Теннесси Уильямс

МЕМУАРЫ

Предисловие

Совсем недавно довелось мне побывать в городе Нью-Хейвене, штат Коннектикут, в связи с событием, которое было внушительно названо «мировой премьерой» — не чего-нибудь, а «события в драме» — пьесы под названием «Крик», о которой я время от времени еще буду писать в этой книге. Было уже железно решено, что «Крик» будет впервые показан публике в начале сезона 1973 года на сцене «бабушки» бродвейских театров — в Театре Шуберта.

Надеюсь, читатели осведомлены, что Нью-Хейвен славится не только своим Шубертом, но и самым большим учебным заведением нашей старой доброй Лиги Плюща, известным как Йельский университет.

Сейчас я не буду касаться состояния моего здоровья и моих нервов тогда — скажу только, что я очень медленно оправлялся от приступа то ли лондонского, то ли гонконгского гриппа, осложненного тем состоянием, название которого происходит от «Пан», но имя которого — не Питер.

Не обращайте внимания на эти слабые потуги на юмор, так трогательно присущие старым крокодилам и старым драматургам. Попробуйте поцарапать шкуру последнего, и вы увидите, что добиться этого можно только алмазом-стеклорезом — или пухом одуванчиков в летнем вечернем воздухе.

Итак, тем не менее, — как часто говорят в моих пьесах — меня пригласили появиться перед собранием йельских студентов, изучающих драму за день до вышеупомянутой «мировой премьеры» того самого события в драме. Я сообразил, что Театр Шуберта — это здание, в котором очень много мест, и внизу и вверху, и что большая доля этих мест, скорее всего, будет пустовать, несмотря даже на «мировую премьеру». И мне пришло в голову, что если я обольщу йельских студентов, то какие-то из этих не распроданных мест удастся вырвать из цепких лап пустоты.

Завершив описание географических, общественных, физических и умственных обстоятельств надвигающегося события, я позволю себе перейти, наконец, непосредственно к истории.

Меня пригласили провести семинар с йельскими студентами, изучающими драму. Семинар был организован доброжелательным главой Департамента театрального искусства Йеля. Помню, что я вошел (через дверь, обозначенную как ВЫХОД) в аудиторию в несколько раз меньшую, чем зал в Шуберте, в которой сидело во много раз меньше народу. Я бы сказал, что примерно их там было около тридцати — не считая большой черной собаки, лежавшей на коленях у одного студента в первом ряду. Сам я должен был сидеть на складном стульчике за складным столиком, на котором стоял стакан с жидкостью, подозрительно похожей на простую воду, ею, впрочем, и оказавшейся. Все лица передо мной — все как одно — ничего не выразили при моем появлении через эту боковую дверь, обозначенную как ВЫХОД. Единственное лицо, которое выразило настоящий интерес, принадлежало собаке.

Я не особо умею скрывать свои чувства и уже очень скоро отказался от попыток делать вид, что чувствую меньше уныния, чем это было на самом деле. Я рассказывал. Я сыпал старыми бородатыми анекдотами, как завзятый шутник на привале проигравшей войну армии. Я погружался все глубже и глубже в свое складное креслице, и это мое провалившееся положение в сочетании с непрерывным скрипом, кашлем и шмыганьем носом побудило часть этой маленькой аудитории встать и уйти, что никак не вызвало в моем сердце чувства благосклонности и расположения. Я продолжил свою речь, но уже без старых анекдотов. Рассказал о встрече, тогда еще совсем недавней, со своим коллегой-драматургом в баре дубового зала отеля «Плаза» на Манхэттене. Я говорил им, что эта встреча была неожиданной для обоих ее участников, но поскольку это был мой старый друг Гор Видал, я горячо обнял его. Мистер Видал, однако, не из тех, кого можно обезоружить сердечными объятиями, и когда в ответ на его небрежный вопрос о ходе репетиций «Крика» я сообщил ему, что и оба исполнителя — Майкл Йорк и Кара Дафф-Маккормик, и режиссер Питер Гленвилл, и продюсер Дэвид Меррик — все напоминают сладкий сон после целого ряда кошмаров, он улыбнулся мне с унылой доброжелательностью и сказал: «Смотри, тебя это до добра не доведет, я боюсь, ты слишком плохо защищен от жизни, чтобы тебе можно было помочь».

В этот момент я впервые заметил искорку интереса в молодых лицах передо мной. То ли волшебное слово Видал, то ли его предсказание моей профессиональной судьбы, но одна молодая леди из оставшейся группы встала, чтобы спросить меня, считаю ли я, что Видал оценил мое положение в моей профессии сегодня, здесь, в Штатах, как прочное.

Я молча посмотрел на нее, раздумывая, могу ли я так считать, но к твердому решению не пришел.

Мой взгляд переместился с ее лица на лицо молодого человека в первом ряду с собакой на коленях.

Смех всегда заменял мне жалобы, и я засмеялся так громко, как жаловался бы, если бы не нашел, чем заменить плач. Обычно я смеюсь дольше и громче, чем следовало бы. Но в этот раз я оборвал свою пародию на веселье и сказал молодой девушке: «Спросите собаку».

Это правда, но я не знаю, смогу или не смогу еще когда-нибудь получить положительный критический отклик на мои театральные работы в этой стране — я знаю ответ не больше, чем знает его эта собака.

Но я не огорчен и ни в коей мере не смущен этой дилеммой. Я сам напросился на нее. В моем отношении к публике появилась некоторая двойственность. Конечно, мне хочется ее одобрения, ее понимания и сопереживания. Но многое в ней наводит меня на мысль, что она упрямо не принимает мой сегодняшний театр. Такое впечатление, что она настроена на театр, который совсем не похож на тот, который создаю я.

Хотя на самом деле мой театр находится в состоянии революции: я окончательно покончил с тем видом пьес, что создали мою раннюю, популярную репутацию. Я создаю сейчас нечто совсем иное, исключительно мое, не подвергшееся влиянию никаких других драматургов, ни американских, ни зарубежных — никаких других театральных школ. Моя задача осталась той, какой была всегда: выразить мой мир и мой опыт в той форме, которая кажется мне подходящей для этого материала.

Со времен «Ночи игуаны» обстоятельства моей жизни требовали от меня все менее и менее традиционного стиля драматургии: я имею в виду такие мои работы, как «Гнэдигес фройляйн», «В баре токийского отеля», в недавнее время — последняя постановка «Крика». И в какой-то степени — стиль настоящих мемуаров.

Хочу уведомить вас, что я принялся за эти мемуары по корыстным соображениям. Это на самом деле первая моя писательская работа, за которую я принялся ради материальной выгоды. Но после того, как начал писать, я забыл о финансовой стороне, и со все большим удовольствием включился в эту новую для меня форму — откровенного самовыражения.

Вся эта книга написана в виде некоего потока «свободных ассоциаций», я научился ему в процессе нескольких периодов психоанализа. В ней совмещаются и записи о текущих событиях, как важных, так и заурядных, и воспоминания, большей частью — более важные. По крайней мере, для меня.

Я часто буду прерывать воспоминания о прошлом отчетом о том, что волнует меня в настоящем, потому что многое из того, что волновало меня в прошлом, продолжает занимать меня и сегодня.

Будет или не будет это приемлемо для вас, зависит, в том числе, и от вашей толерантности к стареющему мужчине, которого почти непрерывно болтает между воспоминаниями и его состоянием в настоящее время.

Эта «вещица», как я буду называть ее, нуждается в вашей интерпретации. Я должен просить вас вспомнить все, что вы знаете из истории того человека, который ее написал.

По ходу книги мне придется много говорить о любви, больше о плотской, но и о духовной тоже. Для человека, так часто бывавшего на краю пропасти, я прожил удивительно счастливую жизнь, в которой было много удовольствия — и чистого, и нечистого.

«Эта чувственная музыка…»

Я все еще слышу ее.

Есть ли в этой книге, при ее необычной структуре, что-нибудь «от профессионала»? Я всегда писал из гораздо более глубоких побуждений, чем просто по профессиональным обязанностям, и знаю, что это часто вредило моей карьере. Но чаще — шло ей на пользу. Карьера? Нехорошее слово. Следовало бы сказать… нет, не так претенциозно, скорее — «призвание». Правда, у меня не было другого выбора, кроме как стать писателем.

Так, что у нас на повестке дня? Или, цитируя Анну Маньяни, что сегодня в программе?

Успех в театре пришел ко мне довольно поздно, но, поздно или рано сваливается на тебя счастье, оно сваливается, и ты должен знать, что ты — везунчик. А все остальные вопросы «задавайте собаке».

Мемуары

1

Чтобы начать эту «вещицу» на общественно значимой ноте, позвольте мне рассказать, как прошлой осенью, перед самым листопадом, я проводил уик-энд в одной из последних больших усадеб в Англии, в имении, так близко расположенном к Стоунхенджу, что один из камней упал на территорию владелицы этого дома — еще до того, как это место стало доисторическим святилищем друидов — и потом, то ли из-за восстания рабов, то ли из-за крушения рабовладельческого строя, его не подняли, а позволили лежать там, где он упал, и этот кусочек информации очень слабо (и только косвенно) связан с нижеследующим материалом.

Пора было ложиться, и хозяйка поместья, бросив на меня взгляд, спросила, не хочу ли я отдохнуть с хорошей книгой, так как она знает, что засыпаю я плохо. «Ступайте в библиотеку, выберите себе что-нибудь», — посоветовала она мне, указав на громадное холодное помещение в левом крыле этого палладианского здания. Поскольку она сама уже поднималась по лестнице, мне оставалось только последовать за ней. Я вступил в библиотеку и обнаружил, что в ней почти ничего не было, кроме очень больших томов в кожаных переплетах — такою древнего возраста, что его можно было бы сравнивать уже с возрастом того камня, что не попал в Стоунхендж. Случайно я обнаружил еще и потайную дверь, от пола до потолка, довольно любительски замаскированную фальшивым книжным шкафом, и это было не единственным примером обмана, с которым я столкнулся. Там я нашел настоящую книгу, называвшуюся «Кто есть кто в мире», или что-то в этом роде. Естественно, я тут же достал ее и нашел содержание, чтобы увидеть, есть ли там упоминание обо мне. Я был удовлетворен, обнаружив, что там было довольно много информации о некоем несуществующем персонаже, носящем мое профессиональное имя: хватало всяких неточностей — вполне, впрочем, безвредных, но одна из этих неточностей произвела убийственный эффект на мой юмор.

В списке моих премий и наград было удивительное заявление, что в некоем году в начале сороковых я получил грант в тысячу долларов — то есть гигантский — от Национального института гуманитарных и точных наук. Именно этот год — а не жертвователь этого якобы имевшего место гранта >— отчетливо стоит в моей памяти, потому что это был год (за несколько лет до того, как моя жизнь коренным образом изменилась после успеха «Стеклянного зверинца»), когда я заложил буквально все, чем владел, включая старую взятую на прокат портативную пишущую машинку, и все остальное — и старое, и новое, и портативное, даже одежду, кроме старой фланелевой рубашки, бридж и пары ботинок — реликтов того времени, когда я брал уроки верховой езды, предпочитая их обычной военной подготовке в университете штата Миссури. Это был год, когда я вынужден был перебираться с квартиры на квартиру, потому что не мог за них платить даже минимальную плату, это был год, когда я вынужден был выскакивать на улицу, чтобы стрельнуть сигаретку — ту совершенно необходимую сигаретку, которую каждый живой курящий писатель должен выкурить, чтобы начать утром работать. И это был год, когда у меня не переводились зверушки, которых французы называют papillons d’amour[1], потому что я не мог позволить себе купить пузырек кьюпрекса, обычною в те годы инсектицида для срамных волос, и когда меня заставил густо покраснеть крик — прямо на людном перекрестке — крик, после которого я не мог больше жить во Французском квартале Нового Орлеана: «Гад, ты вчера заразил меня мондавошками!» — после чего я пошел упаковывать свои вещи, хотя это очень громко сказано, потому что никаких вещей у меня не было — и отправился автостопом во Флориду. Видок у меня при этом был такой, что завидев меня при свете дня, водители выжимали педаль акселератора до самого пола, так что передвигался я в основном по ночам. У меня есть дневники, которые могут подтвердить эти мои воспоминания о том годе, когда я якобы стал счастливым обладателем этого «состояния» от института, в ряды членов которого ныне пустили и меня.

В те далекие годы я, нищий юнец, помешанный на театре — не подозревавшем, впрочем, о моем существовании — близко познакомился со многими другими молодыми писателями и художниками, и все мы тогда не обращали внимания ни на какие предупреждения малым кораблям, смело ведя вперед свои суденышки, каждый сам себе и капитан, и команда. Мы шли вперед, каждый на своем кораблике, но не упускали друг друга из вида, а порой и вступали в связь — не подумайте ничего дурного, просто как суденышки, сгрудившиеся в одной защищенной от бурь бухте, и это давало нам чувство общности, не слишком сильно отличавшееся от того, что испытывают друг к другу ребята, которых зовут «волосатиками», те, кого холод нашего общества согнал в то, что называют коммунами.

Общие проблемы — все равно что любовь, и именно такая любовь была тем хлебом, который нам часто доводилось делить друг с другом. И некоторые из нас выжили, а другие — нет, и часто это было следствием того, что называют везением, а иногда зависело от наличия или отсутствия дара терпеть и желания терпеть. Я хочу сказать, что никто из нас добровольно не сходил с дистанции, а просто случайно выпадал из своего сообщества, и все мы слишком жалели слова, чтобы пускать их на ветер в виде бесполезных жалоб на то, что нас не кормят с серебряных ложечек.

Уверен, что если бы у нас было время поразмыслить, мы должны были бы прийти к пониманию, что общество, элита которого была столь невероятно богата, общество, ворочавшее миллиардами долларов, когда мы пересчитывали свои пятаки, могло бы, наверное, даже обязано было бы проявлять побольше интереса к судьбе своих молодых талантов, ведь можно было понять, что, повзрослев, они будут оказывать сильное влияние на переменчивую и восприимчивую культуру нации — и тогда, и теперь, управляемой немногочисленной бандой, поместившей себя на верхушку тотемного столба, и до головокружения боящейся взглянуть вниз.

Если быть честным, то в сороковые годы были, конечно, сказочно толстые денежные мешки, выделявшие крохи молодым талантам, не забывая шуметь об этом на всех перекрестках. Было, например, семейство Гуггенхеймов, помогавшее — иногда находившемуся у последней черты — такому потрясающему, но хрупкому поэту, как Харт Крейн. Вообще-то, если бы их помощь подоспела и раньше, она все равно бы не спасла Харта от саморазрушения, но факт остается фактом — она опоздала. Были еще в тридцатые годы программы Управления общественных работ — Бог ты мой, с каким же треском меня вышвырнули, когда я попытался туда сунуться — в Чикаго и в Новом Орлеане! Немного позже появились рокфеллеровские гранты в тысячу долларов каждый, с возможной, хотя и маловероятной, прибавкой в будущем еще половины этой суммы. Именно такой, с половинной добавкой, достался и мне.

Очень богатые удивительно трогательно верят в эффективность малых сумм.

Это наблюдение мне надо было взять в кавычки, а не выделять курсивом, потому что принадлежит не мне, а является одним из (легендарных) кратких изречений Пола Бигелоу, касающихся подаяний Христа ради — не облагаемых налогом, конечно! — нашей вавилонской плутократии.

Только сейчас, спустя много-много лет, я говорю об этих прославленных покровителях молодых и талантливых не очень почтительным тоном — отнесите это на желчность, присущую человеку в возрасте. А когда я был молодым и талантливым, в нас не было никакой жалости к себе — не больше, чем у остального человечества. Конечно, все мы знали, что жалость к себе — одна из коренных эмоций рода человеческого, вроде самоуважения, иногда разрастающегося до размеров гордыни, и я видел и чуял, и сейчас вижу и чую куда больше самоуважения, разросшегося до размеров гордыни, чем я чуял и видел жалости к себе — в конце концов, это только некая разновидность презрения к себе — а его лучше оставить тем, кто воистину его достоин.

Помню, в 1939 году я работал, ощипывая сквобов[2] на ранчо в одном из маленьких поселков на окраине Лос-Анджелеса — я слышал, их называют «множество деревень в поисках города». Работа по ощипыванию сквобов была не слишком прибыльной, но это компенсировалось некоторыми нематериальными достоинствами. Несколько раз в неделю компания молодых мужчин и мальчишек собиралась в сарае, именовавшемся «бойней». Сквобов казнили, перерезая им глотку, и держа их за отчаянно дергающиеся лапки над корытом, куда с кровью стекали их жизни. За каждого ощипанного сквоба, готового к продаже на рынках Лос-Анджелеса, мы бросали по перышку в молочную бутылку со своим именем, и в конце дня нам платили по числу перышек в наших бутылках. Работа мне совершенно не нравилась, но компенсацией, кроме небольшой платы, служил потрясающий треп, стоявший среди нас, потрошителей, в этом сарае, и мне никогда не забыть местный тип философии, озвученный устами одного из наиболее опытных парней.

«Вы знаете, — сказал он, — если поболтаться достаточно долго на этом побережье, то рано или поздно над тобой пролетит чайка и испражнится на тебя горшком золота». (Я вставлял эту сентенцию несколько раз — и в сценарий, и в пьесу, но еще ни разу не слышал ее ни со сцены, ни с экрана. Впрочем…)

Именно там, когда я занимался этим делом, на меня свалилось счастье. Я получил из Нью-Йорка телеграмму от «Группового театра»[3], сообщавшую, что я получил «специальную премию» в сто долларов за собрание одноактных пьес под названием «Американский блюз». Телеграмма была подписана Гарольдом Клерманом, Ирвином Шоу и ныне покойной Молли Дей Тэчер Казан.

Никто уже не помнит, что сто долларов в конце тридцатых годов были большим куском хлеба, потому что теперь — вы знаете — за эти деньги не найти даже приличной девушки на ночь. Но в то время это был не только большой кусок хлеба — это было колоссальное поощрение, моральная поддержка, а даже в те времена поощрение в моем «мрачном ремесле и искусстве» гораздо больше значило, чем то, что можно превратить в наличные.

Мне уже никогда не стать настоящим мизантропом — стоит только оглянуться назад на совершенно искренние, без тени зависти, поздравления, полученные мною от коллег и хозяев на этом сквобьем ранчо. Они все знали, что я писатель, и, стало быть, чокнутый, и вдруг, как гром среди ясного неба, та чайка пролетела над моим уголком и увенчала меня манной небесной, а я в этом самом уголке всего-то и был без году неделю.

Я мог, конечно, немедленно купить билет на автобус прямо до Манхэттена, и у меня бы еще осталось на одну-две недели в общежитии Ассоциации молодых христиан (АМХ), но вместо этого я меньше чем за десять долларов купил подержанный велосипед в хорошем состоянии, веселый и беспечный племянник хозяина ранчо тоже купил себе велосипед, и чтобы отпраздновать, мы отправились на юг по шоссе, которое называется Камино реал[4], и прокатились от Лос-Анджелеса (от Хоторна, если быть точным) до самой мексиканской границы и за нее, в Тихуану и Агуа-Калиенте, весьма примитивные в те дни городки. Городки были примитивными, мы — невинными, и в приграничной кантине мы встретили — скажем, открыли для себя, что маленький божок, похожий на толстенькую куклу Кьюпи, обладает иногда хищной натурой, и, отправившись обратно на север по «камино» очень и очень реальной, мы уже не были так очарованы мексиканскими кантонами и их посетителями. На самом деле нам уже нечем было заплатить за ночлег, но спать можно было и на вполне удобных полях под многочисленными звездами.

А потом в каньоне вблизи Лагуна-Бич — симпатичном в те дни городке — мы проезжали мимо куриного ранчо, на воротах которого висела табличка с надписью «Нужна помощь». И так как нам тоже нужна была помощь, мы свернули на грязную дорогу и представились местным ранчерос, пожилой паре, пожелавшей кому-нибудь доверить уход за своими птичками на пару месяцев, пока они где-то там будут отдыхать. (Я не знаю, почему мне в то время везло на работы именно с птицами; ни один психоаналитик до сих пор не объяснил мне этого.)

Пожилая уважаемая чета куриных ранчерос не слишком разбогатела от своего ранчо — на самом деле им едва хватало на корм своим цыплятам, и они, очень трогательно извиняясь, смогли предложить нам в качестве вознаграждения только проживание в маленькой лачуге на задах у птичьего двора. Мы заверили их, что одной нашей любви к птицам хватит, чтобы взяться за эту работу, и они отправились в свой отпуск, а мы вселились в лачугу и установили самые дружеские отношения с курами с самого первого раза, как только насыпали им корма.

Я не знаю, на что похоже побережье Лагуны в наши дни, но в тридцатые годы это было прекрасное место для летнего отдыха. Все время — волейбол, серфинг и серфингисты, колония художников, и так далее и тому подобное, и все это — потрясающее. Сейчас мне кажется, что самым лучшим было — кататься с наступлением темноты на велосипедах вдоль каньона, ведь небо в те времена было поэмой. И собаки на каждом ранчо вдоль нашего пути лаяли на нас, не угрожающе, а просто чтобы дать нам понять, что они не дремлют.

То лето было самым счастливым, самым здоровым и самым сияющим временем моей жизни. Я вел тогда дневник и там описывал это лето как Nave Nave Mahana — так называется моя любимая картина Гогена (таитянского периода), и означает это «беззаботные дни».

Так и продолжалось до самого августа, месяца, когда небо по ночам было просто сумасшедшим, полным даже после восхода солнца падающих звезд, несомненно влияющих на человеческие судьбы.

Двумя словами: грянул гром. Он ударил сначала по курам, а потом рикошетом — по нам. Одним хрустально чистым утром мы вышли из лачуги и обнаружили, что примерно треть нашего пернатого стада валяется кто на спине, кто на боку с лапами, вытянутыми в состоянии rigor mortis[5], а выжившие в этой внезапной эпидемии были не в лучшем состоянии. Они сонно бродили в своей загородке, как бы в глубокой скорби по своим почившим товаркам, и время от времени то одна, то другая, кудахтнув, падала, чтобы больше никогда не подняться. Мы так и не узнали, как называется эта болезнь. Но это был конец Nave Nave Mahana.

Моему другу каким-то — даже законным — образом удалось достать старый побитый фордик, и к вечеру того дня, когда разразилось несчастье, он покинул поле боя, и я остался один с зачумленными птицами, почти завидуя их участи. Наступил, по-моему, самый долгий период голода в моей жизни. Я жил без всякой пищи дней десять, если не считать за пищу остатки сухого гороха и авокадо, которые я время от времени воровал из рощицы в каньоне. Я довольствовался этим скудным рационом, потому что курицы, героически выжившие, но больные, явно не годились ни для сковородки, ни для кастрюли, а я сам был охвачен какой-то странной апатией, которая не давала мне удрать с этого ранчо — впрочем, у меня не было ни гривенника, ни почты, чтобы отправить послание о помощи — если бы мне даже пришла в голову такая сумасшедшая идея.

Я открыл, однако, что через три дня такого существования голод перестает чувствоваться. Желудок сжимается, голодные спазмы прекращаются — и Бог или не знаю кто — невидимо нисходят на тебя, и безболезненно накачивают тебя успокоительным, так что ты обнаруживаешь, что живешь в некоем любопытном, абсолютно необъяснимом состоянии полного покоя, и это состояние идеально для медитации прошлого, настоящего и будущего, именно в этой последовательности.

После двух недель такого состояния, находясь почти все время в горизонтальном положении, я услышал чихание мотора драндулета моего друга, и он вошел, улыбаясь во весь рот, как будто отсутствовал минут десять.

Во время отсутствия он играл на своем кларнете в каком-то ночном заведении возле Лос-Анджелеса, получил плату за неделю, и этой суммы хватило, чтобы нам обоим отправиться в горы Сан-Бернардино на время, необходимое, чтобы прийти в себя после наших тяжких испытаний.

В то лето я получал много писем от разных бродвейских агентов, видевших мое имя в театральной колонке, как лауреата той самой «специальной премии» Группового театра. Одна из агентш заявила, что ее совсем не интересуют серьезные пьесы, но ей нужна пьеса-«толкач». Я ответил, что могу ей предложить толкать мой подержанный велосипед. Но другая леди — Одри Вуд — проявила более серьезный интерес, и по совету Молли Дей Тэчер Казан я выбрал миссис Вуд, и эта утонченная маленькая женщина, которую муж называл «маленьким гигантом американского театра» — они оба были миниатюрными созданиями — взяла меня, в глаза меня не видя, и я оставался ее клиентом долгое, долгое время.

Поздней осенью 1939 года, во время добровольного заточения на чердаке нашего семейного гнезда в пригороде Сент-Луиса, я из телеграммы от мисс Луизы М. Силлкокс, в то время — исполнительного секретаря Гильдии Драматургов, и по телефону от Одри Вуд получил известие, что я — обладатель гранта в тысячу долларов, и поэтому, как настаивали обе леди, должен первым же автобусом отправиться в Нью-Йорк, где тогда проходило вручение (и, наверное, проходит сейчас).

Первой это известие получила моя мать, неукротимая миссис Эдвина (Корнелиус К.) Уильямс. Она чуть не рухнула! По-моему, в первый раз я увидел ее в слезах, с застывшим взглядом, очень меня тронувшим, как и ее крик: «Том, я так счастлива!»

Конечно, я был счастлив не меньше ее, но по каким-то причинам везение, даже большое, никогда не вызывает у меня слез — впрочем, как и большое невезение. Я плачу только на сентиментальных кинофильмах, а они обычно очень плохи.

Сент-Луис — не самый большой город в мире, и тот факт, что Рокфеллеры вложили тысячу долларов в мой писательский талант — а наличие его еще надо было доказать в то время и некоторое время спустя тоже — вызвал в городе значительный интерес. Все три городские газеты пригласили меня к себе на интервью по поводу этого гранта.

Нас никогда особенно не замечали в этом чопорном Сент-Луисе; более того, я и моя сестра Роза были очень одиноки здесь в детстве и в юности. К тому же, хотя мой отец заслужил себе репутацию большой шишки в Международной обувной компании, ему незадолго до получения мною гранта Рокфеллеров крупно не повезло во время одной игры в покер в Джефферсон-отеле, растянувшейся на всю ночь — об этом публично не высказывались, но ходило много слухов. Кто-то из партнеров по покеру назвал отца «сукиным сыном», и мой папочка, достойный потомок почтенных предков из Восточного Теннесси, врезал этому выродку так, что тот свалился на пол, но потом вскочил и откусил у отца ухо, по крайней мере почти всю внешнюю его часть, так что Си-Си[6] отвезли в больницу на пластическую операцию. Хрящ для пересадки взяли из его ребер, а кожу — с зада, и откушенную часть уха не пришили тщательно на место, а скорее кое-как приляпали. Слухи об этом инциденте принесли семейству некоторую — дурную — славу как в Сент-Луисе, так и по всему округу, тень от нее легла и на меня, когда я получил фант от Рокфеллеров, и думаю, что именно с тех пор возник как публичный, так и личный интерес ко взлетам и падениям нашей удачи…

В воскресенье у меня был обед с «великим» русским поэтом Евтушенко. Он приехал ко мне в «Викторианский люкс» с опозданием на час, его сопровождал очень толстый молчаливый человек, которого он представил как своего переводчика — что показалось мне странным, поскольку он прекрасно владел английским.

Накануне вечером он по моему приглашению смотрел мою новую пьесу «Предупреждение малым кораблям», и теперь немедленно бросился на нее в атаку.

«Вы вложили в нее только тридцать процентов вашего таланта, и это не только мое мнение, но и мнение зрителей, сидевших вокруг меня».

Я был крайне опечален, но сохранил самообладание.

«Зато я счастлив узнать, — сказал я ледяным тоном южной леди, — что такая большая часть таланта еще осталась у меня».

Он продолжал в том же духе — очень говорливый и очень представительный молодой человек, пока ресторану в моем отеле не подошло время закрываться.

Не помню, кто — я или он — предложил пойти в «Плаза», до него можно было дойти пешком.

Он сказал мне, когда мы пришли туда и уселись в Дубовом зале, что он — знаток и ценитель вин, и немедленно доказал это, подозвав официанта с надменностью, типичной для всего его поведения в Штатах. Им было заказано две бутылки «Chateau Lafite-Rotschild» (в «Плаза» они идут по 80 баксов за бутылку), а потом — еще и бутылочка «Margaux». А затем он позвал метрдотеля, чтобы заказать себе ужин. Он пожелал (и получил) большую чашу белужьей икры со всеми причитающимися аксессуарами, самый лучший паштет и самый дорогой стейк для себя и своего столь же прожорливого «переводчика».

Тут я немного вышел из себя. Я назвал его «капиталистической свиньей» — это замечание я выдал с налетом юмора — а затем перешел в контратаку.

— Будучи гомосексуалистом, — сказал я ему, — я очень озабочен вашим (то есть российским) отношением к подобным мне в вашей стране.

— Полная чепуха. В России нет никакой проблемы гомосексуализма.

— Ах, так! А как же Дягилев, Нижинский и многие другие люди искусства, которые вынуждены были покинуть Советский Союз, чтобы избежать тюремного заключения за то, что были подобны мне?

— У нас совершенно нет проблем с гомосексуалистами, — продолжал настаивать он.

Вино было отличным, и наш юмор под его влиянием улучшился. Он рассказал мне, что в России я — миллионер, за счет набежавших там процентов на авторские гонорары за мои пьесы, и что мне нужно приехать и пожить там по-королевски.

Я ответил: «Будучи тем, чем я являюсь, я лучше буду держаться подальше от России».

Ужин продолжался до закрытия Дубового зала, принесли счет, и перечисление блюд заняло в нем три страницы…

Он подарил мне последнее издание своих стихов, надписав его весьма витиевато, с выражением уважения и любви.

Во время перепалки по поводу наличия или отсутствия гомосексуальной проблемы в Советском Союзе я сказал ему: — «Надеюсь, вы не думаете, что я затеял этот разговор, планируя совратить вас».

Думаю, он принял меня за совершенно свихнувшегося, я его — тоже, и слабо поверил в его «уважение и любовь».

После наших местных фанфар по поводу рокфеллеровского фанта я выехал из Сент-Луиса в Нью-Йорк и приехал туда на рассвете. Я не отдыхал, не брился и выглядел совершенно неприлично, когда явился в величественный офис фирмы «Либлинг-Вуд, Инкорпорейтед», высоко-высоко в здании Радиоклуба США на Рокфеллер-плаза, 30.

Приемная была полна девушками, жаждавшими работы в кордебалете, который набирал в этот момент для своего мюзикла мистер Либлинг, муж моего нового агента, Одри Вуд; они толкались, щебетали, как птички на ветках, и тут из своего внутреннего святилища стремительно выскочил мистер Либлинг и закричал: «Девушки, строиться!», и все построились, кроме меня. Я остался в уголочке на стуле. Ряд девушек отобрали для прослушивания, остальным вежливо отказали, и они, продолжая щебетать, ушли. Тут Либлинг заметил меня и сказал: «Для вас сегодня ничего нет».

Я ответил: «Мне сегодня ничего не надо, кроме встречи с миссис Вуд».

И как раз на этой фразе она вошла в приемную — миниатюрная тоненькая женщина с рыжими волосами, фарфоровым личиком и холодным проницательным взглядом — сохранившимся и по сей день.

Я рассчитал, что это именно та леди, к которой я приехал, и не ошибся. Я встал, представился ей, и она произнесла: «Прекрасно, наконец вам это удалось», на что я ответил: «Еще нет». Я не шутил, а так буквально и понимал, и поэтому был несколько обескуражен легкомысленным взрывом смеха.

2

По-моему, излишне говорить, что я — жертва трудного отрочества. Трудности начались еще до него: они коренились в моем детстве.

Первые восемь лет моего детства в штате Миссисипи были самыми счастливыми и невинными в жизни, это была благословенная домашняя жизнь, обеспеченная моими любимыми бабушкой и дедушкой Дейкин — мы жили с ними. И благодаря самобытному и чудному наполовину воображаемому миру, в котором существовали моя сестра и наша прекрасная черная нянька Оззи — отдельному, почти никому, кроме нас, не видимому каббалистическому кружку на троих.

Этот мир, это зачарованное время закончились внезапным переездом семьи в Сент-Луис. Для меня этому переезду предшествовала болезнь — доктор маленького миссисипского городка определил ее как дифтерию с осложнениями. Она продолжалась целый год, едва не закончилась фатально и переменила мою природу так же сильно, как и мое здоровье. До нее я был мальчишка здоровый, агрессивный, почти хулиган. Во время болезни я научился играть сам с собой в игры, которые сам и изобретал.

Из этих игр я живо помню одну, с картами. Это не был какой-нибудь пасьянс. Я тогда уже прочел «Илиаду» и превратил черные и красные карты в две противоборствующие армии, сражающиеся за Трою. Карты с картинками и у греков, и у троянцев были царями и героями; карты с цифрами были простыми воинами. Сражались они так: я бросал черную и красную карту вверх, и та, что падала лицом вверх, побеждала. Историю я игнорировал, и судьба Трои решалась исключительно карточными турнирами.

За этот период болезни и одиноких игр внимание моей матери, направленное почти исключительно на меня, чуть не сделало меня маменькиным сынком — к большому неудовольствию моего отца. Я стал неким гибридом, отличным от семейной линии героев-первопроходцев Восточного Теннесси.

Генеалогическое древо моего отца весьма прославлено, хотя ныне несколько зачахло — по крайней мере, теперь оно не столь заметно. Он по прямой происходил от первого сенатора штата Теннесси, Джона Уильямса, героя сражения у Кингс-Маунтин[7]; от Валентина, брата первого губернатора штата Теннесси Джона (Нолличаки Джека) Зевьера (Sevier); и от Томаса Ланира Уильямса I, первого канцлера Западной Территории (как назывался Теннесси до того, как стать штатом). В соответствии с опубликованными генеалогиями, Зевьеры происходят из маленького королевства Наварра, где один из них был подданным монархии Бурбонов. Семья разделилась по религиозному признаку: на католиков и гугенотов. Католики-Зевьеры оставили написание Xavier, гугеноты поменяли свою фамилию на Sevier, когда бежали в Англию во время Варфоломеевской ночи. Св. Франциск Ксавьер, обративший в веру множество китайцев — доблестное, но несколько донкихотское деяние, с моей точки зрения — самая значимая заявка семьи на мировую славу.

Мой дед с отцовской стороны, Томас Ланир Уильямс II, промотал состояния и свое, и жены, на безуспешную борьбу за губернаторское кресло штата Теннесси.

Ныне величественная резиденция Уильямсов в Ноксвилле превращена в сиротский дом для негров — достойный конец, надо признать.

Вопрос, который мне чаще всего задают разнообразные интервьюеры и ведущие ток-шоу: «Почему вас зовут Теннесси, если вы родились в Миссисипи?» Оправдание моего профессионального псевдонима — слабость южан влезать на свое фамильное древо — не обошла стороной и меня.

Мой отец, Корнелиус Коффин Уильямс, вырос практически без смягчающего влияния матери, так как красавица Изабелла Коффин Уильямс умерла от чахотки в возрасте двадцати восьми лет. Поэтому у него развился характер грубый и черствый. Его не смягчила и военная академия в Беллбакле, где большую часть времени он провел на гауптвахте за нарушения правил; кормили его там исключительно репой — растением, которое никогда больше не появлялось на нашем семейном столе. Поизучав год или два право в Университете штата Теннесси, он стал младшим лейтенантом во время испано-американской войны, подхватил там тиф и потерял все свои волосы. Мать утверждала, что он продолжал быть красивым до тех пор, пока не начал пить. Но те времена, когда он воздерживался от питья и хорошо выглядел, я не застал.

Пьянство, однако, не мешало миссисипскому коммивояжеру. После краткой карьеры в телефонном бизнесе он стал торговать обувью и познал популярность и успех в этой странствующей профессии, привившей ему вкус к покеру и женщинам легкого поведения — еще одному источнику страданий моей матери.

Торговля шла у него так успешно, что его «сняли» с дорог, чтобы сделать менеджером по продажам филиала Международной обувной компании в Сент-Луисе — повышение, которое и занесло нас в Сент-Луис, где размешалась штаб-квартира оптовой обувной компании, и отняло у моего отца свободу и вольницу, на которых зиждилось его счастье.

Отец переехал в Сент-Луис раньше матери, меня и Розы.

Он встретил нас на станции. Едва мы вышли из этого необычной архитектуры здания из серого камня, как на нашем пути оказался лоток с фруктами. Проходя мимо него, я протянул руку и отщипнул виноградинку. Отец пребольно щелкнул меня по руке и проревел: «Чтобы я больше тебя за воровством не видел!»

Список непривлекательных черт его личности мог бы быть очень длинным, но выше всего были две его добродетели, которые, надеюсь, передаются по наследству: абсолютная честность и абсолютная искренность, как он представлял ее себе, в делах с другими людьми.

Наш первый дом в Сент-Луисе находился на Вестминстер-плейс, очень милой улице с двумя рядами высоких деревьев по сторонам, придававшим ей почти южный вид. Роза и я завели себе друзей и вели с ними вполне нормальную детскую жизнь, играя в жмурки и «гуси, гуси» и жарким летом поливая друг друга водой из садовых шлангов. Мы жили всего в одном квартале от плавательного бассейна «Лорелея» и от кинотеатра «Уэст-Энд-лирик», и по этому кварталу мы устраивали гонки на велосипедах. Ближайшей подружкой Розы было милое дитя, мать которого делала снобистские замечания в адрес наших родителей в нашем присутствии. Помню, как она говорила: «Миссис Уильямс вечно ходит по улице, как будто она в Атлантик-Сити, а мистер Уильямс выступает с таким важным видом, словно он принц Уэльский».

Я не знаю, почему мы переехали с Вестминстер-плейс на Саут-тейлор, дом 5, может быть, потому что в квартире на Саут-тейлор было больше солнца (моя мать оправлялась от «пятна в легких»). Как бы то ни было, это был шаг вниз по социальной лестнице — о чем мы никогда не задумывались в Миссисипи; все наши прежние друзья полностью отвернулись от нас — Сент-Луис такой город, где место жительства имеет сугубо важное значение. Как и то, посещаешь ли ты частную школу, являешься ли членом загородного клуба или чего-нибудь равного ему по престижу, учишься ли танцам у Малера и владеешь ли машиной престижной марки.

Нам пришлось заводить новых друзей.

Я почти сразу сошелся с буйным парнишкой по имени Альберт Бедингер, столь же озорным, как и отпрыски Катценъяммеров. Я помню только некоторые из их проказ: как бросили камень в окно дома, где жил ребенок-инвалид; как приклеивали лимбургский сыр под радиаторы машинам на стоянке. Там еще был Лай Шоу, крепкий рыжий ирландец, получавший удовольствие, сталкивая меня в канаву — шутка, которая мне совсем не нравилась. Все свободные дни мы проводили с Альбертом, весело осуществляя задуманные им проказы. Мы были по-настоящему закадычными, друзьями.

А потом вдруг мать издала один из своих эдиктов. Альберт, якобы, оказывает на меня ужасное влияние, и я не должен больше его видеть.

Миссис Бедингер пришла в ярость, я помню, как она встретилась по этому поводу с моей матерью.

«Мой сын, — заявила она, — настоящий американский мальчик». И бросила на меня неодобрительный взгляд, ясно указывавший, что я был прямой этому противоположностью.

Я сделал одну или две жалкие попытки тайком возобновить дружбу с Альбертом, но миссис Бедингер встречала меня ледяным тоном, когда я заходил к ним, а Альберт не выказывал никаких чувств.

Эти злостные проявления снобизма «средних американцев» стали настоящим открытием для меня и для Розы и оказали травмирующее воздействие на нашу жизнь. Нам и в голову не приходило, что материальные ограничения могут отрезать нас от наших друзей. Примерно в этом возрасте, лет в десять или двенадцать, я начал писать рассказы — это была компенсация, наверное…

А теперь о моей встрече с Хейзл.

Крамеры жили за углом от нас, на соседней, очень красивой улице — на ней расположены были только частные дома, а посредине был высажен парк; улица называлась Форест-парк-бульвар.

Однажды я услышал детский крик на одной из аллей этого парка. Какие-то юные сорванцы по неизвестной причине швыряли камни в пухленькую маленькую девочку. Я бросился на защиту; мы бежали до ее дома, до самого чердака. Так началась моя самая близкая детская дружба, переросшая в романтическую привязанность.

Мне тогда было одиннадцать, Хейзл — девять. Теперь мы проводили все дни у них на чердаке. Обладая развитым воображением, мы изобретали разные игры, но главным развлечением, насколько я помню, было иллюстрирование историй, которые мы сами придумывали. Хейзл рисовала лучше, чем я, а я лучше сочинял истории.

Старая миссис Крамер, бабушка Хейзл, занимала активное и заметное место в общественной жизни Сент-Луиса. Она была членом Женского Клуба, водила блестящий новый электрический автомобиль и была чрезвычайно «стильной».

Матери сначала нравилось, что я с Хейзл, а не с Альбертом Бедингером или с другими грубыми мальчишками с улиц Лаклед и Саут-тейлор.

Рыжеволосая, с большими живыми карими глазами, с полупрозрачной кожей, Хейзл обладала чрезвычайно красивыми ногами и не по годам развитой грудью: она была склонна к полноте, как и ее мать (которая походила на шарик), но при этом довольно высока. Когда мне исполнилось шестнадцать, а ей четырнадцать, мы были примерно одного роста, и у нее стала развиваться привычка немного сутулиться, когда мы шли куда-нибудь рядом, чтобы не смущать меня несоответствием роста.

Могу честно сказать, несмотря на гомосексуальную жизнь, которую я начал вести через несколько лет: вне моей семьи она была моей самой большой любовью.

Моя мать перестала одобрять мою привязанность к Хейзл по той же причине, по которой ей никогда не хотелось, чтобы у меня были друзья. Мальчики были для нее слишком грубыми, а девочки — слишком «заурядными».

Боюсь, что также миссис Эдвина относилась и к дружбе, и маленьким романам моей сестры. В ее случае это привело к гораздо более трагическим последствиям.

Миссис Эдвине гораздо больше не нравилась миссис Флоренс, мать Хейзл, чем сама Хейзл. Миссис Флоренс скрывала свое безрассудство дома большим оживлением, а выходя на улицу — некоторой манерностью. Она прекрасно и очень громко на слух играла на фортепиано, у нее был очень красивый и сильный певческий голос. Когда бы миссис Флоренс ни заходила в нашу квартиру, она усаживалась за пианино и начинала играть какой-нибудь популярный хит — естественно, совершенно непопулярный у миссис Эдвины.

Конечно, насмешки миссис Эдвины над соломенной вдовой были облечены в самые вежливые фразы.

«Миссис Флоренс, боюсь, что вы забыли о существовании у нас соседей. Миссис Эббс, что живет над нами, часто жалуется, когда Корнелиус только поднимает свой голос».

На что миссис Флоренс отвечала обычно, что пускай миссис Эббс со своего верха катится прямо ко всем чертям со всеми своими потрохами…

В последний раз, когда я был в Сент-Луисе, на Рождество, мой брат Дейкин возил меня по всем тем местам, где мы жили в детстве. Очень была грустная экскурсия. Вестминстер-плейс и Форест-парк-бульвар потеряли всю видимость своего шарма, существовавшую в двадцатые годы. Старые большие усадьбы превратились в неказистые меблирашки или были снесены, уступив свое место неописуемым двухквартирным и небольшим многоквартирным домам.

Дом Крамеров исчез: все они, включая любимую мою Хейзл, к тому времени умерли.

В этой моей «вещице» все вышесказанное может служить преамбулой к истории моей большой любви к Хейзл, хотя и совершенно неадекватной предмету…

В юности, в возрасте шестнадцати лет, когда мы жили в Сент-Луисе, в моей жизни произошло несколько важных событий. Именно на шестнадцатом году я написал «Месть Нитокрис», вышла моя первая публикация в журнале, и журнал этот назывался «Фантастические сказки». Рассказ мой не был опубликован до июня 1928 года. В этот год мой дед Дейкин взял меня с собой в путешествие по Европе с большой группой леди — членов епископальной церкви из дельты Миссисипи, но об этом — позже. И на том же шестнадцатом году возникли мои глубокие нервные проблемы, которые вполне могли бы превратиться в кризис, столь же расшатывающий здоровье, как тот, что лишил разума мою сестру, когда ей перевалило за двадцать.

В шестнадцать я учился в высшей школе университетского городка, а семья жила в тесной квартирке на Инрайт-авеню, 6254.

Университетский городок — не самый модный из пригородов Сент-Луиса, а наши соседи, хотя и были лучше, чем соседи Уингфилдов в «Стеклянном зверинце», но только ненамного: это был, большей частью, район многоквартирных, похожих на ульи, домов, пожарных лестниц и трогательных маленьких лоскутков зелени среди сплошного бетона.

Мой младший брат, Дейкин, самый упрямый энтузиаст любого дела, за которое брался, превратил наш лоскуток зелени возле дома в удивительный маленький огород. Если бы в нем росли цветы, то они, увы, были бы заслонены буйной порослью кабачков, тыкв и прочей съедобной флоры.

Я бы, конечно, повсюду рассадил кусты роз, но сомневаюсь только, что розы бы выросли. Непрактичность, можно сказать — фантастическая непрактичность — моей юности не должна была довести меня до добра; и за все годы в Сент-Луисе я не могу вспомнить ни одной розы, за исключением двух живых Роз моей жизни — бабушки Розы О. Дейкин и, конечно, сестры Розы Изабеллы.

Самая серьезная проблема моей юности приняла форму патологической застенчивости. Мало кто сейчас знает, что я всегда был — и остался, когда уже стал крокодилом — предельно застенчивым созданием, только в мои крокодильи годы это компенсировалось типичной уильямсовской сердечностью и шумливой — а иногда взрывной — яростью в поведении. В школьные годы у меня такой маски, такой личины не было. Именно в университетском городке у меня выработалась привычка вспыхивать, как только мне посмотрят в глаза, как будто именно в глазах я прятал свою самую ужасную или постыдную тайну.

Вам не составит труда угадать, что это была за тайна, а по ходу этой «вещицы» я предоставлю вам кое-какие намеки — все чистая правда.

Я помню случай, положивший начало этой привычке. По-моему, это было на уроке планиметрии. Я посмотрел через проход и увидел, что темноволосая красивая девушка смотрит мне прямо в глаза, и внезапно почувствовал, что мое лицо пылает. Я стал смотреть вперед, но лицо пылало все сильнее и сильнее. «Боже мой, — подумал я, — я вспыхнул, потому что она посмотрела прямо мне в глаза — или я ей — а что, если это будет происходить каждый раз, когда я буду смотреть в глаза другому человеку?»

Как только эта кошмарная мысль пришла мне в голову, она немедленно реализовалась в действительности.

Именно после этого случая и без каких-либо периодов выздоровления я в течение последующих четырех-пяти лет вспыхивал всегда, когда пара человеческих глаз, мужских или женских (женских чаще, потому что моя жизнь проходила в основном среди представительниц этого пола) смотрела мне в глаза. Я мгновенно чувствовал, что мое лицо вспыхивает и горит.

Я был очень слабым юношей. Не думаю, что в моем поведении было хоть что-нибудь женственное, но где-то глубоко в моей душе была заточена девочка, постоянно вспыхивающая школьница, похожая на ту, про которых кто-то сказал: «Она дрожит от одного косого взгляда». Этой школьнице, заточенной в моем потайном «я» — в моих потайных «я» — не нужно было и косого взгляда, ей хватало простого.

Эта особенность заставила меня избегать глаз моей любимой подруги — Хейзл. Это случилось внезапно, и сама Хейзл, и ее мать, миссис Флоренс, должно быть, были шокированы и озадачены этой моей новой странностью. Только ни одна из них не позволила себе высказать какие-либо замечания.

Однажды в переполненном трамвае после напряженного молчания с моей стороны Хейзл сказала мне: «Том, ты же знаешь, я никогда не скажу ничего, что бы обидело тебя».

Это было правдой: Хейзл никогда, никогда не произнесла ни одного обидного слова за одиннадцать лет нашей тесной дружбы, которая — с моей стороны — созрела в полную эмоциональную зависимость, более известную под названием любовь. Миссис Флоренс любила меня, как сына, мне кажется, и всегда разговаривала со мной, как со взрослым, о своей собственной одинокой и трудной жизни с родителями-тиранами в их большом доме на фешенебельной улице — сразу за углом от многоквартирных домов и пожарных лестниц.

Где-то в возрасте, который называют пубертатным, я впервые осознал, что испытываю сексуальное влечение к Хейзл. Произошло это в кинотеатре «Уэст-Энд-лирик» на бульваре Делмар. Я сидел с ней рядом, и когда началось кино, внезапно осознал, что у нее голые плечи, мне захотелось коснуться их, и я почувствовал возбуждение.

В другой раз мы летней ночью ехали на машине вдоль «аллеи влюбленных» в Форест-парке с миссис Флоренс и одной ее не самой скромной подругой, когда свет фар зеленого «Паккарда» Хейзл выхватил из темноты молодую парочку, слившуюся в очень долгом и страстном поцелуе, и подруга расхохоталась и сказала: «Спорю, что он засунул ей в глотку не меньше метра своего языка!»

Эта леди накануне лета частенько развлекались, катаясь на машине по парку вдоль «аллеи влюбленных» и останавливаясь на вершине Холма Искусств, где молодые парочки любили обмениваться более чем крепкими объятиями.

Нам было весело, мне — оттого, что я был этим шокирован.

Как-то вечером я пригласил Хейзл покататься на речном пароходике — на ней было бледно-зеленое шифоновое вечернее платье без рукавов, мы поднялись на темную верхнюю палубу, я положил свою руку на эти соблазнительные плечи — и «кончил» в свои белые фланелевые брюки.

Как мне было стыдно! Никто из нас «не заметил» этого мокрого пятна на моих брюках, но Хейзл сказала: «Давай останемся и погуляем здесь, танцы нам сейчас совсем ни к чему…»

Ночные прогулки на пароходах были популярным развлечением в тридцатые годы в Сент-Луисе, и однажды у меня было свидание с юной леди из весьма знаменитой семьи Шото, семьи, ведущей свою родословную еще с тех времен, когда Сент-Луис был французской территорией в Штатах. По-моему, с нами была еще Роза.

Я был совершенно очарован красотой мисс Шото, и на следующий уик-энд — я тогда работал в обувной компании — пригласил ее еще раз и получил вот такой отказ: «Спасибо тебе, Том, только у меня очень тяжелый случай аллергии на розы».

Наверное, она имела в виду вовсе не мою сестру, а настоящие розы, но больше я ей свиданий не назначал. Она уже считалась вышедшей в свет, и я рассчитал, что по своему социальному положению не могу назначать свиданий такой девушке в ее первый светский сезон.

Что-то мне никак не удается следовать хронологии.

Снова ловлю себя на том, что перепрыгиваю к тем временам, когда мне было шестнадцать и дедушка повез меня в Европу, где произошел один удивительный эпизод.

Дедушка взял на себя все расходы по моему путешествию. Но отец дал мне сто долларов на карманные расходы. (Их вытащил у меня карманник в Париже — на Эйфелевой башне.)

Вся дедушкина группа отплыла на «Гомерике», который некогда был флагманом пассажирского флота кайзера Вильгельма. Отплывали мы ночью, это было гала-отплытие, с духовым оркестром, и даже не с одним, с цветными бумажными гирляндами между кораблем и берегом. По-моему, там еще была масса воздушных шариков и, конечно, криков, смеха и выпивки. Все, как у Скотта и Зельды Фицджеральд.

Особенно мне запомнилась Пинки Сайкс с ее крашенными рыжими стрижеными волосами, туфлями на высоченных каблуках и ее невероятное оживление. Она стояла на палубе рядом со мной и дедом, когда корабль прогудел «all ashore». Пинки, свободный цветок Юга, разменяла, по-моему, уже пятый десяток. Естественно, что она осталась свободной, потому что в юные года она была, наверное, сногсшибательным созданием. Она и сейчас была сногсшибательной — хотя скорее гротескной — в своем макияже, доблестно преуменьшающая свой настоящий возраст за счет высоченных каблуков, коротеньких юбочек и девчачьих платьиц.

Я обожал мисс Пинки. Даже моя болезненная застенчивость не мешала мне не бояться ее.

В первый день в море я впервые попробовал алкоголь. Это был зеленый мятный ликер, предложенный мне в баре на палубе.

Через полчаса я почувствовал ужасный приступ морской болезни и находился в этом состоянии целых пять дней путешествия — в каюте без иллюминатора и почти без всякой вентиляции — наша группа плыла не первым классом.

Среди пассажиров была учительница танцев, и самым счастливым временем моего первого пересечения Атлантики тем летом 1928 года, насколько мне помнится, было время, когда я с ней танцевал — особенно вальсы. Я в те дни был превосходным танцором, и мы «все плыли по полу: и плыли, и плыли», как это описала бы Зельда.

Учительница танцев была юной леди лет двадцати семи, и она получала большое удовольствие, открыто флиртуя с неким Кэптеном Де Во из нашей группы. Помню один таинственный ночной разговор. То есть, таинственным он был для меня, таинственным и тревожащим, и я помню его с необыкновенной ясностью.

Кэптену Де Во не нравилось, что я так много времени провожу с учительницей танцев. Однажды вечером мы все трое сидели за небольшим столиком в баре, дело было где-то ближе к концу путешествия, Кэптен посмотрел на меня и спросил у учительницы танцев: «Ты знаешь, что его ждет впереди?»

Она ответила: «В семнадцать ни в чем нельзя быть уверенным».

Вам, конечно, понятно, о чем они говорили, но в то время я был озадачен — по крайней мере, мне так казалось.

Мы приближаемся к началу самого ужасного, чуть не доведшего меня до сумасшествия, кризиса, случившегося со мной в те молодые годы. Боюсь, что охватить его полностью будет трудно.

Он начался, когда я один шел по бульвару в Париже. Я попытаюсь описать его, потому что он сыграл большую роль в моем психологическом состоянии. Внезапно мне стало ясно, что процесс мышления является ужасно сложной тайной человеческой жизни.

Я почувствовал, что иду все быстрее и быстрее, пытаясь опередить эту идею. Она уже превратилась в фобию. Я шел все быстрее, уже начал потеть, сердце тоже ускорялось и ускорялось, и к тому времени, когда я подошел к отелю «Рошамбо», где жила наша группа, я превратился в дрожащую, насквозь пропотевшую развалину.

Целый месяц нашего путешествия был наполнен для меня этой фобией процесса мышления, фобия росла и росла, и я был уже на волоске от полного сумасшествия.

Мы отправились на прекрасную экскурсию вниз по извилистому Рейну, от городка где-то в Северной Пруссии до Кельна.

По обеим сторонам нашего речного кораблика с открытыми палубами проплывали лесистые холмы, на многих из которых стояли средневековые замки с башнями.

Я замечал все это, хотя буквально сходил с ума.

Главной туристской достопримечательностью Кельна был древний собор — самый красивый собор из всех виденных в моей жизни. Он, конечно, был готическим и очень изящным и лиричным для прусского собора.

Моя фобия процесса мышления достигла своего пика.

Мы вошли в собор, затопленный прекрасным цветным светом, льющимся через большие витражные окна.

Задыхаясь от ужаса, я преклонил колени для молитвы.

Я стоял на коленях и молился, когда вся группа уже ушла.

А потом случилось нечто таинственное.

Позвольте мне сказать, что я не предрасположен верить в чудеса или в приметы. Но то, что случилось, было чудом, причем религиозной природы, и уверяю вас, я не претендую на святость, рассказывая вам о нем. Мне показалось, что невесомая рука коснулась моей головы, и в то же мгновение фобия отлетела легко, как снежинка, хотя давила она на мою голову с огромной тяжестью чугунной плиты.

В семнадцать лет у меня не было сомнений, что моей головы коснулась и изгнала из нее фобию, чуть не доведшую меня до сумасшествия, рука Господа нашего Иисуса Христа.

Дедушка ужасно испугался, когда я исчез из поля его зрения и выяснилось, что никто из нашей группы достойных леди меня не видел. Он никогда не ругался, даже не повышал голоса, но когда я пришел, он сказал: «Боже, как мы были напуганы, Том, когда вернулись в автобус, а тебя нет. Одна леди сказала, что ты ушел из собора и мы найдем тебя в отеле».

Целую неделю после этого я чувствовал себя просто великолепно, и только тогда начал получать удовольствие от первого своего путешествия по Европе. Бесконечные хождения по картинным галереям мне все еще интересны только местами и краткими моментами, а в остальное время кажутся ужасно утомительными.

Фобия «процесса мышления» не повторялась примерно неделю, и физическая усталость начала проходить вместе с ней.

Последней заметной точкой нашего путешествия был Амстердам, или точнее, Олимпийские игры, проводившиеся в тот год в Амстердаме. Наша группа посетила какие-то конные состязания, и именно на них моя фобия вернулась ко мне — правда, ненадолго и уже ослабевшая.

Думая, что «чудо» в Кельнском соборе навсегда изгнало ее, я ужасно испугался, хотя она вернулась и в более слабой форме.

Той ночью я шел один по улицам Амстердама, и в этот раз произошло второе чудо, унесшее остатки моего ужаса. На этот раз чудо произошло в форме сочинения небольшого стихотворения. Это стихотворение, может быть, и не очень хорошее, за исключением двух последних строчек, но позвольте мне процитировать его, потому что оно легко всплывает у меня в памяти.

Мимо толпы чужих проходят,

Их шаги мои уши полнят,

Мои чувства — и мои страхи —

Монотонность их притупляет.

Я их вздохи слышу, смотрю я

В мириады их глаз безликих —

И внезапно огонь моей скорби,

Как зола на снегу, остывает.[8]

Этот небольшой стишок есть осознание того, что ты один среди многих других своего рода — очень важное, может быть, самое важное, по крайней мере с точки зрения равновесия разума — осознание того, что ты член многочисленного человечества с его многообразными нуждами, проблемами и чувствами, не какое-то уникальное создание, а один из множества себе подобных; подозреваю, что это самое важное осознание для всех нас именно теперь, при любых обстоятельствах, но особенно — сейчас. Момент осознания того, что мое существование и моя судьба могут раствориться так же легко, как зола, разбросанная в сильный снегопад, восстановило для меня, при совершенно других обстоятельствах, мое переживание в Кельнском соборе. И мне кажется, что оно было продолжением этого переживания, его развитием: сначала — касание мистической руки одинокой страдающей головы, затем — мягкий урок или демонстрация того, что голова, несмотря на достигший пика кризис, остается тем не менее одной головой — в толпе других.

Вернувшись из Европы, я еще год должен был ходить в школу университетского городка Сент-Луиса. Жизнь стала немного легче, чем раньше. Прежде всего помогла школьная газета — по просьбе преподавателя английского, попросившего меня рассказать о моих путешествиях по Европе, я написал серию статеек, ни одна из которых не упоминала ни чудеса в Кельне и Амстердаме, ни сам кризис; тем не менее, это позволило мне занять определенное положение среди сотоварищей — не только как самого робкого в школе, но и как единственного, кто путешествовал за границей.

Я по-прежнему не мог громко говорить в классе. И учителя перестали спрашивать меня, потому что если меня спрашивали, я мог издавать только едва слышные звуки — горло буквально деревенело от панического страха.

А что касается той самой фобии, фобии пугающей природы мозговой деятельности, то она больше никогда не возникала.

Позвольте привести вам еще одну откровенную правду. Я никогда не сомневался в существовании Бога, никогда не пренебрегал возможностью преклонить колени для молитвы, если ситуация (а они возникают часто) кажется, с моей точки зрения, достаточно критической, чтобы заслуживать внимания Господа, и, как хотелось бы, Его вмешательства.

Некоторые циники из вас будут теперь думать, что я соревнуюсь с Мэри Пикфорд, которая написала книгу под названием «Почему бы не испытать Бога?»[9]

Не возражаю. Я достаточно стар, чтобы любить Мэри Пикфорд, если это относится к делу.

3

Когда мне надо было отправляться в колледж в начале осени 1929 года, внезапно выяснилось, что денег на обучение нет; если бы ни бабушка, в нужный момент явившаяся с тысячей долларов, я бы не поехал. Этот был один из многих случаев в моей жизни, когда бабушка и дедушка Дейкины вносили спокойствие и порядок в мое обычно хаотическое состояние и брали на себя ответственность за завершение мною каких-нибудь дел, чаще всего — счастливой атмосферой, которую они способны были создавать, а иногда — волшебной способностью оказывать финансовую помощь из своих скромных источников.

Я уехал в Университет штата Миссури, в очаровательный городок Колумбия.

Когда студенческие братства набирали новых членов, я не участвовал, потому что не мог себе представить, что какое-нибудь братство захочет меня принять.

Это очень разочаровывало моего отца, который в годы обучения в университете штата Теннесси был членом Пи Каппа Альфа[10], и он вознамерился как-нибудь при случае навести в этом деле порядок.

Миссис Эдвина сопровождала меня в Колумбию; ее совершенно не трогало, что я не собираюсь вступать ни в какое братство. Первую ночь мы провели в отеле, а на следующий день она подобрала мне подходящий, с ее точки зрения, пансион. Пансион был разделен по половому признаку — в нем было два здания, их владелицей была весьма живая, средних лет, хозяйка, вдова, разъезжавшая на ярко-красном «Бьюике» с открытым верхом.

Мальчики и девочки встречались только за едой. Там было пианино, две или три девушки умели играть, и слушать их доставляло мне удовольствие.

Забыл упомянуть, что в первый вечер в Колумбии, у почтовой стойки отеля, я написал письмо Хейзл, которая поступила в университет штата Висконсин, и сделал ей предложение. Через неделю пришел доброжелательный, но отрицательный ответ, объясняющий, что мы еще слишком молоды, чтобы думать о подобных вещах…

Я жил в одной комнате с молодым лунатиком. Однажды ночью он встал с постели, пересек комнату, подошел к моей кровати и лег со мной. Я помню его долговязым деревенским мальчишкой, белобрысым, по-юношески слегка прыщеватым, но не отталкивающим.

Естественно, когда он заполз ко мне в постель, я закричал. Он что-то пробормотал и заковылял обратно к своей кровати в другом углу комнаты.

Еще одно признание комической природы.

Несколько ночей подряд я ждал, что эти проявления лунатизма повторятся, и надеялся, что они поведут его в том же направлении.

Но тогда это случилось всего один раз.

Однажды вечером, перед тем, как он должен был вернуться в нашу комнату, я вынул пару креплений из его койки таким образом, что она должна была упасть, как только он попытается лечь.

Наверное, я был психически не совсем здоров в те дни. Во всяком случае, койка на самом деле рухнула, когда он лег. Он, однако, быстро и тихо собрал ее, бросив на меня несколько загадочных взглядов.

Я прожил в пансионе примерно месяц, когда меня посетили не то трое, не то четверо очень хорошо одетых и представительных молодых мужчин из братства Альфа Тау Омега.

По всей видимости, их визит явился следствием вмешательства отца. У него в университете штата Теннесси была пара молодых сколько-то-там-юродных кузенов, по фамилии Мерривезер, влиятельных членов АТО. Они написали в отделение местного братства, Гамма Ро, что сын одного из руководителей Международной обувной компании «прячется» в пансионе, и что это недопустимо, поскольку он является прямым потомком Уильямсов и Зевьеров из Восточного Теннесси, публикующимся писателем и путешественником.

Один из членов братства изложил все это с чрезвычайно выразительной и почти естественной теплотой; он настаивал, что я должен немедленно переселиться к нему в дом братства и увидеть, наконец, насколько это лучше, чем «унылый» пансион.

Сейчас, конечно, я бы сразу раскусил этого «брата», которого я буду называть Мелмотом, и понял бы, кем он окажется.

Голубым, как его глаза…

Но тогда он поразил меня исключительным благородством и шармом.

Я переселился в дом братства. По пути в него мы проходили мимо нового, только еще строящегося, гигантского здания в псевдо-тюдоровском стиле, показавшегося мне весьма привлекательным. Еще не поселившись на временных квартирах (в отделении Гамма Ро), я уже решил вступить в их ряды, то есть принять клятву, если меня попросят, конечно.

Отделение АТО Университета штата Миссури сердечно приветствовало меня в первый момент, но потом — со все большим и большим замешательством.

Они же не могли себе представить столь эксцентричного молодого человека, нарушителя всевозможных порядков и правил.

Раз в неделю, в полночь, происходило действо под названием «суд кенгуру». На этом суде, проводимом с необыкновенной торжественностью, нарушения каждого правила зачитывались вслух для всех собравшихся и отмерялись ударами веслом. Удары были в одних случаях легкими, в других — весьма тяжелыми.

В моем случае они были почти убийственными.

Один из братьев стоял, держа наперевес весло, в конце длинной комнаты. От наказуемого требовалось наклониться, подставив брату с веслом зад и покрепче держать свои яйца, если он не хотел, чтобы наказание включало еще и кастрацию.

Мне частенько назначали максимальное число — десять ударов. И наносились они иногда с такой силой, что я потом едва мог взобраться на второй этаж в свою постель…

В чем заключались мои нарушения?

Они были многочисленными и разнообразными. Практически — неисчислимыми.

Дух анархии вселился в меня. Частично — из-за ностальгии по старому доброму пансиону. Частично — из-за скудости ежемесячного содержания от моего отца. У меня в те дни практически никогда не было рубашек, а на ужин в доме братства полагалось являться в чистой рубашке и в пиджаке.

Колокольчик на ужин звонил в шесть, и я никогда не был готов к нему. Голодным я был, но звонок всегда застигал меня врасплох.

Я ждал, пока все остальные ребята с этажа спустятся в обеденный зал, который находился в подвале. Тогда я прокрадывался в чью-нибудь комнату, надевал его белую рубашку, а потом тайком возвращал, когда ужин заканчивался.

