими в ее тонких пальцах. Рамона сбрасывает одежду, а затем делает несколько шагов по холодной стальной палубе и втискивается в гидрокостюм. Затем приходит черед внешнего костюма, прошитого подключенными к внешней муфте тонкими трубками, грузового пояса, ножа и химических факелов.

«А трубки зачем? – спрашиваю я. – Я думал, ты можешь дышать под водой».

«Верно, но там холодно, так что мне выдали костюм с подогревом».

И тут я понимаю: горячая вода прокачивается по штанге под большим давлением, чтобы через турбину привести в действие захват. Часть воды отводится и остужается радиатором до приемлемой температуры, а затем подается в костюм Рамоны. Она ведь проведет там почти сутки…

«Ты шоколадку с собой берешь?» – спрашиваю я, глядя, как она прячет в карман на бедре завернутый в фольгу прямоугольник.

«Рыба внизу, конечно, водится, но сырой ее лучше не есть. Заткнись и дай мне еще раз проверить все по списку».

Я расслабляюсь и жду, пытаясь ей не мешать. Ошибка при погружении не будет для Рамоны настолько смертельной, какой была бы для меня, но она может остаться одна в холодной тьме на глубине многих километров. Даже если ее не тронут защитные полипы СИНЕГО АИДА, там есть и другие существа – видящие в темноте твари с зубами из ночного кошмара, способные прогрызать дорогу в теле и костях, как черви со сверлами на носу.

Наконец Рамона надевает шлем. Открытый – без маски и регулятора. Затем поворачивается к Макмюррею.

– Готова.

– Хорошо. Отведите ее к воде, – приказывает он техникам, а сам быстро уходит в сторону центра управления.

Вода в шахте спокойная и теплая. Штанга перестала опускаться, хотя сверху доносится приглушенный звон и стук. У стен шахты море темное, но что-то большое и плоское виднеется под водой в центре. Рядом в надувной лодке с подвесным мотором сидят техники: они выбирают кабели, соединяющие подводную платформу с приборным отсеком под окнами центра управления.

Рамона спускается по металлическим ступенькам, привинченным к одной из стен шахты, и останавливается у самой воды. На глубине двух метров, на верхней части захвата, установлены фонари – двумя рядами по сторонам от открытой платформы с ограждением и креслом для оператора. С панелью перед ним возятся два аквалангиста; за ним темнеют амортизаторы, а к штанге прижаты ролики на брусе размером с небольшой грузовик. Рамона собирается с духом и сходит с лестницы. Вода плещет ей в лицо, прохладная после влажного воздуха в шахте. Она сразу ныряет, открывает глаза и выдыхает поток серебристых пузырьков. На вдохе носоглотка горит, и на миг ее охватывает жутковатое чувство чуждости, но затем Рамона расслабляет складки у основания шеи и плывет к платформе, радуясь чувству свободы и потоку воды в жабрах. Мигательные перепонки закрывают мои – нет, ее глаза, так что все вокруг погружается в легкий радужный туман.

– Готова занять свое место, – говорит она моими губами. – Биллингтон, как слышно?

Где-то вдали заходится кашлем мое тело. Рамона подплывает к креслу, где техники в аквалангах пристегивают ее и подключают шланги к системе обогрева. Она делает что-то странное с моей глоткой, что-то непривычное.

«Эй, осторожней!» – возмущаюсь я.

Вспышка удивления.

«Боб? Дурацкое чувство…»

«Ты неправильно делаешь. Вот так попробуй».

Я показываю ей, как сглатывать. Она права, чувство дурацкое. Я закрываю глаза и пытаюсь не обращать внимания на свое тело, которое лежит в стоматологическом кресле, над которым склонился Эллис Биллингтон.

На панели управления около семидесяти рычажков и восемь циферблатов в грубых угловатых заводских корпусах из титана. Рамона усаживается поудобнее и дает рукой сигнал ближайшему технику. Платформа вздрагивает, и кресло под ней уходит вниз. Затем раздается громкий металлический скрежет, который она скорее ощущает, чем слышит, и Рамона оглядывается, чтобы посмотреть на махину, прикрепленную к буровой штанге. Я чувствую давление в ее ушах и сглатываю за нее. Труба поднимается через стыковочное кольцо – нет, это платформа, на которой я сижу, опускается со скоростью кабины лифта. Огромные ролики, прижатые к трубе с обеих сторон гидравлическими зажимами, катят ее в глубину. Мне удается подтолкнуть ее к тому, чтобы взглянуть наверх: шахта и корабль слились в темный рыбообразный силуэт на фоне синего неба, которое уже темнеет, погружаясь в стигийскую тьму, которую нарушают только установленные на корпусе захвата фонари.

Удивительно, как отличаются чувства Рамоны от моих. Даже давление в ее шкуре ощущается иначе, чем в моей. По мне прокатываются волны звуков – слишком низких или слишком высоких, чтобы услышать собственными ушами. Рамона их чувствует крошечными костями в черепе. Вдали раздаются охотничьи щелчки морских млекопитающих, странное шипение и перестук криля, крошечных ракообразных в верхних слоях, которые пасутся, точно акриды, пожирая зеленый фитопланктон. И глубокие, басовитые стоны китов, которые вдруг становятся громче, когда мы опускаемся ниже термоклина. Вода на моем лице вдруг становится холодной, а в черепе нарастает давление, но пара порций воды в жабры помогают справиться с этим чувством. Рамона глотает морскую воду, а не только дышит ею, так что она наполняет желудок и холодит кишки. Болезненно оживают не привыкшие к работе мускулы, которые заставляют внутренние органы перестраиваться.

«Ты как?» – спрашивает меня Рамона.

«Справлюсь».

За пределами круга света от наших фонарей все погрузилось в сумерки. В мутной дали я замечаю серое брюхо – видимо, тигровая акула на охоте или какая-то менее известная тварь. Труба продолжает равномерно уходить вверх через стыковочное кольцо.

– Погружаемся стабильно со скоростью один метр в секунду, – докладывает Биллингтону Рамона.

Я лежу и считаю: нам потребуется чуть больше часа, чтобы спуститься к донной равнине, на которой на сером иле, слежавшемся задолго до того, как безволосые приматы начали расхаживать по равнинам Африки, покоится под давлением в четыреста атмосфер ДЖЕННИФЕР МОРГ.

В движении буровой штанги есть что-то убаюкивающее. Каждые несколько минут Рамона открывает мой рот и произносит что-то техническое: иногда Биллингтон поворачивается к прислужнику за плечом и отдает какие-то инструкции. Я погружаюсь в полусонное, дремотное состояние. Я понимаю, что что-то не так, что я не должен бы расслабляться в таких обстоятельствах, но чем глубже становится наша запутанность, тем сильнее меня охватывает апатия. «Лежать и думать об Англии». Это еще откуда? Я моргаю и пытаюсь сбросить чувство отстраненности.

«Рамона…»

«Заткнись. Дай мне сосредоточиться, – говорит она и поворачивает два рычажка; я скорее чувствую, чем слышу громкий стук и звон. – Вот так. – Мы продолжаем спуск, минуя странное расширение – труба вдруг увеличивается в диаметре до трех метров, как питон, проглотивший небольшую свинью. – Что ты хотел?»

«Что мы будем делать после того, как ты поднимешь артефакт?»

«Что мы… – Она замолкает. – Нас распутают, так?»

«Да, а что потом?» – настаиваю я.

Когда я пытаюсь об этом думать, у меня почему-то начинает кружиться голова. Я почти чувствую свое тело, вижу, как склонился надо мной Биллингтон, нетерпеливо, как культист над мертвым предводителем, желающий проверить, не воскреснет ли он.

«Мы же должны… что-то сделать?»

«В смысле, убить Эллиса, перебить его охранников и поджечь корабль, прежде чем скроемся на гидроциклах?» – весело спрашивает она.

«Что-то вроде этого, – мысль всплывает пузырьком на поверхность сознания и неохотно лопается. – Ты все это хорошо обдумала, так?»

«Гидроциклы стоят на палубе С, но их только два. Я должна вывезти отсюда Патрика. Так что, боюсь, тебе придется выкручиваться самому, – быстро говорит она. – Но да, я точно могу пришить Биллингтона».

И тут я все понимаю – так что мороз идет по коже.

«Ты с самого начала задумала покушение на Биллингтона!»

«Ну а ради чего еще посылать сюда меня? Зачем еще посылать убийцу? Удивительно!»

Потрясение должно быть сильнее. Возможно, я просто уже привык к тому, что из себя представляет Рамона на самом деле. (И, разумеется, план побега. Интересно, мне показалось или я ощутил укол чувства вины, когда она сказала, что мне нужно выкручиваться самому?)

«Вы меня использовали, чтобы подобраться к Биллингтону!»

«Ага».

Забавно, что все эти маленькие недопонимания развеиваются, только когда ты уже на глубине 800 метров под уровнем моря и спускаешься, будто на лифте, ровнехонько в рундук Дейви Джонса.

«Как только Биллингтон выключит гейс-поле, я смогу действовать по собственному усмотрению, – говорит Рамона, и я чувствую ухмылку на ее губах, не веселую. – Биллингтон еще об этом не догадывается, но он прогорел настолько, что его можно подключать к электросети и переименовывать в Альберта Фиша».

«Но ты не сможешь это сделать, если нас не распутают? А для этого нужен…»

Очередное озарение бьет меня каблуком между глаз.

«Да, для этого здесь Патрик. Ты же не думал, что кураторы из отдела D каждый день продаются миллиардерам, верно? Его контролируют даже жестче, чем меня».

И в этот момент я вижу гейс, который связывает ее с Черной комнатой, с демоном, которого они ей подсадили: яркий, как хромированная сталь, толстый, как балки моста, залог полного подчинения. Удостоверение Прачечной – паршивая штука (если попытаешься разболтать секреты – умрешь, причем не самой легкой смертью), но это куда хуже. Мы это делаем ради безопасности. А их подход – карательный. Если она просто задумается о предательстве слишком глубоко, Другой сорвется с цепи, и первое, что он сделает, это пожрет ее душу. Ничего удивительного, что она боится влюбляться.

Теперь я уже окончательно пришел в себя, мысли вертятся, как хомячок в колесе в клетке на конвейере, тянущем ее в пасть заводской щеподробилки: есть мысли, которые я отчаянно не хочу думать, пока я в голове у Рамоны и наоборот. С другой стороны, кое-что мне приходит на ум…

«Если Макмюррей работает с тобой, может, получится его убедить отдать мне мобильник?»

«А?»

«Ничего особенного, – объясняю я. – Просто если у меня будет телефон, я тоже смогу спастись. Ты же этого хочешь, правда? Когда мы вернемся наверх, вам с Макмюрреем нужно меня отсюда убрать как можно скорее. А я могу отправиться домой почти сразу после того, как получу свой телефон».

«Но сигнал с суши сюда не добивает», – замечает Рамона.

«А с чего ты взяла, что я собираюсь куда-то звонить?»

«Хм».

Минуту или две мы молча смотрим, как уходит вверх труба. Затем я чувствую, что она соглашается.

«Да, не думаю, что от этого будут проблемы. Слушай, просто попроси у него телефон. Ты ведь домой не позвонишь, так что можно тебе позволить запустить какое-то суперагентское заклятье».

Мне хочется одновременно обнять Рамону и пнуть под зад, чтобы не умничала. С другой стороны – у нее работа такая. Она и вправду роскошная, первоклассная супершпионка и убийца, а я – просто офисный очкарик, которого захватили с собой. Не важно, какого мнения обо мне Энглтон: пока что я могу только лежать и думать – об Англии – не говоря уж о… Тетрисе… на своем телефоне.

«Хватит. Не пытайся думать, обезьяныш, у меня голова болит, а мне нужно управлять захватом».

Обезьяныш? Ну хватит. Я посылаю ей образ золотой рыбки, которая бьется в луже у разбитого аквариума. А потом набираю в рот воды.

14: Дженнифер Морг

Мы молча спускаемся на придонную равнину и стараемся не пускать друг друга в свои мысли.

Спуск занимает не час, а втрое дольше. Мы надолго останавливаемся в батиальной зоне на глубине километра, где Рамона выполняет странные упражнения, которые должны позволить ей приспособиться к давлению. Ее суставы издают загадочный треск при движениях, и каждый щелчок вызывает укол боли. За пределами круга света – непроглядная темнота. Один раз Рамона отстегивается от кресла и подплывает к краю платформы, чтобы справить нужду. За ней пуповиной тянется шланг, подающий горячую воду в ее костюм. Когда она смотрит в глубину, ее глаза медленно приспосабливаются: я вижу на краю обзора группу красноватых точек. Здесь, внизу, с глазами Рамоны происходит что-то странное: будто хрусталики выгибаются, и она видит дальше в красной части спектра, хотя по-честному должна была бы ослепнуть. Судя по звукам, точки – это вяло светящиеся креветки, которые питаются крошками биомассы, опускающимися из более освещенных слоев, словно океанская перхоть.

Вода здесь ледяная: если бы у Рамоны не было подогрева в костюме, она бы замерзла насмерть, прежде чем успела бы всплыть. Она возится с парой вентилей у подбородка, и волна теплой воды омывает ей лицо и приносит легкий запах серы и машинного масла.

– Ладно, поехали, – бормочет Рамона, когда неприятный зуд у жабр спадает, и с легкой дрожью добавляет: – Если я здесь останусь надолго, я начну меняться.

Она снова пристегивается к креслу и переключает рычажок, чтобы продолжить спуск. После бесконечного ожидания раздается оглушительной звон, который вибрацией расходится по всей платформе.

– Ага! – Рамона оглядывается через плечо и видит, что ролики прошли выпуклость в трубе, на которой белой краской написано «100». – О’кей, пора замедляться.

Она нажимает на тормоз, и мы плавно минуем еще одну выпуклость с числами «90», затем «80». Это обратный отсчет в метрах, понимаю я, расстояние до чего-то.

Я чувствую, что Рамона удаленно двигает моей челюстью. Довольно неуютно – у меня во рту будто кто-то помер.

– Почти на месте, – говорит она технику, который сменил Биллингтона на время скучной части спуска. – Через пару минут должны встать на стыковочный конус. – Она чуть сильней нажимает на ручку тормоза. – Тридцать метров. Какая высота?

Техник смотрит на экран, которого я не вижу.

– Сорок метров над точкой ноль, сто семьдесят градусов на два-два-пять метров.

– О’кей…

Мы уже еле движемся. Рамона снова нажимает на тормоз, когда мимо проплывает метка «10». Тормоза усилены гидравликой – захват, на котором она сидит, весит как аэробус, и громадные ролики наверху скрипят и воют, сдирая краску с трубы и обнажая блестящий титанографит. (И здесь не поскупились: из этого материала обычно строят спутники и ракетоносители, а не буровые штанги, которые потом собираются распилить на части, когда вытащат на поверхность.) Я вижу, как Рамона хмурится, глядя на индикатор направления, а потом осторожно нажимает другой рычаг, чтобы выпустить воду из струйного руля и развернуть платформу под расположение стыковочного конуса. Затем снова отпускает тормоз – ровно настолько, чтобы мы неспешно прошли последние метры.

Труба расширяется втрое, а затем вообще перестает быть трубой: на конце буровой штанги болтается гигантская коническая пробка с ребрами, которые входят в пазы на нижней части платформы, как личная анальная пробка Сатаны. Мы плавно опускаемся, конус раздвигает ролики, а затем стыковочная система плотно садится на него.

– Есть. Сейчас наведем захват, – говорит Рамона и нажимает на последний рычаг. Снизу раздается неровный перестук, с которым входят в пазы гидравлические распорки, закрепляющие платформу на конце штанги. – Направляйте нас на цель.

– Проверьте, что вы пристегнулись к креслу, – шепчет мне в ухо техник. – Визуальный осмотр. Защитные контуры не нарушены?

Рамона включает фонарь-налобник и направляет его на металлические панели у себя под ногами. Бледный свет выхватывает неевклидову схему вытесняющего Вульпис-массива, нанесенного на палубу сварочной горелкой.

– Есть. Контур чистый и цельный. Как его запитать?

– Об этом мы позаботились.

Ну отлично: похоже, они собираются опустить Рамону внутрь поля вокруг ДЖЕННИФЕР МОРГ – поля, которое убивает электронику и, возможно, все живое, – только с одним защитным контуром, которому для активации требуется кровь.

– Внутри «Аристократическая бледность»™ Номер Три®, а в камере «четыре» наготове жертва. Эксангвинация должна начаться через две минуты.

– Ага, ладно. – Рамона смотрит на компас, пытаясь подавить приступ гнева такой силы, что я чуть не зеваю. – Чем жертва заслужила эту звездную роль?

– Понятия не имею: плохой годовой отчет по продажам или еще что-то. Таких, как она, у нас бесконечный запас. – Техник на некоторое время уходит по приказу Биллингтона, а затем кивает и снова появляется в поле зрения. – Так. Вы сейчас увидите, как контур засветится. Если он останется темным, немедленно сообщите мне.

Рамона смотрит вниз. Над рунами на платформе порхают призрачные красные искорки.

– Светится.

– Хорошо.

Где-то рядом, неприятно близко к моему сознанию, ее демон тревожно извивается во сне, по нам обоим пробегает сладострастная дрожь – он чует близость смерти. У меня бегут мурашки по коже в паху, я чувствую, как набухают соски Рамоны. Она вздрагивает.

– Что это?

Теперь надо мной склоняется Биллингтон.

– Вы на расстоянии двадцати метров над краем заградительного поля в центре контагиозной сети и защитного контура. Если я не ошибся в своем анализе, поле примет жертву, а вас пропустит. Фатумная запутанность с Бобом собьет с толку датчик дистанции, так что вы должны выжить. Сейчас рекомендую открыть перископ: с этого момента вы действуете самостоятельно – пока не сбросите балласт.

Он ловко отступает на шаг, и контур на полу вокруг моего кресла загорается так ярко, что отсветы пляшут на потолке, а я вдруг на миг возвращаюсь в собственную голову.

– Эй!.. – начинаю говорить я, и тут…

Все.

Становится.

Сложно.

Я Рамона: я склоняюсь над узким стеклянным ящичком в центре консоли, смотрю на бурое поле ила, орудую рычагами управления и подвожу платформу и захват ближе к цилиндрическому холмику посреди плоской равнины. Я в своей стихии, мокрой и скользкой, и совершенно не чувствую тысяч тонн воды, которые давят на меня сверху.

Я Боб: безучастно лежу тряпкой в стоматологическом кресле в центре пентакля, в глаза мне бьет свет, в левой руке у меня катетер, через который капает физраствор, – они меня чем-то накачали, я тут пассажир, а не водитель.

И я кто-то другой: напуганный до смерти, привязанный к каталке так, что не могу пошевелиться, а вокруг темные фигуры в балахонах нараспев произносят странные слова, а я бы закричал, если бы мог, но у меня что-то не так с горлом, почему меня никто не спасает? Где полиция? Этого не может быть! Или это какое-то дурацкое посвящение в сестринство? У одной из сестер большой нож. Что она делает? Когда я отсюда выберусь…

Я смотрю на илистое дно под платформой. Поворачиваю перископ и осматриваю десять захватных рук: вроде бы с ними все в порядке, хотя наверняка не скажешь, пока я не запущу гидроцилиндры. Руки отбрасывают на дно длинные тени. Между ними что-то белеет: какие-то кости. Чьи-то кости.

На сером фоне вспыхивают серебристые проблески, будто паутина, сплетенная существом размером с кита. Из ила поднимаются конусы с черными дырами наверху, словно жерла потухших вулканов. Там спят стражи. Я чувствую их сны, потревоженные мысли, ожидание. Но я могу заверить их: «Я не та, кого вы ждете». За ними снова равнина. Ощущение холодного огня по коже, когда я проплываю через невидимый барьер, оставшийся с войны, которая закончилась еще до рождения человечества…

Она беззвучно кричит, и ужас взрывается у меня в голове, когда нож перерезает ей горло, а кровь ритмично хлещет, течет…

Демон у меня в голове проснулся, заметил…

Кровь исчезает, пропадает в огненной стене на дне океана…

И вот мы внутри заколдованного круга вокруг ДЖЕННИФЕР МОРГ.

Спустя целую вечность ко мне подходит Макмюррей и откашливается.

– Говард, ты меня слышишь?

Я бурчу что-то вроде: «Оставьте меня в покое». Голова у меня раскалывается, а язык сухой, как пустыня.

– Ты меня слышишь? – терпеливо повторяет он.

– Мне. Хреново. – Я думаю с минуту, за которую мне удается приоткрыть глаза. – Воды?

Чего-то не хватает, но я не могу понять чего.

Макмюррей отворачивается и подпускает ко мне медика с бумажным стаканчиком. Я пытаюсь пить, но я очень ослаб. С трудом набираю воды в рот, потом глотаю: половина содержимого стаканчика стекает у меня по подбородку.

– Еще. – Пока медик возится, я снова открываю рот. – Что случилось?

– Цель достигнута, – самодовольно говорит Макмюррей. – Рамона возвращается с добычей.

– Но ведь…

Замолкаю, ищу у себя в голове след Рамоны.

– Вы снова поставили блок.

– А почему нет?

Он отступает, чтобы медик – или кто он там – дал мне второй стакан воды. На этот раз у меня получается поднять руку и взять его, ничего не разлив.

– Поднимать ее мы будем еще часов двенадцать, и я не хочу, чтобы ваше запутывание прогрессировало, пока это происходит.

Я смотрю в его бледно-голубые глаза и думаю: «Попался, ублюдок. И ведь ты предаешь Биллингтона, который считает, что ты его верный пес». Мне все ясно.

– И вы поднимаете… объект? – уточняю я.

Потому что тогда-то я и отключился – как только мы вошли в зону смертоносного заклятья (или проклятья, или силового поля, как ни назови) вокруг хтонианской боевой машины на дне. Как раз когда Рамона увидела в перископе то, что искала, и открыла мой рот, чтобы заявить: «Вижу цель. Дайте мне еще три метра и ждите сигнала».

– Да, она везет объект.

– Когда… когда вы нас расцепите?

– Когда Рамона вернется и пройдет декомпрессию – то есть завтра. Нужно ее физическое присутствие. – Он вдруг мрачнеет. – Так что до тех пор возвращайся в свою комнату.

– Уф.

Я пытаюсь сесть и чуть не падаю с кресла. Макмюррей кладет руку мне на плечо, чтобы поддержать. Я оглядываюсь по сторонам, хотя в глазах все еще плывет. На другом конце комнаты Биллингтон о чем-то говорит с женой и корабельными офицерами. Я здесь один – с медиком и Макмюрреем. У меня сводит живот от холодного страха.

– Сколько я был без сознания?

Макмюррей смотрит на часы и щелкает языком.

– Около шести часов, – сообщает он и приподнимает бровь. – Сам пойдешь или придется ввести тебе успокоительное?

Я качаю головой и тихо говорю:

– Я знаю о Чарли Викторе.

Его пальцы вцепляются мне в плечо, как когти.

– Вы хотите свести счеты с Биллингтоном – это ваше дело, – поспешно добавляю я. – Но сперва верните мне телефон.

– Зачем? – резко спрашивает Макмюррей.

Несколько голов на другой стороне комнаты поворачиваются к нам. Он изображает беспечную улыбку и, махнув им рукой, поворачивается ко мне.

– Если вскроешь меня, я тебя с собой заберу на тот свет, – шипит он.

– Без паники.

Я сглатываю. Что можно сказать ему без опаски? Ну, хотя бы Рамона меня не слышит: не нужно прятать свои мысли.

– Она мне рассказала про гидроциклы, я знаю, как мы отсюда уходим.

И еще я знаю, что тебе место выделено, а мне – нет. Пора врать напропалую.

– Телефон не служебный, а мой собственный. Я его уже разблокированным купил, без контракта. Он мою месячную зарплату стоит, и я не хочу его потерять, когда клочки полетят по закоулочкам. – Я начинаю поскуливать. – Они все деньги, которые ты меня заставил спустить, будут год еще вычитать из зарплаты! Мне конец…

– С суши сигнал сюда не добьет, – рассеянно говорит он и разжимает хватку у меня на плече.

Я спускаю ноги на пол и стараюсь не упасть, пока мир вертится волчком.

– Не важно. Я звонить не собираюсь. Но можно мне его вернуть?

Я выставляю ногу за пределы контура. Макмюррей вскидывает голову и пристально смотрит на меня.

– Ладно, – говорит он спустя секунду, во время которой я не чувствую никакой странной чуждости, как в тот момент, когда морочил голову Эйлин в центре наблюдения. – Получишь свой дурацкий телефон завтра, прежде чем Рамона всплывет. А теперь вставай – ты возвращаешься на «Мабузе».

Макмюррей отправляет четырех черных беретов сопроводить меня обратно на «Мабузе», и им приходится очень постараться, чтобы выполнить приказ. Я висну на них тряпкой и страдаю от похмелья из-за препаратов, которыми меня накачивал этот ручной доктор Менгеле Биллингтона. Я едва переставляю ноги, куда уж мне забраться в лодку.

Снаружи темно: закат уже миновал, и небо черное – только на западе красноватая мгла. Когда наша лодка бьется о борт «Мабузе» у спущенной посадочной платформы, я замечаю, что охранники по-прежнему не снимают темные очки.

– Слушайте, а что за тема с очками? – спрашиваю я, по-пьяному невнятно выговаривая слова. – Ночь же на дворе!

Громила, который поднимается по лесенке передо мной, останавливается и оборачивается.

– Подводка для глаз, – наконец говорит он. – Думаешь, носить ночью зеркальные очки глупо? Ты попробуй ходить в черном комбинезоне, берете и с автоматом, но с подведенными глазами.

– Какая разница? Солдат не красится! – напевает громила сзади, фальшивя на полтона.

– С подведенными глазами?

Я качаю головой и взбираюсь на следующую ступеньку.

– Это недостаток условий работы, – говорит Первый Громила. – Кому-то приходится писать в баночку, чтобы пройти федеральный наркоконтроль, а нам – краситься.

– Да вы шутите.

– С чего бы? У меня есть акции, которые после ППП будут стоить баснословных денег. Если бы тебе кто-то предложил акции ценой в сотню миллионов и сказал, что нужно только подводить глаза…

– Погодите, – снова качаю головой я. – Но ведь корпорация «TLA» уже вышла на рынок? Как можно провести ППП, если она уже в биржевых списках NASDAQ?

Второй Громила у меня за спиной хихикает:

– Ты не с того конца подошел. Это не первичное публичное предложение, а Приход Планетарного Правителя.

Дальше мы поднимаемся в молчании, а я думаю о том, что в этом есть некий ужасный, но понятный смысл: если ты завел систему тотального наблюдения через косметику, глупо ведь не подключить к ней всю свою охрану? Но сбежать отсюда будет непросто, куда сложнее, чем казалось раньше, ведь каждый охранник – живая камера. Пока мы идем по коридорам, я бешено перебираю варианты. Может, получится заюзать подключение к сети Эйлин, чтобы установить на сервер гейс невидимости, и использовать симпатический канал на их глазах как контагиозный тоннель, чтобы они меня не увидели. С другой стороны, такие сложные решения обычно порождают кучу багов: хоть в одном месте ошибешься – и считай, что повесил у себя над головой мигающий неоновый знак «БЕГЛЕЦ».

Сейчас я настолько измотан, что еле переставляю ноги, куда уж тут браться за сложный электронный саботаж, так что в своей каюте я подхожу к кровати и падаю, прежде чем успеваю закрыть за собой дверь.

Гасите свет.

Когда я просыпаюсь, дрожа от ночного кошмара, снаружи еще темно. Я не помню, что мне снилось, но душа моя полнится чувством глубокого ужаса. С минуту я просто лежу пластом и стучу зубами. Ощущение такое, будто целый парад страшилищ протопал по моей могиле. Тени в комнате принимают угрожающие формы: я щелкаю выключателем прикроватной лампы, чтобы их разогнать. Сердце у меня заходится, как дизельный двигатель. Кошусь на часы. Пять утра.

– Черт.