Я был не слишком умен, и меня быстро разоблачили.

Тогда — а это на самой деле страшное признание — я стал подписывать «подложные чеки». Когда у меня были «мороженые свидания», как мы называли дневные свидания, и не оказывалось денег расплатиться по счету в кафе, я выписывал чек на банк, в котором у меня никогда не было никаких счетов. Эти фальшивые чеки вывешивались рядом с кассиром.

Что происходило в тот год в моей голове?

Ничего, что сейчас можно было бы вспомнить.

Примерно раз в месяц братство устраивало танцы, и каждому члену выдавался список девушек, членов женских обществ, допускаемых в братство по этому великому случаю. А я всегда игнорировал этот список и приводил то девушку, не бывшую членом никакого женского общества, то девушку из неприемлемого общества, вроде Фи Мю или Альфа Дельта Пи, что весьма оскорбительно расшифровывалось — по секрету — как «А давай потрахаемся».

Одну девушку из Альфа Дельта Пи я приглашал особенно часто. Эта девушка была нимфоманкой до болезненности — и очень, очень красивой. У нее было только одно выходное платье из переливающегося темно-коричневого атласа, оно не вмещало ее груди и не делало тайны из ее чувственного зада.

Хотя ее присутствие на танцах рассматривалось как нарушение общественного порядка, по ходу вечера братья начинали отбивать ее у меня все чаще и чаще, пока она не начинала двигаться по танцевальной площадке шатаясь, как Типпи Смит из дома Тета или как королева общества Каппа Каппа Гамма, имя которой я забыл.

После полуночи мои коллеги отбивали ее у меня уже полностью, и каждый из них затанцовывал с нею в маленькое темное помещение библиотеки, и что там происходило, я не могу сказать с точностью, но легко могу предположить. Ей доставалось то, что тогда называли «трах всухую».

Мои собственные интимные контакты с этой девушкой не были столь далеко заходящими: однажды, в машине, я подержался за одну из ее грудей, и у нее случился почти эпилептический спазм.

Мальчики и девочки вместе. От этого никуда не уйти…

Летом, после первого года в колледже, я впервые, хотя и ненадолго, получил официальную работу в Сент-Луисе.

Я распространял по домам толстый «женский» журнал, как это все было, я уже не помню, но помню, что сделал я это, чтобы удовлетворить, или, точнее, умиротворить, отца.

Нас было около десяти человек, нанятых региональным менеджером-распространителем, жившим во второклассном отеле на Гранд-авеню. Это была та еще команда. Нас разбили по парам, и каждая пара брала на себя противоположные стороны какой-нибудь улицы. Мой напарник был из Талсы, штат Оклахома.

Меня поразило его совершенно шутовское поведение. Я не принадлежал тогда к голубому миру и не понимал, что мой партнер был совершенно открытым гомосексуалистом. Он был очень красивым блондином, насколько я помню — тогда он интересовал меня только как веселый компаньон по страшно скучной работе. Ни одному из нас не улыбнулась удача в распространении женского журнала. Гораздо чаще хозяйки захлопывали дверь прямо перед нашим носом, чем выслушивали нас — ведь это был первый год депрессии. Мне кажется, что работали мы с моим голубым партнером около двух недель. Но после того, как нас обоих попросили с работы, парень из Талсы остался в Сент-Луисе. Однажды вечером мы должны были отправиться с ним на двойное свидание — с Хейзл и ее подругой Люси. Меня удивило, что этот парень из Талсы не проявил ни малейшего интереса к свиданию с девушками; он сказал: «Может, веселее будет прошвырнуться по барам?» Я никогда еще ни в каких «барах» не был, он не уточнил, какие бары имел в виду, а я действительно не знал, даже не подозревал об их существовании.

Собрав свои небольшие комиссионные от подписчиков журнала, мы на открытой крыше двухэтажного автобуса поехали к Хейзл. Мне показалось, что от ночного воздуха мой партнер на радостях сдурел. Он все время повторял имя «Люси» и все время радостно выл высоким голосом. В вое слышна была истерическая нота.

Мне кажется, Хейзл в те годы была куда мудрее меня в делах секса. Впустив нас в резиденцию Крамеров, она посмотрела на оклахомца с налетом ужаса в больших карих глазах. На протяжении всего вечера он щебетал, как птичка, делая особое ударение на имени «Люси»[11]. Могу побиться об заклад, что на танцах в нашем братстве Люси не пользовалась бы успехом: она выглядела похожей на то, что означало ее имя. Она была высокой, угловатой, «люсиноватой». Но поведение моего партнера действительно выходило за всякие рамки, и наше двойное свидание закончилось на весьма двусмысленной ноте. Хейзл просто отделалась от нас, чего никогда не было за долгие годы наших отношений.

Когда я сказал, что Хейзл, вероятно, была куда мудрее меня в делах секса, я не уверен, что именно я имел в виду. Потому что те пять или шесть лет, что у нас была любовь, любовь эта была совершенно «чистой». Теперь этому никто не поверит, но Хейзл позволяла мне целовать ее в губы только два раза в году — на Рождество и на ее день рождения. Задним числом я начинаю задумываться, не была ли она, как говорят психо- и сексопатологи, фригидной, или только притворялась кокетливой скромницей, чтобы спровоцировать меня на более агрессивное поведение. Я склоняюсь к последнему предположению, потому что помню, как мы с ней (ей было немногим больше десяти лет) посещали художественную галерею Сент-Луиса на вершине Холма Искусств в Форест-парке; она прямым ходом направилась в зал античных скульптур, где был выставлен «Умирающий галл», одетый только в фиговый листочек. Поверьте мне на слово, это совершенная правда, листочек поднимался, и Хейзл знала про это. Она подняла фиговый листок и спросила: «У тебя похож?»

Ответа она не дождалась, а я вспыхнул, как девчонка…

Я вставил это маленькое событие в один из моих лучших рассказов, опубликованный в самом «Нью-Йоркере», под названием «Три игрока в летнюю игру». «Нью-Йоркер» случай с фиговым листком вырезал из рассказа, но я восстановил его, когда рассказ вышел в сборнике «Карамель», и думаю, что был прав, потому что история в действительности произошла с Хейзл — включая ту часть рассказа, где речь идет о старом автомобиле, «электрической машине». У миссис Крамер, ее бабушки, был «электрический» автомобиль, и экстравагантная старая леди любила сидеть в его прямоугольном стеклянном салоне, степенно ведя машину по самым фешенебельным районам города. Она обожала Хейзл и иногда позволяла ей взять и меня в поездку. Машина могла развить скорость что-то около двадцати миль в час, не более. Потом уже Крамеры подарили Хейзл светло-зеленый «Паккард», но это было гораздо позже…

Я не знаю, почему тот парень из Оклахомы остался в Сент-Луисе, где летом невыносимо жарко, но он остался и продолжал предлагать мне отправиться «по барам» — а я продолжал отказываться. Что-то в нем тревожило меня, и когда он, в конце концов, уехал домой, мне стало легче. (Позже я получил из Талсы письменное объяснение в любви.)

Вернемся в колледж. И к молодому человеку с большими сверкающими глазами, которые светились в темноте, как у кошки.

Я был уже инициированным членом АТО, и в то время жил в одной комнате с парнем с исключительными глазами, темными волосами и фантастическим телосложением — я буду звать его Смитти.

Каждый год осенью АТО проводило так называемую «неделю старого дома», когда большой тюдоровский дом наполнялся бывшими выпускниками. На эти выходные каждому в своей койке приходилось уплотняться. Мне пришлось в нашей спальне на третьем этаже спать в одной койке со Смитти, спавшим под… нет, не славшим под, а лежавшим под очень легким одеялом — наплыв выпускников привел к большому дефициту постельного белья. В ту ночь произошло одно событие. Мы оба спали в нижнем белье, на мне были майка и трусы, на нем, по-моему, только трусы.

Когда в спальне выключили свет, я почувствовал, что его пальцы гладят меня по руке и по плечу, сначала едва заметно, а потом, потом…

Мы спали, прижавшись друг к другу, и он стал прижиматься ко мне сзади, а я начал дрожать, как осиновый листок.

Но дальше этого дело не зашло.

Потом, спустя несколько недель, когда мы уже вернулись на свои обычные спальные места и я забрался на свою верхнюю койку, он внезапно запрыгнул туда вместе со мной.

Автоматически, ничего не поняв, я сказал: «Что ты хочешь?» или «Что ты делаешь?»

Он иронично засмеялся и спрыгнул вниз.

Мне кажется, я всю ночь пролежал без сна, проклиная себя за нечаянное «отклонение» этого очень смелого (для тех дней) подхода. Каким можно быть сложным и каким невежественным!

Еще один мальчик начал навещать нашу спальню по вечерам, и в один из этих вечеров — мы только разговаривали, «трепались», как говорят теперь — Смитти усмехнулся нашему гостю и сказал: «Знаешь, что я собираюсь сделать сегодня ночью? Я хочу подойти сзади к Томми».

Что делать, я не знал тогда, что это значило, в те дни я даже не слышал еще о существовании языка гомосексуалистов.

На нижней койке мы втроем играли, как играют щенки. Все мы были в трусах. И мы переплетались ногами, но дальше никогда не заходили.

Мы со Смитти ходили вместе на двойные свидания с девочками из Стивенс-колледжа, и нам обоим не нравилось. Девочки нам ничего не давали.

Один из вечеров я помню хорошо, мы тогда были на двойном свидании — не с девочками из Стивенс-колледжа, а с парой очень диких наших соучениц, не принятых в члены ни одного из женских обществ по вполне понятным причинам. У одной из них был родстер[12], мы поехали на нем к каменоломням и остановились возле них в лунном свете. Смитти предложил: «Может, вам двоим лучше прогуляться немного по дороге».

Мы пошли по дороге — и ничего не случилось.

Когда мы вернулись к родстеру, девушка, оставшаяся со Смитти, пила самогон, его ширинка была полностью расстегнута, а его раздувшийся член стоял совершенно прямо, и я был этим как-то напуган. Он выглядел оружием, а не частью человеческого тела.

Но светящиеся, как у кошки, глаза, высокое прекрасное тело противостояли этой антипатии, и в тот год мы все больше и больше влюблялись друг в друга — без физической стороны этой привязанности, по крайней мере, безо всего, что привело бы к облегчению.

Я помню, как уже весной, ночью, мы лежали на широкой лужайке, он просунул руку мне под рубашку и гладил верхнюю часть тела своими длинными пальцами. Я, как всегда, вошел в свое обычное состояние трясущегося осинового листка, и, как всегда, не сказал ему ни одного ободряющего слова.

По всей видимости, наша привязанность начала беспокоить братьев.

Смитти исключили, и он неохотно перебрался в дом с меблированными комнатами. Мы продолжали видеться, как ни в чем не бывало, и однажды вечером отправились в некий загородный бар, где подавались (незаконно в те годы) спиртные напитки, вроде того, что я позднее описал в «Орфее». На пологом холме там и сям были разбросаны отдельные закрытые с трех сторон «номера», в которых подавали спиртное домашней выгонки, и в которых укрывались парочки. Кабинки освещались бумажными фонариками, и постепенно, один за другим, эти фонарики гасли.

Мне кажется, мы тоже иногда выключали наш фонарик — но ничего не происходило.

Но однажды вечером кое-что произошло.

Мы хорошенько набрались самогона и начали смеяться и улюлюкать, как сумасшедшие. А потом выскочили из нашей кабинки и помчались вниз по длинному склону холма, до самой изгороди у его подножия. Я растянулся в высокой, мокрой траве, и он упал на меня. Мы дружески побарахтались, и это было все. Но он предложил: «Давай проведем ночь у меня».

Мы поехали к нему на такси, и несколько раз, как бы в шутку, он пытался поцеловать меня в губы, и каждый раз я отталкивал его.

Не дурак ли, а? Я бы сказал — дурак..

Вскоре после того, как мы вошли к нему, меня вырвало прямо на пол.

Он полотенцем вытер мою блевотину, потом снял с меня одежду и уложил в постель. Когда он лег в постель вместе со мной, он руками и ногами крепко-крепко сжал меня, а я дрожал так сильно, что тряслась вся кровать.

Он держал меня всю ночь, а я всю ночь трясся.

Здесь я мог бы сказать «Ах, юность…», и покончить с этим…

После экзаменов (он провалился) наступила ночь, которую называют «сумасшедшей» — ночь перед тем, как все разъезжаются по домам. Я, Смитти, еще несколько парней набились в чей-то автомобиль и отправились по городу в поисках подпольного спиртного. Мы были здорово пьяны, все. Но нам не хватило, и мы поехали к одному дому, где готовили домашний самогон. Смитти, еще один парень и я остались в машине, а вся компания пошла в дом за покупкой. Пока мы ждали, Смитти уронил свою руку мне между ног. Мой член стоял.

Он превратил это в шутку.

«Том принимает меня за Мелмота», — выкрикнул он, убирая руку с неподобающего места.

И это упоминание о Мелмоте ведет прямо к одному странному собранию братства, которое состоялось за несколько недель до этого.

Собрание братства было тайным. Мелмота не было. Царила атмосфера боязливой торжественности.

Один из старших в братстве произнес речь. Он сказал, что мы, наверное, заметили отсутствие Мелмота, и на то была причина — причина такая шокирующая, что он не знает, как к ней подступиться.

Он медленно, тупо глядя в пространство, произнес: «Было обнаружено, что Мелмот — хуесос».

Страшная тишина.

Потом заговорил другой брат, Бог да благословит его.

«Это не так, — сказал он. — Я весь год жил с ним в одной комнате, я знаю, кто такие хуесосы, но он не такой».

Парень, который говорил первым, был очень, очень красивым темноволосым ирландцем. Логично, что я подумал, что Мелмот каким-то образом пытался соблазнить его. Но Мелмот был очень осмотрительным.

Старший по братству сказал: «Извините, но мы совершенно точно уверены, что это правда».

И он рассказал, как однажды вечером Мелмот очень сильно напился и начал соблазнять каких-то парней из другого дома, и как, после того, как у него ничего не получилось, он пришел в спальню и начал делать предложения одному из наших «братьев».

В общем, было решено, что Мелмот должен не только немедленно покинуть братство, но и учебу, и город. Через неделю он исчез с горизонта, и больше я ничего не слышал о его судьбе.

И еще немного о Смитти.

Примерно раз в месяц я автостопом отправлялся домой в Сент-Луис — то есть в университетский городок, в нашу квартиру на Инрайт-авеню. Так случилась, что комната моей сестры Розы как-то в выходные оказалась в моем и Смитти распоряжении, потому что Роза уехала в больницу Барнса на обследование. Ее долгий период таинственного несварения — предшествующий полному умственному краху — был уже в полном разгаре.

Мы с ним вместе спали на ее двуспальной кровати цвета слоновой кости. И всю эту ночь мы лежали без сна; он — крепко обняв меня и делая вид, что спит; я — дрожа и стуча зубами.

Достаточно ли длинна жизнь, чтобы вместить все сожаление, что у меня была эта — так фантастически отринутая, но такая странно сладкая — любовь?

Вчера я решил, что снова, как и несколько дней назад, и еще раньше, буду принимать участие в спектакле «Предупреждение малым кораблям» в роли Дока, чтобы привлечь публику. После вечернего спектакля я и Канди Дарлинг[13] пошли в близлежащее бистро — бистро Кларка. Собралось человек восемь. За ужином я выпил довольно много вина и сказал: «Вы знаете, сейчас я сплю только один. Я сплю, видите ли, так чутко, что любой человек в одном помещении со мной мгновенно будит меня…»

— Я тоже, — вмешалась Канди. И мы обменялись сочувственными взглядами.

Я много еще о чем говорил в тот вечер, больше всего — о моей вере в Бога и в молитвы и о моем парадоксальном неверии в загробное существование. Я сказал еще, что верю в ангелов больше, чем верю в Бога, потому что я никогда не знал Бога — настоящего ли, фальшивого? — но что за свою жизнь я знал нескольких ангелов.

— Что?

— Я имею в виду, в человеческом облике, — объяснил я. И это абсолютная правда.

Мое вчерашнее возвращение на подмостки в роли Дока было сплошным разочарованием. Я больше был не в состоянии притягивать, как во время моего первого выступления в Новом Театре, когда после каждого представления я устраивал «обсуждения». На первом спектакле после возвращения, во вторник, у нас был полный зал, и радость от того, что я вернулся к игре, несла меня весь вечер, несмотря на некоторые сбои с текстом, на волне успеха.

Но вчера из меня выпустили воздух сразу, как только я вошел в мужскую грим-уборную. Это сделал Брэд Салливэн, играющий трогательного хвастливого жеребца Билла. У Салливэна всегда было заметно стремление щелкнуть меня по носу, по крайней мере, так мне всегда казалось, хотя я не понимаю, почему. Я обращался с ним легко, дружески, без особых церемоний — манера поведения с актерами, которую я пытался установить с самого начала репетиций. Должен признать, что все остальные отвечали мне добром, по крайней мере — большую часть времени. Я и на самом деле был самым близким — и по возрасту, и по духу — к прекрасному и тонкому актеру, Дэвиду Хуксу, которого я заменил в роли Дока.

Мое возвращение на роль было связано с необходимостью пополнить театральную кассу. За несколько чрезвычайно жарких летних недель дела пошли почти совсем скверно. Билли Барнс, мой агент в настоящее время, попросил меня вернуться на роль, потому что мне удавалось притягивать публику в ту единственную неделю, когда я выходил на сцену в начале лета.

Но блеск уже сильно потускнел. Зал вчера как-то заметно ужался в размерах, и вообще актерам было видно, что я больше не могу служить приманкой. Во время перерывов Джин Фэннинг, играющий Монка, жаловался на мой монолог в начале пьесы, утверждая, что он недостаточно «разговорный». С моей точки зрения, это нечестно, и Джин меня разочаровал, потому что на предыдущих спектаклях он был мне очень полезен. Прежде всего, я ведь работал с двойным риском. Мне постоянно говорили, что я недостаточно хорошо распределяю свой голос по залу и должен «избегать» говорить передним рядам. И обязан постоянно следить за Джином, бросая на него быстрые взгляды. А тут еще помощник режиссера устроил мне взбучку. Он сказал, что я пропустил несколько самых важных строчек. Это правда, я сократил на пару строчек мою слишком большую роль, но сокращения были совсем незначительные, и, не имея поддержки Джина, я был убежден, что достаточно хорошо скрыл их, и что чрезмерно разговорная пьеса только выиграла от этих сокращений.

Билл Хикки теперь единственный из мужчин защищал меня, хотя Патрик Бедфорд, как всегда, был настроен дружески. Но я — скорее всего из-за оскорбленного эго — был взвинчен после спектакля, и сказал, прикрываясь юморком, что с этого момента я буду пользоваться женской грим-уборной, или отдельной, выделенной для Канди Дарлинг как трансвестита.

Я покинул театр в костюме, зайдя перед уходом к Канди, и попросив ее пойти со мной в ресторан Джо Аллена, ночное заведение для театральных людей на Западной сорок шестой, о котором она хорошо отзывалась за день до этого. Она оделась в блестящем стиле пятидесятых: очень идущий ей белокурый парик и черная бархатная шляпка с бриллиантом впереди.

Мы постарались избежать одновременного появления у Джо Аллена, потому что Канди ростом выше метра восьмидесяти, а я только метр семьдесят два. И на мне — «шляпа плантатора», стетсон за тридцать долларов с широкими загнутыми вверх полями, которую я купил для роли Дока.

Нас очень сердечно приняли в ресторане, мы мило поговорили. Канди прочитала написанное ею стихотворение под названием «Звездная пыль», очень трогательное. Мы поговорили о нашей частной жизни, об одиночестве, о наших трудностях «с мужчинами». Потом я отвез ее домой — в двухкомнатную квартиру рядом с церковью Христианской науки (от которой, как она говорит, исходят хорошие вибрации) — и когда мы подошли ко входу в ее квартиру, она пригласила меня войти, но я отказался. Я устал и пить больше не хотел.

Мой третий год в университете штата Миссури был относительно бесцветным. Мой обожаемый Смитти не вернулся, а новый сосед меня совершенно не интересовал. Весной того года у меня была горькая и невинная любовная история с девушкой по имени Анна Джин. Мои чувства к ней были совершенно романтическими. Она была очень красивой, жила прямо через дорогу от женского общества Альфа Хи Омега, и у нее было приятное чувство юмора. Я написал ей маленькое стихотворение, точнее, несколько стихотворений. Вот одно из них:

Смогу ли я когда-нибудь забыть

Ту ночь, когда ждала ты, стоя рядом

Со мной у твоей двери — можно ль было

Сказать яснее — большего ждала?

Ты мне читала строки о любви —

Такой же юной, как и мы, пока стояли

У твоей двери запертой, вдыхая

Дождливо-сладкий леса аромат.

Я, как дурак, не понимал намеков,

Не понимал, чего же ты ждала,

Ты улыбнулась — ты была права —

И дверь свою тихонько заперла.

Это был мой последний год в первом из трех моих университетов. У меня были хорошие оценки по английскому и еще по двум-трем предметам, но я провалился на военной подготовке и имел плохие оценки по нескольким другим дисциплинам.

Когда я вернулся домой, отец объявил, что больше не может позволить себе содержать меня в колледже и нашел мне работу в филиале Международной обувной компании.

Эта работа затянулась на три года, с 1931 по 1934 год. Я получал шестьдесят пять долларов в месяц — была депрессия.

Я бы и вообще ничего не взял за эти три года, потому что они научили меня, насколько позорно корпорации относятся к судьбе белых воротничков.

Я получил работу, потому что отец достиг уже высших руководящих постов в филиале «Континентал Шумейкерс». (Дело происходило еще до игры в покер, заката и падения «Большого Па».) Конечно, боссы страстно желали найти любой повод, чтобы выставить меня. Мне поручили самую скучную и утомительную работу. Я должен был каждое утро вытирать пыль с сотен пар туфель в торговом зале; после чего в течение нескольких часов печатал заказы фабрике. Цифры, только цифры! Около четырех дня меня посылали в заведение нашего основного клиента, Дж. С. Пенни, с большой упаковкой обувных коробок, которые там должны были принять или отвергнуть. Коробки были такими тяжелыми, что я едва мог их поднять: мне удавалось протащить эти коробки только полквартала, после чего я бросал их, чтобы передохнуть.

Я многое узнал о товариществе между коллегами, получающими минимальную зарплату, нашел много хороших друзей, особенно одного парня — поляка по имени Эдди, который «принял» меня под свое крыло, и девушку по имени Доретта, которой Эдди был увлечен. За соседним столом работала незамужняя женщина, маленькая полненькая Нора. Работая, мы постоянно с нею перешептывались — о том, что видели хорошего в кино или на сценах города, что слышали из радиоспектаклей — вроде «Эймоса и Энди»[14].

В первый мой год на этой работе я достиг возраста, когда мог участвовать в выборах, и участвовал, в первый и в последний раз. Я голосовал за Нормана Томаса[15]: я стал социалистом, по причинам, которые уже стали вам ясны.

Хейзл все еще училась в Висконсине. Она пела на радио — с заметным успехом. Я продолжал видеться с ее матерью, миссис Флоренс, по крайней мере, раз в неделю.

Я начал писать по ночам. Я писал по одному рассказу в неделю, и как только заканчивал рассказ, отправлял его в знаменитый литературный журнал, «Story». Это было время, когда там произвел сенсацию молодой Сароян с «Молодым человеком на трапеции». Вначале издатели подбодрили меня — маленькими и точными критическими замечаниями. Но скоро я начал получать от них эти ужасные «формальные» отказы.

По субботам я не работал на «Континентал». На эти чудесные дни отдыха расписание у меня было неизменное. Я ходил в Коммерческую библиотеку в самом центре Сент-Луиса и жадно читал там; за тридцать пять центов обедал в приятном ресторанчике. Я отправлялся домой на «обслуживающей машине» — и сосредотачивался на «недельном» рассказе. Конечно, все воскресенье посвящалось завершению рассказа.

В будние дни я работал над стихами: боюсь, далеко не выдающимися, по некоему случаю я одолел даже сонет — наверное, самый страшный из всех когда-либо сочиненных. Хотя — сейчас он мне кажется достаточно комичным, чтобы привести его целиком.

Я вижу здесь всех поэтесс своей страны

В гробах и в саванах, немых, как их надгробья.

И в каждом — прах и тлен, что раньше было им

Религией — их красоты истлевшее подобье.

Как травы зимние, безжизненно, мертво.

Непроницаема немая бесконечность.

Песнь отнята у губ, у рук — перо.

Они ушли в беспесенную вечность.

Сапфо и Уайли — больше ваших лир

Не существует — Смерть разбила в щепы.

Ей все равно, каким огнем охватит мир,

Когда разбить их памятник нелепый.

О Смерть, я всех тебе прощу, кого взяла,

Пока ты славную Миллей не забрала.

Мои труды над рассказами, в те времена ограниченные только выходными и подстегиваемые крепким кофе, приносили более зрелые плоды: большинство из них хранится в архивах университета штата Техас.

Кризис моей сердечно-сосудистой системы произошел весной 1934 года, и это состояние осталось у меня по сей день, в значительной степени меняясь — иногда не отвлекая моего внимания, а иногда доводя меня до помешательства.

Первое драматическое ухудшение, весной 1934 года, было вызвано двумя обстоятельствами. Сначала Хейзл неожиданно вышла замуж за молодого человека по имени Терренс Маккейб, с которым она встречалась в университете штата Висконсин. Мне казалось, что небо упало на меня, и первая моя реакция — интенсивная работа над рассказами каждый вечер, когда я преодолевал усталость с помощью черного кофе.

Затем произошло следующее. Однажды я работал над рассказом под названием «Речь шагающей ноги», по-моему, наиболее зрелым для того периода. Я дошел до кульминационной сцены, когда внезапно осознал, что мое сердце бьется сильно и неритмично.

Ничего успокаивающего, даже стакана вина, у меня под рукой не было, и я совершил безумный поступок: вскочил из-за пишущей машинки и выбежал на улицы университетского городка. Я мчался все быстрее и быстрее, как будто хотел убежать от приступа. Я добрался от университетского городка до бульвара Юнион в Сент-Луисе, не сомневаясь, что могу умереть в любую секунду. Это была инстинктивная, животная реакция, сравнимая с кружением кошки или собаки, сбитых автомобилем, которые носятся по кругу все быстрее и быстрее, пока не падают замертво, или со страшным хлопаньем крыльев обезглавленной курицы.

Была середина марта. На деревьях вдоль улиц только что набухли почки, и каким-то образом эти пятнышки весенней зелени, мимо которых я мчался, постепенно оказали обезболивающий эффект — сердцебиение успокоилось, и я повернул домой.

Я не рассказал об этом случае никому из членов семьи, но в понедельник проконсультировался с врачом, который сообщил, что у меня высокое кровяное давление и есть дефект сердца неопределенной природы.

Я снова ничего не сказал семье и продолжал работать в обувной компании.

В следующий уик-энд мы вместе с сестрой пошли в кино на «Алый первоцвет» (The Scarlet Pumpernell) с Лесли Ховардом в главной роли. Я был так напряжен, что почти не обращал внимания на фильм. Потом мы поехали домой на «обслуживающей машине» — разновидности городского транспорта в эпоху депрессии. Поездка стоила пятнадцать центов с пассажира из центра Сент-Луиса до пригорода — чем и был университетский городок.

Когда мы ехали вдоль бульвара Делмар к университетскому городку, мое напряжение все росло и росло, и появился очень тревожный симптом: руки потеряли чувствительность, пальцы задеревенели, а сердце стало колотиться.

Когда мы подъехали к больнице Св. Винсента, я наклонился вперед и сказал шоферу: «Пожалуйста, подвезите меня ко входу в больницу, у меня сердечный приступ или удар».

Я остался в сердечном отделении на неделю или дней на десять. А когда вернулся домой, у Розы произошел первый случай помутнения рассудка совершенно очевидной природы…

Я помню, как она вошла в мою маленькую комнатку, и сказала: «Давай умрем вместе».

Предложение мне по меньшей мере не понравилось.

На следующей неделе я передал заявление об уходе из «Континентал Шумейкерс» другу моего отца, мистеру Флетчеру, и получил подтверждение, составленное в исключительно вежливых фразах: «Примите наши пожелания самого скорейшего выздоровления. Счастливы были познакомиться с Вашими множественными первоклассными качествами». (Курсив мой.) Мне захотелось вставить это письмо в серебряную рамочку…

Было решено, что я должен летом отдохнуть у бабушки и дедушки в их домике в Мемфисе.

Таким образом, в качестве подарка на свой двадцать четвертый день рождения я получил полное освобождение от оптового торгового бизнеса в Сент-Луисе и первую настоящую возможность достичь зрелости в моем «угрюмом искусстве и ремесле», как описал писательское занятие Дилан Томас. Что касается меня, то это занятие бывало для меня и безнадежным, хотя никогда я не находил в нем ничего особо угрюмого. Даже лучшие из поэтов могут иногда написать что-нибудь не совсем хорошее — можно назвать Стивена Спендера, когда он говорил о «серьезной вечерней нужде в любви». Что серьезного во взаимном проникновении гениталий? Каким бы романтичным ни был человек, побуждение «выложить нож на борт» едва ли можно рассматривать как вопрос серьезности, ограниченный вечерними часами, как будто это ивенсонг, который в англиканской церкви поют по вечерам. Chacun, chacun[16], может быть, некоторые поэты путают это с преклонением колен для молитвы перед алтарем: временами очень практичная позиция, но едва ли церковь — подходящее место.

Я чувствую себя клоуном. Боюсь, что это результат чтения моей забавной мелодрамы «Царствие земное», которую Майкл Кан обещал возобновить в Принстоне, для чего он собирается перенести туда свой тонкий режиссерский дар из Американского Шекспировского театра, что в Стратфорде, штат Коннектикут.

Все в следующем сезоне, в следующем сезоне, когда я чувствую себя так, что и следующая неделя — невозможно далека!

Как бы мне хотелось иметь дух Бриктоп. Позавчера она поразила всех на приеме у Чака Боудена. Это был ее восьмидесятый день рождения: она вошла, распевая «Quireme Mucho», песню, которую я всегда заказывал ей в клубе на Виа Венето в Риме. Потом она спела еще много моих любимых песен, и ее голос, ее произношение и фразировка были столь же чудесны, как и раньше.

Майкл Мориарти тоже спел под собственный аккомпанемент на пианино, я все еще считаю его наиболее многообещающим молодым драматическим актером…

Джим Дейл спел и сыграл песню собственного сочинения, molto con brio.

Моя первая пьеса была поставлена, когда мне было двадцать четыре, и я жил в доме моего деда в Мемфисе летом 1934 года. Эта пьеса («Каир, Шанхай, Бомбей!») с успехом была поставлена маленькой театральной группой «The Rose Arbor Players». У бабушки и дедушки Дейкинов был милый домик на Сноуден-авеню, который находился на расстоянии квартала или двух от Юго-западного университета, и еще ближе — к резиденции Кнолла Родза, его жены, матери и кошки. Профессор Родз и его маленькая семья были большими нашими друзьями. В своем штате Вирджиния они принадлежали к верхушке общества. Позднее профессор Родз стал президентом университета; летом 1934 года, он, кажется, возглавлял кафедру английской литературы. Он допустил меня в университетскую библиотеку, и почти все летние дни я проводил за чтением или там, или в городской библиотеке на Мейн-стрит.

Тем летом я полюбил Антона Чехова, по крайней мере, его рассказы. Они ввели меня в мир восприимчивой, отзывчивой литературы, что мне было в то время очень близко. Теперь я понимаю, что у него очень многое скрыто под текстом. Я все еще люблю тонкую поэтичность его письма, а «Чайку» я считаю величайшей современной пьесой, может быть, единственное исключение — «Мамаша Кураж» Брехта.

Часто говорят, что наибольшее литературное влияние на меня оказал Лоуренс. Да, Лоуренс в моем литературном воспитании был в высшей степени фигурой simpatico[17], но Чехов по своему влиянию превосходит все — если вообще было какое-нибудь влияние, кроме моих собственных наклонностей — в чем я не очень уверен, и, наверное, никогда не буду уверен…

Вчера Дональд Мэдден напомнил мне о моем обещании сделать новую адаптацию «Чайки» (мы оба чувствуем, что ей никогда не удавалось вырваться из смирительной рубашки перевода, даже у Старка Янга), и о моем стремлении поставить ее — с Мэдденом в роли Тригорина и Анной Мичэм в роли Нины или Аркадиной.

Но вчера я слегка покачал головой по поводу этого честолюбивого проекта и сказал — никакой жалости к себе — что у меня сейчас нет времени писать что-нибудь, кроме этой «вещицы», моих мемуаров, и, может быть — окончательной версии «Молочного фургона» для Майкла Йорка и Анджелы Лэнсбери…

Летом 1934, когда я стал драматургом, по соседству с дедом в Мемфисе жила одна еврейская семья, в которой была очень добросердечная и располагающая к себе девушка — Бернис Дороти Шапиро. Она была членом небольшого драматического кружка в Мемфисе. Свои работы они демонстрировали на большой пологой лужайке одной леди — миссис Роузбро, фамилия которой напоминала их название — «Rose Arbor» («Ствол розы»). Дороти хотела, чтобы я помог ей написать пьесу для группы — она понимала, что я — писатель, а она — нет. Я написал пьесу «Каир, Шанхай, Бомбей!» — фарсовую, но довольно трогательную маленькую комедию о двух матросах на свидании с группой женщин легкого поведения. Бернис Дороти Шапиро написала совершенно ненужный, и, должен признаться, очень слабый, пролог. Слава Богу, пролог был коротким — это все, что я могу вспомнить о нем хорошего.

Пьеса была поставлена в конце лета. Она была недлинная, но имела большой успех у группы. В программе я стоял как соавтор — после Дороти. И все же смех, настоящий, громкий, в комедии, которую я написал — вдохновлял меня.

Время от времени мы с театром находим друг друга, что бы ни случилось.

Я знаю: это единственное, что спасло мне жизнь.

Тем же летом 1934 года в Мемфисе, когда я начал реализовывать свое стремление — которое я давно в себе подозревал — писать для театра, я начал реализовывать и другое свое стремление, которое тоже иногда подозревал — к молодым людям. И хрупкость своей физической природы.

Однажды я был с двумя университетскими студентами, друзьями деда. Они были исключительно красивы; одни — темноволосый, другой — сияющий блондин.

Задним числом я понимаю, что они должны были быть любовниками. Они взяли меня с собой на озеро вблизи Мемфиса, где был пляж — и любовная муха укусила меня в форме эротического стремления к блондину. Мне кажется, интерес был взаимным, потому что однажды вечером он пригласил меня на ужин в ресторане отеля «Пибоди». Мы взяли пиво; сомневаюсь, что только пиво послужило причиной сильного сердцебиения, внезапно начавшегося у меня. Я запаниковал, блондин тоже. Вызвали доктора. Эта дама оказалась очень плохим врачом. Она дала мне какую-то болеутоляющую таблетку, но мрачно сообщила, что мои симптомы — самой серьезной природы.

— Вам все надо делать осторожно и очень медленно, — сказала эта мрачная дама. И сообщила мне, что — со всей осторожностью и медлительностью — я смогу дожить до сорока!

— Я так рад, что вы сказали ему это, — пролепетал бедняжка блондин, — а то он бегает по улицам слишком быстро для человека с сердечными проблемами.

Этот инцидент привел к возвращению кардионевроза, который тем летом только-только начал ослабевать.

Мой первый и последний доведенный до конца сексуальный опыт с женщиной имел место несколько позже, когда я вернулся на год на кафедру драмы в университете штата Айова. Это было осенью 1937 года. Девушка была, по всей видимости, прирожденной нимфоманкой; я буду звать ее Салли. Она была не только нимфоманкой, но еще и алкоголичкой, со мной у нее все началось внезапно, яростно и стремительно незадолго до того, как моя вторая длинная (полупрофессиональная) пьеса «Кочевая натура» была поставлена группой «Фигляры» из Сент-Луиса. Оттого, что мою пьесу играют в Сент-Луисе, у меня горели глаза весь тот год в Айове. Салли поэтому нашла меня интересным, хотя, подозреваю, я и не был некрасивым. У меня была стройная фигура пловца, а катаракта на левом глазу еще не появилась. У Салли был почти этрусский профиль — лоб и нос образовывали прямую линию — полные и чувственные губы, а ее дыхание всегда приятно отдавало табаком и пивом. Она была прекрасно сложена, особенно — ее груди, самые заметные во всем университете.

Однажды вечером, в начале осени, она выпросила у своей подруги квартиру — для моего соблазнения. Помню, что по радио передавали самые подходящие старые песни — «Поцелуй меня снова», «Хочу обнять тебя», «Обещай мне», как будто мы их заказывали специально, и вскорости мы уже оказались на диване голыми, я не мог его поднять никак, никак, и вдруг меня стало тошнить — от выпитого, от нервного напряжения и смущения. Я помчался в туалет, меня вырвало, я вернулся, завернувшись в полотенце, сгорая от стыда за провал своего испытания на зрелость.

«Том, ты коснулся самой потаенной струны моей души, материнской струны», — сказала она.

На следующий день я пошел к ней домой, в меблированную комнату, где она жила. На ней были темно-красные лыжные брюки и белый свитер, подчеркивающий торчащие большие груди. Она выключила свет в прихожей и подтолкнула меня к дивану.

Ее старания имели дикий успех. Она расстегнула молнию на своих лыжных брюках, и я трахнул ее, не снимая своего пальто. Нас два или три раза прерывали соседи, возвращавшиеся в свои комнаты. Она застегивала брюки, я — пальто, но никого это не обманывало, и никого не трогало, потому что это был довольно распутный дом. Все соседи, наконец, поднялись наверх, а мы вернулись к нашему дикому процессу прерывания моего девственного статуса.

Я чувствовал себя как утка в воде. Она меняла позиции, она садилась на меня, она качалась на моем члене, как на детской лошадке, а потом она кончила — это было что-то невообразимое, когда что-то жидкое и горячее взорвалось внутри нее и вокруг моего члена, ее сдавленные затихающие вскрики…

Я еще не был влюблен в Салли, а просто был под большим впечатлением от самого себя. Домой я вернулся далеко за полночь. Я сразу пошел в мужской туалет помочиться, там был еще один брат, и я сказал ему: «Я сегодня трахнул девушку».

— Да? Ну и как?

— Все равно, что трахать Суэцкий канал, — сказал я, ухмыльнувшись, и почувствовал себя взрослым человеком.

Это происходило каждый вечер, две или две с половиной недели, пока не начались рождественские каникулы. Мы повторяли одну и ту же сцену, получая все большее и большее удовлетворение, как мне кажется. Я научился сдерживать оргазм. В те дни я мог продолжать и после оргазма.

В уик-энд состоялась премьера моей пьесы, поставленной «Фиглярами», полупрофессиональным театром, с которым я работал в Сент-Луисе.

Тогда я впервые почувствовал вкус крови, выпущенной критиками.

Пьеса была многообещающей, куда лучше, чем моя первая длинная пьеса, «Лампы — солнцу», но критики разгромили ее. После этого была отчаянно пьяная вечеринка в чьем-то номере в отеле в центре города. Я внезапно бросился к окну, но меня схватили, и не могу сказать точно — было ли у меня намерение выпрыгнуть.

Дело в том, что я уже знал: писательство — моя жизнь, а его провал — моя смерть.

В те дни у меня были чудесные друзья, и я заслужил их, мне кажется, потому что отвечал теплотой на любую теплоту. Салли поддержала меня, не выказав ни малейшего разочарования от неудачи с «Кочевой натурой». Между нами все продолжалось, как и прежде.

Однажды она сказала мне шепотом, когда мы лежали на диване в ее комнате: «Том, я хочу тебе кое-что показать».

Она начала опускаться, но я испугался и не позволил ей.

А потом, в последний вечер перед рождественскими каникулами, мы сняли номер в некоем подозрительном отеле в городе и впервые провели всю ночь вдвоем, в постели, голыми. Но как-то все это было ниже уровнем, чем наши вечера на ее диване в меблированных комнатах. Под кроватью у нее стояло пиво, она пила его между занятиями любовью, и ее дыхание стало кисловатым.

Когда мы проснулись, немного поспав, я попытался поцеловать ее, но она сказала: «Нет, нет, беби, у меня во рту кошки переспали».

Когда я вернулся после каникул, она не захотела видеться со мной. Она сказала, что что-то случилось, что — скажет позже. Через несколько дней мы встретились снова, и она сказал мне, что беременна.

Я не поверил ей. Я подозревал, что она встречается с другим парнем, и был прав.

С моей точки зрения, любовь была краткой, но очень глубокой, она любила меня ровно столько, сколько я удовлетворял ее, но теперь у нее настоящий жеребец, и меня она оставила.

За все время моего увлечения Салли, и еще несколько месяцев после, я не испытывал никакого интереса к представителям моего собственного пола.

После того, как Салли окончательно отставила меня ради нового жеребца, я пытался встречаться с другими девушками.

Только мне что-то никак не везло.

В университетском театре в инсценировке романа Джейн Остин играли два очень красивых молодых человека. Один — Уолтер Флейшман, как его звали тогда, который позднее, через несколько лет, появился на экране в фильме о жизни Валентино. У него была фантастически красивая фигура. Другой красавец в пьесе Джейн Остин (по роману «Гордость и предубеждение») пригласил меня как-то вечером на ужин — его, как он сказал, что-то очень беспокоило, но он не знал, как мне это сказать. Но после пары бокалов пива он сказал:.

— Ты знаешь, я вчера лег вместе с Флейшманом, он был голым, и я… я… не знаю, как тебе сказать, но я почувствовал, что мне хочется коснулся его, как мужчина касался женщины, ну, ты знаешь.

Он опустил свои глаза с длинными ресницами, а его прекрасное лицо вспыхнуло.

У меня была идеальная возможность, подозреваю, что именно это он и хотел мне сообщить.

Когда я в конце концов заговорил, то сказал ему: «Расстраиваться не из-за чего».

— Но это неестественно, — прошептал он.

— Нет, естественно, — возразил я. — Это совершенно естественно, а ты дурак.

Я проводил его до общежития, и мы пожали друг другу руки на прощание.

Чтобы найти приватное местечко, где мы с Салли могли бы заниматься любовью, я решил снять квартиру — вместе с буйным молодым студентом откуда-то со Среднего Востока, которого я буду называть Абдул.

Абдул без устали бегал за юбками и был в неладах с местной полицией из-за своей несдержанной натуры.

Однако, когда я искал квартиру, он предложил мне разделить с ним свою. Это был худой черноволосый парень. Его квартира была, конечно, совсем непривлекательной и вечно наполненной запахами его готовки — резкими и сладковатыми.

Он был неплохой компанией, если не считать, что иногда появлялся дома надравшимся и сообщал мне, что когда он пьян, ему все равно кого трахать — девушку, парня или козу; как-то раз он попытался залезть ко мне в кровать, но натолкнулся на дикое сопротивление, что навело его на мысль, что я не хочу замещать ни девушек, ни коз.

Однажды его арестовали, он позвонил на квартиру и умолял меня прийти в тюрьму и освободить его. К счастью, деньги на штраф у него были. Я поехал к месту его заключения и нашел его в одной камере со старым непросохнувшим алкоголиком с отсутствующим взглядом — Абдул пытался заговорить с ним. Он все время кричал ему: «Ты тоже ссал, да? Ты тоже ссал, да?»

Как оказалось, в этот раз Абдула арестовали за то, что он мочился на аллее позади бара.

Мои попытки заманить Салли на эту квартиру увенчались успехом только один раз, и то она пришла вместе со своим новым дружком, который был как едкая сибирская соль на мои раны, потому что она не выпускала его руку во время приготовленного Абдулом ужина.

Она уделила мне только несколько минут наедине, в алькове.

— Я люблю тебя, Том, и не хочу делать тебе больно, милый, но я нехорошая — я не беременна, я все сочинила, на самом деле мне оперировали яичник, но все дело в том, что я одержима сексом, я хочу его с каждым, и я бы затрахала всю твою жизнь.

Она позволила обнять и поцеловать себя и вернулась к своему новому парню. Я был в отчаянии — правда, недолго. А потом подружился с молодым человеком по имени Ломакс и с его подружкой-негритянкой; это были замечательные друзья, вместе со мной они занимались драмой.

Я играл пажа в «Ричарде Бордосском», и они предложили загримировать меня. Нарумянили щеки, накрасили губы, завили волосы. Потом Ломакс натянул на меня костюм пажа и привел к своей подружке на инспекцию.

— Видишь, что я имел в виду? — спросил он ее. Я не сообразил, что он имел в виду. Потом посмотрел в зеркало и все понял. Я был похож на девушку…

В роли пажа у меня была всего одна реплика. Я все еще не избавился от своей ужасной скромности. Появившись на сцене, я должен был сидеть у рампы и полировать свой шлем, и мое горло схватывало все сильнее и сильнее в предчувствии этой единственной реплики. Я просто должен был сказать, что кто-то появился у ворот. Но когда подошла моя очередь, звуки, которые выходили из моего пересохшего горла, были совершенно неразличимы, зал чуть не рухнул — это был мышиный писк. Говорили, что было здорово. Подозреваю, однако, что меня выпустили на сцену только потому, что я так хорошо смотрелся в гриме, наложенном Ломаксом.

Помню, что я играл еще одну роль в большом театре университета Айовы. Пьеса была о секте кающихся, и я был занят в сцене самобичевания молодых монахов. Мне никогда не забыть одной строчки из этой сцены, сочиненной здесь же, среди исполнителей. Один из актеров болтался по сцене с голыми плечами, стегая себя своим кнутом, и громко кричал: «Многая слава Мораде» (Морада — подземная камера, где происходили эти самобичевания).

Фигуру Христа, бывшего жертвой ритуального распятия, играл Флейшман, лучший из молодых актеров этого курса. Его, почти обнаженного, поднимали на крест — и именно его мужественная молодая красота вернула меня к доминирующей сексуальной наклонности.

Салли начала таять в моем либидо.

Представители моего пола начали заполнять его.

Однажды во время репетиций «Ричарда Бордосского» Лемюеля Эйрс, аспирант, который, вроде меня, был в немилости у мистера Мейби, главы кафедры драмы, перед спектаклем расхаживал по мужской раздевалке совершенно голым. Он был похож на юного святого — черные блестящие локоны, идеально сложенное тело.

Как-то вечером мы встретились с ним в маленьком зоопарке на холме. В тот момент, когда мы увидели друг друга, раздалось громкое хлопанье крыльев:

— Что это?

— Цесарка взлетела на насест.

Мы остановились ненадолго — хотя мне хотелось бы, чтобы это длилось вечно — но Лем, подозреваю, привык к более агрессивным типам — он улыбнулся и ушел.

Весна была одинокой. Так много денег ушло на квартиру, которую я делил с Абдулом, что мне пришлось целый месяц жить почти исключительно на яйцах, которых в тот сезон был переизбыток, отчего они были очень дешевы. Я все еще люблю яйца, хотя теперь мне их запрещают из-за высокого уровня холестерина, но, поверьте, они кажутся отвратительными, если есть только их.

А потом мне повстречался удивительно яркий молодой ирландец, он брал меня на долгие прогулки на каноэ по реке Айова; мы заплывали в уединенную бухточку, где распевали ирландские баллады. Когда в городе был карнавал, он потащил меня и туда.

К учебе я потерял всякий интерес, экзамены завалил и должен был остаться на все лето на дополнительный семестр. Весь этот семестр я провел почти исключительно с Ломаксом и его симпатичной подружкой-негритянкой.

Мне совершенно не хотелось получать диплом, не хотелось покидать колледж. В стране продолжалась депрессия.

Произошли сразу две ужасные вещи: Розу подвергли лоботомии, одной из первых операций такого рода в Америке, и моя тетя Белли умерла в Ноксвилле в результате инфицирования зуба мудрости, яд из которого распространился по всему организму.

Тетя Элла написала: «Твоя бедная тетя Белли была окружена мощным валом молитв, но смерть преодолела его».

Я тогда только что освоил индивидуальный стиль письма. Помню, как написал рассказ «Проклятие» и несколько симпатичных стишков.

Когда летний семестр закончился и я получил свой диплом, Ломакс и его черная подружка пригласили меня отправиться с ними в Чикаго, сказав, что я могу там рассчитывать на писательский проект Управления общественных работ (УОР). Но встретили мы там каких-то фантастических черных гомосексуалистов, развлекавшихся в диком ночном клубе. Помню одного, особенно пестрого, который заметил: «Ты знаешь, я каждую командировку ложусь под кого-нибудь», — он имел в виду, что любил играть пассивную роль в содомском виде разврата. Я пытался попасть в проект УОР, но мне отказали, потому что я не смог доказать, что моя семья нуждается. В Чикаго у меня на все про все было десять долларов, и мне пришлось давать домой телеграмму и просить денег, чтобы вернуться назад в Сент-Луис.

Кларк Миллз Макберни[18] был там, в Сент-Луисе, проездом из Парижа, и мы возобновили нашу дружбу. Лето было чудесным. Были и еще друзья, были пикники на реке Мерамек, были постоянные развлечения. Отец несколько раз разрешал мне брать наш семейный «Студебеккер» — он все еще пытался преодолеть мою ужасную застенчивость. Я был очень важен для него, потому что был полным тезкой его собственного отца, Томаса Ланира Уильямса II.

Пока я еще не удалился в своем рассказе от университета Айовы, позвольте мне рассказать вам о мистере Мейби, который возглавлял там кафедру драмы. Уже несколько лет Мейби страдал, как говорили, от неоперабельной опухоли головного мозга, доброкачественной, но делавшей его поведение иногда совершенно сумасбродным. Он был очень привязан к большому новому театру, который воздвиг на территории университета, и всегда присутствовал на заключительных репетициях каждого нового спектакля.

Как-то раз спектакль перед самым открытием был в таком плачевном виде, что Мейби пришел в ярость. Он снял свои очки и швырнул ими в актеров, а потом заставил их репетировать всю ночь, пока переделанный спектакль не удовлетворил его.

Мейби был настроен против меня и против Лемюеля Эйрса. Он постоянно намекал, что Эйрс, аспирант, приехавший из Принстона, был гомиком — что и я подозревал, но только я считал его очень талантливым, совершенно не заслуживавшим преследований Мейби.

(В скобках замечу, что однажды — через много лет, в 1943 году — когда я жил на Западном побережье, работая на МГМ — не работая, а получая от них зарплату, которую они на законных основаниях обязаны были платить мне еженедельно — Лем Эйрс пригласил меня на ночь в его очаровательный домик в Беверли-Хиллз. Когда я проснулся утром, передо мной было чарующее видение — совершенно голый Лем, разгуливающий по второму этажу. Он сердечно приветствовал меня. Конечно, у меня в голове крутилось: «Давай, Лем, давай, я уже видел тебя голым». Но застенчивость остановила меня, и я потерял этот последний мой золотой шанс навсегда…

Лем и вправду был почти тем же прекрасным юношей с весьма полезными наклонностями, на которого я когда-то положил глаз, не делая попыток соблазнения, с единственным исключением… нет, немножечко благоразумия…

Могу ли я честно сказать: «Je ne regrette rien»[19], словами «воробышка» Монмартра?..)

Тем единственным летом в Айове я все еще был одинок и привык бесцельно бродить по ночным улицам, чтобы спастись от душной жары моей комнаты. Громадные деревья придавали городу старомодное очарование. Ночами он выглядел совершенно по-южному. Я был одинок и напуган. Я не знал, что меня ждет дальше. И, наконец, окончательно убедился, что я извращенец, но совершенно не представлял себе, что с этим делать.

Я даже не знал, как соглашаться — в тех редких случаях, когда мальчики сами предлагали мне себя.

Вчера, в субботу, произошло очень важное и очень приятное событие. В компании молодого друга я провел пять часов, гуляя по аллеям Центрального парка, в который мы вошли с «гейского» угла — Семьдесят второй улицы и Централ-парк-уэст. Мы купили лимонное и вишневое мороженое, и долго прогуливались за озером, где бывают в основном гомосексуалисты. И их, симпатичных и представительных, там полно даже днем. Многие из них вели себя явно «нарочито», бравируя своей голубизной — что делало их — да еще в таком количестве в одном месте — непривлекательными для меня. Мне нравилась «голубая» компания, когда я был молодым и жил в общежитии АМХ. Но мои ближайшие друзья, голубые, как и я, никогда не выставляли это напоказ.

Я знал несколько совершенно «открытых» типов в Новом Орлеане, когда я впервые начал «выходить». Там был, например, один тип — буду называть его Антуан — который гулял по улицам Французского квартала с маленькой хрустальной бутылочкой жидких ароматных солей и при приближении женщины или девушки останавливался, прислонялся к стене и громко шептал «Отрава» — и страстно нюхал свой пузырек, пока леди не проходила; и даже после этого он делал вид, что никак не может прийти в себя…

Он был для меня слишком несерьезным, но мог быть и серьезным, и очень одаренным, как большинство нам подобных. Он не был выдающимся художником, но обладал тонким и очень эффективным нюхом, что сделало его позднее весьма процветающим дизайнером в Нью-Йорке.

Помню один вечер, когда Антуан, у которого была очаровательно украшенная квартира на Тулузской улице, представлял спектакль «Четверо святых в трех актах» — все действующие лица в котором были гомосексуалистами — и они не бравировали этим, а играли с чувством стиля, и это было лучшее представление Стайн, которое я видел в жизни.

Я помню, как вернулся в Новый Орлеан после моего первого «выхода» в более благоразумно организованный гомосексуальный мир Нью-Йорка и пытался перевоспитать своих голубых друзей по кварталу, заставить их вести себя не в стиле пародии на другой пол. Я говорил им — тем, кто слушал — что такое поведение делает их «невкусными» в сексуальном плане для любого человека, заинтересованного в сексе… все пролетало мимо ушей, конечно.

Естественно, что «сестрички», «пидовки» — все это насмешка над собой, к которой гомосексуалисты принуждены нашим обществом. Самые неприятные формы этого явления быстро исчезнут, по мере того, как движение за права гомосексуалистов добьется успехов в более серьезных направлениях своей борьбы: обеспечить гомосексуалистам — не понимаемому и гонимому меньшинству — свободное положение в обществе, которое примет их, только если они сами будут уважать себя, хотя бы в такой степени, чтобы заслуживать уважения индивидуально — и я думаю, что степень этого уважения будет тогда куда выше, чем обычно предполагается.

Я не сомневаюсь, что «геи» обоих полов гораздо более чувствительны — что значит — более талантливы, чем «натуралы»…

(Почему? Компенсация за многое другое.)

Продолжая это счастливое настроение самопоздравления, я обнаружил, что у меня образовался — или образуется — личный шлейф, по крайней мере, в Нью-Йорке. Вчера, например, я остановился с приятелем у маленького недорого мужского магазина. Мне на глаза попался прекрасный костюм из хлопка и полиэфира бронзового цвета, который прекрасно на мне сидел; требовалась лишь небольшая подгонка. Когда я достал свою кредитную карточку, владелец стал суетиться вокруг меня, и чтобы доказать свое уважение, подарил шелковый шарф за тридцать долларов, прекрасно дополняющий костюм. Я надену его в среду, на предстоящем «полуденном» ток-шоу с Канди Дарлинг, устраиваемом, чтобы «раскрутить» «Предупреждение малым кораблям».

Несмотря на то, что я полностью выдохся после «совиного» спектакля (начавшегося в десять часов вечера) «Предупреждение малым кораблям», я вышел с нашей звездой, Хелен Кэррол, на встречу с Дональдом Мэдденом — единственным актером, кроме Брандо — нет, неправда, к этому кружку избранных присоединился Майкл Йорк, образовав трио, для которого я писал пьесу, или, по крайней мере, роль в пьесе, два раза и больше. Мне под шестьдесят, но я еще способен влюбляться, и во время репетиций «В баре токийского отеля» — несмотря на то, что находился на грани психического и физического срыва — я «сошел с ума» от Мэддена, но постарался не объявлять об этом, потому что он был занят в моей постановке.

Мои чувства к Мэддену постепенно перешли в платоническую форму, основанную на глубоком уважении к нему как к актеру. Мне кажется, в Штатах нет актера лучше… (Может, Майкл Мориарти бросит когда-нибудь вызов этому выдающемуся явлению.)

4

Хочу рассказать вам еще об одной главной любви в моей жизни после Хейзл и Салли — о первой большой мужской любви. В начале лета 1940 года мой друг Пол Бигелоу посадил меня на поезд в Бостон, откуда я должен был отправиться в Провинстаун — о нем я до этого и не слышал. Мне, в конце концов, удалось выбить из Театральной гильдии стандартный контракт на «Битву ангелов», какой заключается с членами Гильдии драматургов, вместо «понимания», которое они предлагали мне сначала; это значило, что до постановки я должен был получать сто долларов в месяц, а не пятьдесят. И я чувствовал себя богатым человеком. Но Бигелоу решил, что мне лучше уехать из города. В те дни меня, как пешку, постоянно сажали то на поезд, то в автобус. А может, мне самому этого хотелось. Хотелось — и получал. Как все были добры ко мне в те далекие дни! Я серьезно, это не шутка…

Из Бостона пароходом, отходившим раз в сутки, я отплыл в Провинстаун, а там — первые несколько дней — я жил в меблированных комнатах, в очаровательно нестандартном старом деревянном домике с качелями на веранде. Домик населяли такие же очаровательные и нестандартные молодые люди. Там был юный блондин, уступивший моим стремительным ухаживаниям в первый же вечер.

Да, видите ли, я к тому времени уже открыто заявил о своих наклонностях; я не был достаточно ярким человеком, чтобы на меня оборачивались на улицах — было еще далеко до моды на голубые джинсы и майки, которые могли бы стать мне плюсом, потому что у меня хорошая фигура. Зрачок моего левого глаза стал серым от чрезвычайно рано развившейся катаракты. И я все еще был очень скромным — когда не был пьяным. О, я совершенно преображался, стоило мне выпить.

(В те дни я курсировал по Таймс-сквер еще с одним молодым писателем, который предпочитает, чтобы его фамилия не упоминалась в этом контексте, и он приводил меня на угол, где группками собирались моряки и солдаты, и там я вступал с ними в грубые и откровенные переговоры, используя такие прямые выражения, что просто чудо, что они не убивали меня на месте. Я мог подойти к ним и спросить: [стерто автором] — иногда они принимали меня за сутенера, ищущего клиентов для проституток, и отвечали: «Согласны, где девочки?» — и мне приходилось объяснять, что «девочки» — мой партнер и я. Тогда, непонятно почему, они долго смотрели на меня с удивлением, разражались смехом, начинали о чем-то переговариваться, и — в половине случаев соглашались, после чего отправлялись на квартиру моего партнера в Гринич-Виллидж или в мою комнату в АМХ.)

За всем этим стоит, как бы помягче выразиться, девиантный сатириазис, которым я счастливым образом страдал в те далекие годы на Манхэттене. Сексуальность — это эманация, как у людей, так и у животных. Только у животных для этого есть сезоны раз в году, а у меня это было круглогодично.

Иногда я думаю, что было целью наших походов: радость общения с партнером и спортивный интерес или все-таки бесконечно повторяющееся — чисто поверхностное — удовлетворение от самого акта? Я знаю, что мне еще предстояло пережить в «голубом мире» чувство любви, которое преображает акт во что-то более глубокое. Я знал многих гомосексуалистов, живших только ради акта, этот «мятежный ад» тянулся у них до середины жизни и позже, оставляя глубокий след на их лицах и даже отражаясь в их волчьих глазах. Полагаю, меня спасла от этого моя привычка к постоянной работе. Даже когда пришла любовь, работа все равно осталась для меня главным.

Летом 1940 года, в первый его месяц, в Провинстауне, на веселом мысе Кейп, я встретился со светловолосым парнем — на веранде дома, сдаваемого под меблированные комнаты. Есть что-то волшебное в таких домах с верандой и качелями, хоть на Севере, хоть на Юге. И есть l’heure bleue[20], так льстящие блондинам.

Я уселся рядом со светловолосым парнем на качели. Сумерки скрывали мой мутный левый глаз, и, мне кажется, не прошло и десяти минут, как я убедил его — несмотря на его заявления, что он «натурал» — что его жизнь будет неполной, если в ней не будет вечера, проведенного в моих объятиях.

(В «Трамвае» у Бланш есть одна строчка. Митч сказал ей, что, по его мнению, она «прямая»[21], и она отвечает: «Что значит прямая? Линия может быть прямой, или улица, но человеческое сердце — о, нет — оно вьется, как дорога в горах!»)

Распутство овладело мной, еще когда мне не исполнилось тридцати, тем летом 1940 года. И сейчас оно приближается к зениту.

Светловолосый парень оказался всего лишь партнером на одну ночь, мимолетной фразой банальной музыки.

Однако…

Оставалось всего два или три дня до моей встречи с Кипом на пристани Капитана Джека в Провинстауне.

Кто-то из знакомых привел меня на пристань чистым и ясным полуднем. У плиты маленькой двухэтажной хибарки на этой пристани, построенной на сваях над набегающими и убегающими волнами моря, стоял молодой человек, которому я посвятил свой первый сборник рассказов. Он стоял спиной ко мне, когда я вошел, потому что готовил у плиты суп из моллюсков по ново-английски, блюдо, которым в то лето жили — по экономическим причинам — он и его (платонический) друг Джо. Хлопчатобумажные брюки так обтягивали его бедра, что мой здоровый правый глаз попался на крючок, как рыбка. Он был слишком занят приготовлением супа, поэтому только раз взглянул на меня через плечо и сказал: «Привет». Джо, другой обитатель хибарки, был исполнителем восточных танцев. Кип танцевал модерн. И когда он повернулся от плиты, я должен был подумать — будь у меня чуть побольше сумасшедшинки — что я смотрю на молодого Нижинского. Позднее он сказал мне с очаровательной нарциссической гордостью, что у него почти те же параметры тела, что и у Нижинского, и феноменальное сходство лиц. У него были слегка раскосые салатово-зеленые глаза, высокие скулы, очень приятный рот. Но мне никогда не забыть моего первого взгляда на него, стоящего спиной ко мне у плиты с двумя горелками, с широкими мощными плечами и великолепным задом, какого мне еще никогда не приходилось видеть! Он молчал. Думаю, он чувствовал мои вибрации и был напуган их силой.

А уже спустя несколько дней Джо и Кип пригласили меня переселиться в их двухэтажную хибарку на пристани Капитана Джека в Провинстауне. Койка моя стояла внизу, параллельно койке Джо.

Пристань была густо заселена. По соседству жила очень привлекательная девушка лет под тридцать, которая пригласила меня однажды вечером поужинать. По радио у нее исполняли «Sweet Leilani». Это прочистило мне мозги. Я вспомнил эту обольстительную гавайскую песенку — и уже скоро Кип и я были вдвоем на первом этаже нашей хибарки, и я с сумасшедшим красноречием признавался ему в своем чувстве. Он помолчал немного, а потом сказал: «Том, пойдем ко мне».

Его спальня была маленькой голубятней с большим окном, в котором помещалась половина ночного неба.

Свет не включали и не выключали, когда Кип раздевался. Едва различимый, он стоял передо мной, спиной ко мне.

После этого мы спали вместе каждую ночь там, на двуспальной кровати, и мое желание обладать этим мальчиком было столь ненасытным, что я ночью снова и снова будил его, чтобы заняться любовью. Я совершенно не понимал в те дни — и в те ночи — что от страсти может устать даже пассивный партнер.

И как раз в это время моя старая привычка вспыхивать при встрече с глазами другого человека вернулась ко мне, и она превращала мои дни в сплошную муку, зато полностью исчезала туманными ночами в спальне-голубятне.

Я помню, что на следующий день после первой ночи, когда мы по дюнам шли в стоявший на берегу океана домик одного балетного критика, Кип и я отстали от всех остальных, и Кип сказал мне: «Прошлой ночью я познал с тобой, что такое — прекрасная боль».

В этой голубятне я написал единственную свою пьесу в стихах — «Очищение»; мне удалось втиснуть туда маленький письменный столик, деревянный ящик, на котором умещалась моя портативная машинка, и в этой пьесе я смог выразить словами весь экстаз этой любви. И предчувствие ее судьбы.

Временами Кип становился очень невеселым. Мы могли с ним куда-нибудь пойти, и он внезапно уходил в себя, а когда мы ложились спать, он мягко объяснял: «У меня болит голова, Тенн».

Я получил телеграмму — меня вызывали на Манхэттен на неделю в июле месяце. На эту неделю я снова вернулся в маленькую квартирку, где комнаты вместе со мной снимали Дональд Уиндэм и Фред Мелтон, и я писал Кипу стихотворение за стихотворением. Когда в конце недели все дела были улажены, я немедленно вернулся в Провинстаун.

Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что Кип застенчиво обсуждал со мной трудности его жизни в Америке — ведь он был канадским дезертиром без документов, которые можно было бы предъявить работодателю — работал он только у сочувствующего скульптора, тот использовал его в качестве натурщика в своих классах. И еще, мне кажется, я убеждал его, что скоро — осенью — я буду так обеспечен, что смогу избавить его от всех этих страхов. Вероятно, мы не совсем понимали друг друга.

Я знаю, что Кип любил меня, хотя и по-своему, диковатым образом. И знаю, что это очень нелегко, когда тебя будят за ночь четыре или пять раз, чтобы снова и снова удовлетворять свое желание.

Так любовные истории не пишут, я знаю.

Когда в конце августа рядом с нами появилась девушка, я не воспринял ее как угрозу. А потом как-то мы были в дюнах, большой группой, в которой был тогда еще не известный и не прославленный художник-абстракционист — Джексон Поллок. Позднее его называли «темным» — за пределами его творчества — но в то лето я запомнил его по шумливому, чуточку пьяному поведению. Тогда он был крепким, хорошо сложенным молодым человеком, только чуточку более тяжелым — от пива — чем нравилось бы мне, и любил относить меня в воду на своих плечах и невинно над этим подсмеиваться.

Золотое было время — то лето, все казались такими беспечными, несмотря на идущую войну!

Итак, как-то днем в конце того лета я был в дюнах с группой, когда появился Кип, очень торжественный.

— Тенн, мне надо поговорить с тобой.

Он посадил меня к себе на велосипед и повез в Провинстаун, а по дороге очень осторожно и мягко сказал мне, что девушка, появившаяся рядом с нами, предупредила его, что я постепенно превращаю его в гомосексуалиста, и что он достаточно хорошо нагляделся на этот мир, чтобы знать, что должен сопротивляться этому, поскольку это насилует его природу неприемлемым для него образом.

Двухэтажная хибарка перестала привлекать меня — ведь Кип больше не спал со мной в своей голубятне. И мы переехали в большое двухэтажное здание, в котором не было почти никакой мебели, если не считать трех коек, стола и нескольких стульев.

Я был в состоянии шока. Кип соблюдал обет молчания и некоей тревожной отдаленности.

Я решился на действия — полет в Мексику. В те дни существовала широко разрекламированная служба, с помощью которой каждый, желавший на машине добраться до другого города — в данном случае, до другой страны — мог связаться с водителем, направляющимся в тот же город, и договориться с ним, что расходы на поездку делятся пополам. Я прибег к этой службе, когда возвращался на Манхэттен в состоянии шока, и меня там сразу познакомили с молодым мексиканцем, который на машине приехал в Нью-Йорк посмотреть на Всемирную ярмарку 1940 года и женился на манхэттенской проститутке, а теперь вез ее домой, чтобы представить своей богатой семье в Мехико. Между молодой леди и ее мексиканским женихом существовал абсолютный языковый барьер. Она была сластолюбива, и он был сластолюбив, а когда вы говорите, что мужчина, в данном случае, жених — сластолюбив, это для него не комплимент.

Поездка на юг была фантастической. В компании было еще трое мексиканцев, и они вели машину по очереди. Иногда доставали дорожную карту, но пользоваться ею никто не умел, и нас все время заносило куда-то в сторону, так что приходилось делать крюки по несколько сот миль. У меня внезапно начался страшный кашель, время от времени я харкал кровью, но ничуть не тревожился от этих симптомов, а думал только — ждет ли меня в Мехико письмо от Кипа.

Когда мы постепенно начали приближаться к мексиканской границе, невеста-проститутка стала нервничать по поводу перспективы ее появления в доме своего жениха, а у меня начало складываться впечатление, что не все благополучно у этой парочки. Она все мрачнела и все отдалялась от своего свежеиспеченного супруга и его друзей-холостяков, начала бросать на меня нервные взгляды и нашептывать мне свои опасения.

(Меня мексиканцы никогда не пугали, но моя мать боялась их до ужаса. Однажды, когда мы с ней остановились в отеле в Ла-Хойе, штат Калифорния, один наш старый друг договорился со мной свозить ее через границу в Тихуану. Я не говорил ей об этом, пока машина не прибыла на таможню. Тогда мать поняла, куда приехала, точнее, куда собирается въезжать — в Мексику, и начала страшно беспокоиться. «Нет, нет, ни за что!» — как будто ее убивали и грабили, как героиню старинной мелодрамы, но мы проигнорировали эти протесты и поехали дальше. Когда мы вывели ее из машины в Тихуане, она вжималась в стену каждый раз, когда к ней приближался взрослый мексиканец, и нам пришлось отвезти ее в ближайший ресторан, а после обеда немедленно вернуться в Штаты.)

Вернемся от той маленькой экскурсии к свадебному путешествию в Мексику в августе 1940 года. Мы остановились в Монтеррее. В отеле меня поселили на первом этаже в маленькой жаркой комнате с Библией на кровати, занавешенной москитной сеткой, и уже через несколько минут раздался стук: это была невеста.

Она была почти в истерике: «Я не хочу, не хочу того, во что влипла. Ты понимаешь меня?»

Я ответил ей, что могу себе представить. Потом она решила, что брак необходимо немедленно расторгнуть, и ее решения, сомнения, вопли и сопли продолжались в течение часа. Она все дальше и дальше забиралась на мою кровать, и в конце концов я решил проинформировать ее, что с точки зрения замены ее жениха от меня толку мало. И сказал ей, почему. Она печально кивнула, повисла тишина, во время которой зародыш будущего «Царствия земного» был оплодотворен в моем драматическом чреве. В конце концов она вздохнула и поднялась.

— Тебе повезло, милый. Женский организм куда сложнее мужского…

Когда мы прибыли в Мехико, меня высадили у АМХ. Мое равнодушие к материальной стороне жизни было столь велико, что большую часть своей одежды я забыл в багажнике машины. И мне кажется, с того времени прошло пять или шесть лет, когда невеста вернула их мне с очень милой записочкой, отправленной из Мехико, со счастливыми воспоминаниями о нашем совместном путешествии.

В моей жизни было столько проявлений доброты, что всех мне не отблагодарить вовек.

Прошла одинокая неделя этого августа 1940 года в общежитии АМХ в Мехико. На память приходит единственный случай, произошедший за эту неделю. Спускаясь по лестнице, я натолкнулся на старого американца-проститутку (из тех, что называют себя «подругами»), всю в макияже. Она поздоровалась со мной, как с самым близким другом, а потом пригласила посетить ее комнату и взглянуть на альбом фотографий на память. (Их называют пидовочными альбомами.) Одну из фотографий я помню отчетливо — это был снимок Гленуэя Уэскотта[22] в расцвете юности, стоявшего нагишом в водах прозрачного горного озера.

Пробыв неделю в столице, я автобусом отправился в Тахо. Там я присоединился к группе американских студентов, с которыми доехал до Акапулько. В сумерках мы прибыли на морской курорт под названием «Тоддз-плейс», очаровательно примитивный, с очень высоким прибоем. Под рев этого прибоя мы проплавали всю ночь. Я все время старался делать так, что волнами меня бросало на самого привлекательного из группы. Думаю, мой замысел до него дошел, но он не смог отделаться от своих товарищей.

Позднее я попал в отель «Коста верде» над тропическим лесом, с пресноводным пляжем. Это и стало местом действия «Ночи игуаны». В то лето Мексика была заполонена немецкими нацистами. Большая их группа прибыла в «Коста верде», торжествуя по случаю начавшихся бомбардировок Лондона. Среди них была привлекательная девушка, и я сказал ей однажды утром: «Привет». Она посмотрела на меня и прорычала: «Я не говорю по-еврейски». По всей видимости, она считала, что все янки — евреи.

Тем летом в Акапулько я впервые познакомился с Джейн и Полом Боулзами. Они жили в пансионе в городе, и Пол, как всегда, думал только о своем желудке и диете. Один из вечеров, что мы вместе провели в Акапулько тем летом, был целиком посвящен вопросу, что ему можно есть в Акапулько и что он сможет переварить, а бедняжка Джейн все повторяла: «Пузырек, может, тебе продержаться на хлопьях и фруктах?» и так далее, и тому подобное. Ни одно из ее предложений не оживило его чахлый юмор.

Очаровательная, необычная пара.

Тем летом, между заплывами, я работал над первым вариантом пьесы «Лестница на крышу» и наслаждался долгими разговорами с другим молодым писателем, которого условия военного времени незадолго до этого вынудили покинуть свое жилище на Таити. Мы лежали в соседних гамаках на веранде, пили ром-кокос и говорили, говорили, пока в наших пронумерованных комнатах не становилось достаточно прохладно, чтобы идти спать.

Мексиканские мальчишки поймали игуану, привязали под верандой, чтобы подкормить и потом съесть — но никто не смог ее зарезать.

Чек (в счет будущих процентов) от Театральной гильдии таинственным образом задерживался и задерживался. Я уже решил, что владелица «Коста верде» выставит меня, когда прибыл чек с коротким комментарием. И только в автобусе, идущем к американской границе, мне попалась на глаза заметка о том, что мисс Мириам Хопкинс будет играть «Битву ангелов», и что репетиции должны вот-вот начаться.

Кип умер, когда ему было двадцать шесть. Это случилось, когда я разорвал мои профессионально бесплодные отношения с МГМ, побывал в Сент-Луисе, засвидетельствовал смерть любимой бабушки во время праздника Богоявления и только-только вернулся в Нью-Йорк.

Зазвонил телефон, и в трубке раздался голос некоей истерической дамочки: «Кипу осталось жить десять дней». За год до этого мне сказали, что Кипа успешно прооперировали по поводу доброкачественной опухоли мозга, и поэтому я выслушал ее сообщение в состоянии шока.

Он лежал в Поликлинической больнице возле Таймс-сквер.

Вы знаете, как любовь снова взрывается в сердце, когда вы слышите, что любимый умирает. Дональд Уиндэм поехал со мной в больницу, я боялся ехать один. Когда я вошел в палату Кипа, нянечка кормила его с ложки размоченной курагой. Никогда до этого он не казался мне таким красивым, хотя сироп тек у него изо рта. Его жена тоже была там. Они спокойно обсуждали планы путешествия поездом на Западное побережье.

Казалось, сознание Кипа такое же ясное, как его голубые славянские глаза.

Но видел он очень плохо.

— Тенн, сядь здесь, чтобы я мог тебя видеть.

(Поле зрения, как мне кажется, всегда очень сужается при раке головного мозга.)

Я сидел там, а он расспрашивал меня о жизни на побережье.

Мне все время хотелось вскочить из своего угла и обнять его, но я соблюдал ритуал напускного лицемерия.

— Когда мне в прошлом году вырезали опухоль, кажется, в мозгу остались швы, отсюда задержка с выздоровлением.

— Правильно, — сказала жена, как будто соглашалась с маленьким ребенком.

— Как только швы рассосутся, со мной все будет в порядке.

Но его глаза говорили противоположное этому недостойному лепету.

— Все было хорошо, пока я не начал спотыкаться на улице.

— Ты больше не будешь, — сказала жена.

— Кип устал, — это уже нянечка.

Я встал, подошел к нему, но он не смог найти моей руки — я сам взял его за руку.

Выйдя из больницы, мы с Донни прямиком отправились в ближайший бар.

Выпив, я пошел в японский магазин, купил Кипу чудесный халат кремового цвета и на следующий день привез ему.

— Никаких посетителей, — сказали мне у дверей. Внутри стояла мертвая тишина.

— Хотя бы оставить можно?

Жена, которую тоже не пустили в помертвевшую комнату, кивнула и взяла пакет.

Брат Кипа прислал мне из Канады его снимки, запечатлевшие его позирующим скульптору, и они хранились в моем бумажнике двадцать семь лет. Исчезли они оттуда таинственным образом в середине шестидесятых.

Кип, ты живешь в моем сердце, перенесшем многое. Каким ты был чистым и добрым, когда вез меня с пляжа в Провинстаун, велел сесть на раму перед собой, и как чисто и честно по дороге ты сказал мне, что наша любовь закончилась, потому что она превращала тебя в гомосексуалиста.

Я рассказывал, что когда девушка, оказавшаяся сестрой Элен Данди, приехала в Провинстаун забрать тебя тем летом, я был на балконе, готовился к отъезду… и запустил в нее своим ботинком; я не попал в нее, но не умышленно?..

Впервые я встретил Таллулу Бэнкхед тем же летом в Провинстауне, перед поездкой в Мексику. Она была первой актрисой, о которой я подумал в связи с «Битвой ангелов», на постановку которой тогда надеялся, но она играла в пьесе Пинеро, насколько я помню, в театре Денниспорта. Я на велосипеде ездил туда из Провинстауна, чтобы увидеть ее игру, игра была сказочной, она была красивой, и я еще больше убедился, что именно она должна играть главную женскую роль в «Битве». Я пошел за кулисы и был представлен ей. Она была само очарование и сказала, что будет рада прочесть пьесу. Однако, с этих пор я больше ничего не слышал от нее про пьесу. Я рад — из-за самой Таллулы — что она не попала в «Битву ангелов», и мне жаль бедную Мириам Хопкинс, потому что она влипла. Это был провал, конечно, и бедняжке Мириам пришлось вынести главный удар — как и мне.

Позже Таллула всегда производила на меня впечатление своей честностью, бесшабашностью и бесстыжестью. Это те качества, которые я всегда обнаруживал у южных леди — настоящих сук, если называть их своими именами. Таллула была настоящей сукой — в элегантном смысле слова. Так, она не желала прерывать беседу для отправления естественных надобностей, и если разговор со мной занимал ее, и ей надо было отдаться зову природы, она просила проводить ее в туалет и посидеть с нею на краешке ванны, пока она завершала свой рассказ, откликаясь на зов природы. Это меня не шокировало, скорее нравилось — прямотой и отсутствием смущения. Этими же качествами обладала и Анна Маньяни. Можно сказать, что Анна Маньяни тоже была южной леди — поскольку она была с Юга Италии. Я не люблю чересчур приличных леди — за исключением моих сестры и матери. Они обе были жертвами избытка приличности, но, естественно, мне легче иметь дело с теми женщинами, которые не только допускают свободный образ жизни, но и предпочитают вести его сами — опять же, за исключением моей сестры.

Никто и никогда не знал Таллулу Бэнкхед. По крайней мере, никто не написал о ней так, чтобы открылась истинная сущность ее природы. Таллула не была сексуальным животным. Секс вообще не имел ни малейшего значения для нее. Она была нарциссом, одной из величайших юмористов нашего времени и одной из умнейших людей, которых только мне довелось знать.

Я хочу рассказать вам, как в Бостоне закрывали предназначенный для Бродвея спектакль, и поведать о щедрости некоей нью-йоркской продюсерской фирмы, в те годы наиболее процветающей в американском театральном мире и наиболее престижной. А впрочем, стоит ли вообще распространяться о ней, ведь ныне живущим членам этой фирмы теперь все равно. Это была Театральная гильдия, пьеса — конечно, «Битва ангелов», а происходило все это на Рождество 1940 года.

Пьеса достаточно далеко опередила свое время, и среди многих моих тактических ошибок я бы назвал сочетание болезненной религиозности и истерической сексуальности в главной героине. Для критики и полицейской цензуры этот спектакль был все равно что бубонная чума в городе.

Я был вызван в один из номеров отеля «Риц-Карлтон» в центре Бостона. Присутствовали все шишки Гильдии, кроме ответственного за чтение пьес, Джона Гасснера, убедившего их поставить мою пьесу, и теперь, по понятным причинам, отсутствовавшего. Среди присутствующих находились мисс Маргарет Уэбстер из Великобритании, режиссер; маленькая утонченная мисс Тереза Хелберн, со светло-лавандовыми волосами, соуправляющая Гильдии; и мистер Лоуренс Лангнер, ее основатель.

— Мы запрещаем пьесу, — холодным тоном было сказано мне.

— Но вы не можете этого сделать! — воскликнул я. — Я вложил в нее свое сердце!

Небольшая смущенная пауза, и мисс Уэбстер выдала свою великолепную реплику:

— Не носите сердце на рукаве, и его не склюют галки.

Мисс Хелберн сказала:

— Вы, по крайней мере, не в убытке.

На что мой агент, Одри Вуд, тут же вставила:

— Кстати, как насчет денег?

Пауза после этой реплики была не столько смущенная, сколько наполненная расчетами.

Я продолжал смотреть — надеюсь, что не жалко — то на мисс Хелберн, то на мистера Лангнера, и тут они впервые посмотрели, точнее, взглянули, на невозмутимое лицо моего агента.

— В таком случае, — сказал мистер Лангнер, — мы дадим ему сто долларов, чтобы он убрался куда-нибудь и переписал пьесу, и если к весне она будет готова, мы рассмотрим возможность постановки ее в следующем сезоне.

В финансовом отношении ситуация была примерно следующей. Я уже истратил свой рокфеллеровский грант на тысячу долларов, отчисления за две недели в Бостоне не покрыли аванса, и все, что у меня осталось — это деньги на билет до Нью-Йорка и на комнату в АМХ.

В этом положении сто долларов выглядели громадной суммой, и на них я уехал в Ки-Уэст, штат Флорида, где познакомился с Марион Ваккаро, жил в хижине за домом ее матери и работал как проклятый над переделкой «Битвы».

В этой своей «вещице» я еще не раз вернусь к забавным событиям моей долгой дружбы с Марион Ваккаро, несмотря на то, что она была, наверное, моим самым преданным другом и воплощением южной леди. Ее семья происходила из штата Джорджия. Она была дочерью епископального священника, его преподобия Джорджа Блэка, который, как я понимаю, выпивал, из-за чего им приходилось частенько перебираться с места на место. В каждом приходе он задерживался на ограниченный — скажем так — срок, и они переезжали с места на место. Всем известно, как мало получают священники. Мой дед Дейкин, тоже епископальный священник, получал около сотни долларов в месяц. Отец Марион, по всей видимости, не больше, и она росла в достаточно стесненных обстоятельствах. Училась Марион в Смит-колледже[23]; она была образованной женщиной с прекрасным литературным вкусом. Более того — талантливым поэтом.

Но она так скромничала по поводу своих стихов, что ничего не предприняла для их публикации. Джордж, ее брат, живший в Коконат-Гроув, обещал мне прислать ее стихи, я хотел посмотреть, что из них можно опубликовать; он выполнил свое обещание только в этом году, выслав мне несколько ее ранних работ. До этого он подарил мне прекрасный портрет Марион, который висит в моей спальне в Ки-Уэсте, и на нем она такая, какой я встретил ее в 1941 году. Очень симпатичная, со своеобразным лицом. Она не обладала классической красотой, но в ней был шарм и одухотворенность. В 1941 году ее мать держала очень благородный пансион в одном из самых больших поселений на Ки-Уэст, в местечке под названием Трейдвиндс. Я познакомился с Марион и со всеми Блэками в январе того года, когда впервые поехал в Ки-Уэст — после провала «Битвы ангелов» в Бостоне. Я выбрал Ки-Уэст потому, что плавание для меня было практически стилем жизни, и, поскольку Ки-Уэст — самая южная точка Соединенных Штатов, я рассчитал, что там можно плавать во время переработки «Битвы». У меня был один очень хороший друг, Джим Паррот, с которым мы работали еще на сквобьем ранчо в лагуне, и который в 1941 году жил в Майами. Он был чудесным парнем, не гомосексуалистом. Мне кажется, будет некорректно, если при каждом упоминании нового мужчины вы станете думать, что он гомосексуалист. Уверяю, что я знал и любил многих мужчин, которые не были такими. Я встретился с Джимом в Майами, он довез меня до Ки-Уэста, и мы остановились у очень, очень красивого деревянного дома — из настоящего красного дерева — с верандами со всех четырех сторон, на первом этаже и на втором, а на крыше был выстроен «капитанский мостик», как его называли. Сказочно красивая постройка. К сожалению, она стала жертвой одного поджигателя после того, как Блэки махнули на него рукой. Но в 1941 году миссис Блэк приняла нас очень сердечно, а когда я упомянул, что являюсь внуком священника, она решила, что я, естественно, джентльмен — опрометчивое и скоропалительное решение. Она впустила меня. Нам с Джимом был оказан первоклассный прием. Она устроила нас в спальне на первом этаже. Уже на следующее утро Джиму надо было возвращаться в Майами — он там работал, а мне не хотелось расставаться с этим прекрасным домом и с миссис Корой Блэк, столь очаровательной. Она поняла мои чувства и сказала: «Том, за домом есть маленькая лачужка. Не знаю, как тебе понравится, но места для тебя там должно хватить». Она показала мне ее, и я сказал: «Это идеальное место, миссис Блэк, я не люблю больших домов», — что истинная правда. Она замечательно все организовала. Поставила душ, установила мне плату всего семь долларов пятьдесят центов в неделю, и именно там я переписал «Битву». Я взял на прокат велосипед и ездил на нем в соседний кубинский ресторан, чтобы проснуться с помощью очень крепкого черного кубинского кофе — конечно, это совсем не то, что прописали бы мне доктора. Потом я на велосипеде возвращался в свою хижину, и страницу за страницей печатал все подряд, не только «Битву», но и стихи, и рассказы. Этот кубинский кофе — настоящий динамит. Он не шел на пользу моему сердцу, но оно у меня очень странное. Часто ведет себя по принципу «чем хуже, тем лучше».

В те дни в Ки-Уэсте обитала замечательная колония людей искусства. Там были Арнольд Бланк и его подруга Дорис Ли. Там была жена японского художника Куниёши. И Грант Вуд, человек, нарисовавший «Американскую готику» (тот год был последним в его жизни). Он был коренастеньким человечком с белым коком волос, очень, очень дружелюбным. Лицо его все время было красным, но вовсе не от смущения. Мы все любили собираться по вечерам в городишке, где раньше бывал Хемингуэй. Он назвался Мокрый Джо. Хемингуэй там уже не появлялся, но его бывшая жена, Полин Пфейфер Хемингуэй, еще жила рядом, на Уайтхед-стрит, в чудесном старом доме в испанском колониальном стиле. В этом поселке был замечательный танцевальный оркестр, настоящий негритянский танцевальный оркестр, исполнявший чудесную музыку. В Ки-Уэсте в те дни царила очень приятная атмосфера первопроходцев. Даже погода была тогда лучше. И Мокрый Джо был куда колоритнее, чем в наши дни. В тамошнем баре была длинная прямая стойка; сейчас она подковообразная. Старые друзья Хемингуэя еще сиживали там в сорок первом году, и мы с Марион ходили туда по вечерам потанцевать.

Муж Марион был самым горьким алкоголиком, какого я только видел в жизни. Он был приятным парнем, но доставлял Марион и миссис Блэк массу неприятностей. Если он был не под градусом, то нюхал эфир. Он всегда находился под воздействием или алкоголя, или эфира, таков был его способ пить. Он полюбил меня и вечно заваливался, когда мне нужно было работать. А я до смерти боюсь запаха эфира. В детстве у меня удаляли аденоиды и гланды — под эфирным наркозом, и анестезия вызвала у меня шок, не забытый до сих пор.

Этот человек вваливался ко мне, распространяя вокруг пары эфира, и смотрел на меня своим стеклянным глазом. У меня, наверное, был замечательный характер в те дни, потому что я ни разу не выставил его за дверь. Конечно, мне бы это и не удалось, потому что физически он был куда сильнее меня. Во всяком случае, этот человек являлся неотъемлемой частью местного ландшафта, но для Марион это был настоящий крест, и она несла его с большим достоинством. Он был главным наследником всех богатств «Стандард Фрут Компани». Марион вышла за него где-то в середине или в конце двадцатых. По-моему, вышла замуж она довольно поздно, потому что ей надо было самой зарабатывать на жизнь после окончания колледжа Софии Смит, и ее нанял Фло Зигфельд в качестве гувернантки для его детей. Она довольно долго проработала с этими детьми; Марион всегда была верной в дружбе, и до самого конца она была очень близкой подругой вдовы мистера Зигфельда, Билли Бурк.

Время от времени по выходным в ту зиму меня навещал Джим Паррот. Один из его визитов совпал с домашним кризисом на Трейдвиндс-стрит. Нас с Джимом пригласили на ужин, во время которого мистер Ваккаро без всякой видимой причины вынул свой стеклянный глаз и швырнул его в тещу. Глаз пошл ей в тарелку с супом. Только настоящая леди могла с такой выдержкой отнестись к этому инциденту. Миссис Клара[24], не изменив ни выражения лица, ни интонации голоса, выловила стеклянный глаз из своего супа, передала его на ложке Марион и сказала: «Мне кажется, Регис потерял это».

В тот же вечер он вступил в конфликт с некими гангстерами, владельцами местного игорного дома. Они пригрозили убить его. Было решено, что ему надо немедленно покинуть Ки-Уэст. Единственное транспортное средство, которое годилось для этого, был старый драндулет — «Форд» Джима.

Партия беглецов состояла из миссис Клары, Марион, Джима и меня, а Региса спрятали под одеялом на полу сзади — в бессознательном состоянии.

У «Форда» тек радиатор. Периодически нам приходилось останавливаться и заливать в парящий бак морскую воду, которую мы по дороге черпали в море.

Позднее, в 1946 году, в Новом Орлеане, я возобновил свою дружбу с Марион. Она была очень азартной, любила делать ставки — все равно на что, и я часто сопровождал ее на Новоорлеанский ипподром. В Новом Орлеане они жили в чудесной квартире на Джексон-сквер. Когда труппа, гастролирующая со «Стеклянным зверинцем», прибыла в Новый Орлеан, Марион и миссис Клара устроили для них пышный прием, с целыми индейками и окороками, с морем спиртного для всех.

Через несколько лет Марион и миссис Клара купили очаровательный дом в Коконат-Гроув. (Региса в то время уже не было.) У Марион и ее матери был активный интерес к недвижимости и нюх на нее. В то время я вынашивал идею привезти Розу с сиделкой во Флориду. Марион тоже считала, что это хорошая мысль, и нашла неплохой дом у Коконат-Гроув со стороны залива именно для этой цели. Когда я купил его, он был очень красиво обставлен мебелью, но обошелся мне совсем дешево, всего в сорок тысяч долларов. Сам по себе дом не был слишком привлекательным — оштукатуренный, в стиле испанской миссии, имевший форму буквы «П», даже с небольшой звонницей, на которой висел колокол миссии. Зато территория вокруг него была просто очаровательной. Она выходила на залив и была засажена аллеями очень высоких королевских пальм.

За прошедшие годы стоимость недвижимости в этом месте сильно возросла. Последний раз за дом и территорию мне предлагали сто пятьдесят тысяч, но я отказал, рассчитав, что стоимость будет расти и дальше.

Мне везет на недвижимость, везет в картах, а иногда — и в любви.

В таком случае, почему я должен считать себя неудачником? Наверное, потому что в театре меня чаще ждали провалы, чем успех.

До того, как Кастро захватил Кубу, мы с Марион часто с шумом проводили выходные в Гаване. И Марион, и я одинаково наслаждались веселой ночной жизнью Гаваны и посещали одни и те же места. Даже при Кастро мы еще ездили туда. В первый раз, когда я приехал в Гавану после триумфа Кастро, Эрнест Хемингуэй представил меня ему — с самим Хемингуэем я познакомился через британского театрального критика Кеннета Тайнэна. Тайнэн позвонил мне — я жил в отеле «Насьональ» — и сказал: «Ты не хочешь познакомиться с Эрнестом Хемингуэем?», на что я ответил: «Ты думаешь, это целесообразно? Я понимаю, что к людям моего темперамента он может относиться не очень хорошо». А Тайнэн сказал: «Я буду там и помогу тебе, чем могу. Думаю, тебе надо познакомиться, потому что он — самый великий писатель твоего времени — и моего тоже». Я согласился: «Хорошо, я попробую». И мы поехали во Флорадиту, где Хемингуэй проводил и ночи, и дни, когда не был на море — и более очаровательного человека вам не встретить никогда. Он оказался полной противоположностью тому, что я ожидал. Я ожидал встретить какого-нибудь мачо, сверхмужественного супермена, задиру с хриплым голосом. Хемингуэй, напротив, поразил меня своим благородством и трогательной скромностью.

Тайнэн рассказывал об этой первой встрече с чувством юмора, но не очень точно. Я, естественно, был неловок и наговорил много бестактностей, так, я упомянул, что был очень расстроен, когда его бывшая жена, Полин, умерла, и поинтересовался у него: «А отчего она умерла?» Хемингуэй с виду не обиделся, но сказал (с некоторым усилием): «Умерла так умерла», и продолжал пить. Мы начали разговор о бое быков. Я не был aficionado[25] корриды, то есть не знал тонкостей техники, не понимал красоту корриды, но мне нравилось это зрелище, и я даже стал — прошлым летом — близким другом Антонио Ордоньеса, который был, как все говорили, идолом Эрнеста Хемингуэя. Я упомянул, что знал Ордоньеса. Хемингуэй был доволен, как мне показалось, тем, что я разделял его интерес к бою быков.

Хемингуэй сказал: «Вы знаете, эта кубинская революция — хорошая революция». Я знал, что это хорошая революция, потому что бывал на Кубе при Батисте, а у того была чудная привычка пытать студентов. Он сажал их на электрические стулья — они имели электрические приставки, чтобы оставлять на теле страшные ожоги. А иногда кастрировал их. Он был ужасным садистом. Соединенные Штаты, с моей точки зрения, совершили страшную ошибку. Им надо было только приветствовать появившуюся возможность выпустить пар. Кастро, прежде всего, был джентльменом и хорошо образованным человеком. И можно было бы сделать Кубу нашим сателлитом, каковым она является естественным образом, но Государственный Департамент вместо этого попытался изгнать мистера Кастро. Куба, соответственно, стала нашим врагом и повернулась к России — за поддержкой. Правда, когда я познакомился с Хемингуэем, ничего этого еще не произошло.

Как бы то ни было, Хемингуэй написал мне рекомендательное письмо для Кастро. Мы с Кеннетом Тайнэном прибыли во дворец. У Кастро было заседание кабинета. Они всегда продолжались очень долго. Мы ждали, сидя на ступеньках за пределами того зала, где проходило заседание. Примерно через три с половиной часа ожидания дверь распахнулась, и нас впустили. Кастро горячо приветствовал нас. Когда Кеннет Тайнэн представил меня, генералиссимус сказал: «А, та самая кошка», имея в виду «Кошку на раскаленной крыше», что меня удивило — приятно, конечно. Я не мог себе представить, что генералиссимус знает что-нибудь о моих пьесах. Затем он представил нас всем членам Кабинета министров. Нам подали кофе и спиртные напитки, и это было интересное событие, стоящее трех часов ожидания.

Вернемся к Марион. Я любил ее очень глубоко, хотя, может быть, и не так великодушно, как она меня. Среди моих самых близких друзей много женщин — она одна из них. Марион была чудесной женщиной, но чересчур много пила. Мы вместе много путешествовали.

Однажды, когда мы с нею жили в «Насьонале» и под тентом у бассейна играли в джин-ром, мы заметили, что под соседним тентом сидят Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, и я сказал: «Марион, мы должны познакомиться с ними». Она не возражала, и я отправился представляться Сартру. Он был очень любезен, и я предложил: «Может, пойдем к нам, выпьем вместе?» Вместе с Симоной они присоединились к нам. Мисс де Бовуар вела себя довольно холодно, но Жан-Поль Сартр был само очарование и теплота. Мы довольно долго разговаривали; я упомянул, что Марион пишет стихи. Накануне вечером она показывала мне несколько великолепных стихотворений. Он воскликнул: «Очень хочется взглянуть на них!» Я спросил: «Марион, ты не будешь возражать, если я позволю мистеру Сартру посмотреть их?» Она ответила: «Том, прошу тебя, не надо. Я так, царапаю кое-что. Просто, чтобы занять себя по ночам, царапаю стишки». Я возразил: «Конечно, только, по-моему, Марион, это великолепные стихи». Мистер Сартр вмешался: «Сходите и принесите их». Я пошел за ними. Сартр был под сильным впечатлением. Должен сказать, что мисс де Бовуар продолжала вести себя холодно. Думаю, это ее манера. Как-то в Париже я пригласил Сартра к себе поужинать, но он не пришел, и это меня удивило, потому что тогда на Кубе он вел себя очень сердечно.

Вернемся к весне 1941 года, когда я в первый раз приехал в Ки-Уэст. Вместе с весной пришел приятный бонус на пятьсот долларов от моих друзей Рокфеллеров. На эти деньги я вернулся с переделанной «Битвой» на Манхэттен, представил ее Гильдии, и после несколько недель ожидания мистер Лангнер позвонил мне. (То есть — ответил на мой звонок.)

— Что касается твоей переделки, Теннесси. Ты очень похож на скачущую лягушку из Калавераса, надеюсь, ты знаешь этот рассказ Марка Твена, я хочу сказать, что ты перестарался, как та лягушка, которая выпрыгнула из округа Калаверас.

Вот так.

Когда он повесил трубку, я с сожалением вспомнил мою первую встречу с мистером Лангнером, которого я все еще люблю и вспоминаю с благодарностью. У него был стол не меньше президентского, на нем в тот день лежало столько рукописей, сколько, как я представлял себе, и во всем мире не существует. Одним великолепным жестом он смел со стола все рукописи, кроме моей, и произнес: «Меня не интересует никто, кроме гениев, так что, пожалуйста, садись».

(С того дня, когда меня называют «гением», я хватаюсь за внутренний карман, убедиться, что бумажник еще на месте.)

Работа лифтером в Манхэттене — наиболее колоритное время моей деятельности в сфере обслуживания: я дежурил по ночам в старом отеле «Сан-Хасинто», ныне снесенном, на Мэдисон-авеню в районе пятидесятых улиц. Этот отель на самом деле был чем-то вроде дома для престарелых вдов высокого положения, но скромного достатка. Они готовы были отдать последний цент за право жить по престижному адресу. Не все из них ладили друг с другом. Особенно это касалось двух: старой девы, носившей звучную фамилию Очинклосс, с которой случался припадок каждый раз, когда она нечаянно оказывалась в одном лифте с другой старой девой — с не менее звучной фамилией.

В ночной смене со мной работал телефонистом один поэт. Он сразу предупредил меня, чтобы я никогда, даже если «Сан-Хасинто» будет пылать, не допускал того, чтобы эти две старушенции попали вместе в одну кабину лифта.

Но именно это и случилось. Сцена в лифте напоминала кульминацию боя петухов. И (если вы еще не догадались) лифт застрял между этажами. Я пытался подняться вверх, на этаж Очинклосс, но другая старуха кричала: «Не надо вверх, только вниз, вниз!» и не давала мне повернуть ручку, лифт застрял между девятым и десятым этажами, а шум сражения в ту ночь разбудил, наверное, все здание. (Теперь я абсолютно убежден, что у старых леди полный иммунитет к инсультам и инфарктам, несмотря на многочисленные сообщения об обратном.)

Помню еще одну жительницу этого отеля, изумительную характерную актрису Кору Уизерспун, к тому времени уже старуху. Думаю, могу уже рассказать, что эта приятная во всех отношениях леди, ныне покинувшая этот мир, была морфинистка, и мы с поэтом должны были получать морфий по ее рецептам в ближайшей ночной аптеке.

Считается, что морфий «успокаивает», но миссис Уизерспун всегда «торчала» от него.

Она болтала со мной и поэтом в холле «Сан-Хасинто» до самого рассвета. Ее «ширка» ей хватало ровно до первых петухов. Потом мы с поэтом относили ее к лифту, он открывал дверь ее номера, а я опускал ее на краешек кровати и укладывал.

— Что бы я без вас делала, мальчики? — бормотала она с нежной и печальной мудростью старого человека, знающего, что «все пройдет».

(Понимал ли кто-нибудь и когда-нибудь неотразимую галантность и шарм леди в возрасте, в театре или вне его, также хорошо, как Жироду в «Безумной из Шайо»? Кэт Хепберн была недостаточно старой или недостаточно сумасшедшей, чтобы выразить все обаяние их ненормальности.)

В конце 1941 года я жил у художника-абстракциониста в районе складов в Гринич-Виллидже. Этот мой друг, если можно так выразиться, был чокнутым: у него и правда поехала крыша в те годы, когда в моде были еще крыши на месте.

Тогда же, очень недолго, я работал в бистро под названием «Бар нищих». Его владелицей была фантастическая личность — беженка из нацистской Германии по имени Валеска Герт.

Она была мимом и танцовщицей, но не только, совсем нет. Я работал за одни чаевые. У нее была лицензия на продажу пива, но она позволяла себе немного выходить за рамки лицензии и продавала кое-что покрепче. Была еда — сосиски и квашеная капуста. Был певец — трансвестит, то ли мужчина, то ли женщина, я никогда точно не мог понять, и всегда была несравненная Валеска.

Иногда мне удавалось добавить кое-что к моим чаевым — читая стихи-экспромты.

Для своего времени они были довольно грубоваты и пользовались успехом. Так что чаевые были вполне приличными.

Однажды вечером мадам созвала всех официантов и объявила о переходе к новой политике.

Она сказала, что официанты (нас было трое) должны складывать свои чаевые, а потом делить их с учетом администрации, то есть ее самой.

Именно в этот вечер в баре было много моих друзей и знакомых, и среди них — художник-абстракционист. Он присутствовал на кухне «Бара нищих» при объявлении Валеской новой политики, сразу после закрытия.

Я объяснил достопочтенной леди, что совершенно не намерен складывать в общую кассу свои чаевые и делить их с администрацией. Возникла шумная перепалка. У входа стоял ящик с литровыми бутылками содовой, и художник с порога начал метать эти бутылки в знаменитую танцовщицу и мима. Уже с дюжину этих бутылок было брошено, когда, наконец, одна из них попала в цель. Были вызваны полицейский фургон и карета «скорой помощи», на голову леди наложили несколько швов, а я — излишне говорить — потерял работу в этом злачном местечке.

Вскоре после этого, в страшно холодную пятницу — воистину страстную пятницу — только что начавшегося 1942 года меня неожиданно выставили из квартиры моего непостоянного друга. Художник-абстракционист слег с неким заболеванием на нервной почве, но по-прежнему жаждал общества и каждый вечер посылал меня на улицы Гринич-Виллиджа на поиски гостей строго определенного вида. Я чувствовал себя обязанным, как и еще один наш друг, которого мы звали Рыба-пилот — и в тот сезон нервного молодого художника развлекали почти каждый вечер. Но однажды мы с Рыбой-пилотом притащили домой каких-то гостей жуликоватой породы, и на следующее утро художник обнаружил пропажу нескольких ценных вещей. Проведя инвентаризацию своего имущества, он с грустью решил расстаться и с моим обществом, и с моими услугами: меня вышибли; мое белье было сдано в китайскую прачечную, а денег забрать его у меня не было — я едва наскреб мелочь на метро.

Прошло два дня в полном отчаянии, и я в первый и последний раз в своей жизни лично и непосредственно обратился за материальной поддержкой — я позвонил в секцию драматургов того союза, который и призван опекать и подкармливать писателей. И мне дали там взаймы — повторяю, взаймы — ровно десять долларов, чтобы я, пока весенняя оттепель не сгонит со скользких улиц снег, то есть всю зиму, мог спать под крышей…

Я существо путаное, довольно хитрое и в то же время бесхитростное, а в те дни вызывал трогательную жалость; так что когда десять долларов были прожиты, я заглянул на Мэдисон-авеню на обед в роскошную двухэтажную квартиру одного очень удачливого поп-композитора — и не только пообедал, но и остался там на следующие четыре месяца, до наступления весны.

После весны наступило лето, и нашелся еще один друг, не столь процветающий, но такой же добросердечный. Узнав о моих проблемах, он написал мне письмо из Макона, штат Джорджия, и пригласил провести лето с ним.

Я приехал в этот «потерянный» южный городок и обнаружил, что мой друг занимает половину чердака, а я должен жить в другой его половине.

Была середина лета, мы находились в середине штата Джорджия. В моей половине чердака имелось два окошечка, размерами и формой — чисто чердачные. Добавлю еще, что лето было очень влажное, хотя и не дождливое.

У моего друга был вращающийся электрический вентилятор, и он не мог без него спать — из-за болезненного воспаления челюстной кости. У меня ничего электрического для создания прохлады не было, и долгие часы по ночам я глядел через коридорчик с застоявшимся воздухом на моего друга, лежащего в постели и на то, как вращающийся «Вестингауз» колышет его волосы, пока он хихикает над комиксами в «Нью-Йоркере» — превосходном журнале, при одном взгляде на который меня до сих пор прошибает пот.

В самые жаркие августовские дни на этом чердаке появился еще один жилец — слегка заторможенный парень, работавший в компании «Эй-эид-Пи». Этот жилец потел так, что вполне мог умереть от обезвоживания — и при этом никогда, буквально, никогда — не мылся, не менял носков, так что могу заявить вам: запах, исходивший от этого сына природы, так же переполнял чердак, как Юджина О’Нила переполняло чувство рока. И если бы я мог шутить по этому поводу, я бы добавил, что однажды к нам на чердак забрался хорек, но учуяв запах рока, этот вонючий зверек бежал со всех ног, не дождавшись рассвета.

Примерно в это же время, еще в начале сороковых, я недолго поработал в Южном отделении американских инженерных сил. Некоторые еще помнят страшную нехватку рабочей силы в те дни, в те военные годы, так что даже я произвел впечатление на начальника отдела кадров как достойный кандидат в вольнонаемные. Он поставил меня в ночную смену; это смена между одиннадцатью вечера и семью утра, и в это время нас в помещении работало двое: плотный молодой человек, преждевременно выписанный из сумасшедшего дома, и я, которого еще не успели туда поместить. Наша работа состояла в том, чтобы получать шифровки, время от времени поступавшие в эти поздние часы на телетайп, и подтверждать их получение. Мой напарник был тихим и замкнутым типом и время от времени бросал на меня взгляды, наполненные жаждой убийства. Меня они не тревожили — с подобными людьми я чувствую себя спокойно. Оставалась масса свободного времени, и я писал одноактные пьесы; на работу и с работы я ездил на велосипеде, жил в общежитии АМХ, и моим соседом по комнате был подросток, коридорный в крупном отеле. Мы возвращались с ним в свою комнату приблизительно в одно время, и каждый раз он выворачивал свои карманы, рассыпая по полу бумажные деньги, свои чаевые, — банкнотами по пять, десять, двадцать долларов — экономика военного времени работала превосходно, особенно для коридорных в отелях, где проходили всякие съезды.

Но в Американских инженерных силах — в ночную смену — дела шли совсем неважно. Мы с моим напарником уходили в мир грез, каждый — в свой. Наш босс умолял — целых три месяца — не принуждать его нас увольнять, но однажды ночью по телетайпу пришло действительно важное сообщение, а мы витали в облаках, и тогда наш босс решил, что нужно избавиться от меня — лучше пользоваться услугами психа со справкой.

А теперь об операциях на глазе, которым я подвергался время от времени в возрасте от двадцати девяти до тридцати четырех лет. У меня не было ни «Голубого щита», ни «Медикэра» — бесплатных страховых полисов, но в Нью-Йорке работал один прославленный офтальмолог, соглашавшийся проводить подобные операции в кредит. Стоимость операции была сто долларов, но добрый доктор не торопил меня с оплатой, пока я не сорвал куш в 1945 году.

Очень необычно иметь катаракту, когда тебе нет и тридцати (у меня она была на левом глазу, и я не обращал на нее внимания, пока в баре ко мне не обратился кто-то: «Эй ты, белоглазый!»). Но редкие и необычные случаи происходили со мной всю жизнь, и в юности, и в приближающейся «зрелости».

Операции по поводу катаракты в те дни проводили с помощью иглы под местной анестезией, а голову и все тело для безопасности надежно крепили к столу — наибольшая опасность заключалась в том, что тебя при операции вырвет и ты подтолкнешь иглу, когда она, пройдя радужную оболочку, попадает в хрусталик, жидкий в здоровом глазе и отвердевающий по мере созревания катаракты. Затвердевающий хрусталик приобретает сначала сероватый, а потом беловатый оттенок, а у меня именно глаза были самой притягательной чертой моей внешности.

Офтальмолог утверждал, что левый глаз у меня был поврежден в детстве, в результате чего теперь и развилась катаракта. И правда, в детстве, во время одной из особенно жестоких игр, мне повредили глаз. Это было еще в штате Миссисипи, мы играли в индейцев и белых переселенцев. Белые переселенцы сидели в крепости, которую осаждали краснокожие. Я был мальчишкой задиристым и вывел отряд белых из крепости, и в этот момент один из «индейцев» засветил мне палкой в глаз, за что тут же получил хорошую затрещину. Глаз у меня заплыл на несколько дней, но никаких признаков, что он поврежден, не было до самого моего тридцатилетия.

В моем случае — редком и необычном, как всегда — потребовалось три операции, чтобы удалить хрусталик левого глаза, и каждый раз во время операции меня рвало, и каждый раз я чуть не захлебывался рвотой, которую — у меня не было другого выхода — я должен был глотать. Худшая из этих операций была проведена бесплатно в медицинском колледже. С меня ничего не взяли, потому что я согласился на операцию перед целой группой студентов-глазников, сидевших вокруг операционного стола, пока хирург-преподаватель читал лекцию о том, что он делал — ну чистый театр!

— Сейчас пациент лежит правильно, фиксируйте его. Туже, туже, в истории болезни написано, что во время операции его рвет. Веки фиксируем, чтобы не моргали, зрачок уже анестезирован. Игла сейчас войдет в радужную оболочку. Так, проникла. Теперь она проникает в хрусталик. Ага, блюет, сестра, трубку в пищевод — он задыхается. Боже мой, что за пациент! Очень хороший, конечно, но случай необычный. (Я опускаю крепкие выражения, хотите — можете вставить их сами.)

Молодой, одаренный, нищий, с катарактой на левом глазу и чувствительным желудком. Да, глаза — все еще самое привлекательное во мне…

Вчера вечером я чувствовал себя хорошо, и вдвоем с товарищем мы вышли на улицы Нового Орлеана. Я прошептал ему, что мне «сильно хочется», и мы с ним пошли в скандально известное заведение на Бурбон-стрит, знаменитое своими мальчиками-танцорами — без рубашек и без брюк — все продаются, и многие — просто красавцы. Тот, кто мне показался самым привлекательным, как раз обслуживал наш стол — мальчики-танцоры одновременно были и официантами, и проститутками. Я немедленно спросил, как его зовут. Оказалось — Лайлом. Он выглядел немного недокормленным — но прекрасных пропорций, с чистым, нежным лицом и с гладким прекрасных очертаний задом. Мальчики носили только набедренные повязки, и можно было видеть, кого берешь. Мне все-таки рекомендовали избегать прямого проникновения, потому что у большинства из них задницы были с трипперком. И еще мне рекомендовали сразу же вести их в ванную — работа у них была многочасовая, тяжелая и потная. И что надо заранее запастись каким-нибудь инсектицидом против мондавошек.

Мальчик Лайл назначил мне свидание на пять утра, и когда я начал работать в четыре тридцать, он уже стоял под моей верандой. Он позвонил, и его пропустили в калитку, но я вышел на веранду и сверху крикнул ему, чтобы он вернулся через три часа, так как у меня много работы. Я спросил его, не нужны ли ему деньги, он ответил, что не нужны и вполне дружелюбно исчез в предрассветных сумерках Дюмэн-стрит, пообещав вернуться в восемь.

У него было мягкое юношеское тело и мягкий южный выговор — и я не предполагал никаких прямых контактов, только потрогать — ощутить поверхность его кожи своими пальцами. Это самоограничение основано на осторожности — у меня аллергия на пенициллин и меньше всего мне нужен триппер.

Один мой друг в 1943 году работал билетером в старом кинотеатре «Стрэнд» на Бродвее и, зная, что у меня как раз перерыв между двумя работами, рассказал мне, что «Стрэнду» нужен новый билетер и что я могу получить это место при одном условии — если мне подойдет униформа моего предшественника. К счастью, предыдущий билетер был примерно моего роста и такого же сложения. Я получил работу. «Стрэнд» заманивал публику классическим фильмом времен второй мировой войны, «Касабланкой», фильмом, прославившим Ингрид Бергман и Хамфри Богарта, в мгновение ока ставших чертовски популярными; там снимались еще сказочно обаятельный «Толстяк» — Сидни Гринстрит, Питер Лорре и Пол Хенрейд, а Дули Уилсон играла и пела бессмертную старую песенку «Когда время уходит…» В те дни, да еще с такими фильмами, кинотеатры на Бродвее были буквально забиты, и билетерам приходилось перекрывать проходы бархатными заграждениями, чтобы сдерживать зрителей, пока не придет время рассаживать их. Это была моя первая работа — сторожить один из входов, и на одном из вечерних сеансов некая страшно толстая дама прорвалась через заграждение и устремилась по проходу — очевидно, рассчитывая сесть прямо у экрана, а когда я попытался остановить ее, она стукнула меня по голове своей сумочкой, наполненной, по-моему, брикетами золота. Следующее, что мне вспоминается, — я все еще работаю в «Стрэнде», но уже не у входа, а стою между рядами в ярком свете и управляю потоками зрителей взмахами рук в белых перчатках: «Сюда, дамы и господа, сюда, пожалуйста» и «Подождите минуточку, пока все рассядутся». И каким-то образом все те месяцы, пока шла «Касабланка», я умудрялся посмотреть, как Дули Уилсон поет «Когда время уходит…»

Получал я семнадцать долларов в неделю, этого хватало на койку в общежитии АМХ, и еще оставалось семь долларов на еду. Мне нравилось…

А потом миссис Вуд вызвала меня в свой офис и сообщила, что я продан компании «Метро-Голдвин-Мейер». Сделка была оптовая, в одной партии живого товара вместе со мной были Лемюэл Айерс, дизайнер, и молодой танцовщик Юджин Лоринг, он первым в балете станцевал Билли Кида.

Одри сказала: «Будете получать двести пятьдесят».

— Двести пятьдесят в месяц! — воскликнул я с выпученными от такой перспективы глазами, но она уточнила: «Нет, двести пятьдесят в неделю». И тогда я понял, что тут заключен какой-то подвох, и был прав: подвохов оказалось несколько. Я должен был написать по ужасному роману сценарий, предназначенный для раскрутки некоей молодой особы, которой никакие тонкие кашемировые платья, плотно облегавшие ее фигуру, не помогли научиться играть — но она была близкой подружкой продюсера, нанявшего меня; уже вскоре мне сообщили, что мои диалоги выше разумения юной леди, хотя я всячески избегал сложных и длинных слов; а потом меня попросили написать сценарий для раскрутки совсем уже малолетней девочки, и я признал себя побежденным.

Но я узнал — и не мог в это поверить! — что у меня есть шесть месяцев, чтобы решить, продлевать контракт или нет.

Я купил подержанный мотороллер, невзирая на протесты моего нового друга, Кристофера Ишервуда, боявшегося за меня. С Крисом я познакомился вскоре после прибытия в Голливуд; у меня было к нему рекомендательное письмо от моего первого адвоката, Линкольна Кирстейна. Я нашел Кристофера в монастыре. Я пошел туда, постучал в ворота, ворота открылись, и я сказал: «Я хочу видеть Кристофера Ишервуда». Тот, кто отворил мне ворота, приложил палец к губам и сделал знак подождать; Кристофер вышел и сказал: «У нас время размышления». Потом добавил: «Входи и поразмышляй с нами». Я вошел и сел с ними. Оказалось, что я совсем не размышлял, а просто сидел. Думал, что мне не повезло так встретиться с человеком, которого я обожал. Потом уже, через некоторое время, он позвонил мне, и мы стали большими друзьями. Мы вместе ездили на пирс в Санта-Монику, поесть рыбы. Шла вторая мировая, и все было затемнено. Нас тянуло друг к другу почти чувственно, но чувство это не перешло в роман; вместо этого оно переросло в дружбу, постоянную дружбу, которых немало было в моей жизни, одну из самых важных для меня.

Вскоре после того, как я приехал в Калифорнию работать на кинофабрике компании «МГМ», я нашел себе идеальное жилье — двухкомнатную квартиру в Санта-Монике. Она находилась на Океанском Бульваре в большом деревянном доме, носившем имя «Палисады». Управляла им фантастическая женщина, наполовину цыганка, связанная узами брака с неприятным маленьким человечком, таявшим на глазах от рака. Она описана вместе со своим сердитым муженьком в одном из лучших моих рассказов — «Матрац у грядки с помидорами». То лето было таким же золотым, как прошлое лето в Риме.

Как я уже упоминал, меня вскоре освободили от работы над не устраивавшими меня проектами «МГМ», но зарплату мне платили все шесть месяцев.

Моя маленькая квартирка была совсем рядом с Горами Санта-Моника, вздымающимися над тихоокеанским пляжем, застроенным дворцами кинозвезд вроде Марион Дэвис.

К этому времени место мотороллера вполне разумно занял велосипед, и каждый вечер после ужина я на этом велосипеде ездил в Палисады, то есть Горы. Горами в Санта-Монике называется скалистый парк, засаженный королевскими пальмами вдоль длинной и извилистой каменной балюстрады; то тут, то там в нем разбросаны бухточки и укромные рощицы. В то лето побережье Калифорнии по ночам было затемнено на семь миль в глубь территории из-за опасения нападения японской авиации. В Горах было полно молодых военных — они кишели ими, я бы сказал — и когда я проезжал мимо кого-нибудь, привлекающего мой сластолюбивый взгляд, я разворачивал велосипед и присоединялся к нему, чтобы вместе насладиться духовным очарованием пейзажа.

Потом я чиркал спичкой, как бы прикуривая. Если в свете спички мое первое впечатление подтверждалось, я мимоходом сообщал, что у меня квартира всего в двух кварталах отсюда, и мое приглашение частенько принималось. Если и первый, и второй военный были не в моем вкусе, я искал третьего. Из них многие запомнились, особенно один моряк. Я бы и сам не поверил, но это записано в моем дневнике — я трахнул его семь раз за одну ночь.

Несколько раз в неделю я ездил в Голливуд, посмотреть какой-нибудь фильм. Возвращался автобусом, и прежде чем внутренний свет выключали, я намечал кого-нибудь, рядом с кем было пустое место; когда свет гасили, по правилам затемнения, я уже занимал это пустовавшее место. Уже через несколько мгновений моя правая нога как бы нечаянно прижималась к его левому колену. Если контакт допускался, я знал, что при возвращении в Санта-Монику мне не надо будет ехать в Горы.

Цыганка-владелица была прекрасно осведомлена о моих приключениях и подсмеивалась над ними с большим юмором. В конце концов она засунула своего хилого муженька в крохотную комнатенку с одним молодым боксером: сексуальная мораль — последнее, о чем она думала.

Рано утром каждый день я готовил себе очень крепкий черный кофе на комбинированной кухне-столовой, расположенной рядом со священной спальней. Хозяйка пила его вместе со мной. Она выписывала «The Daily Worker», и зачитывала мне статьи, одновременно весело обсуждая la Vie horizontale[26], как ее, так и мою. К счастью, коммунизм меня никогда не привлекал, так что ее любвеобильная натура не производила на меня никакого впечатления. Выпив вторую чашку кофе, я уходил и, как кочегар к топке, становился на свою утреннюю вахту. В те дни шести- и восьмичасовые вахты не были редкостью; по их окончанию я отправлялся на пирс на рыбный обед, потом — проведать мальчиков на Ракушечьем берегу, потом — на велосипеде в клуб, находящийся на полпути к Венеции, членом которого я был и в котором был большой плавательный бассейн.

Лучшего лета придумать было нельзя, особенно с такими друзьями, как Ишервуд, Лем Эйрс и Юджин Лоринг. А потом приехала еще и Марго Джонс — она ставила «Ты тронул меня!»[27] в «Пасадена-плейхауэ». Я часто ночевал у нее в Пасадене, в коттедже, где было всего две кровати, так что когда приехал еще и некий представительный издатель молодых поэтов, ему пришлось спать на диване.

Когда свет погасили, я подошел к дверям гостиной и пригласил его перейти на мою кровать — или разделить ее со мной; он отклонил эту честь с большим благородством.

Мне не всегда отказывали с таким благородством, я помню, как однажды вечером зашел в голливудский бар и уставился на привлекательного молодого моряка, а он в конце концов не вынес такого внимания. Он поставил свою кружку, подошел ко мне, пошатываясь, и сказал: «Сегодня я готов трахнуть и змею».

Я горд тем, что велел ему отправляться на охоту за змеями…

Добавлю еще пару замечаний о вчерашнем вечере, проведенном в ожидании времени, которое вынесет на поверхность моей «одичавшей» памяти что-нибудь более важное из моей жизни.

Я был приглашен одним офф-Бродвейским продюсером пообедать с ним на Фэйр-Айленде. Он готовит лучшие спагетти, какие я пробовал в Соединенных Штатах. И он предложил мне еще кое-какие развлечения, включая танцы мальчиков с мальчиками, я очень полюбил танцевать с мальчиками в те далекие дни лета 1945 года в Мехико, когда меня научили быть ведомым, и когда я был объявлен по этой причине королевой балов на tequila-dansants[28] по выходным — но об этом позднее.

Когда я уже готовился к загулу на всю ночь на Фэйр-Айленде, телефонный звонок напомнил, что я должен прослушать двух чрезвычайно одаренных молодых актеров — молодого человека и девушку лауреатов премии Кларенса Дервента — в роскошной квартире Питера Гленвилла.

Читали «Крик», и читали плохо, хотя актеры были талантливыми. И я, и мой агент Билли Барнс в конце концов пришли к единому мнению: эта пьеса никогда не пойдет ни на Бродвее, ни в Уэст-энде, если Феличе и Клэр не будут играть настоящие звезды, потому что неважно, насколько хорошо ее будут читать молодые и одаренные — если это будут не звезды, пьеса «не выдержит». Роль они могут играть прекрасно, но это еще не все. Почему? Частично потому, что в этой довольно длинной пьесе занято всего двое, и потому что Клэр заявляет своему брату Феличе. — «Это tour de force, ловкий трюк, упражнение для двух звезд, а не настоящая пьеса». Как видите, и мне приходится быть честным по отношению к своему делу, даже теперь, когда с годами эта честность приносит только боль.

И все же я не отчаиваюсь. Гленвилл восстановил много материала, изобретательно вырезанного мною во время коротких чикагских гастролей. Теперь мне придется вырезать их еще раз, хочет этого Питер или нет.

5

Не уверен, знала ли листва, укрывшись золотой пелериной, что она участвует в репетициях «Стеклянного зверинца». Не знали этого и остальные участники репетиций. Дело в том, что все, кроме Лоретты Тейлор, были в панике; точнее, все, кроме нее и Джулии Хейдон, которая никогда не бывала ни в каком другом состоянии, кроме экстаза — по крайней мере, я в другом состоянии ее не видел.

Пьесу ставил Эдди Даулинг, одновременно игравший Тома, а помогала ему ныне покойная Марго Джонс. Деньги на постановку давал таинственный субъект по имени Луис Зингер, владелец сети доходных ночлежек. Свои инвестиции в постановку он не считал очень серьезными — по сравнению с ночлежками они были действительно мизерными — но когда он попал на репетицию, а это было всего один раз, его чуть не хватил апоплексический удар от того, что он услышал и увидел в репетиционном зале.

Казалось, что Лоретта Тейлор не может выучить роль Аманды Уингфилд, ни единой строчки, а те, что выучила, она произносила с южным акцентом, с которым говорили служанки в давно прошедшие времена. То, как она смотрела широко раскрытыми глазами на прочих исполнителей, казалось признаком сумасшествия, как, впрочем, и экзальтированность дорогой Джулии, игравшей Лауру.

Я сидел в уголочке, прикидывая, какая лакейская работа ждет меня еще, как вдруг кто-то закричал. Это был таинственный мистер Зингер. «Эдди, Эдди, во что ты меня втянул!»

По всей видимости, он решил, что все, что он увидел — шутка, сыгранная для него Эдди Даулингом.

Конечно, этот вопль отчаяния ненадолго прервал репетиции. Но он ни в малейшей степени не испугал Лоретту и ни капельки не удивил меня.

Мы с Лореттой и Марго отправились пораньше пообедать где-нибудь неподалеку, и нас с Марго поразила веселость Лоретты. Еще никогда она не была в столь хорошем настроении, хотя я и не помню, чтобы какие-либо обстоятельства наводили на нее грусть. Просто Лоретта знала, что ей незачем выкладываться до премьеры, и смотрела на других, наблюдала и ждала. Но тогда мы этого не знали, я считал, что она не выучила свою роль, да и все так считали. (Даулинг говорил: «Бедняжка, какая бедняжка. Мозги совсем не варят. Не может запомнить ни строчки».)

Джулия была без ума от покойного ныне Джорджа Джина Натана, и мистер Натан, которому нравилось ее обожание, принял близко к сердцу дела «Зверинца», и в тот вечер они объединились с Эдди и сочинили вдвоем пьяную сцену для Тома, которая должна была стать, по их замыслу, единственным спасением спектакля. В сцене были задействованы красно-бело-синяя фляжка, песня для Эдди — «Мой меланхоличный беби» — и прочее в том же духе.

Эта «пьяная сцена», очевидно, написанная именно в этом состоянии, была выдана мне, как fait accompli[29] на следующее утро, когда я был замучен репетициями.

Я сказал себе: «Это конец всему».

Потом тайком встретился с Марго. Она разделила мое мнение по поводу пьяной сцены. Более того, она заявила, что собирается выступить против уже переставшего быть таинственным мистера Зингера и бедняжки Эдди, а она умела это делать — недаром ее прозвище было «Техасский торнадо».

Как обычно в таких случаях, был достигнут компромисс. Я обещал, что пьяная сцена будет, но соавторов я не потерплю.

Я написал ее, и она есть во всех текстах, но думаю, что она все-таки вредит пьесе.

Через пару дней мы пригласили состав, игравший «Крылатую победу» прийти и посмотреть прогон, тогда-то мы и узнали, что такое Лоретта. Она помнила все слова, и не только свои. Она вставляла в пьесу строчки, которые уже были вырезаны — просто потому, что они были ее. Она была великой, великой актрисой. Таких больше нет. Морин Степлтон довольно близка к этому уровню, и Анна Маньяни была такой же. Можно вспомнить еще одну великую постановку в Европе — «Сладкоголосую птицу» с Эдвиж Фейер, великой французской актрисой, прошедшей школу «Комеди Франсез» — она была лучше, чем Джеральдина Пейдж.

Фейер, Анна Маньяни и Лоретта Тейлор — три великие исполнительницы моих пьес. Среди исполнителей вне всякого сравнения — Марлон Брандо. Я считаю его величайшим из ныне живущих актеров; думаю, что он более велик, чем Оливье. Я с неохотой пошел смотреть «Последнее танго в Париже» — мне говорили, что это порнография. Это не порнография, это лучшая роль Брандо, которую я видел. Пол Ньюмен тоже великолепен. Он входит в роль очень медленно, но когда овладевает ею, играет превосходно.

Ну все; ясно, что эта «вещица» зациклилась на превратностях моих голодных и зеленых лет начинающего писателя. Надеюсь, что для меня все-таки не характерно опускать все счастливые моменты. Я — в действительности — не мизантроп и не нытик: Я больше похож на клоуна, вечного комедианта. Мой юмор иногда может быть черным, но это — юмор. Эту мою черту постоянно эксплуатируют (в мою пользу или против меня, я еще не понял) многочисленные интервьюеры в течение вот уже двенадцати лет. Может, слово «эксплуатируют» справедливо и не во всех случаях. Подозреваю, что когда меня интервьюируют, я инстинктивно начинаю выпендриваться и вести себя возмутительно, лишь бы «материал» был интересным. Зачем? Наверное, мне надо лишний раз убедить мир, что я все еще существую, и сделать этот факт предметом интереса и развлечения для публики.

Однажды я познакомился с импозантным профессором Гарварда, фамилия которого была Ланир. Когда я упомянул, что являюсь прямым потомков первых Ланиров в Штатах, от которых происходят все Ланиры страны, он холодно взглянул на меня и одной прекрасной фразой щелкнул меня по носу: «На фамильном древе Ланиров есть ветви прекрасные, а есть ужасные».

Не возражаю, когда меня красиво щелкают по носу.

«Зверинец» я закончил в дортуаре юридического отделения Гарварда, в комнате одного дикого мальчика, которого встретил в Провинстауне летом 1944 года. Мальчик был одним из первых «битников» — я хочу сказать, что он был битником еще до того, как они вообще появились на свет; этот очень красивый неуклюжий парень с темными волосами и светлыми глазами заикался. Когда он появился в Провинстауне, про него говорили, что он «натурал». Однако мне удалось затащить его к себе как-то вечером — он не вписался в круг, но проявил теплую щенячью игривость. Лето уже подходило к концу, а я все никак не мог завершить последний вариант «Зверинца», и, соответственно, не мог вернуться на Манхэттен. А у этого парня, Билла, было много приятелей в Гарварде, и все они были шизанутые в той или иной степени. Один из них пытался вскрыть себе вены за несколько дней до моего приезда — я помню, что эта попытка моментально сделала его знаменитостью, и помню, с какой скромной гордостью он демонстрировал шрамы, когда с запястья сняли повязку.

Билл был Томом[30], только подсматривающим — таковы были его сексуальные наклонности — или сексуальная практика, если вам так больше нравится — во времена нашего знакомства. Это было забавно. У него была карта Кембриджа[31], где крестиками были помечены месторасположения всех окон, за которыми могли разыгрываться волнующие его зрелища. Он начинал свой тщательно спланированный тур сразу после полуночи и возвращался, окончательно выдохшийся, около двух ночи — иногда с восторженными рассказами об интимных моментах, которые ему удалось подсмотреть через эти счастливые окна.

Мне кажется, через год или два Билл стал захаживать ко мне в номера разных нью-йоркских отелей — до того, как у меня появилась квартира на Манхэттене, а может быть, и после — в это время с сексуальной ориентацией у Билла все уже было ясно, и он был очень часто пьян, сильно пьян, то есть буйно, и он хорошо «давал».

Умер он ужасно. Высунулся из поезда подземки в Нью-Йорке, очень далеко — он был пьян — чтобы попрощаться с друзьями, оставшимися на платформе, а поезд тронулся. Колонной на станции ему отрезало голову.

На бродвейской премьере «Зверинца» исполнителей все вызывали и вызывали кланяться, и в конце концов они попытались и меня вытащить на сцену. Я сидел в четвертом ряду, кто-то протянул мне руку, и я поднялся на сцену. Я почувствовал себя смущенным; мне кажется, никакого триумфа вовсе не испытывал. По-моему, писать — это постоянно гнаться за неуловимой добычей, поймать которую не удается.

В одном из эссе, которое было напечатано вместе с «Кошкой на раскаленной крыше», я очень честно рассказывал, к чему стремлюсь, когда пишу, что мне хочется выразить. Эта цель — уловить постоянно ускользающую сущность существования. Когда мне это удается, тогда я считаю, что чего-то достиг, но таких случаев очень мало по сравнению с числом попыток этого добиться. Я не чувствую себя состоявшимся художником. А когда я писал «Зверинец», то не знал, что ловил — я согласен с Бруксом Аткинсоном, что авторский голос — не на пользу пьесе. Мне кажется, он был лишним с самого начала. Слава Богу, в телевизионной версии 1973 года авторский голос «вырезали». Его было слишком много. И пьеса вполне держалась и без него.