Я сажусь и обхватываю голову руками. Показал я себя не лучшим образом, скажем честно, а если прямо – то и вовсе паршиво. Через минуту я встаю и подхожу к двери, но она заперта. Сегодня прогулка под луной отменяется. Где-то в километре под водой Рамона дремлет в своем кресле, проходя медленную декомпрессию, а кошмар спит в древней боевой машине, зажатой десятью механическими руками захвата. На борту «Эксплорера» мечется по центру управления Биллингтон и щурит кошачьи глаза в предчувствии власти над миром. Где-то в другом месте на борту «Эксплорера» коварный Макмюррей ждет, пока Биллингтон отключит гейс, чтобы спустить с цепи демона Рамоны, дабы та убила сумасшедшего миллиардера и доставила ДЖЕННИФЕР МОРГ Черной комнате.

Теперь все стало понятно, верно? И что я делаю по этому поводу? Сижу сиднем без толку и красуюсь в золотой клетке. И бормочу себе под нос: «Лежи и думай об Англии». А это уже просто унизительно. Будто Биллингтон уже отключил гейс, который заставлял меня играть героя…

– Черт! – снова повторяю я.

Вот оно что! Я должен был заметить это раньше! Геройский гейс больше на меня не давит, не путает мысли. Я снова стал собой, ботаном в углу. Такое ощущение, будто меня накрывает пассивный фатализм, будто я жду спасителя, который меня выручит. Я себя чувствую нерешительной тряпкой потому, что у меня ломка от героизма. Либо так, либо фокус ловушки на Героя сместился…

Я снова смотрю на часы. Десять минут шестого. Что там сказал Макмюррей? Сегодня. Отодвигаю кресло и сажусь перед телевизором. Гидроциклы на палубе С. Скоро мне вернут телефон. Какой там был код быстрого набора? Как только нас распутают, Чарли Виктор убьет Биллингтона. Система «Могильная пыль». ДЖЕННИФЕР МОРГ не настолько мертв, как думает Макмюррей. Это единственное объяснение поведению Биллингтона.

– О боже, вот это мы влетели, – тихо вою я и нажимаю босс-кнопку, чтобы хотя бы проверить, что Мо жива и невредима.

– Вот так, – говорит Мо, еще раз проверяя скрипичный футляр. – Я смогу это сделать, не привлекая внимания. А если пойдете вы, ребята, не заметить вас будет сложно. Поэтому оставьте дело мне.

Она сидит на серой металлической платформе, прилаженной к борту серого металлического корабля. К ней пришвартован блестящий скоростной катер – белый стеклопластик и хромированная отделка, закрытая кабина и два огромных мотора на корме. Мо обращается к человеку в гидрокостюме, бронежилете и очках в роговой оправе.

– А почему ты решила, что справишься? – спрашивает он с едва скрываемым нетерпением.

– Потому что я к этому готовилась последние четыре месяца! – Мо еще раз осматривает замки, а затем откладывает футляр. – И прежде чем ты скажешь, что этим занимаешься последние двадцать лет, я тебе напомню, почему вам нельзя входить первыми, и начну с их оккультной защиты, ибо это – моя специальность. Вспомним и защитные вооружения фрегата, включая комплект датчиков ВМФ Индии, на который Биллингтон потратил еще пятьдесят миллионов, чтобы довести его до стандартов НАТО. Чем больше первая группа, тем выше вероятность, что ее заметят, а вы не хотите, чтобы они поняли, что за ними гоняется Королевский флот, верно?

– Мне кажется, – задумчиво кивает Барнс, – ты недооцениваешь силу и скорость, с которой мы можем нанести удар. Но да, это осознанный риск. Но с чего ты взяла, что справишься одна?

– Я ведь не пойду туда без поддержки, – пожимает плечами Мо. – Это было бы глупо. – Она на миг улыбается. – С другой стороны, ты же знаешь, как тут все устроено. Если я останусь в штабе, все полетит в тартарары. Думаю, можно с уверенностью предположить, что они уже подняли ДЖЕННИФЕР МОРГ. Худший сценарий: учитывая познания Биллингтона в некрокогнитивной дешифровке, он сумеет использовать артефакт. Любая первая попытка штурма обречена на провал – если только не взять меня с собой и не дать мне возможность действовать в соответствии с ролью, которую мне присвоил его гейс. Я не вредничаю, просто читаю правила.

– Черт. – Барнс на секунду замолкает, явно прокручивая в голове какой-то сценарий, затем решительно говорит: – Ладно, ты меня убедила. С одной оговоркой: у тебя есть десять минут и ни секундой больше. Если возникнет хотя бы намек на то, что гейс-поле нестабильно, операция отменяется и я забрасываю сразу обе команды. Теперь еще раз повтори свои приоритеты.

– Первое – захватить гейс-генератор, чтобы Биллингтон не смог отключить его согласно своему плану. Второе – освободить заложников и передать их команде В. Третье – нейтрализовать хтонианский артефакт и, если потребуется, затопить «Эксплорер». Это все?

– Да, – откашливается капитан Барнс. – И это, к сожалению, означает, что ты прошла Энглтонову проверку. Но сначала… – Он протягивает Мо пакет документов с красной полосой по краю. – Прочти и подпиши вот здесь.

– О боже, – тихо говорит Мо, пробегая пальцем несколько мелких параграфов на юридическом, выписанных юрисконсультами МВД, у которых было слишком много свободного времени. – Это обязательно?

– Да, – мрачно подтверждает Барнс. – Обязательно. Это тоже правила. Их не выдают каждый день. Думаю, они настолько редкие, что им пришлось эту придумать специально для тебя…

– Ладно, дай ручку, – говорит Мо и поспешно расписывается, а потом возвращает документ Барнсу. – Теперь все готово?

– Я бы хотел добавить еще кое-что, – говорит Барнс, запечатывая документ в водонепроницаемый пакет и передавая его матросу, дежурящему у трапа. – Строго между нами: то, что у тебя есть лицензия, не означает, что ее обязательно использовать. Помни, тебе еще потом с собой жить.

Мо натянуто улыбается:

– Не обо мне нужно беспокоиться. – Она берет водонепроницаемый черный кейс и проверяет на нем застежки. – Если все развалится, у меня будет разговор с Энглтоном.

– Правда? Никогда бы не подумал, – сухо говорит Барнс, но потом садится рядом с Мо и наклоняется к ней. – Послушай, все будет в лучшем виде. Так или иначе, мы все сделаем, даже если никто из нас не вернется домой. Послушай меня, это очень важно! Дело не во мне, не в тебе, не в Бобе и не в Энглтоне. Если Черная комната наложит лапы на ДЖЕННИФЕР МОРГ, баланс рухнет. И это только начало. Мы не знаем, зачем Биллингтону артефакт, но худший сценарий… сама можешь вообразить. Высматривай признаки – даже самые мелкие – того, что у руля не Биллингтон. Понимаешь?

Глаза Мо округляются:

– Думаешь, он одержим?

– Я этого не говорил, – качает головой Алан. – Если начнешь задумываться, кого из флагманов индустрии контролируют нечеловеческие душееды из других измерений… всякое может случиться. Такие мысли ведут к безбожному коммунизму, да и все равно у них друзья на самом верху – например в Доме Номер Десять, если ты меня понимаешь. Нет, лучше эту тему не трогать. – У него слегка дергается щека. – Но все равно совершенно неочевидно, зачем мультимиллиардеру понадобилось поднимать со дна моря оружие массового поражения – такой заход не значится в списке лучших бизнес-практик. Так что будь начеку. Как я уже говорил, ты в любой момент можешь вызывать группу А, но, после того как ты войдешь в контакт с противником, она выступит через десять минут, вызовешь ты ее или нет. Давай проверим твою гарнитуру…

В дверь стучат.

Я быстро жму босс-кнопку, переворачиваю клавиатуру и встаю, как раз когда дверь начинает открываться. Это не черный берет – всего лишь один из стюардов сверху.

– Да? – чуть запыхавшись говорю я.

Он протягивает серебряный поднос, полуприкрытый льняной салфеткой. В центре подноса лежит мой смартфон, целый и невредимый.

– Это вам, – глухо сообщает стюард.

Я смотрю ему в лицо и вздрагиваю, когда беру телефон, – он не в себе. Зеленые огоньки в глазницах и полное отсутствие дыхания обычно указывают на то, что ты смотришь на безымянный ужас из-за пределов пространства-времени, а не на что-то по-настоящему жуткое вроде маркетолога, но приглашать его в свою каюту на бокал вина и светскую беседу все равно не хочется. Я беру телефон и нажимаю кнопку питания.

– Спасибо. Можешь идти.

Мертвец разворачивается и выходит из комнаты. Я закрываю дверь и включаю радиорежим – сигнал я так далеко от суши не поймаю, но мало ли. А пока что… хорошо бы как-то связаться с Центром и передать, что не нужно отправлять за мной Мо. Я почему-то дрожу. Эта новая Мо, с пылу с жару с какого-то специального курса в Данвиче, проливает кровь с абсолютным равнодушием и работает штурмовым тавматургом в компании головорезов Алана. Она меня пугает. Я с ней прожил несколько лет и я знаю, на что она способна, когда нужно зажарить на углях организатора фолк-феста, но от этой ее новой скрипки у меня мороз по коже. Будто в ней угнездилось зло, и полная мера жестокости просочилась в упрямую, но чуткую женщину, которую я люблю, отравила ее. А теперь она плывет к «Эксплореру», чтобы захватить гейс-генератор, освободить заложников, нейтрализовать хтонианский артефакт, затопить «Эксплорер»…

И вдруг я замираю как вкопанный.

– Что? – бормочу я себе под нос. – Захватить гейс-генератор?

Они с Аланом говорили о ловушке на Героя. О проклятье, которое искажает реальность и за волосы тащит меня в эту дурацкую ролевую игру, о том самом заклинании, которое мне полагалось уничтожить. И она думает, что генератор на «Эксплорере»? А Энглтон хочет, чтобы оно продолжало работать?

Я пристально смотрю на телефон. Сети нет, но у меня еще остался приличный кусок заряда батареи.

– Не компилируется, – говорю я и стучу большим пальцем по цифровой клавиатуре.

Признаю, я раздражен. Никто мне ничего не говорит, просто хотят использовать меня как канал связи, вешать мне лапшу на уши, выставлять в идиотском костюме в казино и заставлять пить омерзительные коктейли. Я возвращаюсь к столу, снова переворачиваю клавиатуру и нажимаю босс-кнопку. Мо сидит в кабине катера и пристегивается. Пара матросов ставит сумку с какими-то зловещими черными устройствами на сиденье рядом с ней. За лобовым стеклом я вижу серый бок эсминца, ощетинившегося обтекателями и надстройками, которые на мой неискушенный взгляд могут быть чем угодно – от ракетных батарей до орудий или кладовых. Небо чистое по всем направлениям, кроме прямой белой полосы одинокого самолета. Я с тоской смотрю на телефон: если бы только я мог ей позвонить, поговорить с ней – если бы я не застрял на борту этой проклятой яхты и не хныкал, как возлюбленная героя в плохом триллере, когда всего через два часа начнется месиво на борту «Эксплорера», который стоит всего в полукилометре отсюда…

– Да что же это со мной? – спрашиваю я и удивляюсь, что не чувствую злости.

Такое овечье смирение совсем на меня не похоже: почему мне кажется, что лучше всего просто сидеть здесь и ждать Мо? Черт побери, нужно что-то делать! Макмюррей не может себе позволить меня потерять, пока Рамона не сыграет свою шутку с Биллингтоном: и на этот рычаг я могу нажать. Энглтон не хочет выключать гейс-генератор? Вот мне и дело. И тут я все понимаю: если гейс будет работать, а Биллингтон не сможет его выключить, ему придется очень плохо. Неужели в этом состоит план Энглтона? Так просто, так дьявольски просто. Почти автоматически я набираю 6-6-6. Пора вызывать машину и ехать. В конце концов, даже Хорошая Девушка Бонда – возлюбленная в триллере – не обязана в последние минуты фильма просто сидеть и ждать, когда ее спасет герой. Пора надирать задницы и закладывать взрывчатку.

15: Подрывные дела

Через час, сделав все возможное с импровизированного компьютера, я кладу смартфон в карман и открываю дверь.

На самом деле с компьютера, подключенного вроде бы к изолированной, но на самом деле взломанной ко всем чертям сети, за час можно успеть сделать очень многое, особенно если у тебя полная флешка хакерских утилит. К сожалению, куда меньше можно сделать так, чтобы админам в ту же секунду не стало ослепительно ясно, что сетку крякнули. Но с третьей стороны, на данном этапе мне уже все равно. Я ожидаю, что мои выкрутасы с компьютером обнаружат в течение нескольких часов, но беспокоиться об этом нужно, только когда закончишь беспокоиться о том, чтобы остаться к тому моменту в живых. В такое время нужно смотреть на любую возможность и думать: «Сейчас или никогда, крошка». И это время явно на исходе, когда ты считаешь минуты до того, как за тобой придут люди в черном. Так какого черта?

Для начала я отключаю все механизмы входа в систему, чтобы они не смогли сразу разобраться, что происходит. Порты удаленного доступа я настраиваю так, чтобы они закрылись через час, скремблирую базу паролей (зря они на нее полагались) и добрасываю shell-скрипт, который поджарит реляционную базу данных системы управления наблюдением, переназначив все версии, а потом аккуратно повредит резервные копии.

Но это только разминочка. Вся империя Биллингтона выстроена на одном принципе: покупаешь дешевый ширпотреб, подгоняешь его под военный стандарт, а потом продаешь правительству с прибылью в 2000 %. Большая часть его сети – все рабочие станции, на которых вкалывают муравьи из Мумбаи, – работает на Windows. Если вы сейчас подумали о корпоративном релизе Vista (под замком и охраной бешеных сисадминов в шипастых ошейниках), вы попали в десяточку: по обычным коммерческим стандартам сеть у Биллингтона очень неплохая. Но штука в том, что модель защиты Windows всегда была кривая и кособокая, а еще на всех компьютерах стоит один и тот же сервисный пакет. Это классическая корпоративная монокультура, и у меня как раз есть подходящий гербицид в одном конце галстука-бабочки – спасибо группе поддержки из Прачечной. Критичный сегмент системы наблюдения Эйлин работает на сверхдорогих компактных серверах под ОС UNIX стандарта АНБ, но вот рабочие станции… скажем так, когда я с ними закончу, их состояние будет описываться научным термином «кирдык», а у Эйлин обнаружатся совершенно не те зомби, что ей нужны.

Прачечная пожадничала и не выдала мне хорошую машину, хоть я и могу доказать, что «Aston Martin» медленнее изнашивается и дешевле в техобслуживании, чем смарт (учтите, что половина из собранных АМ до сих пор колесит по дорогам, то есть служит уже три четверти века), но они, не моргнув глазом, дали мне флешку со зловредом, разработка которого стоит примерно два миллиона и который я собираюсь применить в течение следующего получаса, а потом он утечет в общий доступ, а потом его найдут владельцы антивирусного ПО и испытают множественный оргазм, а авторов этого зловреда будут проклинать по всей планете – от полюса до полюса. Классический пример неправильно ориентированной экономии, при котором амортизируемые активы ценятся в тысячу раз выше, чем плоды реального труда, но уж такова природа всех госорганизаций. Скажу просто, что если плоды моих трудов можно будет разгрести быстрее, чем за несколько сотен админо-часов и полную рабочую неделю, то нет среди моих имен ни Оливера, ни Фрэнсиса.

Закончив работу, я кошусь на телефон. На дисплее светится миленькая анимированная иконка голубенького смартика, из-под колес которого вьется пыль, и полоска индикатора с текстом «62 км/74 %». Я кладу смартфон обратно в карман, затем беру туфли, которые мне выдали Пинки и Брейн, и морщусь, завязывая шнурки. Потом поворачиваю левый каблук. В тот же миг тени в моей каюте становятся глубже и темнее. Включается резонатор Тиллингаста: в таком тесном пространстве он как раз успеет подать мне сигнал тревоги, чтобы я успел обгадиться перед смертью, если Биллингтон доверил систему безопасности демонам, но на открытом месте… в общем, выражение «взять ноги в руки» приобретает некоторый новый смысл.

В коридоре за дверью темно и странно пахнет. Я останавливаюсь на пороге и жду, пока глаза привыкнут к полумраку. Эллис Биллингтон и его приспешники сейчас на борту «Эксплорера», но мало ли кто остался здесь? Пока я жду Мо, я могу принести пользу и выяснить, что происходит на «Мабузе». Эллис не дурак, у него наверняка есть какой-то план отхода на случай, если дела пойдут плохо, некий план «Б», а также планы «В» и «Г», если он не сработает. Но если я узнаю, в чем они состоят…

Ой! Дверь на другом конце коридора открывается.

– Эй, ты! Ты что здесь делаешь? А ну быстро в каюту!

Черный берет тянется за пистолетом. Вдруг мое сознание мигает, а потом возникает чувство внутренней пустоты, и я слышу двойное сердцебиение.

«Это ты, Рамона?»

«Что ты?..»

– У меня кран поломался, – слышу я собственный голос. – Можете посмотреть?

И я открываю дверь и отступаю назад, чтобы дать ему место.

«Давай я тут разберусь, обезьяныш».

Я чувствую в носу морскую воду.

«Что ты делаешь? Макмюррей свихнулся?..»

«Нет, но Эллис – да. Он приказал Эйлин покинуть „Мабузе“ десять минут назад, и как только она отплывет достаточно далеко, на яхте взорвутся подрывные заряды. Какие-то контагиозные поломки в онейромантической матрице. Он считает, что кто-то взломал корабль, и не хочет идти на полумеры…»

Вот дерьмо. Это же я устроил, верно? Громила подходит ближе, и я вижу зеленые проблески за его темными очками: зеленые черви извиваются в гнилых глазницах трупа, когда он подходит ближе и поднимает обеими руками…

«Глок 17», – сообщает Рамона.

И перехватывает управление.

Я прыгаю через всю узкую каюту, хватаю левой рукой пистолет и отталкиваю его назад, а правая рука неудобно выгибается, чтобы ударить охранника в левый глаз. Бьется стекло, он тянет пистолет вверх, но не отдергивает его так, чтобы я не достал, поэтому я выворачиваю ствол в сторону. Выстрел. Грохот в тесном помещении такой, будто меня приложили головой о дверной косяк. Левую ладонь словно освежевали, но я продолжаю держать оружие, уклоняюсь от ответного удара, кручусь – при этом бок пронзает боль, будто я потянул мышцу, – а потом оказываюсь лицом к лицу с зомби, сжимая ствол пистолета левой рукой. Правой хватаю рукоять и нажимаю спусковой крючок – бах! – и еще раз, потому что я каким-то образом сумел промахнуться с полуметра, – бах! Кровь брызжет на внутреннюю сторону двери, откуда-то издали слышится звон гильз, отскакивающих от экрана телевизора.

Я задыхаюсь, меня тошнит от вони. Тварь на полу – по крайней мере, то, что мне показывает резонатор Тиллингаста, – умерла несколько недель назад.

«Еще раз – что случилось?» – спрашиваю я.

«Биллингтон».

Она открывает глаза, и я проникаю в ее голову. Рамона все еще под водой, но уже не сидит в кресле на захвате, а плывет почти в полной темноте, гребет наверх вдоль штанги, и я чувствую, как усталость тугой петлей сжимает ее бедра. Я чувствую ее страх.

«Это была уловка».

«Говори со мной! – Я заставляю себя нагнуться и обыскать карманы трупа: нахожу запасную обойму и бейдж – карту с радиометкой. Я забираю ее и осматриваю каюту. Правая рука кровоточит, но выглядит не так плохо, как мне казалось. (Заметка на будущее: не стоит хвататься за ствол автоматического пистолета, когда из него стреляют.) – Сколько у меня времени? Где ты?»

«Захват… я была на полпути наверх, когда вдруг сработал один из стыковочных шлицев: панель управления отсоединилась и застряла на штанге, а груз продолжил подниматься. Это наверняка нарочно. Он меня с самого начала собирался тут бросить!»

Я чувствую ее панику – личную, жуткую, эгоистичную, жалкую.

«Держись! Если ты выберешься на поверхность, мы тебя подберем…»

«Ты не понимаешь! Если я тут пробуду слишком долго, я начну меняться – это наследственное! Я это оттягивала, сколько могла – была на суше, но я уже взрослая, и если я слишком долго пробуду на глубине, я начну приспосабливаться – необратимо! И тогда демон решит, что я пытаюсь сбежать…»

«Рамона, – говорю я и замечаю, что сам начал тяжело и часто дышать. – Послушай…»

«Биллингтон знает! Наверняка знает! Поэтому он послал охранника тебя убить! Он Макмюррея запрет, убьет или еще чего похуже!»

«Рамона. Послушай! – Я глубоко вздыхаю и думаю о свежем воздухе и твердой земле. – Слушай меня. Чувствуй через мою кожу. Дыши моими легкими. Вспомни, откуда ты. – Я стою над трупом и заставляю себя думать о зеленых лугах. – Ты смогла поделиться со мной своим метаболизмом, когда я тонул. Давай попробуем сделать наоборот».

Дышать, нужно дышать за двоих, иначе она отрастит щупальца и покроется чешуей. И это совсем не легко. Сами попробуйте когда-нибудь.

«Беги с корабля!»

«Откуда ты знаешь, что делает Эллис?» – спрашиваю я, переступая через тело и выходя в коридор. Тут еще мрачнее и воняет, как в могиле – землей, тьмой и слепыми подземными тварями.

Первая дверь направо, по трапу, налево, коридор…

«У нас с Патриком есть запасной канал. – Рамона плывет, и ритмичные движения немного успокаивают ее. (Мне кажется, или вокруг уже не настолько темно?) – Когда он в последний раз выходил на связь, он меня предупредил про подрывные заряды. Он считал, что тебя заберут с корабля вместе с Эйлин. А потом он поставил между нами блок. Это все, что я знаю – клянусь!»

«Ага. – Ступени вот-вот рассыплются в пыль у меня под ногами, источенные червями половицы перескрипываются друг с другом. Воздух липкий. Нужно дышать, напоминаю я себе. – Вы ведь с Патриком были не до конца со мной честны. Вы свой блок ставили, чтобы я не доставал у тебя из головы разведданные. Играли на мне, как на дудке».

«Ох, кто бы говорил! – Слишком поздно: я понимаю, что она выхватила мои воспоминания об инструкциях Мо. Захватить гейс-генератор. – Вы тоже его хотите получить».

«Нет, – мрачно говорю я. – Мы хотим, чтобы его никто не получил. Потому что если человеческое государство начнет играть с хтонианской техникой… попробуй представить себе реакцию СИНЕГО АИДА, это ведь будет…»

У меня в голове играет жутковатая скрипка, и от этого волоски на загривке встают дыбом – как раз когда я поворачиваю за угол и сталкиваюсь лицом к лицу с другим зомби в черной форме. У него на шее висит автомат MP-5, но на моей стороне адреналин и элемент неожиданности. Я трижды нажимаю на курок, прежде чем заставляю себя остановиться.

«…нарушение Договора о бентосе, – заканчиваю я, затем глубоко вздыхаю и стараюсь унять дрожь в руках. – Откуда тут столько зомби? Биллингтон что, убивает своих наемных акционеров, чтобы уклоняться от налогов?»

«Не знаю. – Рамона вымещает свою ярость на воде. – Шевелись, а? У тебя около шести минут, чтобы убраться с корабля!»

Захватить гейс-генератор. Коридор будто пульсирует, сжимается и расширяется, как теплая мускулистая глотка – жуткое ощущение. Запах разложения крепнет. Я подбираю автомат и даже не выблевываю кишки, когда ремень проходит сквозь шею зомби. Я смахиваю с него гниющие лохмотья, засовываю пистолет в карман и позволяю Рамоне моими руками проверить режим огня на MP-5. Пригибаясь, пробегаю коридор и оказываюсь на перекрестке перед дверью в хозяйский салон – и…

Я не один.

– Ба, да ведь это тот самый мистер Говард, которого так легко недооценить! – желчно улыбается она. – Лучше не давить на курок – все оружие заряжено экзорцист-патронами на случай, если Черная комната что-то выкинет: если начнешь стрелять, спалишь генератор. А ты ведь этого не хочешь, верно?

Это Иоанна Тодт, подручная Макмюррея. Удивительно, но когда я смотрю на нее вместе с Рамоной, ничего роскошного в ней не остается – а может быть, дело в армейском комбинезоне, спасательном жилете и размазанном макияже, не говоря уж о застарелом запахе смерти, который она таскает за собой, точно любимую игрушку. Иоанна стоит по другую сторону диорамы в центре контура гейс-генератора и держит молоток в десяти сантиметрах от головы фигурки Бонда. Ой-ой.

Я все еще пытаюсь придумать ответ, когда инициативу перехватывает Рамона:

– Вот так встреча, дорогуша. Патрик списал тебя в утиль или ты сама решила набить себе цену?

– Рамона? – Иоанна склоняет голову набок. – Следовало догадаться. Третий лишний: пошла бы ты отсюда, сучка.

Я умудряюсь временно перехватить контроль над собственным горлом:

– Она останется здесь.

«А ты продолжай глубоко дышать», – говорю я себе. Двойное зрение начинает меня раздражать: вокруг Рамоны вода уже явно светлее, как небо перед рассветом. Я стараюсь держать автомат так, чтобы дуло смотрело куда-то в сторону Иоанны, но она права – если начну стрелять, попаду скорее в гейс-генератор, чем в нее.

– Что ты здесь делаешь?

– В отличие от некоторых, я знаю, на кого работаю. Я решила угоститься остатками со стола богача, поскольку только что активировала подрывные заряды. А ты ведь лакомый кусочек. Думаю, для начала ты сгодишься. – Иоанна плотоядно ухмыляется, до меня долетает могильное зловоние ее дыхания. – Я могу вас распутать, Мона, ты знала? Могу даже разрушить твою цепь, не убивая Макмюррея. Я украла его значки, когда помогала ему признать свои ошибки на гауптвахте. – Свободной рукой она показывает мне маленькую пластиковую коробочку. – Все здесь. И вы оба – мои.

Дыши! Рамона напрягается и быстрее плывет к свету. Бедра и ягодицы пронзает боль: она уже проплыла примерно километр и начинает уставать от борьбы, от необходимости подавлять адаптивный стресс, который искушает ее знанием, что стоит воспользоваться другими мускулами – и все станет намного проще…

– Так чего ты от нас хочешь? – спрашиваю я, делая шаг к ней.

– Стой. Не шевелись, – приказывает Иоанна и добавляет почти мечтательно: – Я хочу, чтобы ты меня обожал. Чтобы стал моим телом. Мона, отдай его мне, и я тебя отпущу и даже Эллису не скажу…

На миг я оказываюсь в теле Рамоны – плыву к поверхности в постепенно светлеющем океане: вокруг еще сумрак, полная темнота для человеческих глаз, но я вижу тени вверху. Половину неба занимает черная громада, к которой уходит буровая штанга, а на некотором расстоянии от нее – другой темный силуэт. Я управляю телом, гребу непривычными ногами и более слабыми руками – и направляюсь к дальнему силуэту…

Тем временем Рамона в моем теле. Отбросив автомат, она уже почти перепрыгнула плексигласовую крышку диорамы и издает горловое шипение, как кошка, готовая подраться за свою территорию. Иоанна бьет молотком, целясь мне в голову, но промахивается и попадает по шее. Вспыхивает острая боль – и мы уже сцепились; она кусается и пытается врезать мне в висок, а Рамона делает моими руками какое-то невероятное движение, какой-то блок. Я чувствую, как растягиваются мышцы (или рвется сухожилие?), когда бью Иоанну по запястью. Она блокирует, я поднимаю колено…

Дыши за двоих, потому что «Мабузе» стоит на месте, но до нее еще треть километра…

– Сучка! – вопит Иоанна, а затем кусает меня за плечо и одновременно бьет по яйцам.

Рамона, не привыкшая защищать такую внешнюю уязвимость, не успевает вовремя отреагировать. Зато успеваю я – и выворачиваюсь так, что рука Иоанны болезненно врезается мне во внутреннюю часть бедра, но все-таки не превращает меня в скулящий студень. У меня в кармане без толку болтается «Глок». Потом я замечаю зубы Иоанны в правом плече. Они одновременно ледяные и обжигающие, это неправильно: от укусов не должен расходиться холод. В ней все неправильно: рядом с резонатором Тиллингаста я вижу, как что-то шевелится внутри нее, что-то до ужаса похожее на суккуба Рамоны, но другое. Эта тварь кормится не маленькой смертью – она призывает большую, великую, окончательную. Рядом с ней я чувствую слабость, подавленность от нуминозного ужаса.