Может быть, я — простая машинка, печатная машинка. Заведенная печатная машинка, заведенный писатель. Но это — моя жизнь, а то, что в этих «Мемуарах» — только отдаленная периферия того, что является моей настоящей жизнью, потому что моя настоящая жизнь — это работа.

Мама приехала в Чикаго на премьеру «Зверинца» в конце декабря 1944 года. Я не помню точной ее реакции на спектакль, но в целом ей понравилось — мама очень была озабочена, что мой успех все откладывается. Помню, как она пришла за кулисы после спектакля и высказала слова благодарности Лоретте.

— Ну, миссис Уильямс, — сказала Лоретта, быстренько рассмотрев ее в зеркало своей грим-уборной, — как вы себе понравились?

— Себе? — совершенно невинно произнесла мама.

Лоретта была очень добра — в отличие от большинства людей театра, населенного практически одними дикими животными, но даже она, ирландка, не могла пройти мимо возможности поехидничать.

— Вы заметили, что я вынуждена носить челку? Дело в том, что по роли я должна играть дурочку, а у меня высокий умный лоб.

Миссис Эдвина опять не поймалась. Она пропустила это мимо ушей, не поведя даже бровью. Наверное, она была оглушена почти сверхъестественной игрой Лоретты на сцене.

По ходу своей «вещицы» мне много придется писать о миссис Эдвине. Но сейчас я только скажу, что она была — леди, и сейчас, когда ей восемьдесят пять или девяносто — она осталась леди. Моя дорогая подруга, Марион Ваккаро, как-то сказала мне о моей сестре: «Роза — леди, но твоя мать что-то упустила». Я до сих пор не понимаю, что именно она хотела сказать. Думаю, она чувствовала, что миссис Эдвина была не такой чуткой по отношению к Розе, какой могла бы быть, но мне кажется, что мать всегда делала только то, что считала нужным, и с этой точки зрения оценивала свои поступки, которые иногда приводили к фатальным последствиям.

На чикагской премьере никто не мог понять, как оценить «Зверинец», спектакль оказался совершенно новым для театра, хотя Лоретта сыграла невероятно блистательно, и все это видели. Но «все» — это все, и большинство отправилось по домам к своим обычным делам. Театральному критику из чикагской «Tribune», замечательной Клаудии Кассиди, потребовалось немало времени и усилий, чтобы внушить им, что то, что они видели — совсем не рядовой спектакль.

Она говорила, что Лоретту можно сравнивать только с Дузе.

Постепенно «Зверинец» приобрел потрясающий успех — и это, по-моему, заслуга именно Лоретты. Она, как я уже много раз говорил, была блестящей исполнительницей, я до сих пор считаю ее величайшей представительницей своей профессии. После ее смерти я написал некролог, в котором назвал нашей невосполнимой потерей то, что спектакли Лоретты не были сохранены на экране. Это можно сказать и о Дузе, и о Бернар — ее ведь можно сравнивать только с ними.

Я написал, что в жизни бывают знаки чего-то, что лежит за пределами плоти и смертности. Мне кажется, такие озарения нисходят на многих во время молитв, но я точно так же ясно чувствовал их в работе людей искусства, и яснее всего — в творчестве Лоретты. Ее искусство излучало нечто, что можно сравнить только с озарением от величайших поэтических строк — как будто воздух вокруг внезапно заливает свет из какого-то кристально чистого пространства.

В отношениях с актерами я всегда был робок и застенчив, отчего между нами возникал почти непреодолимый барьер. В случае с Лореттой Тейлор я не могу сказать, что преодолел робость и благоговейный страх, возникшие с самого начала — но она просто не позволила им встать между нами. Великое тепло ее сердца растопило их, и мы стали близкими друзьями. Боюсь, что это одна из очень немногих дружб, что возникли у меня с актерами. Я сказал — когда она умерла — что вся карьера театрального писателя оправдывается, если удается создать одну хорошую роль для великой актрисы. Создание роли Аманды Уингфилд для Лоретты Тейлор — достаточная для меня награда за все мои усилия в прошлом и в будущем.

Почти сразу после начала репетиций «Стеклянного зверинца» я начал писать пьесу, сначала называвшуюся «Кресло Бланш в лунном свете». Но той зимой, в уходящем 1944 году, в Чикаго мне удалось написать только одну сцену. В этой сцене Бланш была в некоем жарком и душном южном городе, сидела одна в кресле в потоке лунного света, падавшего на нее из окна, и ждала поклонника, который так и не появлялся. Я бросил эту работу, потому что почувствовал себя мистическим образом подавленным и ослабевшим, а известно, как тяжело работать в таком состоянии. Я решил больше не пить черный кофе и не работать в течение нескольких месяцев, и действительно выполнял этот свой обет. В те дни воля у меня была крепка, не то что сейчас. Счастливое было время тогда в Чикаго.

Мы много веселились с Тони Россом, ныне покойным, исполнителем роли Гостя в «Зверинце». Лоретта любила нас обоих и называла Большой Бам и Маленький Бам. Мы с ним почти каждый вечер куда-нибудь отправлялись, как только кончался спектакль. Мы даже курсировали вместе. Мне везло больше, чем Тони, потому что он напивался, а пьяным лучше не курсировать — ни в Чикаго, ни где-нибудь еще. Пьяный он был очень дружелюбным, но что-то в нем было надломлено, и та тонкая игра, которую он выдавал каждый вечер, была выдающимся достижением для человека, внутри которого было столько муки.

Примерно в то же время я начал искать более постоянных — относительно более постоянных — отношений с молодыми людьми. Я надеялся, что мне удастся наладить их с одним молодым ирландцем, выходившим в маленькой роли в «Крылатой победе», шедшей тогда в Чикаго, в том же самом здании, что и «Зверинец». Я не привожу его имени, конечно, но он был необыкновенно красив и необыкновенно одарен — вне сцены. Я жил в чикагской Петле, в отеле «Шерман», и этот молодой ирландец проводил там со мной все ночи в моем маленьком номере, и соловьи тогда пели и пели. Я помню, как однажды утром мы ввалились к Тони, приходившему в себя после очередного грандиозного возлияния, и это было ошибкой, потому что Тони, хотя и любил меня, совершенно расстроился при виде моего молодого товарища. У него и так всегда тряслись руки, и он обильно потел, но в то утро, увидев моего спутника, просто выпал в осадок.

Но потом «Крылатая победа» покинула город, ирландец вместе с нею, и я нашел студента Иллинойского университета, высокого блондина, плававшего вместе со мною в чикагской АМХ, а ночи проводившего в моем маленьком номере в отеле «Шерман», и соловьи продолжали петь, надрываясь.

Прошу меня извинить, что такая большая часть моей «вещицы» посвящена любовным похождениям, но я поздно начал, а когда все-таки начал, то пустился во все тяжкие.

Где-то в конце прошлой зимы мне позвонила Барбара Бэксли, мой друг и блестящая исполнительница ролей в двух моих пьесах, и сказала, что Уильям Индж, с которым у нее когда-то был нежный «роман», и которому она была, наверное, ближе, чем кто-либо другой, за исключением членов его семьи, находится в отчаянном положении.

У Барбары остались к нему те же серьезные чувства, что были и прежде.

— Он дошел до ручки, — сказала она мне своим задушевным голосом. — Он весь день накачивается успокоительными средствами, приходит в себя, только чтобы выпить — и снова принимает успокоительное.

— Он прямым ходом идет к самоубийству, что-то надо предпринимать.

— Но что? Он на пару дней ложится в больницу, а потом снова сбегает оттуда.

— Его сестра с ним?

— Да, Элен с ним, и она в отчаянии.

— Скажи ей, чтобы она сама все у него отобрала и ничего ему не давала, пока кризис не пройдет.

— Позвони ей сам, Тенн.

— Я не знаком с ней, Барбара.

— Представься по телефону и посоветуй ей это, пока еще не поздно. Я пыталась, но она в панике, и совсем потеряла голову.

Барбара дала мне калифорнийский номер. Прежде чем набрать его, я связался с Морин Степлтон, чтобы посоветоваться с ней, стоит ли звонить сестре Билла.

Морин тоже расстроилась. Сама пережив нервный кризис, она могла понять Билла и его сестру.

Потом я позвонил в Голливуд, мне ответила сестра Билла, миссис Элен Коннелл. Я представился ей, она понизила голос до шепота, сказав, что никогда не знает, слышит Билл звонки или нет. Она изложила мне дополнительные детали создавшегося положения. Он уже дошел, сказала она мне, до падений — два дня назад он упал в душе и сильно поранил голову, так что ей пришлось помогать ему добираться до постели. Под матрацем, добавила она, у него спрятаны очень сильные успокоительные таблетки, он принимает их до семи штук за ночь, и она подтвердила сообщение Барбары, что Билл приходит в себя, только чтобы выпить, и что обычно соглашается лечь в больницу, но удирает оттуда через пару дней.

Я немало знаю о Билле — мы с ним очень много сотрудничали — и поэтому понимаю, что он принадлежит к типу алкоголиков, которым нельзя давать ни единой рюмки, знаю, что он выдержал очень смелое и успешное сражение за свое выздоровление, был членом Ассоциации Анонимных Алкоголиков, страдал тяжелой формой клаустрофобии, из-за чего и не мог пробыть в больнице дольше двух дней.

Я посоветовал миссис Коннелл как его ближайшей родственнице отвезти его в самую лучшую психиатрическую клинику, например, в лечебницу Меннингера в его родном Канзасе, убедиться, что у него там хорошая и просторная палата и понаблюдать, чтобы он оставался там до тех пор, пока не встанет на ноги.

Она внезапно заторопилась, прошептав, что слышит, как он бродит по дому, и что он не переносит телефонных разговоров. Потом она уверила меня, что последует моему совету.

Я был занят репетициями самой сложной из написанных мною пьес, больше ей не звонил и ничего не слышал о них.

Два дня назад я открыл римскую газету «Daily American» и увидел фотографию измученного лица Билла, а под ней — сообщение, что он покончил жизнь самоубийством.

Я познакомился с Биллом Инджем в декабре 1944 года, когда ненадолго вернулся домой в Сент-Луис. В это время он писал для (ныне покойной) «Star-Times» театральную критику интервью, выступал, по-моему, и как музыкальный критик.

Это было во время чикагской постановки «Зверинца», и Билл приехал в наш пригород, чтобы взять у меня интервью. На него произвела «ошеломляющее» впечатление моя стремительная карьера драматурга. Дома мне было очень одиноко: все друзья уже разъехались кто куда. Я сказал об этом Биллу, и он очень сердечно пригласил меня к себе домой — его квартира была у реки. Он собрал своих друзей. Через несколько дней мы вместе были на концерте сент-луисского симфонического оркестра. Только благодаря Биллу я могу с удовольствием вспоминать мое пребывание дома.

Когда я вернулся в Чикаго к своему «Зверинцу», Билл ненадолго приезжал туда, чтобы написать о спектакле, и, мне кажется, был искренне очарован и пьесой, и сказочной Лореттой в ее последнем и самом великом спектакле.

Еще через год или два я снова был в Сент-Луисе, и мы снова встретились. Он уже не был журналистом, а преподавал английский в университете Вашингтона недалеко от нас и жил в белом деревянном доме в неовикторианском стиле, который должен был напоминать ему, наверное, его родной Канзас. В этом доме однажды вечером он прочитал свою пьесу «Вернись, малютка Шеба». Он читал ее мне красивым спокойным и выразительным голосом, я был очень тронут пьесой, немедленно послал телеграмму Одри Вуд с сообщением о ней и поторопил его послать ей экземпляр.

Она сразу заинтересовалась, и Билл стал ее клиентом.

Во время репетиций именно этой пьесы — в ней играли такие звезды, как Ширли Бут и покойный ныне Сидни Блэкмер — у Билла случился его первый нервный кризис. Напряжение было слишком сильно для него, и он снимал его обильными возлияниями. Легендарный Пол Бигелоу взял его под свою опеку и положил в больницу — мне кажется, Билл даже не присутствовал на премьере собственной пьесы.

И Билл, и его работа были пронизаны светом гуманности в самом лучшем смысле этого слова. В каждой его пьесе присутствует темная сцена, и эта сцена всегда самая мощная; но он любил своих героев, писал их, чутким ухом улавливая нюансы их речи, смотрел на них, невзирая на все их сложности, с нежностью, как родители смотрят на своих страдающих детей — и у них, как правило, все хорошо кончалось.

Личность Билла была — и осталась — тайной. Даже когда переехал в Нью-Йорк, а может, и раньше, он с большим трудом открывался людям, особенно на всяких общественных мероприятиях. Он был склонен к тихой угрюмости; на его лице всегда лежал отпечаток скрытых страданий; ни на одной вечеринке он не оставался больше чем на полчаса — потом спокойно заявлял: «Мне лучше уйти».

Потому что другие могли пить, а он нет? Или из-за скромности, непонятной никому, кроме Барбары Бэксли, Элиа Казана и миссис Вуд, или от одиночества, одиночества, глубоко пустившего корни в его жизнь, несмотря на долгие годы психоанализа, заслуженную славу и успех?

Его скромность никогда не была неловкой — он обладал истинным благородством и безупречным вкусом, так редко встречающимися в людях «средней Америки» в его квартире на Ист-ривер висели картины художников «с именами», но отражали они его собственный вкус. В интервью с ним вы не встретите ни следа вульгарности — они несколько безличные, но очень умные и скромные.

«Зверинец» шел в Чикаго до середины марта, и еще до того, как он отправился в Нью-Йорк, многие театральные люди приезжали посмотреть спектакль и Лоретту, так что, еще не открывшись в Нью-Йорке, спектакль стал там легендой.

Никто почти не сомневался, что о нем будут писать хорошо все, кроме источника моих бед — критика Джорджа Джина Натана, который заявил, что тут вообще не о чем писать, разве только о Лоретте — и то я не уверен, что его чувства к Лоретте были искренними, поскольку он в честь нью-йоркской премьеры послал ей в подарок бутылку виски.

Лоретта могла пить, могла не пить, мне это было все равно, но она ответила Натану таким вот благодарственным письмом: «Спасибо за вотум доверия».

Слава Богу, той весной она была счастлива и не осознавала, что умирает.

— Я витаю в облаках, — сказала она в одном из интервью.

Она играла этот спектакль полтора года, пожертвовав и личными удобствами, и здоровьем; ей удалось это благодаря героическому упорству, столь же величественному, как и все ее искусство. Умерла она в декабре 1946 года.

Я был в доме Дика Орма на Сент-Питер-стрит в Новом Орлеане, в квартире на втором этаже. Я утром работал, когда Дик закричал мне снизу: «Теннесси, по радио только что передали, что Лоретта Тейлор умерла».

Ответить я не смог.

Через какое-то время он прокричал свою ужасающую фразу: «Я знал, что ты будешь разочарован».

6

Я уже говорил, что после успеха «Зверинца» впал в глубокую депрессию, по всей видимости, потому, что никогда не верил, что все устоит, удержится. Не думал, что мой успех будет развиваться. Я был убежден, что немедленно после успеха должен наступить провал. Так много сил было затрачено, чтобы добиться успеха, что когда мне это удалось и на мой спектакль было совершенно невозможно достать билеты, я не почувствовал даже удовлетворения.

Помню вечер в своем номере в «Алгонквине». Со мной были Одри Вуд, Билл Либлинг, мама, а я чувствовал себя таким усталым, что не мог встать с дивана. Внезапно меня стало тошнить, и я помчался в ванную — меня рвало.

Мама сказала: «Том, тебе надо отдохнуть, поедем домой, хоть ненадолго».

Но не дома было мое сердце. Я решил съездить в Мексику, где мне было так хорошо летом 1940 года. Я поехал туда через Даллас, где мой дорогой друг Марго Джонс, ныне тоже покойная, в своем театре ставила первый вариант пьесы «Лето и дым». Спектакль мне показался ужасающим. Но я любил Марго и сделал вид, что мне понравилось. Вскоре я поездом отправился в Мехико, проехал через горы Сиерра-Мадре, удивительно чарующие в те дни, и поселился в филиале громадного отеля «Реформа».

Сначала я чувствовал себя одиноким. Но вскоре встретил Леонарда Бернстайна, отнесшегося ко мне по-дружески; потом познакомился с одним богатым мужчиной, который устраивал по субботам в своей квартире исключительно мужские вечеринки, и больше мне не было одиноко. На вечеринках в основном танцевали, и там я научился быть ведомым. У мексиканцев, видите ли, комплекс «мачо», а я был низковат, чтобы вести самому, поэтому быстро научился быть ведомым. То было счастливое время, но я никогда не был полигамным — если была возможность — и был счастлив познакомиться на столичном бульваре с юным студентом, частично индейцем, с потрясающе красивыми фигурой и душой. Прогуливаясь, я услышал за спиной шаги, очень близко от меня, обернулся и увидел этого прекрасного мальчика. Вдоль Эль Пассо стояли каменные скамейки, парень остановился и сел рядом со мной. Я ни слова не знал по-испански, он мало что понимал по-английски, но эту ночь мы провели в моем номере в филиале отеля «Реформа», маленьком отельчике «Линкольн», в котором постояльцам не возбранялось приводить к себе гостей.

Из-за высоты, на которой расположен Мехико, я был чрезмерно возбужден, много писал — среди прочего рассказ «Однорукий» и еще кое-что о Бланш — и был вполне счастлив со своим студентом. Мне никогда не нравились волосатые тела, а у него, наполовину индейца, была очень чистая кожа, и если бы я не был таким неустанным — кто знает, что было бы?

Когда молод и в жизни было много любви, она остается в прошлом, даже если стремишься к удобству длительных отношений.

Помню, как автобусом я ездил в Куэрнаваку и остановился там в большом отеле с бассейном, но, поплавав и погуляв по городу, испытал к нему чувство глубокого отвращения, настолько сильное, что едва вернувшись в отель, поинтересовался, когда будет следующий автобус в Мехико. Когда мне сказали, что до утра не будет ничего, я совершил первую выходку такого рода в моей жизни — нанял такси, чтобы вернуться. Помню сладостный и прохладный, напоенный ароматом соснового леса воздух, врывавшийся в опущенные стекла такси, скорость, с которой мы мчались, и как мне хотелось поскорее встретиться со своим полуиндейцем и с вечерними субботними танцами.

До сих пор считаю, что открытые равнины Мексики — самое красивое, что я видел в мире, а повидал я многое.

Маленький анекдот, без всякой связи:

Однажды парочка очень декадентских американских проститутов пригласила меня и Бернстайна на обед. Бернстайн повел себя с ними очень жестко, и меня ошеломил способ, которым он оскорбил их.

— Когда придет революция, вас поставят к стенке и расстреляют.

Бернстайна давно уже обвиняют в «радикальном шике» или в чем-то подобном. Но вспоминая тот обед, я понимаю, что он не больше революционер, чем я, только меня не интересуют расстрелы элегантных проститутов и кого бы то ни было еще, меня интересует поиск новой социальной системы — конечно, не коммунистической, но, может быть, в чем-то социалистической.

Когда лето прошло, я вернулся в Нью-Йорк, где шли репетиции моего совместного труда с Дональдом Уиндэмом, пьесы под названием «Ты тронул меня!» по мотивам рассказа моего идола — Д. Г. Лоуренса. Его вдова передала нам право на инсценировку еще за несколько лет до этого.

Чувствую, что немного устал, и возвращаюсь в постель — в мой дом на Дюмэн-стрит во Французском квартале Нового Орлеана.

Я работаю против времени, и от этого не убежишь никуда; нельзя игнорировать так быстро мчащееся время.

Я мог бы сейчас принять какую-нибудь героическую позу, но это было бы чем-то вроде самоудовлетворения, которое я презираю, родственного жалости к себе — отвратительного, на мой взгляд, качества. Мое отношение к себе никогда не было жалостью, и слава Богу. У меня — цитируя Леону Доусон из «Предупреждения малым кораблям» — есть гордость, а если у человека, пусть даже такого, как ищущая любви Леона, есть гордость, он никогда не опустится до унизительного чувства жалости к себе.

Кстати, об унизительных чувствах — сегодня утром некая телевизионная компания, включая комментатора и всю съемочную команду, прибыла ко мне на Дюмэн-стрит и расположилась в патио[32] чтобы взять у меня интервью. На сей раз это оказалось немецкое телевидение. Комментатор был из Гамбурга — одно из моих любимых мест отдыха в неустанные пятидесятые. Команду возглавляла — с вагнеровским напором — очень высокая немка по имени Ингрид. Комментатор уселся под раскидистым банановым деревом, оно защищало его от дождя, а я сидел на открытом месте и промок до нитки, отвечая на их неопасные вопросы и делая вид, что совершенно не понимаю причину их приезда ко мне — а она, естественно, заключается в их желании снять знаменитого американского драматурга, гомосексуалиста, собственная кончина которого сделается предметом внимания всех масс-медиа. Вы ведь знаете, как люди относятся ко всему этому. Если не знаете, могу сказать. Им нравится. От этого кровь у них начинает бежать быстрее. И они чувствуют себя бессмертными.

Такова человеческая природа, но я не собираюсь и дальше играть для этих телевизионных визитеров, если только они не начнут задавать более интересные вопросы.

Всего несколько недель назад, когда я жил в своем ново-орлеанском доме, туда прислала комментатора и съемочную группу Канадская радиовещательная компания. Фактически — по той же причине: снять знаменитого режиссера, наркомана и все такое прочее. Комментатором был Гарри Раски, и мы с Гарри прекрасно сработались, несмотря на то, что не обнаружились никакие прямые аллюзии на его отношение к объекту съемок. В тот день я чувствовал себя не лучше, чем сегодня, было ужасно жарко, мы должны были во время интервью ходить по улицам Нового Орлеана, и я промок до нитки — уже от пота, а не от дождя. Но то был Гарри. Он под защитой бананового дерева не сидел.

А до этого — прошлой весной в Ки-Уэсте — была еще австрийская компания. Они были очень милы, мне даже не пришлось покидать окрестностей моего бассейна. Там была Виола Вейдт. Будучи дочерью покойного Конрада Вейдта, она идеально говорила по-немецки. Они хотели, чтоб и я что-нибудь сказал по-немецки (все-таки я на одну четверть немец), но я мало что знаю на этом языке, разве только «auf Wiedersehen», а пора прощаться еще не подоспела, и тут Виола прошептала мне: «Скажите Ficken ist gesund». Это означает: «Трахаться полезно». Когда я сказал им это, они были очень довольны — чего-то в этом роде они и ждали. Они сказали, что в Австрии этого не покажут, но если шоу пройдет в Германии, то эта ремарка останется.

Вчерашний комментатор из Гамбурга был очень смущен, когда я отбросил заранее подготовленные вопросы, чтобы поговорить о жестокости американского вторжения во Вьетнам, о полном отсутствии честности у Никсона, о моральных обязательствах и о том, насколько меня тронуло дело сенатора Макговерна.

О телевизионных шоу. В шестидесятые годы я жил в высоченном жилом доме по соседству с небоскребом «Дакота» на Западной семьдесят второй улице в Нью-Йорке. Я принимал в это время наркотики, довольно много — и забыл, проснувшись однажды утром, что накануне согласился, хотя и не вполне добровольно, на просьбу телекомментатора Майка Уоллеса именно этим утром дать ему интервью на моей квартире.

Когда шатаясь, в одних трусах, я вышел из спальни с огромной кроватью, то попал в сияние телевизионных камер, установленных в большой гостиной моей квартиры на тридцать третьем этаже. Вся команда, во главе с Майком Уоллесом, моим старым другом, уставилась на меня со смесью досады, ужаса и еще Бог знает чего. Я бросился на пол лицом вниз. Такая у меня была привычка в те годы. Меня подняли. Надели на меня халат. И Майк Уоллес начал задавать мне вопросы, не помню, какие. Помню только, что я сидел там в полной тишине, и что примерно через пятнадцать минут Майк грустно повернулся к своей команде и сказал: «Упаковываемся, тут нам ничего не светит».

Ранняя осень 1946-го, постановка «Ты тронул меня!» режиссера Гатри Мак-Клинтика, прекрасный состав исполнителей, и — ничего хорошего. Среди исполнителей был молодой Монти Клифт, в то время — самый многообещающий актер на Бродвее — это было года за два до стремительного пришествия Брандо, послужившего, подозреваю, главной причиной долгого и страшного краха дружищи Монти. Я не заглядывал в пьесу «Ты тронул меня!» с 1946 года, и, насколько мне известно, ее никогда не ставили с тех пор к сожалению, так как в ней было несколько и смешных, и трогательных сцен. Удивительный старый характерный актер с бульдожьим лицом — Эдмунд Гвенн — рассказывал очень смешную историю — в пьесе — о своей любовной истории с дельфинихой. В спектакле играл ирландский актер — примерно такого же закваса — Нил Фицджеральд в роли пастора, и была веселая сцена, когда он предлагал жениться владелице гончарной мастерской, старой деве.

После премьеры занавес закрылся под жидкие аплодисменты; у служебного входа театра нас ждала маленькая Одри Вуд Либлинг. Когда мы с моим соавтором, вконец павшим духом Уиндэмом, друг за дружкой вышли из театра, она сказала нам шепотом, скривив губы: «Отзывы разные». И была права, отзывы были разными.

В те времена, впрочем, пьеса могла идти в течение нескольких месяцев и с разными отзывами, и мне помнится, что «Ты тронул меня!» играли весь сезон.

В 1939 году Гарольд Виная, издатель «Voices», познакомил меня с двумя любовниками. Он жил в отеле «Уинслоу» на Мэдисон, у него был небольшой номер с двуспальной кроватью, а пригласил он меня, поскольку опубликовал несколько моих стихотворений.

Приглашение было сделано с целью познакомить меня с парой «очаровательных мальчиков из Джорджии», живших на Пятьдесят второй улице в условиях, близких к настоящему голоду.

Предложение мне понравилось, и мы пошли на Западную пятьдесят вторую, в квартал, который тогда назывался «сковородкой». Дом на уровне первого этажа выглядел ужасно, у мальчиков была скудно обставленная квартира на втором этаже, без лифта.

Не успел я увидеть одного из них — с большими мечтательными глазами и гибкой фигурой — как сказал себе: «Беби, этот — для тебя».

Мы начали танцевать под оркестр, который играл прямо под их квартирой, и еще до того, как я встал с ним рядом как бы для танца, я начал целовать его и прижиматься бедрами к его бедрам.

Его товарищ сидел в уголочке, угрожающе насупившись. Молодой человек — чероки или чокто по крови — разбил нашу пару и начал танцевать со мной; он сказал мне, что я должен немедленно позабыть о своих намерениях по отношению к «мечтательным глазам», потому что его друг предельно, опасно ревнив.

Я не понимал тогда карусельной природы гомосексуальных привязанностей. Как честный благородный человек, я немедленно переключился на индейца.

Вечеринка расстроилась, и индеец предложил мне проводить меня до общежития АМХ.

— Спасибо, я новичок в городе, и плохо ориентируюсь.

Я постарался позабыть «мечтательные глаза», и мы стали близкими друзьями. Мы вместе курсировали, чаще всего в окрестностях Таймс-сквер. Как-то ночью к нам подошли двое моряков, невдалеке от «Кросс-роуд Инн». Так случилось, что мой друг снял номер в отеле «Клеридж», потому что художник, с которым он жил вместе, пригласил к себе на ночь гостя.

Эту ночь мне не забыть, и совсем не по романтическим причинам. Мне показалось подозрительным и не очень привлекательным, когда морячки настояли, чтобы мы заходили отдельно — сначала я с другом, а потом они.

Я далеко не поклонник брутального секса. Когда с ним было покончено, моряки внезапно вырвали из стены телефонный провод, меня поставили к стене, а друга начали избивать, выбив ему несколько зубов. Потом к стене поставили его — угрожая ножом — а бить начали меня.

Верхним зубом мне насквозь пробило нижнюю губу.

Насилие и ужас лишили меня чувств. Мой друг отвел меня в АМХ, но я был в бреду, ничего не соображал.

В АМХ терпеливый молодой врач зашил мне губу.

Этот случай надолго прекратил наше совместное курсирование по Таймс-сквер. И не было ли самым привлекательным в нем то, что мы были с ним, с ним вдвоем?

Я никогда не отрекусь от любви к этому человеку, да и зачем? Время ничего не отнимает от истинной дружбы, разлука — тоже.

Я вспоминаю одну «игру в правду» в доме Таллулы в Коконат-Гроув, где-то в пятидесятых, когда она готовилась к роли Бланш. Во время этой игры подошла очередь приятеля моего прежнего друга — «мечтательных глаз» — потребовать правды от играющих, и он спросил меня, почему я перестал заботиться об этом мальчике.

Я ответил: «Беби, мы оба нашли свою любовь. Он нашел тебя, а я — Фрэнки — и мы так были поглощены своею любовью, что пренебрегли нашей дружбой».

Примерно в то время, когда на Бродвее в 1946 году прошла премьера «Ты тронул меня!», я начал чувствовать, что мое физическое состояние ухудшается — да так оно и было на самом деле. Тем не менее, с точки зрения секса и общества, время было прекрасное. У меня был номер на восемнадцатом этаже отеля «Шелтон». Окно выходило на Ист-ривер, в отеле был бассейн, парилка, я мог заниматься любимым делом — плавать и имел возможность заводить многочисленные приятные знакомства — знакомился я в основном в парилке. В облаках пара я ощущаю сексуальное волнение. Сейчас мне это не подходит, но в те дни я был вполне привлекательным без одежды, а среди посетителей бассейна и парилки было много очаровательных молодых людей. Развлечения растягивались на весь день и на весь вечер. В то время в Нью-Йорке был один мой старый друг, и его успехи в парилке были совершенно феноменальны. Почти после каждого захода в это царство пара он поднимался ко мне с близким по духу молодым человеком, причем так, что каждый раз гостиничный сыщик провожал его до самого номера, чтобы посмотреть, куда он идет и взять себе на заметку.

Постепенно я начал замечать косые и пренебрежительные взгляды со стороны персонала отеля, но меня это нисколько не трогало — мне никогда не удавалось ладить с персоналом отелей и с квартирными хозяйками — по крайней мере, в мои «эмансипированные» годы.

Так весело катилось время, пока в начале декабря я уже больше не мог заблуждаться насчет состояния моего здоровья. Пришлось отказаться от номера в «Шелтоне» и отправиться в Новый Орлеан до наступления Рождества, чтобы пожить спокойной жизнью, как мне советовали доктора. Я был тихим в это время, относительно обеспеченным и потому поселился в довольно роскошном отеле «Поншартрен» на окраине Садового района. Помню, что там я написал одну из моих любимых одноактных пьес, «Несъедобный ужин» — не понимаю, почему ее так редко ставят, ведь она очень веселая.

Но я там был один и начал просматривать объявления в поисках меблированной квартиры в Старом квартале, где жил раньте. Мне повезло — удалось найти очаровательную квартиру на Орлеанской улице, недалеко от тыльной стороны Собора Св. Людовика. У собора была замечательная галерея, и сидя в ней, я мог видеть в саду большую каменную статую Христа с распростертыми руками, как бы приглашающего страдающий мир прийти к Нему.

Там я жил уже не один, а с другом. (Благодаря бескомпромиссно честной природе данных мемуаров, что является их главным достоинством, многие друзья не пожелали, чтобы их фамилии упоминались в этой истории моей жизни. Я понимаю и уважаю их мнение. Я мог бы придумать им имена, как это делается в художественной литературе, или сделать их не такими, какими они были в реальности, но это повредило бы главному принципу книги; поэтому я буду совсем опускать их, сожалея, однако, о пустоте, которая образуется в этом труде — сценической площадке для всех важных dramatis personae моей прошлой жизни. Может быть, кое-кто из них будет оспаривать пропуск некоторых деталей, излишне живописных, с моей точки зрения, но оскорбляющих их нынешнюю чувствительность. В любом случае, я опущу фамилию друга, о котором пишу сейчас.)

А что касается конкретно того друга, который занимал всю мою жизнь в течение полугода — от поздней осени 1946 гада, и который продолжает быть одним из ближайших моих друзей, то позвольте только сказать, что он в тот период освободил меня от самого большого моего несчастья — и самой главной темы моей работы — несчастья одиночества, что преследует меня как тень, тяжелая тень, слишком тяжелая, чтобы таскать ее за собою и днем и ночью…

Вначале я жил чересчур отшельнически для жителя Нового Орлеана, этого общительного города. Все, что я делал — писал. Сначала это было трудно, работа не давала прежнего импульса. Мне казалось, что в моем организме разлит ослабляющий яд, и мне надо накапливать энергию.

Тем не менее в этот сезон я получил свою долю развлечений в высшем обществе Нового Орлеана, которое проживало в основном — или вообще целиком — в дальнем конце Канал-стрит в так называемом Садовом районе.

Однажды вечером я решил, что чувствую себя достаточно хорошо, чтобы устроить в своей маленькой квартирке на Орлеанской улице прием для моих друзей из высшего общества. Многие из молодых девиц, наверное, впервые перешагнули порог квартиры в Старом квартале — если не считать, может быть, здания «Понтальба» на Джексон-сквер, единственном «респектабельном» доме в квартале. Я имею в виду — признаваемым таковым матерями из Садового района.

Мой прием был довольно любопытным.

Помню одну девицу, спросившую, не может ли она увидеть мою спальню.

— Почему нет? Она очень мила.

— Он покажет нам свою спальню, — воскликнула эта юная особа.

Гости гурьбой двинулись туда.

Спальня им, по всей видимости, понравилась. А кому бы она не понравилась? Спальня или самое чудесное место в доме, или самое отвратительное. Моя принадлежала к первой категории.

Потом кто-то повернулся к моему сожителю.

— А теперь покажите нам вашу.

— Ах, я…

Он предполагал, что назревает скандал, и хотел избежать его, но я решил, что будет вполне естественным сказать:

— Мы спим здесь вместе.

Разразившаяся тишина была совсем не естественной.

Видите ли, кровать была по размерам значительно меньше двуспальной…

Девицы начали перешептываться со своими спутниками, пошли тайные короткие переговоры, потом нас начали благодарить за необычный и очень приятный вечер и покидать дом с такой скоростью, как будто надвигался шторм.

Я считаю, что это — к лучшему. Мое место в обществе — тогда и по сей день — богема. Люблю посещать и другие места, но в моем общегражданском паспорте стоит несмываемый штамп — богема, без каких-либо сожалений с моей стороны.

Я не упомянул один необычный инцидент, произошедший сразу же после стремительного бегства гостей.

Примерно через полчаса после того, как девиц с сопровождающими их лицами унесло ветром и мы с моим другом собрались уже ложиться, в дверь коротко и нервно постучали. Я набросил на себя халат и открыл дверь — самому красивому из молодых людей, побывавших на моем приеме. На нем был только плащ, и сразу же, как только я открыл ему дверь, он сбросил его, помчался в спальню и с пьяными рыданиями упал на кровать.

— В первый раз немного правды — и ее не смогли вынести, — повторял он, пока не уснул.

Утром он объяснил нам, что по какой-то причине, темной для него и, конечно, для нас, он разделся в своей машине и вернулся к нам в одном плаще.

Вы знакомы с иммортелем — столь нежным цветком,

Что держать его надо под хрустальным колпаком?

Физическая апатия, которая мучила меня в этот год, стала отражаться и на моей работе — она шла без обычного elan vital[33]. Мною овладела странная вялость. Я по-прежнему вставал по утрам, пил свой крепкий черный кофе, но энергия не пробуждалась. Как помню, единственное, что я написал за все это время во Французском квартале — странную небольшую пьесу под названием «Десять кварталов по Камино реал». Я послал ее Одри Вуд и потом ждал несколько недель, прежде чем пришло уведомление, что она ее получила. Очень любопытное уведомление. Я ужинал в ресторане, когда меня позвали к телефону. Это была Одри, из Нью-Йорка.

— По поводу пьесы, что ты мне послал, — заявила она резко, — спрячь ее куда подальше и никому не показывай.

Думаю, Одри не понимала, насколько я был подвержен депрессии, когда речь шла о работе, иначе она никогда бы не отозвалась о моей пьесе подобным образом. Агенты живут совсем в ином мире, чем художники, которых они представляют. Они хороши в делах, но зачастую очень бестолковы, когда речь идет о свежих и оригинальных работах, особенно на ранних стадиях их создания. Боюсь, что именно ее телефонный звонок помешал мне написать очень, очень красивую пьесу по мотивам «Камино Реал», вместо той впечатляющей, но подпорченной пьесы, в которую она превратилась через несколько лет.

Прошу не забывать, что хотя я и способен быть нечестным, однако делаю это не умышленно. И никогда не позволяю себе этого в своих работах — никто, наверное, не знает, кроме Элиа Казана, сколь отчаянно много они значат для меня, и, соответственно, как необходимо обращаться с ними (точнее, с писателем, их написавшим) — со всей возможной симпатией.

Весна 1946 года выдалась просто ужасной, и мне пришлось принять все это прямо и просто.

Уже в начале мая в Новом Орлеане стало невыносимо жарко. Я стал подумывать о холодных нагорьях Нью-Мексики, где когда-то познакомился с Фридой Лоуренс, Дороти Бретт, Спадсом Джонстоном и Уиттером Биннером, и где начал пьесу о Лоуренсе, прочитав собрание его писем, изданных Олдусом Хаксли. По-моему, письма — величайшие из произведений Лоуренса, мне никогда не забыть последнее из них. Оно состояло из одной строчки, и речь в нем шла о больнице, в которой он умирал: «Место нехорошее». Он был слишком слаб, чтобы написать больше. И я помню, как Фрида описывает его смерть в своих прекрасных и несентиментальных воспоминаниях о совместной жизни с ним. Последнее, что он сказал, умирая: «Думаю, самое время для морфия».

Я решил вернуться в Таос[34]. встретиться со всеми близкими к Лоуренсу людьми, подышать чистым горным воздухом. К несчастью, мне захотелось добраться туда на машине, в то время как мои друзья выбрали поезд. Я пошел в магазин подержанных автомобилей, и какой-то торговец с бегающими глазками — наверное, родственник сегодняшнего президента — продал мне фуфло. Этот хлам имел вид свежепокрашенного черного «Паккарда» с открытым верхом. Выглядел он здорово. Но не успел я проехать и половину дельты Миссисипи — я намеревался заехать в Сент-Луис, навестить родителей — как он сломался в первый раз. Вода из радиатора выкипела, и машина остановилась посреди дороги. Радиатор мне починили, и я добрался до Сент-Луиса. Помню, отец вышел посмотреть на мою спортивную машину и в сомнении покачал головой.

— Мне не кажется надежной эта штука, — заметил он. И был прав. Но в Сент-Луисе случилось другое. Вечером, после сильного приступа диареи, я почувствовал острую боль в животе.

Состояние у меня было тревожное, но я надумал с утра продолжить свое путешествие в Таос, поэтому не стал обращать внимания на сильные боли, и после завтрака отправился в путь.

Боли не утихали, хотя сила их менялась, весь следующий день и всю ночь. А потом, невдалеке от одного из оклахомских городков, под капотом моего автомобиля что-то начало стучать все громче и громче, машина остановилась и наотрез отказалась двигаться с места.

На попутке я добрался до города и попросил механика местного гаража забрать машину в ремонт.

Потом я снял номер в одном из отелей. Мои боли стали к этому времени не только ужасными, их очаг располагался довольно странно. При каждом шаге стреляющий удар боли отдавался в уретре, и это была самая страшная боль, какую я испытывал в жизни. Я направился к местному доктору, который сказал, что у меня, по всей видимости, острый аппендицит, который и вызывает боль в члене. Он велел мне немедленно отправляться в больницу в Уичито, штат Канзас.

Следующим утром я последовал его совету, и дневным автобусом отправился в Уичито, лег в больницу, где подвергся тяжелейшим испытаниям. Они тоже поставили диагноз — аппендицит, но продержали меня несколько дней, проводя рентгеновские исследования. Я заметил, что доктора все время перешептываются. Когда я, в своем больничном халате, ожидая очередного обследования, приближался к ним, они замолкали. Мне говорили, что у меня хроническое воспаление аппендикса. Дня через три меня отпустили. Я вернулся в тот город в Оклахоме, где моя машина уже встала на постоянный прикол в гараже. Владелец гаража — самый отъявленный сукин сын из всех подобных, кого я только знал в жизни — а я за свою жизнь немало повидал сукиных сынов с багровыми затылками — заявил мне, что подшипники сгорели, и он не может сказать, когда он их заменит.

Следующим утром мне пришлось отправляться в Таос на поезде.

Приехал я туда вместе со своими болями. Только они стали еще хуже. Мой друг снял для нас дом, но я не мог спать, и у меня не было никаких болеутоляющих или успокаивающих таблеток.

На следующий день я отправился в маленькую больничку, основанную в Таосе Мейбл Додж Люхэн — там заправляли двое прекрасных молодых докторов. Медсестрами были католические монашенки. Больничка была очаровательной — в некоторых отношениях. У докторов хватило ума сделать мне анализ крови. Они пришли в ужас от количества белых кровяных телец в моей крови и сказали, что это может быть только при прободном аппендиците, и нужно немедленно делать операцию, если я собираюсь еще пожить.

Дело было вечером. Мой друг сидел в больнице вместе со мной и составлял за меня завещание, пока молодые доктора брили мне лобок перед операцией. Завещать мне было нечего, кроме рукописи «Битвы ангелов», и я завещал ее моему другу. Он взял завещание и порвал его на кусочки. (Ему свойственны моменты великого стиля — это был один из них.) Меня укатили в операционную. Когда мне дали эфир, возникло полное ощущение смерти. Я все пытался сорвать эфирную маску с лица и закричать: «Я умираю, я умираю!»

Пришел я в себя в палате. Монашенка, которая была больничным патологоанатомом, весело суетилась по палате. Она сообщила, что я провел на операционном столе несколько часов.

— Какое-то время ты еще можешь пожить. Конечно, все мы умрем от чего-нибудь — раньше или позже.

Когда в палату пришли молодые доктора, я сказал им, что мне сообщила патологоанатомша — что я должен умереть. Они очень на нее рассердились и задали ей хорошую головомойку. Вскоре она примчалась ко мне в палату и прокричала: «Мне все равно, что там у вас, меня это не касается!»

Доктора проинформировали меня, что мне удалили Maecles Diverticulum тонкой кишки (медицинский раритет), в котором содержались панкреатические ткани и который должен был вот-вот лопнуть, из-за чего у меня и было такое количество белых кровяных шариков.

Через несколько дней меня выписали из больницы без всяких болей, и я встретился с Фридой Лоуренс.

Ей захотелось взять меня с собой на ранчо Лоуренса, в горы, и мы поехали. По каким-то причинам — из-за высоты, наверное — я жутко развеселился. Мы остановились в придорожной кантоне и купили большую бутыль вина. Мы пили, смеялись, поднимались все выше в горы, и тут внезапно я почувствовал, что задыхаюсь: «Пожалуйста, останови машину, я не могу дышать!» Я вышел, встал под сосной, но продолжал задыхаться. Мы были на высоте примерно две тысячи семьсот метров — и нам пришлось стремительно спускаться вниз. Выглядело все это, как сцена погони в каком-нибудь кино. Фрида вела машину, как на пожар, а я продолжал пить вино и бороться с собственным дыханием, Мы прямиком направились в больницу. Один из врачей сказал: «Что вы, вам нельзя подниматься на такую высоту — с вашим сердцем и после семичасовой операции!»

Я никогда никому не рассказывал о том, что пережил той весной 1946 года. Это было началом почти трехлетнего периода, во время которого я считал себя умирающим. Я настолько был убежден, что умираю, что когда Билл Либлинг (в Нью-Йорке) посоветовал мне купить новый костюм, я сделал это с большой неохотой, так как считал, что за оставшееся мне время не успею его сносить.

Когда я той весной впервые вернулся в Нью-Йорк мой дорогой друг профессор Оливер Эванс устроил для меня двухэтажную квартиру, где в одиночестве жила некая пожилая леди. Эта пожилая леди, с которой мне пришлось вместе жить, занимала очень высокое положение в обществе, была богата, но больна и одинока, все ее окружение составляли только слуги. У нее было странное развлечение, или хобби — вырезать из газет и журналов все, что она могла найти о сенаторе Джозефе Маккарти, которого она считала главой святого крестового похода против большевистского террора в Штатах. Вторым ее развлечением были танцы в своей гостиной и обеды или ужины в эксклюзивном клубе. Мы любили обедать и ужинать с ней, но всегда оба смущались ее послеобеденного предложения: «Потанцуем?». Она была так больна и так худа, что танцевать с нею было все равно, что танцевать со скелетом в шелках. Она постоянно твердила, что доктора ничего не находят у нее, «кроме небольших швов после операции». Ее странности были так трогательны.

Примерно в это время я нашел еще одного товарища, одного из причисленных мною к тем, кого не стоит упоминать по имени в этой книге.

Наша хозяйка спокойно приняла моего нового товарища. Он охотно с ней танцевал и позировал ей для технически сложных, но очень традиционных портретов.

Однажды очаровательно эксцентричная старая леди сказала мне:

— Я хочу устроить в твою честь прием. Подбери себе друзей из этой книжки.

И она подала мне нью-йоркский «Светский альманах»[35]. Единственный друг, которого я там нашел, была миссис Инман, урожденная Коффин, дальняя родственница, леди в высшей степени, но временами подверженная глубокой меланхолии. Несколько месяцев назад она вернулась из Европы с бельгийскими кружевами на полмиллиона долларов. Но тут эта самая глубокая меланхолия обострилась, кружева были оставлены без всякой защиты, необходимой тончайшим кружевам, и моль сожрала их. Ну и ладно. Tant pis[36]. Тем не менее как раз сейчас ее психическое состояние улучшалось, и она приехала на прием — тихая, спокойная, добрая. Мне пришлось признаться хозяйке, что эта родственница — единственное знакомое мне лицо в альманахе.

Бедная леди была ошарашена, но быстро пришла в себя.

— Ох уж мне эти люди искусства! — сказала она.

И разрешила мне пригласить друзей моего собственного социального положения. А я счастлив доложить вам, что прием удался, и она тоже получила много удовольствия.

А теперь я должен придумать — хотя я не люблю ничего придумывать в этих мемуарах — имя для еще одного товарища, встреченного мною в Нью-Йорке. Он был кем-то вроде странного святого, поэтому я буду звать его Санто. Темной стороной его натуры (ныне преодоленной) было пьянство, которое временами делало его поведение совершенно непредсказуемым и ужасающим.

Он не понимал, что у меня в Нью-Йорке много чисто платонических друзей; по его мнению, у меня были только деловые связи и любовники — часто в одном лице. Хотя, конечно, ничего подобного не было.

Однажды днем я сидел в холле отеля «Алгонквин» и самым приятным образом трепался с одним своим старым другом и его приятелем, когда в этот холл, переполненный пригородными матронами — в точности как их изображают в комиксах в «Нью-Йоркере» — ворвался Санто. В порыве ярости он заорал моим вполне приличным друзьям: —А вы двое — самые дешевые проститутки на Бродвее! От таких инвектив всех леди как ветром сдуло. Он повернулся ко мне:

— Ступай в «Роялтон», посмотри, что я там устроил! (Мы жили с ним в «Роялтоне», прямо через Сорок четвертую улицу от «Алгонквина».)

Я пошел туда и обнаружил, что он буквально на полоски изодрал всю мою одежду, сломал мою пишущую машинку и чемодан, единственное, что он пощадил по какой-то причине — мои рукописи.

Конечно, мне надо было немедленно расстаться с Санто, но он так жалобно раскаивался! К тому же, у меня были планы съездить на остров Нантакет, где когда-то цвела одна из ветвей нашего семейного древа — Коффины, и мне не хотелось ехать одному, поэтому я позволил Санто поехать со мной. На острове мы сняли серый деревянный дом немного в стороне от города, я почему-то даже помню его адрес: Сосновая улица, 31. Примерно в это время я написал письмо Карсон Мак-Каллерс, полное искренних похвал в адрес ее нового романа «Гость на свадьбе». И высказал в нем страшное желание встретиться с ней.

Письмо, наверное, получилось очень убедительным, потому что буквально через несколько дней она уже была в Нантакете. Когда она спускалась с парохода, то показалась мне очень высокой, на ней были брюки и бейсбольная кепка, и она улыбалась своей излюбленной кривозубой ухмылкой.

После страстных приветствий я сказал ей, что хочу пойти на пляж поплавать. Она ответила, что ее это вполне устраивает, и мы пошли. Санто был очень пьян, но пошел с нами.

На пляже произошла сцена, которая теперь кажется забавной. Мы с Карсон переоделись в купальные костюмы, а Санто еще оставался в раздевалке, когда оттуда вдруг раздался страшный шум. Потом Санто вылетел оттуда на галерею, тянувшуюся вдоль всего здания. На этой галерее стоял длинный ряд кресел-качалок, и в каждом сидело по старой леди. Санто почему-то не понравилось, как они смотрели на него, и всю свою ярость он выплеснул на них.

Самым громким голосом, на какой он был способен, он заорал этим почтенным женщинам: «Чего уставились, старые хуесоски?»

Сегодня, наверное, это бы не стало такой страшной сенсацией, но меня до сих пор удивляет, что тогда, в 1946 году, старушки не попадали из своих кресел в обморок.

Карсон была счастлива. «Теннесси, милый, — сказала она, — какой чудесный мальчик, тебе повезло, что он с тобой!»

Я, однако, совсем не был в этом уверен, но, тем не менее, мы отправились домой и зажили на Сосновой, 31 одним хозяйством. Это было еще до того, как Карсон заболела. Она замечательно готовила, а в промежутке успевала навести в доме порядок. Замечательное было время. Она спала в гостевой спальне на первом этаже, мы с Санто — на втором. Санто временно завязал; Карсон играла на пианино и создавала в доме атмосферу гармонии.

Однажды ночью случилась страшная гроза, и с одной стороны дома повылетали все стекла. Их так потом никто и не вставил.

Беременная кошка вскочила в дом через разбитое окно и родила нам кучу котят — прямо на постели Карсон. Санто был акушеркой. Добрая сторона его натуры и животная интуиция подсказали ему дать кошке во время родов чайную ложечку виски, чтобы поддержать ее энергию. Это единственный раз, когда я видел, что животное пьет виски, но виски помогло, и кошка одарила нас восемью или девятью котятами. У нее была, однако, дурная привычка таскать домой старые рыбьи головы через разбитое окно. Карсон это не беспокоило; она легко относилась ко всему и ко всем. Все лето мы сидели с ней за одним столом, с разных сторон, и вместе работали — она над инсценировкой «Гостя на свадьбе», я — над «Летом и дымом», а по вечерам читали друг другу вслух то, что написали днем.

Ближе к концу лета к нам присоединился ее муж — Ривз Мак-Каллерс. Он — бывший моряк, в то время мне не понравился. Товарищем он был не очень хорошим — мрачный и погруженный в себя, как и я, и он прервал наше счастливое общение с Карсон.

Со здоровьем по-прежнему не все было в порядке — у меня появилась новая болезнь, я не мог усваивать пищу, меня рвало буквально от всего, что я ел. Лето закончилось тем, что мне пришлось возвращаться в Нью-Йорк и снова ложиться в больницу. Я пробыл там неделю. Меня напичкали всякими лекарствами, и вскоре я смог вернуться в Новый Орлеан.

С этого лета мы стали с Карсон друзьями, и с годами накопилось много общих воспоминаний. Мне кажется, Карсон трижды возникала в моей жизни, и все это были уходы: три самых долгих, самых мучительных ухода, какие я могу вспомнить.

Один из них — с приема, который мои издатели давали в честь Дилана Томаса, тоже их клиента. Когда нас представили друг другу, все, что он сказал, была одна оскорбительная фраза: «Как себя чувствует человек, заграбаставший все голливудские денежки?»

Через призму лет эта фраза кажется понятной и простительной, но тогда она меня больно уколола. Карсон он просто проигнорировал. Через какое-то время она сказала: «Тенн, милый, пошли отсюда!» — дело было уже после приступа ее болезни, я повел ее с этого приема, и моя рука чувствовала, как она дрожит, а наш уход казался долгим-предолгим.

Другой уход был более болезненным.

Карсон сделала ошибку — присутствовала на премьере своей пьесы «Квадратный корень чудесного», и еще более грубую ошибку — дождалась, когда выйдут рецензии.

Они были просто ужасны.

Карсон снова сказала мне: «Тенн, выведи меня отсюда». И это был еще более долгий и еще более мучительный уход.

Третий наш совместный уход был также с празднования премьеры — с открытия в Нью-Йорке в 1948 году спектакля «Лето и дым» в постановке Марго Джонс. На этот раз уже я предложил Карсон: «Пошли отсюда». И это был долгий и мучительный уход, все смотрели на нас, не скрывая своих чувств… и чувства эти добрыми не были. Я жил тогда в квартире, спроектированной Тони Смитом, на Восточной пятьдесят восьмой улице. Утром я проснулся, потому что играли Моцарта. Это ко мне пришла Карсон и поставила пластинку, чтобы я проснулся с комфортом.

Ни комфорт, ни жалость — от нее точно нет комфорта — мне были не нужны, и я велел Фрэнку Мерло (он появится в этой книге позже; я жил с ним очень, очень долго) снять Моцарта и проводить Карсон до такси, прежде чем я встану.

Мне хотелось вернуться к работе: одному и немедленно.

В Новом Орлеане, осенью 1947 года, я занимал одну из самых замечательных квартир из всех, в каких мне довелось жить. Она была на втором этаже дома Дика Ормза, вблизи угла улиц Св. Петра и Королевской, и так как Дик работал в антикварном магазине и обладал изысканным вкусом, квартира была удивительно красиво обставлена. Больше всего мне там нравились стеклянная крыша и длинный обеденный стол под ней — они обеспечивали меня идеальными условиями для работы по утрам. Вы знаете, Новый Орлеан лежит немного ниже уровня моря, и может быть поэтому облака и небо там кажутся ближе. В Новом Орлеане всегда создается ощущение, что облака — вот они, рядом. Предполагаю, что это не настоящие облака, а просто пар от Миссисипи, но сквозь стеклянную крышу они казались такими близкими, что если бы не стекло, их можно было бы потрогать. Они были летучими, находились в постоянном движении. Я целыми днями был один. В соответствии с моими привычкам, которым следую по сей день, я рано вставал, пил черный кофе и сразу садился за работу.

Я продолжал писать тогда «Лето и дым», но пьеса оказалась твердым орешком. Мисс Альма Уайнмиллер — может быть, самый лучший женский портрет, написанный мною в пьесах. Она, кажется, всегда существовала где-то в моей жизни, и перенести ее на бумагу не составило никакого труда. Но мальчик, которого она любила всю свою юность, Джонни Бьюкенен, никогда не казался мне реальным, а был всего лишь картонной фигурой, я знал это, расстраивался, но продолжал переписывать пьесу в течение нескольких месяцев, и написал немало ее вариантов. А потом, однажды вечером, думая, что закончил писать, прочитал ее вслух одному молодому человеку, дружественно ко мне настроенному. Он все время зевал во время чтения, поэтому я читал плохо, а когда закончил, он сделал свое уничтожающее замечание: «Как мог автор „Стеклянного зверинца“ написать такую плохую пьесу, как эта?»

Я был выбит из колеи на несколько дней, но потом взял себя в руки и вернулся к «Трамваю» — тогда пьеса называлась у меня «Ночь покерная». Я работал над нею неистово. Несмотря на то, что считал себя умирающим, работал страстно. Писал с раннего утра до середины дня, а потом, истощенный лихорадкой творчества, отправлялся за угол в бар под названием «У Виктора» и восстанавливал свои жизненные силы чудесным напитком — бренди «Александр» — визитной карточкой бара. Попивая «Александр», я всегда ставил на музыкальном ящике пластинку Инка Спотса «If I didn’t Care». Затем я съедал сэндвич и шел в Атлетический клуб на Норт-Рампарт-стрит. Там был бассейн, в который подавалась артезианская вода из подземного источника, она была очень холодной и бодрила меня.

Я все еще думал, что умираю от рака желчного пузыря. Но потом в гости к нам приехал мой дедушка, его преподобие Уолтер Эдвин Дейкин. У него была катаракта на обоих глазах, он был почти совершенно глух. Бабушка и дед были для меня самой надежной опорой и источником доброты всю мою жизнь. К тому времени бабушка умерла, но я помню, с каким великим достоинством она держалась, особенно в то лето, когда я получил диплом университета штата Айова, и дед с бабушкой жили с нами в Сент-Луисе. У бабушки была злокачественная опухоль в последней стадии, и ей пришлось продать их маленький домик в Мемфисе.

Дедушка уже тогда был почти глухим и должен был наклоняться к самому радиоприемнику, чтобы услышать новости — единственное, что его интересовало. Бабушка стала ужасно худой, длинной и похожей на аиста — она стояла за оконной занавеской у окна на улицу, а когда «Студебекер» моего отца подъезжал к дому, в панике бежала к деду и кричала: «Уолтер, Уолтер, Корнелиус едет, давай быстрее наверх, не надо, чтобы он видел нас тут, внизу!»

Но бедному деду надо было очень много времени, чтобы вскарабкаться по этим лестницам, и при попытке к бегству его всегда заставало хлопанье дверей входящего Си-Си.

— Старая собака снова здесь, — бормотал отец. Но потом всегда поворачивался к бабушке и говорил: «Добрый вечер, миссис Дейкин», а она всегда отвечала ему: «Добрый вечер, Корнелиус».

А потом машинально шла к пианино и играла утешающий этюд Шопена, чтобы в меру своих сил сгладить шероховатость инцидента.

Обед подавали сразу же после возвращения отца из конторы, а по пути домой он заезжал в любимый бар. Он обычно не обнаруживал никаких физических признаков опьянения, кроме яркой красноты его маленьких проницательных синих глазок.

Все неплохое во мне, идет, конечно, от бабушки, кроме уильямсовских вспыльчивости и стойкости — если это достоинства. Всему благородному в моей натуре — а на благородство я всегда откликаюсь с благодарностью — я обязан сердцу бабушки, как обязаны ему и неизменная доброта и чистота сердца еще одной Розы моей жизни, моей сестры.

Ближе к концу 1946 года в Новый Орлеан, где жили мы с дедушкой, приехали Марго Джонс и ее подруга, Джоанна Албус, и я прочитал им вслух первый вариант «Трамвая». Мне кажется, они были в шоке. Я тоже. Бланш казалась слишком сумасбродной. От нее нормальный человек мог бы просто сойти с ума. А когда Марго и Джоанна уехали, я решил съездить с дедом в Ки-Уэст. Это была замечательная поездка, «Понтиак» вел себя хорошо. Мы переехали реку Суони и пересекли весь штат Флорида с запада на восток. Дедушка в качестве спутника по путешествию был просто великолепен. Ему все нравилось. Он делал вид, что все ясно видит, несмотря на катаракту, а если ему крикнуть — он в эти дни и слышал. Он всегда любил жизнь, и одно его присутствие оживляло мое собственное удовольствие от факта существования.

Мы приехали в Ки-Уэст и заняли двухкомнатный номер на самом верху отеля «Ла Конча», и именно там я начал реально отделывать «Трамвай». Дело двигалось вперед, как на пожаре — так я был счастлив оттого, что со мною дед.

Каждый день, когда я заканчивал работу, мы ездили на Южный пляж. В те дни там было тихо — до нашествия мотелей и паркингов. Я плавал, а дедушка сидел у кромки воды, и волны омывали ему ноги.

Было довольно много гостеприимных и интересных людей. Полин Пфейфер Хемингуэй жила в доме, построенном в испанском колониальном стиле, там, где Эрнест оставил ее, когда уехал на Кубу, и Полин развлекала меня и деда. Потом пейзаж обогатился прибывшей в Ки-Уэст Мириам Хопкинс с экстравагантным умом и редким шармом.

Я закончил «Трамвай» и послал его Одри Вуд, и на этот раз получил от этой маленькой леди куда более положительную и ободряющую реакцию.

А потом я познакомился с Айрин Селзник. Мою встречу с ней организовала Одри, и сделала она это в духе шпионских романов самого высокого уровня. Я был вызван телеграммой в Чарльстон, штат Каролина, в лучший тамошний отель, где предстояло рандеву с Айрин и Одри, и спешно отправился туда. Айрин с горящими глазами распахнула передо мной двери своего номера — и в тот же вечер было решено, что она будет продюсировать «Трамвай». Атмосфера таинственности не рассеивалась. Айрин телеграфировала в свой офис, который успела организовать в Нью-Йорке; телеграмма содержала зашифрованное послание ее помощникам: «Бланш собирается жить с нами». Все это очень волновало меня. Я вернулся из Чарльстона в Ки-Уэст к дедушке — там по нему уже соскучились миссис Хемингуэй и другие друзья.

В Новом Орлеане приближался Марди-Гра[37], и дед был тверд в своем намерении не пропустить его, поэтому он полетел вперед на самолете, а я повел свой белый с открытым верхом «Понтиак», взятый в комиссионке, на восточное побережье Флориды. Все шло хорошо, пока я не стал подъезжать к Джексонвилю. Я подобрал по дороге рыжеволосого парня, путешествующего автостопом, и мы уже начали с ним обсуждать проблему остановки на ночь в каком-нибудь мотеле, когда внезапно нас догнал дорожный патруль и приказал остановиться на обочине. Патрульный заявил, что у меня не горят задние фонари, и потребовал предъявить мои права и регистрационное удостоверение — ни того, ни другого у меня не было. То ли я ничего не понимал в дорожных порядках, то ли был безразличен к ним. Тем не менее жестокий патрульный приковал наручниками мое правое запястье к левой щиколотке и велел выйти из машины. Я спросил его, как можно выйти из машины, когда у тебя правое запястье приковано к левой щиколотке, тогда он выдернул меня с сиденья и велел забираться в патрульный автомобиль. Каким-то образом мне это удалось, а он тем временем пинками загнал на заднее сиденье рыжего автостопщика. Нас отвезли в Джексонвильскую тюрьму. Дело было уже около полуночи. Мы оказались в КПЗ — зарешеченной каморке, набитой пьяницами, наркоманами и гомосексуалистами. Я всегда страдал от клаустрофобии, и мне стоило большого труда держать себя в руках. Той же ночью полицейские задержали несколько черных проституток, и в жестокость, с какой они обращались с бедными девицами, невозможно поверить. Их гоняли взад-вперед по лестнице, били по головам дубинками. Ближе к рассвету посмотреть на меня явился поручитель. Он сказал, что будет вести мой случай, если до этого дойдет дело, за триста баксов. Со мной оказалось несколько дорожных чеков, которых хватило на этот непредвиденный случай.

Ближе к полудню меня выпустили из КПЗ и сказали, что прежде чем мне вернут автомобиль и позволят продолжить путь, я должен сдать экзамен на права. Мне дали кипу экзаменационных бумаг — ничего в жизни, кажется, я не изучал с таким усердием. Чудом я сдал экзамен и был отпущен на законных основаниях.

Почему-то мне не разрешили внести залог за рыжеволосого юношу. Пришлось оставить его в джексонвильской КПЗ — Бог знает, что ему там пришлось вынести.

С правами и работающими задними фонарями я продолжил свое путешествие до Нового Орлеана, где дедушка наслаждался Марди-Гра — празднеством, которое никогда не привлекало меня, но доставляло массу удовольствия дедушке, поскольку парады проходили прямо у нашего угла. Он наслаждался этим зрелищем несмотря на все возрастающую слепоту.

Сколько всяких пустяков можно напихать в описание одной единственной жизни… а между строчками остается многое, действительно заслуживающее воспоминаний. На поверхность ясно всплывают какие-то простые истории, а важное остается в туманной глубине памяти… Да и это «ясно» — весьма относительно…

7

Объявили, что сегодня я появляюсь в «Предупреждении малым кораблям», и одновременно Хелен Кэррол заменяют очень одаренной актрисой по имени Пег Мюррей — Билл Хикки назвал ее лучшей в своем деле, хотя вне пределов своей профессии она мало известна.

Очень волнительно видеть одаренную актрису, которая после короткой подготовки играет очень ответственную роль Леоны; видеть, как мы все поддерживали ее, прикрывая, как могли, возможные «проколы», и любя ее — как должны любить друг друга все актеры в критических ситуациях — если в мире вообще есть любовь, в чем я не сомневаюсь. Любовь есть и в этом мире, и даже в актерской профессии, любовь, которая может выдыхаться за кулисами, но — в виде сотрудничества — почти всегда присутствует на сцене, особенно когда пьеса подвергается опасности в момент ввода новой звезды, не получившей достаточно времени на репетиции.

Это волнительно — и прекрасно.

Помню письмо от Брукса Аткинсона, полученное мной в то время, когда он перестал быть театральным критиком в «New York Times».

Я был на Западном побережье, и оттуда написал ему: «Это мне пора уходить со своей работы, а не тебе, Брукс».

Он мне ответил: «Тебе необходимо продолжать твою иносказательную работу». Я не уверен, что моя работа в то время была достаточно иносказательной, но, несомненно, она должна была быть таковой, и совет был достаточно теплым и сделанным с добрыми намерениями.

Вчера произошли два важных события: одно личное, другое политическое, и очень, очень общественное.

Личным событием был ужин с Розой и с ее во все большей степени раздраженной и раздражающей компаньонкой. Для полного комплекта я привел с собой молодого друга, одаренного художника, одновременно манекенщика и временами — актера.

Мисс Безымянная решила заказать нам столик в «Люхове», прекрасном ресторане в баварском стиле, чуть-чуть моложе, чем само время, и нас самым милым образом посадили прямо под оркестровой эстрадой. Оркестр в баварских или тирольских костюмах — но без единого баварца или тирольца — начал играть в семь часов, ровно через пятнадцать минут после нашего прибытия.