«Твою мать, дыши, обезьяныш! Ты что делаешь, кретин?! Нас обоих погубишь!»

Это Рамона. Но она будто кричит мне что-то с другого конца очень длинного коридора. Дышать? Я лежу на полу поверх Иоанны. Как мы тут оказались? Она неподвижна, как труп, но всадила зубы мне в плечо и обняла, как возлюбленного. И мне так тяжело. Просто дышать – неимоверное усилие. В глазах темнеет. Дышать?

Рука – моя? – лезет в карман штанов.

Дышать.

Все вокруг стало серым. Тоннель погружается во тьму. На другом его конце ждет Иоанна Тодт, ее улыбка – радостная и теплая, как стакан жидкого гелия. Но я откуда-то знаю, что, если выпью его, меня ждет вовсе не она: Иоанна похожа на светящуюся приманку на носу морского черта, а за ней скрывается жадная пасть небытия. Она меня обняла, и если я схвачу приманку, то встану таким же пустым, как и она, вообще перестану быть собой – стану гниющей куклой, которую дергает за ниточки ее демон.

Дышать?

БАХ.

Подо мной дергается Иоанна, корчится и напрягается. Ее бедра обмякают.

БАХ.

Я вспоминаю, как дышать, и кашляю от горячего запаха горелого пороха.

Иоанна бьется в конвульсиях, барабаня пятками по полу, а вокруг ее головы лужа крови и обрывки тканей. Хватая ртом воздух, я вдруг понимаю, что пистолет всего в паре дюймов от моего виска, а рука ноет так, будто ее вывернули из сустава. Подгоняемый одновременно острым страхом и отвращением, я пружиной вскакиваю на ноги, и от этого воют все мускулы.

«Рамона?»

«Я здесь, обезьяныш».

Она задыхается – нет, она борется за каждый вдох. Жабры горят огнем, и она едва сдерживает рефлекс – полностью их расправить. Рамона плывет к вытянутой тени «Мабузе», темнеющей на фоне светлой поверхности моря примерно в двухстах метрах впереди.

«Дыши же! Меня судороги берут! Я так больше не могу».

Я начинаю пыхтеть, как большая собака, а потом медленно и осторожно опускаю пистолет. Я опять растянул мышцы, а правая рука воет волком, еще и укус на плече. Я тыкаю в него левой рукой и чуть не падаю в обморок. Смотрю на свои ногти. Кровь.

«Черт. Сколько?..»

«Если эта сучка сказала правду, у тебя осталось две или три минуты, чтобы забрать диораму и выбраться на палубу».

Я оглядываюсь, пытаясь разобраться в этом абсурде – шикарная яхта, мертвая женщина на полу… и большая диорама под стеклом. Я не смогу забрать ее целиком: весь ящик размером примерно с бильярдный стол. Охаю. Похоже, что первым результатом моей попытки запустить План «Б» стало то, что Биллингтон переполошился и приказал затопить корабль. И вариантов у меня сейчас немного.

Но. Захватить гейс-генератор. Это ядро заклятья Биллингтона, а теперь он пытается сам его уничтожить самым грубым способом из возможных. Не просто повернуть рубильник – взорвать все судно. (Почему? Потому что я поумничал и спустил с цепи тявкающих левреток информвойны.) Если я смогу поддерживать работу гейса, семантика заклятья потребует, чтобы Джеймс Бонд – или его хороший дублер – нас спас. Нужно только придумать, как мне его поддерживать, когда я буду спасаться с тонущего корабля.

В заднем кармане у меня лежит смартфон. Я тянусь за ним правой рукой и чуть не ору от боли. Потом неуклюже включаю «Трео» и направляю камеру на диораму. Когда заполняется карта памяти, мне приходится остановиться. Смотрю на дисплей – 72 км/97 %, – а потом пихаю телефон в набедренный карман.

После беглого осмотра выясняется, что в комнате нет ничего подходящего, но рядом по коридору расположена столовая. Ворвавшись туда, я нахожу то, что нужно, под грудой грязной посуды. Хватаю скатерть, жду, пока стихнет звон посуды, и ковыляю обратно в зал. Потом с размаху бью рукояткой пистолета по стеклу.

Дыши. Я перехватываю отзвук Рамоны, боли в бедрах и пояснице. Огнем горят и плечи, но она подгребает к поверхности с левого борта «Мабузе». Воздух здесь зловонный: пахнет сточной водой, разложением и сырым мясом. Я бросаю пистолет в карман, затем обеими руками беру скатерть, бросаю ее поверх разбитого стекла и диорамы, наклоняюсь вперед – дышать, не забывать дышать! – и сгребаю содержимое. Затем поднимаю с пола пластиковую коробку со знаками, которыми Иоанна дразнила Рамону. Когда я наконец завязываю углы скатерти узлом, у меня дрожат руки.

«Есть», – говорю я Рамоне.

«Тогда – беги!»

Ей не приходится повторять дважды. Я бросаюсь к двери, подхватив на ходу автомат, и бегу по коридору к двери на верхнюю палубу.

«Сюда, Боб…»

От яркого дневного света на привыкшие к сумраку глаза наворачиваются слезы. Я выхожу на палубу и подхожу к борту, затем смотрю в сторону кормы. Вдали воду прорезает белая полоска пены. Дыши. Я моргаю и смотрю глазами Рамоны из-под киля фрегата. Снизу он кажется огромным, как целый город. Беги. Я мчусь на корму, на ботдек. У подъемника за борт уходит лестница, ведущая к плавучей платформе у ватерлинии. Перепрыгивая через две ступеньки за раз, я так спешу, что чуть не падаю в воду.

«Прыгай в воду! Быстро!»

Дышать. Я вижу решетчатую платформу, тени своих ног на металле.

«Не сейчас».

Я хватаю ртом воздух, в глазах сверкают искры от гипервентиляции. Бросаю на платформу узел с диорамой и вынимаю телефон: 74 км/99 %.

«Как мы попадем на „Эксплорер“? Ни ты, ни я не сможем туда доплыть, а он к тому же движется!»

Вода пенится у носа гигантского бурового судна – это заводятся позиционные двигатели. Биллингтон не собирается сидеть совсем рядом с яхтой, которая вот-вот взорвется: даже если он не боится отдачи гейс-генератора, то уж точно опасается топливных баков.

«Нам нужно попасть туда!»

Она уже у самой поверхности.

«У меня есть план».

Дышать. Я опускаю руку в воду, когда…

Из последних сил она тянется к руке, пробившей серебристо-зеркальный потолок у нее над головой, и…

«Ой!»

Когда Рамона выныривает и хватается за руку, меня окатывает водой.

– План? Какой план? Ой-ой…

Я шатаюсь. У меня в спине какой-то позвонок подает жалобу в трех экземплярах, а потом начинает бессрочную забастовку. Рамона переворачивается на спину и обмякает. Я чувствую ее мускулы. И совсем этому не рад.

– Смотри туда, – говорю я и показываю пальцем.

Полоска пены выворачивает к нам, будто чудная ракета летит прямо над водой. В центре виднеется что-то похожее на блестящую черную сферу между четырьмя большими оранжевыми шарами.

– Это моя машина.

– Ты. Наверное. Шутишь.

– Не-а. – Я ухмыляюсь, как чокнутый, когда смарт мчится ко мне, рассекая воду внешними воздушными подушками. – Это, конечно, не БМВ и не «Aston Martin», но приезжает по первому зову.

Машина притормаживает у края платформы. Рамона устало садится и начинает снимать гидрокостюм. Кожа у нее серебристо-серая, явственно проступает чешуя: даже нескольких часов в воде хватило, чтобы запустить изменения, а между пальцами начали расти перепонки. Когда она справляется с верхним слоем, смарт выезжает на платформу и глушит двигатель.

– Кто это? – спрашивает Рамона, указывая на лобовое стекло.

– Ой, я о нем забыл. – Это Марк, бывший вышибала, а потом зомби. Он разбух и растекся по лобовому стеклу и дверце с водительской стороны. – Тебе придется помочь мне его оттуда вытащить.

– Вот поэтому я никогда не прихожу на второе свидание. Чтобы не поднималась вонь.

Я открываю дверь, и в нос мне с размаху бьет аромат, вполне сравнимый с амбре Иоанны.

– Фу.

– Это точно, обезьяныш. Он же запачкал сиденья. Думаешь, я сюда сяду?

– Про подрывные заряды мне сказала ты, кнопка зажигания заблокирована под мои биометрические данные. Сама решай.

Я беру труп за руку. К моей величайшей радости, она не отрывается. Рамона открывает противоположную дверцу и толкает тело ко мне. Я танцую тустеп с мертвецом, разворачиваю его и сбрасываю с платформы, затем хватаю узел с гейс-генератором и бросаю его в ящичек, который здесь исполняет роль багажника. Рамона морщится, пытаясь пристегнуться, и поднимает какой-то предмет.

– Что это?

– Марк так начинает знакомство. – Я передаю ей автомат. – Ты с ними лучше обращаешься, а я возьму пистолет. – Разумеется, это снова «Глок» с лазерным прицелом и расширенной обоймой. – Ну что, поехали в гости к Эллису?

Я нажимаю кнопку зажигания, проверяю, что дверцы и окна заперты, а затем легонько жму на педаль газа. На панели мигает красная лампочка, но двигатель заводится. Смарт опасно накреняется, когда мы съезжаем с платформы, но быстро выравнивается, и вот мы уже подпрыгиваем на волнах, как поплавок. Я снова жму на газ. Взвиваются брызги: смарт – не самая лучшая в мире гребная шлюпка, но мы движемся прочь от «Мабузе», и я включаю дворники, чтобы видеть, куда мы плывем. В четырехстах метрах впереди темнеет серая громада «Эксплорера». У его кормы уже бурлит пена, но, думаю, далеко он не уйдет – даже смарт сумеет обогнать буровой корабль водоизмещением в шестьдесят тысяч тонн. Рамона прислоняется к моему больному плечу, и я чувствую ее смертельную усталость и кое-что еще – растущее самодовольство.

– А ведь мы с тобой – отличная команда, – шепчет она.

Я как раз собираюсь сказать что-нибудь, что заменит остроумный ответ, когда зеркальце заднего вида сверкает, как фотовспышка. Я выжимаю газ, мы резко дергаемся и чуть не кувыркаемся носом вперед, когда всюду взлетают брызги. Затем позади раздается такой звук, словно захлопнулась дверь в ад, и второй рывок раскачивает смарт из стороны в сторону. Столб воды поднимается почти до высоты радиолокационной мачты, на миг зависает над кораблем, а потом обрушивается вниз.

– Черт-черт-черт…

Мы едва успели отойти от «Мабузе» на расстояние корпуса, но оказались с противоположной стороны от зарядов. Наверное, это нас и спасло: основная волна пошла в противоположном направлении. Фрегат кренится почти на шестьдесят градусов, под ватерлинией у него пробоина – она поднялась так высоко, что я вижу ее в зеркале заднего вида. В такую, наверное, войдет сотня тонн воды за секунду. Иоанна открыла переборки под ватерлинией, и взрывная волна переломила киль – будто мало было разорванного корпуса. Кажется, о деньгах Биллингтон уже не думает: когда он станет Планетарным Правителем, у него будет столько яхт, сколько он захочет. А вот я думаю, что в двух сотнях метров от меня сейчас разваливается конструкция размером с десятиэтажный дом. Это, конечно, перебор, чтобы закрыть рот лишним свидетелям и наверняка отключить гейс-генератор, но, если у него все получится, жаловаться будут только ребята из «Lloyds».

Корабельные надстройки висят в небе, как мираж, под углом в почти девяносто градусов. Сорванные шлюпки и контейнеры скользят по палубе и падают в море. Медленно и величественно фрегат снова начинает выравниваться – боевое судно не так просто перевернуть, – и я готовлюсь к неизбежной волне, которую поднимет, уходя на дно, тысячетонный корабль.

Я вжимаю в пол педаль газа, чтобы хоть чуть-чуть увеличить дистанцию, и в этот момент двигатель, разумеется, глохнет. Приборная доска стыдливо пищит. Давлю пальцем на кнопку зажигания, но ничего не происходит, и тут я замечаю, что теперь красный индикатор не мигает, а горит ровно. Рядом расположен небольшой ЖК-дисплей для системных сообщений, и я не могу поверить своим глазам, читая: «ИСТЕК СРОК ИСПОЛЬЗОВАНИЯ БЕЗ ТЕХОСМОТРА. ДЛЯ ПЕРЕЗАПУСКА ДВИГАТЕЛЯ ОБРАТИТЕСЬ К ПРОИЗВОДИТЕЛЮ».

У меня за спиной тонет фрегат, а впереди набирает скорость «Эксплорер». Я начинаю грязно ругаться – и не в обычном чертисранодерьмовом духе, а по-настоящему грязно. Рамона вцепляется в мою левую руку.

– Этого просто не может быть! – говорит она, и я чувствую, как ее охватывает отчаяние.

– Не может. Держись.

Я сбрасываю крышечку с рычага переключения передач и жму на кнопку. И машина катапультируется.

Машина. Катапультируется. Этим двум словам не место в одном предложении – во всяком случае, если это предложение не ближе двух кварталов к дурдому. На самом деле эжекторные сиденья не встраивают в машины просто так. Такое сиденье – это, по сути, кресло, под которым заложена бомба: ты тянешь черную рукоять в желтую полоску, прощаешься с самолетом и приветствуешь полтора месяца на вытяжке в больнице – если повезет. Статистика выживания такая, что русская рулетка безопасной покажется. Самые последние модели улучшают тренд: в них встроены компьютеры и гироскопы, ракетные двигатели для стабилизации и управляемого полета, не удивлюсь, если в них вделали подстаканники и зажигалки. Но суть в том, что, когда ты тянешь эту ручку, Эллис уже покинул кабину, выжав пятнадцать Же и опустив хвост на пятнадцать градусов.

Система катапультирования, которую Пинки и Брейн прикрутили к двигательному блоку этой машины, – не совсем та, которую можно найти на истребителе пятого поколения. Она ближе к безумному устройству, которое используют, чтобы катапультироваться из движущегося вертолета. Вертолеты не просто так называют «вертушками». Чтобы винт не нарубил салями по весу пилота, нужно сперва избавиться от лопастей. Сначала во втулку несущего винта устанавливали пироболты, но по вполне понятным причинам это решение не встретило одобрения у пилотов. И пришлось пораскинуть мозгами.

Базовая вертолетная система представляет собой безоткатную противотанковую ракетную установку, направленную строго вверх и прикрученную к креслу пилота. В ней находится ракета, привязанная к креслу стальным тросом. Ракета взлетает, трос путается в лопастях винта, и только потом кресло выдергивает из вертолета, который к тому моменту летает уже чуть хуже рояля.

Для меня это означает следующее.

Я слышу очень громкий звук, похожий на кошачий чих – только если кошка размером с большого сфинкса в Гизе и сейчас нюхнула три тонны табака. Через четверть секунды раздается грохот, почти такой же громкий, как взрыв зарядов на «Мабузе», и мне на колени присаживается слониха. В глазах темнеет, в шее что-то щелкает, и я пытаюсь моргнуть. В следующую секунду слониха встает и уходит. Когда я снова могу видеть и дышать, картина за лобовым стеклом изменилась: горизонт не там, где следует: он вертится где-то под нами, как поломанный аттракцион в луна-парке. У меня екает в животе («Мама, смотри! Антигравитация!»), и я слышу тихий стон с пассажирского сиденья. Затем нас встряхивает, и детеныш гиппопотама принимает меня за лежанку, но потом бросает – это открылся парашют.

И теперь пора ждать травм.

В большинстве случаев, когда люди катапультируются, у них есть на то серьезная причина (например, они вот-вот влетят в сокрытое облаками препятствие), и уже не так важно, где именно приземлится сиденье с пилотом. Правда и то, что если катапультируешься над водой, то и сядешь, скорее всего, на воду, потому что открытой воды намного больше, чем кораблей, китов и тропических островов с кокосовыми пальмами и обходительными аборигенками.

Но у нас тут не обычный сценарий. У меня в багажнике гейс-генератор Биллингтона, на пассажирском сиденье роскошная женщина-убийца с налитыми кровью глазами и автоматом в руках, а в ближайшем будущем – свидание с водкой-мартини. Как только я приземлюсь живым. Поэтому, пока мы болтаемся под прямоугольным управляемым парашютом (управляющие стропы которого – прямо над люком в крыше смарта), я понимаю, что мы идем на посадку строго на переднюю палубу «Эксплорера». И если не повезет, врежемся в стыковочную вышку.

– Умеешь управлять парашютом? – спрашиваю я.

– Да… – Рамона отстегивает ремень безопасности и открывает люк. – Эй! Помоги мне!

Мы отталкиваем люк, и она встает, хватается за рукоятки на конце строп и делает нечто такое, от чего у меня слезятся глаза и желчь подкатывает к горлу.

– Ну давай, детка, – бормочет Рамона, выпуская воздух с одной стороны парашюта, чтобы обойти стыковочную вышку. – У тебя все получится!

Нас мотает, как грузило пьяного геодезиста. Я смотрю вниз, чтобы найти какую-то точку отсчета и успокоить желудок: рядом с «Эксплорером» покачивается небольшой катер – отсюда он кажется очень похожим на тот, в который садилась Мо. «Быть не может», – думаю я, а затем поспешно глушу эту мысль. Рядом с Рамоной лучше таких вещей не замечать.

Мы заворачиваем, и нам навстречу быстро мчится палуба.

– Держись! – кричит Рамона и хватается за меня.

Раздается долгий металлический скрип и хруст, слониха в последний раз присаживается мне на колени, а потом мы садимся на палубу. Я ее толком не вижу – вокруг падает несколько десятков метров парашюта, – но перед самым приземлением я успел бросить взгляд и увидеть, что особого гостеприимства нам ждать не стоит. Что-то (в виде нескольких десятков черных беретов, которые побежали к нам с оружием в руках) подсказывает мне, что Биллингтон не слишком рад визиту вежливости со стороны членов местного клуба парашютного спорта.

– Готовься бежать, – бросает Рамона, когда где-то за парашютной тканью раздается металлический скрежет.

– Выходите с поднятыми руками! – кричит кто-то в мегафон, который так искажает звук, что голос не узнать.

Рамона выглядит напуганной.

– Мы навели на вас Дракона, – добавляет голос бытовым тоном. – У вас пять секунд.

– Черт. – Я вижу, как ее плечи опускаются от отчаяния и отвращения. – Приятно было с тобой работать…

– Это еще не конец.

Я дергаю скобу и открываю дверь, морщусь, а затем ставлю ноги на палубу. Пора расхлебывать кашу.

16: Интуитивное решение

– Похоже, – говорит Биллингтон, описывая вокруг меня ленивый круг по палубе, – слухи о вашей находчивости не были преувеличены, мистер Говард.

Он холодно улыбается мне, а затем снова смотрит на палубу у своих ног, проверяя окруживший нас контур. Через несколько секунд он пропадает из виду. Я чувствую, как Рамона напрягает стянутые ремнями руки, и в следующий миг он входит в ее поле зрения. Еще два стоматологических кресла установлены бок о бок спинками друг к другу на том же возвышении в центре управления: у Биллингтона, наверное, крупная скидка на них на злодейском Амазоне. К сожалению, к ним привязаны мы с Рамоной – в окружении полусотни черных беретов, которые либо поглаживают автоматы, либо возятся с консолями. Эти черные береты все еще люди, не подпавшие под сомнительные чары Иоанны Тодт, но выведенные на полу человеческой кровью контуры зловеще мерцают под моим взглядом, усиленным резонатором Тиллингаста.

– Увы, пользы от вас уже никакой, – говорит Эллис, вновь появляясь передо мной.

Он снова улыбается, а его странные зрачки сжимаются щелочками. С ним что-то не так, но я не могу точно сказать, что именно: это не бездушный ужас вроде зомби-солдат, но и не обычный человек. Чего-то не хватает в нем, какого-то чувства самости.

– Очень жаль, – небрежным тоном добавляет он.

– Что ты собираешься с нами сделать? – спрашивает Рамона.

«Вот это ты зря спросила», – беззвучно говорю я, и сердце у меня сжимается.

«Отстань, обезьяныш. Пусть болтает! Пока он вещает, нас никто не пытает…»

– Что ж, это интересная задачка, – произносит Биллингтон и бросает взгляд через плечо на одного из прислужников у консолей. – Будьте добры, найдите Эйлин и поинтересуйтесь, почему она задерживается. Обычно расчет подчиненного не занимает у нее много времени. – Тот кивает и быстро уходит. – По логике ситуации, доминировавшей, прежде чем я затопил «Мабузе», мне следовало бы вас пытать или бросить в бассейн с голодными пираньями. К счастью для вас, гейс-поле должно было уже окончательно рассеяться, а пираньи, вопреки фольклору, не слишком любят человеческое мясо. – Он снова улыбается. – Раньше я хотел проявить милосердие: всегда можно найти место для умного молодого менеджера в отделе контроля качества, к примеру… – Я вздрагиваю и всерьез думаю, что бассейн с пираньями, наверное, лучшая альтернатива. – Или для красивой девушки ваших дарований. – Улыбка сползает с его лица, как маскировочная сетка с дула орудия. – Но потом я узнал, что тебя, – он указывает пальцем на Рамону, – прислали сюда, чтобы меня убить, а тебя, – костлявый палец нацеливается на меня, – в качестве диверсанта!

Он злобно шипит, глядя на меня.

– Диверсанта? – Я моргаю и стараюсь изобразить удивление. В любой непонятной ситуации – ври напропалую. – О чем вы?

Биллингтон указывает на огромное окно, отделяющее центр управления от шахты.

– Смотри!

На стальных тросах висит титановая конструкция, сжимающая почерневший цилиндр со скошенным концом – ДЖЕННИФЕР МОРГ Два, хтонианское оружие. Корпус покрывают геометрические узоры с извивами и узелками, похожими на сучки на дереве. Отсюда артефакт больше похож на гигантского окаменевшего червя, чем на буровую машину. Он неподвижен, словно уснул или умер, но… Я не уверен. Резонатор Тиллингаста позволяет мне замечать детали, которые бы иначе укрылись от человеческого взгляда, и от этой махины у меня идет мороз по коже, будто она не жива, не мертва, и даже не немертва, а вообще в другом состоянии; будто она ждет в тени и равнодушна к вопросам жизни и смерти, как каменный астероид, целую вечность летевший в ледяной пустоте космоса, чтобы ворваться в литосферу планеты, окутанной хрупкой сине-зеленой оболочкой экосистемы. От одного взгляда на артефакт мне становится не по себе и кажется, что все человечество вот-вот спишут в сопутствующие разрушения при проведении военной операции.

– Ваши хозяева хотят помешать мне ему помочь, – объясняет Биллингтон. – И он очень недоволен. Тысячи лет он провел в ловушке, на пустынном плато в разреженной и холодной тьме. Не мог пошевелиться. Не мог исцелиться. Не мог даже воскреснуть.

С днища бурильной платформы тянутся вниз шланги, которые впиваются в шкуру хтонианского артефакта, словно внутривенные катетеры. Я моргаю и перевожу взгляд на Биллингтона. «Он с ума сошел, – говорю я себе с нарастающим ужасом. – Обезумел».

«Ты это только сейчас понял? – спрашивает Рамона. – А я-то была уверена, что ты быстро соображаешь».

Несмотря на сарказм, я чувствую ее холодный страх. Думаю, кое-что она знала, но не представляла себе реальных масштабов безумия Биллингтона.

– Я всё знаю про ваших хозяев, – добавляет тот, глядя на Рамону.

Он не слышит нашего беззвучного разговора, не чувствует, как она пытается разорвать ремни, и не замечает, как я прикидываю силовые параметры контура, в который он нас посадил, – он просто хочет поговорить, хочет, чтобы его выслушали и поняли дьявольские искушения, которые не дают ему спать по ночам.

– Я знаю, как они хотят им воспользоваться. Прислали тебя ко мне, надеялись разменять хорошее орудие на лучшее. Но он – не орудие! Он – киборг, бог-воин, пожиратель душ и творец землетрясений, рожденный с единой целью великими силами верхней мантии. Его гейс требует, чтобы он вернулся к святой войне против водных тварей, как только его тело восстановится настолько, чтобы он смог в него вернуться. А наша природа требует, чтобы в высшем проявлении своего предназначения мы покорились его воле и бросили все свои силы на эту славную войну.

Биллингтон резко разворачивается и экзальтированно отдает честь висящей в титановой колыбели твари. Он переходит на крик:

– Он требует покорности, и мы должны покориться! В подчинении слава! В преданности цели! – Биллингтон вскидывает сжатый кулак. – Глубинный бог повелевает восстановить его тело во всем его ужасном блеске! И вы мне поможете! Будет и от вас прок!

Мне в лицо прилетают брызги слюны. Я дергаюсь, но ничего не могу поделать – ни пошевелиться, ни съязвить. Не стоит бесить сумасшедшего. Во мне зреет холодная уверенность на грани ужаса – в течение следующих нескольких минут он убьет одного из нас.

– Как он говорит с вами? – спрашивает Рамона, и только легкая дрожь в голосе выдает, что ладони у нее мокрые, а сердце стучит, как барабан.

Биллингтон сдувается, как дырявый воздушный шарик, словно вдруг понял, как выглядит со стороны.

– О нет, это не голоса в голове, если ты об этом, – пренебрежительно бросает он и криво ухмыляется. – Я не безумен, хоть это и полезно в нашем деле. – По мосткам снаружи идет охранник, а за ним мелькает розовый костюм. – Он не одобряет сумасшествия среди своих слуг. Говорит, что это придает их душам неприятный привкус. Нет, мы говорим по телефону. Конференц-звонки каждую пятницу в девять утра по восточному поясному времени. – Он указывает на консоль на другом конце зала, где старая бакелитовая гарнитура лежит на серой коробке, в которой я узнаю корпус коммуникатора «Могильной пыли». – Ведь куда проще набрать «Дагон-01», чем мучиться с призрачными голосами и расступающимися под пальцами стенами. Мы разработали решение для удаленного присутствия: он поселился во временном теле, чтобы лично следить за всем, пока мы не восстановим первичный носитель до полной функциональности. Разумеется, обитание в другом теле дорого ему обходится энергетически, поэтому следует строго соблюдать распорядок жертвоприношений как критичный элемент всего проекта, но в отделе продаж всегда хватает лентяев, которые не выполняют планы, так что… ах да. – Он смотрит на часы. – Все точно и вовремя.

Охранник и женщина в розовом костюме входят ровно в тот момент, когда Биллингтон указывает в окно. Снаружи ровно под конической головой хтонианца заканчивается конструкция, похожая на багажный конвейер в аэропорту. Я щурюсь: на острие видны изогнутые линии, словно резьба на буре или свитые щупальца. Конвейер несет к платформе нечто – и это нечто дергается и извивается, как червяк на крючке.

«Что это?..» – Рамона возникает у меня в голове, смотрит моими глазами.

«Не что – кто».

Я присматриваюсь и моргаю. Пленник на конвейере еще жив, но по краю платформы с дальнего конца пляшет черное пламя. Удивительно, как меняется перспектива в зависимости от точки зрения: я вдруг вижу лицо и выпученные от страха глаза и понимаю, на что смотрю. Его связали изолентой и заклеили рот, чтобы не кричал, но я узнаю Макмюррея и ни с чем не спутаю человеческое жертвоприношение. Он едет к платформе, и меня настигает озарение…

– Остановись! – кричу я Биллингтону. – Зачем ты это делаешь? Это же безумие!

– Отнюдь нет, – говорит Биллинтон, отворачиваясь от меня и складывая руки за спиной. – Мне это не доставляет удовольствия, но это необходимо, чтобы достичь в третьем квартале поставленных целей по энергоснабжению матрицы ревитализации. Кстати, вам лучше расслабиться: вы ведь тоже в списке участников.

Я начинаю рваться из ремней и чуть не задыхаюсь.

– Что?..

– Черт! – шипит Рамона, дрожа от ужаса и отчаяния.

– Учитывая, что вы не дали вернуться Иоанне, это – самое меньшее, что вы можете для меня сделать, – объясняет Биллингтон. – Мне нужен пожиратель душ. Иначе это просто бесполезное мертвое мясо. И поскольку вы так неудачно запутаны, я подключил вас обоих в призывный контур, чтобы сократить потери при передаче.

Когда Макмюррей оказывается у платформы, она открывается, как шлюз. Я слышу отзвук его воплей в голове Рамоны: «Спасай меня! Это приказ!»

Биллингтону нужен инфоядный дух, понимаю я. Он кормит хтонианца, уничтожая души рядом с ним. У меня дрожат колени: я уже такое видел. А значит…

Рамона бьется в ремнях и начинает задыхаться. Я хриплю, у меня сводит живот, потому что до меня докатывается эхо необдуманных слов Макмюррея, отдающихся громом в ее черепе. Рамона обязана подчиниться, но она обездвижена и не может откликнуться на голос хозяина, зато может задушить себя ремнем и утащить меня с собой на тот свет.

«Вытащи меня!» – воет Макмюррей, а конвейер выкладывает его на платформу под цилиндром. Затем она уходит вниз, а створки шлюза начинают смыкаться, и я понимаю, на что смотрю: это гидравлический пресс, смертоносная «железная дева».

Пробуждается демон Рамоны. Я чувствую жуткое давление в яйцах. Ничего толком не вижу, задыхаюсь, не могу шевельнуться – Рамона не может, – и омерзительное тепло растекается в паху. Ее паху. Демона возбуждает близость смерти – самой Рамоны или ее жертвы. И смерть тут как тут – в обличье стальных плит, которые приводятся в движение гидравлическими цилиндрами. Я слышу визг моторов – он становится глубже, медленнее – и какой-то приглушенный звук, который не могу опознать. Я не могу дышать – или Рамона не может дышать, – а ее демон чует поток жизни из «железной девы» внизу. Когда поток вливается в нас, демон жадно пожирает его, а Рамона содрогается и теряет сознание. Из последних сил я хрипло вдыхаю и ору.

– О боже, – говорит Биллингтон, оборачиваясь. – В чем дело?

Я снова вдыхаю.

– Вот этого тебе делать не следовало, – говорит женщина в розовом костюме от дверей.

– Ей плохо… – хриплю я, а затем начинаю кашлять; я не ощущаю демона Рамоны, но сама она лежит без чувств. – Ей нужна вода. Много морской воды.

Я дышу за двоих, но не могу набрать достаточно воздуха, потому что сейчас Рамоне нужно оказаться в воде. Я чувствую изменения в ее клетках, чувствую, как органы медленно сжимаются и сдвигаются в ее теле, чувствую жар мутации, который отступит только со смертью или полным превращением…

– Что тебя задержало, дорогая? – спрашивает Биллингтон, глядя на дверь.

– Рисовала себе лицо, – говорит женщина в розовом.

Я продолжаю хрипеть, когда двое черных беретов подходят к креслу Рамоны с ведрами в руках, но что-то в облике женщины в розовом костюме привлекает мое внимание. Постойте-ка, это же не Эйлин…

– Отлично. – Биллингтон косится на черных беретов рядом с Рамоной и хмурится. – Кажется, у нас небольшая проблема: эта оказалась не такой крепкой, как предыдущая.

Я всматриваюсь в женщину в розовом. В одной руке она держит блестящий металлический кейс, а другую прижимает к телу так, будто спрятала в рукаве линейку. Я пытаюсь сосредоточиться на искорках вокруг нее – чары третьего уровня по меньшей мере. Она выше и моложе Эйлин, и, если прищуриться – я всматриваюсь в отражение в стекле у нее за спиной… Рыжие волосы…

– А чего ты ожидал? – спрашивает женщина, которую все, кажется, принимают за Эйлин Биллингтон. – Она ведь не киногерой, верно? И он тоже, кстати.

– Верно, я же остановил показ, – резко бросает Биллингтон. – Ты, ты и ты – идите выбросьте пираний за борт, наполните аквариум морской водой и тащите ее туда…

– Правда? – спрашивает женщина. – Ты правда уверен, что фильм закончился?

Биллингтон переводит на нее взгляд.

– Вполне уверен, если не считать нескольких мелких деталей – массовых жертвоприношений, призыва хтонических полубогов, землетрясений на десять баллов по Рихтеру, истребления Глубоководных, метеоритных дождей и создания тысячелетней мировой империи. Сплошные банальности. Все схвачено, дорогая. А почему ты спрашиваешь?

– Хотела уточнить: это значит, что кто-то, кого подхватил архетип Героя, точно не выскочит из тени, вооруженный до зубов и с особым смертоносным устройством, чтобы спутать наши планы?

Биллингтон начинает поворачиваться.

– Да, разумеется. Но почему ты вдруг начала беспокоиться о…

Моему измененному некромантией взгляду все кажется происходящим в замедленной съемке. Она разжимает кулак: из рукава выскальзывает, как дубинка, костяного цвета смычок. Она ловит его за конец и открывает застежки на кейсе – обе створки падают на пол, и у нее в руке остается ручка и ремень, прикрепленный к белесой скрипке, которую она вскидывает к подбородку плавным движением, говорящим о долгих тренировках. В створках кейса – колонки-усилители, а на нижней части скрипки виднеется наклейка с черными буквами на желтом фоне: «ЭТО УСТРОЙСТВО УБИВАЕТ ДЕМОНОВ». Я пытаюсь выкрикнуть предупреждение, Рамона начинает шевелиться, на горле у нее слабо подергиваются жабры, а Биллингтон пытается начертить сигил в воздухе перед своим лицом…

– Это песня развязывания, – говорит Мо, и смычок скользит по пульсирующим нитям, которые на самом деле вовсе не струны, потому что они горят огнем у меня на сетчатке и оставляют за собой призрачный след, когда Мо движется. Звучит первая нота, тревожно дрожит в воздухе и набирает силу, как первый ветерок, предвещающий ураган. – Она открывает всё.

Самые внимательные черные береты поднимают тревогу и вскидывают автоматы. Вторая нота с дрожью и воем рвется из инструмента и отдается болью у меня в зубах. Все волоски на теле одновременно пытаются встать дыбом. Эти звуки не предназначены для человеческого уха, психоакустическая модель неправильная: я себя чувствую так, будто внезапно услышал песню летучей мыши, звуки, которые сводят с ума собак, кровавые, рваные ноты безмолвия. Короткий перестук автоматной очереди вгоняет гвозди мне в уши, затем прерывается звоном разбитого стекла и коротким вскриком, когда Мо сжимает гриф. Смычок мерцает красным. Скрипка рождает третью диковинную ноту, которая нарастает одновременно с первой и второй, потому что они не стихли, а пустили корни в воздухе, загустевшем и посиневшем. С треском рвутся привязывавшие меня к креслу ремни.

Снова крики. Биллингтон не дурак: он метнулся к двери, ведущей на мостки в шахте. Смычок достиг высшей точки и скользит обратно вниз. Вокруг распахиваются шкафчики, и наружу сыплются бумаги и канцелярские принадлежности; рвутся молнии, расстегиваются пояса, раскрываются двери. Шум такой, что кажется, будто какой-то бог рвет реальность напополам. Я больше не чувствую и не слышу Рамону, и ее отсутствие становится огромной пустотой в моей душе, раскалывает меня надвое. Новый выстрел бьет меня в ухо, когда я сажусь и вижу, как Мо идет к охранникам по залу, играя одну жуткую ноту за другой. На ее коже трещат статические разряды, волосы стоят дыбом, а черный берет с пистолетом снова целится. Я глотаю воздух, чтобы закричать, предупредить ее – но Мо замечает опасность, и моя помощь не требуется, потому что она просто направляет на него гриф, и кровь вырывается из сдерживавших ее сосудов и артерий. На другом конце зала сверкает яркая вспышка, из одной из стоек начинает валить дым. Под потолком печально блеет сигнал тревоги, а затем оживают громкоговорители:

– Тревога! Приближаются вертолеты! Все на защиту корабля!

Куда же делся Биллингтон? Я трясу головой, пытаясь избавиться от кошмарного погребального плача струн. Ремней больше нет. Я сажусь и перегибаюсь через подлокотник, а потом кое-как поднимаюсь на ноги и иду на другую сторону. Рамона в обмороке, выглядит она паршиво – дышит часто, мертвенно-синюшные жаберные складки пульсируют на фоне белесой чешуи на шее. Ей здесь слишком сухо, понимаю я. Слишком сухо? Укол вины: я кошусь на Мо, которая целенаправленно гонит выживших черных беретов прочь из зала. Они бегут в панике. Где же их хозяин?

Я смотрю в разбитое окно, и у меня кровь стынет в жилах. Тварь в колыбели захвата судорожно подергивается. Под ней скорчилась на палубе знакомая фигура: Биллингтон смотрит снизу вверх на хтонианскую машину для убийств. Черт! Вот куда он делся! А потом я замечаю вторую фигурку, мелкую. Временное тело. Он пытается активировать артефакт! А значит…

Я кое-как ковыляю прочь от кресел и чуть не падаю, споткнувшись о пистолет. Наклоняюсь и подбираю его – футуристического вида P99 с лазерным прицелом, то ли тот же, что у Марка, то ли брат-близнец.

– Мо? – зову я.

Она оборачивается и что-то говорит. Я не могу разобрать ни слова из-за воя ее скрипки.

– Я должен его остановить! – кричу я и сам себя едва слышу. Мо не реагирует, поэтому я указываю на дверь в шахту: – Он там!

Она решительно указывает на одну из внутренних дверей, словно приказывая мне идти туда. Я качаю головой и плетусь к мосткам. Вспышки позади намекают, что горит уже и другое оборудование – тут все под высоким напряжением. Я перегибаюсь через ограждение и смотрю вниз. Двадцать метров – маленькая цель на таком расстоянии. Поднимаю пистолет и включаю лазерный прицел. Рука дрожит. Если я прав…

Красная точка пляшет на противоположной стене. Я веду ее вниз, ругаясь себе под нос, и быстро пробегаю ею по палубе к центру шахты. Я не кладу палец на курок. Ведь если я ошибаюсь…

Биллингтон – профессионал по части чудовищных душеедов. Теперь он служит другому, большему злу: тело хозяина повреждено, и он предоставил ему временную замену, пока не наберет достаточно жертв и запчастей, чтобы починить его изначальную оболочку. Кто же на борту этого корабля проявлял черты, свойственные хладнокровному убийце, в сочетании с чудовищным, зашкаливающим тщеславием и леностью выздоравливающего бога войны, прохлаждающегося в личной Вальхалле, пока прислужники починят ему доспехи? У меня только один ответ.

Персидский кот сидит под чужеродным ужасом и беспечно вылизывается.

– Ну же, Пушок. Покажи, кто ты на самом деле.

Мы все всё знаем про кошек и лазеры. Лазер – лучшая кошачья игрушка в истории: божество неуловимой красной точки. При небольшом умении можно заставить кошку бежать за ней так целеустремленно, что она врежется головой в стену. Это как сидеть в картонной коробке или обнюхивать выставленный указательный палец. Все кошки так делают, если только они не взбешены настолько, что предпочитают игнорировать приманку и вылизываться.

Пушок наводится на точку пару секунд, а затем реагирует – резко и отчаянно. Он бросает взгляд на палубу, замечает пляшущую рядом красную точку – и мчится от нее прочь так, будто у него горит хвост.

– Боб! Нужно отсюда уходить! Эллис сбежал. – Я оглядываюсь. Мо стоит в дверях, приложив к уху ладонь. – Подрывные заряды сработают, как только он покинет судно…

Дежавю. Ну, у нее хотя бы глаза не горят синим огнем, и она не левитирует. Качаю головой и показываю в шахту.

– Помоги мне! Нужно его остановить!

– Кто цель? – Мо выходит и останавливается рядом со мной.

– Он! – Спускаю курок. Рикошет отдается в ушах через долю секунды после выстрела. Я и близко не попал. – Черт, промазал!

– Боб, нужно уходить! Ты еще чувствуешь эту сучку из Черной комнаты? Хроматический дезинтермедиатор должен был разорвать вашу запутанность, но… зачем ты пытаешься пристрелить кота?

– Потому что… – Стреляю снова. – …он одержим!

– Боб.

Мо смотрит на меня как на сумасшедшего. Из центра управления раздается взрыв, и человеческая фигура в черном берете выбегает на сомкнутые створки шахты: я инстинктивно стреляю и промахиваюсь, а он прыгает в укрытие.

– Да брось ты этого кота… ой, там же Биллингтон!

Она вскидывает скрипку и собирается играть. Кот белой молнией несется к упавшему злодею. Я стреляю еще дважды. Мимо.

– Не Биллингтона! Кота!

Мо скептически фыркает.

– Ты уверен?

– Да, черт побери, уверен! – Биллингтон стоит перед «железной девой», будто готовится прыгнуть внутрь. – Это он враг! Давай, иначе нам крышка!

Мо поднимает скрипку, мрачно щурится, глядя на палубу внизу, а потом извлекает из инструмента такой звук, будто миллиону кошек отрывают хвосты прямо над Пушком. Он распахивает клыкастую пасть для крика, а затем взрывается, как кровавый одуванчик. Мо оборачивается и сурово смотрит на меня.

– Как по мне, обычный кот. Если ты…

– Он был одержим анимационным узлом ДЖЕННИФЕР МОРГ Два! – бормочу я. – Он спалился… увидел красную точку и сбежал…

– Боб. Погоди минутку.

– Да?

– Кот. Ты сказал, что это враг. В нем что, поселилось сознание этой твари?

Она показывает на потолок, где хтонианский воин уже явственно извивается и дергается. У меня глаза вылезают из орбит.

– Кхм, ну, я имел в виду…

– И ты подумал, что, если его убить, ситуация улучшится?

– Да?

Один из выступов-сучков на шкуре воина растет. Затем он открывается – глаз размером с шину грузовика. И смотрит прямо на меня. Мо отвешивает мне подзатыльник:

– Бежим!

Огромное щупальце бьет по палубе там, где преклонил колени перед своим божеством Эллис Биллингтон. По палубе проходит такая дрожь, что из окна выпадают остатки стекол, а от миллиардера остается только кровавое пятно. Наверное, поэтому мы с Мо и спасемся: мы вваливаемся обратно в центр управления примерно за две секунды до того, как щупальце толщиной со ствол дерева врезается в стену с силой сорвавшегося с откоса паровоза. Стальные фермы скрежещут и гнутся от удара. Я начинаю кашлять, на глаза наворачиваются слезы. Воздух серый от дыма и густой от жирного запаха горелой проводки. Я бью по большой красной кнопке у двери, и за разбитым стеклом начинают опускаться металлические ставни – может быть, поздно, но так мне все же легче.

– Где Рамона? Мы должны ее отсюда вытащить!

Мо сверлит меня взглядом:

– С чего ты взял, что в список моих задач входит ее спасение? Вы распутаны, верно?

Я тоже смотрю на нее, гадая, кем она себя возомнила, вломившись сюда с тавматургическим оружием класса А. Затем моргаю и вспоминаю, как мы медленно завтракали несколько недель назад, прежде чем все это началось… Это все?

– Мне кажется, я понимаю, о чем ты подумала, – медленно говорю я, чувствуя внутри огромную усталость и пустоту, – но между нами такого не было. И если ты ее бросишь, потому что ревнуешь, то совершишь ошибку, которую уже не исправить. К тому же ты ее оставишь этому.

ДЖЕННИФЕР МОРГ лупит по стальным ставням так, что осколки стекла градом летят на пол. Ставни гнутся, но пока держатся: тварь явно очень плоха, иначе бы давно уже выбралась из шахты, оставив за собой обломки титановых конструкций. Выбросив управляющий разум из временного тела, мы досрочно пробудили хтонианца – смертельно слабого и голодного. Мо не сводит глаз с моего лица. Она высматривает что-то, какой-то знак. Я смотрю в ответ, гадая, куда она прыгнет и не ударил ли ей в голову гейс: не принес ли он вместе с силой, свойственной роли, еще и ее жестокость.

Через несколько секунд Мо отворачивается:

– Потом обсудим.

Я ковыляю к паре кресел. Рамона так и не пришла в себя. Прикладываю ладонь к ее лбу и отдергиваю: она в горячке.

– Помоги мне…

Я забрасываю одну руку Рамоны себе на плечо и начинаю поднимать ее с кресла, но в текущем состоянии я слишком слаб. У меня уже подгибаются колени, когда кто-то подхватывает вторую руку.

– Спасибо… – говорю я, выглядывая из-за ее безвольно повисшей головы.

– Сюда, парень, – ухмыляется за загубником призрак. – Живо!

– Как скажешь. – Возникают все новые фигуры в черном – на этот раз в гидрокостюмах и бронежилетах. – Алан здесь?

– Да. А что?

– Понимаешь ли… – От окна раздается грохот, и я вздрагиваю. – За этой стеной чужеродный ужас, и он очень хочет пролезть сюда. Передайте ему.

Я начинаю кашлять: здесь уже нечем дышать.

– Ага, Боб – в своем репертуаре! Про нездешний ужас не беспокойся, у нас есть план на этот случай: как только мы эвакуируемся, долбанем по нему «Скальпами» и отправим обратно вниз. Но вот именно тебя я и надеялся увидеть. Как дела, старик? Готов мне дать сводку о противнике?

Я моргаю мутными глазами. И точно – это Алан: в акваланге и с такой гарнитурой, какую надел бы только борг. И все равно он умудряется выглядеть восторженным школьным учителем.

– Бывало и получше. Значит так, первые фигуры противника уже мертвы; думаю, Чарли Виктор может попросить политического убежища, если ритуал развязывания сделал с ней то, что я думаю; но вот смарт на бурильной палубе…

– Да-да, я знаю, что он чуток обгорел по краям и в обшивке дыры от пуль, но тут не бойся: Ревизоры на обычный износ не хмурятся…

– Не в том дело, – мотаю головой я, пытаясь сосредоточиться. – В багажнике. Там скатерть с диорамой внутри. Пожалуйста, поручи кому-то из своих парней ее взорвать. Иначе бондомагия, которая тут все перевернула, поедет с нами домой и не даст нам с Мо снова быть вместе – разве что на одну ночь.

– О! Это правильный ход. – Алан нажимает кнопку и ворчит что-то в микрофон. – Еще что-то?

– Да. – То ли тут сгустился серый дым, то ли… – У меня голова кружится. Я на минутку присяду…

Эпилог: Третий – лишний

В Англии настал август, и я уже почти переключился на британское летнее время. У нас опять неслыханная жара, но тут, на побережье Норфолка, все не так плохо: с залива Уош веет легкий бриз, не то чтобы холодный, но после Карибских островов он кажется ледяным.

Мы называем это место Деревней – старая шутка для посвященных. Когда-то здесь была деревенька, совершенно обычная, только без церкви. Одна из трех деревень без единой церкви в этой местности и последняя сохранившаяся до наших дней – остальные ушли под воду давным-давно. Поблизости проходила только одна извилистая дорога, состоявшая преимущественно из ям и ухабов. Шестьдесят или семьдесят лет назад тут жили собиратели улиток и рыбаки, выходившие в море на утлых лодчонках. Все они приходились друг другу родней, цвет лица имели бледный, а репутацию в соседних поселениях – плохую, поэтому в основном держались своих. Некоторые, как говорят, так в этом преуспели, что от рождения до смерти никого, кроме родни, не видели.

Но вмешалась Вторая мировая. И кто-то вспомнил чудну́ю статью, которую деревенский врач пытался в середине двадцатых опубликовать в «Ланцете», а кто-то другой отметил близость деревеньки к нескольким интересным подводным объектам, и вот – одним росчерком пера военное министерство принудительно переселило всех, кто жил у моря. И люди из отдела 66 МИ6 провели сюда электричество и телефон, построили бетонные бункеры на берегу, а дорогу перепроложили так, чтобы она замыкалась сама на себя и вовсе не доходила до деревни по пути к другой дороге, ведущей в следующее приморское поселение. Затем они системно стерли Деревню со всех карт, удалили ее из почтовых списков и вообще из публичной сферы. В некотором смысле Деревня так же далеко от Англии, как Сен-Мартен или Луна. Но в другом смысле – слишком близко.

Сегодня Деревня покрылась патиной запущенности, характерной для комплексов, которые зависят от щедрости крупных госорганизаций, а ремонтируются при помощи изоленты и юридического иммунитета, который позволяет нарушать все возможные стандарты. Это не живописная райская деревенька вроде Портмериона, да и номера вместо имен нам здесь тоже не присваивают. Но есть и некоторое сходство с той Деревней из сериала: над молом у пристани расположился ряд зданий, в том числе старомодный паб, с фасада которого уже осыпается краска, а внутри пол стелен линолеумом, зато из кранов на бочках наливают вполне пристойное, хотя и солоноватое пиво.

Я приехал из Лондона вчера – после того как комиссия выслушала мой рапорт о завершении дела с ДЖЕННИФЕР МОРГ. История закончилась и теперь погребена в засекреченных папках архива Прачечной под станцией метро «Морнингтон-Кресент». Если у вас высокий уровень доступа, можете почитать – спросите у архивистов ЧАС ЗОЛОТОЙ ГЛАЗ. (Кто сказал, что у них нет извращенного чувства юмора?)

Меня эта история вымотала. Я чувствую себя избитым и использованным и пока не готов говорить с Мо, поэтому мне нужно было найти какое-то логово, чтобы зализать раны. Деревня – не курорт, но тут расположено трехэтажное современное здание отеля под вывеской «Морской черт», которое вполне похоже на «Моат-хаус» в шестидесятых (думаю, его изначально строили как общежитие для женатых офицеров), а еще тут можно выпить в «Собаке и свистке». И если я напьюсь и начну болтать о прекрасных русалках-людоедках и подводных ужасах, никто и глазом не моргнет.

Приближается вечер, и я уже подбираюсь к концу второй пинты, развалившись на диване в восточном углу бара. В такой час я единственный клиент – остальные разошлись на учебные курсы или по рабочим местам, но бар все равно открыт.

Распахиваются двери. Я безуспешно пытаюсь перечитать биографию в потрепанной мягкой обложке, но глаза скользят по словам, как по кубикам льда, которые выскальзывают, стоит только нагреть их взглядом. Сейчас книга медленно покрывается мхом на кофейном столике передо мной, а я верчу в руках зажигалку «Зиппо» – единственную деталь своего походного набора, которую я привез домой. Приближающиеся шаги стучат по голому полу. Я сижу в углу и устало думаю, не сбежать ли. А потом уже слишком поздно.

– Он мне сказал, что я тебя здесь найду, – говорит она.

– Правда?

Я кладу на стол зажигалку и поднимаю на нее взгляд.

Прелюдия к этой небольшой драме развернулась позавчера в кабинете Энглтона. Я сидел на дешевом пластиковом стуле для посетителей (обзор мне частично заслонял громоздкий зеленый бок «Мемекса») и пытался не расклеиться. До сих пор я был занят делом, а Энглтон мне помогал и даже объяснил, как мы проведем мои невероятные оперативные расходы через Ревизоров, но теперь он вдруг решил проявить человечность.

– Ты сможешь увидеться с ней, как только захочешь, – внезапно и без предупреждения сказал он.

– Да к черту! С чего вы взяли…

– Посмотри на меня, мальчик мой.

Есть у него такой тон, который пробивается в черепную коробку и подключается к кабелям управления, хриплый и скрипучий, не отмахнешься: он привлек мое внимание – я смотрю прямо на Энглтона.

– Меня уже тошнит от того, как все вокруг меня на цыпочках ходят, будто я могу в любой момент взорваться, – слышу я собственный голос. – И извинения не помогут: что сделано, то сделано – не воротишь. Операция завершилась успешно, и – в данном случае, по крайней мере, – цель оправдывает средства. Какими бы подлыми они ни оказались.

– Если ты в это веришь, ты еще больший дурень, чем я думал. – Энглтон захлопывает папку с делом и откладывает ручку, а затем перехватывает мой взгляд. – Не будь дурнем, сынок.

На самом деле его зовут не Энглтон – настоящие имена имеют власть, поэтому все мы всегда пользуемся псевдонимами, – и не только это в нем вызывает подозрения: во время инструктажа во сне я видел фотографии, и если он был уже в таком возрасте, когда участвовал в операции ДЖЕННИФЕР, сегодня ему наверняка не меньше семидесяти. (Еще я видел до боли похожее лицо на заднем плане архивных фотографий, датированных сороковыми годами, но об этом лучше не думать.)

– На этом месте вы великодушно поделитесь со мной своим богатым опытом? Английский характер, таковы правила игры, но, может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто – как там дальше у Мильтона?

– Да, – у него дергается щека. – Но ты кое-что упускаешь.

– Ага. И что же?

Я горблюсь на стуле, смирившись с тем, что сейчас придется выслушать ханжескую лекцию о вреде уязвленной гордости.

– Мы тебе заморочили голову, мальчик мой. И ты прав: это просто еще одна успешная операция, но это не значит, что мы не обязаны перед тобой извиниться и объясниться.

– Отлично, – ворчу я и складываю на груди руки.

Он снова берет ручку и начинает царапать заметки в записной книжке на столе.

– Две недели отпуска по семейным обстоятельствам. Могу растянуть до месяца, если потребуется, но дальше уже нужен будет медосмотр. – Скрип-скрип-скрип. – Это касается вас обоих. Психологическая консультация тоже.

– А что с Рамоной?

Мои слова висят в воздухе, как свинцовые воздушные шарики.

– Это отдельный вопрос. – Он опять поднимает на меня ледяной взгляд. – Рекомендую тебе провести следующую неделю в Деревне.

– Почему это? – возмущаюсь я.

– Потому что Прогностический отдел так говорит, мальчик мой. Тебе к этому дать еще конфетку?

– Черт побери! А он-то здесь при чем?

– Если бы ты учился ножевому бою, один из инструкторов вдолбил бы тебе в голову, что клинок всегда нужно почистить после использования, в идеале заточить и смазать, а уж потом прятать. Потому что если ты им собираешься пользоваться снова, нехорошо, если он застрянет в ножнах, затупится или проржавеет. Если пользуешься инструментом, о нем нужно заботиться, мальчик мой, это здравый смысл. С точки зрения организации… ты не просто расходный человеческий ресурс: мы не можем пойти на ближайшую биржу труда и до завтрака найти тебе замену. У тебя уникальное сочетание навыков, которое встречается не каждый день (но пока что не задирай по этому поводу нос), поэтому мы готовы пойти на некоторые шаги, чтобы помочь тебе оправиться. Мы тебя использовали, это правда. И мы использовали доктора О’Брайен, и мы собираемся вас использовать снова – вам обоим нужно привыкнуть к этой мысли, но сейчас важнее (поскольку вы полагаете, что вас будут время от времени использовать для определенных целей), что мы использовали вас не так, как вы ожидали. Верно?

И тут я срываюсь:

– Ну да, конечно! Очень точно! Вот теперь я прозрел: это просто в моей природе – разобидеться, если мою мужественность поставили под сомнение, бросив меня в роль Хорошей Девушки Бонда – приманки для героя и любовного интереса для Мо в ее роли крутого секретного агента с огромным членом и пистолетом, то есть, простите, скрипкой и лицензией на убийство. Правильно? Это просто тщеславие. Так что я лучше пойду припудрю носик, чтобы выглядеть красивой и любящей для финальной любовной сцены, да?

– Примерно так, – кивает Энглтон и кривит губы. Он что, пытается сдержать улыбку?

– Господи боже, Энглтон, тут только одной детали не хватает. Не говоря уж о Рамоне. Если вы думали, что можете просто связать наши сознания, как кошек из Килкенни, а потом развязать, то это так не работает!

– Да, – снова кивает он и добавляет: – Поэтому тебе нужно поехать в Деревню. Поговори с ней. Договоритесь, как взрослые люди.

Затем он собрал бумаги и отвел взгляд, показывая, что разговор окончен. Я поднялся.

– Да, и еще, – остановил он меня.

– Что?

– Пока будешь там, поговори и с доктором О’Брайен. Вам нужно со всем разобраться – чем раньше, тем лучше.

– Он просто приказал. И вот я здесь.

Мо пожимает плечами – и выглядит так, будто предпочла бы оказаться в любом другом месте на планете.

– Расслабляешься? – спрашиваю я.