Что меня очаровало больше всего — стеклянная крыша, расположенная очень близко к нам, сквозь нее я мог наблюдать за первыми сумерками и за сгущением темноты по ходу ужина — лучше сказать, по ходу кошмарного ужина — потому что Безымянная вспомнила, что она ирландка и немедленно начала унижать моего бедного молодого друга; я не понимаю, как он сдерживался и не отвечал этой ирландской бабе, которая была сильно набравшейся и «тихой», как гремучая змея. Наверное, он наполовину ангел.

Мисс Безымянная начала с того, что назвала всех «молодых» бандой общественных паразитов, кровопийц и дегенератов.

Она объявила, что старые добрые времена прошли окончательно, и в мире не осталось ни достоинства, ни чести.

Мы с моим другом заранее договорились, что когда эта леди начнет демонстрировать свой сучий характер, мы скажем — один из нас другому — что мы сегодня видели в Центральном парке малиновку, и как это необычно — увидеть малиновку в это время года.

Не могу вам сказать, сколько раз нам пришлось упоминать столь необычное время появления этой малиновки и другие необычные явления в Центральном парке, чтобы остудить застольную атмосферу.

В конце концов я не смог сохранить спокойствие, повернулся к Безымянной и сказал: «Давайте признаем — вы стали реакционеркой, а я — революционер».

Тогда она начала говорить о выродках, имея в виду на этот раз и моего друга, и меня. Видите ли, она стопроцентная ирландка, и считает выродками всех, кто не стопроцентный ирландец. Только, увы, ирландского юмора у нее совсем не было.

Когда вечер прошел, я, конечно, стал жалеть ее. Она так погрязла в одиночестве, стародевичестве и в своих архаических «принципах», настолько ханжеских, насколько могут быть ханжескими принципы ее породы.

Трагическая история моей сестры Розы началась за несколько лет до того, как я на три года прервал свое обучение, чтобы поработать в филиале Международной Обувной компании под названием «Континентал Шумейкерс».

Я уже упоминал, что Роза в течение нескольких лет страдала от таинственных желудочных расстройств. Ее несколько раз укладывали в больницу по поводу этих расстройств, но не смогли найти ни язву, ни какую-нибудь иную причину ее болезни. В конце концов ей рекомендовали «поисковую» операцию.

К счастью, наш семейный доктор, блестящий врач, вмешался и сказал моей матери — к ее неудовольствию — что по его мнению (оказавшемуся совершенно точным) Розе нужно психиатрическое наблюдение, поскольку ее желудочные расстройства имеют психическую или психосоматическую природу, и что причины могут быть найдены только при соответствующем анализе.

Можете себе представить, как это поразило миссис Эдвину. Боюсь, что моя дорогая мамаша всю жизнь была истеричкой, кое-как сдерживаемой, а на ее фамильном древе (с обеих сторон — Дейкинов и Оттсов) было немало тревожных случаев психических и нервных срывов.

Дело в том, что когда сама миссис Эдвина загремела в психушку, где-то в начале пятидесятых, она позвонила мне на Виргинские острова, в Сент-Томас, где я находился в коротком, очень нужном мне отпуске, и сказала:

— Угадай, откуда я звоню?

— Мама, разве ты не дома?

— Нет, сынок. Произошла ужасная ошибка. Меня положили в психиатрическую клинику. Пожалуйста, приезжай и забери меня отсюда.

Я немедленно приехал. У нее был свой психиатр, женщина, я частным порядком проконсультировался с этой леди, и она сказала: «Мистер Уильямс, вы, наверное, знаете — или подозреваете — что ваша мать всю жизнь страдала паранойей».

И добавила, что мама «чересчур неестественна и неглубока».

Я, тем не менее, возмутился, несмотря на то, что крупица правды могла быть в этом столь бессердечно высказанном диагнозе.

— Пусть так, но я не считаю вас надежным авторитетом в оценке характера моей матери, поскольку, как вы сами сказали, она отказалась говорить с вами — и требую ее немедленной выписки.

И я вытащил мать оттуда.

Но вернемся к Розе.

Когда ей было чуть за двадцать, ее послали в Ноксвилл в качестве «дебютантки», снабдив несколькими дешевыми выходными платьями. Официальный прием в честь дебюта планировался у тети Белль (миссис Уильям Дж Браунлоу), но помешала смерть ее свекрови, миссис Браунлоу-старшей, и дебют стал неофициальным. Прием в честь неофициального представления Розы обществу был проведен в Ноксвильском Кантри-клубе. Тете Белль пришлось купить Розе несколько новых платьев за этот сезон, но все равно дебютантка не имела громкого успеха. Мне кажется, Роза влюбилась в молодого человека, совершенно не отвечавшего ей взаимностью; Роза уже никогда не стала такой, как была. На нее пала тень, которая все сгущалась в последующие четыре-пять лет.

Когда Роза вернулась из Ноксвилла, я спросил ее: «Как гостилось?»

Она ответила: «Только тетя Элла и тетя Белль — очаровательные, а я нет».

Еще раньше, летом 1926 года, поехав все вместе в Ноксвилл, мы пошли в Аппалачский Клуб, членами которого были тетя Белль и дядя Уилл. Тем летом я учился плавать в чистой горной речке — учила меня тетя Белль — в запруде со сказочно холодной и чистой водой, откуда на белые, как кости, камни, речка изливалась сверкающим водопадом. Тетя Белль пыталась поддерживать меня рукой под живот, но я сказал ей: «Тетя Белль, я хочу полагаться на себя», и она вышла из запруды с таким изысканным напутствием: «Том, дорогой Том, когда полагаешься на себя — полагаешься на нечто ненадежное».

Имела она в виду самое себя, и то, что она полагается на Бога. У нее была опухоль в горле, отчего она выражалась чересчур экстравагантно и слишком часто ссылалась на Бога.

Я бываю истеричен не меньше, чем тетя Белль, и подвержен этому в той же степени, что и Бланш. Приписка к моему завещанию указывает, как поступить с моим телом: «Зашить его в чистый белый мешок и выбросить за борт в двенадцати часах морского пути севернее Гаваны, чтобы мои кости покоились не слишком далеко от костей Харта Крейна…»

В Аппалачском клубе тем летом было полно мальчишек, от которых я не мог отвести глаз, когда они загорали на скалах у горной речки. Тетя Белль купила мне первые длинные фланелевые брюки, а Розе — еще несколько очаровательных платьев.

Мы жили в небольшом коттедже. У моего брата Дейкина по дороге расстроилось здоровье, вероятно, от плохой воды, и бабушка, которая была с нами, в маслобойке готовила ему молоко с маслом, потому что молоко с маслом — единственное, что Динки мог есть.

У Розы появились кавалеры, она была красивой в разноцветных летних платьях, и каждый вечер мы танцевали. То была эпоха чарльстона. В клуб ходили две сестры, и одна из них, как я помню, следующим летом покончила с собой из-за разочарования в любви.

Вспоминаю, как я, Роза и эти две девочки шли однажды по узкой горной дороге, и нас обогнали какие-то местные мальчишки, распевая: «FUCK». Никто из нас ничего не произнес. Мы продолжали свой путь, как бы не услышав это оскорбление.

Еще помню день, когда мы от Аппалачского Клуба шли в Гатлинбург, ныне место ежегодной встречи всех Зевьеров — Sevier’ов. Мы были с молодой парой, привязанных друг к другу, но обращавших внимание и на нас. По дороге началась гроза, и мы вымокли.

Все девушки спрятались в одно место, чтобы переодеться, а я пошел с мальчишками. Мальчишки разделись прямо передо мной, а я так и стоял в своей мокрой одежде, и им пришлось раздеть меня. Ничего скандального не случилось, но их красота неизгладима в моем похотливом сознании — как и их доброта.

И последнее воспоминание. Как-то вечером, тем же летом, тем джазовым летом, мы, молодые, собрались в домике одной леди среднего возраста, смертельно больной. Она лежала в постели, но не спала. А мы, молодые, начали говорить о сексе, об этой великой тайне, которую только начали постигать.

Наша хозяйка позвала нас к своей кровати: «Вы все еще дети…»

Она сказала это так нежно и любовно, что мы замолчали и вскоре разошлись, унося с собой великую новую тайну любви, я имею в виду — подросткового секса в наших жизнях.

Мы унесли ее от страдающей леди.

Роза была очень популярна в старших классах, но недолго. Ее красота таилась в основном в ее выразительных серо-зеленых глазах, в ее вьющихся золотисто-каштановых волосах. Она была слишком узкоплеча, а в состоянии страха, которое она испытывала в мужском обществе, она сжимала их, и они казались еще уже; от этого ее правильная, очень «уильямсовская» голова выглядела слишком крупной для ее тонкого тела с маленькими грудями. На свиданиях она разговаривала как-то истерически оживленно, и далеко не все мальчики понимали, что со всем этим делать.

Первый настоящий припадок произошел вскоре после того, как у меня случился сердечный приступ, положивший конец моей карьере клерка обувной компании.

В первый вечер, когда я вернулся из больницы Св. Винсента, ко мне походкой сомнамбулы вошла Роза и сказала: «Мы должны умереть вместе».

Могу уверить вас, что эта идея не показалась мне столь уж непреодолимо привлекательной. Я освободился, наконец, от трехлетнего печатания на машинке в обувной компании, Господь да проклянет ее, и мне совсем не светило совершить групповое самоубийство со своим семейством, даже если его предлагала Роза — каким бы подходящим это предложение ни было.

Несколько дней Роза была совсем сумасшедшей. Однажды она положила в свою сумочку кухонный нож и собралась идти к психиатру — с явным намерением убить.

Мать заметила нож и отобрала его.

Еще через день или два первый натиск dementia precox отступил, и Роза стала (по крайней мере с виду) самой собой, спокойной.

Через несколько дней я уехал в Мемфис, чтобы набраться сил в домике моих бабушки и дедушки на Сноуден-авеню, неподалеку от Юго-западного университета.

Кажется, примерно в это время наш старый мудрый домашний доктор сказал матери, что физическое и психическое здоровье Розы можно поправить способом, который показался миссис Эдвине чудовищным — организованным, «терапевтическим» браком. Старый доктор попал в ту самую точку, где находился источник всех несчастий Розы. Она была девушкой совершенно нормальной — но в высшей степени сексуальной — и поэтому физически и умственно разрывалась на части от тех ограничений, что накладывал на нее монолитный пуританизм миссис Эдвины.

Я могу как бы нечаянно опустить большую часть воспоминаний о необычно тесных отношениях между Розой и мной. Некоторые пытливые театральные критики уже подметили, что истинной темой моего творчества является «инцест». У меня с сестрой были тесные отношения, совершенно незапятнанные никаким плотским знанием. Дело в том, что физически мы стеснялись друг друга, между нами не было обычной физической близости того сорта, что наблюдается в семейных отношениях у средиземноморских народов. И все же наша любовь была — и остается — самой глубокой любовью нашей жизни, что компенсировало, наверное, отказ от внесемейных привязанностей.

В годы, когда я работал в Обувной компании и был студентом университета штата Миссури, мы с сестрой проводили вместе практически все вечера — кроме тех, когда я был с Хейзл.

Что мы делали? Фланировали по торговым улицам университетского городка. Это был своего рода ритуал — с пафосом, который, я вас уверяю, совершенно отсутствует и в «Зверинце», и в рассказе «Лицо сестры в сиянии стекла», по которому написан «Зверинец».

Мне кажется, что чаще всего мы фланировали по Делмар-стрит — длинной улице, начинавшейся в центре Сент-Луиса, проходившей сквозь университетский городок и убегавшей куда-то за город. Мы всегда останавливались у киоска с газировками — Роза необычайно любила газировку с травяными экстрактами, особенно жаркими летними вечерами. А до и после этого киоска мы разглядывали витрины. Страстью Розы — как и Бланш — были платья. А вдоль всей той части Делмар-стрит, что прорезала университетский городок, были маленькие магазинчики с освещенными вечерами витринами, в которых выставлялись женская одежда и аксессуары. Гардероб у Розы был небогат, и ее разглядывание витрин был сродни заглядыванию голодного ребенка в ресторан через незашторенные окна. Ее вкус в одежде был безупречным.

— Как тебе это платье, Роза?

— Нет, нет, это слишком липучее. Вот это — очень миленькое.

Наши вечерние экскурсии продолжались по часу-полутора, и хотя, как я заметил, физически мы стеснялись друг друга — даже руками не соприкасались, разве только танцуя в своей квартире на Энрайт — когда мы возвращались домой, я провожал ее в спальню, чтобы не прерывать нашу не очень связную болтовню. Я чувствовал себя почти как дома в ее комнате, обставленной гарнитуром мебели цвета слоновой кости, приобретенным вместе с «меблированной квартирой» на Вестминстер-плейс, когда мы впервые приехали в Сент-Луис в 1918 году.

Это была единственная привлекательная комната в квартире — или мне так казалось, потому что это была комната сестры?

Я уже упоминал, что мы танцевали с нею.

Роза учила меня танцевать под стоячий (без раструба) граммофон, абориген нашего дома он был куплен еще в Миссисипи и привезен в Сент-Луис при переезде, приведшем к столь катастрофическим последствиям.

Отец снял наше первое настоящее жилье в Сент-Луисе — очаровательный двухэтажный домик в георгианском стиле в Клейтоне, пригороде, в одном или в двух кварталах от Университета Вашингтона. Улица называлась Першинг-стрит, и прямо через дорогу от нас стоял дом Вирджинии Мур, потрясающего поэта того времени; ее брат интересовался Розой и несколько раз назначал ей свидания. Я помню, как ходил по Клейтону и распространял листовки в его поддержку во время катастрофической для него выборной кампании. Он проиграл выборы и неожиданно для всех был помещен в клинику нервных болезней. Когда его оттуда выписали, он покончил с собой, и Роза потеряла поклонника.

Тем летом я показывал свои юношеские стихи Вирджинии Мур, и она была очень милосердна — одно из них тактично похвалила.

Когда мы жили на Першинг-стрит в снимаемом доме, разум Розы снова начал ускользать. Хотя и не резко, но непрерывно.

Я помню катание на машине с друзьями где-то за городом. Мы — то есть я и наши друзья — начали смеяться над неадекватным поведением одной нашей знакомой, которая сошла с ума. Роза, сидевшая на заднем сиденье, внезапно стала серьезной и вся напряглась.

— Нельзя смеяться над безумием, — упрекнула она нас. — Это хуже, чем смерть.

Тоже самое сказала мама, когда ей сообщили, что у Розы dementia praecox. Не очень приятно, вспоминая этот год, сознавать, что Роза знала о своем психическом расстройстве, а я не был добр к ней. Меня можно понять — впервые в жизни я оказался в компании молодых друзей, и наслаждение от моих отношений с ними занимало меня настолько, что я не смог разглядеть тень, падавшую на Розу. В ее поведении начали появляться маленькие эксцентричности. Дома она была очень спокойной, боюсь, она страдала от бессонницы. У нее появилась странная привычка каждую ночь, ложась спать, выставлять за дверь кувшин с ледяной водой.

Пока я отдалялся от сестры, она сближалась с нашим маленьким бостонским терьером Джиггзом, все время брала его на руки, обнимала, так что миссис Эдвина частенько говорила ей:

— Роза, отпусти Джиггза, ему хочется побегать.

А потом наступил один буйный выходной, когда мать с отцом уехали в Озарки, насколько я помню, и мы с Розой остались в доме вдвоем. Я решил развлечь группу моих новых молодых друзей. Один из них напился — а может быть, и все — но конкретно этот был пьянее всех остальных вместе взятых, он пошел к телефону, начал звонить незнакомым людям и выкрикивать им неприличные ругательства.

Когда родители вернулись, Роза рассказала им об этой буйной вечеринке, о грязных ругательствах и о том, что мы напились.

Миссис Эдвина предупредила меня, что ни один человек из этой компании больше никогда не переступит порога нашего дома.

Для меня это было сокрушительным ударом, потому что среди этих людей был мой первый настоящий друг в Сент-Луисе — блестящий, талантливый, прекрасный поэт Кларк Миллс (Макберни).

После всего случившегося произошло вот что. Я спускался по лестнице, а Роза как раз поднималась по ней. Мы встретились на лестничной площадке, я повернулся к ней, как разъяренная кошка, и прошипел:

— Ненавижу один вид твоей старой морды!

Молча, застыв, сгорбившись, стояла она в уголке площадки, а я сбежал вниз и выскочил из дома.

Думаю, это был самый жестокий поступок, который я совершил — его мне не искупить никогда.

(Как время пронизало эту «вещицу», и какое долгое время!)

Время — поток, шоу без перерыва,

Птица пропела: «Идите», и шли мы…

По этим строчкам вы вполне можете видеть, почему я никогда не называл себя поэтом.

Я уже говорил вам, что в университете Вашингтона у нас был маленький поэтический клуб? Молодых людей в нем было только трое, остальные — девушки, и довольно милые, из семей, владевших в нашем округе самыми элегантными домами.

Три молодых поэта — в порядке убывания таланта — это Кларк Миллс, Уильям Джей Смит и автор этих мемуаров.

Из прелестных девушек, которые обеспечивали прохладительные напитки и общий декор, я помню только Бетти Чепин и имя самой богатой из них — Луиза; однажды она на своем лимузине отвезла нас на балет.

Смит был самым красивым из нас, мальчишек, он превратился в «выдающегося поэта» и теперь обучает молодежь этому необучаемому искусству в Колумбийском университете.

Талант Кларка очень ярко расцвел именно в эти ранние годы. Он опубликовал книгу стихов в обложке — «Январское скрещение», собрание оригинальностей, украшенное тончайшим воображением и развитым вкусом. Он был специалистом в области французского языка, в Париже, в Сорбонне, получил ученую степень и написал работу о французском литераторе Жюле Ромене, труды которого я не мог читать ни по-французски, ни на каком другом языке. Лучше бы Кларк посвятил себя своим собственным стихам. Его может извинить только то, что он сделал лучший (на мой беспристрастный взгляд) перевод «Пьяного корабля» Рембо. Особенно хорош был его перевод последнего стиха этого величайшего произведения Рембо:

Нет, если мне нужна Европа, то такая,

Где перед лужицей в вечерний час дитя

Сидит на корточках, кораблик свой пуская,

В пахучем сумраке Бог весть о чем грустя.[38]

Кларк единственный, кто обращал серьезное внимание на мои попытки стихосложения. Его вкус был безупречен, но проявлялся очень деликатно. Когда я не слишком увлекался экстравагантностями, свойственными любому самоуверенному невежде, он говорил: «Мне нравится, Том», но если я писал витиевато, он заявлял: «Том, это чересчур легко».

Где-то в начале шестидесятых, одним из вечеров, я стоял у своей манхэттенской квартиры на Восточной шестьдесят шестой улице, когда Кларк, как привидение, появился на тротуаре и остановился рядом со мной. Была зима, и в своем темном пальто он выглядел уныло-академически. Поскольку Фрэнки или только что умер, или умирал, я не мог естественно и свободно общаться с Кларком. Я только подумал: «Наверное, он уже знает, что я стал гомосеком», и разговор получился кратким и смущенным — к сожалению.

— Привет, Том.

— Это ты, Кларк?

— Да.

— Что поделываешь?

Он сказал мне, что работает в Хантер-колледже, терпеливо постоял со мной еще немного, но я не нашел в себе силы сказать: «Заходи, Кларк». И призрак юности, кивнув головой, продолжил свой путь в зимних сумерках.

Уверен — он понял, что происходило со мной.

Когда-нибудь, наверное, он вынырнет поэтом из этого состояния, так похожего на зимнюю спячку…

Талант Смита созрел на более или менее правильных строчках; они мне нравятся, потому что мне нравится Билл, но увы, они меня не волнуют.

Вернемся в Сент-Луис, в тридцатые годы.

У Розы появился «серьезный» ухажер. Это был клерк из младшего состава Международной обувной, молодой человек очень представительной наружности, воспитанный, и, вероятно, с большими и не слишком щепетильными амбициями. В течение нескольких месяцев он был очень внимателен к Розе. Они встречались, думаю, несколько раз в неделю, все у них шло «стабильно», а Роза вздрагивала каждый раз, когда звонил телефон, надеясь, что это ее молодой человек.

Все это было в тот период, когда положение отца как торгового менеджера филиала Международной обувной было прочным, даже растущим, по крайней мере — постоянным и обещающим.

Но отец вел себя на своем посту непозволительно безответственно. И дом, и Компанию очень тревожило его поведение по выходным. Его не выбрали в Исполнительный совет компании, несмотря на то, что он был самым лучшим и самым популярным торговым менеджером Международной обувной и единственным, кто мог произносить речи. Его выступления были красноречивыми — но не острыми. Он не так много рассказывал о своих ораторских успехах, но думаю, очень ими гордился. Отец поднимался на трибуну перед собравшимися торговцами, в точности как его политические предшественники, боровшиеся за высшие посты в Восточном Теннесси:

— А теперь, ребята, вспомним, как нам приходилось туго, когда на завтраку нас была только сигарета…

Наверное, что-нибудь в этом роде — и его любили.

Но произошел скандал — эпизод с ночным покером в отеле «Джефферсон», когда отец потерял ухо, которое пришлось восстанавливать с помощью пластической хирургии. Это стало началом конца надежд отца войти в Совет Международной обувной…

Это положило конец и свиданиям Розы с красивым и не слишком щепетильным амбициозным ухажером, который сразу перестал быть потенциальным мужем.

Сердце ее разбилось, и именно после этого начались таинственные желудочные проблемы.

Но вы не знаете Розу, и никогда не узнаете, разве только через эту «вещицу», потому что Лаура в «Зверинце» была похожа на Розу только тем, что тоже была «не такая», во что не верила старая рысь — Аманда. Как я уже говорил, еще немного можно узнать о ней из рассказа «Лицо сестры в сиянии стекла».

В настоящее время — сверкают «блицы», мор напал на мотыльков, а Бланш засадили в психушку…

Однажды вечером отец, с хмурым видом сидя в «солнечной» комнате нашей квартиры на Энрайт, позвал Розу: «Дочка, иди сюда, я хочу обсудить с тобой кое-что».

Он сказал ей, что над ним нависла опасность потерять работу в Международной обувной — дело было уже после случая с ухом — и что она должна быть готова сама заботиться о себе.

Каким-то образом — точно я не знаю — Роза получила работу в регистратуре у одного молодого дантиста. Работа продолжалась всего один день и закончилась почти на патетической ноте. Моя сестра оказалась неспособной правильно писать адреса на конвертах, молодой дантист уволил ее, она с плачем побежала в туалет и заперлась там.

Нам позвонили домой, пришлось идти и уговаривать ее покинуть это место уединения.

В 1937 году Розу перевели в государственную психиатрическую лечебницу в Фармингтоне, штат Миссури. Мы поехали навестить ее.

— Том, давай я покажу тебе мою палату.

Она провела меня по палате; в это невозможно было поверить — узкие койки, твердые деревянные скамьи! Под одной из скамей лежала молодая девушка — ее всю выгнуло, и в таком положении она застыла.

— Роза! Что с ней?

(Боже мой, ну и вопрос!)

Не изменив выражения лица, с улыбкой, Роза ответила:

— Она себя сегодня плохо ведет, вот и все.

Много лет спустя, в году сорок девятом-пятидесятом Роза жила с компаньонкой-сиделкой на ферме вблизи психлечебницы — трагически успокоенная лоботомией, проведенной в конце тридцатых.

Я устроил ей и ее фермерше-сиделке поездку в Ки-Уэст, в гости. Там со мной тогда жил дедушка.

Когда пришла машина, дед заторопился на крыльцо.

— Роза, это дедушка!

— Нет, нет, нет! — закричала она. — Это старый мошенник, самозванец!

Этот катастрофический визит продолжался всего четыре дня, за которые она не съела ни крошки, за исключением баночки супа быстрого приготовления и баночки тушенки, и то только тогда, когда банки открывал лично я…

В это время ей всюду мерещились «преступные звери» — как она их называла. За что бы она ни бралась, если это можно было трясти, она немедленно начинала трясти, чтобы выгнать оттуда «преступных зверей». На дом упала мрачная тень, несмотря на великолепную погоду той ранней весной в Ки-Уэсте. От дальнейших потрясений пришлось отказаться; Розу и ее спутницу отвезли обратно на миссурийскую ферму…

В это время Роза писала письма — практически каждый день.

Помню, что одно из них начиналось со слов: «Сегодня солнце встало, как пятидолларовый золотой!»

Она обожала всех маленьких — детишек с фермы, канарейку (особенно), и в каждом из ее детских маленьких писем сообщались новости о них, например: «Чи-чи (канарейка) сегодня, кажется, счастлива».

«Сегодня мы ездили в город и я купила шампунь „Пальмолив“ для моей славной шевелюры».

Вскоре я перевел ее в дорогое заведение под названием «Институт Жизни» в Хартфорде, штат Коннектикут. Когда я приехал к ней туда спустя несколько месяцев, то пришел в ужас — и в ярость — мне сказали, что Розу поместили в палату для буйных! Что она, якобы, сбила с ног старую женщину.

Я потребовал немедленно отвести меня к Розе.

— Я не сбивала ее, — сказала Роза, а она никогда не лжет, — я просто толкнула ее, и она упала. Она каждую ночь приходила ко мне в палату, и я не могла спать.

Я немедленно сообщил администрации этого «Института Жизни», что Роза покидает их заведение.

Мы несколько часов добирались на машине до Стоуни-Лодж в Оссининге, где Роза находится и сейчас; это симпатичный санаторий, у нее там своя приличная комната с обоями в цветочек. Санаторий стоит на высоком утесе над верхним течением Гудзона, и пейзажи кругом просто великолепны.

Этот поступок — лучшее, что я сделал в жизни — он стоит наравне с кое-какими моими работами.

Я подарил Розе попугайчика, помня, как она была привязана к канарейке, когда жила на ферме. Он стал ее любимцем. Когда бы я ни отвозил ее обратно в Стоуни-Лодж после наших прогулок, она всегда говорила мне, как только выходила из машины: «Том, ты не хочешь пойти взглянуть на моего попугайчика?»

Он благоденствовал в течение нескольких лет.

А потом, во время одной из наших прогулок Роза показалась мне очень встревоженной, и когда мы в санатории вышли из машины, не пригласила меня пойти взглянуть на птичку.

— Мы не пойдем глядеть на попугайчика, Роза?

— Нет, не сегодня, — ответила она. — Он плохо себя чувствует.

Я настоял, мы пошли в ее комнату, мертвый попугайчик лежал на полу своей клетки — санитарка рассказала мне, что он мертв уже несколько дней, но Роза не позволяет забрать его.

Несколько раз после этой трагической кончины я пытался подарить ей другого попугайчика, но она всегда отказывалась.

Роза никогда не принимала и никогда не примет смерть. И все же она однажды сказала: «Всю ночь шел дождь. Мертвые спускаются к нам с дождем».

— Ты хочешь сказать, их голоса?

— Да, конечно, их голоса.

Когда моя подруга Мария упоминала Розу в своих письмах, она всегда писала о ее прекрасных, разрывающих душу, глазах.

А сейчас Мария отказывается разговаривать со мной по телефону. Противоречия в самых лучших из друзей могут оказаться безграничными…

Или почти безграничными.

Мне кажется, причина недовольства Марии заключается в том, что мой агент, Билл Барнс, правильно понял, что мы больше не можем откладывать постановку «Крика», пока Пол Скофилд не почувствует готовность взять на себя официальные обязательства и назначить конкретное время для постановки в Англии. С сожалением я молча согласился с этим мнением, и вскоре все «права» были переданы Дэвиду Меррику. Питер Гленвилл был назначен режиссером.

Мария — леди Сен-Жюст — женщина исключительной верности. Она почувствовала, что наш друг Чак Боуден предан, а будучи романтиком, не могла понять острой необходимости в театральном мире соглашений и контрактов, скрепленных подписями и печатями.

Никто и никогда так не сердился на мои колебания, робость и слабость, как я сам — за исключением Марии. Она всегда считала, что из-за них я изменяю себе как художнику.

Она внезапно прекратила отвечать на мои письма. Потом стало «ее нет дома» для всех моих трансатлантических звонков — и на Джеральд-роуд в Лондоне, и в Уилбери.

Не стоит говорить, как я был всем этим огорчен, потому что в это время только Мария, сестра Роза и Билл Барнс были близки и любезны моему сердцу.

Я остаюсь в Нью-Йорке еще на два-три дня, а потом, посмотрев ввод Пег Мюррей в «Предупреждение малым кораблям», отправлюсь в недавно обставленную квартиру в Новом Орлеане. Если, конечно, мамины доктора не скажут, что ее состояние критическое или предсмертное и мне не придется отправиться в город, которого боюсь — в Сент-Луис.

Буду я сопровождать Билла Барнса в конце августа на кинофестиваль в Венецию или нет, будет зависеть от того, смогу ли я завлечь к себе в гости на Лидо Марию.

Если не удастся, я останусь в Новом Орлеане, чтобы хорошенько отдохнуть — мне это совершенно необходимо перед следующей постановкой «Крика», репетиции которого должны начаться, как я надеюсь, примерно через месяц.

Ночью после премьеры «Крика» в Нью-Йорке я полечу в Италию и останусь с чудесными тамошними людьми на неопределенный срок; надеюсь, мне удастся найти маленькую ферму, о покупке которой я уже давно мечтаю, выращивать там гусей и коз, наняв привлекательного молодого шофера-садовника, — и плавать, плавать.

Вчера меня очень встревожил конфуз в Новом Театре. Честно, как перед Богом — я не заметил перерыва после окончания первого спектакля. Я хочу сказать, что вышел из мужской грим-уборной, уже когда услышал аплодисменты к началу первого акта. Моя «плохо выученная роль» тоже тревожила меня. И если задние ряды были заняты — правда, этого не было пока ни на одном спектакле — то сомневаюсь, что меня было слышно.

Моя проблема, как мне кажется — дыхание. Концы предложений совсем пропадают — мне не хватает дыхания.

И все же мне хлопали. Думаю, во мне есть что-то узнаваемое, как и в Доке — независимо от того, слышно, что я говорю, или нет.

Решено, что спектакль продержится все лето. Должен продержаться. Думаю, постановка «Крика» будет зависеть от моей способности «везти на себе воз» и в течение пяти месяцев играть спектакль, получивший «смешанные» отзывы — это вполне престижное завершение — и оно станет опорой более крупному проекту.

8

Поздней весной 1947 года, вернув деда на его обычное место жительства в отель «Гейозо» в Мемфисе, я на машине отправился в Нью-Йорк, где вовсю шла подготовка к постановке «Трамвая».

В Нью-Йорке я снова оказался с Санто, но на этот раз наше совместное пребывание было кратким. Я увидел постановку Элиа Казана по пьесе Артура Миллера «Все мои сыновья», и был под таким впечатлением от его воплощения этой символической драмы, от той жизненной силы, которую ему удалось вложить в нее, что умолил Одри Вуд и Айрин Селзник сделать все возможное, чтобы он был режиссером «Трамвая». Именно его жена, Молли Дей Тэчер Казан, мой старый друг, первой прочла пьесу. Элиа сопротивлялся идее взять на себя постановку, но она победила, и контракт был подписан.

Завершив эту важную часть работы, мы с Санто отправились на мыс Кейп. Мы сняли бунгало прямо у воды, где-то между Норт-труро и Провинстауном. (Мы назвали дом «Ранчо Санто» и на фасаде прибили дощечку с этим названием.) Гостей пришлось ждать недолго; пожить в нашем простом бунгало приехали Марго Джонс и ее подруга, Джоанна Албус. По сторонам большой комнаты стояли две двухэтажные кровати; дамы спали на одной из них, мы с Санто — на другой; огненная вода потреблялась в больших количествах. Я не был в те дни сильно пьющим, но Марго («Техасский торнадо») любила это дело, как и Санто. Мы приехали на мыс слишком рано, купаться в океане было холодно. Я продолжал работать над «Трамваем», и именно в нашей хижине придумал заключительную реплику Бланш, впоследствии ставшую исторической: «Я всегда зависела от доброты первого встречного».

Я тоже всегда зависел от нее и не слишком часто разочаровывался. На самом деле, случайные знакомые или «первые встречные» обычно бывали добрее ко мне, чем друзья — что говорит не в мою пользу. Узнать меня — значит перестать меня любить. В крайнем случае можно терпеть меня, а по театральным критикам я могу судить, что нетерпимость вошла в моду.

По каким-то причинам электричество и водопровод вырубились одновременно. Вечера освещались у нас свечами, а по зову природы обитателям хижины приходилось бегать в кусты.

Примерно в это время я получил телеграмму от Казана, где сообщалось, что он отправил ко мне на мыс Кейп молодого актера, по его мнению — одаренного; он хотел, чтобы тот прочел для меня роль Стэнли. Мы ждали два или три дня, но молодой актер — его звали Марлон Брандо — не появлялся. Я уже перестал ждать, когда внезапно вечером он появился с молоденькой девушкой, почти ребенком.

Он спросил, почему мы не включаем свет, мы ответили, что у нас нет электричества. Он немедленно его отремонтировал — по-моему, просто опустил пенни в световой предохранитель.

После этого, обнаружив наши затруднения с водопроводом, починил и его.

Брандо был одним из самых красивых молодых людей, которых я видел в жизни — может, с одним или с двумя исключениями — но я никогда не заигрывал с актерами, это мое правило, и к тому же он не относился к тому типу, который получает роли подобным образом.

Приведя наше «Ранчо» в полный порядок, вернув нам и свет, и воду, Марлон уселся в уголке и начал читать роль Стэнли. Я подавал реплики. Меньше, чем через десять минут Марго Джонс вскочила и закричала.

— Техасский торнадо! Немедленно соединись с Казаном! Это самое великое чтение, какое я когда-либо слышала — как в Техасе, так и за его пределами!

Может быть, Брандо и улыбнулся — но не выказал особой радости, как обычно делаем все мы.

Роль Ковальского была его первой большой ролью на сцене — все остальные были в кино. Жаль, потому что у Брандо на сцене была харизма, сравнимая с харизмой Лоретты Тейлор в расцвете ее сил.

В тот вечер мы ужинали дома, читали стихи. То есть читал я. Потом мы пошли спать. Для Брандо не было постели, и он свернулся калачиком на полу.

Марлон почему-то всегда был очень застенчив со мной. На следующее утро он предложил мне погулять по берегу вдоль океана, мы прошли километры, но он не проронил ни слова, в молчании мы вернулись назад.

Роль Ковальского была пристроена, нужно было искать Бланш. Меня вызвали в Нью-Йорк послушать чтение Маргарет Салливэн. Мне она «не показалась», я все время представлял ее себе с теннисной ракеткой в руках — а я сомневаюсь, что Бланш умела играть в теннис. Маргарет Салливэн — очень приятная личность, актриса без «эго». Когда ей сообщили, что первое чтение было неудовлетворительным, она попросила выслушать ее еще раз. Мы удовлетворили просьбу, но теннисная ракетка, по каким-то причинам, хотя и не была видна, ощутимо присутствовала. Айрин была отправлена к ней сказать, что мы искренне благодарны, но — не то.

Потом мы услышали, что актриса, имя которой мне было совершенно неизвестно — Джессика Тенди — произвела сенсацию на Западном побережье в моей короткой пьесе «Портрет Мадонны». Было решено, что Айрин, Одри, Санто и я «Супер-Чифом»[39] поедем на Запад и посетим ее спектакль.

Мне мгновенно стало ясно, что Джессика — это Бланш.

Две главные роли были пристроены, я сказал Казану, что остальных исполнителей он может найти сам, по своему вкусу, и вернулся на «Ранчо Санто». Стало уже теплее, можно было плавать, в те дни Кейп-Код был очень приятным летним курортом. Поведение Санто осталось, мягко выражаясь, таким же сумасбродным. Марго и Джоанна все еще жили там, и нам втроем стоило немалых усилий удерживать его хотя бы под каким-то контролем. Кое-как я привык к его неистовому темпераменту, работая по утрам тем летом за пишущей машинкой, а дни проводя на песчаных дюнах у Провинстауна.

Стали появляться интересные люди. Среди них — поэт Джон Латуш, написавший «Хижину в небе» и другие песни; его сопровождал юноша, который стал потом моим самым близким другом и жил со мной дольше, чем кто бы то ни было — молодой человек сицилийского происхождения — Фрэнк Мерло.

Фрэнк был на два сантиметра ниже меня, но будто изваян Праксителем. У него были громадные карие глаза и немного лошадиное лицо, отчего через несколько лет к нему прилипла кличка «Лошадка».

У Латуша еще не закончился некий нервный кризис, в котором была замешана, я думаю, его мать, и он внезапно уехал, оставив Фрэнка в Провинстауне.

Наша первая встреча была довольно театральной.

Мы с Санто пошли в ночное заведение в Провинстауне, известное как «Атлантический дом». Публику там развлекала Стелла Брукс, одна из первых великих джазовых певиц, и я обожал ее, что не нравилось Санто. Во время ее выступления он выкрикнул какие-то оскорбления и выскочил из зала. Номер Стеллы закончился, я остался один и вышел на деревянное крыльцо «Атлантического дома». Через некоторое время туда вышел и Фрэнк Мерло, тоже один, он курил, облокотившись на перила. На нем были джинсы, и я смотрел и смотрел на него. Мой непрерывный и яростный испытующий взгляд, наверное, прожег ему спину, потому что он повернулся ко мне и усмехнулся.

Не помню, что я сказал, но уже через несколько минут мы были в моем «Понтиаке» с открытым верхом и ехали в дюны.

Я не хочу перегружать эту «вещицу» гомоэротикой, но позвольте сказать, что этот час в дюнах был фантастическим, хотя я никогда не считал песок идеальным — или просто подходящим — местом для поклонения маленькому божку. Однако божку была отслужена такая благоговейная служба, что он, наверное, все еще улыбается…

Отвезя Фрэнка к дому, где он жил, я припарковал машину и стал мечтательно бродить по городу. Пока я плыл в густом ночном тумане Провинстауна, Санто взял мою машину. Сначала он поехал к дому Стеллы Брукс — подумал, что это она утащила меня в свою нору. Бедняжка Стелла — для этого она знала меня слишком хорошо. Санто поставил ей синяк под глазом и разгромил ее жилище.

Вернувшись к «Атлантическому дому» и обнаружив, что мой «Понтиак» исчез, я пошел домой пешком. Уставший, я взбирался на крутой холм по дороге к Норт-труро, когда два луча света от мчащегося на дикой скорости автомобиля появились на вершине холма. Какой-то защитный инстинкт подсказал мне, что за рулем — Санто. Машина, казалось, мчалась прямо на меня, поэтому я отбежал с дороги. Санто направил машину в заросли болотной травы, как будто намеревался задавить меня. Я не был параноиком и не стал дожидаться этой возможности, а стремглав помчался через болото. За мной — уже пешком — мчался Санто, на чем свет стоит ругаясь по-английски и по-испански.

Я достиг океана, и Санто не догнал меня, благо стояла безлунная ночь. Увидев деревянный причал, я взбежал на него и повис на его кромке — над самой поверхностью воды. Я висел там, пока Санто, не обладавший нюхом ищейки, не потерял мой след и не ушел, ругаясь, в другую сторону. Мокрым, замерзшим я вскарабкался обратно на пирс, снова пересек соленое болото — даже ни разу не вспомнив поэму моего непрямого предка[40] «Болота Глинн».

В конце концов я вернулся к «Атлантическому дому». Там наверху над баром сдавались комнаты, я снял одну из них, забаррикадировав дверь всей мебелью, какая была, кроме кровати.

Только после этого я уснул.

Проснувшись, я позвонил на «Ранчо» Марго и Джоанне. Они сказали, что тоже пережили ночь ужаса. Все согласились: Санто необходимо убедить покинуть нас.

Марго сыграла роль парламентера.

Джоанна проводила его до автобуса.

Я вернулся в наш домик, на передней стороне которого все еще висела табличка «Ранчо Санто». Это оказалось пророческим!

И я, и обе леди из Техаса по дороге на ужин радовались, как дети, когда на нас внезапно налетел Санто. Оказалось, что он автостопом вернулся в Провинстаун.

Он был в самом дружеском настроении — как будто ничего в нашей жизни не шло наперекосяк.

С какой готовностью принимается неизбежное — вас это не удивляет?

Мы поужинали омарами и зажили обычной жизнью на «Ранчо», пока не пришло время мне возвращаться в Нью-Йорк, где в начале осени начались репетиции «Трамвая».

Заставить Санто уехать стоило немалых трудов. Это феноменальное достижение удалось, кажется, Айрин Селзник Она легко находит выход из любой ситуации и смогла справиться даже с таким трудным делом, как освобождение меня от Санто. Я остался в Нью-Йорке один, очень этим довольный, снял крохотную квартирку с кухонькой в районе Челси, на первом этаже старого кирпичного дома.

Репетиции шли своим чередом на Амстердам-руф, я считал, что пьеса провальная, снова стал думать о себе, как об умирающем художнике — и вообще не художнике.

Казан, хотя и был человеком, природа которого полностью противоположна моей, прекрасно меня понимал. Он один из тех немногих режиссеров, которые хотят, чтобы драматург присутствовал на всех репетициях, даже на тех, когда он только намечал мизансцены. Время от времени Казан вызывал меня на сцену — спросить мое мнение о том, как следует играть тот или иной кусочек. Подозреваю, это он делал только чтобы польстить мне, так как не представлял, что такое неуверенность в той работе, которую начинал.

Помню, как он спросил меня по поводу старой мексиканки, которая ходит по улицам, продавая блестящие жестяные цветы на могилы, выкрикивая и распевая: «Flores para los muertes, corones para los muertos».[41]

Я поднялся на репетиционную сцену и пошел к жилищу Ковальского, неся жестяные цветы… Джессика открыла двери и, увидев меня, закричала:

— Пока — не надо. Пока — не надо.

— Хорошо, так и играйте, — сказал Казан.

Я все еще жил на квартире в Челси, ожидая смерти и провала. А потом, когда я работал, раздался бешеный стук в дверь — к счастью, запертую.

О Господи, Санто вернулся!

Не сумев разбить дверь, он залез на бетонный подоконник. Я еле успел подскочить к окну, чтобы закрыть его. У дома уже собралась громадная толпа. Санто стоял на подоконнике и колотил в окно, пока не разбил стекло. Тут вмешался полицейский. Он не арестовал Санто, но приказал ему убраться. Санто оглянулся на меня. Его лицо было залито слезами. Я тоже начал плакать — а я редко это делаю.

Печальный случай, надеюсь, вы понимаете мое поведение.

По совету Одри и Айрин я временно съехал с квартиры в Челси, найдя убежище в старом отеле, где уже останавливался несколько лет назад — в блошиной дыре под названием «Виндзор», на Вест-сайде. Я оставался там, пока Санто не убедился, что меня не заставишь снова жить с ним или даже просто добровольно встретиться.

Премьера «Трамвая» состоялась в Нью-Хейвене в начале ноября 1947 года. Никто, казалось, не знал, какие были рецензии, и никого они не интересовали. После спектакля нас пригласили на квартиру Торнтона Уайлдера, который жил в Нью-Хейвене. Все было похоже на аудиенцию у Папы Римского. Мы сидели вокруг этого академика, а он изрекал истины о пьесе, как будто зачитывал папскую буллу. Он сказал, что пьеса основана на совершенно ошибочной предпосылке. Ни одна женщина, которая когда-нибудь была леди (он говорил о Стелле), не может выйти замуж за такого вульгарного человека, как Ковальский.

Мы сидели и вежливо слушали. Про себя я сейчас думаю, что бедняге просто не удалось в жизни как следует потрахаться. Я встретился с ним через много лет, когда во время правления Кеннеди группа театральных людей была приглашена на банкет в Белый дом. Всем нам было велено ступать в гигантскую залу, облицованную мерцающими зеркалами, и выстроиться там в шеренгу в алфавитном порядке. Более или менее нам это удалось. Президент, Джекки и их почетный гость, Андре Мальро, должны были вот-вот появиться. Тут же суетился, как самозванный фельдмаршал, Торнтон Уайлдер, взявший на себя проверку, в точном ли алфавитном порядке мы стоим. Я был занят разговором с мисс Шелли Уинтерс — мы с нею на одну букву.

Мистер Уайлдер бросился ко мне с лучезарной улыбкой владельца похоронного бюро и воскликнул: «Мистер Уильямс, вы не на своем месте, вы должны быть за мной».

Я был настолько ошарашен, что не нашел ничего лучшего, как ответить: «Если я за вами — то это в первый и последний раз в моей жизни».

Когда длинная алфавитная шеренга уже почти вся подала руку Президенту и Первой леди и была представлена господину Мальро, дошла моя очередь знакомиться, а я — честно признаться — никогда о нем не слышал. Я сказал ему: «Enchanté, Monsieur Maurois»[42] — Джекки это заставило улыбнуться, но мистеру Мальро не понравилось.

Однажды поздно вечером — «Трамвай» был в Бостоне — Санто нанес мне еще более неожиданный визит. В «Риц-Карлтоне» я никогда не запирал свой номер — а кто стал бы? — и внезапно в мою спальню-гостиную ворвался этот доблестный экс-компаньон. Последовали заверения в раскаянии и привязанности, которые не нашли сочувствия в моей душе. Было побито немного посуды — совсем чуть-чуть, ваза или две. Однако напротив моего номера был номер миссис Селзник. Она услышала шум и необдуманно — только представьте себе Айрин, которая делает что-то необдуманно — открыла свою дверь в коридор. Санто немедленно воспользовался шансом повернуть свою пьяную ярость против этой безвинной леди. Он оскорблял ее, правда, исключительно словами, и я верю, что она дала отпор с обычными быстротой и умением.

Прошли годы, прежде чем я снова увидел Санто, и только тогда — после его посещения Общества Анонимных Алкоголиков и обращения в веру — наши встречи стали спокойными и приятными…

Первые хорошие отзывы стали появляться, когда «Трамвай» прибыл в Бостон. В газетах была только одна отрицательная рецензия, и дела, несмотря на нее, шли исключительно хорошо. Но только когда начались гастроли в Филадельфии, стало ясно, что пьеса пойдет.

До поднятия занавеса мы с Казаном стояли в фойе филадельфийского театра, а толпа сносила двери, как aficionados[43] боя быков, стремящиеся увидеть великого Ордоньеса Казан усмехнулся и сказал мне «Дело пахнет успехом».

Помню, что ободренный замечательными отзывами, я купил себе очень дорогое твидовое пальто.

Однажды вечером Брандо пригласил меня поужинать в неизвестный греческий ресторан — его было невозможно разговорить, а масляную еду было невозможно есть.

Нью-йоркская премьера была потрясением.

На премьере меня вызывали на сцену кланяться, как это было на «Зверинце», и мне было также неловко. Я кланялся актерам, а не публике.

Я все еще жил один в той же однокомнатной квартире в Челси, в кирпичном доме. Был конец декабря, в городе разразился снегопад. Снега выпало столько, что транспортное сообщение было практически парализовано на несколько дней. В доме не работало отопление, и чтобы согреться, приходилось разжигать камин. На углу мне удалось купить несколько чурочек. Как-то вечером, во время этого долгого снегопада, я на такси ехал через Таймс-сквер и заметил около одного дома съежившегося парня. Светловолосый подросток был одет явно не по погоде, это тронуло мое сердце до такой степени, что я крикнул шоферу: «Остановитесь!»

Я выпрыгнул из машины и подбежал к съежившемуся в дверях парню.

— Поедем со мной, ты ведь замерз.

Парень оказался рабочим цирка. Я привез его в свою однокомнатную квартиру в Челси, мы разожгли камин, чтобы согреться, и когда огонь еще только занимался, в дверь раздался стук.

После некоторых колебаний — вполне понятных — я дверь открыл. За нею стояли один мой театральный друг и некая леди, имя которой я называть не буду, скажу только, что она не была его женой.

— Господи, как здесь холодно, — заметил он, а юная леди немедленно отправилась в постель — с единственной целью согреться, я думаю. Мы с цирковым рабочим сидели у камина, как бы медитируя, а с другой стороны комнаты доносились страстные крики и стоны молодой леди, имя которой я опустил. После этого мы все сидели вокруг огня, выпивали, и никто не выказал ни малейшего смущения.

Когда парочка удалилась, мы с молодым человеком заняли в постели их место и, должен вам сказать, вели себя гораздо спокойней — хотя экстаз я испытывал не меньший. Парень жил у меня несколько дней, потом его цирк покинул город, и я снова остался один.

Вскоре после снегопада я купил билет на пароход «Америка», отправлявшийся в Европу, а поскольку наступило Рождество, я нарядил у себя большую елку и устроил торжественный прием. Гости едва помещались в комнате. Звездами вечера были Грета Гарбо и Хелен Хейз.

Гарбо произвела потрясающее впечатление, она была ослепительно прекрасна. Всего лишь несколько недель назад я прошел на улице мимо нее — и не узнал. Мой спутник сказал: «Леди, мимо которой мы только что прошли — Грета Гарбо». Я повернулся и бросился к ней. Правда, ее чудное лицо немного постарело, но красота сохранилась. Как и потрясающая скромность. Она была снисходительна, но немного напугана. Я сообщил ей, что вечером играю в собственной пьесе «Предупреждение малым кораблям», и пригласил ее в театр. Глупее было трудно что-нибудь придумать, но она отклонила приглашение с большим тактом.

— Чудесное предложение. Спасибо. Только я больше нигде не бываю.

И она ушла.

Кажется, я встречался с Гарбо пять раз, и один из них — в том декабре 1947 года, когда в Нью-Йорке только что прошел «Трамвай». Так случилось, что я рассказал Джорджу Кьюкору, что написал сценарий под названием «Розовая спальня». Кьюкор был близким другом Гарбо, и он сказал: «Мне кажется, сценарий надо показать Гарбо. Я все организую».

К моему удивлению, эта легендарная женщина приняла меня в своей квартире в башне «Риц».

Мы сидели в гостиной и пили шнапс. Я воодушевился и начал рассказывать ей сюжет «Розовой спальни». Что-то в ее удивительной и андрогинной[44] красоте позволило мне преодолеть мою обычную робость. Я рассказывал, а она шептала только одно слово: «Чудесно», наклонившись ко мне с восторженным выражением глаз. Я размечтался: «Она будет это играть, она вернется на экран!» Через час, когда я закончил рассказывать сценарий, она еще раз сказала: «Чудесно!» Потом вздохнула, откинулась на подушки дивана. «Да, это чудесно, но не для меня. Отдайте его Джоан Кроуфорд».

Второй раз я увидел Гарбо спустя лет пять, когда был приглашен на небольшой прием, устроенный знаменитой старой характерной актрисой Констанс Коллер. Гарбо была там, я подошел к ней и сказал: «Вы единственная великая трагедийная актриса экрана, вы должны возобновить свою карьеру!»

Гарбо вскочила и воскликнула: «В комнате душно!» Она подбежала к окну, распахнула его, как будто собиралась выпрыгнуть, и простояла так спиной к нам несколько минут.

Старая характерная актриса величественно склонилась ко мне и прошептала: «Никогда не говорите с ней о кино. От таких предложений у нее начинается припадок».

Как печально для художника отказаться от собственного искусства; по-моему, это печальнее, чем смерть…

Видимо, что-то в ее кинокарьере — в Голливуде — было такое, что полностью опрокинуло ее. И она стала вечной легендой, а нам осталась ее «Дама с камелиями», ее «Анна Каренина» и вибрации божественного голоса, великого, как у Дузе.

В конце того декабря, не выдержав беспрестанного нахождения на публике в Нью-Йорке, я отплыл в Европу.

Морской болезни у меня не было, но чувствовал я себя очень плохо и не способен был писать.

Когда я не могу писать, это меня всегда тревожит — словно небо падает мне на голову.

Я прибыл в Шербур, затем — в Париж.

Я спросил Гарбо, где лучше всего останавливаться в Париже, она посоветовала мне: «Попробуйте „Георг V“». Я никак не мог понять, когда прибыл туда — как Гарбо могла так ошибаться. Я постоянно жил в снимаемых номерах, но никогда еще они не вызывали у меня такого отвращения.

Уже на следующий день я переехал в отель на левом берегу — в «Лютецию». Он нравился мне куда больше, хотя совсем не отапливался. Меня преследовала пресса. К тому же мне становилось все хуже и хуже, в основном — из-за отсутствия в Европе в первые послевоенные годы хорошей еды. Зато я был доволен ночной жизнью, которую очень быстро наладил. Я постоянно посещал Беф-сюр-ле-Туа и мадам Артюр — у нее было очень эффектное шоу мужчин-трансвеститов.

Дни я проводил в основном в гигантской ванной «Лютеции». Батареи не грели, но горячей воды было достаточно. В ванную мне приносили и прессу. Кажется, мне это нравилось — получать прессу при любых обстоятельствах. В двери постоянно звонили с требованиями интервью. Я выходил из ванны, завернувшись в полотенце, и дрожал под ним.

«Montez, s’il vous plait, Chamdre numero…»[45]

После чего я оставлял дверь приоткрытой и снова погружался в гигантскую парящую ванну.

Наверное, пресса в Париже была ужасной, но я ее не читал. Был слишком занят ночными удовольствиями, в избытке предлагаемыми этим городом света.

И вес же каждое утро я чувствовал себя все хуже. В то время в Париже нельзя было достать настоящего молока, оно было только порошковым, а еда была ужасна. Я в основном пил коньяк.

В конце концов я разболелся совсем, и мне пришлось отправиться в американский госпиталь в Нейи.

Доктора сообщили, что мне грозят «гепатит и амебная дизентерия». Я никогда не слышал ни об одной из этих болезней, а врачи ничего не объяснили. В дневнике я написал: «С траханьем покончено».

На пароходе в Европу я познакомился с очаровательной молодой леди, родители которой были знаменитыми французскими журналистами. Отец, месье Лазарев, был владельцем двух парижских газет — «Paris Jour» и «Paris Soir», а мать, мадам Лазарева — редактором журнала мод «Elle».

Именно мадам Лазарева приехала навестить меня в американский госпиталь, откуда я уже не надеялся выйти.

— Немедленно из постели, — приказала она. — Я забираю вас домой, кормлю хорошим обедом и сажаю на поезд, отправляющийся на юг Франции.

Она поселила меня в отеле под названием «Золотая голубка», где жила ее дочь. Здесь бывали в основном писатели и художники, и находился он в городке Ванс, в котором умер Д. Г. Лоуренс. Всюду летали и ворковали белоснежные голуби — и от этого я чувствовал себя несчастным. Я прожил там всего несколько дней и отправился дальше на юг, в Италию. Как только я пересек итальянскую границу, мое здоровье и моя жизнь каким-то чудом восстановились. Здесь светило солнце и улыбались итальянцы.

В Риме я снял двухкомнатную меблированную квартиру на Виа Аурора, в двух шагах от Виа Венето. Квартира помещалась в одном из зданий золотистого цвета с высокими потолками, типичных для Vecchia Roma[46], хотя и расположенных в другой части города. Она находилась всего в одном квартале от входа в большой парк, называемый Вилла Боргезе. И парк, и Виа Венето были вскоре исследованы мною и оказались излюбленным местом обитания тех случайных знакомых, которых жаждет увидеть одинокий иностранец. Вторая мировая война только что закончилась, и доллар ценился очень высоко.

Старый американский журналист, прожженный циник, с которым я познакомился вскоре после прибытия, сказал мне: «Рим — город воров, нищих и проституток обоих полов». Превалирование проституток было неоспоримо и нельзя сказать, что не нравилось циничному журналисту, который придерживался одинаковых со мною сексуальных интересов, но был куда более грубым в своем потакании этим вкусам.

Нищие в Риме были; попрошайки есть везде, где существуют экономические неурядицы. В некоторых частях Нью-Йорка, если быть справедливым, их даже больше, чем можно было найти в Риме двадцать пять лет назад, а уж воров в американских городах и подавно больше. Но я никогда не опасался воров в Риме в те годы, как не опасался насилия или его угрозы. Итальянцы ни в коей мере не склонны ни к воровству, ни к насилию, наоборот, подобное противно их природе.

А что касается проституции, то это воистину древнейшая профессия во всех средиземноморских странах, с единственным исключением — Испания. Причина тому — физическая красота, горячая кровь, природный эротизм итальянцев. В Риме не встретишь на улице молодого человека без легкой эрекции. Частенько они прогуливаются по Венето — руки в карманы, бессознательно играя со своими гениталиями, независимо оттого, предлагают они себя или ищут, кого подцепить. Они воспитаны без наших пуританских завес в вопросах секса. Молодые американцы, даже красивые, никогда не думают о себе как об объекте сексуального желания. Молодые красивые итальянцы всегда думают именно так. И никогда не ошибаются. Это тема, которую я достаточно подробно описал в самом длинном из моих произведений, в «Римской весне миссис Стоун».

В Риме я очень быстро завел себе множество друзей; социальные контакты американского журналиста-циника были совершено неограниченными как в верхних, так и в нижних слоях римского общества. Через него я познакомился со всеми представителями первой волны киношников из Штатов. Познакомился я и с Лукино Висконти, который уже снял в Италии «Zoo de Vetro»[47], а вскоре снимет «Un Tramway che se chiamo Desiderio»[48].

Той зимой Висконти снимал на Сицилии фильм «La Terra trema»[49], который до сих пор представляется мне величайшей из его кинолент, хотя и менее всего известной. С американским журналистом мы слетали в Катанью, вблизи которой, в местечке под названием Аситрезза, Висконти снимал. Там я познакомился и с Висконти, и с Дзеффирелли, в то время — очень красивым молодым флорентийским блондином.

Висконти — аристократ, наследник громадного состояния — в то время был настоящим коммунистом. Мне кажется, что только у Брехта политические взгляды художника нашли какое-то отражение в его творчестве; мерить можно только уровень таланта и человечность. Чувствую, что и сексуальные наклонности или отклонения обычно не влияют на уровень произведений творческой личности. Хотя… Только гомосексуалист мог написать «В поисках утраченного времени».

Моя квартира состояла из двух комнат, приятный вид комфортабельно обставленной жилой комнате придавали главным образом большие окна, выходящие на залитые солнцем улицы и древнюю стену Рима у Виллы Боргезе. Всю зиму эта комната была у меня полна мимозы. В другой комнате, в спальне, из мебели была только огромная letto matrimoniale[50].

В спальне тоже были большие окна со ставнями, и она целый день была заполнена солнцем и небом. Стояла золотая зима, самая теплая римская зима, какую я знал.

Для умеренно обеспеченного туриста в Риме тогда не существовало трудностей. Еда даже в самых простых тратториях была великолепной, а римское вино, фраскати, обладало замечательной выдержкой. После mezzo-litro[51] ты чувствовал, что тебе в артерии залили свежую кровь, и она унесла все страхи и все напряжение — на время, и это то время, из которого сотканы все сны.

Обед у итальянцев занимает три-четыре часа (из-за вина, я думаю, и из-за климата), а после обеда они прямиком отправляются в кровать — это сиеста. И если ты молод, то сиеста почти никогда не проходит в одиночестве, и уж точно никогда, если ты спишь на letto matrimoniale, твои большие окна открываются прямо на улицу, и ты знаешь несколько коротких фраз, вроде «Dove vai?» («Куда идешь?»). Мой циничный американский журналист говорил, что мне нужно знать только две итальянские фразы, чтобы получать полное удовольствие от Рима: «Dove vai?» и «Quanto costa?» («Сколько ты стоишь?»).

Но мне не составило труда освоить язык. Я могу бегло говорить на нем — скажем, довольно бегло — когда живу в Италии, чего мне хочется всегда, даже теперь, когда она так ужасно переменилась.

Во вторую мою ночь в Риме я оказался на Виа Венето и фланировал под окнами «Дони» — знаменитой паштетной, расположенной на первом этаже отеля «Эксельсиор». Я ненадолго остановился, мои глаза натолкнулись на юношу, показавшегося мне молодым фавном в старом ветхом пальто, в одиночестве сидевшего за столиком, откуда он мог улыбаться незнакомцам на улице.

Мы улыбнулись друг другу, я сделал знак, приглашающий его выйти на улицу. Он мгновенно вышел. Смысла говорить «Dove vai?» не было, а время спрашивать «Quanto costa?» еще не наступило, но я был уверен, что скоро наступит…

Я тогда еще не поселился в квартире на Виа Аурора, а снимал комнату напротив, в отеле «Амбашаторе». Это один из самых знаменитых отелей Рима, он еще пытался поддерживать респектабельный облик, поэтому когда я вошел в него со своим новым знакомым в изношенном пальто и в башмаках, привязанных к ногам, весь персонал отеля разинул рты от удивления. Я повел молодого человека, которого буду звать Рафаэлло, прямо к лифту, думая только о том, пустит нас туда лифтер или не пустит. Естественно, были долгие колебания, Рафаэлло был бледен и дрожал — в свои семнадцать лет он впервые переступал порог большого отеля.

Мне кажется, я всучил лифтеру несколько сот лир; только тогда старый аппарат заскрипел и доставил нас на самый верх. У меня был очень милый номер. Помню, что возле кровати стояла лампа под розовым абажуром. У меня был карманный англо-итальянский словарик, и я лихорадочно начал листать его странички в поиске нужных слов. Юноша сидел на одной односпальной кровати, я на другой. Мы улыбались и улыбались друг другу, но когда мне удалось, с помощью словаря, пригласить его провести со мной ночь, Рафаэлло покачал головой. Он все время показывал на слово «папа». Насколько я понял, его отец был carabiniere[52] и наказывал парня, если того не было ночью, привязывая его в подвале к стулу на весь следующий день без воды и еды. Потом Рафаэлло извиняющимися пикантными жестами гейши показал мне слово «domani», что означает «завтра». Я ужасно расстроился; ждать до завтра показалось мне бесконечностью, потому что со времен Кипа я не встречал мальчика, который бы так отчаянно нравился мне. Или, точнее, так сильно привлекал меня.

Мои уроки итальянского начались. И ночь была бессонной, или почти бессонной.

Рандеву было назначено на следующий вечер на том же самом месте, у «Дони», потому что я уже нашел квартиру на Виа Аурора и готовился на следующий день переселяться в нее.

Можно ли быть грязным стариком в тридцать пять лет? Мне казалось, что я произвожу именно такое впечатление.

Эта книга — катарсис пуританского чувства вины. «Всякое хорошее искусство — это нескромность». Не буду уверять вас, что эта книга — искусство, но ей придется быть нескромной, раз уж она имеет дело с моей взрослой жизнью…

Я, конечно, мог посвятить всю эту книгу обсуждению искусства драмы, но как это было бы скучно…

Она наскучила бы мне до смерти и получилась бы очень, очень короткой — по три предложения на странице с очень большими полями. Пьесы говорят сами за себя.

Жизнь той зимой в Риме была золотым сном — я имею в виду не только Рафаэлло, мимозу и абсолютную свободу. Здесь остановимся: я имею в виду абсолютную свободу, Рафаэлло, мимозу, letto matrimoniale и фраскати, но только когда я заканчивал утреннюю работу.

У меня все было прекрасно организовано. Рядом с кроватью была кнопка звонка, и когда я просыпался, а Рафаэлло все еще спал рядом со мной, я нажимал на нее. В дверь стучала padrona[53], очень милая дама по имени Мариелла, и я заказывал ей завтрак — яйца, бекон, тостик для Рафаэлло и только caffe latte[54] для себя.

Рафаэлло в это время уже щеголял в новом костюме, в новом пальто, в новых ботинках и давно уже не жил дома под пятой у жестокого отца. Одну ночь он спал со мной, другую — в маленьком pensione[55].

Мои друзья спрашивали меня: «Сегодня чья ночь, Рафаэлло?» — или я мог пойти курсировать с ними…

Помню, как однажды утром я принимал одну журналистку, когда мы с Рафаэлло только что встали с постели. Я разговаривал с ней в своей гостиной; Рафаэлло спокойно сидел в уголке и ел свою яичницу с беконом и тостик.

А через день или два в римской газете появился гигантский заголовок: «La Primavera Romana di Tennessee Williams»[56], и там упоминался giovane[57] в углу, который ел свой завтрак — так начался долгий период моей личной известности (и дурной славы) в Риме, который, без сомнения, продолжается по сей день.

Хозяйка, Мариелла, считала меня чокнутым, потому что в те дни диалоги я сочинял, зачитывая их вслух, расхаживая по комнате с чашкой кофе в руках.

Я до сих пор, когда пишу диалоги, читаю их вслух: это помогает мне понять, как они будут звучать со сцены.

Строчка из «Камино реал» (то есть, две строчки, конечно):

Казанова (Камилле): Дорогая моя, тебе надо научиться вносить знамя Богемы во вражеский стан.

Камилла (Казанове): У Богемы нет знамени, она живет из милости.

Сейчас двадцать минут четвертого, но я буду продолжать писать, пока не настанет время доить коров — если в Новом Орлеане есть коровы.

Каждую неделю я получаю по несколько просьб о финансовой помощи. На этой неделе ко мне обратился молодой красивый манхэттенский проститут. Он просил двести долларов, чтобы уехать за границу.

Еще одна просьба — от моего друга, который хочет, чтобы я послал ему шестьдесят баксов, чтобы увеличить фотографию со мной и Дейв Деллинджер.

Сейчас я не в том положении — финансовом и духовном — чтобы удовлетворять просьбы тех, кто рассматривает меня только как источник дополнительного дохода.

Я никогда не мог получить медицинскую страховку, поэтому должен был оплачивать все свои счета от врачей и хирургов, и сейчас прошло три месяца с тех пор, как я набрался смелости ежемесячно знакомиться с состоянием своего финансового счета.

Мне очень нужны друзья, но даже в шестьдесят один год я не хочу их покупать. Но крайней мере, в настоящее время я чувствую себя, как старая Флора Гофорт: «Молочный фургон не останавливается больше здесь»[58].