Это того сорта идиотский вопрос, который задаешь, чтобы поддержать разговор, но при этом ходишь на цыпочках, чтобы собеседник не взорвался. А я примерно этого и жду – ситуация похожа на минное поле.

– Не очень, – с наигранной легкостью отвечает она. – Погода паршивая, пиво теплое, море слишком холодное, и каждый раз, когда я на него смотрю… – Она замолкает, и тонкий слой самообладания трескается. – Можно я сяду?

Я похлопываю по дивану рядом с собой:

– Милости прошу.

Мо садится на противоположном конце – на расстоянии вытянутой руки.

– Ты себя так ведешь, будто на меня злишься.

Я кошусь на книгу на столе.

– Не на тебя. – Я долго решаю, что сказать дальше. – Я злюсь на то, как сложились обстоятельства. А ты еще злишься на нее?

– На нее? – удивленно хмыкает Мо. – Не думаю, что у нее было больше выбора, чем у тебя. С чего мне на нее злиться?

Беру стакан и делаю хороший глоток пива.

– Потому что мы переспали?

– Потому что вы что? – в ее голосе появляется яд. – Но ты же вроде сказал, что этого не было!

Я ставлю стакан на стол.

– Не было. – Смотрю ей в глаза. – В биллоклинтоновском смысле я могу честно заявить, что у меня не было сексуальных сношений с этой женщиной. Знаешь, что с ней сделала Черная комната? Если бы я с ней переспал, я бы умер.

– Но как тогда?.. – недоуменно хмурится Мо.

– Ее монстру нужно было питаться. Прежде чем ты пришла и развязала его, ему было нужно питаться. Она должна была его кормить, иначе бы он ее съел. И я поприсутствовал.

Она начинает понимать.

– Но она теперь там… – Мо взмахом руки указывает в сторону затопленной деревни Данвич, что находится на расстоянии мили от берега, где Прачечная держит передовой пост. – А ты здесь. И вы оба в безопасности.

У меня изжога.

– В безопасности от чего? – кошусь на нее краем глаза.

– От… – она замолкает. – Почему ты на меня так смотришь?

– Она сейчас изменяется. Ты об этом знала? Обычно они умеют оттягивать изменения, но в ее случае они, похоже, необратимые.

Мо неохотно кивает.

– Наверное, это из-за погружения на глубину. Но их можно вызвать и досрочно – близостью к определенным тавматургическим резонансам.

«О чем ты сама отлично знаешь», – не добавляю я. Ужасно подозревать такое, особенно по отношению к женщине, с которой прожил под одной крышей столько лет, что это вошло в привычку.

– Как я понимаю, есть надежда, что она не сойдет с ума в процессе.

– Это хорошо, – механически говорит Мо и снова смотрит на меня. – Верно?

– Не знаю. А ты как думаешь?

– Этого вопроса я от тебя не ждала.

Я вздыхаю. Никто ничего не говорит прямо.

– Мо, ты могла бы меня предупредить, что тебя готовят к операциям под глубоким прикрытием и освобождению заложников! Господи, я-то думал, что это я рискую!

– Так и было! – вдруг огрызается она. – Ты обо мне думал? Думал, каково мне было каждый раз, когда ты пропадал на секретных заданиях? Думал, что я, может, с ума схожу от страха, что ты не вернешься? Думал, какой беспомощной я себя чувствовала?

– Ой! Я не хотел, чтобы ты беспокоилась…

– Он не хотел! Господи, Боб, как мне до тебя достучаться? Люди не перестают волноваться только потому, что ты не хочешь, чтобы они волновались. Не о тебе речь, тупица, а обо мне. По крайней мере на этот раз. Думаешь, я случайно там оказалась?

Я смотрю на нее и не могу подобрать слова.

– Давай я тебе все объясню, Боб. Единственная и главная причина того, что Энглтон назначил тебя на это идиотское задание с Рамоной, заключалась именно в том, что ты не знал, что происходит. Чего ты не знал, того не мог и сдать Рамоне.

– Это я понял, но почему…

– ДЖЕННИФЕР МОРГ поработил Биллингтона где-то в семидесятых, после провальной попытки поднять со дна подлодку К-129. Эллис попытался связаться с хтонианцем при помощи системы «Могильная пыль» – небольшое частное предприятие, если угодно. ДЖЕННИФЕР МОРГ Два хотел освободиться, очень хотел, но кто-то должен был его починить. Биллингтон дал ему временное тело, кота, и у него хватило возможностей, чтобы купить «Эксплорер», как только ВМФ США его списал, и подготовить его к спасательной операции. И обо всем этом мы узнали три года назад.

Я моргаю:

– Кто это – «мы»?

– Я, – нетерпеливо отвечает Мо. – И Энглтон. И все остальные с допуском по коду СИНИЙ АИД – все, кто работал над этим проектом. Кроме тебя и еще нескольких человек, которых держали в коробке на черный день.

– Черт! – Я беру стакан и допиваю залпом. – Мне нужно еще выпить. Тебе тоже?

– Мне водку-мартини со льдом. – Она кривится. – Не могу избавиться от этой привычки.

Я встаю и иду к барной стойке, где пожилая барменша увлеченно решает судоку на последней странице «Экспресса».

– Две водки-мартини со льдом, – робко говорю я.

Женщина откладывает журнал и смотрит на меня так, будто я только что вылез из канализации.

– Сейчас скажете «взболтать, но не смешивать», да? – говорит она с характерным американским выговором: наверное, тоже перебежчица. – Вы хоть знаете, какой у него паршивый вкус?

– Тогда один взболтать, другой смешать. Без льда. И полегче с вермутом, – подмигиваю я.

Возвращаюсь в свой угол, но задерживаюсь в проходе. Мо откинулась на спинку дивана таким знакомым движением, что на минуту у меня перехватило дыхание, и я останавливаюсь, чтобы запомнить эту картину на случай, если вижу ее в последний раз. А потом снова заставляю себя шевелить ногами.

– Через минуту будут, – говорю я, опускаясь на диван рядом с ней.

– Хорошо. – Мо смотрит в окна, выходящие на берег моря. – Ты знаешь, что Черная комната хотела наложить лапу на ДЖЕННИФЕР МОРГ. Поэтому туда попал Макмюррей.

– Да.

Она серьезно считает, что я хочу поговорить о деле?

– Мы не могли этого допустить. Но нам повезло, когда Биллингтон… ну, он изначально был не в самом здравом уме, и, когда он решил устроить ловушку на Героя, все стало намного проще.

– Проще?!

Хорошо, что у меня в руке нет бокала с коктейлем – пролил бы.

– Именно, – кивает Мо. – Представь, что было бы, если бы Биллингтон просто пошел в Черную комнату и сказал: «Десять миллиардов, и артефакт ваш», а запасной план держал при себе. Но нет, он решил, что сам должен сыграть в главной роли, и, разумеется, уже соответствовал архетипу миллиардера с манией величия, поэтому сделал самое очевидное: использовал наличные активы. Ловушка на Героя – гейс, которым он защитил свою яхту, – требовала героя, который бы ее активировал. Биллингтон считал, что структура сюжета детерминирована: герой попадает в руки злодея, злодей вещает – и в этот момент он собирался уничтожить ловушку, нейтрализовать героя, который на этом этапе становится простым госслужащим, потерявшим резонанс с архетипом Бонда, и довести дело до конца.

– Вот только…

– Ты же знаешь альтернативный сюжет?

Она косится на мою книгу – биографию молодого повесы, который стал офицером разведки, потом журналистом, а потом – автором шпионских детективов.

– Что? – качаю головой. – Я думал…

– Да, все так стройно, что можно нарисовать схему. Но сюжет не детерминирован, Боб. Бондиана предлагает разные способы привести историю к логическому завершению, в котором мистер Секретный Агент и его Девушка обнимаются в спасательной шлюпке, или шикарном номере для новобрачных, или еще где-то. И разные образы злодея. Биллингтон не слишком внимательно изучил вопрос: он предположил, что на удочку попадется архетип Героя собственной персоной.

– Но! – Я щелкаю пальцами и пытаюсь собрать мысли в кучку. – Ты. Я. Он получил меня, но я же был ненастоящий Бонд, верно? Я был приманкой.

– Так бывает, – кивает Мо. – Если любовный интерес героя оказывается в плену на яхте злодея, тогда за ней приходит герой. Или за ним. Идея (кажется, это придумал Энглтон) заключалась в том, чтобы использовать Хорошую Девушку Бонда в качестве приманки, нарядив ее в смокинг и выдав кобуру с пистолетом. А потом придумать, как использовать Черную комнату, чтобы одурачить Биллингтона.

– Рамона. Она знала, что я думаю, что это я главный агент, поэтому, естественно, заключила, что я и есть главный агент.

– Верно. И это помогло нам установить утечку в собственной сети, потому что как иначе Биллингтон так быстро о тебе узнал? И это оказался Джек. Последний из гнусных выпускников частной школы, которого отослали туда, где от него не будет вреда… И он приноровился продавать разведданные на сторону, как он думал, другому разочарованному аутсайдеру.

– Ух.

Я вдруг вспоминаю электродинамическую установку, которую Гриффин соорудил на конспиративной квартире, и гадаю, что еще он мог перехватывать с ее помощью, сидя посреди Карибского бассейна без всякого наблюдения сверху.

Мо замолкает. Я понимаю, что она чего-то ждет. У меня язык присох к нёбу: есть вопросы, которые хочется задать, но лучше не спрашивать, если не уверен, что готов услышать ответ.

– И тебе понравилось… быть Бондом? – выдавливаю я из себя наконец.

– Мне? – приподнимает бровь Мо. – Черт. А тебе?

– Но я же не был…

– Но ты думал, что ты Бонд.

– Нет! – В самом этом вопросе больше смысла, чем мне хочется понимать. – Я ненавижу высшее общество, не курю, не люблю, когда меня бьют, связывают или пытают, не люблю драться, а ловелас из меня никакой. – Я сглатываю. – А ты?

– Ну… – задумчиво тянет она. – Ловелас из меня тоже никакой. – Ее щека вздрагивает. – В этом дело, Боб? Ты вообразил, что я тебе изменяю?

– Я не… – откашливаюсь. – Я не очень понимал, что к чему.

– Нам нужно об этом поговорить. Честно и прямо. Да?

Киваю. Что я еще могу сделать?

– Я ни с кем в постель не прыгнула, – поспешно говорит она. – Тебе от этого легче?

Нет, не легче. Теперь я чувствую себя сволочью, потому что спросил. С трудом киваю.

– Вот и отлично. – Мо складывает руки на груди, постукивая пальцами по предплечьям. – Куда запропастились наши коктейли?

– Я заказал водку-мартини. Кажется, она не торопится.

Быстро, нужно сменить тему. Я очень не хочу, чтобы мы сейчас провалились в неуклюжее молчание, которое неизбежно приводит к многословной неспособности понять друг друга.

– А как ты смогла замаскироваться под Эйлин? Даже я сначала поверил.

– Ну, это легко, – с облегчением отвечает Мо и улыбается так, что у меня начинает быстрее биться сердце. – Ты знал, что Брейн увлекается косметологией? Говорит, что среди его лучших друзей есть дрэг-квин. У нас было достаточно данных внешнего наблюдения, чтобы знать, как выглядит Эйлин, так что я вызвала Брейна на «Йорк», чтобы он меня загримировал перед штурмом. Парик, подходящая одежда, латексная краска для тела, чары второго класса – родная дочь бы не отличила. Под конец мы использовали «Аристократическую бледность»™. Она, конечно, с жучком, но мы сделали так, чтобы я ничего не увидела, пока не окажусь на борту корабля. А потом я просто пошла в центр управления по карте, которую мы взяли в папке Энглтона…

Я поднимаю руку.

– Погоди.

– Что? – удивленно смотрит на меня Мо.

– Скрипка у тебя с собой? – шепчу я, пригибаясь.

– Нет, а что?..

Вот дерьмо.

– Нам коктейли не несут.

– И?

– А этот сюжет изложен в документе, который называется ЧАС ЗОЛОТОЙ ГЛАЗ, так сказал Энглтон, а Прогностический отдел говорит, что я нужен здесь, и…

– И?

Я опускаюсь на колени и вытаскиваю мобильник, перевожу его в беззвучный режим и включаю камеру. Осторожно выставляю его из-за дивана, потом забираю и рассматриваю бар. Никого. Тихонько ругаюсь и жму на иконку тавматургического блокнота. Затем переворачиваю стакан над столом и поспешно черчу контур пальцами в остатках пива. Я отчаянно жалею, что так быстро все выпил, – остались считанные капли.

– У тебя с собой эта глупая бумажка?

– Какая? Лицензия на убийство? Это просто антураж, она ничего не значит…

– Тогда давай сюда. Сюжет еще не завершился, и не только ты умеешь пользоваться косметикой и чарами второго класса.

– Черт, – шепчет в ответ Мо и скатывается на пол. – Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Что за нами сюда приехала злобная госпожа маскировки, которая хочет отомстить, потому что из-за нас ее мужа размазала по стене хтонианская боевая машина?

Со стороны двери раздается характерный щелчок, с которым закрывается автоматический замок.

– Помнишь, как заканчиваются «Бриллианты навсегда»? Фильм с Шоном Коннери?

Я на секунду перехватываю взгляд Мо и вдруг понимаю, что она значит для меня куда больше, чем вопрос о том, с кем она занималась или не занималась сексом. Она кивает и откатывается от дивана, а я нажимаю кнопку на телефоне как раз в тот момент, когда раздается громкий хлопок: не оглушительный грохот пистолетного выстрела, а куда более тихий.

Я оглядываюсь.

Пожилая барменша неумело обводит зал стволом пистолета с глушителем: на этот раз она даже кажется мне смутно знакомой.

– Я здесь! – кричу я.

И она совершает классическую ошибку: смотрит в мою сторону и моргает, ствол пистолета покачивается.

– Выходите так, чтоб я вас видела! – ворчливо огрызается Эйлин.

– Зачем? Чтобы тебе было легче нас убить?

Я готов вскочить и выпрыгнуть в окно, если потребуется, но она меня не видит – заклятье невидимости еще работает, хотя пиво уже понемногу испаряется со столешницы. Я снова берусь складывать бумажный самолетик из лицензии на убийство. Пальцы у меня дрожат от напряжения.

– Примерно так, – соглашается Эйлин. – Любовная ссора: мужчина убивает женщину, а затем стреляется сам. Тебе не будет больно.

– Что, правда? – спрашивает Мо.

Я щурюсь и пытаюсь ее разглядеть, но мы обычно предпочитаем бары с неярким освещением, и этот – не исключение. Эйлин разворачивается на девяносто градусов и выпускает пулю в дозаторы на стене за стойкой.

Я оглядываюсь на подсыхающий контур, становлюсь на четвереньки и ползу вокруг дивана, стараясь не высовываться. Надеюсь, бумажный самолетик я отбалансировал хорошо – шанс у меня будет только один. Есть разные формы, и эта… ну, она может сработать. Если не сработает, то мы окажемся заперты в баре с безумной вооруженной женщиной, а период полураспада нашего заклятья невидимости исчисляется буквально в секундах. На барной стойке красуются два стакана с водкой-мартини, один полупустой: может, Эйлин выпила для храбрости? В задней комнате, видимо, лежит мертвый или бесчувственный бармен. Какой бардак: кажется, враг еще никогда не пробирался в Деревню. Не думаю, что ей бы это удалось без отдачи от геройского гейса.

Скрипит половица, и хлопает еще один выстрел, но без заметного результата. Эйлин явно на взводе. Она отступает на шаг к бару, водя туда-сюда дулом, затем еще на шаг. У меня колотится сердце, а от гнева кружится голова – нет, от ярости: думаешь, кто-то поверит, что я причинил вред Мо? А потом она оказывается у бара.

Раздается звон стекла.

Эйлин разворачивается и спускает курок, а полупустой бокал водки-мартини взлетает и выплескивается ей в лицо. Она пускает пулю в потолок, а затем отпрыгивает.

– Эй ты, сучка!

Я поднимаю самолетик и прицеливаюсь. Она вытирает глаза, опускает пистолет, целясь в легкое искажение в воздухе, и злорадно ухмыляется:

– Теперь я тебя вижу!

Я поворачиваю колесико на зажигалке и бросаю горящий самолетик в мокрую от мартини голову.

Некоторое время спустя, когда санитары укладывают ее на носилки и застегивают мешок, а офицеры внутренней безопасности изымают жесткие диски с записями с камер наблюдения, я обнимаю Мо. Или она меня: у меня подгибаются колени, и мне даже было бы очень стыдно, если бы Мо тоже не дрожала.

– Ты в порядке, – говорю я ей. – Ты в порядке.

Мо нервно смеется.

– Сам ты в порядке!

И крепко меня обнимает.

– Пойдем. Прогуляемся.

На полу грязно – пена из огнетушителей почти скрывает выжженные пятна, и мы аккуратно обходим их, направляясь к двери. Офицеры безопасности поместили нас под заклятье принуждения: завтра нам предстоит отчитываться перед Ревизорами, а пока мы можем гулять по Деревне. Мо хочет пойти к нашим комнатам, но я тяну ее в другую сторону.

– Нет, пошли на берег.

И она кивает.

– Ты знал, что будет, – говорит Мо, когда мы спрыгиваем с бетонной стены на гальку.

– У меня было представление, что дело пахнет керосином. – С моря дует ветер, а солнце сияет. – Наверняка – не знал, иначе подготовился бы лучше.

– Врешь.

Она легонько бьет меня по руке, а затем обнимает за талию.

– Ну зачем мне тебе врать? – возмущаюсь я.

Я смотрю в море. Где-то там, в подводной гостинице, Рамона лежит и постепенно узнает, кто она на самом деле. Ее ждет новая жизнь: когда завершится превращение, она уже не сможет выходить на сушу. Вот если бы я и вправду был Джеймсом Бондом, у меня была бы девушка в каждом порту – даже в затопленном!

– Боб. Ты бы от меня ушел к ней?

Ежусь.

– Не думаю.

На самом деле, нет. Не то чтобы у Рамоны совсем не было чар не магического свойства, но то, что есть между нами с Мо…

– Ладно. И ты страдаешь от того, что я могла тебе изменить.

Я обдумываю эти слова несколько секунд.

– Удивлена?

– Ну… – Мо тоже замолкает. – Я волновалась. И меня до сих пор кое-что волнует.

– Кое-что?

– Что нас будет преследовать призрак Джеймса Бонда.

– Ох, не знаю. – Я пинком отправляю камешек к воде и смотрю, как он одиноко катится по берегу. – Всегда можно сделать что-то совершенно небондовское, чтобы разбить остаточное эхо гейса.

– Правда? – улыбается Мо. – Есть идеи?

У меня пересохло во рту.

– Д-да… кстати, есть. – Я обнимаю ее, а она – меня, прижавшись лицом к моей шее. – Если бы это и вправду был конец истории про Бонда, мы бы нашли шикарный отель, заказали бы огромную бутыль шампанского и трахались бы до полусмерти.

Мо напрягается.

– Да, я об этом думала. – И через минуту тихо добавляет: – Вот черт.

– Ну, я не говорю, что это невозможно. Но… – Сердце у меня колотится, а колени дрожат сильнее, чем когда я понял, что Эйлин все-таки ее не застрелила. – Нужно это сделать так, чтобы это было категорически несовместимо с гейсом.

– Ладно, умник. Выкладывай, какая там у тебя идея, которая никак не может возникнуть в конце книги о Бонде?

– Понимаешь, дело в том, что создатель Бонда, как и сам Бонд, был снобом. Сливки общества, выпускник Итона, чрезвычайно чопорный. Если бы дожил до наших дней, всегда носил бы строгий английский костюм, никто и никогда бы его не увидел в драных джинсах или футболке с «Nine Inch Nails». И все даже глубже. Он любил секс, но принимал только один взгляд на отношения полов. Мужчина – человек действия, женщина – обрамление и украшение. Поэтому девушка Бонда в его романе никогда не скажет…

Сейчас или никогда.

– …Давай поженимся?

Ничего не могу с собой поделать – в конце пускаю петуха, как и положено девушке Бонда, которая совершила нечто настолько неслыханное – сделала предложение герою.

– Ой, Боб! – Мо крепче обнимает меня. – Ну конечно! Да!

И она тоже пищит, понимаю я – это вообще нормально? Мы целуемся.

– Особенно если это означает, что мы сможем найти шикарный отель, заказать огромную бутыль шампанского и трахаться до полусмерти без призрака Джеймса Бонда. Всегда ты придумываешь что-то извращенное и хитрое – за это я тебя и люблю!

– Я тебя тоже.

Мы идем по берегу моря, держимся за руки и смеемся. И я понимаю, что мы свободны.

Салага

Ненавижу такие дни.

В это дождливое утро понедельника я опаздываю на работу в Прачечную из-за какой-то неполадки в метро. Добравшись до своего стола, первым делом нахожу записку из отдела кадров, где говорится, что кто-то из их начальства желает побеседовать со мной – причем срочно – о компьютерных играх в рабочее время. И вишенка на этом дерьмовом тортике – пустая офисная кофе-машина, которую не потрудился заправить ни один из прочих обитателей этого гребаного дурдома. Вполне достаточно, чтобы начать мечтать о высоте и винтовке… но в конце концов я направляюсь в отдел кадров, решив взять быка за рога, – настолько декофеинизированный и злой, каким только бывает лишенный кофе Боб.

На ослепительных высотах отдела кадров новехонькая мебель и свежевымытые окна. Небо и земля в сравнении с моим оперативным отделом, который похож на убогую крысиную нору (не нам интересоваться почему – по крайней мере, на публике).

– Мисс Макдугал сейчас вас примет, – говорит секретарша, глядя на меня свысока с каким-то сожалением. – Очень постарайтесь не запачкать ковер, мы только утром его отпарили.

Вот сволочи.

Я плетусь по толстому кремовому ковру к святая святых Эммы Макдугал, старшего вице-суперинтенданта в управлении оперативного персонала, и стараюсь не таращиться, как деревенщина на красоты в витринах. Я тут не в первый раз, но никак не могу отделаться от ощущения, что вхожу в другой мир, предназначенный для посетителей министерской важности и утроенного бюджета. Головокружительные высоты настоящей госслужбы, полная противоположность нам, бедным морлокам из оперативного отдела, которые отдуваются за всех.

– Мистер Говард, входите, пожалуйста. – Когда Эмма обращается ко мне, я инстинктивно выпрямляюсь. Она так действует на большинство людей – ей на роду было написано стать директрисой или налоговым инспектором, но, к несчастью, однажды судьба по ошибке привела ее в управление персоналом, и с тех пор мы не можем о ней забыть. – Присаживайтесь.

Ее кабинет источает смрад безмятежной роскоши по стандартам Прачечной: кресло большое и удобное, оно не протиралось, не царапалось и не билось поколениями посетителей до состояния скрипучей развалины. Сам кабинет светлый и просторный, окно чистое, а на подоконнике шеренга симпатичных и не жухлых растений в горшках. (Компьютер на столе сто́ит минимум в два раза дороже, чем любое устройство, которое когда-либо попадало в мои руки по официальным каналам, и он даже не включен).

– Очень рада, что вы нашли время заглянуть ко мне.

Ее улыбка режет как бритва. Я сдерживаю вздох: похоже, сейчас начнется.

– Я занятой человек.

А вдруг сработает морда кирпичом, а?

– Не сомневаюсь. Тем не менее. – Она постукивает пальцем по бумажке на своем бюваре, и я напрягаюсь. – Боб, мне подали по поводу вас тревожную докладную.

Вот блин.

– Какого рода? – осторожно спрашиваю я.

Ее улыбка способна заморозить стекло.

– Позвольте, я выскажусь прямо. Я получила докладную – не будем говорить, от кого, – о том, как вы играете в компьютерные игры на работе.

А. Вот она о чем.

– Ясно.

– Согласно этой докладной, в последнее время вы в основном играете в «Ночи Невервинтера». – Она с наслаждением проводит пальцем по распечатке. – Вы даже выбили себе старый сервер департамента, чтобы поднять на нем локальное многопользовательское онлайн-подземелье. – Она поднимает взгляд и напряженно смотрит на меня. – Что вы можете сказать в свое оправдание?

Я пожимаю плечами. А что тут скажешь? Она меня прижучила.

– Кхм.

– Вот именно. – Она стучит пальцем по бумаге. – В прошлый вторник вы играли в «Ночи Невервинтера» четыре часа. В этот понедельник вы играли два часа утром и три часа днем, оставшись еще на час сверх вашего официального рабочего времени. Всего шесть часов. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Всего шесть? – подаюсь вперед я.

– Да. Всего шесть. – Она снова постукивает по докладной. – Боб. За что мы вам платим?

Я пожимаю плечами.

– Чтобы в инвентаре был хакер.

– Да, Боб, мы платим вам за поиски в ролевых онлайн-играх угроз национальной безопасности. Но за последнюю неделю вы тратили на это в среднем не более четырех часов в день… вам не кажется, что вы нерационально используете свое время?

Упаси меня боже от амбициозных бюрократов. Это Прачечная, организация с самым раздутым штатом из всех лондонских госслужб, и они тут повсюду – пытаются влезть на жирный столб, играют в «Змеи и лестницы» на органиграмме, проводят эзотерические противошпионские операции в служебных туалетах и распределяют чайные пакетики. Думаю, Красный ковер это устраивает – пусть себе бегают кругами и отвлекают друг друга. Но иногда они начинают путаться под ногами. И Эмма Макдугал далеко не худшая из них: просто чопорная дама из отдела кадров, которая застряла в пробке на карьерной лестнице. Но она пытается лезть в дела моего отдела (ну, то есть в дела отдела Энглтона) и заниматься микроменеджментом. Просто ради того, чтобы продемонстрировать свою эффективность, она не поленилась изучить мои учетные табели и теперь пытается указывать, чем мне следует заниматься.

Чтобы выбраться из кабинета Эммы, мне пришлось три раза объяснить, что антиквариат, который мне выдали в качестве рабочей станции, все время ломается и требует апгрейда, прежде чем она уловила намек. Потом Макдугал заявила, что мне нужен ассистент, – предложение, которое я постарался отклонить, не вызвав при этом смертельной обиды. Учуяв лазейку, я спросил, не может ли она вписать в расходный бюджет новый компьютер, но она сразу уловила мысль и срезала меня, объявив, что это вне компетенции отдела кадров. На том все и кончилось.

В общем, я смотрю на часы и вижу, что пришло время ланча. Я потерял еще один утренний игровой прайм-тайм. И вот я возвращаюсь в свой кабинет и только собираюсь открыть дверь, как слышу изнутри такой шорох и хруст, будто гигантский хомяк жрет кормовую смесь. Даже выразить не могу, насколько это тревожно. Пока меня мариновали в отделе кадров, никакие грызуны не должны были прорываться сквозь пространство-время – и уж тем более забираться в мой кабинет и издавать подозрительные звуки. Что происходит?

Быстро перебираю варианты, отбрасываю наиболее экстремальные (административно-хозяйственный отдел довольно мрачно смотрит на применение импровизированной артиллерии в помещениях госслужб) и наконец делаю очевидное. Итак, я распахиваю дверь, опираюсь на потрепанный бежевый картотечный шкаф с заклинившим ящиком и спрашиваю:

– Кто ты такой, и что ты делаешь за моим компьютером?

Последняя фраза по замыслу должна быть угрожающим рыком, но выходит придушенный писк ярости. Мой гость поднимает на меня взгляд из-за монитора, глаза – черные бусинки, защечные мешки набиты… ага, на лотке для входящих открытая пачка «Принглз».

– Уфву?

– Это мой компьютер. – Ни с того ни с сего мое дыхание учащается, и я осторожно ставлю чашку с кофе рядом с увядающей петунией, чтобы случайно не выронить. – Убери руку от мышки, отодвинь клавиатуру, и тогда никто не пострадает. – Особенно мой клирик-волшебник шестого уровня, чьи экспа и золото останутся с ним, а не будут проданы на аукционном сайте незваным манчкином, который переделает моего персонажа в экзотическую танцовщицу с угрями на физиономии.

Должно быть, все это отразилось на моем лице: он поднимает руки и нервно смотрит на меня, потом проглатывает свою жвачку из чипсов.

– Вы, должно быть, мистер Говард?