В Риме зимой 1948 года на улицах было очень мало частных автомашин, и вскоре после моего переселения на Виа Аурора я купил старый джип у американского солдата, отправлявшегося домой в Штаты. Среди бесчисленных болезней машины был прогоревший глушитель, и когда я ехал по Виа Венето, джип ревел, как взлетающий реактивный самолет. Вся улица глядела на меня в ярости, когда я проезжал мимо. Теми ночами, когда Рафаэлло не было на службе, я приобрел привычку не вылезать из этого джипа до самого рассвета — пока не напивался. На рассвете я приезжал на площадь Св. Петра molto umbrlaco, что значит пьяный в стельку, и заставлял джип проезжать через сносимые ветром струи фонтанов — чтобы остудить голову — до тех пор, пока не промокал до нитки, и только потом ехал домой.

При сегодняшнем движении в Риме потребовался бы час, чтобы вернуться домой с этой развеселой экскурсии. Частенько я в джипе бывал не один, и мои спутники далеко не так веселились от такого купания, как я. Но тогда, в те дни, Americano[59] мог позволить себе все, что ему заблагорассудится.

Ближе к весне 1948 года на римской сцене стали появляться некоторые мои знакомые — известные американцы.

Однажды вечером на приеме, устроенном то ли Генри Макилхенни из Филадельфия, знаменитым покровителем искусств, то ли Сэмом Барбером, прославленным композитором, в барочном помещении Американской академии, я познакомился с молодым Гором Видалом. Он только что опубликовал бестселлер «Город и колонна» — один из первых гомосексуальных романов в их длинном ряду. Я не читал его, но знал, что он возглавляет список бестселлеров, и что в нем затрагивается «запрещенная тема».

Гор был очень красивым парнем лет двадцати четырех, и меня покорили и его ум, и его внешность. Мы быстро обнаружили, что у нас общие интересы, и проводили вместе очень много времени. Не воображайте только, что я намекаю на роман. Мы просто наслаждались разговорами, вместе веселились, вместе ездили на джипе по городкам «Divina Costiera»[60], таким, как Сорренто и Амальфи.

Мне кажется, в тот сезон мы ездили даже во Флоренцию, и нас развлекал необыкновенный старый эстет — Беренсон.

А однажды Гор взял меня в монастырь голубых монашенок, где мы познакомились с великим философом и эссеистом, в то время восьмидесятилетним полуинвалидом, Сантаяной. Он выглядел святым джентльменом. У него были все понимающие теплые карие глаза, он обладал тонким юмором. Свое состояние Сантаяна принимал без капли жалости к себе и без огорчения. Эта встреча позволила мне немного смириться с человечеством и совсем избавила меня от страха перед концом творческой жизни. Его благородство и внутренняя доброта сильно напомнили мне моего деда.

— Иногда в старых лицах я вижу Бога, — говорила Ханна Джелкс. Я вспоминаю лица: дедушки — Сантаяны — Ганди…

А потом прибыл еще один мой друг со своим приятелем, и мы втроем, сопровождаемые бесстыдным австралийцем, подбирали римских мальчишек продававших сигареты, и на моем джипе отвозили их в дикие места Виллы Боргезе. Там мы припарковывали джип, и исчезали в чаще с кем-нибудь из продавцов сигарет.

Все это были скорее шалости, чем по-настоящему декадентское поведение. Но привели они к моей третьей ночи за решеткой.

Вчера я еще раз вернулся «на доски» в «Предупреждении малым кораблям»; только что написал записку с благодарностью Морин Степлтон, и еще пошлю ей розы за продвижение моей карьеры в исполнительском искусстве. Я позвал ее с собой на сцену, потому что просто не мог смотреть в лицо прочим членам тех собраний, что проводил после спектаклей, и дорогая моя девочка поднялась со мной и спокойно прочитала роль Бесси — я читал роль Флоры — в веселом маленьком скетче «Точный анализ, данный попугаем».

Становится немного утомительным, при нынешнем состоянии моего здоровья, продолжать попытки оживить продажу билетов на этот офф-бродвейский спектакль. Однако я не могу отмахнуться от того факта, что если он не продержится до конца лета, или, по крайней мере, почти до конца лета, то мои шансы на первоклассную постановку «Крика» будут таять и дальше. Мы с Питером Гленвиллом работали над сравнением последних вариантов рукописи «Крика» два дня.

Рим, 1948 год. Мой первый год в золотом городе. Приближалось лето, у меня была работа в Лондоне — не больше не меньше, как первое выступление Хелен Хейз в лондонском театре — причем в «Зверинце».

Я ходил на репетиции, которые проводил Джон Гилгуд. Сначала все казалось многообещающим. Миссис Хейз — мое скромное мнение — не относится к самым одаренным мировым исполнительницам. Может быть, в юности она была весьма привлекательной, и даже вполне воспитанной. Но в 1940 году — когда я был в Нью-Йорке вместе с «Битвой ангелов», а она выходила в Театральной гильдии в роли шекспировской Розалинды, я подслушал, как один осветитель говорил другому: «Ее можешь не освещать, ее осветить невозможно». Но она мне нравилась как леди, а ее внесценический стиль я обожал.

В 1948 году она уже достаточно набралась ума, чтобы отказаться от ролей инженю, и неплохо выглядела в ролях, соответствующих ее возрасту. Ее муж Чарли был в Англии вместе с ней. Мне кажется, они любили друг друга. «Кажется» надо бы подчеркнуть, чтобы было ясно, что это только предположение. Очень уж подозрительно, что Чарли все больше и больше пил по мере того, как его жена упорно приближалась к положению «первой леди американского театра». Я бы сказал, что великий Гилгуд никогда не был плохим режиссером, но миссис Хейз лучше бы никогда не встречаться с ним. Первые недели репетиций она играла верно, без тех обезьяньих ужимок, что появились у нее позднее. На репетициях она была трогательна и играла Аманду Уингфилд, мать в «Зверинце», без трюкачества.

Мы поехали в Брайтон, где должна была состояться премьера. На одной из последних репетиций миссис Хейз пригласила Гилгуда, меня и всех участников спектакля к себе в грим-уборную, и после долгого зловещего молчания заявила: «На этой стадии подготовки спектакля я могу сказать, пойдет он или нет».

Снова молчание.

Потом миссис Хейз медленно и печально покачала головой, показывая, что прогнозы ее самые печальные.

Я поверил ей и остался на премьеру в Брайтоне. Представление было плоским, как сковородка, и весь набор трюков не помог «первой леди».

Я помню встречу после спектакля в Брайтоне с Э. М. Форстером. Он зашел в грим-уборную к миссис Хейз, и она воскликнула: «А, „Поездка в Индию“[61]!»

Как я уже говорил, вне сцены миссис Хейз была и остается леди с присущим ей сильным духом и грацией.

Увидев, что пьеса обречена на провал, я улетел в Париж, где в Hotel de l’Unlversite на левом берегу жил Видал. Я снял там симпатичный номер. Это был вполне беспутный отель, но он подходил и мне, и Видалу, поскольку там ничего не имели против юных визитеров.

В это время нашими любимыми притонами были Беф-сюр-ле-Туа и некий ночной клуб для богемы на левом берегу. Я познакомился с Кокто, с Вене Бераром, с Жаном Маре, со многими художниками, но больше всего мне хотелось знакомств с Жан-Полем Сартром, чья экзистенциалистская философия чрезвычайно привлекала меня, как и его пьеса «Huit Clos»[62].

Я решил устроить большой прием в своем номере.

Меня посетили почти все мои знаменитые парижские друзья. Но я ждал Жан-Поля Сартра, которого пригласил телеграммой. Время от времени по ходу приема я получал сообщения о нем. Он был за углом от нас, в баре отеля «Rond-Point»[63], и все меня уверяли, что Сартр обязательно появится. Он не появился.

Думаю, что он посчитал меня слишком буржуазным, слишком американским или Бог знает кем еще, но на мой прием не пришел.

«Зверинец» должен был вот-вот открыться в Лондоне, и леди Сибилла планировала большой пикник на природе по случаю премьеры.

Там были мама и Дейкин, присутствовали все знаменитые лондонские актеры.

Я продолжал слать телеграммы, уверявшие их, что обязательно буду. Но что-то мне помешало, и я так и не покинул Париж ради этого события — отчего сейчас, вспоминая об этом, краснею. В последний момент я телеграфировал матери, Гилгуду и миссис Хейз, что заболел в Париже, хотя чувствовал себя исключительно хорошо.

Думаю, что я, как обычно, переживал очередное affaire de coeur[64].

Когда я расстался и Риме с Рафаэлло, мы с ним договорились, что я вернусь следующей осенью, а до этого буду посылать ему ежемесячно по сто долларов.

От одной очаровательной молодой леди, с которой я подружился во время репетиций в Лондоне, Марии Бритневой, ныне леди Сен-Жюст, я получил все лондонские рецензии. С Марией я встретился у Джона Гилгуда, и мы немедленно сошлись друг с другом. Она была тогда девочкой очень привлекательной, на три четверти — русской, на четверть — англичанкой. Они с матерью обеднели, существовали на жалкие заработки мадам Бритневой от переводов русской литературы, и на столь же жалкие доходы от случайных ролей Марии. Мы стали близкими друзьями и остаемся ими до сих пор — она была честной и прекрасной, такой и осталась. Актрисой она была, пока не вышла за лорда Сен-Жюста.

(О Марии я еще напишу — попозже.)

Мария выслала мне все лондонские рецензии, они были очень хорошими для миссис Хейз и плохими для пьесы. Помню, одна из них называлась: «Хорошо сыгранная плохая пьеса».

Меня это не особенно удивило — я видел и репетиции, и брайтонскую обкатку.

Примерно через неделю после премьеры — мне предстояло вернуться в Штаты на нью-йоркскую постановку пьесы «Лето и дым» — я ненадолго заехал в Лондон. Гор Видал последовал за мной. Мы неплохо провели время, несмотря на уныние в театре. Я увидел спектакль — он был плох, как я и ожидал. Со «Зверинцем» трюки не проходят. Его необходимо играть и ставить честно и более чем компетентно.

В Англии был и Трумэн Капоте. На «Куин Мэри» мы с ним вернулись в Штаты, и это было шумное и веселое плавание. В те дни лучшую компанию, чем Трумэн, найти было нельзя. Он не жаловался. Он не жаловался злобно. Зато был полон фантазий и проказ. Так, мы с ним ходили по коридору первого класса, собирали мужские туфли, выставленные для чистки, и перемешивали их, а затем расставляли у дверей совсем не на своих местах.

А тут еще этот англиканский епископ-алкоголик.

Я не в очень хорошем настроении сегодня утром из-за вчерашнего «обсуждения» после представления «Предупреждения малым кораблям». Я предпринял неудачную попытку удержать публику чтением одной из моих лучших одноактных пьес, «Замороженный стеклянный гроб», обожаемой Полем Боулзом. Я предупредил, что пьеса довольно тяжелая, поскольку в ней идет речь о судьбе пенсионеров, очень старых, живущих в отеле под названием «Понс де Леон» в Майами. Я попросил публику, если пьеса не вызовет у них интереса, не стесняться, а уходить. К моему разочарованию, этому совету последовала большая часть публики.

Однако среди тех, кто остался, был мой старый друг режиссер Хосе Куинтеро со своим верным Никки. Мы поужинали у П. Дж. Кларка.

Возвращаюсь к уже упомянутой истории о Трумэне Капоте и пьянице англиканском епископе на «Куин Мэри», произошедшей в конце лета 1948 года.

Едва мы отплыли от Саутхемптона, как Трумэн начал замечать, что представительный и осанистый епископ неожиданно возникал почти везде, где был и он. Я тоже это заметил. Стоило нам только сесть за стойку бара, как являлся епископ, причем не такой ровной походкой, какую можно было бы ожидать при абсолютно спокойном океане и мореходных качествах нашего судна. Тусклым боязливым взглядом он обводил бар. И тут глаза его зажигались — он замечал малыша Трумэна, скрючившегося за стойкой в надежде избежать внимания сановного клирика. Не везло — никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах. Епископ неизменно обнаруживал нас, уныние исчезало с его круглого лица, и он плюхался на ближайший к нам с Трумэном табурет у стойки. А если мы были за столиком или сидели в кинозале, он плюхался или взбирался (без приглашения, излишне говорить) на ближайшее сиденье. Так продолжалось половину плавания.

Страшная конфронтация между епископом и Трумэном надвигалась неминуемо и наконец ударила, как небесный гром.

Мы с Трумэном сидели визави за столиком на двоих в обеденном салоне. Внезапно, как привидение, возник епископ, поставил между нами стул и начал втягивать нас в разговор. Разговор этот пошел совершенно не на евангельские мотивы. В обычном смысле этого слова. Трумэн объявил, что его совершенно не интересуют никакие церкви и никакие секты.

И после этого начал пристально рассматривать массивное епископское кольцо.

— Вы знаете, — нежнейшим голосом медленно произнес он, — мне всегда хотелось иметь епископское кольцо.

Епископ снисходительно хрюкнул.

— Епископское кольцо может носить только епископ, — кажется, именно так он ответил.

— А я не знал, — отпарировал Трумэн, — мне всегда казалось, что я смогу найти такое в ломбарде, заложенное каким-нибудь лишенным сана епископом.

Он растянул это «лишенным сана епископом» таким образом, чтобы не оставалось никакого сомнения, кого он подразумевает. Епископ покраснел больше обычного, извинился, что вынужден покинуть стол, и до конца путешествия его назойливое присутствие нас больше не беспокоило.

Путешествие закончилось в гавани Нью-Йорка. Нас встречала Марго Джонс. Она уже нашла для меня квартиру, и, по-моему, это была самая приятная из трех или четырех квартир, что я занимал в разные годы в Нью-Йорке. Ее проектировал и украшал ныне известный скульптор Тони Смит, мой близкий друг с 1941 года — я был свидетелем на его свадьбе с Джейн Лоуренс певицей, в 1943 году, когда «работал» на МГМ где Джейн снималась в злополучном фильме, чуть не разрушившем ее карьеру. Во всяком случае, мы стали — и остаемся поныне — близкими друзьями.

Квартира располагалась на Восточной пятьдесят восьмой между Лексингтон-авеню и Третьей авеню. Дом был трехэтажным, кирпичным, фасад выкрашен в серый и белый цвета. Интерьер квартиры на первом этаже — творение Тони, он создал ее для своего старого друга, Баффи Джонсона, художника. В центре квартиры была гигантская мастерская высотою в два этажа. Позади нее находился маленький дворик, засаженный экзотическими растениями, орошаемыми маленьким фонтаном. Там поддерживалась низкая температура, и стеклянная стена, которая его окружала, всегда была запотевшей — из мастерской и спальни это выглядело, как садик в подводной лодке. Спальня была само очарование. По гороскопу Баффи был Водолей, и в спальне все было связано с водой. Большой освещенный аквариум, множество морских ракушек, украшения из мореного дуба, старые рыболовные сети. Кровать была огромной и сказочно удобной — идеально разработанной для того вида деятельности, которое в самое ближайшее время ее ждало…

Марго Джонс была моим самым близким другом, и то, что она нашла мне эту квартиру, было самым чудесным, что она сделала для меня за свою печально короткую жизнь.

Вскоре должны были начаться репетиции «Лета и дыма» — пьесы, которую Марго ставила в своем театре-арене в Далласе. Я связывал отсутствие художественной силы в даллаской постановке с тем, что пьеса — в то время — была плохой и главные роли были распределены плохо — Альму Уайнмиллер играла очень высокая худая девушка с бронкским акцентом и чрезвычайно длинными передними зубами.

Мистер Брукс Аткинсон, тем не менее, схватился за далласкую постановку, по каким-то, оставшимся для меня неясными, причинам найдя ее очаровательной. Он написал о ней в «Нью-Йорк Таймс». Марго пришла в восторг от этой преждевременной рецензии. Конечно, она почти всегда приходила в восторг от многого, и это не всегда нельзя было отнести на счет любви к виски.

Для нью-йоркской постановки мы нашли Маргарет Филипс и Тодда Эндрюса на роли Альмы и молодого доктора. Мисс Филипс, уэльского происхождения, была молодой инженю с чрезвычайно свежим лицом и тонким носом; мистер Эндрюс был исключительно красив, но далеко не так талантлив, должен с сожалением отметить.

Вы можете подумать — и, наверное, будете правы — что я жутко неблагодарный, если скажу, что, по моему мнению, Марго Джонс следовало посвятить себя провинциальному театру, и предпочтительно в роли исполнительного директора или основательницы фонда. Но я считаю, что именно в этом заключалась ее гениальность, а не в руководстве актерами и не в постановке утонченных пьес.

Едва закончилась первая неделя репетиций, как у меня возникли самые тяжелые предчувствия по поводу всего этого предприятия. Когда актер или актриса подходили к Марго с вопросами типа «Как мне играть этот кусочек?», она восклицала:

— Играть? Не надо его играть, надо чувствовать!

Естественно, исполнитель уходил от Марго с таким же туманом в голове, с каким и приходил к ней.

Только через год или два я узнал, что Марго сообщила составу благоговейным голосом, что это последняя пьеса умирающего драматурга. Молодая Энни Джексон, занятая в спектакле, рассказала об этом Трумэну Капоте. До меня это дошло следующим летом в Италии и вызвало у меня чувство ужаса. Дело в том, что я очень мнителен по поводу своего здоровья.

Спектакль прошел, как проходили все спектакли в те времена, и получил еще одну восторженную рецензию от Аткинсона, но ни одной от кого-нибудь еще. Очевидно, он был обречен. Исполнители не чувствовали пьесу и играли плохо. Конечно, мисс Филипс делала все, что могла — при той режиссуре, которую она имела. Мистер Эндрюс выглядел красивым.

«Трамвай» все еще шел при переполненном зале, и даже «Лето и дым» знало аншлаги в течение нескольких первых недель. Но очень скоро посещаемость пошла вниз. Я помню, как стоял за кулисами, и не мог смотреть или слушать больше, чем пятнадцать минут.

Только моя чудесная квартира какое-то время удерживала меня от отчаяния. А еще, конечно, неизменная работа по утрам над каким-нибудь новым проектом, рассказом, стихотворением, пьесой.

Почему я сопротивляюсь идее писать о моих пьесах? Дело в том, что пьесы — самый важный элемент моей жизни в течение Бог знает скольких лет. Но пьесы говорят сами за себя, я так чувствую. А моя жизнь — не говорит, но она достаточно замечательна, в том числе этим непрерывным состязанием с сумасшествием, для того, чтобы быть изложенной на бумаге. Еще чувствую, что моя привычка работать — куда более приватная вещь, чем мое дневное и ночное существование.

Однажды вечером я шел по Лексингтон-авеню, и на углу натолкнулся на прислонившегося к стене очень молодого человека с морковно-рыжими волосами и такой фигурой, о которой мечтают все проститутки, но редко кто ее имел или имеет. Я остановился и сказал: «Привет». Он дружелюбно улыбнулся и отодвинулся от стены, протянув мне руку.

— Меня зовут Томми Уильямс, — сказал он.

Конечно, это мое настоящее имя, что показалось мне столь добрым знаком, что я повел его прямо к себе домой, в мою чудесную квартиру, и это была ночь, когда пели соловьи. У рыжих удивительная кожа, почти прозрачная, с жемчужными пятнышками.

Но хватит про это.

Томми в качестве проститутки был очень неопытным, и еще «не перевернулся», по известному выражению. Однако, как-то вечером, когда я уже подзабыл этот случай, я снова встретил его на том же самом углу, он улыбнулся мне застенчиво и сказал: «Мистер Уильямс, если хотите, можете меня сегодня трахнуть».

Может быть, и патетично, но очень трогательно.

9

Ранней весной 1948 года произошла новая — внезапная, совершенно случайная, чудесная — встреча с Фрэнком Мерло.

Произошла она примерно так. Однажды, около полуночи, я шел по Лексингтон, дыша ночным воздухом, и проходил мимо магазина деликатесов. Там покупал что-то съестное… Лошадка, он был со своим приятелем, с которым познакомился во время войны.

— Боже мой, Фрэнки, почему ты меня не искал?

— Не люблю перебежчиков, — как всегда, он ответил прямо и честно. — Когда в прошлом году у тебя был такой успех с «Трамваем», я понял, что ты будешь думать, что я хочу воспользоваться нашей маленькой встречей в дюнах. Поэтому никогда не пытался встретиться с тобой. Но я видел пьесу, и она мне очень понравилась.

— Давайте пойдем ко мне, — предложил я. Фрэнки посмотрел на своего приятеля (натурала), тот кивнул.

Мы вернулись в мою квартиру Водолея, ели жареное мясо с рисом и салат из помидоров и маринованных овощей. Мы с Фрэнки не сводили друг с друга глаз.

Фрэнки не был уверен — понял его приятель или нет? Приятель понял, и не имел ничего против. Для всех, кто знал Фрэнки, дружба с Лошадкой значила куда больше, чем то, с кем он — с мальчиками или с девочками.

И поэтому его приятель-моряк предложил: «Фрэнки, оставайся тут с Теннесси, а я поеду домой в Джерси».

Так все и началось. Фрэнки остался с Теннесси на волшебном покрывале кровати за садиком на подводной лодке. Несколько лет спустя я описал это событие в стихотворении под названием «Отдельная поэма».

Я не сразу влюбился в Фрэнки. На самом деле, я вначале долго колебался, переводить ли все это на постоянную основу. Я слишком привык к свободе. И однажды вечером, со всей возможной деликатностью, я спросил у него, не будет ли лучше, если он будет оставаться не каждую ночь, а только через раз; так, как было с Рафаэлло.

Фрэнки отнесся к этому резко отрицательно, его это даже обидело. Во всяком случае, и на этот раз попытка романа закончилась быстро.

Я уехал в Сент-Луис повидаться с матерью. И именно здесь, под родительской крышей, мне стало совершенно ясно, что мое сердце, слишком долго приучаемое к мимолетным привязанностям, нашло себе в юном сицилийце постоянное пристанище.

Я послал ему из Сент-Луиса телеграмму: «Возвращаюсь в Нью-Йорк завтра. Пожалуйста, жди меня на квартире».

Я вернулся после полуночи. Когда я вошел к себе, квартира показалась мне совершенно пустой, не было никаких следов присутствия Фрэнки, и я почувствовал себя несчастным и брошенным. Но это чувство сохранялось только, пока я не вошел в спальню Водолея. Там на громадной кровати спал мой маленький Фрэнки.

Так начались отношения, длившиеся четырнадцать лет.

А сейчас я опишу сумасшедшие события прошедшей ночи. Было запланировано, что я дважды появлюсь в Новом Театре для моих возобновившихся «обсуждений» после спектаклей. Первое было в девять часов десять минут вечера, после первого субботнего спектакля, второе — в двенадцать часов десять минут ночи, после второго спектакля. Я намеревался — поскольку явно сбрендил — прочитать новый рассказ — я называю его последним —«Переучет в Фонтана Белла».

Публика первого спектакля избежала этого опыта после полукомической серии несчастий.

У меня был назначен ужин на семь часов тридцать минут вечера с Рут Форд и Дотсоном Рейдером. К этому времени я ждал и своего нового друга, который должен был отужинать вместе с нами. Дотсон оставил мне записку с просьбой позвонить Рут. Я позвонил, и мне стало ясно, что Рут вовсе не горит желанием встречаться с нами. Она сказала, что Дотсон в заточении — заперт в мансарде маленькой квартиры — в орлином гнезде, в котором она его недавно спрятала. Я сказал ей, что мы с моим другом идем к Билли Барнсу на пикник, который он устраивает на своей террасе, и что они с Дотсоном могут присоединиться к нам, если захотят. Они не захотели. И я очень из-за этого расстроился. И в воздухе на террасе пентхауза Билли повисли нехорошие вибрации. Там было несколько молодых красавцев, и они начали исчезать попарно — таковы в Штатах привычки у всех красивых и молодых. Вид у Билли становился все более и более обезумевшим. Мистер Роберт Фрайер из лос-анджелеского Театра Амансона — там зимой собираются ставить «Трамвай» в честь его двадцатипятилетия — не спас ситуацию. Он казался предельно холодным и полностью лишенным общественного шарма, и его совсем не забавляли мои попытки быть смешным. Я начал чувствовать себя очень странно — частично из-за водки с мартини и двух или трех бокалов красного вина.

Кажется, я совсем перестал выносить спиртное; примите во внимание мою печенку и мои мозги.

В общем, когда настало время идти в театр на мое так называемое собрание, я наступил на террасе на садовый шланг и растянулся во весь рост, содрав в нескольких местах кожу до крови. Мой молодой друг был по-настоящему напуган, а когда он накладывал мне пластыри, Билли чуть не впал в истерику.

На самом деле мы опоздали в театр всего на две-три минуты, но публика уже расходилась. Ее не предупреди ли о моем появлении. Люди, наверное, подумали, что это будет появление из разряда лишних. Не знаю, почему я из-за всего этого так расстроился, дело ведь обычное. Машина дружка Канди Дарлинга, белая, с открытым верхом, поджидала у дверей, и он предложил отвезти всю нашу компанию домой. Я сказал: «Я сыт этим по горло. Отвезите меня, пожалуйста, в отель». По дороге мистер Фрайер предложил мне вернуться в театр и прочитать свой рассказ публике второго спектакля, но до спектакля. Это показалось мне намеком (не знаю, правильно или нет) на мое психическое здоровье, и я впал в слепую ярость. Я велел этому господину убраться к себе в театр к своей постановке «Трамвая» и высказал ему много чего еще — столь же вежливого — и попросил высадить меня из машины за несколько кварталов до отеля. Они меня не отпустили и довезли до самых дверей отеля. Билли и Фрайер остались в машине, не сказав ни слова, а три молодых человека поднялись в мой «викторианский люкс» в отеле «Elisee» — проследить, чтобы я не выбросился из окна, наверное. Я быстро взял себя в руки, заказал выпивку, мой друг помассировал мне спину и разговаривал со мной нежно и успокаивающе, пока не зазвонил телефон и один из продюсеров не сообщил, что мой выход забыли объявить не умышленно, и что они заезжают за мной в отель — привезти меня ко второму спектаклю.

Кажется, я кручусь, как белка в колесе, чтобы помочь спектаклю удержаться на плаву, не хватает только станцевать танго с кенгуру. И я поехал. Подняли занавес. Зал был неплохо заполнен для полуночи. Я сделал глоток вина и объявил публике, что по такому случаю я намереваюсь позабавиться, главным образом, сам — читая им рассказ.

Эксцентрические аспекты этого рассказа (эксцентрические — это мягко сказано) как-то не замечались мною до сих пор. Прием моего чтения, я бы сказал, был небрежным. Позже точно так же никто не смеялся над этой моей шуткой, и когда ее напечатали — слишком черный юмор, наверное…

А потом я забрал троих ребят в ресторан к П. Дж. Кларку, мы поели, выпили, и я начал все больше и больше переживать из-за пугающих явных признаков саморазрушения, которые все чаще замечаю у себя в последнее время.

Кларку понравился один из парней; другой парень ушел, но в моей шляпе. Я подарил ее ему — и третий отвез меня домой. Он милый парень, и сейчас спит на двуспальной кровати, пока я печатаю этот нелепый отчет о событиях прошедшей ночи…

Думайте что хотите, но я с ним сделать не могу ничего — мне это представляется знаком судьбы.

Чтобы снова вернуться в 1948 год, расскажу еще кое-что о том сезоне.

Как-то раз мы с Фрэнки возвращались домой очень поздно, и когда подошли к моей квартире, то увидели, что окошко над парадными дверями выбито, а изнутри доносится голос Трумэна Капоте, взвизгивавшего от волнения. Мы вошли.

В квартире были Трумэн Капоте, Гор Видал и женщина-полицейский (их в те времена называли «грудастый отряд»). По всей видимости, Трумэн и Гор, в то время еще дружившие, напились и вломились через окно, чтобы дождаться меня и Фрэнки.

Дама из грудастого отряда проезжала мимо на патрульной машине, как раз когда те лезли в окно. Она последовала за ними в квартиру и в данный момент обыскивала помещение на предмет возможных наркотиков, а Гора и Трумэна задержала за взлом и проникновение в чужой дом.

В спальне она обнаружила несколько пачек секонала и подняла большой шум. (В те дни я еще принимал снотворное только время от времени, и исключительно перед сном.)

Фрэнки и мне удалось несколько ее успокоить, чтобы избежать ареста Трумэна и Гора. Изъяв секонал в качестве наркотика, она, рассерженная, удалилась.

В начале декабря «Лето и дым» еще шел в «Музыкальном ящике», когда мы с Фрэнком и Полем Боулзом отплыли на итальянском лайнере «Вулкания» — самом очаровательном корабле, на котором мне доводилось плавать. У каждой каюты первого класса был свой, индивидуальный сектор палубы. Там я завтракал и работал по утрам, пока Фрэнки спал в каюте — он всегда спал долго и был «совой», когда был здоров.

Мои сексуальные притязания на него были чрезмерными. В его койку в нашей каюте я залезал каждый вечер. Сознавая свою сексуальную невоздержанность со всеми ее последствиями, я начал подозревать, что что-то происходит между Фрэнки и Полом Боулзом. Естественно, между ними не было ничего, кроме дружбы — ну, разве только еще общий интерес к некоторым производным конопли, как у многих «избранных» в те годы. Боулз попросил меня прочитать его рассказ, с названием которого через год или два вышел сборник. Назывался рассказ «Деликатная жертва», и он шокировал меня. Это может показаться странным, я знаю. Полу тоже было непонятно, как это я, опубликовавший «Желание и чернокожий массажист», могу быть шокирован «Деликатной жертвой». Это чудесная проза, я знаю, но я отсоветовал ему публиковать ее в Штатах. Дело в том, что мои шокирующие истории были опубликованы в дорогом частном издательстве «New Directions» и никогда не появлялись на книжных прилавках.

Если не считать всего этого, то путешествие было необыкновенно приятным. На «Вулкании» подавали замечательную еду. Мы посещали очаровательный бар, оформленный в китайском стиле. Был шторм, от него у Фрэнки началась морская болезнь, что мне показалось очень веселым.

Мы приплыли к берегам Гибралтара, и там впервые встретились с женой Пола — Джейн Боулз, которую я считаю самой утонченной писательницей Штатов. Можете думать, что это дико, но я убежден в этом. У нее уникальная чувствительность, более привлекательная даже, чем у Карсон Мак-Каллерс. И она была просто очаровательной, полной юмора, любви и странных трогательных приступов страха, которые я сначала принимал за игру, но скоро понял, что они были совершенно искренними. Только я не хочу сказать — прости, Господи — что и игра не бывает иногда искренней, подлинной.

В 1973 году Джейн Боулз после долгой болезни скончалась в монастыре-больнице в испанском городе Малаге, оставив невосполнимую пустоту в жизнях всех, кто имел счастье ее знать. Когда семь лет назад вышел сборник ее сочинений, там были такие произведения, как роман «Две серьезные леди», обладающий уникальными достоинствами, несколько рассказов такой чувствительности, какую просто не с чем сравнить среди писателей ее времени, и странным образом недооцененная пьеса «В летнем доме». Мне необыкновенно повезло увидеть первую американскую постановку этой пьесы в университетском театре Анн-Арбора, штат Мичиган, с покойной ныне Мириам Хопкинс в главной роли — ошеломляющее представление.

Поставленная потом на Бродвее — на этот раз с Джудит Андерсон и Милдред Даннок в главных ролях — пьеса встретила прием, который можно описать, как растерянный, хотя игра мисс Даннок была — для нее самой — очень острой.

Я обязан высказать свое мнение об этой пьесе — она того стоит: это драматическое произведение такой глубокой чувствительности, приправленное неизменной у Джейн Боулз острой смесью юмора и пафоса, что оно в одиночестве возвышается среди всех прочих работ, созданных для американского театра.

Мы провели ночь в отеле «Скала» в Гибралтаре, а на следующий день на большом пароме отправились в Танжер на нашем бьюике-родмастере красивого каштанового цвета; я упорно отказывался вести машину в горах южной Испании, а Пол боялся этой экскурсии — я знал, что мое сердце не выдержит подъема даже на небольшую высоту. И мне уже страшно хотелось пожить где-нибудь на твердой земле.

Мы остановились на несколько дней в Танжере, затем отправились в Фес, где Пола ждал его юный друг — Ахмед. С фантастическими трудностями нам пришлось столкнуться на границе испанского Марокко. Боулзы никогда не путешествовали без дюжины предметов багажа. А на таможне каждую единицу багажа надо было снять и предъявить для маниакально-тщательного контроля. Мы проехали сквозь страшную грозу, потом — сквозь бурю. Еще пока мы были в здании таможни, один из нас заметил, что тормоза нашего родмастера не держат, и что он все быстрее катится назад по направлению к глубокому оврагу.

Малыш Фрэнки выскочил и остановил машину, когда она уже готова была рухнуть. Он проявил присущую ему смелость — которой ему всегда было не занимать. Тем не менее, на таможне нас не хотели пропускать и попытались конфисковать мою пишущую машинку и несколько предметов багажа Пола. Нам пришлось вернуться в Танжер (отель «Рембрандт»).

К счастью, в Танжере у меня нашлись друзья-журналисты, они быстро обзвонили все пограничные посты между Танжером и Фесом и сообщили, что мимо них завтра проедет несколько высокопоставленных американцев. Мы снова выехали, и на каждом посту нам махали руками, не подвергая никакой проверке.

Мы прибыли в Фес, в отель «Jamais», перед самым наступлением темноты. В почте, которая ждала нас, была телеграмма, повергшая меня в уныние. В ней сообщалось, что «Лето и дым» вот-вот закроется из-за падения посещаемости, которое всегда наблюдается на Бродвее перед Рождеством. Я подозревал, однако, что Рождество или не Рождество, но спектакль все равно долго не протянет.

Отель «Jamais» — один из самых очаровательных в мире. Когда-то он был дворцом султана, и вся его обстановка осталась в оригинальном стиле. Прямо рядом с ним высилась башня мечети, на балконе которой каждый час всю ночь очень нежно пели Коран.

Но я не мог стряхнуть с себя уныния из-за судьбы «Лета и дыма». Фес мне понравился не больше, чем Танжер, и я настоял, чтобы мы с Фрэнки отправились в Касабланку, сели там на корабль до Марселя, откуда могли бы свернуть в Рим.

У Фрэнки испортилось настроение, и мы по дороге в Касабланку чуть не поссорились. Корабль до Марселя был ужасным, еда — плохая, пассажиры — неприятные и шумные.

Мне кажется, до Марселя мы добирались целых три дня. Как только мы достигли Италии, к Фрэнки вернулся его мягкий юмор, ко мне — тоже.

Наступила зима 1949 года, январь — наше первое с Фрэнки пребывание в Риме — и далеко не последнее.

Что такое моя профессия — жить, а потом записывать прожитое в рассказы, пьесы, а теперь — вот в эту книгу?

После большого успеха «Трамвая», вполне заслуженного успеха, Айрин Селзник отвергла «Татуированную розу», довольно сокрушительно сообщив мне, что это материал для оперы, а не для пьесы. Черил Кроуфорд думала иначе: она прижала ее к сердцу и прекрасно поставила в 1950 году.

Молодой Эли Уоллек был прекрасным выбором на роль Манджакавалло. А прекрасный молодой актер Дон Мюррей — на роль моряка, возлюбленного дочери Серафины. Труднее было с Серафиной. Это я нашел Морин Степлтон на эту роль. Ее чтение убедило всех, что, несмотря на молодость, она сможет ее сыграть; в это время она была очень молодой девушкой, но, тем не менее, блестяща в характерных ролях, так что это препятствие — юность — оказалось легко преодолимо. Я просил ее читать снова и снова. В конце концов я начал помогать ей делать «грим» для чтения: распустил ей волосы, помог надеть старое, неряшливое платье и даже намазал ей чем-то лицо, чтобы оно выглядело грязным. Ее чтение убедило всех, что она годится.

И Эли, и Морин были очень активны в Актерской студии, и многое переняли от «системы», преподаваемой там Ли Страсбергом, а в то время — еще и Элиа Казаном и Робертом Льюисом. Премьера состоялась в Чикаго. Клаудия Кассиди, театральный обозреватель в чикагской «Tribune», по всей видимости, не знала, что со всем этим делать после «Зверинца» и «Трамвая», но тем не менее написала замечательную рецензию, и спектакль в «городе на ветрах» шел очень хорошо примерно два месяца.

«Татуированная роза» — пьеса-объяснение в любви к миру. Она пронизана счастливой юной любовью к Фрэнки, я посвятил ему пьесу: «Фрэнки — с благодарностью Сицилии».

А эпиграф, цитата из автора «Изгнания», поэта Сен-Жана Перса[65], звучит примерно так: «Жизнь прекрасна, как голова барана, раскрашенная в красный цвет и гвоздями прибитая над дверью».

Анна Маньяни была великолепна в роли Серафины в экранизации «Татуированной розы». Я часто удивляюсь, как Анна Маньяни могла жить в обществе и быть совершенно свободной от его условностей. Она была настолько лишена условностей как женщина, как ни один человек в моем профессиональном мире или вне его, и если вы меня понимаете, то должны понять, что в этом утверждении я даю личную оценку ее честности, которая, по-моему, была абсолютной.

Конечно, я тоже существовал вне традиционного общества, хотя и исхитрялся каким-то непонятным образом оставаться с ним в контакте. Для меня это не только было непонятным, но и представлялось явлением неких темных подсознательных процессов. Чем это было для Анны? Поскольку она не написала мемуаров — ни таких, как я, и никаких других, то этот вопрос так и останется вопросом. Могу только заметить, что она никогда не страдала недостатком самоуверенности и не была робкой в отношениях с тем обществом, за пределами условностей которого существовала — вполне публична.

Любому человеку она смотрела прямо в глаза, и я не слыхал ни единого слова неправды за все то золотое время, когда мы были близкими друзьями.

Я думаю, одного этого достаточно, чтобы все сказать о леди. Я еще долго могу говорить об Анне, но многого сейчас уже не расскажешь — столь многого, что эти воспоминания напоминают осколки некогда целого зеркала…

Застенчивость всегда была моей самой большой проблемой в общении с людьми (хотя в те дни на мне часто была маска уверенности, иногда — ужасная, но чаще всего — поддельная), и сначала я стеснялся Анны. Но поскольку Фрэнки служил промежуточным звеном между моей сдержанностью и отсутствием ее у Анны (прекрасное естественное качество), застенчивость скоро прошла.

Мерло был выходцем из Сицилии первого поколения. Маньяни была римлянкой. Один и тот же латинский, средиземноморский темперамент, одинаковая прямота — они пришли к любви и взаимопониманию без какого-либо взаимоизучения.

Анна никогда не просыпалась раньше полудня. Примерно в половине третьего — в три часа дня раздавался звонок. После «Чао, Тенн» она обычно говорила: «Что сегодня в программе?»

Она задавала мне этот учтивый вопрос, хотя, подозреваю, всегда сама решала, какова будет эта программа. Я уже рассказывал, что она никогда не говорила неправды, но позволить близкому другу считать, что это он организует вечернюю программу — не обман, а просто акт вежливости. У меня самого такая же привычка. Я всегда точно знаю, что у меня будет в программе, но когда звоню друзьям, уже почти полностью определившись с программой на вечер, я всегда говорю им: «У меня на вечер никаких планов, а у вас?»

В восемь вечера мы с Мерло прибывали в ее квартиру наверху палаццо Альтиери (недалеко от Пантеона); похожая на сумасшедшую служанка приглашала нас в гостиную. На столе там неизменно стояла чаша со льдом, чаша с претцелями и чаша с арахисом, два высоких бокала и бутылка «Джонни Уокер Ред Лейбл». Мы сидели, пили и ждали, иногда почти час, но нас это не смущало. У нас было что выпить и где прогуляться — с ее веранды открывался прекрасный вид на старый Рим, мягко сияющий сквозь поздние сумерки, а из задних комнат огромной квартиры мы слышали Анну, отдающую приказы — громкие, но полные любви и уважения.

Частенько за полчаса до того, как приходила Анна, появлялся ее очередной молодой человек. Он здоровался с нами с некоей подозрительной учтивостью и вытягивался в кресле или на диване с видом сонной отчужденности.

Наконец, Анна, блестящая от оживления и бурлящих чувств, врывалась в комнату, готовая осуществлять «программу». У нее был свой личный лифт, на котором мы спускались в гигантский тенистый двор, где стояли два или три ее роскошных автомобиля. Иногда — не часто — она позволяла вести машину своему молодому человеку, но обычно предпочитала сидеть за рулем сама, и была великолепным водителем. Римских «пробок» для нее не существовало. Молодой человек обычно хранил хмурое молчание, пока она и Фрэнки болтали, как пара расшалившихся детей по дороге в парк аттракционов. Она никогда не спрашивала, куда мы едем ужинать; этот вопрос она решала единолично, и ее выбор был всегда точным. Метрдотели и официанты принимали ее, как королеву: они так и летали вокруг стола, когда она заказывала вина, спагетти, салаты, закуски — никогда не заглядывая в меню. На первый взгляд, это было легкомыслием, но это — только на первый взгляд. Каждый ужин превращался в праздник, которому бы отдал должное и Эрнест Хемингуэй с его гурманскими вкусами.

Вечер никогда не шел по нисходящей: центром его был ужин, но после кофе Анна требовала собрать все оставшееся в большой пакет. И мы начинали ночное путешествие по Риму, посещая все места, где ее ждали голодные беспризорные кошки, — Форум, Колизей, какие-то мосты, Трастевере, закоулки Виллы Боргезе.

Завершив это турне, она возвращалась в свое палаццо, чтобы захватить lupo[66] — громадную черную немецкую овчарку. Эту собаку я подарил, когда ее предыдущая овчарка умерла от старости. Она занимала почти все заднее сиденье автомобиля; машина направлялась прямо на Виллу Боргезе. Там овчарку выпускали, и она носилась рядом с машиной по дорожкам, пока не начинала пыхтеть и не готова была снова запрыгнуть в машину.

После этого мы ехали к Розати на Виа Венето, главным образом из уважения к моей привычке пропускать рюмочку на ночь. Анна никогда не пила ничего, кроме вина. Фрэнк пил кофе-эспрессо. Молодой человек Анны вытягивал свои длинные, элегантные ноги и попивал ликер, полузакрыв глаза. Анна бросала на него взгляды, выражавшие одновременно и страсть, и отвращение. И она всегда с грустью отзывалась о моей потребности пить виски. Хотя в это время было уже очень поздно, улица Венето еще была запружена народом, а прогуливающиеся замедляли шаг при виде этой блистательной женщины. Конечно, нас частенько атаковали папарацци, которыми кишел по ночам Рим — ребята со вспышками, рыскавшие в поисках «лиц с именами». Анна терпела их какое-то время, а затем отгоняла так, что они мгновенно разлетались — но без обиды.

Наша машина обычно ждала в темном дворе палаццо Альтиери. Мы провожали Анну до наружного лифта со стеклянными стенками.

— Ciao, саго, ciao, bello, ciao, ciao, ciao![67]

Поцелуи, объятия. Потом она входила в лифт, молодой человек следовал за нею, было видно, как она смотрит в его загадочное лицо своими горящими большими глазами, пока лифт поднимался наверх.

Она была за пределами условностей, как никто другой в моей жизни, и подозреваю, что именно это связывало нас, именно в этом были корни ее гордой уверенности, как и корни моей неуверенности и чувства вины, преследовавшего меня всю жизнь.

В начале пятидесятых Билл Индж однажды пригласил меня пообедать в «Алгонквин». Он повел себя, как какой-то мрачный ханжа — если вы понимаете, о чем я — и во время обеда внезапно, ни с того ни с сего, задал мне вот такой вопрос: «Теннесси, ты разве не чувствуешь, что как писатель — блокирован?»

Мой ответ был: «Да, чувствую, так было всегда, но я так люблю писать, что всегда прорывался через блок».

Мне кажется, самая главная проблема Билла — патологический эгоцентризм; он не смог вынести даже запаха неудачи после серии побед, и теперь за ним ухаживают две сиделки мужского пола.

Мне вспоминается строчка из «Царствия земного»: «Жизнь — камень, и человек должен быть тверд, как камень, только один из них ломается — а жизнь не ломается никогда», — или что-то в этом роде…

Как я уже говорил, первый вариант «Камино» был написан в Новом Орлеане в 1946 году; именно эту мою работу Одри Вуд велела никому не показывать. Ее отзыв так меня расстроил, что я и сам решил, что пьеса ужасная. Через несколько лет я был в Нью-Йорке и заскочил в Актерскую студию. Там в это время Казан делал упражнения с Эли Уоллеком и Барбарой Бэксли, еще с какими-то студентами — они играли «Десять кварталов по Камино Реал». Я понял, что Одри ошиблась — ее вполне можно играть, и сказал: «Мистер Казан, мы должны это поставить. Мы должны это поставить на Бродвее, может быть, вместе с какой-нибудь другой пьесой». В те дни еще никакого офф-Бродвея не существовало. Он согласился. Идея очень нас взволновала, и мы все лето (я был в Риме, он — в Нью-Йорке) обменивались письмами. Затем Казан внезапно принял предложение ставить что-то другое; я расстроился и уехал в Ки-Уэст, отдыхать. Но я не оставил идею пьесы «Десять кварталов по Камино Реал» и продолжил работу над ней, расширив ее постепенно в «Камино Реал».

Тем временем пьеса, которую Казан поставил вместо «Десять кварталов», провалилась. Все-таки некая поэтическая справедливость существует. И он был готов взяться за переделанную «Камино Реал».

Это был твердый орешек по тем временам, но Казану никогда было не занимать смелости, и мы приступил и к делу. Репетиции были очень, очень волнительны, а прием премьеры, прошедшей сначала не в Нью-Йорке — был очень, очень прохладным. Много народу уходило с представления. Людей всегда оскорбляют новации.

Работа волновала меня. Волновало ощущение, что я делаю нечто новое, другое, и я думал, что это новое «заработает» в постановке Казана, и оно заработало; за тем исключением, что публика в целом вовсе не хотела ничего нового — публика еще не созрела к тому времени. Теперь она созрела и любит эту пьесу. «Камино» была первым известным мне бродвейским спектаклем, где актеры бежали по проходу и выходили в зал. Этот прием был очень уместен, по моему мнению; никто, кроме меня, не торопился начать писать подобным образом. В целом было очень весело, если не считать оскорбленную реакцию значительной части публики.

Мне всегда было весело работать с Казаном.

Многие критики были раздражены пьесой, но некоторым из них удалось отнестись к новациям с пониманием.

Для филадельфийской премьеры мы с Фрэнком остановились в отеле, где наш номер находился прямо над номером певца Джонни Рея. Он как раз только что прославился песенкой «The Little White Cloud That Cried», мы познакомились, и он оказался очень приятным в общении человеком. Мы с Казаном и Фрэнки были у него за кулисами, он подписал нам фотографии. Одна из них все еще хранится у меня в Новом Орлеане. Он был очень симпатичным парнем, но не мог остаться в стороне от неприятностей.

Однажды вечером, после спектакля — он шел в Филадельфии в Театре Шуберта — продюсер Сент Саббер, который был в зале, подбежал ко мне и с криком: «Маэстро!» упал передо мной на колени. Мне это показалось очень безвкусным и слишком истерическим представлением. Такая низкая лесть была, боюсь, совершенно неискренней — потому что больше я о нем никогда ничего не слышал. Но это шоу-бизнес.

Весь состав актеров Казан набрал в Актерской студии — организации для Бродвея очень важной в те годы — лучше сказать, годы расцвета — в сороковые и пятидесятые. Для Актерской студии это были два самых лучших десятилетия. Почти все великие актеры учились в ней. И техника Актерской студии очень подходила моим пьесам. Актерская студия — Казан, Страсберг, Бобби Льюис — была замечательным местом, куда актеры могли прийти и обменяться взглядами на работу друг друга, она давала им что-то вроде стартовой площадки.

«Камино Реал» впервые была представлена в Нью-Йорке в 1953 году. Я сидел в ложе с мамой и Дейкином и думал, что хотя в пьесе и есть недостатки, она их успешно преодолевает.

Потом был прием по случаю премьеры, начали поступать нью-йоркские рецензии. Для пьесы, освободившей американский театр от многих ограничений реализма, они были просто дикими.

Естественно, что у меня случился обычный для всех нью-йоркских премьер нервный срыв. Я покинул прием и вместе с Фрэнки вернулся в свою квартиру на Восточной пятьдесят восьмой. Я пытался лечь, но не мог. Фрэнки являл собой чудо контролируемого холодного сочувствия.

Примерно в час ночи к нам приехали Казан и его жена, и, к моему ужасу, их сопровождали мистер и миссис Джон Стейнбек.

Я совершенно вышел из себя и закричал на Казана: «Как вы смели привезти сюда этих людей — сегодня?»

Я хлопнул дверью в спальню и запер ее за собой.

Не люблю, когда во время кризиса на меня смотрят чужие.

Казаны и Стейнбеки, несмотря на этот совершенно не сердечный прием, остались в квартире еще примерно на час, и Фрэнки продолжал сохранять спокойствие. Он подал им напитки, объяснил мое поведение — он знал его очень хорошо, но во времена моих кризисов, боюсь, ему частенько приходилось его оправдывать…

Мы с Казаном на следующий день вместе пообедали в рыбном ресторане и обговорили перспективу.

Естественно, бедняжка Черил Кроуфорд решила закрывать спектакль. Когда пьеса шла последнюю неделю, она ради экономии сама вырезала конфетти для большой карнавальной сцены, несмотря на то, что после того, как объявили о закрытии спектакля, зал был полон до отказа.

Приемы в пятидесятые годы… Я помню, как Айрин Селзник, дочь того самого страшного старого Луиса Б., постоянно приглашала меня на престижные ужины у Пьера и говорила: «Попроси Фрэнка после ужина заехать за тобой».

— Скажи ей, чтобы шла к такой-то матери, — был его неизменный и дословный ответ, когда я передавал ему это оскорбительное «приглашение».

Еще о приемах. Я помню, как Джек Уорнер принимал меня и Фрэнки в своем частном обеденном зале на киностудии «Уорнер». Он орал на каких-то своих подчиненных, которые слегка опоздали на ужин.

Фрэнки смотрел на него, не отрываясь, без всякого выражения, пока Уорнер, наконец, не заметил его.

— А вы что делаете, молодой человек?

Не изменяя выражения лица, громким и ясным голосом Фрэнки ответил: «Я сплю с мистером Уильямсом».

Джек Уорнер, наверное, уронил вилку, но Фрэнк даже глазом не моргнул, продолжая упорно разглядывать старого тирана.

Итак, пьесы, пьесы… Их пишут, и если им везет, их ставят, а если им везет по-крупному, что встречается очень редко, то постановки бывают настолько успешными, что в день премьеры и публика, и критики понимают: им предложено драматическое представление — честное, развлекательное и соответствующее их эстетическим потребностям.

Я никогда не любил обсуждать профессиональную сторону моей жизни. Может, я боюсь, что это птичка, которая в споре упорхнет, как при появлении тени сокола? Может быть, и так.

Меня всегда спрашивали на тех «обсуждениях», в которых я участвовал за прошедшие годы, какая моя самая любимая пьеса среди написанных мною, число которых всегда ускользает из моей памяти, и я или говорю: «Всегда последняя», или поддаюсь своему инстинкту говорить правду, и отвечаю: «Думаю, что опубликованная версия „Кошки на раскаленной крыше“».

Эта пьеса больше всего сочетает в себе произведение искусства и поделку ремесленника. Черты того и другого очень хорошо подогнаны друг к другу, по-моему, и все герои — занимательны, достоверны, трогательны. И она соответствует важному изречению Аристотеля, что в трагедии должны соблюдаться и единство времени и места, и важность темы.

Декорации в «Кошке» не меняются, время, проходящее в пьесе, в точности равняется времени действия в том смысле, что второй акт следует во времени непосредственно за первым, и мне не известна ни одна другая американская пьеса, которая отвечала бы этим условиям.

Но причины моей любви к «Кошке» и шире, и глубже. Мне кажется, что в «Кошке» я вышел за свои пределы — во втором акте, достигнув такой грубой красноречивости выражений (в роли Большого Па), какой мне не удалось дать ни одному другому герою во всем моем творчестве.

История постановки «Кошки» в 1954 году и той катастрофы, что последовала за ее фантастическим успехом, требует отдельного рассказа.

Казан сразу же разделил энтузиазм Одри Вуд по поводу «Кошки», но сказал, что в одном акте линия Мэгги ошибочна. Я думал, он имел в виду первый акт, оказалось, что третий. Ему хотелось более привлекательной героини, чем та, что предлагалась в первоначальном варианте.

Внутренне я не согласился. Мне казалось, что в Мэгги я представил очень точный и живой портрет молодой женщины, чья неудача в любви и практичность привели ее к буквальному обольщению молодого человека, не желавшего близости. Обольщение здесь — слово очень мягкое. Брик был буквально затащен в постель, когда Мэгги конфисковала его выпивку…

Затем я решил совершить насилие над своей собственной интуицией и позволить Большому Па снова появиться на сцене в третьем акте. Я не видел, чем ему заниматься в этом акте, и не видел драматургической потребности в его появлении. В результате он у меня рассказывал «историю о слонах». На эту сцену тут же ополчилась цензура. Мне было велено убрать ее. Материал, который пришлось вставить вместо нее, всегда был мне противен.

Я бы не стал вам этого рассказывать, если бы не последствия для меня как писателя, возникшие после получения «Кошкой» Премии Критиков и Пулитцеровской премии.

Я всегда схожу с ума в день премьер, но нью-йоркская премьера «Кошки» была просто ужасной. Я решил, что это провал — мне свойственно предполагать худшее. Когда спектакль закончился, я думал только о том, что во время всего действия я слышал кашель. Наверное, кашляли не так много, не больше, чем всегда. А получилась моя самая лучшая, самая долго идущая пьеса. Но после того, как премьерный спектакль закончился, Казан сказал: «Поедем ко мне домой, подождем рецензии». Он был совершено уверен, что будет успех. На улице я встретил Одри Вуд — в то время я полностью полагался на нее во всех вопросах творчества — и сообщил ей, что мы все едем к Казану ждать рецензий. Она ответила: «Нет, нет, у меня другие планы». Меня это обидело, и я сказал ей что-то гадкое.

После всего этого мы с Фрэнки уехали в Италию, и в первый раз (нет, во второй) за очень долгое время я был не способен писать.

Крепкий кофе больше не возбуждал во мне творческие силы.

Несколько недель я страдал этим творческим бессилием, а затем начал запивать секонал… мартини. И пристрастился к этому. Лето 1955 года в Риме в этом состоянии распущенности привело к фильму «Куколка», сценарий которого был полон распутной, бесшабашной веселости — в фильме это не было правильно и целиком воплощено.

Может показаться, что вину за начало моего несчастья — быть писателем-наркоманом — я возлагаю на Казана. Меня обвиняли во всем, но только не в обдуманной жестокости, потому что внутри меня всегда сидит убеждение Бланш, что «обдуманная жестокость непростительна».

Вообще-то я осуждаю Одри за ее пренебрежение, особенно в ужасные шестидесятые, но даже ее я осуждаю чуть-чуть. Казана я не виню совершенно, даже за вопрос, заданный им во взятом на прокат лимузине, когда мы возвращались с грустного вечера у Джейн и Тони Смитов: «Теннесси, сколько лет ты собираешься жить?»

Я не был шокирован жестокостью вопроса, давно уже осознав, что элемент кошки на пожаре должен существовать в каждом художнике.

— Еще несколько месяцев, Гадг, — спокойно ответил я ему.

Несколько минут никто не начинал разговор в этом автомобиле, возвращавшем нас из Саут-Оринджа.

Думаю, нас всех посетил момент истины. «Кошка» помогла мне познакомиться с Фолкнером. Он был влюблен в Джин Стейн, работавшую в спектакле, и приехал в Филадельфию, когда там проходили наши репетиции «Кошки» — и мы познакомились. Он никогда со мной не разговаривал. Думаю, я ему не нравился. А потом, в конце того же лета, Фолкнер был с Джин Стейн в Париже, и мы вместе ужинали. Я чувствовал, что он в подавленном состоянии, глаз он не поднимал. Мы пытались вовлечь его в разговор, но безуспешно. Уходя, он неожиданно в ответ на мой вопрос посмотрел на меня, и я увидел его глаза, полные боли и печали. Мне захотелось плакать.

Джейн Боулз для меня — великий писатель. Я, конечно, не критик, но я — писатель, и считаю, что хорошие критики выходят из писателей, особенно если они не соперничают, и себя я могу отнести к их числу. Я считаю Джейн величайшим англоязычным писателем нашего века. Гарольд Пинтер говорил мне, что он думает точно так же.

Я уже рассказывал вам о том вечере, когда мы с моим другом «профессором» ходили смотреть спектакль под названием «Самое грязное шоу города»?

После него мы гуляли по улицам Гринич-Виллиджа. В одном из кафе мы оказались бок о бок с тем, кто показался мне чужеродным элементом в этом районе — с моим ближайшим другом Казаном.

Добрый профессор был в этот момент занят разговором с каким-то чернокожим жеребцом, и я волновался из-за предчувствия, что его ждут серьезные неприятности.

Что точно предшествовало этой ремарке Казана, я не помню, но помню, что ремарка была такова:

— Тенн, каждый из нас умирает, и каждый умирает один.

Я сказал ему:

— Гадг, мне известно, что каждый из нас умирает, но не думаю, что каждый умирает один.

Его ответом был погруженный в себя, отсутствующий взгляд. В этот момент я обратил внимание на профессора и каким-то совершенно непонятным образом мне удалось отвлечь его от рискованного флирта с ужасным негром.

С того лета 1955 года я начал писать, возбуждая себя искусственно, хотя естественный возбудитель — моя глубоко укоренившаяся потребность работать — оставалась.

Я мог бы пересечь комнату и подойти к большому мешку, где лежит собрание моих сочинений — собранных и опубликованных в этом году издательством «New Directions» — и обеспечить вас списком написанных мною с того лета пьес, и вы бы весьма удивились моей способности работать в условиях такого разврата.

Конечно, я мог бы сослаться на целый ряд известных художников — я имею в виду художников слова — кто тоже прибегал к искусственным стимуляторам. Я мог бы упомянуть привычку Фолкнера забираться на чердак амбара его миссисипской фермы с бутылкой бурбона, когда он намеревался работать, предполагаю — каждое утро. Я мог бы процитировать Колриджа или упомянуть Жана Кокто, все лучшие работы которого были написаны под воздействием опиума — о чем я слышал из самых верных источников.

Я мог бы упомянуть многих продуктивных и честных писателей, которые шли по пути спиртного, особенно в среднем возрасте.

И я мог бы, конечно, рекомендовать молодым писателям не выбирать этот путь, пока еще можно сопротивляться, пока еще можно работать, не прибегая к стимуляторам.

Не так давно — если точно, то два вечера назад — одаренный и прекрасный молодой киносценарист, увидев на тумбочке рядом с моей кроватью нембутал, признался мне, что может писать, только когда выпьет.

Я почувствовал себя старшим братом и сказал ему: «Ты слишком молод для этого, не вставай на этот путь».

Он казался человеком, который знал, что ничего иного ему не предложат; на его прекрасном лице уже начало отражаться огрубляющее влияние чрезмерного потребления спиртного.

Честно ли не делать писателям скидку с налогов «на истощение ресурсов», как это делается нефтяным миллионерам, сталелитейным заводам и прочим корпоративным предприятиям, которые владеют и правят нашей страной?

Хотя это политика, протесты.

Пьесы я обычно писал по утрам в моей студии в Ки-Уэсте, хотя они могли рождаться и в любые другие утра в любом другом месте, где я бывал, даже в моем нью-йоркском люксе, который я называл «викторианским» — он неплохо послужил мне, как и мои комнаты в гостиницах «Colon» в Барселоне; хотя я никогда не чувствовал, что могу писать в разных моих римских квартирах, имеются свидетельства, что иногда я неплохо писал и там, например, «Татуированная роза» и «Римская весна миссис Стоун».

Но лучше всего всегда получалось в ки-уэстской студии, и хотя бы на несколько недель осенью или в начале зимы этого года я надеюсь обязательно вернуться туда, чтобы поработать над вторым вариантом новой пьесы.

В 1959 году я столкнулся с по-настоящему оглушительным провалом пьесы «Орфей спускается в ад», законного наследника моей первой предназначенной для Нью-Йорка пьесы — «Битва ангелов».

Увы, «Орфей» был не только переписан, но и не до конца понят дорогим мне человеком и тонким критиком — Гарольдом Клерманом.

На роль Вэла фатально неудачно был приглашен молодой человек, игравший некоего мафиози, что совершенно не подходило Вэлу. Я не смог выгнать его прямо в Филадельфии и велел Клерману сделать это самому; Клерман так и поступил, и бедняжка пришел в мой номер в отеле «Варвик» весь в слезах — не с жалобой, а чтобы выразить великую любовь к пьесе, и — я был терпеливой и глубоко тронутой аудиторией, но стоял твердо. «Вы не подходите на эту роль, детка. У вас есть будущее, но эта роль для вас — ошибка».

Он не рассердился на меня, даже когда ему стало ясно, что я не собираюсь уступать ему ни пяди — и прошу оставить в покое главную мужскую роль в «Орфее».

Затем в спектакль вошел Клифф Робертсон, я помню его первый спектакль — лучшее представление «Орфея», помню, как во время этого спектакля в Филадельфии истинный театральный джентльмен, Роберт Уайтхед, встал, по проходу прокрался ко мне и воскликнул: «Вот оно, вот оно, слава Богу — вот оно!»

К сожалению, Боб Уайтхед принял желаемое за действительное — это было не «оно», за исключением этого первого представления.

Пьеса была перегружена, а требования к Морин и Клерману — избыточными.

Рецензенты могли бы увидеть в ней лирическое красноречие и позволить себе дать пьесе шанс. Но они этого не сделали. Примечательно, учитывая такие рецензии — что пьеса продержалась два или три месяца. В одном из репертуарных театров в России она шла семь лет, если это что-то значит — а я считаю, что значит.

В Нью-Йорке пьесу уничтожали с наслаждением, и злость критиков так потрясла меня, что я оказался у доктора Лоуренса Кьюби (еще один случай ошибки в подборе состава исполнителей) — для анализа заблуждений прямого фрейдистского характера. Он открыл мне глаза на многое в моей природе, но не предложил никакого решения, кроме как порвать с Мерло — совершенно нелогичное предложение, учитывая, что вся моя жизнь опиралась на Френки.

Почему критики так ополчились на меня в конце пятидесятых — начале шестидесятых? Думаю, это был заговор: укоротить меня — до моего истинного, с их точки зрения, размера.

Какого я размера? Мой размер — размер художника, который постоянно отдает все, что может отдать — работе, со всей своей страстью.

Ничего, что эгомания понемножечку поднимает свою безобразную голову? Правда в том, что… а не является ли эгомания предварительным условием любой творческой работы? Я почти ничего не смог найти, чтобы опровергнуть этот взгляд…

Кроме эгомании художника просматривается еще великое стремление «протянуть руки и обнять весь мир». Естественно, что и в этом предложении сквозит эгомания.

Правда — это птичка, которую мы надеемся поймать в этой «вещице», и к ней лучше приближаться через историю моей жизни, чем через бухгалтерию моей карьеры. О Господи — карьера никогда не была моим делом, мое дело — писать эту «вещицу», вкладывая в нее душу.

Сегодня вечер первой репетиции постановки Казана «Сладкоголосая птица юности», главной постановки, по всем привычным признакам: представляет ее Черил Кроуфорд, главные роли играют Пол Ньюмэн и Джеральдина Пейдж; на вторых ролях заняты такие артисты первого ряда, как Мадлен Шервуд, Рип Торн, ныне покойный Сидни Блэкмер и такой гигант, как Мартин Бек. И еще — предпостановочный фильм.

Началось чтение.

Примерно на половине его я вскочил с места и закричал: «Прекратите, прекратите! Так нельзя, это просто ужасно!» Полная тишина царила в репетиционном зале, когда я, как в горячке, выскочил на Таймс-сквер. Я пошел домой и сшиб себя с ног доброй дозой выпивки и таблеток. Телефон я игнорировал. Лошадка квартиру покинул, безмятежно отправившись по своим таинственным лошадкиным делам, которые позволяют лошадкам избежать многих бурь в их молодой жизни…

Вечер шел должным курсом. Затем в дверь раздался громкий стук; такой стук означает: «Откройте именем закона!»

Я открыл, там стояли Молли и Гадг Казан, нежно и радушно улыбающиеся, как будто ничего необычного вовсе и не происходило.

Дело было под Рождество, в уголке горела рождественская елка, и они удобно устроились возле нее.

Мне стало ужасно стыдно за мое поведение перед труппой, но я еще не отказался от своего мнения, что пьесу ставить нельзя.

Гадг и Молли разговаривали со мной, как с раненым зверем или с больным ребенком. Постепенно мое отчаянное решение изменилось: ведь я люблю их. Я решил им довериться.

Но во время репетиции на следующий день — в первый раз — Казан не разрешил мне сесть рядом. С ним теперь сидел молодой писатель, и у меня родилась параноидальная мысль, что он хочет переписать пьесу. Я угрюмо слушал, прислонившись к стене; чтение рукописи — по-прежнему скучное, безжизненное и, на мой слух, ничуть не лучше передает дух пьесы, чем вчера. Но я держусь. Во время перерыва на обед меня представили молодому писателю. Оказалось, что его направили от Актерской студии «слушателем», и хотя я убедился, что он не будет касаться моей рукописи — как это было бы ужасно! — но я все равно ревную к его близости к Гадгу.

Постепенно, по ходу репетиций, он как бы исчез, и я снова сидел на своем законном месте рядом с нашим великим учителем Казаном.