У меня возникает смутное подозрение.

– Нет, я гребаный мрачный жнец. – Мой взгляд засекает новые подробности: желтоватая кожа, прыщи и клочковатая козлиная бородка. Боги и маленькие демоны, это все равно что в прошлое заглянуть. Я мерзко ухмыляюсь. – Я спросил тебя раз и не собираюсь повторять дважды: кто ты такой?

Он сглатывает.

– Я Пит. Эм, Пит Янг. Мне сказал прийти сюда Энди, эм, мистер Ньюстром. Он говорит, я ваш новый интерн.

– Мой новый кто?..

Я замолкаю. Энди, ну ты и сволочь! Но я повторяюсь.

– Интерн. Ага, ладно. Сколько ты уже здесь? В смысле, в Прачечной.

Он нервно смотрит на меня.

– С утра понедельника.

– Что ж, теперь я знаю, что у меня есть интерн, – я стараюсь говорить спокойным тоном, поскольку нет смысла винить гонца; к тому же, если Пит говорит правду, он еще настолько зелен, что я могу просто посадить его в свободный горшок. – Ладно, сейчас я пойду и проверю. А ты сиди здесь.

Я гляжу на свой десктоп. Минутку, что бы я стал делать лет пять назад?..

– Нет, я передумал, ты пойдешь со мной.

Оперативное крыло – лабиринт перекрученных узких коридоров, похожих один на другой. В них скрываются тесные кабинеты, выкрашенные казенной зеленой краской и освещенные слабыми, тусклыми от паутины лампочками. Это не похоже на Красный ковер или Администрацию через дорогу, но те из нас, кто действительно выкладываются на всю катушку, получают заплатки и обноски. (Есть ехидный и устойчивый слух, что все это не просто так: Совет хочет поддержать в оперативниках дух дерзкой независимости а-ля «мы против всего мира», и самый простой способ его обеспечить – превратить каждое истребование коробки скрепок в подвиг Геракла. Я подписываюсь под другой, менее популярной теорией: им просто плевать.)

Я знаю путь сквозь эти неряшливые туннели; я проработал тут не один год. Все это время Энди был на пару уровней выше меня в организационной диаграмме. Сейчас он занимает угловой кабинет со светлым скандинавским столом из сосны. (Это угловой кабинет на втором этаже с видом на переулок с помойкой местной китайской забегаловки, а стол из «Икеи», и тем не менее его кабинет представляет собой карго-культовые атрибуты служебного роста; нам, оперативникам-нищебродам, выбирать не приходится.) Я вижу, что красная лампочка не горит, и стучу в дверь.

– Войдите. – В голосе больше мировой усталости, чем обычно. Не удивительно, судя по кипам распечаток с таблицами, разбросанным перед Энди по столу. – Боб? – Он поднимает взгляд и замечает интерна. – А, я вижу, ты познакомился с Питом.

– Пит утверждает, что он мой интерн. – Я говорю настолько любезно, насколько вообще могу в данных обстоятельствах. Вытягиваю потрепанный стул для посетителей с дырой в обивке и оседаю на него. – И он в Прачечной с начала этой недели. – Бросаю взгляд через плечо; Пит жмется к дверному косяку, и я решаю двинуть белую пешку на черную башню, или как там это называется. – Заходи, Пит. Бери стул.

Второй стул – покосившийся ужас, покрытый слоями изгрызенных мышами архивных папок с надписью «Совершенно секретно». Важно подать сигнал, что без ответа я не уйду, и усадить моего доходягу к Энди практически на его лоток для входящих – хороший способ. (Теперь осталось только сообразить, о чем мне нужно спрашивать…)

– Что происходит?

– Тебе никто не сказал? – Энди озадаченно смотрит на меня.

– Ладно, давай я перефразирую. Чья это идея и что я должен с ним делать?

– По-моему, это идея Эммы Макдугал. Из отдела кадров. – Ой-ой, он сказал «отдел кадров». Я опять чувствую, как у меня екает сердце. – Мы прихватили его во время обычного рейда в «Эревоне»[19] месяц назад. Борис прижал его и объяснил ситуацию, а потом провел через процедуру вступления. Эмма считает, что следует испытать нынешнюю программу кураторства и посмотреть, не улучшит ли это результаты по сравнению с нашим традиционным способом подготовки новых сотрудников для оперативной работы, а тут как раз он подвернулся.

Энди откашливается в кулак, потом многозначительно вскидывает брови.

– Вместо того чтобы сидеть пару месяцев в кустах под дождем, а потом полировать шестеренки у Энглтона? – Я пожимаю плечами. – Ну, не могу сказать, что это плохая идея. – Никто и никогда не обвиняет отдел кадров в плохих идеях; они обидчивы и быстро начинают злиться, а их месть ужасна. – Но маленькое предупреждение было бы не лишним. Нужно же курировать куратора, да?

Налет сарказма – всего лишь пробный шар, но Энди тут же с явной признательностью хватается за мысль:

– Да, полностью согласен! Немедленно этим займусь.

Я складываю руки на груди и криво ухмыляюсь ему:

– Ну, я жду.

– Ты… – Его взгляд уходит в сторону, останавливается на Пите. – Хмм. – Я практически вижу, как крутятся колесики. Энди не агрессивен, но он сметливый оперативник. – Ладно, давайте начнем сначала. Боб, это Питер-Фред Янг. Питер-Фред, познакомься с мистером Говардом, больше известным как Боб. Я…

– …Энди Ньюстром, старший менеджер по оперативному обеспечению, департамент G, – гладко встреваю я. – В силу современного чуда матричного управления Энди мой линейный менеджер, но я работаю на другого человека, мистера Энглтона, который заодно является боссом Энди. Ты с ним вряд ли встретишься, а если все-таки встретишься, это, скорее всего, означает, что у тебя большие неприятности. Все верно, Энди?

– Да, Боб, – милостиво говорит он, на лету подхватывая мысль. – И все это оперативный отдел. – Он смотрит на Питера-Фреда Янга. – Твоя работа на ближайшие три месяца – ходить хвостом за Бобом. Боб, ты сейчас все равно между оперативными назначениями, и, похоже, проект «Аврора» займет у тебя все время. Питер-Фред будет тебе полезен, учитывая его опыт.

– Проект «Аврора»? – озадаченно смотрит Пит. Угу, и я тоже.

– А в чем именно заключается его опыт? – спрашиваю я. Вот сейчас и узнаем.

– Питер-Фред зарабатывал на жизнь дизайном модулей с подземельями. – У Энди дергается щека. – Ранние игры не были особой проблемой, но, думаю, ты можешь догадаться, к чему это все привело.

– Эй, я не виноват! – Пит сутулится. – Я просто подумал, что это очень симпатичный сценарий.

У меня ужасное чувство, что я уже знаю следующие слова Энди.

– Сторонние инструменты для некоторых ведущих ММОРПГ в наши дни становятся довольно серьезными. Предполагается, что у них есть кое-какое встроенное распознавание, запрещающее внедрение наиболее опасных дизайн-шаблонов, но никто не ожидал, что Питер-Фред попытается перенести на локальный сервер «Ночей Невервинтера» сценарий из «Дельта-Грин». Если бы этот сценарий ушел на публичный игровой сервер – при условии, что Пит пережил бы бета-тестирование, – мы бы столкнулись с массированным прорывом.

Я оборачиваюсь и недоверчиво таращусь на Пита.

– Так это был он?

Господи Иисусе, я мог погибнуть! Пит воинственно смотрит на меня.

– Ага. Ваш волшебник ест рисовые хлебцы.

Ну и характер.

– Энди, ему понадобится стол.

– Я работаю над тем, чтобы выбить тебе кабинет побольше. – Он ухмыляется. – Это была идея Эммы, так что пусть она подписывает счет.

Я так и знал, что она как-то связана с этой историей. Возможно, мне удастся обратить это в преимущество.

– Если тут замешан отдел кадров, конечно, пусть они и платят. – А карманы у них глубокие, есть куда забраться. – Нам понадобятся два кресла «Herman Miller Aeron», шкаф и журнальный столик из «Eames», стол из какой-нибудь дорогой итальянской студии дизайна, настоящий бонсай калифорнийской секвойи, оптический кабель до дата-центра «Телехауса» и игровые ноутбуки. О, «Alienware»! Нам понадобится много железа от «Alienware»…

Энди дает мне на пять секунд погрузиться в фантазии, а потом протыкает воздушный шарик.

– Ты получишь «Dell» и будешь этому рад.

– Даже если плохие парни нас завалят? – про-бую я.

– Не завалят. – Он самодовольно улыбается. – Потому что ты лучший.

Одно из преимуществ нищего отдела: никто не смеет ничего выкидывать на случай, если оно когда-нибудь все-таки понадобится. Еще одно преимущество – здесь никогда не хватает денег, чтобы доделать дела вроде (к примеру) переоборудования старых кабинетов в соответствии с текущими требованиями трудоохранных норм. Дешевле просто перевести всех в модульные вагончики на парковке и отложить ремонт офиса до следующего финансового года. По крайней мере, так поступают в наши дни; понятия не имею, куда они девали лишний персонал сорок лет назад. В любом случае, пока Энди сидит на телефоне, вымаливая у Эммы бюджет, мы с Питом идем на охоту.

– Это старый изоляционный блок, – поясняю я, включая свет. – Не заходи сюда без света, а то тебя схватит чудище.

– У вас есть чудища? Прямо здесь? – Он так возбужден перспективой, что мне жаль говорить ему правду.

– Нет, я просто хочу сказать, что ты влезешь в какую-нибудь гадость. Это не приключенческая игра. – Повсюду лежат хлопья пыли, не потревоженные наемной службой уборки; обычно подрядчики, едва заглянув в изоблок, удваивают счет, пробивая тем самым предписанный правительством потолок (он неукоснительно выдерживается в оперативном отделе, чтобы освободить средства, которые отдел кадров тратит на косметологов, полирующих воском листья резиновых растений в кабинетах).

– Вы сказали, это изоляционный блок. А что… ну, то есть кого тут изолировали?

Я немного развлекаюсь мыслью подколоть его, но потом отказываюсь. Однажды попав в Прачечную, ты варишься в ней всю жизнь, а мне очень не хочется оставлять за собой след из злопамятных новичков, точащих на меня зуб.

– Людей, которых мы не хотим показывать внешнему миру, даже случайно, – в конце концов говорю я. – Если работаешь здесь достаточно долго, с твоей головой происходят странные вещи. Проработай здесь слишком долго – и их начнут замечать другие люди. Ты обратил внимание, что все окна здесь матовые или открываются в вентиляционные шахты, где изначально не было никаких окон? – Я распахиваю дверь в большой кабинет руководителя, омраченный только заложенным кирпичной кладкой окном позади стола и подозрительно широким следом чего-то блестящего (я говорю себе, что это, наверное, засохший обойный клей), который ведет к крутящемуся креслу. – Отлично, именно то, что я искал.

– Это?

– Ага, большой и пустой кабинет начальства, где все еще есть электричество.

– А чей это был кабинет? – Пит с любопытством оглядывается. – Здесь мало розеток…

– До меня? – Я выдвигаю кресло и подозрительно осматриваю сиденье. Некогда хорошая кожа сейчас выглядит ужасно: все в пятнах и трещинах. Наконец-то дошло. – Я слышал об этом парне. Слизняк Джонсон. Работал в Расчетном отделе, на самом верху, но обзавелся кучей врагов. В конце концов кто-то насыпал ему соли на хвост.

– Так вы хотите, чтобы мы здесь работали? – спрашивает Пит, на которого снизошло озарение.

– Какое-то время. Пока не выдавим из Эммы бюджет на настоящий кабинет.

– Нам нужно больше розеток. – Взгляд Пита уходит куда-то вдаль, теряет фокус, пальцы подергиваются. – Нам понадобятся хорошие корпуса, разогнанные процессоры, чертова уйма больших мониторов, видеокарты не ниже Radeon X1600. – Его начинает трясти. – Пушки от «Нерфов», «Твинкиз», сетевые вечеринки…

– Пит! Очнись! – Я хватаю его за плечо и встряхиваю.

Он моргает и мутно смотрит на меня.

– Увуф?

Я вытаскиваю его из кабинета.

– Перво-наперво, прежде чем мы сделаем что-то еще, я вызову сюда уборщиков, чтобы провести экзорцизм четвертого класса и отпарить ковры. Ты можешь подхватить тут какую-нибудь мерзость.

И едва не подхватил.

– Тут полно психической грязи.

– Я думал, он был бухгалтером-расчетчиком, – говорит Пит, тряся головой.

– Нет, он работал в Расчетном. Совсем не одно и то же. Ты спутал их с экономистами.

– Э? А чем тогда занимаются в Расчетном?

– Они сводят счеты – обычно фатально. По крайней мере этим они занимались в 60-х; какое-то время назад отдел закрыли.

– Эм. – Пит сглатывает. – Я думал, это просто шутка. Ну, что здесь что-то типа ББКК. Понимаете?

Я моргаю. Британское бюро классификации кинофильмов, люди, которые сертифицируют видеоигры и вырезают члены из фильмов?

– Кто-нибудь говорил тебе, чем на самом деле занимается Прачечная?

– Играет много дезматчей? – с надеждой спрашивает он.

– Можно и так сказать, – начинаю я, потом останавливаюсь. С чего же начать? – В магии применяется математика. Многоугольные твари живут на дне множества Мандельброта. В словаре следом за декодером идет демонология. Ты слышал об Алане Тьюринге? Отце программирования?

– Он работал у Джона Кармака?

М-да, снаружи какой-то другой мир.

– Не совсем. Он создал первые компьютеры для правительства, еще во время Второй мировой войны. Не просто криптоаналитические компьютеры; он разработал сдерживающие процессоры для отдела Q, Центрального противомагического управления УСО, которое разбиралось с одержимыми агентами абвера. В любом случае после войны УСО распустили – разобрали все правительственные компьютеры, все «Колоссы», – кроме того подразделения, которое стало Прачечной. Прачечная продолжает его дело, защищая мир от отребья мультиверсума. Есть математические преобразования, которые могут связать сущности в различных вселенных: попытайся доказать не ту теорему – и они сожрут твои мозги, или еще хуже. Так или иначе, в наше время множество людей делают с компьютерами такие штуки, о которых никто и не мечтал. Компьютерные игры стали сетевыми и скриптуются, у них есть встроенные компиляторы и отладчики, ты можешь строить внутри города и снимать чертово кино. И кто-нибудь то и дело натыкается на что-нибудь, не предназначенное для игр, и тогда… ну, остальное тебе известно.

Он таращится на меня круглыми глазами.

– Так это работа на правительство? Как в «Deus Ex»?

Я киваю.

– Именно так, малыш.

На самом деле это больше похоже на «Doom 3», но, если я об этом скажу, Пит начнет выпрашивать у меня гранатомет.

– И поэтому мы будем типа устраивать сетевые вечеринки, логиниться на серваки, искать там демонов и вычищать оттуда? – Он прямо задыхается от энтузиазма. – Будет что рассказать парням!

– Пит, ты не сможешь им рассказать.

– Что, это не разрешено?

– Нет, я этого не говорил. – Я веду его обратно к ярко освещенным коридорам оперативного крыла и кофейной комнате за ними. – Я сказал, ты не сможешь. Ты под гейсом. Третья статья закона о государственной тайне гласит, что ты не можешь никому рассказать даже о существовании третьей статьи, не говоря уже о том, что она покрывает. И Прачечная попадает туда на сто процентов, Пит. Ты не можешь говорить об этом с посторонними, ты просто подавишься собственным посиневшим языком.

– Фу, – разочарованно тянет Пит. – Вы имеете в виду, это типа настоящие секретные штуки? Как мамина работа?

– Да, Пит. Это по-настоящему секретно. А теперь пойдем возьмем кофе и будем докучать кому-нибудь из хозотдела, пока нам не дадут удлинитель и компьютер.

Я провожу остаток дня, бродя от стола к столу, заполняя заявки и заказывая ТМЦ, пока Пит волочится за мной и сопит, как спаниель-переросток. Чистильщики не смогут заняться кабинетом Джонсона до следующего вторника из-за несчастливого сочетания планет, но мне известно временное решение, которое я могу набросать прямо на полу и подключить к переделанному карманному калькулятору; это должно сдержать Слизняка Джонсона, пока мы его не экзорцируем. А еще – спасибо толике причудливого везения – я натыкаюсь на бесхозную стопку пожилых ноутбуков. Кто-то из обслуживания в прошлом году перепутал их код в базе активов, и теперь, благодаря чудесам нашего текущего процесса сертификации по ISO-9000, не существует легальной процедуры переклассифицировать их в основные активы, не вызвав острый интерес Ревизоров. И потому я надлежащим порядком снабжаю Пита 1,4-гигагерцевой «Тошибой», заручаюсь его помощью в переносе моих вещей в новый кабинет, прибиваю над дверью точку доступа, как племенной фетиш или мезузу («ныне этот кабинет занят гиками, которые поклоняются великому богу ГГц»), и усаживаю его с другой стороны обширного стола, чтобы я мог за ним приглядывать.

На следующий день в десять утра у меня совещание. Я трачу первые полчаса своего утра на кофе, ехидные комментарии по электронной почте и чтение Slashdot и жду, когда появится Пит. Он приходит в 9:35.

– Держи. – Я кидаю ему пухлый футляр с компакт-дисками. – Установишь это на свой ноутбук, зайдешь во внутреннюю сетку и скачаешь все патчи, которые понадобятся. Ни в коем случае, чем бы ты ни занимался, не трогай мой компьютер и не логинься на мой NWN-сервер. Кстати, его зовут Bosch. Я введу тебя в курс после совещания.

– А почему такое название? – скулит он, пока я встаю и беру со шкафа свой пропуск.

– В честь стиральной машины или Иеронима, сам выбирай.

Я выхожу и направляюсь в конференц-зал на совещание Комитета по методам и средствам – изучать новые методы зловредности, как однажды объяснила мне Бриджет (упокой Ньярлатотеп ее душу).

Поначалу я наивно полагаю, что смогу продержаться до конца и не уснуть. Но потом Люси из хозотдела, готка с торчащими зубами, закусывает своими резцами удила. Она несет чепуху насчет необходимости передать на аутсорс управление нашей офисной мелочовкой, чтобы мы могли сосредоточиться на своих профильных задачах, и я отчаянно пытаюсь не отключиться, когда сквозь ткань здания доносится странный бухающий звук. Потом жужжит пейджер.

Энди сидит напротив. Он смотрит на меня.

– Боб, по-моему, это тебя.

Я вздыхаю.

– Думаешь?

Я гляжу на экран пейджера. Упс, так и есть, меня.

– Простите, народ, какие-то проблемы.

– Иди-иди. – Люси бросает на меня равнодушный взгляд из-за частокола счастливых амулетов. – Я пришлю тебе протокол.

– Конечно.

И я выхожу, почти за час до ланча. Ого, значит, интерны все-таки кое на что годятся. Если он не убился, конечно. Я рысцой возвращаюсь в кабинет Слизняка. Питер-Фред сидит в своем кресле, спиной к двери.

– Пит? – спрашиваю я.

Ответа нет. Но его ноутбук открыт и работает: я слышу, как гудит вентилятор.

– Хмм…

И открытый футляр для компактов лежит на моей стороне стола.

Я осторожно подкрадываюсь к компьютеру, прилагая все усилия, чтобы не попасть в поле зрения экрана. Когда мне удается как следует посмотреть на Питера-Фреда, я вижу, что его глаза закрыты, а из приоткрытого рта стекает струйка слюны.

– Пит? – окликаю я и тыкаю его в плечо. Он не шевелится.

«Может, и к лучшему, – говорю я себе. – Ладно, значит, это не обычная одержимость».

Я подбираюсь совсем близко и вытягиваю из лотка принтера лист бумаги, выключаю свет и подсовываю лист под углом к экрану. Бледная картинка отраженных цветов, но ничего особо страшного.

– Хорошо, – бормочу я.

Я кладу руки на клавиатуру, по-прежнему стараясь не глядеть прямо на экран, и нажимаю комбинацию клавиш, вызывающую интерактивный отладчик в игре, которую, как я опасаюсь, запустил Пит. Делаем дамп объектов, потом быстрое сохранение и выход. Теперь я могу облегченно выдохнуть и посмотреть на скриншот.

До меня доходит спустя несколько секунд.

– Ах ты тупая жопа!

Это я о Питере-Фреде, разумеется. Он установил NWN и прочие штуки, которые я ему выдал: выпущенный Прачечной хак-пакет, инструменты гейм-мастера и комплект для создания нового мира. А потом пошел и сделал именно то, что я запретил: подключился к моему серверу. И вот он на скриншоте, в таверне, между двумя наемниками-полуорками, напуганный донельзя.

Двумя часами позже Брейн и Пинки присматривают за безвольным телом Пита (мы не рискуем его переносить), Bosch заблокирован и заморожен, а я сижу у наружного края стола Энглтона и потею каплями размером с теннисный шарик.

– Итоги, мальчик мой, – рокочет он, уставившись на меня одним желтоватым слезящимся глазом. – И попроще. Без вашего жаргона. Жизнь слишком коротка.

– Он провалился в игру и не может вернуться. – Я складываю руки на груди. – Я ему ясно сказал не делать именно этого, а он взял и сделал. Не моя вина.

Энглтон издает свистящий звук, в точности как чайник, который сейчас взорвется. Секунду спустя я соображаю, что это двухтысячелетний смех, мумифицированный и мстительный. Потом он прекращает свистеть. Ой-ой.

– Мальчик мой, я тебе верю. Тысячи не стали бы этого делать. Но тебе придется вытащить его оттуда. Это твой долг.

Мой долг? Я собираюсь высказать старику, что я думаю на этот счет, но тут новая мысль с визгом прибывает мне на язык, и я прикусываю губу. Похоже, технически я действительно несу ответственность. В смысле, Питер мой интерн, верно? В конце концов, я в категории менеджмента, и если он назначен в мое подчинение, значит, я его менеджер, даже если с этим назначением в нагрузку приходит ответственность и отсутствие реальной власти, не дающей ему, к примеру, совершать настоящие глупости. Я для него de generatione parentum[20]. Ну или просто дегенерат. Я тихо присвистываю.

– Что бы вы предложили?

Энглтон опять изображает чайник.

– Не моя область, мальчик. Я не отличу одного конца этих новомодных машин Бэббиджа от другого. – Он буравит меня взглядом. – Но можешь спокойно забраться в бюджет отдела кадров. Я наведу справки на той стороне, узнаю, что происходит. Но, если ты не вернешь его обратно, тебе придется объясняться с его матерью.

– С его матерью? – Я озадачен. – Вы хотите сказать, она у нас?

– Да. Эндрю тебе не говорил? Миссис Янг – заместитель директора по персоналу. Так что тебе лучше вернуть его, пока она не заметила пропажи.

У Джеймса Бонда есть Q – у меня есть Пинки и Брейн из техподдержки. Бонд получает реактивные ранцы – я получаю подушки-пердушки (где-то я все это уже слышал). Ну, П и Б хотя бы знают толк в шутерах от первого лица.

– О’кей, давай повторим еще раз, – говорит Брейн. Его голос звучит необычайно бодро для такого раннего, по его меркам, утра. – Ты настроил на сервере стабильный рэлм «Ночей Невервинтера» и запустил полный хак-пакет проекта «Аврора». Это дает тебе кучу расширений, чтобы ловить демонов, которые забредают в твой мир, а ты отслеживаешь компьютеры их владельцев и втыкаешь им программы-шпионы, потом звонишь в Расчетный отдел, и они отправляют группу зачистки в реальном мире. Верно?

– Ага. – Я киваю. – Интернетный горшочек меда для сверхъестественных вторженцев.

– Отпад! – Это Пинки. – Красава! Так что случилось с твоим шибздиком?

– Ну… – Я делаю глубокий вдох. – Там есть замок, он возвышается над городом. В замке сидит чародейка двадцатого уровня. В подземелье замка куча рун призыва, некоторые действительно привязаны к исполняемым библиотекам, которые реализуют рестриктивную трансформационную грамматику языка Ленга. – Немного сутулюсь. – Это классно, проводить такие эксперименты в виртуальной реальности: если ты случайно вызовешь какую-нибудь мерзость, она окажется в ловушке на сервере, в худшем случае в твоей локальной сети, а не вылезет в реальный мир, где может сожрать тебе мозги.

Брейн таращится на меня.

– Думаешь, я поверю, что этот пацан завалил чародейку двадцатого уровня? Просто чтобы повозиться в твоей подземной лаборатории?

– Да нет. – Я подбираю отсвечивающий синим компакт-диск. Кто-то (не я) накарябал на нем мультяшный череп с костями и добавил надпись: НЕ 4И3АЙ МЕНЯ. – Я уже заглянул туда – осторожно. Этого диска я Питу не давал, это его собственный. Для подсевшего на скрипты пацана он не совсем безмозглый. На самом деле там есть несколько интересных библиотек. Он полез туда с рюкзаком, набитым неплохими игрушками, и просто случайно лоханулся, пытаясь ограбить неподходящую таверну. В мире, который хостится на сервере, разбросаны ловушки: они подвязаны к сканерам проекта «Аврора» и вынюхивают любой намек на настоящее сверхъестественное. Наверное, от него запахло Прачечной, одна из ловушек сработала и втащила его внутрь.

– А как ты попадаешь внутрь игры? – спрашивает Пинки с надеждой. – Можешь отправить меня в «GTA: Castro Club Extreme»?

Брейн глядит на него с явным отвращением.

– Можно виртуализировать любую универсальную машину Тьюринга, – фыркает он. – Ладно, Боб. Что именно тебе от нас нужно, чтобы ты мог вытащить паренька оттуда?

Я указываю на ноутбук.

– Мне нужен запущенный на этой машине ГМ-клиент. Плюс призывный контур четвертого класса и очень много удачи. – У меня слегка сводит живот. – Намного больше, чем обычно.

– Запущенный ГМ-клиент… – На мгновение глаза Брейна сходятся на переносице. – У него есть повторный вход?

– Будет. – Я грустно усмехаюсь. – И вы нужны мне снаружи, с обычным сетевым клиентом, я заранее загружу туда пару персонажей. Чародейка держит Пита на третьем уровне подземелья Замка Бурь. Повествование выстроено таким образом, что она, скорее всего, ничего не будет с ним делать, пока не обзаведется целой пачкой сюжетных купонов вроде кокатриса или желчного пузыря иллитида – потом она сможет принести Пита в жертву и обменять его на демона четвертого уровня, новый замок или еще что-нибудь. В любом случае у меня есть план. Готовы надрать всем задницы?

Ненавижу работать в подземельях. Они промозглые, темные и вонючие, а вдобавок отовсюду выскакивают разные штуки, которые пытаются тебя убить. По правде сказать, это похоже на исчерпывающую характеристику жанра. Смертельно скучное рубилово, но дети его обожают. Я знаю, сам это любил, когда был мелким двенадцатилетним ботаном. Так, ладно, мы не ставим ловушек на пацанов, мы хотим приманить более вменяемую часть игроков в ММОРПГ – слишком умных. Иными словами, гейм-дизайнеров.

Как приманить дизайнера подземелий, который случайно наткнулся на способ призыва шогготов? Ну, вам нужен веб-сайт. Умные гики – вроде сорок: они вечно собирают всякие идеи. Видят что-то новое и – «О! Класс!» А потом не успеешь щелкнуть пальцами, как они сотворили из этого что-нибудь непредвиденное. И потому ты делаешь сайт, чтобы затянуть их туда и запереть. Снабжаешь сайт кучкой загружаемого добра и интересным чатом – не обычным «4УВАК МОЙ 8ЛШЕБНЕК КРУЧЕ Т8АЕ8О КЛЕРИКА», а действительно полезными сведениями – полезными, если ты пишешь игровые скрипты, конечно (то есть знаешь высокоуровневый язык программирования, встроенный в игру, на котором пишут игровые расширения хардкорные дизайнеры).

Но такого веб-сайта мало. В идеале тебе нужно поднять игровой сервер, стабильный мир, куда могут подключаться твои жертвы, чтобы выяснить, насколько хорошо твои штучки выглядят в виртуальной плоти. И в самую последнюю очередь ты начиняешь сервер зацепками, которые привлекают внимание знающих слишком много для своего блага – вроде Питера-Фреда.

Проблема в том, что Bosch-мир еще не готов. Вот почему я сказал ему не лезть туда. Хуже того, пока не существует простого способа вытащить пацана обратно, поскольку я не закончил писать код для извлечения объектов. И еще хуже: чтобы ускорить процесс разработки, я утащил здоровенный кусок открытого кода с одного из крупнейших серверов и еще не выкорчевал все побочные квесты, проклятья и прочее дерьмо, которое делает жизнь приключенца такой возбуждающей. По задумке, именно этим и будет заниматься Питер-Фред в ближайшую пару месяцев. Ой.

В отличие от Пита, я не ломлюсь на сервер без подготовки; я точно знаю, чего ожидать. В несуществующем рукаве моего монаха есть пара тузов, включая тот факт, что я вхожу в игру персонажем восемнадцатого уровня, у которого при себе ноутбук с отладчиком исходного кода – восхвалим новую самодеконструирующуюся реальность!

Мои босые ноги ощущают неровность и холод камней монастырского пола, из огромных дубовых дверей в дальнем конце зала дует свежий утренний ветерок. Я знаю, все это у меня в голове – в действительности я сижу в скособоченном офисном кресле, а напротив барабанят по клавишам Пинки и Брейн, но это все равно стрёмно. Я оборачиваюсь и преклоняю колени перед здоровенным и исключительно страшным дьяволом, вырезанным в стене за мной, а потом направляюсь к выходу.

Монастырь торчит на верхушке диковинной каменной формации где-то посреди Диких лесов. Предполагается, что я должен пробиваться сквозь эти леса с боем, пока не доберусь до города, – как бишь его… Буреград? – но пошло оно. Я засовываю руку в бездонные глубины своей очень дорогой Сумки жадности, вытаскиваю свиток и провозглашаю (почему эти древние мастера монашеских орденов вечно провозглашают, а не, ну, просто говорят?):

– Буреград, Северные ворота.

Свиток рассыпается в пыль – и я гляжу на каменную башню с воротами у основания, а какая-то баба выплескивает из окна третьего этажа ведро помоев и орет: «Поберегись!» Ладно, сработало.

– Я на месте, – громко говорю я.

Через мое поле зрения ползут зеленые буквы с засечками, убивая всю атмосферу: КРYТ0, Б0Б. Это Пинки – с обычной деликатностью спешит на помощь.

В воротах большой синий прямоугольник; я вхожу в него и жду, пока загрузится вселенная. Ждать долго – что-то Bosch тормозит. (Компьютеры не настолько мощны, как считает большинство людей; поддержка даже маленького и довольно глупого интерна может здорово нагрузить сервер.)

За Северными воротами располагается Северный рынок. По крайней мере, то, что сходит здесь за рынок. Неподалеку топчется кучка одетых как стандартные приключенцы зомби с текстовыми пузырями над головой. Большинство из них – просто веб-адреса на eBay, аукционы всяких интересных игровых шмоток, но один или два выглядят так, будто их грубо модифицировали, особенно тупой дворянин, непрерывно бьющий себя по голове толстым томом «Сна в летнюю ночь».

– Парни, вы уверены, что нас не хакнули? – вслух спрашиваю я. – Брейн, можешь проверить логи?

Прицел дальний, но не исключено, что у состояния Пита есть альтернативное объяснение.

Я скольжу, крадусь и трясу своей монашеской задницей по площади, обходя добрые старые средневековые виселицы и дымящуюся дыру в земле, где раньше была Гильдия алхимиков. На восточной стороне площади стоит Таверна путников, а подальше на юго-запад я вижу стены и башни Замка Бурь, маячащие в утреннем тумане готичным чизкейком. Я подхожу к таверне, ступаю в синий прямоугольник и жду, пока мир не оживет, потом направляюсь к барной стойке.

– Ладно, я у бара, – вслух говорю я и достаю из Сумки жадности ноутбук проекта «Аврора». (Мне почудилось или что-то цапнуло меня за палец, когда я вытаскивал ноутбук?) – Цель двигалась?

НЕА, Б0Б.

Я вздыхаю и открываю ноут. Ноутбуки не характерны для «Ночей Невервинтера»; мой сделан из двух плиток сапфира, скрепленных мифриловыми петлями. Я смотрю в сияющие глубины экрана (сделанного из базовой модели хрустального шара) и загружаю копию паба. В задней комнате – толпа стандартных наемников, мужчин, женщин и существ, но никто из них не подходит для общения с законопослушно-злой правительницей Замка Бурь двадцатого уровня. «Хм, лучше кого-нибудь апнуть, – думаю я. – Выберем мускулы».

– Пинки? Не мог бы ты вложить четверть миллиона экспы в Грондора Рыжего, а потом поднять ему уровень? Сделаешь?

Грондор – самый здоровенный и крутой воин-полуорк на сервере. Теперь он должен превратиться в настоящую машину смерти.

БYД6 СП0К.

Он определенно проникся здешним духом. Барменша плавно приближается ко мне и подмигивает.

– Привет, симпатяга. (1) Хочешь выпить? (2) Хочешь задать вопросы о городе и его окрестностях? (3) Хочешь поговорить с кем-нибудь еще?

Я вздыхаю.

– Давай (1).

– О’кей. (1) Пока, здоровяк. (2) Что-нибудь еще?

– (1) Принеси пиво, потом проваливай.

Когда-нибудь я подключу к неигровым персонажам нормального диалогового бота, но пока они немного…

Из задней комнаты доносится мощный звук, похожий на оглушительный хруст. Я моргаю и удивленно оборачиваюсь. Секунду спустя до меня доходит, что это звук четверти миллиона экспы, которая приземляется на…

– Пинки, ты в кого выкачал Грондора Рыжего?

КYРТИ3АН УР 15 ХАХА!!!

– Супер, – бормочу я.

Могу поклясться, что такого класса нет. На стойке передо мной появляется толстый конверт. Это контракт Грондора, и в нем мелкими буквами указано, что я нанял в качестве телохранителя проститутку-полуорка пятнадцатого уровня. Не очень приятная новость, поскольку в игре можно нанять только одного персонажа.

– Однажды, Пинки, твое чувство юмора заведет меня в настоящую беду, – говорю я, пока Грондор топает ко мне по грубому деревянному полу чудным видением из оборочек, бантов, розового сатина и загнутых клыков. В кривой руке с красными ногтями он сжимает сиреневую дубинку и, похоже, чем-то разозлен.

После краткой и неуютной интерлюдии, включающей бег по стенам и потолку, я ухитряюсь успокоить Грондора, но к этому времени половина обитателей таверны валяются без чувств и истекают кровью.

– Гронжор жлой, – шепелявит он мне. – Но Гронжор фсе равно нажерёт шадницу. Кому нажрать шадницу?

– Злой ведьме Запада. Ты готов?

Он посылает мне воздушный поцелуй.

ХАХАХА!!! КРYТ6!!! – вопит галерка.

– Ладно, пошли.

Спустя множество стычек, бросков и смертоносных ударов открытой дланью мы добираемся до Замка Бурь. Усевшись перед зловещей на вид опускной решеткой, утыканной расчлененными телами врагов чародейки и нескольких ее друзей, я открываю ноутбук. Над головой собирается миниатюрная грозовая туча, поливающая башни и пускающая молнии в горгулий (на данный момент безжизненных).

– Соедините меня с зеркалом в будуаре Госпожи Бурь, – говорю я. (Я пытаюсь ограничиться неразборчивым монашеским бормотанием, но выходит плохо.)

– Алло? Кто это? – Я вижу ее лицо, выглядывающее из глубин экрана, нечестивая смесь Стервеллы де Виль и Маргарет Тэтчер. На ней нет макияжа, а половина волос в бигуди. Вот это странно.

– Это менеджмент, – провозглашаю я. – Нас уведомили, что, вопреки установленным нормам, изданным Советом Гильдий Буреграда, вы управляете нелегальным пансионом, в частности предоставляете помещения для проживания нищенствующих путешественников. В обычной ситуации мы бы ограничились предупреждением и штрафом в пятьдесят золотых, но в данном случае…

Я готовлю амулет телепортации, но она, похоже, способна предвидеть события, что в корне нехарактерно для неигрового персонажа, следующего сценарию.

– Ограничься этим! – шипит она и обрывает связь.

Сверху доносится грохочущий звук. Я гляжу туда, вскакиваю и прикрываю руками голову: она оживила горгулий, и они взлетают, но они каменные – а камень не отличается хорошими полетными свойствами. Грохот не стихает, мои глаза начинают слезиться от пыли, но в конце концов остаются звучать только скорбные крики единственной выжившей горгульи, которая успела научиться летать на пути вниз и теперь кружит над башней. Теперь моя очередь.

– Хорошо. Грондор? Открой эту дверь!

Грондор рычит и бросается вперед, врубаясь в решетку своим двусторонним боевым топором. Физическая модель тут довольно творческая: железной решетке не положено превращаться в груду щепок, но я не жалуюсь. И вот мы врываемся в Замок Бурь – надеюсь, вовремя, чтобы спасти Пита.

Я не хочу утомлять вас описанием каждого удара на пути через строй слуг Стервеллы. Достаточно сказать, что следовать за Грондором – все равно что двигаться за розово-кружевным тяжелым танком. Жестокие стражники, злые импы и случайный адепт после встречи с Грондором склонны быстро превращаться в ошметки. К сожалению, Грондор не слишком сообразителен, и потому мне приходится идти впереди, чтобы держать его подальше от хитроумно устроенных ловушек (и Пита, когда мы его найдем). Однако на прочесывание нижних уровней пещер под Замком Бурь у нас уходит не так уж много времени (этому способствует удобный редактор подземелий на моем ноуте, который позволяет мне выстроить мост над Пропастью Отчаяния и туннель в скале вокруг Логова Дракона; это не слишком спортивно, зато мы не поджаримся). Вот почему через пару часов во мне пробуждается гнетущее ощущение, что Пита здесь нет.

– Брейн, Пит не внизу, верно? Или я что-то пропустил?

НЕ П/\АЧЬ 4УВ! БЕРИ ЭК75У!!!

– Иди в задницу, Пинки! Предложи что-нибудь полезное или просто засохни!

Я осознаю, что кричу, когда каменная стена передо мной начинает трескаться. Ужасающая вероятность потерять Пита вгрызается в мой мозг сильнее, чем заклинание страха.

СП0К!!! ЭТ0 ЖЕ К8ЕСТ! СНА4АЛА НYЖНО К 4АР0ДЕЙКЕ!

Я замираю.

– Я надеялся, что нет. Ты заметил, как она себя вела?

Это Брейн. Я проверил логи сервера. Ты знаешь, что к нему подключен по внутренней сети еще один пользователь?

– Чт..

Я оборачиваюсь и случайно сталкиваюсь с Грондором.

Грондор говорит: (1) Ты желаешь изменить нашу тактику? (2) Ты хочешь, чтобы Грондор на кого-то напал? (3) Ты считаешь Грондора сексуальным, красавчик? (4) Выйти.

– (4), – провозглашаю я.

Если оставить его в режиме разговора, он с места не сдвинется, чтоб его.

– О’кей, Брейн. Ты отследил вход? Bosch недоступен вне нашей локальной сети. Из какого отдела?

Подключение, – длинная пауза, – откуда-то из отдела кадров.

– О’кей, интрига закручивается. Значит, сюда влез кто-то из эйчаров. Есть идеи, кто этот игрок?

У меня есть одно подозрение, но я хочу услышать его от Брейна…

В реале – не знаю, но разве Стервелла вела себя не слишком гибко для бота?

Дерьмо. Именно об этом я и думал.

– О’кей. Грондор, следуй за мной. Мы идем наверх на встречу со злой ведьмой.

А теперь позвольте рассказать вам о замках. В них нет ни лифтов, ни пожарных лестниц, ни огнетушителей. В настоящих к тому же нет ни подушек-пердушек под коврами, ни огра, отдыхающего в мезонине второго этажа, но это уже не по теме. Позвольте просто заметить, что к тому времени, когда я добираюсь до четвертого этажа, я тяжело дышу и начинаю всерьез злиться на Ее Элдричскую Зловещесть.

У подножия широкой сверкающей лестницы посреди четвертого этажа я временно теряю Грондора. Должно быть, это как-то связано с магом десятого уровня, притаившимся за оконной рамой с магическим огнеметом, или с дружным прибытием примерно тонны стальных пик, выпавших из скрытой панели в потолке, но от Грондора остается только жирная куча слизи на полу. Я вздыхаю и делаю с магом нечто исключительно болезненное, будь он реальной личностью.

– Она наверху? – спрашиваю я мерцающие буквы.

Т04НЯК!!!

– Ловушки еще есть?

НЕА!!??!

– Круто.

Я перешагиваю жирную кучу и останавливаюсь перед лестницей. Быстро только блохи ловятся. Подбираю одинокую стальную пику, кидаю ее на первую ступеньку, и она взрывается со зловещим грохотом.

– Не очень круто.

Взять, бросить, повторить. Четыре маленьких взрыва спустя я стою перед дверью, глядящей на верхнюю ступеньку. Больше никаких подушек-пердушек, только чародейка двадцатого уровня и прислужник в цепях. Вот радость-то.

– Пинки, план «Б». Будь готов запустить по моей команде.

И я вламываюсь в логово ведьмы.

Если вы хоть раз были в комнате ведьмы, вы видели их все. Эта чуть гламурнее, чем обычно, да и часть мебели нестандартная, даже по меркам хак-пакета Прачечной, подключенного к этому миру. «Где она добыла мощный компьютер?» – успевает мелькнуть мысль, а потом я задумываюсь над исключительно грозным контуром из геометрии Дхо-Нха посреди пола (в комплекте с отчаявшимся Питом, прикованным посреди него) и исключительно раздраженно выглядящей чародейкой за ним.

– Эмма Макдугал, я полагаю?

Она поворачивается ко мне, плюясь кровью.

– Если бы не вы, чертовы хакеры, все бы получилось!

Ой, она поднимает магический жезл.

– Что получилось? – вежливо спрашиваю я. – Вы не хотите объяснить свой дьявольский план, как это принято, прежде чем стирать с лица земли своих жертв? Ну, это же контур Дхо-Нха, так что вы явно планируете призыв, а этот сервер находится внутри оперативного крыла. Вы задумали какое-то ненавязчивое сокращение штатов?

Она фыркает.

– Тупые оперативники, почему вы всегда считаете, что все крутится вокруг вас?

– Потому что, – пожимаю плечами, – мы находимся на сервере оперативного отдела. Что, по-вашему, случится, если вы откроете проход и древнее зло заразит нашу локальную сеть?

– Не будь таким наивным. Случится только одно – этот Пухляк-Фрикаделька подцепит славную маленькую невнятную заразу, а потом передаст ее Мамочке. И это снова откроет мне карьерную лестницу. – Она таращится на меня и задумчиво прищуривается. – А как ты сообразил, что это я?

– Знаете, вам следовало использовать компьютер послабее: мы так изголодались по средствам, что Bosch работает на трехлетнем делловском ноутбуке. Не сожри вы все ресурсы нашего процессора, мы бы, возможно, так и не поняли, в чем дело, пока не стало бы слишком поздно. Это должен был быть кто-то из кадров, а вы единственный игрок на радаре. По правде говоря, поставить беднягу Питера-Фреда на должность, где он не сможет совладать с искушением, – ловкий ход. А как вы открыли проход на нашу сторону сети?

– Он взял ноутбук домой на ночь. Ты сегодня проверял его ноут на шпионские программы? – Ее улыбка становится триумфальной. – Я думаю, тебе пора присоединиться к Питу в контуре жертвоприношения.

– План «Б»! – бодро объявляю я, а затем взбегаю по стене и мчусь по потолку, пока не оказываюсь над Питом.

ПЛАН БУЭ:):):):)

Комната под моей головой неприятно кренится, пока Пинки перестраивает обстановку. Это просто поворот на девяносто градусов, и Пит по-прежнему в призывном контуре, но теперь он в целевом узле, а не в зоне жертвоприношения. Эмма нараспев читает заклинание; ее жезл следует за мной, кончик наливается зеленым.

– Давай, Пинки! – кричу я, выхватываю кинжал и режу свой виртуальный палец. Кровь стекает по лезвию и капает на узел жертвоприношения…

И Пит встает. Держащие его на полу цепи рвутся, как мокрый картон, глаза сияют ярче жезла Эммы. В отсутствие вектора призыва сетка раскрывается широко, ищет, как антенна, ближайшее проявление силы. Она активна, заряжена моей кровью, и первая же сущность, с которой она резонирует, втягивается и загружается Питу в мозг. Его голова поворачивается.

– Хватай ее! – ору я, сжимая кулак и пытаясь не морщиться. – Она из кадровиков!

– Из кадровиков? – грохочет голос изо рта Пита. Этот голос более низкий, властный и определенно намного более пугающий. – Понимаю. Спасибо.

Существо, носящее плоть Пита, переступает через сетку, которая искрится высоковольтной линией и начинает тлеть. Жезл Эммы мечется между мной и Питом. Я засовываю порезанную руку в Сумку жадности и давлю вскрик, когда пальцы втыкаются в мешочек с солью.

– Сколько воды утекло.

Его лицо начинает удлиняться, челюсть расширяется и сходится по краям. Он высовывает язык, серо-коричневый, с торчащими оттуда зубами, похожими на рашпиль.

Эмма визжит от ярости и разряжает в него жезл. От вихрей негативной энергии у меня сводит скулы, в глазах сереет, но этого мало, чтобы остановить второе пришествие Слизняка Джонсона. Он скользит к ней по полу, и Эмма выпускает новое заклинание, но поздно. Я закрываю глаза и слежу за событиями по неразборчивым воплям и последующим влажным, сосущим звукам. Наконец они затихают.

Делаю глубокий вдох и открываю глаза. Комната подо мной пуста, если не считать вычищенного человеческого скелета и пола, покрытого коричневыми – я всматриваюсь – слизняками. Там просто миллионы этих уродов.

– Тебе следует отпустить его, – провозглашаю я.

– Почему? – спрашивает собрание моллюсков.

– Потому что…

Я замолкаю. Действительно, а почему? Удивительно разумный вопрос.

– Если ты его не выпустишь, эйчары – то есть кадровики – просто отправят нового. У них бесконечное множество прислужников. Но ты можешь победить их, ускользнув из их хватки навсегда, – если позволишь мне упокоить тебя с миром.

– Тогда упокой меня, – говорят слизняки.

– Хорошо.

И я разжимаю кулак с солью над моллюсками – они сгорают и извиваются под белым порошком, пока не остается ничего, кроме Пита, скорчившегося в позе зародыша посреди комнаты. Пора вытаскивать интерна из игры и возвращать в его собственную голову, пока за ним не пришла мама или кто-нибудь еще ужаснее.

Послесловие: Золотой век шпионажа

Мэри Сью из МИ6

«Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд».

Эти пять слов, которые слышали уже сотни миллионов людей, практически неизменно звучат в первые пять минут каждого фильма в одной из самых успешных киносерий двадцатого века. Если только вы не в лесу прожили последние сорок лет, вы их слышали, и по ним сразу поймете, что вас ждет два часа адреналинового[21] действа, полного снобистской роскоши, насилия, секса, автокатастроф, снова насилия и Большого Взрыва, за которым последует посткоитальная сигарета и легкомысленный афоризм перед титрами.

Так было не всегда. Когда в 1953 году вышло «Казино „Рояль“», тираж книги составил 4750 экземпляров, а рекламного бюджета, считайте, и вовсе не было. Несмотря на одобрительные отзывы, в которых Флеминга сравнивали с Ле Ке и Оппенгеймом (королями довоенного британского шпионского триллера), этот роман покорил мир далеко не сразу. И хотя тиражи стабильно росли (в одном только Соединенном Королевстве продали более миллиона экземпляров «Казино „Рояль“») вместе со славой Флеминга как автора послевоенных триллеров, прошло десять лет, прежде чем его романы попали на киноэкран. Автор едва дожил до премьеры «Доктора Ноу» и оглушительного успеха созданного им образа (которого до проката никто и не ждал: «Доктор Ноу» снимался на очень скудном бюджете, а потом вдруг собрал почти шестьдесят миллионов долларов по всему миру).

Писателю невероятно трудно добиться литературного бессмертия, да что там – просто посмертия. Лимб посмертного забвения ждет 95 % романистов – практически все романы перестают печататься в течение пяти лет после смерти автора. Но Флеминг был не только создателем бестселлеров с миллионными тиражами, но и газетчиком с хорошими связями и отличным чувством ценности своих идей, так что он безжалостно добивался теле- и киноадаптаций своих книг. Успех в кино пришел к его творению как раз вовремя: синергия между изданием бестселлеров и шумихой в кино обеспечивает ему место в издательских списках и по сей день.

Джеймс Бонд – порождение фантазии, которое можно лучше всего описать термином, украденным из чрезвычайно любопытного и весьма малоуважаемого поля – из фанфиков: Мэри Сью. Персонаж Мэри Сью – это своего рода шаблон в сценарии, картонный силуэт, в который автор может втиснуть собственные мечты и фантазии. В случае Бонда, однако, непростительно считать, что знаменитый шпион был для своего автора Мэри Сью, поскольку у Флеминга сложились со шпионажем любопытные и двойственные отношения.

Первые тридцать лет жизни он провел как дилетант, любитель, неудачливый биржевой брокер, корреспондент-международник и банкир, но на работу мечты Флеминг попал накануне Второй мировой войны – стал секретарем директора военно-морской разведки в Адмиралтействе. Война обернулась для Яна Флеминга благом, расширила его горизонты, дала пищу воображению и востребовала его многочисленные таланты. Но Флеминг слишком много знал, он хранил столько тайн, что его заворачивали в шелк и бархат и не позволяли заниматься полевой работой. Он закончил войну с отличным послужным списком и полным отсутствием боевого опыта (если не считать того, что он пережил бомбардировки люфтваффе или наблюдал битву за Дьепп с палубы эсминца, стоявшего на безопасном расстоянии от побережья Нормандии). Флеминг вырос в тени отца, который героически погиб на Западном фронте в 1917 году, а взрослая его жизнь прошла в тени старшего брата, бывшего более уважаемым писателем, чем Ян. Легко вообразить, как такие неблагоприятные сравнения в семье могли повлиять на творческого, но ветреного повесу, который почти нашел себя на войне, позволившей ему вообразить себя на месте героя не просто большого, но большего, чем вся его собственная жизнь.

И можно сказать, что в итоге Джеймс Бонд оказался больше Яна Флеминга. Мало романов переживают своего автора и еще меньше – получают продолжения, написанные последователями, но на ниве Флеминга потрудились и несколько других писателей (в их числе Кингсли Эмис и Джон Гарднер). Немногие литературные персонажи получают биографии, написанные другими; но Бонд не только обзавелся автобиографией (благодаря Джону Пирсону), но и произвел на свет целую культурную индустрию, в том числе семиотическое исследование от Умберто Эко. Уж это-то о чем-то да говорит…

Как и во всякой настоящей жемчужине, в глубине образа Бонда скрывалась песчинка правды: Флеминг писал триллеры, опираясь на свой настоящий опыт. Годы работы в оранжерейной атмосфере Кабинета № 39 в Адмиралтействе (где располагалась штаб-квартира разведки Королевского флота) дали ему представление об операциях главных шпионских организаций мира. Во время командировок в Вашингтон он работал с дипломатами и офицерами УСС (которое впоследствии превратилось в ЦРУ). Есть также основания полагать, что в качестве новостного редактора «Сандей Таймс» после войны Флеминг предоставлял помощь офицерам МИ6. Первые романы о Бонде проходили перед публикацией проверку в этой организации. Сам Бонд, конечно, персонаж выдуманный, но ограничения, налагаемые разведкой, на которую он работал, были взяты из реальной жизни, пусть это и была реальность разведки начала сороковых.

Шпионаж во время Второй мировой войны мало походил на современный. Он начал меняться уже в конце пятидесятых, когда в небе запищали футбольные мячи спутников и начальники разведок стали мечтать о спутниках-шпионах. В 2004-м, когда МИ5 (управление контрразведки) разместило открытые вакансии в прессе, мы уже можем быть уверены, что Бонду настоятельно рекомендовали бы найти другую работу. Шпион должен быть невысок (ниже 180 см или 5 футов 11 дюймов для мужчин) и неприметен. Поскольку МИ5 относится к госслужбе, в штаб-квартире наверняка запрещено курить и не поощряется употребление алкогольных напитков на рабочем месте. Сотрудники МИ5 и МИ6 отнюдь не заняты уничтожением врагов государства: любое решение о применении силы должно приниматься на уровне министра иностранных дел, соответствующем комитете кабмина и в других бюрократических надстройках правительственного надзора. Агент МИ6, который ездит на «бентли» 1933 года с усиленным двигателем и играет на большие деньги в казино, как это делает Бонд в первом романе, – это практически идеальная инверсия образа настоящего шпиона.

Но архетипу это не повредило. Джеймс Бонд продолжал расти и развиваться даже после того, как его создатель в последний раз закрыл портсигар. В некотором смысле это был результат литературной целесообразности. Экранизации начались посреди развернутой сюжетной линии (поскольку все романы Флеминга связаны друг с другом), и хотя «Доктор Ноу» первым попал на пленку, эта книга была продолжением «Из России с любовью», которую экранизировали второй. Поэтому с сюжетом романов с самого начала обходились довольно творчески. Можно долго читать книги Флеминга и не найти и следа вечных разговоров между Бондом и секретаршей М, мисс Манипенни, которые стали одним из лейтмотивов в фильмах, не говоря уж об умопомрачительных отступлениях от оригинала в фильмах среднего периода с Роджером Муром (в особенности в «Шпионе, который меня любил» и «Лунном гонщике»).

Литературный Джеймс Бонд – плоть от плоти довоенных лондонских клубов: человек высшего общества, сноб, жестокий манипулятор в отношениях с женщинами с едва прикрытыми наклонностями к садомазохизму и почти психопатической жестокостью по отношению к врагам. С годами его кинематографический брат-близнец приобрел выносливость Супермена, научился игнорировать законы физики, выходил в космос (равно внутренний и внешний) и обесчестил больше девиц, чем Дон Жуан. Он мутировал, чтобы соответствовать предрассудкам и неврозам своего времени: задумывался (только вслушайтесь!) о моногамии и даже дружил с героическими афганскими моджахедами в конце восьмидесятых, в эпоху СПИДа и позднего СССР в «Искрах из глаз». В фильме «Золотой глаз» он работает под жесткой постфеминисткой М[22], а в «И целого мира мало» столкнулся с женщиной-архизлодейкой (от такого нововведения Флеминг, представления которого о допустимом поведении прекрасного пола сформировались в двадцатых, наверняка перевернулся в гробу). Но другие аспекты архетипа Бонда неизменны. Флеминг был очарован быстрыми автомобилями, экзотическими странами и хитроумными устройствами, и все эти черты его романов усилились и экстраполировались в эпоху современных спецэффектов.

Так как же Джеймс Бонд («сексистский, мизогиничный динозавр, реликт Холодной войны», по словам, вложенным сценаристами в уста М из «Золотого глаза») сохраняет место в нашем воображении полвека спустя после своего литературного рождения? Каково это, когда Мэри Сью ходит по стране воображения и пробивает дыры в сюжете выстрелами из «Вальтера ППК» (или П99, на который Бонд переходит в «Завтра не умрет никогда»)? Если мы хотим это понять, стоит начать с изучения темной тени Бонда – Злодея.

В поисках Мабузе

Если судить по его работе, Бонд – неприятный тип, которому вы точно не захотели бы одалживать свою машину. Чтобы этот необработанный алмаз засверкал, нужно показать его на бархатно-черном фоне ужасного злодейства. Если очистить архетип Бонда от разврата, роскоши и снобистской моды, останется неаппетитно поверхностный, хладнокровный убийца – похожий на Квиллера из романа Адама Холла или Каллана из цикла Джеймса Митчелла, но без легкого цинизма, да и вовсе без каких-то искупающих качеств. Таким образом, роль Врага становится критически важной для того, чтобы сохранять привлекательность героя. Флеминг описывал жестокий современный мир, в котором черно-белая картина довоенных триллеров смешалась и приобрела сероватую двусмысленность эпохи Холодной войны. Бонд – рыцарь в сверкающих доспехах, который борется за добродетель и свободу мира против дракона – будь то мистер Биг, доктор Ноу, Аурик Голдфингер или грозная тень величайшего из врагов Бонда, Эрнста Ставро Блофельда, первого номера СПЕКТРа (Специального комитета по контрразведке, терроризму, ответным мерам и принуждению)[23].