Эта история вставлена сюда, чтобы еще раз показать состояние нервов, панику и долгое, долгое сползание к краху, которое очевидно предстояло мне — даже так много лет назад.

Сейчас мне показалось, что я пропустил отчет об одном из моих самых престижных «событий в драме» — двух одноактных пьесах, поставленных под общим заголовком «Садовый район». Первая из них — трагикомедия «Что-то невысказанное»: вторая — более важная работа — называлась «Внезапно прошлым летом». Мне кажется, это первая постановка, в которой я принял участие после провала «Орфея» и последовавшего за ним фрейдистского анализа. Летом перед постановкой мне случилось посетить Саутхемптон, где отдыхал одаренный и занимательный режиссер, Герберт Мачиз. Я работал — методом проб и ошибок — над «Летом и дымом». Однажды вечером я показал пьесу Мачизу, и он мгновенно был ею очарован. Он немедленно закрутил колеса постановки, подключив к работе интересного Джона С. Уилсона. На ведущую роль Кэтрин Холли ему очень хотелось Анну Мичэм.

Мачиз, может быть, и не такой великий режиссер, но когда надо было заставить дело крутиться, он был огненным шаром, у него была elan vital[68], и ему оказывал поддержку его друг, торговец предметами искусства Джон Майерс.

Дело пошло полным ходом. Мы получили одно из первых и лучших зданий офф-бродвейского театра — «Йорк» — в Верхнем Ист-сайде, и кроме Анны Мичэм нам удалось заручиться поддержкой чрезвычайно талантливой Гортензии Олден (бывшей ранее замужем за Джеймсом Т. Фарреллом) для второй главной роли в обоих пьесах, связанных между собой местом действия — Садовым районом Нового Орлеана.

Премьера ошеломила всех. Мисс Мичэм вгрызлась в свою роль, как тигрица; Гортензия Олден была идеальной миссис Винейбл, а молодой доктор, Роберт Лансинг, был исполнителем привлекательным и внушительным.

Занавес опустился под настоящие премьерные овации. После того, как публика под возгласы восхищения разошлась, осталась маленькая группа, среди которых был и Элиа Казан.

В те дни у меня была дурная привычка морально укреплять себя перед премьерой барбитуратами, запивая их немалым количеством спиртного.

Поэтому у меня вполне хватило куража направиться к миссис и мистеру Казан и прореветь: «Ну, как вам это понравилось?»

Их ответ был двусмысленным; все же они проводили меня и Фрэнки до квартиры — посмотреть, как мы будем обливаться холодным потом, читая рецензии. Как всегда, первыми появились телевизионные отзывы, и как обычно, они были пренебрежительными. Я впал в обычную мою премьерную истерию. Помню, я говорил: «Если я не нужен театру, то и театр мне не нужен!» — и прочие проявления эго, загнанного в угол.

Потом, наконец, прибыли рецензии «Таймс» и «Трибюн», и они были восторженными.

Чтобы закончить разговор о «Садовом районе», скажу еще, что после Анны Мичэм роль Кэтрин играла Оливия Диринг. Оливия свозила пьесу на Запад, где отзывы были великолепными, особенно для нее самой. И еще упомяну, что обреченная на дружбу со мной Дайана Барримор познала большой успех в этой пьесе в Чикаго, с Кэтлин Несбитт в роли миссис Винейбл.

Некоторые из пассажей в пьесе «Внезапно прошлым летом» написаны мною на уровне лучших моих работ.

Немного позже я был в Майами, сидел под своим навесом у бассейна отеля «Роберт Клей», когда меня вызвали к междугородному телефону, звонил кинопродюсер Сэм Шпигель. В первый раз я сам вел переговоры о кино.

Сэм спросил, сколько я хочу за права на экранизацию «Внезапно».

Я сказал: «Как насчет двадцати кусков плюс двадцать процентов прибыли?»

Сэм ответил: «Согласен», дело пошло, и доходы были столь же хороши, насколько плох был фильм — представьте себе…

Как изменились фильмы! — к лучшему. Они обошли театр в искренности, авантюрности, технике, несмотря на крушение больших студий с их системой звезд. А может, как раз поэтому?

Существует большая разница между классической игрой и игрой по системе, и шанс засвидетельствовать эту разницу я получил однажды, когда мне выпала большая честь увидеть Эдвиж Фейер в парижской постановке «Сладкоголосой птицы». Эта постановка была осуществлена всего пару лет назад. Теперь Фейер — классическая актриса, но актриса она настолько замечательная, что может без малейших видимых швов мгновенно переключаться с декламаторского классического стиля на совершенно современный обмен диалогами. И она играла необыкновенно убедительно — это было одно из величайших представлений, виденных мной. Французские рецензии на саму пьесу были смешанными, но она вынесла их, и мне кажется, гастролировала после Парижа еще и по всей Франции. Франсуаза Саган адаптировала пьесу для Франции, это была замечательная работа. Франсуаза — мой близкий друг; хотя мы редко виделись, но когда мы встречались, дружба продолжалась, как если бы никакого перерыва не было.

Дайана Барримор очень хотела играть Принцессу в «Сладкоголосой птице» в Англии. Не думаю, что это был лучший выбор. Дайана была слишком похожа на принцессу, чтобы играть Принцессу. Она дружила с Марион Ваккаро, мы втроем однажды вместе жили на Кубе в отеле «Насиональ». На Кубе она не пила — но курила много травки. Помню, она носила красный женский пиджак для верховой езды, черные шелковые брюки и белые хрустящие после прачечной рубашки с черным галстуком. Выглядела она во всем этом — с черными волосами и сверкающими глазами — просто поразительно. Замечательная была женщина.

Как бы то ни было, мы организовали для нее чтение «Сладкоголосой птицы», но, к сожалению, то, что я предвидел, оказалось правдой. В ее игре не было сюрприза, и мне пришлось прямо ей заявить: «Дайана, это просто не твоя роль». Я не думал, что она примет это так ужасно. Так получилось, что «Сладкоголосая птица» вообще никогда не была поставлена в Англии. Иногда я начинаю задумываться, не стоило ли мне разрешить ей играть, но к своим работам я отношусь очень эгоистично, и не хотел, чтобы Дайана играла роль, которая ей не подходит. Автор должен защищаться. Я сказал Дайане, что это не ее роль, и это произвело на бедняжку ужасный эффект. Если бы я знал, насколько она слилась с нею и насколько прикипела к ней душой, я бы попытался что-нибудь сделать. Но я не знал, и отправился к себе в Ки-Уэст работать над чем-то еще, а примерно через неделю Дайана Барримор умерла. Она умерла как-то таинственно. В последнее время Дайана вернулась к выпивке и курила тяжелую травку. Всего за одну неделю у нее произошел столь резкий эмоциональный спад, как будто ее перестала интересовать собственная жизнь. Ее менеджер, который нашел Дайану мертвой, рассказывал, что ее комната больше напоминала бойню, и что она, по его мнению, умерла от страшного насилия. Дайана лежала голой, лицом вниз, кровь текла изо рта, об стену была разбита очень тяжелая мраморная пепельница, везде были следы борьбы и насилия. Об этой загадке ничего не писали в газетах; менеджер сообщил мне все это шепотом во время похорон в Нью-Йорке. Я совершенно уверен, что играла бы она «Сладкоголосую птицу» или нет, рано или поздно она пришла бы к такому же концу, потому что у нее был талант, но талант небольшой, и это преследовало и разрушало ее. Какое-то проклятие висит над Бэрриморами… Дайана была крупной личностью и великой леди, и меня очень тяготило то, что произошло.

Чем мне развлекать вас дальше — моим театром или моей жизнью, учитывая, что между ними существует большая разница? Чувствую, что все самое главное о пьесах я уже рассказал, хотя и с легкостью и грацией топора в руках мясника-палача!

Правда, я еще почти не касался моих прозаических работ — кроме самих мемуаров, а мною написано довольно много всякой прозы, кое-что из которой я предпочитаю своим пьесам.

Фэй Данауэй посвятила себя проекту — сняться в фильме по моему рассказу «Желтая птица». Она записала по этому рассказу пластинку и дважды проигрывала ее мне, эту пластинку я делал для Кэдмана, и она стабильно продается.

Мне кажется, очень немногие из моих рассказов, как и из одноактных пьес, будут интересным и прибыльным материалом для современного кинематографа, если не вверить их в прелестные ручки мисс Данауэй. Или Йона Войта. Или таким великим мастерам режиссуры, как Джек Клейтон, поставивший «Великий Гэтсби» — фильм, превзошедший, как мне кажется, роман Скотта Фицджеральда.

Но время не бывает на стороне тех, кому за тридцать — а мне за шестьдесят, и очень сомнительно, что я доживу до такого.

Так приятно вернуться в квартиру на Дюмэн-стрит и обнаружить, что мебель, только недавно посланная со склада Морган-Манхэттен в Новый Орлеан, уже прибыла и очень красиво расставлена. Я — со своей обычной подозрительностью — ожидал, что она будет стоять где-нибудь на потолке.

Как много вернулось старых, забытых вещей — реликтов той квартиры, которая когда-то была у меня в Нью-Йорке — и в удивительно хорошем состоянии. На большом столе орехового дерева стоит бронзовая лампа с качающимся шаром зеленоватого стекла, идеального для старых глаз в три часа утра.

Мое пребывание в Новом Орлеане будет очень кратким, всего две недели, до дикого путешествия на венецианский кинофестиваль вместе с такими прекрасными людьми, как Энди Уорхол, Джо Далессандро, Сильвия Майлс и Рекс Рид, не говоря уже о дорогом Билли Барнсе, который и организовал все это для меня. Замечательно, конечно, будет вернуться на Лидо, в величественный отель «Эксельсиор», главная цель путешествия — достигнуть примирения с сердитым «Татарином» — Марией, леди Сен-Жюст. После недели пребывания на Лидо, посмотрев фильмы и повращавшись среди прекрасных людей, я планирую полететь в Рим, а потом в Таормину — плавать, плавать и плавать в еще свежей и холодной воде, которую большинство туристов избегает — но, конечно, если будет хорошая компания. Одному мне не выдержать. Больше всего мне хочется найти кого-нибудь, кто бы повозил меня вдоль побережья Сицилии, поискать ту мифическую маленькую ферму, на которой я после ухода на отдых буду выращивать коз и гусей всю оставшуюся жизнь.

А на самом деле я думаю в конце сентября вернуться в Штаты и ставить пьесу. Вчера мы с Гленвиллом неплохо поработали над текстом; потом Гленвилл, напугав меня, что Женевьева Бюжоль читала вчера ужасно, заявил, что у него в запасе есть великолепный молодой актер со сценическим опытом и харизмой, способной сделать кассу — на роль в «Пьесе для двоих» («Крик»).

О Господи… Моя жизнь висит на этой постановке, как шляпа на крючке. Кажется, это последнее стремление моей театральной жизни, все остальное уйдет у меня на Италию и эти мемуары.

10

Самое долгое и самое ужасное мое турне со спектаклем — бесконечные гастроли «Игуаны» 1961 года, которые начались — очень плохо — в Рочестере, — продолжились в Детройте и Кливленде и надолго застряли в Чикаго.

Интерес этим гастролям придавала — с моей точки зрения — громадная черная бельгийская овчарка по имени Сатин. Несколько раз во время этих гастролей я говорил Фрэнки, что мне необходима эта собака, и он привез ее из Ки-Уэста.

Мне казалось тогда, что Сатин был привязан именно ко мне, но дело обстояло совсем не так. Он обычно сидел прямо передо мной в «Бук-Кадиллак-отеле» в Детройте, смотрел мне прямо в глаза своими замечательными желтыми глазами и время от времени лизал мою руку. Помню, что я даже немного смущался от его непрерывного внимания.

Последствием оказалась тривиальная месть.

Однажды утром, завершив свою работу, я вошел в спальню, где у широкой кровати Фрэнки лежал Сатин, играя роль охранника. Когда я попытался перешагнуть его, чтобы попасть на кровать, он издал низкий, недовольный и угрожающий рык; я не обратил внимания и заполз к Фрэнки.

В тот же вечер Сатин напал на меня, пустив в ход свои громадные клыки. Вот как это было.

В отеле работал доктор-идиот, он бывал в нашем номере — лечил меня от хронического насморка, и пока они с Фрэнки в ванной обсуждали мое состояние, Сатин прыгнул на кровать и до самой кости прокусил мне обе щиколотки. Он уже нацеливался на глотку, когда выскочил Фрэнки и оттащил его от меня.

Я сказал: «Фрэнки, выпусти это животное в лес — там ему самое место».

Фрэнки ответил: «Нет, лучше его умертвить». И в то же утро он отвел Сатина к ветеринару, чтобы усыпить его.

Фрэнки очень любил этого пса, приобретенного в Риме по совету Маньяни, и смерть Сатина наложила тень на Фрэнки, которая не сходила с него все это долгое, долгое турне…

Примерно через неделю после того, как меня покусала собака, я обнаружил, что мои щиколотки раздулись почти до размеров слоновьих. Меня слишком занимали превратности пьесы, чтобы замечать боль, но когда я не смог обуться, то позвонил тому дураку, который назывался доктором. Он появился лишь поздно вечером.

Ему, однако, хватило ума распознать стафилококковую инфекцию, вызвавшую воспаление на обеих щиколотках. Он набрал в гигантский шприц лошадиную дозу различных антибиотиков и вколол ее мне в руку. Я немедленно впал в очень странное состояние. За окном в это время мела метель. Стояли жуткие морозы. Мне было трудно дышать, я проковылял к окну и распахнул его.

— Боже мой, вы хотите заработать пневмонию? — воскликнул сей столп медицинской профессии.

— Лучше пневмония, чем задохнуться, — ответил я в ярости.

Доктор вызвал «скорую помощь», и пока она не прибыла, я оставался у открытого окна. Несколько врачей явились с каталкой, меня на грузовом лифте спустили к черному входу, положили на носилки и занесли в призрачный белый автомобиль с алой мигалкой на крыше. Автомобиль мчался, завывая сиреной, Фрэнки сидел рядом со мной, сжимая мою ледяную руку — в общем, типичная сцена из популярных на телевидении врачебных сериалов.

В больнице меня сразу отвезли в реанимацию — кошмарную арену борьбы между жизнью и смертью, каждый участник которой — в своей палатке, завешенной простыней, загораживавшей вид, но никак не звуки борьбы.

Лекарства от сверхдозы антибиотиков закачивали мне прямо в кровь; прошло три часа, прежде чем я оправился от шока, и мое тяжелое пыхтение сменилось на более-менее нормальное дыхание.

(Близкий контакт со смертью — зачаровывающий опыт. Самое интересное — как страх затмевается волей сражающегося за жизнь; наверное, это похоже на то, что чувствовали гладиаторы во время смертельных боев в римском Колизее.)

Когда меня сочли способным к передвижению, то отвезли в больничную палату наверху. Там я обнаружил, что со мной нет моих «розовых» таблеток. Сестра с большой неохотой выделила мне полтаблетки секонала. Я поклялся ей, что не могу спать без него, а мне надо выспаться. Она пожала плечами и выскочила из палаты со словами, что ни одному человеку, только что поступившему из реанимации, никто не даст полтора грамма секонала. Что делать? В палате был телефон, я позвонил в отель бедному Фрэнки.

Он только что лег спать после трехчасового бодрствования рядом со мной в реанимации, но я сказал: «Бога ради, вставай и приезжай сюда с моим пузырьком секонала».

Он, наверное, был слишком сонным, чтобы отличить один пузырек от другого, потому что очень скоро прибыл с пузырьком мочегонных таблеток, которые я принимал в то время. Он поставил бутылочку на стол, и прежде чем я смог понять ошибку, ушел.

Когда я увидел, что пузырек не тот, я встал с кровати, оделся — кроме обуви, она не налезала на меня — и пошел по больничному коридору. По дороге я снова встретился с сестрой.

— Мистер Уильямс, — сказала она, — о чем вы думаете?

— Ни о чем, — ответил я, — только как выбраться отсюда.

— Мистер Уильямс, больница не отель, вы не можете выйти отсюда, пока мы вас не выпишем.

— К черту, я сам себя выписываю, вызовите мне такси.

Было сделано еще несколько попыток удержать меня.

Такси мне пришлось вызывать самому. Оно прибыло, и я поехал прямо в «Бук-Кадиллак», который теперь называется «Шератон» или как-то так.

У Фрэнки давно уже прошел период, когда он удивлялся моему сумасбродному поведению. Он открыл свои заспанные глаза и подвинулся, чтобы дать мне место, — и, чтобы завершить эту историю, чересчур фантастическую даже для литературы, я занялся любовью с моим нежным, все дозволяющим сицилийцем.

Лодыжки остались такими раздутыми, что на репетиции и в Кливленде, и даже в Чикаго я ходил в шлепанцах.

Именно в Чикаго Бетт Дэвис заявила, что ей надоела режиссура Фрэнка Корсаро, и велела не пускать его в театр. В театр он больше не приходил, но остался в Чикаго; тогда Бетт сказала, что не потерпит его дальнейшего пребывания в городе, и что он должен немедленно вернуться в Нью-Йорк, в свою чертову Актерскую студию, которая его породила.

Принято считать, что театральный джентльмен — явление редчайшее. Дать вам список тех, с кем я был знаком?

Хосе Куинтеро, Элиа Казан, Роберт Уайтхед, Джо Лоузи. Ну и Дэвид Меррик, знаменитый бродвейский продюсер, всегда позволявший мне предлагать для постановок на Бродвее пьесы, обреченные им на провал. Сейчас я не знаю, как отомстить ему за его обращение с моей новой пьесой «Знак Батареи Красного Дьявола». И, конечно, в это список входит любимая моя ныне покойная Таллула.

Я вставил ее в список джентльменов не для того, чтобы унизить леди, а потому что она — леди, в которой было непререкаемое и мощное присутствие мужского начала.

Естественно, этот список может быть продолжен…

Яркое воспоминание из другого времени.

Где-то в начале шестидесятых Фрэнки начал терять жизненные силы и стал невеселым. Я, конечно, связывал это с наркотиками, не допуская даже мысли, что он может заболеть.

Но Фрэнки знал, что нездоров, и вернулся из Ки-Уэста в Нью-Йорк для медицинского обследования. Примерно в это же время — из-за потери им охоты к сексу со мной — я сблизился с молодым ново-орлеанским проститутом, известным как Дикси Докси[69], вполне заслужившим эту кличку. Он был очень красивым светловолосым парнем лет двадцати двух, с гладкой кожей и соблазнительным задом, который он охотно подставлял.

Когда Фрэнки вернулся после медицинского обследования, мы с Дикси Докси жили в шикарном отеле на Ки-Бискейн[70], ведя образ жизни Райли[71]. Первый полный вариант «Игуаны» как раз шел в Коконат-Гроув, неподалеку. Фрэнки каким-то образом узнал, что мы были там, и неожиданно приехал, как раз тогда, когда Дикси Докси — совершенно пьяный — прогуливался у бассейна в темно-красных нейлоновых плавках.

Фрэнки посмотрел на него с презрением. Дикси Докси считал, что я на его стороне, и нисколько не смутился.

Не стоит говорить, что Фрэнки уже на следующий день вернул меня домой, в Ки-Уэст, а этого блондина я больше никогда не видел. Но в сексуальном отношении я продолжал вести себя бесстыдно.

«Игуана» шла всего две недели. Я пригласил молодого режиссера, Фрэнка Корсаро, который прошлым летом в Сполето ставил ее более ранний вариант, приехать в Ки-Уэст вместе с приятным и представительным парнем, игравшим в пьесе одного из любовников Мэксин. Парень делал вид, что умеет водить машину, но немедленно стало ясно, что ничего он не умеет, машину бросало из стороны в сторону, и за руль пришлось сесть мне, хотя у меня и нет водительских прав.

Фрэнки сам был увлечен этим парнем, и в нашу первую ночь в Ки-Уэсте не поднялся наверх, в постель. Он сидел внизу на диване и курил — может быть, я был не совсем прав, думая, что он ждал шанса выманить парня из спальни, находившейся внизу, и приписал ему свои желания.

Моя ревность достигла состояния ярости. Улегшись наверху спать и немного поволновавшись, я слетел вниз — Фрэнки все еще сидел на диване, как Лорелея.

— Марш в постель, — заорал я. — Я знаю, зачем ты тут расселся! Можешь не бояться, что я буду приставать к тебе сегодня — я вообще не дотронусь до тебя!

Фрэнки пожал плечами и поднялся со мной наверх, и скоро похрапывал, а я лежал без сна до рассвета.

Наши отношения с Лошадкой продолжали портиться, периоды примирения сокращались. Он мне никогда не отказывал, но создавал такую атмосферу, что я, со своей гордыней, почти не мог идти на компромисс.

Однажды три проститута из Майами приехали в наш город и поселились в мотеле в Саут-Бич.

Я едва был с ними знаком, но, толкаемый распутством, провел с ними целый день и начало вечера — сейчас мне вспоминается, что я вступал в интимные отношения со всеми тремя, будучи в состоянии пьяного куража и придавая этому не больше значения, чем прыжку через кучу навоза.

Фрэнки приготовил ужин — или еще готовил его — когда я вернулся домой. Молчание было зловещим. Я, как король, уселся в нашем патио за стол и стал ждать, когда меня обслужат. Кухонная дверь распахнулась, и в меня полетел кусок мяса, просвистев всего в паре дюймов от моей головы. За ним последовала тарелка с молодой кукурузой, снова едва не попав в цель, потом салат, а потом — полный до краев кофейник.

Я был так пьян, что этот обстрел меня совершенно не встревожил. Когда дверь на кухню захлопнулась, а Фрэнки пошел садиться в машину, я подобрал мясо с пола и съел его с таким аппетитом, как будто оно было подано мне на золотом блюде.

В этот период Фрэнки начал таинственным образом терять энергию и вес. Ему еще раз пришлось поехать в Нью-Йорк на медицинское обследование, и так случилось, что во время его отсутствия мне из Майами позвонил талантливый молодой художник, которого я встретил около года назад в Танжере — сообщить, что он вернулся — и я велел ему немедленно приехать ко мне в Ки-Уэст.

Он появился той же ночью, и мы вместе провели несколько невинно-идиллических весенних дней. Я в то время и сам немного рисовал, не очень хорошо — чтобы отвлечься от писания. Одаренный молодой художник из Танжера работал с одной стороны патио, я — с другой. Он рисовал меня — великолепный полуабстрактный портрет до сих пор висит в гостиной дома в Ки-Уэсте — а я рисовал воображаемого мальчика в обтягивающих розовых брюках, с гитарой в руках.

Так это все и продолжалось, пока однажды к нам на ужин не заглянул один из друзей Фрэнки. После ужина мы с художником были в доме, а друг оставался в патио. Я не ложился с художником в постель, но в тот вечер мы выключили свет в гостиной и легли рядом на длинном диване, обнимались и обменивались долгими поцелуями.

Приятель Фрэнки внезапно вошел в дом и увидел все происходящее, после чего срочно позвонил Фрэнки в Нью-Йорк, в больницу, где тот обследовался.

Фрэнки внезапно, без предупреждения, явился домой.

В первый вечер дома он отказался есть и не произнес почти ни одного слова. Он сидел в углу гостиной, как будто под действием кайфа, а его большие глаза мрачно следили за мной и за художником. Мы болтали, как могли, под этим испытующим взглядом.

И тут Фрэнки взорвался.

Как дикая кошка, он перепрыгнул через всю комнату и схватил художника за глотку, мне показалось, что он уже задушен — и это когда я был уверен, что Фрэнки находится в состоянии депрессии!

Я схватил телефонную трубку и позвонил в полицию, сказав им, что в доме творится что-то ужасное.

Фрэнки отпустил художника. Через несколько минут прибыли полицейские.

— С мистером Мерло не все в порядке, — сказал я им. — Я думаю, ему лучше провести ночь у кого-нибудь из друзей.

Копы отнеслись к этому случаю с редким для их профессии пониманием.

Все копы Ки-Уэста обожали Фрэнки — как и все население острова, я думаю. По-моему, Фрэнки мог баллотироваться в мэры Ки-Уэста и победил бы с большим отрывом.

Фрэнка отвезли к одному из его друзей. Вернулся он на следующее утро.

Именно в этот день между мной и Фрэнки произошел настоящий разрыв. Не говоря ни слова, я упаковал свои бумаги и сложил их в машину. Туда же сел художник. Фрэнки молча сидел на крылечке с Леонсией, нашей верной экономкой — столь же молчаливой. Но когда завелся мотор, Фрэнки сорвался с крыльца.

— Ты покидаешь меня, не пожав мне руку? После четырнадцати лет?

Я пожал ему руку. И мы с художником уехали. Я вел машину очень плохо, ее так болтало на Океанском шоссе, что художник от страха сжался в комочек. Но в Коконат-Гроув мы приехали без аварий. Остановились в каком-то ужасном мотеле. На следующий день — накануне вечером натрахавшись так, что уснули без снов — мы пообедали с Марион Ваккаро, и я сказал ей, что ушел от Фрэнки.

Художника мне было не вынести — он готов был заниматься сексом, не переставая — и через несколько дней я предложил ему продолжить свой путь до Сан-Франциско, заплатив за портрет, оставленный в Ки-Уэсте, и обеспечив тем самым средствами на дорогу. Затем я вернулся в свою нью-йоркскую квартиру на Восточной шестьдесят второй, 134, и жил в ней в одиночестве один или два месяца.

Примерно в это время у меня начался флирт с одаренным и красивым молодым поэтом. Он жил с другим поэтом, много старше себя, и между ними все пошло наперекосяк с тех пор, как его друг начал заливать свое потрепанное временем тщеславие большим количеством спиртного. Выпив, он первые часы бывал веселым и приветливым; потом становился угрюмым; потом кидался на все, как старый лев, посаженный в клетку, будучи не в состоянии с ней примириться.

Одаренный молодой поэт — имя его я должен скрыть — вынужден был по несколько раз в неделю прятаться у меня. Как вы уже поняли, я довольно легко влюбляюсь, а это легче легкого, когда объект любви — рядом, на все и всегда готовый.

Расположить все события в строгой хронологической последовательности мне трудно. Могу только сказать, что роман с поэтом начался после «Ночи игуаны», и, конечно, после моей ссоры с Фрэнки.

В конце весны не то 1961, не то 1962 года мы с молодым поэтом полетели в Танжер и сняли там симпатичный маленький домик на берегу моря.

Лето было очень трудным, и для меня, и для моего спутника. Несмотря на волнения, связанные с разрывом с Фрэнки, и несмотря на очарование беленького домика и молодого прекрасного поэта, меня мучили внутренние страдания, самым объяснимым из которых была неспособность разговаривать с людьми. В Танжере тем летом бурлила светская жизнь. Красота моего спутника делала нас желанными гостями. Но на всех коктейлях и ужинах я сидел, погруженный в редко прерываемое молчание. Даже с молодым поэтом я почти не общался — только в постели.

Он относился ко мне с нежностью и пониманием. Помню одну долгую дождливую ночь.

Он сказал мне: «Дождь — самая чистая вода».

Мы открыли ставни и высунулись из окна, ловили в пригоршни дождевую воду — и оскверняли ее виски.

Моменты святого причастия…

Однажды я был один с Джейн Боулз и сказал ей: «Джейн, я больше не могу говорить».

Она подарила мне одну из своих быстрых улыбок и ответила: «Теннесси, ты никогда и не был разговорчивым».

По каким-то причинам — может быть, потому что я вынужден был засмеяться, а смех всегда успокаивает — этот ответ на мою испуганную исповедь принес мне на какое-то время облегчение.

(Это время в Танжере я описал в стихотворении «Безмолвное лето», впервые опубликованном в журнале «Antaeus».)

Весь этот период я работал над «Молочным фургоном», поэтому здесь уместно будет вставить историю этой пьесы, имевшей более драматическую судьбу вне сцены, чем на ней, и так болезненно отразившую углубляющиеся тени моей жизни — и как человека, и как художника.

Все время говорят, говорят, говорят, что мои работы — слишком личностные; а я настойчиво парирую это обвинение, утверждая, что любой настоящий труд художника должен быть личностным, прямо или косвенно, должен отражать — и отражает — эмоциональное состояние своего создателя.

Поздней весной 1962 года Фрэнки приехал на Манхэттен; я так боялся увидеть его, как боялся Санто после неистовств 1947 года. Через посредников я слышал, что Фрэнки, остановившийся в отеле «Дувр», настаивает на встрече. Я передал ему, что соглашусь — но только в присутствии Одри Вуд.

Во время всего этого периода «развода» Фрэнки продолжал получать от меня деньги и никоим образом не испытывал финансовых затруднений, владея десятью процентами «Кошки», «Татуированной розы» и «Камино реал». Странно, но я не помню, сколько именно составляло его недельное содержание; мне кажется, что примерно сто пятьдесят долларов. И ему не приходилось «зарабатывать на жизнь».

Встреча произошла в присутствии Одри в квартире на Шестьдесят шестой улице. Фрэнки вел себя, как умел только он достойно, спокойно, но не скрывая боль и замешательство из-за нашего отчуждения. Миссис Вуд была, как всегда, холодно дипломатична.

Когда она ушла, я настоял, чтобы Фрэнки ушел вместе с ней. Все, о чем удалось договориться — что Фрэнки будет получать свое содержание, и что наш «развод» окончательный.

Через десять минут после того, как они ушли, Фрэнки позвонил мне по телефону и сказал, что был совершенно не в состоянии говорить в присутствии Одри и что он возвращается, чтобы поговорить наедине.

— Ну нет, — сказал я ему. — Если тебе есть о чем поговорить, встретимся в баре за углом.

Во время встречи в баре, насколько я помню, я продолжал упорствовать. Помню, что постоянно твердил ему: «Фрэнк, я хочу, чтобы моя доброта вернулась».

Он смотрел на меня молча и с пониманием.

Что я имел в виду? Он, кажется, понимал, но я уже не уверен.

Он ушел; я один вернулся в свою квартиру. А вскоре молодой поэт — я буду называть его Ангелом — улетел вместе со мной в Танжер…

Когда в начале осени мы вернулись на Манхэттен, мне из Коконат-Гроув позвонила Марион. Она сообщила, что у нее для меня очень плохие новости — ей позвонил Фрэнки, он едет в Манхэттен на операцию, у него рак легких.

Он уже купил билеты на самолет, будет лежать в Мемориальном госпитале, а операция планируется на один из ближайших дней.

Позже я узнал, что Фрэнки со своим близким другом Дэном Стиррапом и с кем-то еще сидел в кафе на открытом воздухе в Ки-Уэсте, внезапно наклонился вперед, и у него изо рта потекла кровь. Он пошел к врачу, ему сделали рентген и обнаружили затемнения в легких.

Мною овладело раскаяние.

Я и не предполагал, что так сильно любил Фрэнки все это трудное время в начале шестидесятых — как любил его и раньше. Любовь была больна — но сильна, как прежде. Я посетил его в госпитале за день до операции; он отнесся по-деловому к тому, от чего я просто сходил с ума.

Мемориальный госпиталь — это онкологическая больница Нью-Йорка, само пребывание в нем является подтверждением болезни.

Я говорил, что Фрэнки непрерывно курил? Не меньше четырех пачек в день.

Операцию провели, и на следующий день я приехал повидаться с Лошадкой в послеоперационной палате — он был почти без сознания и едва смог прошептать несколько слов.

Я сидел у кровати и сжимал его руку, пока меня не предупредили, что время посещений закончилось. После этого я навещал его каждый день до выписки.

А потом — сразу после выписки, или, может быть, после операции — я позвонил его врачам, и мне сказали, что рак у Фрэнки — неоперабельный. Он расположен непосредственно у сердца и слишком разросся, чтобы операция могла принести пользу. Поэтому его разрезали и просто зашили — что-то в этом роде.

— Сколько? — спросил я.

Ответ был — шесть месяцев.

Я повесил трубку и разрыдался. Со мной кто-то был — поэт Ангел, наверное — и попытался меня успокоить.

Сразу после выписки Фрэнки улетел в Ки-Уэст — один. Там он занял маленький домик, расположенный во владениях одного своего друга-писателя, который, как я подозревал (скорее всего, ошибочно), имел с ним тайную связь.

Это был маленький, но симпатичный деревянный коттедж.

Я последовал за ним.

Фрэнки не осознавал, что операция даже не была проведена, и в свои последние месяцы демонстрировал, что считает себя полностью выздоровевшим. Я помню, как он дико отплясывал в одном из ночных заведений Ки-Уэста — но кончив танцевать, готов был рухнуть.

Я купил ему телевизор в его дом на Бейкер-лейн. Джиджи, наша собака, была с ним — они были неразлучны. А потом он привязался к маленькой обезьянке, купленной мной в Нью-Йорке — нервному существу с очень плохим характером, которому я дал очень подходящее имя — Существо. Я не знаю, почему эта обезьянка так прилепилась к Фрэнки. Меня она не любила.

Однажды я посадил Существо в клетку и отвез к Фрэнки, сказав: «Пусть она побудет у тебя, увидишь, как ты в ней разочаруешься».

Я по-прежнему считаю, что она нравилась мне, потому что я еще не встречал животного, которое бы мне не нравилось…

Поздно вечером в тот же день Фрэнки позвонил мне почти в истерике. Он выпустил Существо из клетки, и она исчезла.

Вечер был истрачен на бешеные поиски Существа. Через два или три часа я отказался от розысков, но Лошадка продолжал искать. Где-то ближе к полуночи или на следующее утро Фрэнки снова позвонил.

Снова весь в истерике.

— Она вернулась, она вернулась! — кричал он.

— Что?

— Она только что выползла из-под кровати — это единственное место, где мы ее не искали, а она все время была там.

И он начал плакать…

Через несколько недель я попросил Фрэнки вернуться домой на Дункан-стрит. Я боялся, что он откажется, потому что Ангел все еще жил со мной, но он не возражал.

Фрэнки занял нашу старую спальню наверху, мы с Ангелом поселились внизу.

Я мог видеть, как быстро он начал таять, и мог видеть, как отчаянно пытается это скрыть — и от себя, и от других. Он притворялся изо всех сил.

Писатель, друг Фрэнки, сказал мне: «Не знаю, на самом деле ли он думает, что у него удалили раковую опухоль, или это самый большой самообман всех времен!»

Шесть месяцев, которые хирурги обещали Фрэнку, прошли, он прожил это время, все слабея и слабея, но не поступившись ни каплей своей гордости. Его, кажется, раздражало, что я так долго оставался этой весной в Ки-Уэсте — практически до середины мая. Дело было не в Ангеле — поэт вел себя с ним просто замечательно, но Фрэнки обращался с Ангелом так, как будто того не существовало — что в то время было похоже на правду — я имею в виду — не было в моем сердце.

Фрэнку не нужны были свидетели его угасания — по крайней мере, такие близкие, как я. Поэтому в середине мая мы с Ангелом полетели на север и сняли домик в Нантакете. Как только мы поселились там, я позвонил Фрэнки и попросил его на лето присоединиться к нам.

К моему удивлению, он согласился.

Я отправился на материк, чтобы встретить его. Была глубокая ночь. Не по сезону холодный ветер дул с океана. Так получилось, что мы опоздали на рейсовый пароход до Нантакета. Я нанял небольшой катер, чтобы он переправил нас — Фрэнки, Джиджи и меня. Холодный ветер тем временем стал ледяным. Фрэнки прижал к себе Джиджи и сидел молча во время этого показавшегося мне бесконечным плавания.

Сразу же стало ясно, что переселение в Нантакет пользы не принесет. Маленький коттедж Фрэнку не понравился — как и мне, но в отличие от меня он почти не мог из него выходить, разве только поесть, если можно назвать едой те крошки, что он мог проглотить. Мне кажется, мы не прожили там и недели. Он вернулся на Манхэттен, и с этого момента у него начались постоянные поездки между Восточной шестьдесят шестой и Мемориальным госпиталем. Рак распространялся неумолимо и быстро, от органа к органу. Фрэнки почти ничего не ел, и его вес упал до сорока пяти килограммов.

Один раз, когда я привез его в госпиталь на кобальт, эту страшную процедуру, которая дочерна выжгла ему грудь, доктор сказал мне: «Все, что мы можем — это увидеть, какой орган следующим поразит рак».

Я отправил Ангела в Ки-Уэст, и мы с Фрэнки остались одни. Он занял спальню, а я спал на длинном диване в узком кабинете.

И каждую ночь — это особенно больно вспоминать — я слышал, как он запирает двери в спальню. Считал ли он, бедняжка, что я был способен войти к нему и использовать его отощавшее до костей тело для получения сексуального удовольствия? Едва ли. Тогда почему он запирал двери?

Думаю, что делал он это автоматически; наверное, считал, что запирается от смерти.

Ночью мой сон, и без того чуткий, прерывался взрывами его кашля, слышными даже сквозь стену — а я не осмеливался даже окликнуть его.

Сегодня произошло событие, чрезвычайно важное для моей профессиональной жизни: вчера в Нью-Йорк прибыла из Канады Женевьева Бюжоль, она сообщила Билли Барнсу и Питеру Гленвиллу, что берет на себя главную женскую роль в «Крике», сегодня вечером она улетает в Монреаль, и для окончательного подтверждения Билл будет звонить ей туда.

Когда мы встретились с ней сегодня на квартире Билла, я увидел живую Клер. При встрече я воскликнул: «Вы прекрасны! И слегка тронуты!»

Конечно, ее ответ — невысказанный — мог бы быть такой: «А вы безобразны и совершенно безумны».

Что есть, то есть…

После этого я схватил свой новый красивый костюм, устроил представление — и повез Канди Дарлинг к Сарди. Ее появление, конечно, произвело фурор. Нам дали один из «призовых» столов, и вскоре к нам присоединились трогательный молодой писатель Нельсон Лайон и красивая девушка — его издатель. Я сказал Лайону: «Вы начинаете ту карьеру, которую я завершаю». Я имел в виду, что завершаю собственную карьеру, а не его — давайте проясним сразу. Мы развезли дам по их домам — Канди к Церкви Христианской Науки, а девушку-издательницу куда-то к Восточным шестидесятым или семидесятым — а Лайона я пригласил в свой «викторианский люкс» выпить на посошок, и он оставался со мной, пока я не проглотил свой нембутал. Он очень красив, но мое поведение было фантастически сдержанным.

Последние дни Фрэнки мне вспоминать тяжело и грустно. Но в сердце моем навсегда останутся сила его духа и несломленная гордость.

Из Ки-Уэста прибыл Стиррап; еще один близкий друг Фрэнки, Эль Слоан, тоже проводил с нами почти целые дни. Болезнь пожирала Фрэнка с ужасающей силой. Стиррап умолял Фрэнка, чтобы тот составил завещание — Фрэнки продолжал игнорировать эти несколько неуместные предложения и упорно продолжал цепляться за жизнь. Каждое утро около полудня они с Джиджи выходили из хозяйской спальни и усаживались рядышком на двойное кресло перед телевизором, с одинаковым стоическим выражением лиц и с почти одинаковой болью в глазах.

Мне кажется, они сидели так почти целыми днями, только Джиджи приходилось изредка выходить на балкон по зову природы.

А потом — неожиданно для меня — он вновь собрался ложиться в Мемориальный госпиталь. Когда Фрэнк одевался, я вошел в комнату, чтобы помочь ему, но он отверг помощь. Он снял халат. Его тело, в недалеком прошлом — тело маленького Геркулеса, стало похоже на скелет воробья.

Когда мы вошли в приемный покой Мемориального госпиталя, он в первый раз был не в силах дойти до своей палаты и согласился на инвалидное кресло. Его положили — и это самое страшное — в палату, где все пациенты подверглись операции по поводу рака мозга. Когда я смотрел на них, меня охватывал ужас. Я умолял его не оставаться в этой палате, а лечь в одноместную. Он ответил резко: «Для меня это уже не имеет никакого значения, мне лучше остаться с ними».

Он часто ложился в госпиталь и выписывался из него, и я не помню точно, было ли это в последний раз.

Так случилось, что эти события совпали с премьерой второго варианта «Молочного фургона» в театре Бартера в Абингдоне, штат Вирджиния. Пьеса была поставлена с Дональдом Мэдденом, блестящим исполнителем роли Кристофера, и с Клер Люс, красивой, но не подходящей для роли Гофорт, режиссером Адрианом Холлом, сценография была Бобби Соула.

На премьеру прилетела Одри Вуд. Реакция публики была загадочной — скорее даже апатичной.

На следующий день мне позвонил Эль Слоан и сказал, что у Фрэнки дело, без сомнения, пошло к самому худшему. Он описал мне его состояние, и я сказал: «Он умрет в четверг. Я немедленно вылетаю». И вылетел еще до появления рецензий на постановку в Театре Бартера. Утром сразу же я посетил Фрэнки. Он дышал через кислородную маску, баллон с кислородом стоял у кровати. Я остался с ним на весь день, и этот день был страшным. Фрэнк не мог оставаться в кровати больше одной-двух минут — потом сползал с нее и на пару минут усаживался в кресло. Потом снова вскарабкивался на кровать.

— Фрэнки, постарайся полежать спокойно.

— Я очень возбужден сегодня — устал от посетителей.

— Фрэнки, ты хочешь, чтобы я ушел?

— Нет. Я привык к тебе.

Во время моего дежурства в этот день его перевели из общего отделения в персональную палату — которую он принял за палату для умирающих.

Случилось то, что я никогда не смогу простить Мемориальному госпиталю. Переведя Фрэнка в палату, баллон с кислородом они перенесли только через полчаса; все эти бесконечные полчаса он дышал, как рыба, вытащенная из воды.

Когда принесли баллон, и Фрэнки сказал: «Я привык к тебе», он лег на бок, повернувшись спиной ко мне. Эти слова едва ли можно было толковать как признание в любви, но прямо выражать свою любовь ко мне Фрэнк мог только по междугороднему телефону…

Он молча лежал на боку. Я подумал, что он уснул, подождал немного и тихонечко вышел.

По дороге домой я решил, что дело зашло слишком далеко. Я пошел в приемную своего врача, доктора У. Дж. Ван Стейна, и почти в истерическом состоянии рассказал ему, в какой кошмар превратились последние дни Фрэнка в Мемориальном госпитале. Ван Стейн вколол мне успокоительное и сказал: «Я позвоню врачу Фрэнка».

Вечер я провел не дома, и моя истерия приняла новый оборот. Я с какими-то друзьями напился в гей-баре и явился домой около одиннадцати. Когда я вошел, раздался телефонный звонок. Звонил самый близкий друг Фрэнки. Он звонил, чтобы сообщить мне, что Фрэнки не стало. Сделал он это очень гуманно.

— Теннесси, мы потеряли его. Это случилось несколько минут назад. Сестра сделала ему укол, он вздохнул, сел, тут же упал на подушки и скончался еще до того, как дежурный врач успел добежать до него.

Сейчас я уже не могу анализировать свою первую реакцию. Думаю, что это было облегчение — от того, что его и мои муки кончились.

Его — да. Мои — нет.

Я был на пороге самого страшного периода в моей жизни. Начинался он постепенно.

Пока Фрэнк не заболел, я был счастлив. Он обладал даром творить жизнь, а когда он ушел, я не мог примирить себя со своей жизнью. У меня началась семилетняя депрессия.

Вся семья Фрэнки прибыла из Нью-Джерси в похоронную контору Кэмпбелла. Фрэнки положили в гроб. Его старшая сестра Анна — замечательная женщина — сказала мне: «Подойдите, коснитесь его руки».

Я послушался ее с чувством ужаса. Он выглядел умиротворенным, серьезным и величественным. Но касание его руки, положенной на грудь — такой мертвой и такой холодной — повергло меня в шок.

Были проведены две похоронные службы: одна, организованная семьей — в католической церкви, вторая — у Кэмпбелла. На эту службу я пригласил всех многочисленных друзей Фрэнки по театру, а своего кузена, преподобного Сидни Ланира, попросил отслужить, как он служил на похоронах Дайаны Барримор три года назад.

Первой — по праву — была проведена служба по католическому обряду, очень красивая служба с высокой заупокойной мессой.

Потом тело Фрэнки было возвращено в похоронную контору Кэмпбелла для второй службы. Большая капелла была полна. Перед самой службой я велел переложить Фрэнки в другой гроб, потому что мне не нравилась ни розовая стеганая обивка, ни светлый цвет дерева. Его переложили в более красивый гроб с простой белой атласной обивкой.

Я не смог поехать на кладбище после службы и с Казаном и его женой Молли вернулся в свою квартиру. Я делал вид, что держусь, но заметил взгляды, которыми они обменивались. Они знали, что я потерял опору своей жизни.

Первый вариант пьесы «Молочный фургон не останавливается больше здесь» — интересное, но длинноватое название — вырос из одного из лучших, кажется, моих рассказов: «Мужчина осилит эту дорогу вверх»[72]. Я написал этот рассказ одним золотым летом в отеле «Мирамар» в городе Позитано на итальянском Дивина Костиера — Божественном берегу. Я был там с Марией — мы вместе должны были работать в фильме Лукино Висконти «Senso»[73].

Мне всегда было трудно работать над тем, что я обязан был делать, и особенно это проявилось во время работы над «Senso», потому что я не считал Фэрли Грэнджера интересным актером. А то, что я трудился над рукописью без оплаты, совсем не подогревало мой интерес к работе. Тот маленький вклад, который я смог внести в этот фильм, был сделан исключительно из-за моего обожания Висконти и из благодарности ему за то, что он на этих съемках дал моей подруге Марии работу, так ей необходимую.

Вернувшись после этого в Штаты, я однажды утром взял этот рассказ, мысленно превратил его в одноактную пьесу и в таком виде записал — следующим летом она была поставлена на Фестивале Двух миров в Сполето. Эта первая постановка была отмечена главным образом игрой Хермионы Бэддли в роли Флоры Гофорт. Гала-премьера прошла при переполненном зале. Из Рима приехала Анна Маньяни, мы сидели с ней в одной ложе. Она смотрела на Бэддли с растущим интересом.

«Come magnffica!»[74] — восклицала она шепотом, и я знал, что она имела в виду героиню, а не пьесу.

Анна была прекрасным и очень честным судьей актерских талантов, и она распознала в Хермионе Бэддли актрису такого диапазона, который приближался к ее собственному — но она не завидовала, как могла бы завидовать женщина более мелкого масштаба, а искренне была счастлива. После спектакля ее приветствия и поздравления мисс Бэддли были вполне в духе Маньяни и очень сердечны.

Пьеса сама по себе не произвела особого впечатления, и тем летом в Сполето удостоилась только двух представлений. Я, конечно, всегда несколько скептически относился к ежегодным фестивалям в Сполето; мне они представляются чем-то вроде самовосхваления маэстро — Джан-Карло Менотти и его дружка, Томми Скипперса. Кульминацией фестиваля всегда был грандиозный прием по случаю дня рождения самого Менотти. По всему очаровательному городку устраивались великолепные фейерверки; в кульминационный момент Менотти и Скиппере появлялись в белых мундирах со шнурами, и стоя в больших белых открытых автомобилях — не меньше, чем «Кадиллак» или «Роллс-Ройс» — возглавляли величественную процессию по переполненным улицам…

И Бог с ними. Все это было кичем. А я не стал бы бороться ни с кичем, пусть даже в форме самолюбования, ни с миром фантазии, в котором кто-то живет. Есть вещи и похуже, чем мир фантазии, придуманный желающими жить в нем. Иногда мне кажется, что этот мир — единственное место, где живут художники.

На следующий сезон Роджер Стивенс решил перенести «Молочный фургон» на Бродвей. Сначала он хотел, чтобы роль Гофорт играла Таллула Бэнкхед. Но я видел в этой роли Хермиону Бэддли, выступил против могущественного Стивенса и настоял, чтобы именно она получила главную роль. Кое-какие силы у меня тогда еще были…

Пол Реблинг, игравший роль Кристофера в Сполето, тоже остался в бродвейской постановке, и работа закипела.

Премьера в Нью-Хейвене была ужасной. Хермиона была великолепна, как всегда, но публика далеко не сочувствовала пьесе.

Для занятых в спектакле был подготовлен некий Зеленый зал, но он сразу стал наполняться людьми, никакого отношения к постановке спектакля не имеющими, и у меня началась обычная в таких случаях вагнеровская вспышка гнева.

— Какого черта сюда явилась вся эта похоронная команда? Забирайте свою выпивку и проваливайте отсюда, у нас проблемы с пьесой, и их мы будем обсуждать без свидетелей!

Бостонская премьера «Молочного фургона» прошла много лучше, несмотря на ряд забавных неудач в первой сцене. Сразу после поднятия занавеса у Хермионы упал ее рыжий парик, но она сделала вид, что этого не заметила. Актриса носилась по подиуму, диктуя свои мемуары, и когда приблизилась к парику, надела его — но задом наперед, и публика взвыла. Все это казалось вполне естественным для Сиси Гофорт. Насколько я помню (как могли бы говорить уотергейтские конспираторы) рецензии были смешанные, но — странным образом; главное, что глава бостонских критиков, Эллиот Нортон, понял, что это новаторская и очень важная работа, и на него большое впечатление произвела мисс Бэддли — как и на каждого, кому посчастливилось видеть ее.

Сборы в Бостоне, в театре «Уилбур», были неплохи, и было очень приятно вернуться в свой люкс в отеле «Риц-Карлтон», с его камином и роскошным видом на белоснежный зимний парк «Бостон-коммон».

Но потом мы переехали в Филадельфию, и дела стали более кислыми.

Рецензии продолжали быть смешанными, но уже не такими интересными, а сборы — не столь хорошими.

Самое яркое, что я помню о филадельфийских гастролях — это прием, устроенный миссис Реблинг для участников спектакля. Реблинга, Бэддли и, конечно, режиссера Герберта Мачиза усадили за большим центральным столом, празднично украшенном — а меня (меня!) — засунули за маленький боковой столик, вроде тех, что называют «для шестерок».

Попав в эту оскорбительную ситуацию, я стал медленно закипать. И начал мстить. Я подошел к праздничному центральному столу, за который меня не пустили, приблизился к миссис Реблинг, сидевшей во главе, и поцеловал ей руку. И произнес следующее — насколько я помню:

— Ваш замечательный прием для участников спектакля удался на славу, надеюсь, вы понимаете, почему я немедленно покидаю его!

И пошел к лифту, но милый мальчик и талантливый актер, Пол Реблинг, поднялся из-за центрального стола, догнал меня и попытался удержать.

В этот момент я повел себя немного по-клоунски и произнес самую высокомерную реплику в своей жизни, часто толкавшей меня к высокомерности.

Насколько я могу вспомнить свои слова, я сказал Полу: «Когда меня приглашают на прием по случаю пьесы, которую я написал, и засовывают в дальний от большого стола угол, то это оскорбление, которое я не намерен терпеть. Все это маккиавеллевские штучки, разыгранные в мой адрес Гербертом Мачизом, и я очень удивлен, что вы и ваша мать позволили всему этому произойти».

Пришел лифт. Пол попытался помешать мне войти в него, но ярость придала мне сил, я оттолкнул его, вошел в лифт и в бешенстве нажал на кнопку первого этажа.

Спектакль прибыл в Нью-Йорк во время забастовки газетчиков, и поэтому рецензии в газетах не печатались, но их копии распространялись: в каждой был восторг по отношению к Хермионе и холод к пьесе.

На следующий день я явился в кабинет Роджера Стивенса и сказал ему: «Эта женщина получила самые замечательные рецензии, какие только получала актриса в моих пьесах со времен Лоретты Тейлор в „Стеклянном зверинце“. Вы можете организовать гастроли, если с умом воспользуетесь рецензиями. Каковы ваши намерения?»

Его намерения были отрицательными.

Я очень любил Роджера, но чувствовал, что он унизил меня, и поэтому после нескольких моментов словесного извержения по его поводу добавил: «Мне позвонили, пока», — и ушел.

Если ты написал пьесу с очень сильной женской ролью, такой, как роль Флоры Гофорт в «Молочном фургоне», ей придется постоянно всплывать на поверхность, потому что актрисам-звездам определенного возраста очень трудно найти подходящую пьесу, соответствующую их таланту, личности и образу у публики. Назвать «Молочный фургон» «подходящей» пьесой — несколько нечестно по отношению к ней. В этой пьесе — при успешной и точной постановке, как в фильме «Бум!» — я с одержимостью маньяка пытался высказать определенные вещи. Это была работа art manque[75]. Очень грустно, что Таллула не сыграла ее на пять лет раньше — просто пьесы в то время не существовало. Когда в конце концов Таллуле дали эту пьесу, было поздно. У нее больше не было физических сил, она слишком глубоко погрузилась в выпивку, в таблетки, и ей было трудно находиться вне дома.

Постановка осуществлялась очень странным образом. Английский режиссер Тони Ричардсон получил рукопись и однажды позвонил мне, осыпав второй вариант пьесы просто пугающими по экстравагантности похвалами.

(Не знаю, почему режиссеры и продюсеры думают, что надо пудрить мозги драматургу подобным образом, когда все, что нужно — это сказать: «Мне нравится, я буду ставить».)

Ричардсон был очень «горячим» в это время, и, конечно, должен был доминировать в постановке, особенно учитывая, что Таллула сохранила свой мятежный дух, но потеряла силы бороться, и я был примерно в таком же состоянии. Ричардсон не хотел Таллулу, но мы с продюсером настаивали на ней. Был достигнут курьезный компромисс — от которого ни Таллула, ни я не почувствовали удовлетворения. Мне было сказано: «Тенн, я соглашаюсь на Таллулу на роль Гофорт, ты соглашаешься на Тэба Хантера на роль Криса Фландерса». Я с неохотой согласился на это предложение, хотя не видел в Хантере мистичности и двусмысленности, которых требует роль. Тони сказал мне: «У меня моральные обязательства перед Тэбом Хантером, и взяв его на роль Криса, я расплачусь с ним». Могу только догадываться, что это были за «моральные обязательства», и оставляю вас в такой же неясности.

(Таллулу один раз спросили, является ли Тэб геем, и она мудро ответила: «Откуда мне знать, я его никогда не трахала».) Зная его предыдущие роли, могу сказать, что в «Молочном фургоне» он превзошел самого себя, проявил таланта больше, чем я мог ожидать от него, но всеобъемлющей мистичности в его игре все равно было меньше, чем томительного стремления обнажать свое тело. По отношению ко мне он был сама любезность, но с Таллулой они поладить не могли. Это очень странно, так как Таллула обычно обожала своих партнеров-мужчин.

Рубен Тер-Арутюнян сделал весьма бедные декорации, в них отсутствовал средиземноморский дух, но проявлялась его склонность к застывшему и причудливому. Я в это время находился в глубокой депрессии из-за смерти Фрэнки. Реальностью были спиртное и таблетки Таллулы прямо на сцене. Спектакль с трудом отыграли в нескольких городах, почти нигде не имея хороших отзывов и получая поддержку только от самых фанатичных поклонников Таллулы. Когда мы прибыли в Балтимор, нас неожиданно покинул Ричардсон. Он должен был улететь в Лондон, чтобы попытаться уладить дела его запутавшегося брака с Ванессой Редгрейв.

Мне многое нравилось в Ричардсоне, многое меня шокировало. Его помощница во время репетиций что-то слишком уж часто бегала за кулисы, чтобы приносить ему питье — но не воду. Несмотря на свои начальные излияния по поводу пьесы, он обнаружил странное безразличие, когда пьеса во время тура по стране начала разваливаться. А один раз, когда я пришел к нему, чем-то явно обеспокоенный, он заявил мне: «Думаю, вы не сумасшедший, но хронический — или природный — истерик».

(Думаю, тогда это было правдой, а может быть — и всегда.)

Одаренный, с хорошим характером, только ответственный не всегда.

Дэвид Меррик, продюсер, приехал к нам во время нашей последней остановки — в Балтиморе — и набрался наглости спросить меня, хочу я или нет, чтобы пьеса шла на Бродвее. Я ответил: «Закрытие пьесы убьет Таллулу». И мы прибыли в Нью-Йорк. Первые спектакли были практически скуплены фанатами Таллулы, и они устраивали ей овации. Меррик заметил мне: «Если бы такая публика была каждый вечер, это был бы фурор». Но в день премьеры были проданы не все билеты, а критики просто уничтожили пьесу.

Тем не менее она была куплена для экрана. Переговоры, чрезвычайно запутанные, состоялись в Англии. Лестер Перски явно приложил руку к этому проекту. Роль Криса была предложена Шону Коннери, который мог бы замечательно сыграть ее, но отклонил с благодарностью. Потом в качестве режиссера был приглашен Джозеф Лоузи — превосходный выбор. Лоузи — это мастер. А потом была совершена ужасная ошибка. Перски предложил фильм Бертону. И он сказал мне, что если я дам тридцать тысяч баксов, он внесет их, и они принесут мне миллион. Хотя работали они не так, если быть точным. Режиссура, сценарий, место съемок были просто великолепны, но Дик был староват для Криса, а Лиз — слишком молода для Гофорт.[76]

Прием фильма был холодным, так как это была очевидная атака на империализм, представляемый американкой Гофорт, личной эмблемой которой был золотой грифон, — виноватой в убийстве, но не понесшей наказания, потому что обладала «droit de domaine»[77] на остров и всех его обитателей.

Несмотря на ошибки в подборе состава исполнителей, «Бум!», с моей точки зрения, был художественной удачей, и я чувствовал, что постепенно отношение к нему изменится к лучшему.

История движется к падению Вавилона — снова и снова — так же непререкаемо, как горный поток падает в море.

Я начал этот отчет о четвертой постановке «Молочного фургона», с Таллулой (первая была в Сполето, третья — в вирджинском Театре Бартера) — с несколько экстравагантного заявления, что пьеса, в которой есть такая сильная женская роль, как роль Флоры Гофорт, должна постоянно всплывать на поверхность. Поразмыслив, могу сказать, что это предсказание сбылось. Постановка «Молочного фургона» была предпринята в Лондонском Королевском театре (один из моих самых любимых англоязычных театров мира) при весьма благоприятных обстоятельствах. Рут Гордон в роли Гофорт, Дональд Мэдден — Кристофер Фландерс. Но постановка кончилась ничем уже после недели репетиций. Меня не было, и я не могу рассказать, что там не заладилось, но слышал — со слов участников — что блестящая мисс Гордон не очень ужилась с блестящим мистером Мэдденом, и наоборот. Я слышал, что когда мистер Мэдден произносил реплику, мисс Гордон немедленно прерывала репетиции, чтобы начать допытываться у него: «Вы так и будете это произносить?» А это, естественно, раздражало ирландскую натуру Дональда.

Все вместе более чем смущало режиссера, дражайшего Джорджа Девайна, и постановку пришлось отложить на неопределенный срок — его хватил инфаркт.

Надеюсь, вы не подумали, что в самой пьесе есть что-то колдовское, злополучное. Но от моего внимания не ускользнуло, что кроме новой постановки в Сан-Франциско, повторенной под вдохновенным руководством Джона Хэнкока, единственного режиссера, которому удалось предложить мне художественно ценный материал, «Молочный фургон» всегда оказывается на заднем плане будучи «задвинутым» туда прекрасной Гофорт в исполнении Лиз Тейлор в фильме «Бум!» И тем не менее, я остаюсь при своем мнении: пьеса является прекрасным «толкачом» для столь же прекрасной актрисы-звезды (под звездой я не имею в виду Венеру). Мисс Хермиона Бэддли очень близка к тому, чтобы в этом споре поддержать драматурга.

Кто мог бы сыграть Гофорт сегодня? Может быть, мисс Бэддли сможет предпринять вторую попытку. А может быть — Анджела Лэнсбери или Сильвия Майлс.

Всегда постоянно только действие терпеливого Бахуса.

(Давайте вспомним кое-что о пьесах, имеющее самое серьезное отношение к человеческой морали. Мне кажется, что публика — боится. Я верю, что Джон Хэнкок в Сан-Франциско боялся драматурга, когда в своей постановке «Молочного фургона» по всему театру рассадил белые скелетоподобные фигуры (блестящая, эксцентричная придумка!), и когда пригласил драматурга подняться на сцену и прочесть роль Гофорт всем исполнителям, что тот и сделал под их горячие аплодисменты.)

Самым приятным во время моего краткого пребывания в Сан-Хуане было воссоединение с Хосе Куинтеро. Он со своим другом Никки Греком снял и обставил там очаровательный дом. Это должна была быть гостиница, но единственным постояльцем во всем доме была симпатичная собачонка, подобранная на улице после легкого, но травмирующего нервную систему столкновения с проезжавшим мимо автомобилем. Я знаю Хосе уже очень давно, еще с тех пор, когда он воскресил «Лето и дым», использовав всю магию своей режиссуры и талант Джеральдины Пейдж.

Позже мы жили в одном высоченном доме рядом с небоскребом «Дакота» на Западной семьдесят второй, и проводили за покером по крайней мере одну шумную ночь в неделю.

Прошлой ночью мы снова играли в покер — здесь, в Сан-Хуане, и Хосе подарил мне первую копию (готовые гранки) его готовящихся к выходу мемуаров. Они называются «Если вы не танцуете, вас бьют». Зачаровывающая книга, уместность названия которой подвигнула меня на существенное изменение текущего (неопубликованного) названия моих собственных мемуаров.

Очень трудно писать о периоде глубочайшей, почти клинической депрессии, потому что когда находишься в этом состоянии, все видишь через темные очки, которые не только затемняют, но и искажают видимое. Об этом очень опасно писать, потому что зародыши такого состояния все еще гнездятся в твоей нервной системе и в любой момент могут ожить, если о них думать.

Мне придется рискнуть и писать сегодня утром, несмотря на то, что я нахожусь в депрессии из-за состояния одного из моих старейших и ближайших друзей, профессора Оливера Эванса, вернувшегося в свой родной город, в Нью-Йорк, пациентом клиники Окснера с симптомами рецидивов болезни. (Несколько лет назад у него удалили злокачественную опухоль головного мозга; после этого его подвергали кобальтовой терапии. За несколько месяцев, как казалось, он почти полностью излечился; приступил к преподаванию по полной программе на кафедре английской литературы в Калифорнийском университете; возродилась его писательская карьера; все шло прекрасно, пока несколько месяцев назад он не начал страдать от внезапных приступов головокружения, падений: сломал тазобедренный сустав, получил множество других травм. Теперь он полностью недвижен и опасается, что муж его близкой родственницы, которого он считает своим врагом, упечет его в государственную психлечебницу.)

Сразу после смерти Фрэнка я улетел обратно в Ки-Уэст, куда несколько месяцев назад отправил и поэта Ангела. Но сейчас Ангел был не в состоянии мне помочь, как и любой другой человек. Вероятно, мне лучше было бы сразу лечь в больницу — добровольно или нет. Удивительно, каким одиноким становится человек во время глубокого личного кризиса. Удивительно — это слишком удобный термин, это эвфемизм. Голым, холодным фактом является то, что почти все, кто знает тебя, отодвигаются, как будто ты — носитель ужасной заразы. По крайней мере, так кажется.

Полное расстройство моего здоровья в шестидесятые годы — в мой «каменный век» — напоминает мне замедленную съемку здания, взрываемого динамитом: все растягивается во времени, но от этого не становится легче.

В Ки-Уэсте мои отношения с Ангелом восстановились. Но даже ангелы страдают человеческими слабостями и склонностью к дезертирству, такова жизнь.

Ангел дезертировал — эмоционально, это и так понятно — к молодому человеку, в прошлом пилоту коммерческих рейсов, ныне наркоману с позывами к самоубийству, но с большим шармом и очень привлекательной внешностью.

Если когда-нибудь возникали позывы к самоубийству при моем собственном коктейле из таблеток и спиртного, позывы, отличные от прогрессирующего помешательства — то исключительно на подсознательном уровне. Это глупая ремарка, я знаю. Просто я не могу быть красноречивым в таком трудном деле, как мой полный коллапс в шестидесятые годы. Я не способен дать детальный отчет, не уморив и себя, и вас — могу только привести наиболее примечательные симптомы и случаи, такие, как…

Однажды дамы из садового клуба Ки-Уэста пришли на экскурсию в мой сад, расположенный на маленьком участке на Дункан-стрит.

Брэдли и Ширли Эйрс, вдова Лемюэля Эйрса, взяли меня с собой на пляж в Саут-бич, а дам из садового клуба принимали Леонсия и Ангел.

Я не смог в тот день долго быть на пляже. Принял секонал и пошел домой, когда и в доме, и на участке еще были любопытствующие дамы.

Я вошел и начал на них орать: «Вон, вон, вон, вон!»

Они бросились во все стороны, как куры в грозу; я принял еще одну таблетку и лег спать…

(Этот случай стал легендой Ки-Уэста.)

Позднее, той же весной, я прогнал Ангела. Помню, он говорил мне: «Я думал, что нашел дом».

Ангел и вправду был хорошим мальчиком, но я чувствовал себя опустошенным.

Это событие стало началом моего падения в глазах общества на самом южном из наших островов. Сказать, что я никогда не обращал особого внимания на традиционное общество Ки-Уэста — это не сказать ничего. У меня вполне донкихотские представления о том, что я могу принадлежать ко всем обществам: и к богемному, и к элитарному, и к гетеросексуальному, и к гомосексуальному. Я знаю многих в «голубом» мире, кому подобный трюк удается с видимой легкостью; но все же для этого требуется немалая доля лицемерия, даже теперь, когда западное общество позволяет себе отбросить свои предубеждения. У меня такое чувство, что эти «табу» просто ушли в подполье.

В любом случае я был слишком эксцентричен в это десятилетие — даже для самых открытых представителей «голубого» мира.

(Пожалуйста, поймите меня правильно — я сам себя не всегда понимаю верно.)

Направление моей жизни было — отстранение от общественных и сексуальных контактов, не по сознательному выбору, но вследствие все более и более глубокого погружения в разрушенный мир своего «я».