Любопытно, что Блофельд занял место первого и главного противника Бонда только в киноканоне. Флеминг придумал его, когда работал над сценарием и романом «Шаровая молния», а затем использовал в «На службе Ее Величества» и «Живешь только дважды». (В ранних книгах Бонд обычно боролся с менее корпоративными врагами – советскими марионетками, беглыми нацистами и сумасшедшими гангстерами.) Блофельд родился из чистой корпоративной целесообразности. Вместо того чтобы демонизировать Советы и уменьшать потенциальную аудиторию, продюсеры фильма «Из России с любовью» выбрали на роль враждебной организации СПЕКТР. После успеха четвертого фильма, «Шаровой молнии», Блофельд выступил на первый план и обрел жизнь куда более полную, чем в романах. Вероятно, смерть Флеминга в 1964 году позволила киноверсии отойти от планов изначального автора, поэтому Блофельда можно рассматривать как демона необходимости, призванного из бездны, чтобы дать Бонду достойного противника.

Так было не всегда. В начале двадцатого века, когда британский шпионский триллер начал оформляться из тумана бульварных романов и литературы саспенса (через книги Джона Бакена и Эрскина Чайлдерса – не говоря уж о вспомогательном вкладе Артура Конан Дойла с его Шерлоком Холмсом), не было еще такой дуалистической картины, где великий герой противостоит мрачному злу. Не было великого героя: мы оставались один на один против владык ночи и сумрака, великих и ужасных суперзлодеев. Профессор Мориарти, противник Холмса, Наполеон преступного мира, был лишь одним из них, другим – Фантомас, созданный в 1911 году Пьером Сувестром и Марселем Алленом. Император преступного мира, Фантомас, был мастером маскировки и проводником хаоса (не говоря уж о том, что он разгуливал по Парижу в черной маске, цилиндре и фраке на афишах вышедшего в 1913 году одноименного фильма: просто воплощение декадентства, богатства и преступного хаоса). И он был не одинок. Суперзлодей Гая Бутби, доктор Николя, тоже подходит по описанию как обладатель пушистого кота и зловещих замыслов. Но суть великого врага Бонда полностью воплощается позже – чуть дальше к востоку, в образе доктора Мабузе.

Доктор Мабузе – сам по себе архетип и чрезвычайно популярный персонаж, известный по пяти романам и двенадцати фильмам. Его создал Норберт Жак, а затем в 1922 году сам режиссер Фриц Ланг превратил его в одно из самых жутких созданий эры немого кино. Его зовут Мабузе, но никто в своем уме не станет произносить это имя вслух. Он, разумеется, мастер маскировки, богач со связями и азартный игрок. (Тут нужно учесть социальный контекст: игра на большие ставки – не безобидное развлечение, а откровенное непотребство в десятилетие, известное гиперинфляцией и голодом, когда калеки-ветераны умирали от холода на улицах в Веймарской Германии.) Мабузе контролирует все и вся посредством синдиката настолько тайного и преступного, что никто не знает его реального влияния; он паук, но плетет настолько обширную паутину, что она кажется попавшим в нее мухам всем миром. В некоторых историях он становится психиатром, искусным манипулятором, и те, кто охотится на него, обречены стать его жертвами. Если у Мабузе и есть слабость, она заключается в том, что его планы сверхсложны и часто рушатся самым катастрофическим образом, когда кто-нибудь из его старших подручных восстает против хозяина, пусть и безнадежно поздно. Тем не менее он всегда имеет запасной план побега и умеет промывать мозги прислужникам, чтобы они занимали его место, и поэтому становится призраком, которого чрезвычайно трудно сразить.

Легко смеяться над Фантомасом, и доктором Николя, и даже их современными эквивалентами вроде доктора Мабузе и Эрнста Ставро Блофельда – ведь разве они не представляют настолько концентрированную предпринимательскую преступность, что, существуй они на самом деле, их бы наверняка выследил и арестовал Интерпол?

Но если подумать, от этого поспешного суждения придется отказаться. Криминология, наука о преступлениях и их причинах, имеет фундаментальный недостаток: она изучает тех преступников, которым хватило глупости или невезения попасться. Идеальный преступник, если он существует, – это тот, кого не арестуют. Более того, его преступления по большей части останутся незамеченными или вовсе не будут сочтены преступлениями, ибо он настолько влиятелен, что способен обратить на свою сторону закон, или настолько умен, что обнаружит аморальную возможность для преступного сговора прежде законодателей. Такие формы преступности трудно отличить от законного бизнеса, а суперзлодея из высшего света – от лица с обложки журнала «Форбс».

Когда настоящие Наполеоны преступного мира ходят среди нас сегодня, они выступают во вполне почтенном облике бизнесменов в костюмах и с прическами за тысячу долларов. Управленцы «WorldCom» и «Enron» были обитателями корпоративной культуры столь алчной, что любая деятельность, какой бы сомнительной она ни была, оправдывалась итоговыми суммами. Их справедливо обвинили, судили и в некоторых случаях даже приговорили к тюремному заключению за мошенничество такого масштаба, которому позавидовали бы Мабузе, Блофельд или их современный наследник, доктор Зло. Если тебе не хватает цифр в строке калькулятора, чтобы подсчитать украденные деньги, ты в высшей лиге. А если ты можешь избежать судебного преследования, просто назначив генпрокурора и судей – потому что ты президент страны (и не просто страны, а государства – члена богатой и могущественной Большой Восьмерки), – тебя не станут рассматривать и изучать так же, как и обычного магазинного вора или хулигана. Я не стану называть имен (у них ведь есть своя разведка! и баллистические ракеты!), но поверьте, это не гипотетический сценарий.

Интервью с предпринимателем

Пытаясь разобраться в мифологии Джеймса Бонда, я отыскал его давнего противника в его кабинете в министерстве иностранного капитала непризнанной Приднестровской Молдавской республики. Поначалу мистер Блофельд отнесся ко мне с некоторым подозрением, но вскоре расслабился, выяснив, что я не работаю на ФСБ, ЦРУ или МВФ, и согласился дать интервью для этой книги.

Семидесятидвухлетний Блофельд – опытный участник многочисленных высокотехнологических стартапов и бывший сотрудник многих транснациональных корпораций, специалист по системам управления международными рисками и арбитражу – приложил свои уникальные навыки к развитию экономики региона. Сейчас он уже ушел на пенсию, но согласился на общественных началах возглавить государственное агентство по инвестициям.

– У меня ушло много времени на то, чтобы понять, какие цели преследует британское правительство посредством деятельности МИ6, – сказал он мне за чашкой сладкого чая. – Можете назвать меня наивным человеком, но я правда верил – поначалу, – что эти мошенники – честные капиталисты.

За час Эрнст объяснил мне, как он впервые узнал о том, что Соединенное Королевство пытается подорвать его бизнес.

– Это было в 1960-м или чуть позже: тогда они попытались уничтожить одну из моих дочерних компаний. До того времени я с ними никак не пересекался, но, как я понимаю, один из моих конкурентов по добыче фосфатов тогда выдумал, будто мой человек на месте – какой-то шпион, и англичане послали этого Бонда, не чтобы арестовать моего подчиненного и предъявить надуманные обвинения, а чтобы его попросту убить. – Губы Эрнста побледнели от возмущения, когда он вспомнил эту чудовищную ситуацию: агенты британского правительства преследуют честного бизнесмена на основании одних только вымышленных обвинений в том, что он шпионил за американской ядерной программой. – Я предупредил Джулиуса и посоветовал ему найти хорошего адвоката, но что толку от адвокатов, если эти люди присылают наемных убийц? Джулиус заручился помощью наемной службы безопасности, но в конце концов этот Бонд его все равно убил. А британское правительство и по сей день все отрицает!

Эрнст явно убежден в своей моральной чистоте, но я был вынужден формально задать очевидный вопрос.

– Да, я двенадцать лет возглавлял СПЕКТР. Но СПЕКТР никогда не скрывал своей деятельности! Нам нечего было скрывать, потому что мы не делали ничего противозаконного. Нас бессовестно оболгали эти мерзавцы из МИ6 и их дружки в газетах, но правда заключается в том, что мы ничуть не более повинны в какой-либо преступной деятельности, чем любая современная транснациональная корпорация: нам просто не повезло оказаться предприимчивыми иностранцами в тот момент, когда Уайтхолл оказался в руках коммунистов-заговорщиков Вильсона и Каллагана, а потом их лакея, так называемого «консерватора» Хита. И нас пытались поставить к позорному столбу, потому что мы непосредственно конкурировали с неэффективными госпредприятиями, которые моя добрая знакомая, леди Тэтчер, верно окрестила комарами, сосущими кровь капитализма. Этот невежа Флеминг утверждал, что СПЕКТР значит «Специальный комитет по контрразведке, терроризму, ответным мерам и принуждению» – чушь собачья! Неужели преступная группировка могла бы выбрать себе настолько вульгарное и крикливое название? Я вам напомню, что SPECTRE – это французский акроним, поскольку это неприбыльная благотворительная организация с центром в Париже. Аббревиатура расшифровывается как «Société professionelle et éthique du capital technologique réinvesti par les experts»[24]. Речь о венчурных капиталистах, которые специализируются на прорывных новых технологиях, иными словами, коммерческих космических полетах, атомной энергетике и антибиотиках. Это вам не какая-то полусырая террористическая организация! Но уж можете себе вообразить, какую угрозу мы представляли для неэффективных государственных монополий вроде Британской корпорации воздухоплавания, угледобывающей промышленности и Имперской химической компании.

Блофельд сделал паузу, чтобы задумчиво отхлебнуть чаю.

– Мы во многом опередили свое время. Мы положили начало бизнес-моделям, которые впоследствии стали общепринятыми: сэр Джеймс Голдсмит, Рональд Перельман, Карл Айкан – все они смотрели на нас и учились у нас, но к тому времени коммунистов оттеснили от власти на Западе благодаря нашим друзьям в верхах, так что им было намного легче. Им не приходилось нанимать дорогостоящую охрану и строить бетонные бункеры на необитаемых островах! Да, я понимаю, это представляло нас не в лучшем свете, но знаете что? Хотите увидеть бункеры и удаленные пусковые площадки в джунглях – посмотрите на «Арианэспас»! Пока этим занимаются правительственные бюрократы, все в порядке, но, если честный бизнесмен попробует построить космодром и наймет охрану, чтобы отвадить прессу и диверсантов из иностранных государств, он вдруг сразу превращается в угрозу мировой безопасности!

Он помолчал.

– Они выставляли все, что мы делали, в самом худшем свете. Пластическая хирургия? Да, у нас была клиника, так почему бы не предоставлять услуги своим сотрудникам, чтобы хирурги оттачивали навыки между коммерческими клиентами? Это был приятный бонус, не более того. Да, признаю, мы приобрели несколько компаний, торгующих нестандартными вооружениями, преимущественно несмертельными. И вся эта история с Эмилио и яхтой – да, выглядела она не лучшим образом. Но вы знали, что она изначально принадлежала Аднану Хашогги, или Фахд ибн Абдул-Азизу аль-Сауду, или кому-то еще? Эмилио действовал исключительно по своей личной инициативе – сорвался с рельсов. И как только я обо всем этом узнал, я его уволил.

Я попросил Эрнста рассказать мне о Бонде.

– Послушайте, я хочу, чтобы вы поняли: как бы там его ни изображали в СМИ, правда в том, что этот Бонд – коммунистический прихвостень и убийца. Подумайте сами. Он работает на государство – притом социалистическое. Учился в университете и работал с этими предателями Филби и Берджессом, с этим парнем Маклином – все они коммунистические шпионы. Он не уволился, когда британское правительство стало социалистическим, как поступил бы любой порядочный человек, а начал выполнять задания, работать против предпринимателей, которые угрожали интересам социалистического правительства, убивал их, как мафиозный киллер. О соблюдении законов и процессуальных норм не могло идти и речи, никакого уважения к праву собственности, никаких судов, никаких адвокатов – только «лицензия на убийство» неких неопределенных врагов государства, которыми почему-то оказывались бизнесмены, работавшие над стартапами, которые внезапно угрожали государственным монополиям. Да он просто комиссар! Знаете, за что его ненавидели в Москве? Потому что он их превзошел на их собственном поле.

Эти воспоминания явно расстроили Блофельда, поэтому я попытался сменить тему и попросил его поделиться секретами его философии менеджмента.

– Ну, я обычно использую решения, которые работают на постоянной основе. Я прагматик. Но испытываю симпатию к таким философам, как Лео Штраус и Айн Рэнд: они говорят о правах индивида. А я всегда хотел сделать мир лучше. Наверное, поэтому власти меня и не любят: я – угроза верхушке общества. Так ведь они и сами ведут свой род от людей, которые угрожали в свое время верхушке общества, только моя угроза в новых технологиях, а их предки грозили окровавленным мечом и виселицей. Я не верю в необходимое начальное усилие. – Он иронично улыбается. – Наверное, можно назвать меня наивным.

Экспортный товар

Когда я прослушал запись нашего разговора, я заметил, что Эрнст осторожно увел его в сторону от некоторых ключевых моментов, о которых я хотел его расспросить.

Один из самых странных аспектов картины мира Бонда заключается в обилии совершенно неуместных технологий. Крюк и веревка с катушкой в ремне, который способен выдержать вес человека? Лазерные винтовки? Это не просто экстраполяция существующих технологий – эти устройства превосходят все, чего можно добиться современными инженерными и научными усилиями. Но давайте забудем игрушки Бонда, творения отдела Q. Начиная с орбитального лазера на солнечных батареях, который строит Блофельд в «Бриллиантах навсегда», и заканчивая невидимым крейсером Карвера в «Завтра не умрет никогда», мы всегда видим признаки того, что у врага есть в рукаве трюки, способные перекрыть все ухищрения команды Бонда. Эти грозные вторжения чуждой супернауки – откуда же они взялись?

Ответ найдется легко, если поискать его в писаниях мудреца из Провиденса, Говарда Филлипса Лавкрафта. Этот ученый (чьи пути, увы, никогда не пересекались с дорогами молодого Яна Флеминга) утверждал, что наша власть над этой планетой – лишь недавнее отклонение. В прошлом Земля была домом для нескольких инопланетных видов – древних и обладающих нечеловеческими познаниями, а некоторые из них по-прежнему обитают здесь – на высоких плато Антарктики, в холодных глубинах океана и даже в диковинных колониях полукровок на побережье Новой Англии.

Если это вам кажется бессмыслицей, посмотрите на ближайший город: как можно будет его узнать через сотню лет, если весь наш биологический вид бесследно исчезнет завтра? А через тысячу лет? Что останется от прежде гордых башен Нью-Йорка или Токио через миллион лет? Наше будущее, как и будущее любой некогда гордой расы, что населяла эту планету, – остаться лишь нефтяным пятном в отложениях древней истории. Биосфера Земли и активная тектоническая система, на которой она танцует, безжалостно убирают дом, стирая с ее лица все строения, которые не поддерживаются живым трудом.

Подумайте также, насколько плотно мы заселили эту планету. Мы считаем себя доминирующим видом на Земле, но 75 % биомассы планеты состоит из бактерий и водорослей, которые даже не разглядеть невооруженным глазом. (Из этих бактерий временами рождаются страшные патогенные штаммы, которые лесным пожаром прокатываются по нашей популяции.) К тому же мы не владеем океанами. Спору нет, наши траулеры привозят улов из верхних слоев. Но подводные лодки (которых на всей планете всего несколько сотен) слепо и неуверенно ходят на глубине верхних пятисот метров Мирового океана, глубина которого составляет в среднем три километра, и не могут из-за давления погружаться ниже определенного уровня, чтобы обследовать глубинные равнины, составляющие почти три четверти нашей планеты. Ну и, наконец, поверхность (равно океанская бездна и тонкая кожица суши, за которую мы цепляемся) составляет лишь тысячную долю глубины Земли. Мы не можем толком пробурить даже кору и не представляем себе природу событий, происходящих в горячей и плотной мантии под ней.

Мы можем делить планету с множеством могущественных нечеловеческих цивилизаций, обитателями высокоэнергетического царства у нас под ногами, и даже не знать об этом – если только они не пришлют своих эмиссаров в нашу биосферу, раздавая лучи смерти и другие экспортные товары, как стеклянные бусы аборигенам, и требуя ужасную плату за свою щедрость…

Еще более холодная война?

Джеймс Бонд – порождение Холодной войны: странного периода скрытной борьбы, растянувшегося с конца 1945-го по зиму 1991-го, сорока шести лет паранойи, страха и жуткого чувства, будто наши жизни подчинены великим и непонятным силам. Почти невозможно объяснить, что такое Холодная война, людям, родившимся после 1980-го, не описать ощущение неминуемой катастрофы, длинной тени двух схватившихся сверхдержав, каждая из которых владеет обширным и разрушительным арсеналом и готова обрушить его на всю планету ради своей запутанной идеологии. Это была, не побоюсь этого слова, истинно лавкрафтианская эпоха, холодная реальность, в которой наша жизнь могла в любой момент прерваться муками или смертью; нормальная жизнь происходила внутри мыльного пузыря, надутого исключительно нашим желанием не замечать истинного ужаса, таившегося во мраке за его пределами, не видеть бездны, в которой властвовали холодные и чуждые воины, поборники идеологического культа смерти и доктрины гарантированного взаимного уничтожения. Прошедшие десятилетия принесли нам некоторое облегчение, укрепили стены пузыря – воспоминания затуманились утешительной иллюзией, что Холодная война была не так плоха, как казалось в те годы, – но кого мы пытаемся обмануть? Холодная война не касалась нас. Она касалась Шпионов и их Тайных Хозяев, а также Тайного Знания.

Не случайно Холодная война стала золотым веком шпионажа – апофеозом второй древнейшей профессии, торжеством скрытных искателей нечистого знания и тайной мудрости. До 1939 года международный шпионаж (не внутренний, давайте быстро минуем безвкусные архивы Штази со стеклянными банками с ношеным нижним бельем, предназначенным для того, чтобы дать запах служебным собакам) был не слишком развит, и занимались им преимущественно любители. С началом Второй мировой войны он разросся ядерным грибом. Когда появились рабочие места, поначалу набирали своих. Как и любой стартап девяностых, в который основатели втягивали своих друзей и знакомых с подходящими навыками, разведки сороковых представляли собой рабочий поселок, куда неизбежно попал бы любой лондонский повеса с хорошими связями, и там он мог попытать счастья и преуспеть – к вящему удивлению окружающих. (В девяностые он бы ушел в маркетинг с акциями отсюда и до обеда. Sic transit gloria techie.[25])

Когда Вторая мировая война уступила место часам судного дня и ночам Холодной войны, тот же повеса уже мог оказаться в зрелой организации, куда более крупной и профессиональной, чем сборища энтузиастов-любителей прежних дней. ЦРУ родилось в тени военного УСС и стало знаменитой Компанией (где служат торговцы секретами и свергатели правительств), схватившейся не на жизнь, а на смерть с титаническим противником – КГБ (и, конечно, их менее известными коллегами из ГРУ).

Эпоха традиционных шпиков с миниатюрными фотоаппаратами уступает место веку жучков и прослушки. В шестидесятые пришло время дополнить агентурную разведку электронной. Новые организации – АНБ в США и ЦПС в Великобритании – разрослись, когда поле «шпионажа без шпиона» стало ходовым, чему немало способствовал взрывной рост вычислительных мощностей, вызванный появлением интегральных схем, а затем и микропроцессоров. Когда телефония, телевидение, телексы и другие технологии вышли в сеть, по проводам полился такой поток данных, что разведки рисковали потонуть в бесполезном шуме. Или это был шепот в глубоководных кабелях? Быть может, белый шум должен был скрыть и замаскировать тихий шепот тайных оракулов, описывающих диковинные новые концепции, искушавшие уязвимые умы приматов действовать в их непостижимых целях. Быть может, источником удивительных технологических прорывов второй половины двадцатого века был шепот нечеловеческого пастуха в ушах его стада…

Времена меняются, и золотой век шпионажа ушел в прошлое. Мы собрали урожай ужаса, которого желали Тайные Хозяева – или они просто потеряли к нам интерес. Время покажет. Пока что радуйтесь, что все закончилось: Холодная война была временем чрезвычайно быстрого технического прогресса, но также и удушающего страха уничтожения в течение трех минут, ожидания восхода термоядерных звезд, несущих безумие и смерть. Возвращайтесь в свой мыльный пузырь, приматы, и благодарите судьбу.

С точки зрения XXI века, Бонд плохо годится на роль героя. Он не смог спасти нас от шепчущих ужасов Холодной войны, но лишь отбросил тень под их немигающим взглядом. Но в конце концов мы обрели спасение в самом неожиданном месте: если вы включите телевизор, скорее всего, увидите кого-нибудь из протеже старика Эрнста, которого восхваляют и ставят в пример. Будь то президент Италии, ведущий бизнесмен или управленец «Enron» – СПЕКТР победил, и мы теперь живем в их мире, в мире меньшего зла.

Чарльз Стросс

Эдинбург, Соединенное Королевство

Февраль 2006

Список сокращений, акронимов и организаций

TLA (Three letter acronym) – трехбуквенная аббревиатура (англ.).

АБВЕР – орган немецкой разведки и контрразведки, созданный в 1921 г.; после Второй мировой войны в угоду Союзникам организация якобы занималась только контрразведкой [Германия].

АНБ (NSA) – Агентство национальной безопасности (американский аналог ЦПС) [США].

ГБЭК (CESG) – Группа безопасности электронных коммуникаций, подразделение в составе ЦПС [Британия].

ГРУ – Главное разведывательное управление [РФ].

ГСА (Geheime Sicherheit Abteilung) – тайная служба безопасности, оккультная разведка в современной Германии [Германия].

ДОМ НОМЕР ДЕСЯТЬ на Даунинг-стрит в Лондоне – резиденция премьер-министра Великобритании [Британия].

ИНТЕРПОЛ – международная организация уголовной полиции, создана в 1923-м, чтобы объединить усилия национальных правоохранительных органов [Все].

КГБ – Комитет государственной безопасности, в 1991-м переименован в ФСБ [СССР].

КИНЕТИК (QINETIQ) – см. УИО [Британия].

КОБРА (Cabinet Briefing Office Room „A“) – место заседаний комитета безопасности кабинета министров, который может вводить в действие вторую статью закона о непредвиденных обстоятельствах в обществе (читай – военное положение) [Британия].

КОМПАНИЯ – см. ЦРУ [США].

МИ5 – Национальная служба безопасности, отдел 5, контрразведка [Британия].

МИ6 – Национальная служба безопасности, отдел 6, также известна как СРС, внешняя разведка [Британия].

ОВС (SAS) – Особая воздушная служба, спецназ британской армии [Британия].

ОВС 21 – Двадцать первый полк ОВС (см.), также известный как «Искусные стрелки» [Британия].

ОЛС (SBS) – Особая лодочная служба, королевские морпехи [Британия].

ОСРБ – Общая служба разведки и безопасности, голландская контрразведка [Нидерланды].

ОТДЕЛ Q – отдел в Прачечной, связанный с научно-исследовательскими разработками [Британия].

ПРАЧЕЧНАЯ – неформальное название бывшего департамента Q в УСО, с 1945 г. – отдельная организация, официальное название не разглашается [Британия].

РУ ВМС (ONI) – Разведуправление ВМС [США].

СРС (SIS) – Секретная разведывательная служба, см. МИ6 [Британия].

СУПЕРЧЕРНЫЙ (в отношении черных организаций и операций) – секретный и недоступный даже правительственным органам надзора [Все].

УИО (DERA) – Управление исследований и оценок, приватизировано как «КинетиК» [Британия].

УСО (SOE) – Управление специальных операций (британский аналог УСС), официально распущен в 1945-м; см. также Прачечная [Британия].

УСС (OSS) – Управление стратегических служб (американский аналог УСО), расформировано в 1945-м, превращено в ЦРУ [США].

ФАУСТ-ФРОНТ – см. ГСА [Германия].

ФСБ – Федеральная служба безопасности, известная ранее как КГБ [РФ].

ЦПС (GCHQ) – Центр правительственной связи (британский аналог АНБ) [Британия].

ЦРУ – Центральное разведывательное управление, также известно как «Компания» [США].

ЧЕРНАЯ КОМНАТА – криптоаналитическое агентство, официально расформировано в 1929-м; предшественник АНБ, тайно переориентировано на оккультно-разведывательную деятельность [США].

ЧЕРНЫЙ (в отношении организаций или операций) – секретный, известный только правительственным органам надзора [Все].

Примечания

1

Пшеничное пиво, пожалуйста (нем.) – прим. пер.

2

Особенно нежелательно выбалтывать государственные тайны сногсшибательным иностранным шпионкам, особенно если до конца неизвестно, люди ли они.

3

Вот черт! (Нем.) – Прим. пер.

4

А пушек – и того меньше.

5

У него их набралось два полных лагеря.

6

За исключением Черной комнаты. Эти парни скажут: «Вы опоздали, мы вычтем это время из вашего гонорара».

7

Gran Turismo Omologato (ит.) – «допущенный к гонкам», соответствующий особым стандартам. – Прим. пер.

8

Официально «Geheime Sicherheit Abteilung» – тайная служба безопасности, но все ее называют просто Фауст-Фронт.

9

Паштет из толстого инженера (фр.) – прим. пер.

10

Быстро! (Нем.) – Прим. пер.

11

Счастливого пути! (Фр.) – Прим. пер.

12

Цит. в пер. С. Козицкого.

13

Первое (лат.) – прим. пер.

14

Второе (лат.) – прим. пер.

15

Какую еще британскую лунную экспедицию?! – Вот именно.

16

Аристократическая бледность™, Аристократическая бледность™ Гидромакс®, Аристократическая бледность™ Горящие глаза® и Аристократическая бледность™ Номер Три® – зарегистрированные торговые марки корпорации Батори-Косметикс™: «За такие деньги крови не попортим».

[Слово «Три» и цифра «3» (а также их неанглоязычные локализации) являются интеллектуальной собственностью корпорации «TLA Systems» и обозначают, что данный объект занимает в числовом ряде положение после 2 и перед 4. Используется с любезного разрешения правообладателя.]

17

Мне очень хочется ответить от имени высокопоставленного агента британской разведки, но, когда я такое сделал в прошлый раз, Тони из внутренней безопасности вызвал меня на ковер и полировал мозги сарказмом примерно тридцать минут, прежде чем приказать вернуть им их банк.

18

Они сони и, скорее всего, проспят.

19

«Эревон» – новая ММОРПГ, которую запустили около двух месяцев назад; пока в ней всего пара тысяч игроков. Разработка кучки отбитых игровых программистов из Гётеборга.

20

Из поколения родителей (лат.) – прим. пер.

21

И тестостеронового.

22

Великолепный кастинг поставил Джуди Денч на роль, по всей видимости, основанную на биографии реальной главы МИ5, Стеллы Римингтон, которая на пенсии тоже начала писать шпионские триллеры.

23

Special Executive for Counter-intelligence, Terrorism, Revenge and Extortion (англ.) – SPECTRE.

24

Профессиональное и этическое общество реинвестирования технологического капитала экспертами (фр.).

25

Так проходит слава технарей (лат.).

Content

Чарльз Стросс
Дженнифер Морг

Благодарности

Пролог: Дженнифер

1: Рамона Рандом

2: Улетая в Данвич

3: Запутались по уши

4: Теперь ты в бизнес-классе

5: Высшее общество

6: Чарли Виктор

7: Кошмарный пляж

8: Белая шляпа или черная шляпа

9: Без акваланга

10: Везет как утопленнику

11: Фатумная запутанность

12: Деловой завтрак

13: Скрипач приземлился на крышу

14: Дженнифер Морг

15: Подрывные дела

16: Интуитивное решение

Эпилог: Третий – лишний

Салага

Послесловие: Золотой век шпионажа

Мэри Сью из МИ6

В поисках Мабузе

Интервью с предпринимателем

Экспортный товар

Еще более холодная война?

Список сокращений, акронимов и организаций

Примечания