Я достиг самой низкой точки этого долгого периода депрессии, начав жить совершенно один. Я перестал ориентироваться во времени и пространстве, но инстинкт вел меня в Новый Орлеан, и я предпринял последнюю попытку в одиночку обрести себя. В то время я еще предпринимал такие попытки — обреченные на провал. Мне кажется, депрессию можно назвать «клинической», когда жертва ее перестает двигаться, перестает есть и мыться. Я никогда не опускался до такой степени, но, несмотря на мои попытки продолжать жить, осознавал привлекательность смерти. Самым болезненным аспектом депрессии была почти полная невозможность разговаривать с людьми. Пока ты можешь общаться с кем-нибудь, кто симпатизирует тебе, у тебя остается шанс на спасение.

К моменту возвращения в Новый Орлеан я дошел уже до мутизма[78]. И тем не менее честно, хотя и почти безнадежно, пытался найти выход из положения.

Через кого-то, точно не помню, я нашел идеальное место, чтобы предпринять эту последнюю попытку. Мне помогли снять на шесть месяцев симпатичный розовый домик с белыми ставенками на Дофин-стрит в старом квартале. Он был восстановлен и красиво декорирован покойным ныне Клеем Шоу и был одним из маленьких домиков, выходивших фасадами на Дофин и Сент-Луис-стрит, образующих букву «Г» вокруг чудесного патио с плавательным бассейном — у каждого домика был еще и свой собственный садик. Погода была солнечной, но нежаркой; дружелюбная черная девушка каждый день приходила убирать; но несмотря на все эти благоприятные условия, я сумел превратить это в нечто психологически столь устойчивое, как «Нора» Кафки.

Каждое утро я пытался писать — это было также трудно, как пытаться говорить.

Через две или три недели каким-то оставшимся у меня в Новом Орлеане знакомым удалось убедить меня устроить прием — самое пагубное и нелепое событие, когда-либо удостаивавшееся названия «прием».

По этому случаю был накрыт стол, и почти все, кого я знал в городе, были приглашены. Я едва мог приветствовать их, мало кого узнавая. Я сидел в уголке и смотрел на них будто издалека.

Видите, как трудно писать о депрессии такой глубины?

Кто-то порекомендовал мне психиатра. Я ходил к нему ежедневно, но как только открывал дверь в кабинет, восклицал: «Я слишком болен, чтобы говорить, я панически боюсь… Пожалуйста, дайте мне зеленую бутылочку».

В «зеленой бутылочке» была жидкость, легкое снотворное. Она снижала уровень паники, но все равно не позволяла мне говорить.

Я не вполне уверен в последовательности тех или иных событий во время этого ужасного периода депрессии.

Помню, что время от времени возвращался в свою очаровательную квартиру на Восточной шестьдесят восьмой улице. Раз в сутки я выходил в маленькую бакалею за углом, на Лексингтон-авеню, купить коробку макарон. Это была моя единственная еда, еда в одиночку, за весь день, и, кажется, я даже не сдабривал ее никаким соусом.

Я не отвечал на телефонные звонки и на вызовы снизу — сам звонок располагался на кухне возле репродуктора.

Двум дамам удалось нарушить мое полное уединение. Одна из них была далекая родственница — по мужу — Нэн Ланир. Она так долго звонила внизу, в подъезде, что кто-то из жильцов впустил ее. Нэн подошла к моей двери и стучала и кричала так настойчиво, что в конце концов я впустил ее. Она посмотрела на меня и сказала: «Том, ты спал?»

— Здесь? Насколько помню, ни секунды.

Она назвала мне фамилию психиатра и отправила к нему. Психиатр измерил мне давление. Оно было таким низким, что до сих пор не пойму, как мне удалось осилить хотя бы один пролет лестницы к его кабинету. Врач сделал мне укол, чтобы поднять давление. Потом он прописал мне таблетки доридена и мелларила, велев принимать на ночь по две таблетки доридена и по одной пятисотмиллиграмовой таблетке мелларила. И пообещал, что они помогут мне уснуть. Что и случилось.

Вторая посетившая меня дама была другом более счастливых времен — я с ней познакомился во время плавания из Европы. Она была высокой, статной, обладала исключительно приятным голосом. По каким-то причинам фамилию ее я вспомнить не могу. Я думаю о ней, как об Элеоноре Аквитанской, и использовал кое-какие ее черты, переписывая некоторые из пассажей «Камино реал» для роли Маргариты Готье. Она жила в Балтиморе и занимала там исключительно высокое общественное положение.

Однажды вечером она проникла в мое убежище на Восточной шестьдесят восьмой улице — тем же способом, что и Нэн.

Я узнал ее голос за дверью и впустил ее.

— Я не могу говорить, — сообщил я ей.

— И не надо, — ответила она.

Потом она села возле меня на маленьком двухместном кресле абрикосового цвета и длинными тонкими пальцами помассировала мне лоб. Мы не говорили, но ее руки на моей голове позволили мне немного расслабиться.

Через какое-то время эта великая леди позвонила мне из Балтимора и сообщила: «Я умираю, Том».

Я сказал: «Господи, только не это».

— И все-таки я умираю.

В ее голосе не было и следа жалости к себе.

— Это еще не совсем точно, — добавила она, — и я прошу вас молиться, чтобы это случилось поскорее, как можно скорее.

Она умерла вскоре.

За свою жизнь мне довелось встретиться с несколькими героическими личностями.

Может быть, из-за трагических обстоятельств ее смерти — нет, так писать нельзя, это наиболее восхитительный и благородный вид смерти, когда по телефону информируешь своих старых друзей, думая больше об их реакции, чем о своей собственной смертельной болезни — я забыл фамилию этой леди и помню ее только как Элеонору Аквитанскую; а может быть, потому, что это был страшный удар для меня — и тогда, и теперь.

Во время одного из периодов пребывания в Нью-Йорке мне каким-то образом удалось встретиться с двоюродным племянником моей бабушки Дейкин — Джимом Адамсом. Я убедил его поехать со мной в Ки-Уэст. Понаблюдав за мной там в течение нескольких дней, он сказал: «Том, так нельзя. Мы с моей сестрой Стеллой знаем в Нью-Йорке чудесного психоаналитика; думаю, он может тебе помочь». И мы вернулись в Нью-Йорк.

Там было лучше. Джим нашел нам двухэтажный пентхауз в том же квартале, где находится Сити-центр, и отвез меня к психоаналитику Ральфу Харрису из школы Карен Хорни. Он консультировал меня каждый день, и очень недорого — отнесясь ко мне чисто по-человечески, не только как профессионал. Он даже позволил мне держать рядом с кушеткой бокал, и постепенно я смог начать разговаривать с ним.

Джим занимал верхний этаж пентхауза, я — нижний. Мои новые снотворные таблетки оказывали некое эйфорическое, или гипнотическое, действие, и примерно за полчаса до того, как я засыпал, меня покрывала волна покоя, неистовые бури в голове затихали, как будто у кровати садился ангел небесный.

Мой «каменный век» иногда отпускал меня — как правило, эти периоды совпадали по времени с новыми театральными постановками, все из которых были провальными — из-за моей неспособности справляться с подготовкой к ним и из-за поворота моих работ к новому стилю, к новому творческому миру, к которым ни рецензенты, ни публика приспособиться не могли.

Моя жизнь была неустойчивой. Я переезжал с места на место, часто в компании с моей дорогой Марион Ваккаро — с любовниками я больше не ездил. Помню, что мы были с нею в Танжере — по дороге на греческий остров Родос, и помню наши с нею совместные возлияния.

На Родосе случилась забавная история. Там стоял американский флот, и гавань была празднично иллюминирована огнями военных кораблей. Мы с Марион сидели за столиком прибрежного ресторана на открытом воздухе, и я жаловался ей на отель, в котором мы остановились — Марион называла его «концентрационный лагерь».

— Милая, может, ты сходишь в отель «Роз» и поселишь нас туда?

Марион никогда не отказывала мне в просьбах за все долгие годы нашего знакомства. Пьяной походкой она пошла по дороге к отелю «Роз».

Я сидел за столиком, отупевший от выпитого и смотрел — как ящерица — на привлекательного — и доступного — сошедшего на берег представителя американских военно-морских сил.

Я сидел там, несчастный, очень долго, удивляясь, где черти носят Марион.

В конце концов она вернулась — в очень интересном виде. Перед ее платья промок от чего-то, что, как подсказывало мне обоняние, было мочой.

— Милая, где ты так промокла? — спросил я ее с осторожным благоразумием.

— На полпути к отелю «Роз» мне захотелось пописать, я спустила юбку и пописала на дорогу, и только сейчас заметила, что обоссала всю юбку.

— И что потом?

— Что потом? Пошла в отель «Роз» и попыталась забронировать нам места, но дурак за стойкой сказал, что у них мест нет и не будет в течение ближайших трех месяцев.

— Я понял.

И мы оба начали смеяться.

В шестидесятые годы произошли два события, имевшие большое значение для моей жизни. Менее важным из них был мой альянс с кем-то вроде компаньона-няньки-сторожа, человека большого обаяния, тонкого юмора и пленительной внешности — я дам ему вымышленное имя Райан. Я до сих пор обожаю его, но должен избегать с ним видеться, так как даже короткая и случайная встреча с ним возвращает меня к этому катастрофическому десятилетию моей жизни, к шестидесятым. Нечестно, конечно, ассоциировать его с несчастьями, преследовавшими меня в этот период, когда я еле выжил — период глубокой депрессии и паранойи. Мне кажется, он в моей жизни ближе всех стоит к образу Чанса Уэйна в «Сладкоголосой птице юности», хотя, насколько я помню — а я изо всей силы пытаюсь вспомнить все — сексуальное содержание нашей привязанности было минимальным и выбиралось им.

Более важное событие, произошедшее в середине шестидесятых — я стал пациентом врача, иногда называемого Доктором Неболитом. Я достиг такой стадии депрессии, что тот, кто еще заботился обо мне, постарался мне помочь — этот джентльмен был связан со мною профессионально, поэтому мне лучше опустить его имя. Так вот, он долгое время был пациентом Доктора Неболита, терапия доброго доктора замещала у него в прошлом периоды алкоголизма, и он искренне верил, что этот доктор способен спасти меня. Таким образом, однажды вечером, когда я в состоянии почти полного коллапса вернулся в Нью-Йорк, этот джентльмен, очень озабоченный моим здоровьем, привел меня в кабинет Доктора Неболита, и там мне сделали первый «неболитовский» укол. Должен признаться — я боялся этого укола, но у доктора была магическая аура понимания и сострадания. Он не стал подвергать меня обычным врачебным процедурам, даже не мерил пульс и давление и не заставлял меня заполнять никаких анкет по поводу моей медицинской истории. Он просто посмотрел на меня. Его осмотр был обманчиво небрежным. Он смотрел даже не на меня, а сквозь меня. А потом начал вытягивать шприцем немножечко жидкости из одного пузырька, немного из другого, потом из третьего, а мое напряжение и тревога росли и росли. Проводя свои манипуляции, он не переставал болтать — увещевательным игривым тоном. В конце концов он заставил меня спустить штаны и вколол мне в ягодицу шприц, полный таинственных жидкостей; примерно через минуту произошло чудо. Я почувствовал, что как будто лопнул бетонный саркофаг, окружавший меня, и я стал свободен, как птица.

Джентльмен, который привел меня, уже ушел домой, но присутствовал один юный актер, мой знакомый — он был одновременно и помощником, и пациентом этого доктора. Он отвез меня домой, в пустую квартиру на Восточной шестьдесят шестой — но долгим окольным путем, так как мы заезжали за моим багажом, оставшимся в аэропорту Кеннеди. Я все время повторял: «Боже мой, я чувствую себя великолепно». Потом я спросил юношу, сколько это состояние будет продолжаться. Он грустно улыбнулся и сказал: «Теннесси, об этом лучше не думай».

Сначала я ходил к Доктору Неболиту на уколы, но вскоре он стал давать мне такие стеклянные пузыречки — каждый раз немного не такой, как предыдущий — и я, вставая по утрам, сам себе делал уколы внутримышечно.

Может быть, если бы я отказался от спиртного и от моих ночных снотворных — двух таблеток доридена и одной пятисотмиллиграммовой таблетки мелларила, не говоря уже об утренних барбитуратах, которые я принимал немедленно после внутримышечною укола — то моя встреча с добрым доктором не привела бы к таким печальным последствиям.

Во время моих путешествий — а я путешествовал очень много — Доктор Неболит высылал мне пузыречки с этим составом, куда бы я ни ехал. Если лекарства прибывали с опозданием на день-два, я начинал впадать в панику, но они доходили до меня, раньше или позже. Они позволяли мне работать. Позволяли мне двигаться. До тех пор, пока… Но об этом позже.

Я возвращаюсь к высокому молодому человеку, которому дал имя Райан.

Я прожил с ним около пяти лет. Познакомились мы в пентхаузе, в двухэтажной квартире, которую я недолго занимал вместе со своим кузеном Джимом Адамсом. Однажды там появились Райан и Майк Стин и куда-то меня повезли — в английской спортивной машине Райана марки «Триумф».

Райан спросил меня, помню ли я первую встречу с ним; я не помнил. Он сказал, что был у меня в гостях с группой друзей еще в пятидесятые годы, и я тогда немедленно прокомментировал красоту его задницы… По крайней мере, весьма похоже на меня…

Вскоре Райан начал захаживать все чаще и чаще — по вечерам. Помню, какие вкусные он делал коктейли «олд-фэшенд» с апельсиновым соком. Помню, как мы вместе слушали последний альбом Билли Холидей «Lady in Satin», и как я был им очарован.

Мне многие говорили, что Райан был самым красивым из моих компаньонов, но могу вас заверить, что наша долгая совместная жизнь больше зависела от его способностей хозяйствовать — а это он умел — чем от каких-то там моих чувств. Он многое вытерпел. Очень нелегко жить с писателем, предпочитающим быть зомби все время, кроме часов работы по утрам. Меня интересовала только работа. Не знаю, хотел я жить или нет — Райану приходилось со всем этим управляться, и, естественно, это было тяжелым бременем.

Райан уделял мне почти все свое время, провожая меня к моему последнему психоаналитику и в АМХ — поплавать. Боюсь, что ему было просто удобно жить со мной, и честно скажу вам — он предложил мне себя всего три или четыре раза за пять лет нашей совместной жизни, и, насколько помню, я не имел никаких других плотских контактов за все время, пока он жил со мной.

Все близкие отношения превращались у меня в стихотворения. В этой «вещице» могли бы быть портреты Райана и меня в таких местах, как Рим, Ки-Уэст, Нью-Йорк; Райана, обнимающего Элизабет Тейлор во время съемок фильма «Бум!» на острове Сардиния. Он был бисексуалом, и очень привлекательным для дам — за исключением леди Марии Сен-Жюст и мисс Эллен Маккул, которые не переносили его слишком красивых и слишком голубых глаз.

(«Господь да благословит твои глаза», — говаривала ему его мать, когда он уходил по утрам на работу.)

Помню одну ночь, когда мы с Райаном жили (в отдельных комнатах) в ужасном здании рядом с небоскребом «Дакота» на Сентрал-парк-уэст. Мы жили на тридцать третьем этаже, и однажды вечером, очень, очень поздно, мне позвонила одна моя подруга, леди, ныне исчезнувшая с моего горизонта — она ушла в мир наркотиков еще несколько лет назад. Она сказала мне, что у нее нет денег, чтобы вернуться к своим родителям. Я предложил ей приехать и взять у меня деньги на такси.

Пробыв у меня всего несколько минут, она попросила дать ей секонал. «Я знаю, у тебя есть».

У меня он был, но я боялся, что она никогда не доберется до своих родителей, если примет еще несколько моих драгоценных «розовеньких». Вместо этого я дал ей пару таблеток милтауна.

В это время со своих традиционных ночных шатаний вернулся Райан. Она молча понаблюдала за ним какое-то время, а потом сказала: «Я должна сказать тебе кое-что по секрету, Теннесси». Мы вышли на ужасный маленький бетонный балкончик, где едва хватало места для двух стульев. Там она сказала мне: «Теннесси, как ты не боишься жить на тридцать третьем этаже с человеком, у которого такие глаза, и с балконом, с которого он может тебя сбросить?»

Будучи сумасшедшим — в то время — я утром позвонил на склад «Морган-Манхэттен» и освободил квартиру от всей мебели; вот так.

Я переехал — один — в отель (как же он назывался?), но через день или два Райан каким-то образом нашел меня и поселился вместе со мною. Я согласился с его переездом. Мы заняли люкс с двумя спальнями. Платой вперед за квартиру на слишком высоком этаже пришлось пожертвовать. По-моему, Райан именно тогда начал меня ненавидеть. Но если это и так, то он умело скрывал свою ненависть. Мы ежедневно гуляли по Манхэттену, ходили по магазинам, обедали в очаровательном французском ресторанчике под названием «L’Escargot», плавали в бассейне АМХ.

Маленький рассказ об одном случае в Италии. Мы проводили там лето, и в Неаполе, в отеле «Эксельсиор», встретились с Нэн Ланир, только что расставшейся с мужем. Втроем мы поехали в Позитано. Мне было трудно ходить — от уколов и таблеток. Мы добрались туда на такси. Все трое сидели на заднем сиденье, рука Райана покоилась на плече у Нэн, женщины очень сексуальной. Он повернулся ко мне и с присущей ему надменностью сказал: «Теннесси, может быть, ты пересядешь вперед, к водителю?»

Он не рассчитал мою реакцию на такое оскорбление.

— Райан, убирайся к черту из машины!

И он убрался…

Я никогда особенно не старался вспомнить то, что было в шестидесятых, что тогда меня оскорбляло. Делали это только театральные критики…

В 1967 году, имея четыреста тысяч долларов аванса от голливудской студии, вместе с Дэвидом Мерриком, бродвейским продюсером, и с Хосе Куинтеро в качестве режиссера, я запустил «Царствие земное» — пьесу с ролью, написанной мною для Морин Степлтон, но сыгранной Эстеллой Парсонс.

Все шло наперекосяк.

Меррик хотел выгнать Куинтеро, но я настоял, чтобы его оставили, и Меррик молча согласился.

В Нью-Йорке спектакль открылся страшным провалом — несмотря на великолепную игру Парсонс и Брайана Бедфорда.

Некоторые предубежденные критики особенно ополчились на пьесу. Говорили, что нечего ждать угрожающего наводнения — надо самим взяться, разрушить этот дом и утопить всех его обитателей.

Странным образом в защиту пьесы выступил Уолтер Керр в своей воскресной колонке — он заметил, что в пьесе прекрасные, забавные герои, и что он надеется, что когда-нибудь я ее перепишу.

Пьеса действительно нуждалась в сокращениях, а дорогой мой Хосе не мог их осуществить. У него было очень тонкое чувство юмора — такое, которое живет в сердцах, полных печали.

Мне кажется, я уже упоминал, что видел прекрасное возобновление «Царствия земного» в далеком маленьком театрике на Западном побережье. Там пьесу сократили до нужного размера, состав исполнителей был прекрасным, а режиссер выявила в ней непристойный, но трогательный стиль и строгое тематическое содержание.

Еще о пьесах шестидесятых — моего «каменного века».

«Фарсовая трагедия», вечер двух одноактных пьес, был поставлен в 1966 году, и снова пресса била в меня изо всех орудий со страшной, безжалостной одержимостью.

Маргарет Лейтон была великолепна в «Гнэдигес фройляйн», Зоэ Колдуэлл тоже была неплоха. Но эта одноактная пьеса была отвергнута Уолтером Керром — с такой вот уничтожающей строчкой в конце его рецензии: «Черная комедия — не для мистера Уильямса».

Я придумал американскую черную комедию, и уж кому-кому, а ему следовало бы это знать.

С покровительственным сочувствием он отнесся ко второй из двух пьес, «Искалеченные» — работе с потенциалом, но так и не оторвавшейся от земли. Спектакль по ней получился слишком длинным, раздутым и плохо поставленным (режиссером был Алан Шнейдер, маленький ухмыляющийся человечек в красной бейсбольной кепочке). Прошло всего четыре представления под эгидой Чарльза Боудена и Лестера Перски.

В день премьеры я повел Мэгги Лейтон и Майкла Уилдинга к Сарди. Это был акт открытого неповиновения. С нами был Райан, мы шли впереди, и я услышал, как Мэгги говорила Уилдингу: «Бедняжка, он не знает, что его ждет».

Я знал, что меня ждет, но придержал язык..

Я никогда не забуду прекрасную игру Лейтон во «Фройляйн»— как не забудет никто, кто видел ее.

Моя следующая пьеса шестидесятых — «В баре токийского отеля». Я продолжал падать в это время, перед падением всегда говорил: «Я сейчас упаду», и никто, никто никогда не подхватывал меня.

Тогда-то и случилось, в период «каменного века» то страшное утро, когда я, ковыляя, выбрался из спальни в гостиную, забитую телевизионной командой Майка Уоллеса — именно в тот раз Майк сказал: «Упаковываемся, нам тут ничего не светит».

Супружеская пара, продюсировавшая «Бар токийского отеля», приезжала в Ки-Уэст, и хотя я виделся с ними ежедневно в течение недели, потом совершенно не мог вспомнить ни их визит, ни их планы на постановку пьесы, переданной им Одри.

Дональд Мэдден и Анна Мичэм играли в ней главные роли и были великолепны.

На премьеру приезжали мама и Дейкин. Мама сказала мне: «Том, пора тебе поискать другую работу».

О Господи, как мне одиноко сегодня утром. Вы понимаете, что я думаю при этом — я думаю, как много я об этом думаю!

Никого, буквально никого после Фрэнки — за исключением нескольких старых друзей.

Это похоже на жалость к себе — человеческое чувство, которого так трудно иногда избежать, хотя оно отрицает гордость.

Я прожил чудесную и ужасную жизнь и не буду плакать по себе; а вы бы стали?

Кажется, я теряю мать. Когда я позвонил ей два дня назад в ответ на ее странное письмо, умоляющее вернуться домой и забрать ее с собой, все равно куда, я сказал ей, что собираюсь в Новый Орлеан и буду счастлив принять ее там; что Дейкин мог бы посадить ее в самолет, а я бы встретил.

— Ах, Том, я только что вернулась из Нового Орлеана. Я лежала там в больнице Диконесса, и у меня жутко разболелось горло из-за того, что я спала под нестиранными простынями. Поторопись домой, в Сент-Луис.

— Мама, я позвоню Дейкину. Где он может быть?

— В своей адвокатской конторе, я думаю.

— Какой у него там телефон?

— Мне придется подниматься наверх, сынок, чтобы найти его, а я не могу ходить по лестницам.

Конечно, я встревожился. Через помощницу режиссера в Коллинзвиле я нашел номер телефона Дейкина. Его секретарша достаточно холодно сказала, что с Дейкином в настоящий момент поговорить нельзя, но я могу позвонить ему вечером домой, к маме, около шести.

В шесть он сам позвонил от матери. Я сообщил ему, что она сказала мне, что только что вернулась из больницы Диконесса в Новом Орлеане, и спросил его, верна ли эта малопонятная история.

Он ответил мне, что она не была в Новом Орлеане, но только что выписалась из больницы Диконесса в Сент-Луисе.

— И как она?

— Очень слаба. Ей трудно ходить.

Потом к телефону подошла мать и еще раз повторила: «Том, приезжай побыстрее».

Я хочу позвонить сегодня ее врачам и попросить отчета о действительном ее состоянии.

Я так был встревожен вчера, что вечером едва мог играть в Новом Театре.

Если отчет врачей Диконесса будет так плох, как я ожидаю, мне придется ехать в Сент-Луис, которого я боюсь, и это в момент, когда сам еле держусь!

Я считаю, что вчера был мой последний выход в «Предупреждении малым кораблям»; мы прощались также с Хелен Кэррол, поэтому я купил пару бутылок шампанского и после финальных поклонов, стоя перед занавесом, объявил публике, что «сегодня было сотое и последнее представление мисс Кэррол в этой пьесе, и мы хотим высказать свое восхищение ее смелой и прекрасной работой». Потом мы все повернулись к ней — и аплодировали вместе с публикой. Когда занавес упал, мы подняли бокалы с шампанским за Хелен и за ее сестру, посетившую вчерашнее представление — и ее ангажемент закончился на доброй ноте, что, по-моему, очень хорошо, потому что работала она очень здорово, несмотря на тяжелые обстоятельства.

Сплетничают, что продюсеры не хотели участия Хелен в постановке и сказали ей, что спектакль закрывается, чтобы добиться от нее заявления об уходе; другими словами, этот уход был прекрасно организован руководством, а я чувствую, что эта маленькая женщина достаточно умна, чтобы понимать это, и что ей больно, что ее место заняла Пег Мюррей.

Я знаю, что жестокая необходимость — основа жизни в театре; в театральном мире нет — или почти нет — места сантиментам. Это точное отражение природы. Любой индивидуальностью безжалостно жертвуют ради старых, как мир, соображений выгоды.

После спектакля я поспешил домой. В подъезде меня ждали Джейн и Тони Смиты, Билли Барнс; мы поднялись в мой «викторианский люкс», чтобы сделать запланированный телефонный звонок возмущенной леди Сен-Жюст. Домочадцы, отвечавшие по телефону и в лондонском доме, и в загородном поместье Салисбери, ледяным тоном сообщали нам, что «ее милости» нет дома. Я заметил Тони, что начинаю бояться, что у леди «folie de grandeur»[79] — и он улыбнулся.

Ни мне, ни Билли не удалось дозвониться и в Монреаль — Женевьеве Бюжоль. Я все больше склоняюсь к мысли, что она испугалась «Крика» и Нью-Йорка — и что нам делать теперь, с одним Мерриком и планами выпустить спектакль в конце сентября?

Мы поужинали у Кейси в Гринич-Виллидже, где я слишком много выпил «Марго». По пути домой споткнулся о тумбу, разорвал брюки лучшего своего костюма и разбил колено. Меня начинают сильно пугать эти мои все учащающиеся падения. Колени не успевают заживать.

Мне нужен отдых — и поменьше спиртного по вечерам — чтобы преодолеть растущую усталость, особенно с тех пор, как «преодолеть» стало значить «больше выпить»…

Придя домой, я позвонил маме. Она не сразу подошла к телефону; а сняв трубку, принялась объяснять, что ей «приходится ждать полуночи», чтобы впустить Дейкина и «какую-то чернокожую женщину», которая живет с ним наверху. Это показалось мне совершенно невероятным даже для моего непредсказуемого братца. Я попросил ее передать Дейкину, чтобы он позвонил мне, как только вернется — поскольку она не смогла вспомнить фамилию своего врача.

Дейкин позвонил около полуночи по нью-йоркскому времени. Он посмеялся над обвинениями матери в том, что он живет с «какой-то чернокожей женщиной», дал мне телефон и назвал фамилию маминого врача постараюсь связаться с ним сегодня, чтобы узнать точный диагноз. Дейкин говорит, что она без поддержки может пройти всего несколько шагов — и сознался, удивившись сам — что он с доктором ни разу не разговаривал.

Одним зловещим вечером 1967 года Билл Индж попытался «убрать» меня. Я жил в доме в Хермитс-Глене, под Лос-Анджелесом. В ту странную ночь — приняв таблетки, я уже спал в своей спальне — Райан и еще один парень, которого я буду звать Пэт, подрались. Я проснулся, проковылял в гостиную-кухню, и увидел, что пол залит кровью, а в доме чужой человек, подвергший меня суровому допросу. Мой тогдашний секретарь, из штата Вирджиния, не произнес ни слова, а просто стоял и мыл посуду.

Выяснив, в чем дело, я потребовал, чтобы чужак — как оказалось, это был врач Инджа, посланный им — немедленно покинул мой дом, или я предъявлю ему обвинение в незаконном проникновении в чужое жилище. В конце концов психиатр понял, что ему не удастся ни допросить, ни смутить меня пристальным разглядыванием.

— Позвоните Инджу, — сказал он, — и пообещайте не звонить в полицию.

Я позвонил Инджу, рассказал о том, что произошло в Хермитс-Глене и попросил немедленно приехать и разобраться. Индж высокомерно ответил: «Не могу, я сегодня развлекаюсь».

Я тут же набрал «0» и закричал оператору: «Немедленно полицию в Хермитс-Глен! На мой дом напали, весь пол в крови!»

Психиатр пулей слетел по ступенькам и умчался в своей машине. А Пэт встал на четвереньки и начал счищать пятна крови с ковра.

Выиграв эту схватку, я позвонил Одри Вуд, ненавидевшей Пэта и обожавшей Райана и, задыхаясь, рассказал ей обо всем произошедшем.

— Только что, — сказала она мне, — Райана выпустили под залог из тюрьмы, куда Пэт засадил его, якобы как грабителя. Я велела ему ехать в отель «Голливуд-Рузвельт» и ждать там тебя.

Я в сопровождении полиции покинул свой дом в Хермитс-Глене и поехал в отель, где вскоре встретился с Райаном. На следующий день мы вместе улетели в Манхэттен…

Но я неумолимо шел к психушке, и в 1969 году — в точном соответствии с тем, что написано в тексте «Бара токийского отеля», после моего полета в Токио с Анной Мичэм, когда она рассказала мне, что вышел номер журнала «Life» с сообщением о моей творческой смерти — жизнь моя и на самом деле дала трещину.

Она шла наперекосяк уже несколько лет, но в тот год по ней пошли трещины, сравнимые только с теми, что возникли на Западном побережье после недавнего землетрясения.

Я люблю людей, которые окружают меня здесь, в Венеции, люблю их всех — Сильвию Майлс, Джо Далессандро, Пола Моррисси, крошку Энди Уорхола, так похожего на потерявшегося маленького мальчика — потерявшегося во времени.

Моррисси особенно удивляет меня. Мне бы очень хотелось сделать с ним фильм по одному из моих рассказов — может быть, «Двое на вечеринке» — самый подходящий? Попрошу его прочитать этот рассказ. Но я слишком уважаю его, чтобы принуждать к этому.

Надеюсь, морально скоро станет легче, и я смогу быть не один — хочется думать, что два этих желания не противоречат и не противостоят друг другу…

Мне нравится Рекс Рид. С первого момента нашей встречи мы с ним могли общаться друг с другом; боюсь только, что я говорил слишком много, когда он интервьюировал меня для «Esquire». Нет, беру свои слова назад. Я, конечно, не щипал за задницу чернокожего официанта в ресторане «Бреннан», но натуру мою он уловил верно.

Вчера выдался на редкость приятный день. Я проспал почти до самого вечера в люксе уже привычного мне отеля «Эксельсиор» под мягкий неустанный шорох Адриатического моря прямо под моим балконом, потом немного поплавал. Для этого приходится добираться до Лидо, и про воду нельзя сказать, что она такая же прозрачная, как в Средиземном море у Таормины (или была там когда-то). Потом подошло время выпить с Пэт и Майклом Йорком. Билли Барнс все организовал, пока я спал — да, а потом был звонок из Лондона — Мария прилетает завтра, и ее голос по телефону был теплым и бодрым.

Естественно, было и много того, что так раздражает путешествующих в одиночку. Я чувствую себя путешествующим в одиночку даже с целой толпой народа — когда мне не с кем разделить мои комнаты. Я не умею собираться. У меня заняло сорок минут надеть фрак со всем остальным. Брюки, конечно, оказались где-то на дне чемодана, я уже начал проклинать все и вся, думая, что взял только пиджак. Но когда я все нашел и надел свой наряд — рубашку с кружевными манжетами, выглядывающими из рукавов на вполне благоразумную длину, черный галстук, купленный случайно (можно ли вещь купить случайно?) — было еще слишком рано для коктейля, назначенного на шесть часов.

В нетерпении я позвонил Билли и сказал, что будет веселее, если мы встретимся в холле отеля, а не в салоне моего люкса, и как всегда, я ошибся — было не только не лучше, но существенно хуже. Я сидел с Билли за столиком на четверых, а какая-то жалкая проститутка начала играть на пианино прямо за моей спиной.

— Какой-то идиот бренчит на пианино, — громко сказал я Билли.

— Боюсь, это их профессиональный пианист, — ответил Билли, — и нам лучше перебраться в другое место, где можно будет разговаривать.

Но с того момента, когда мы встретились с Йорком, вечер был очень приятным. Пэт[80] только что сделала себе прическу, поэтому она осталась в каюте с Билли, а я сидел на воздухе с Майклом, и лагуна была удивительно красивой — как в самых приятных воспоминаниях.

— Ах, Венеция, город жемчуга, — сказал я, цитируя «Камино реал».

Мы быстро и просто поужинали на террасе Гритти (spagetti alia vongole), где неполная луна выплыла прямо из-за белого купола церкви за каналом, и я здорово набрался, сначала фраскати, а потом еще и лучшего венецианского вина.

Видите ли, нам надо было торопиться обратно на Лидо, так как фильм Майкла «Кабаре» открывал фестиваль.

Вернувшись в бар «Эксельсиор», я сел на подлокотник кресла Пэт, напротив сидели красавицы леди, вроде Марисы Беренсон, а за спиной интервьюировали Майкла Йорка. Непрерывно сверкали вспышки фотокамер.

За столом я спросил продюсера, есть ли у него деньги. Он ответил, что нет. А я сказал: «Тогда я с вами не разговариваю».

В конце лета 1969 года, вернувшись с Анной Мичэм и Джиджи из мрачной поездки в Токио, я вновь поселился в своем доме в Ки-Уэсте. Но ничего из этого периода не помню, абсолютно ничего — начался коллапс.

Затеялось строительство большой новой кухни, обошедшейся в две цены всего дома в 1949 году. Строительство не только встало нам в копеечку, но и просто не двигалось, стоя на месте четыре месяца. Если бы так долго могло стоять у мужчин… но это не снилось даже Казанове.

Плиту перенесли в патио, поэтому свой утренний кофе я приготовить мог. И однажды рано утром, через два дня после возвращения в Ки-Уэст, я в кофейнике приготовил слишком много кофе. Я в это время часто падал — не забывайте — и, сняв кофейник с плиты, грохнулся на плитки патио, ошпарив кипящим кофе голое плечо.

Я был настолько не в себе, что не почувствовал боли, и, как обычно, сел за утреннюю работу.

С этого момента начинается туман. Помню, что ходил к врачу, который перевязал красное, как вареный рак, плечо, помню, что в Ки-Уэсте был Дейкин. Еще помню, что мы были в аэропорту Ки-Уэста, к моему столику подошла бедняжка Эди Кидд, и я сказал ей: «Я люблю твою живопись, Эди, но других интересов к тебе не испытываю».

А потом я был в Клейтоне, в доме на Уайдаун-бульваре, в старом испанском оштукатуренном жилище; было утро, и я твердо решил не ложиться больницу.

— Мама, ты когда-нибудь слышала о братской зависти?

— Думаю, что да, — ледяным тоном ответила миссис Эдвина.

Немного позже я заявил, что соглашусь лечь в больницу, если за мной пришлют «скорую помощь». Дейкин отговорил меня. Он усадил меня в свою машину и отвез в больницу Барнакля. Там меня сначала уложили в Отделение Королевы[81] — я не придумал это название, так оно и было. Это довольно роскошное отделение для больных «средней тяжести». Заботу обо мне взяли на себя три невропатолога и один интерн.

Все, что я помню о первом дне пребывания в Отделении Королевы — это как я лежал на кровати и смотрел телевизор. Все программы казались мне направленными лично против меня с хорошо замаскированной враждебностью, даже мыльная опера Ширли Бут поразила угрозами непосредственно мне.

Около шести вечера вошел ухмыляющийся Дейкин с букетиком желтых цветов и несколькими удивительно бездарными карандашными рисунками, выполненными для моего удовольствия двумя его приемными дочерьми.

Торжественным шагом вступила мать — маленький прусский офицер в юбке.

Совершенно очевидно, что надвигалось нечто угрожающее. Я почувствовал это, с необыкновенной ловкостью вскочил с кровати, заявил: «Я немедленно отправляюсь домой», и помчался к шкафу, чтобы взять свою одежду.

— Нет, нет, сынок, тебе нельзя.

— Или вы немедленно везете меня домой, иди я иду пешком.

Я живо оделся — непрерывно выкрикивая оскорбления в адрес Дейкина.

— Будьте прокляты вы все, и ты, и обе твои приемные дочери. Как ты смел дать им нашу фамилию!

— Я не собираюсь сидеть тут и выслушивать оскорбления! (Это Дейкин.)

Полностью одетый и полностью потерявший рассудок, я вышел в коридор и пошел к лифту. Я уже хотел в него войти, как дорогу мне преградил дюжий молодой человек в больничной униформе. Помню, что он был блондином с мясистым насмешливым лицом.

Разъярившись и осыпая всех ругательствами, я вернулся за ним в палату, где мама выпрашивала у медсестры нюхательную соль. О Господи!

Ей тоже здорово досталось от меня.

— Зачем женщины рожают на свет детей, а потом губят их?

(Я до сих пор считаю это неплохим вопросом.)

Миссис Эдвина ответила — искренне ли? — «Я определенно не понимаю, все ли мы делаем правильно».

Я снова повернулся в направлении коридора, но на этот раз двери были заблокированы инвалидным креслом с ремнями и целым отрядом интернов.

Осознав свое поражение, я отказался от борьбы.

Я прижал к себе сумку, в которой была выпивка, таблетки, пузырек с амфетамином, и крепко ее держал — а меня ремнями привязали к креслу и покатили из отделения Королевы в палату для буйных — там мою сумку у меня отобрали, и с этого момента — темнота…

Я и палате для буйных отделения Фриггинза больницы Барнакля. Я уже говорил, что погрузился в темноту, так оно и было — как только у меня отобрали мою сумку.

Попробую рассказать вам — насколько смогу — о моем самом близком соприкосновении со смертью.

Я погрузился в темноту, но не знал, был при смерти или нет.

И не знал, сколько продолжались конвульсии. Помню только, что всего за одно утро было три приступа, и что была остановка сердца, и это единственное во время всего этого апокалипсиса, что вспоминается ясно, потому что я почувствовал во время своих конвульсий внезапную острую боль остановившегося сердца.

Я прошел период абсолютной фантазии.

Помню, что меня привязали к столу и куда-то катили. Но не давали никаких лекарств.

Я отказываюсь приписывать паранойе мои подозрения, что тамошний врач настаивал на том, чтобы немедленно подвергнуть меня насильственной смерти — и был очень близок к выполнению своих планов.

Помню чрезвычайно важные события, происходившие или не происходившие — вечером после конвульсий.

Я медленно, медленно иду по коридору к освещенной комнате и распеваю стихотворение.

Повторяющаяся строчка каждого куплета — «Искупление, искупление». И, медленно двигаясь по коридору, я иду преувеличенно жеманной «пидовочьей» походкой. О чем и пел? О рождении моего брата Дейкина, когда мне было восемь лет, о том, как я увидел в первый раз, как он сосет обнаженную грудь моей матери в больнице Сент-Луиса.

«Искупление» чего? Никогда не высказывавшегося братского соперничества с ним, наверное. И искупление «преступлений» моей любовной жизни с мальчиками и молодыми людьми.

Правда в том, что мне не хочется возвращаться к временам, проведенным в отделении Фриггинза больницы Барнакля в городе Св. Скверны. Все это честно изложено документальным образом в «Что дальше на повестке дня, мистер Уильямс?»

Приведу только то немногое, что пропущено в «стихотворении».

После конвульсий и неопределенного периода бреда я проснулся в узкой палате, в кровати с решетками с обеих сторон — похожей на большую детскую кроватку. «Я проснулся» — значит, что я открыл глаза и приобрел некую способность размышлять, но на самом деле я не просыпался еще час или два, потому что ничего не помнил и не мог сообразить, где нахожусь.

Осознание было подобно смерти.

Странные фигуры проплывали мимо моей двери, ведущей в узкий коридор, я не верил, что они реальны. Я буквально думал, что сплю.

Не думаю, что у меня были посетители, кажется, мне даже не приносили еду — по крайней мере, я ничего подобного не помню.

Но вечером я был уже за пределами своей палаты — с Дейкином в «дневной комнате». На его лице было что-то вроде торжествующей глупой улыбки, он принес копию журнала «Эсквайр», номер с ужасающей статьей под названием «Сон Теннесси Уильямса» — и первыми его словами, наряду с ухмылкой и сердечным рукопожатием, был убийственный вопрос: «Ты знаешь, что у тебя была остановка сердца? И несколько конвульсий?»

Потом он оставил мне журнал и, ухмыляясь, удалился, а я начал отчаянные попытки стать собой — в отделении для буйных.

Каким образом я там «буйствовал»?

Я как на службу ходил на их обеды и ужины, а все остальное время лежал, свернувшись, как беззащитное животное, в уголке, пока тянулась страшная видимость дней и ночей, шло непрерывное представление ужасов — внутри моего черепа и снаружи.

Мне было суждено выжить.

Короткие моменты «выживания».

Громадная санитарка с крупной германской светловолосой головой и застывшей гримасой торжествующей власти ходит и ходит вокруг, руки разведены, как у борца, готовящегося схватить соперника — вылитая мисс Ротшильд, и позвольте вам сказать: я при ней рта не открыл!

Кстати о ртах. В палате лежал фантастически явный педераст среднего возраста, он все время разгуливал взад и вперед — прекрасная пара мисс Ротшильд! — и, прогуливаясь, непрерывно поправлял порхающими пальчиками свои седые волосы, и однажды горячий ирландец-мужлан вскочил и кулаком врезал ему по зубам — это был самый страшный удар, какой я видел в жизни. Все передние зубы бедного педераста были выбиты, как будто его ударили кузнечным молотом. Несколько дней его лицо напоминало задницу бабуина, рот разнесло до самого носа, а внутренность его напоминала кровавое месиво. Но это ни в коей мере не отразилось на его заботе о своих седых волосах, его пальцы продолжали порхать по тщательно уложенным локонам.

А потом — Господи, помилуй! — этот ирландец стал двигать свой стул все ближе и ближе ко мне — с тем же выражением на лице, с каким он смотрел на бедного старого нарцисса-педераста!

В один из дней привели совсем молоденькую вопящую девушку с копной ярко-рыжих волос, бросили ее в обитую мягким камеру и оставили там, кричащую, на всю ночь — а когда я утром увидел ее, на месте густой и яркой гривы был могильный холм окровавленных бинтов.

Я начал задавать вопросы молоденькому интерну, который казался приветливее других, и он рассказал мне, что девушка выдрала себе все волосы в ту ночь, когда кричала в обитой мягким камере — выдрала их с корнями.

У меня в шкафчике было несколько костюмов; их принес мне Дейкин.

Тайком я обыскал карманы и нашел маленький пакетик «розовеньких», пять капсул; я решил принимать их по одной на ночь, в дополнение к тем совершенно неэффективным снотворным, что прописал мне врач, до сих пор не нашедший времени позвонить мне в мою палату для буйных.

Когда капсулы кончились, меня ждали три или четыре бессонные ночи подряд.

В конце концов наступила ночь такой усталости, что мне удалось часок поспать.

Однажды ночью я уснул — да, на самом деле забылся — как вдруг дверь распахнулась и влетел молодой интерн, которого никто бы не назвал приветливым.

— О Господи, чего вам надо?

— Вы не вернули электробритву!

— Ну и что?

Он выхватил из тумбочки «Филипс» и заорал: «Пациентам этого отделения не разрешается иметь у себя ничего, чем они могут нанести себе повреждения!»

Я вышел в коридор следом за ним и направился к застекленной кабинке ночной сестры, откуда она наблюдала за пациентами.

Я постучал в дверь. Там собралось несколько сестер и интернов, и я в истерике по поводу случившегося сказал им:

— Я уснул, я на самом деле уснул после четырех бессонных ночей, а он ворвался ко мне за электробритвой!

Я повторял и повторял эту фразу, а потом начал всхлипывать, ночная сестра оказалась приятной женщиной, и мягко поговорила со мной.

— Вернитесь к себе, ваше лекарство должно скоро снова подействовать.

Оно не подействовало.

Мое окно выходило на громадный мусороперерабатывающий завод, и за целый час до рассвета этот завод начинал монотонно громыхать — я по этому звуку определял наступление нового дня, потому что часы у меня конфисковали, так как в них было стекло, а ни один предмет, содержащий стекло, не разрешался пациенту этого отделения.

На рассвете санитарка с отсутствующим выражением на лице и с голосом, напоминавшим визжание дрели, входила в палату для проверки и измерения пульса и температуры.

— Уткой вчера пользовались?

Иногда я вообще не отвечал, иногда тяжело вздыхал и закрывал лицо, и поэтому мое пребывание в палате для буйных продлевали и продлевали — за «отказ от сотрудничества» я провел в нем целый месяц.

Какая-то гордость в человеке остается, когда уходит все, кроме последнего вздоха…

Местный врач был очень приветлив с моим братом, и когда Дейкин приходил навещать меня — примерно два раза в неделю — они болтали друг с другом в моем присутствии. Он рассказал Дейкину, что у меня были конвульсии три раза за одно утро, и говорил все это с налетом гордости, как будто эти конвульсии были достижением, с которым он поздравлял себя.

Я уже давно прочитал «Сон Теннесси Уильямса», когда однажды вечером этот врач принес мне тот самый номер «Эсквайра» и сказал со своей злой усмешкой: «Тут о вас замечательная хвалебная статья. Хотите прочитать?»

— Спасибо, нет. Я уже читал.

— Врачи из буйного отделения завидуют нам, — говорил доктор Леви, — и вымещают это на наших пациентах…

Даже в палате для буйных у пациентов был час трудовой терапии утром, и час — после обеда.

Каждый день те, кого допускали к трудотерапии, после переклички выстраивались у лифта. У нас была возможность отказаться, можно было не спускаться на лифте и не заниматься теми незатейливыми видами деятельности, что позволялись нам внизу.

Сначала я долго отказывался спускаться, но потом обнаружил, что в случае отказов за мной наблюдают еще ревностнее. И я начал ходить на эту трудотерапию. Я выбрал рисование акварельными красками, как наименее скучный вид занятий, но по каким-то причинам рисовать начал левой рукой.

Помню, как я уже почти закончил рисунок, когда ко мне подошел громадный старый доктор Леви.

— Твой мизинец не такой большой, Том.

Не хотел ли он сказать, что я все еще страдал манией величия?

Доктор Леви был менее бесчеловечным из трех невропатологов, лечивших меня, и он, в свое время — после месяца в палате для буйных — перевел меня в так называемое «открытое» отделение.

Заключение в отделении Фриггинза помогли мне перенести книги, присылаемые мне ящиками Энди Браун из компании «Книжная ярмарка Готэма», и игра в бридж по вечерам — четыре часа между ужином и временем, когда свет выключали — это уже в «открытом» отделении. В первом открытом отделении, где я лежал, было несколько женщин — блестящих игроков в бридж. Я играл каждый вечер по четыре часа. Одним из игроков была семидесятипятилетняя леди, подвергавшаяся безжалостным сериям шоковой терапии, которых она боялась до ужаса. До позднего вечера она не знала, будут ли ее утром подвергать шоку. Записочку об этом прикалывали к дверям ее палаты, и она начинала расстраиваться, дрожать и плакать.

После шокового воздействия ей было трудно играть в бридж. С самыми теплыми чувствами я вспоминаю, как мы все не обращали внимания на провалы в памяти во время игры, и как мы успокаивали ее, пытались облегчить ужас, когда она обнаруживала записку о предстоящей шоковой обработке, намеченной на следующее утро.

У нее было двое взрослых сыновей, забегавших повидаться с ней примерно раз в неделю; почему они не прекращали эти пытки своей старой матери? Я достаточно циничен, чтобы предположить, что они хотели «убрать ее с дороги» — один из них был профессором университета Сент-Луиса, католического заведения…

Счастлив сообщить, что через несколько месяцев, уже в Ки-Уэсте, я получил от нее открытку, где сообщалось, что ее выпустили из отделения Фриггинза, и она вернулась «домой».

Она выжила! Какими громадными могут быть резервы человеческого сердца — и молодого, и старого!

Сколь бы ни были ужасны времена, и в них встречаются случаи и люди, которые — по прошествии времени — вспоминаются с шокирующей веселостью. Там была, например, крупная чернокожая женщина, сидевшая в центре дневной комнаты. Когда бы я ни проходил мимо нее, она улыбалась мне и говорила: «Ты такой сладкий, ты конфетка, ты настоящая конфетка».

По своему чистосердечию я считал, что она так и думает. Но однажды, рассыпая эти сахариновые комплименты, она внезапно вскочила и нанесла мне такой хук правой, что я оказался бы на полу, не промахнись она мимо цели.

Я вставил ее в свой телесценарий «Остановленное качание»[82].

Еще там были две весьма привлекательные молодые леди, пристрастившиеся в Стамбуле к наркотикам, которые могли спать, только если им давали в качестве снотворного химические компоненты, известные в подпольном мире, как «Микки Финн»[83]. Каждую ночь, когда действие снотворного заканчивалось, девушки вставали и шли за своим зельем. Получив его, они начинали бешеную гонку к своим палатам — примерно метров двадцать пять. И неизменно падали на пол, не достигнув своих дверей, и их, уже бессознательных, оттаскивали на кровати.

Как я завидовал этим девушкам! Я умолял доктора Леви дать и мне этого зелья, но он говорил: «Ни в коем случае».

Мне разрешили, наконец, выходить, но еще в течение целого месяца меня выпускали только для прогулок вокруг больницы, и то в сопровождении небольшой команды от Фриггинза — на всякий случай, чтобы я не сбежал.

Где-то к самому концу пребывания в больнице мне разрешили взять такси и на час съездить в центр Клейтона.

Прямым ходом я направился в аптеку и купил коробку отпускаемых без рецепта снотворных таблеток под названием «найтол».

Обнаружилось, что они затуманивают зрение, и я отказался от них.

В другой раз в центре Клейтона я нашел кабинет одного врача, назвал себя Клеменсом Оттом — так звали брата моей немецкой бабушки — и сказал, что я в городе на съезде, не могу спать и очень прошу его выписать мне немного секонала.

Доктор настоял на обследовании. Он отметил, что у меня проблемы с сердцем, и сделал ЭКГ. После этого выписал мне рецепт на… три таблетки.

В тот же день, вернувшись к Фриггинзу, я был вызван к доктору Леви. Он объявил, что меня выписывают на следующий день — после трехмесячного заточения.

Первая ночь дома; Рождество 1969 года.

Мы с мамой сидим внизу у телевизора, смотрим мою «Римскую весну миссис Стоун». Мама не замолкает ни на минуту, она болтает в течение всего фильма, несмотря на мои непрерывные мольбы дать мне послушать диалоги.

Расстроенный всем этим, я сидел и просто смотрел на грациозный и трагический стиль Вивьен Ли. Мне этот фильм кажется поэмой. Он стал последней важной работой и мисс Ли, и режиссера Хосе Куинтеро — человека столь же дорогого моему сердцу, как и мисс Ли.

В последние месяцы жизни Фрэнки Вивьен устроила прием, на который пригласила и Фрэнки.

Это был его последний выход в свет.

Вивьен весь прием построила вокруг него, сделав это с той интуитивной симпатией, что всегда будет питать мою любовь к ней. Она делала добро, даже не замечая сама…

Знакомая с сумасшествием, она знала, что такое быть на полшага от смерти.

Она сама была близка к смерти, хотя еще не сознавала этого…

В мой первый вечер дома, после просмотра фильма, я спросил маму, не приготовит ли она мне чашечку какао. Она бесконечно долго искала какао на кухне, а потом сказала: «Сьюзи утащила его домой».

Сьюзи была ее служанкой в течение полжизни. Позднее мама нашла какао в кухонном шкафчике.

Бедная Сьюзи, бедная миссис Эдвина!

Когда Сьюзи приходила вечером домой, мама ослабляла четыре запора на передней двери, боязливо выглядывала, потом захлопывала дверь и кричала Сьюзи: «Сьюзи, тебе нельзя уходить. За углом на остановке автобуса стоят черные».

Однажды Сьюзи не выдержала, засмеялась и сказала: «Миссис Уильямс, ни один из них не чернее меня».

А теперь миссис Эдвина обвиняет Дейкина в том, что у него наверху «молодая чернокожая леди», из-за которой она вынуждена оставаться на первом этаже…

Увеличенная фотография из паспорта Фрэнки смотрит на меня со стола; она мешает мне; я кладу ее лицом вниз на рукопись моего стихотворения «Старики сходят с ума по ночам».

Быть в моем возрасте чувствительным романтиком — предельно некрасиво, оскорбительно, унизительно и мешает спать.

Утром — точнее, около полудня — я узнал, что Майкл Йорк прочел последнюю версию «Крика» и дал устное согласие играть в этой пьесе. Существуют какие-то трудности в вопросе оплаты — но мой агент Билли Барнс считает, что он и Меррик справятся с этим.

Однажды я ужинал у Джо Аллена с мудрой и прелестной актрисой — Рут Форд, которая, кажется, с рождения обладала большей мудростью, чем я сумел накопить к концу жизни. Я начал говорить о моем одиночестве, о нужде в компаньоне.

— Так найми себе компаньона, — посоветовала она, — только не позволяй ему ложиться с тобой в постель. Для этого ты всегда сможешь подобрать кого-нибудь на улице.

— Ты не поняла. Нет ничего более пустого, более обременительного, чем «снимать» кого-нибудь на улице. Всегда подхватываешь вшей — слава Богу, если не триппер — и каждый раз частичку твоего сердца отщипывают и бросают в канаву.

На это она ничего не ответила; ее прекрасное лицо осталось загадочным и серьезным.

— Так каков будет ответ? — не выдержал я.

Выражение благородного южного лица не изменилось.

Многие люди не понимают, почему я счел необходимым летом 1971 года разорвать мои профессиональные отношения с Одри Вуд.

Этот разрыв следует отнести, я думаю, на счет паранойи, черной неблагодарности и общего разрушения во мне моральной ткани. Думаю, я обязан со всей честностью, какую допускают мои познания, рассказать мое видение этой истории.

Это правда — Одри Вуд представляла мои интересы с 1939 года по 1971, но «представление» как-то само собой износилось, особенно в последние десять лет этого исключительно долгого срока.

Может быть, по причине ухудшившегося здоровья ее мужа, или из-за моего собственного чуждого ей стиля жизни, со всеми этими таблетками, выпивками, «неболитовскими» уколами, но Одри стала — или мне казалось, что стала — отдаляться от моих все более отчаянных обстоятельств в шестидесятые годы.

После смерти Фрэнка мне никто не мог помочь выйти из почти клинической депрессии, в которую я погрузился.

Мне кажется, что только Мария делала реальные попытки лично позаботься обо мне — в чем я ужасно нуждался в то время.

Разрыв с Одри произошел во время одной из моих истерических «сумасшедших сцен» перед премьерой новой пьесы. Произошло это, мне стыдно сказать, в присутствии нескольких свидетелей, собравшихся в грим-уборной Дональда Мэддена после одного из прогонов первой редакции «Крика» в театре «Айвенго» в Чикаго в 1971 году.

Я очень долго работал над «Криком», он особенно близок смыслу моего существования — что бы под этим ни понимать. Первые прогоны посещали в основном молодые люди, исключительно сердечно реагировавшие на спектакль, блестяще сыгранный Дональдом Мэдденом и Эйлин Херли. Но мне показалось, что Одри в тот вечер реагировала на пьесу и ее прием недостаточно тепло. Если бы Одри не была так близка мне и так важна для меня, то я бы вообще не обратил на это внимания.

Второй прогон был наполовину скуплен обществом театралов, которое называется что-то вроде «Сестры Сары Сиддон». Это, в основном, матроны со слишком строгими и несовременными вкусами для восприятия такого театрального события, как «Крик». Прием в тот вечер был очень холодным. И тут — я могу обманываться из-за своих растущих страхов мне показалось, что Одри куда больше устраивал прием сестер Сары Сиддон, чем энтузиазм молодой публики накануне.

В грим-уборной Дональда Мэддена на меня нашло. Я посмотрел на Одри и сказал ей: «Вам, конечно, понравилась реакция сегодняшней публики. Вы хотите моей смерти уже десять лет. Но я не собираюсь умирать».

Я не кричал на нее, я говорил со спокойной жестокостью, но с моей стороны говорить так было ужасно, хотя Одри из долгого опыта и знала взвинченное состояние моих нервов накануне официальной премьеры пьесы, глубоко затрагивающей мои чувства.

Со своим обычным достоинством она не ответила на мой взрыв в грим-уборной Мэддена. Но она не осталась в Чикаго на премьеру. Она улетела в Нью-Йорк.

Вокруг всего этого наросло множество самых диких историй. Говорили даже, что я «избил ее». Я протестую! Я ни разу жизни не ударил женщину. (Говорили также, что я запирал Марию в моей спальне в отеле «Амбасадор» в восточном Чикаго и угрожал выпрыгнуть из окна, если она попытается сбежать!)

Ни одна из этих историй — стоит ли говорить? — не несет в себе ни грамма правды. Один гротескный юмор. Однако, то, что я сделал, и то, как я это сделал, чрезвычайно мало укрепило мою репутацию как надежного и разумного человека.

Я искренне сомневаюсь, что хотя бы раз в жизни вообще хотел обидеть кого-нибудь, но невозможно прожить жизнь, не причинив никому обид — и скорее всего это случается с человеком, который тебе наиболее близок.

Мне Одри очень была близка, и осталась такой, я уверен, хотя степень этой близости естественным образом снизилась за десятилетие ее пренебрежения.

С течением времени мне все больше кажется, что это десятилетие исчезает из моих воспоминаний об этой действительно замечательной женщине, заслужившей уважение профессионального мира, в котором она работала, и так блестяще представлявшей интересы многих знаменитых писателей.

Для меня она была кем-то вроде члена семьи, на нее я всегда мог положиться. Ее мнение о моих новых работах интересовало меня в первую очередь, и я относился к нему наиболее серьезно — как и к мнению Казана.

Если бы мои чувства к ней были бы сугубо профессиональными, меня бы не тронуло — а потом не возмутило — что ее забота обо мне, когда-то такая серьезная и искренняя, или казавшаяся такой — стала ослабевать, и я почувствовал себя одиноким, как потерявшийся ребенок или как старая выгнанная из дома собака…

11

Что значит быть писателем? Я бы сказал — это значит быть свободным.

Я знаю, что многие писатели не свободны — они наняты на работу, а это совсем другое дело.

С профессиональной точки зрения они, наверное, даже более хорошие писатели — в традиционном смысле слова «хорошие». У них нюх на то, что требуется, чтобы книга стала бестселлером; ими довольны издатели — предполагается, что и публика.

Но они не свободны, и поэтому, с моей точки зрения — не могут считаться настоящими писателями.

Быть свободным — значит успевать в своей жизни.

Это целый ряд свобод: остановиться, когда хочешь, и продолжить, когда хочешь; быть путешественником, человеком, живущим во многих отелях, грустных и веселых — без препятствий и без сожалений.

Это означает свободу быть. Как кто-то мудро заметил, если ты не можешь быть собой, какой смысл быть вообще?

Я редко читаю и еще реже цитирую Писание, и все же люблю мудрые мысли, встречающиеся в нем:

«Пусть свет Твой сияет среди людей, чтобы видели они дела Твои добрые и славили Отца Твоего небесного».

Говорят о Новом Журнализме, о Новом Критицизме, о новом взгляде и о новом стиле в кино и в театре, практически во всем, с чем мы живем — но что нам действительно необходимо, как я думаю — это Новая Мораль.

И еще я думаю, что мы достигли точки, где необходимо долгое и сносное существование…

Я только что проснулся, воскликнув в темной спальне — сладостно неразделенной с незнакомцем из ночи — в стиле Бланш: «Ах, сердце мое разбито».

Я знаю, что это утверждение — от южной экстравагантности, а не настоящий cri de coeur[84]; и уверяю вас, я не имею в виду, что восклицание «в стиле Бланш» не может быть настоящим cri de coeur. На самом деле почти все ее крики миру в период отчаяния отзывались в сердцах столь многих известных и неизвестных леди, потому что были искренними криками ее готового к битвам сердца — именно это сделало их правдивыми и до сих пор незабываемыми. Только это не похоже на меня — даже на меня в «викторианском люксе». Не хватает юмора Бланш, того юмора, который, наряду с правдой, сделал Бланш почти вечным созданием театра, возрождавшимся на сцене за последние годы в столь многих постановках — и на западном побережье, с Йоном Войтом в роли Стэнли, и на восточном, в Линкольн-центре, под руководством Эллиса Рабба и с его бывшей женой, Розмари Харрис, в роли Бланш.

Я сегодня встал не просто с левой ноги, а сразу с трех левых ног, что не придало мне устойчивости треножника, если треножники существуют на свете — в чем я не уверен.

Вчера утром я проснулся поздно и должен был обедать один в ресторане на первом этаже. Я прикончил полбутылки кьянти и вернулся в постель. Одиночество набросилось на меня, как бешеный волк, и поэтому — мне так не хватает моей красной записной книжки, позабытой в Венеции — пришлось полистать справочник в поисках телефона одной знакомой мадам, чтобы она прислала мне оплаченного компаньона. Думаю, он читал и помнит мой рассказ «Желание и чернокожий массажист», потому что так сжимал, выкручивал и ломал мое старое уставшее тело, как никто другой.

— Потише, я не мазохист.

Он поворачивал меня то на спину, то на живот несколько раз, мял меня в течение целого часа, и должен сознаться — я почувствовал, что расслабился.

У меня есть кое-какие планы на ближайшее будущее — помимо таких неизбежных, как смерть. Я поеду в Южную Италию или в Сицилию и выполню свой давний обет: приобрести кусочек земли, чтобы выращивать коз и гусей, и смогу закончить еще одну пьесу.

Я не перевариваю тип современных итальянских «borghese»[85] мальчиков-проституток, появившийся на севере этого фаллического полуострова, но мне никогда не забыть нежности «contadini»[86], особенно в тот раз, когда я, поссорившись с Фрэнки, с термосом мартини поехал в Барселону в своем «ягуаре» и разбил эту элегантную машину о дерево, потому что с боковой дороги выполз грузовик, я попытался увернуться, «ягуар» не удержался на дороге, а портативная пишущая машинка, «оливетти», перелетела с заднего сиденья и стукнула меня прямо по затылку, так что я пролежал без сознания неизвестно сколько. А когда пришел в себя, то увидел, что вокруг меня стоят contadini, и почти каждый из них держит в своих дрожащих руках стакан вина или liquore[87] и предлагает нежность и заботу.

Хочу быть среди них, когда буду умирать на letto matrimoniale, представляя себе эйфорический образ чудесного молодого садовника и одновременно шофера.

Почему бы и нет? Повторяющиеся сны имеют смысл и часто сбываются.

Выписавшись из Фриггинза в 1970 году и вернувшись домой в Ки-Уэст, я снова стал сходить с ума — мне представлялось, что Райан не ожидал, что я выживу. Он не только возвел чрезвычайно дорогостоящую кухню с громадным витражным стеклом, как будто в соборе, но и построил совершенно новое патио, более уместное в Беверли-Хилзе. То, что я выжил и вернулся в Ки-Уэст, стало совершенно очевидным разочарованием — можно сказать, аффронтом — для его милости.

Он весело курсировал по городу в неизменном обществе некоей леди, разделявшей все его распутные привычки. По его приглашению она как-то явилась к нам на ужин. Я заперся в спальне и сообщил ему — когда он попытался проникнуть туда — что не выйду, пока она не покинет наш дом.

Жаль! (Для него.) Ему пришлось везти ее домой…

Где-то через неделю был выселен и сам Райан. Проведению этой неотложной акции я обязан моей дорогой подруге Мэри-Луиз Мэннинг.

Я отказался принимать участие в большом приеме, устроенном им в очень дорогом ресторане; он разъярился и выскочил из моей комнаты, когда я сказал, что никого не приглашал и не собираюсь никого развлекать.

Около полуночи я сидел в гостиной с Мэри-Луиз Мэннинг, композитором Алеком Уайлдером и Джоном Янгом, когда ввалился пьяный и злой Райан и начал надо мной насмехаться. Я открыл по нему огонь (словесный). Мэри-Луиз схватила меня за руку, а Райану сказала: «У Тома скачет пульс, так нельзя, собирай свои вещички и немедленно убирайся из дома».

Она попросила Джона Янга побыть со мной ночь, и он остался в качестве секретаря pro tem[88]… на всю весну 1970 года, пока я постепенно — и очень болезненно — восстанавливался от почти фатального заточения в отделении Фриггинза.

Заточение больше всего пугало меня в жизни — это видно из пьесы «Крик».

Я считаю «Крик» главной своей работой, и его неудача на Бродвее не изменила эту мою личную оценку, особенно после того, как в период между постановкой и публикацией мне удалось убрать изъяны, мешавшие пьесе, и улучшить начальный монолог, искалеченный во время раскола между мной и режиссером, который я отказался переписывать, когда был в Вашингтоне. Мое отношение к режиссеру стало еще хуже после некоторых его авторитарных замашек. Я до сих пор убежден, что Женевьева Бюжоль вместе с Майклом Йорком могли бы придать пьесе притягательную силу, чтобы удержать «Крик» на Бродвее, пока он не найдет свою публику. Кара Дафф-Маккормик — одаренная молодая актриса, но ее имени и ее присутствия на сцене недостаточно, учитывая совершенно особые требования, предъявляемые «Криком». Во время антракта на премьерном спектакле в театре «Лисеум» я слышал, как кто-то, спускаясь с балкона, говорил, что спектакль во время чикагского прогона год тому назад смотрелся гораздо лучше; я повернулся к этому незнакомцу и сказал ему: «Спасибо, я тоже так думаю».

И тем не менее на премьере пьеса держала публику; в зале не было ни кашля, ни ерзанья; царила атмосфера внимательной серьезности. Однако, я почувствовал, что спектакль обречен и заказал лимузин — забрать меня из театра за полчаса до занавеса и отвезти меня (с другом) в аэропорт Ла-Гардия, на ночной рейс в Майами. Я понимал, что актерам устроят овацию, вполне заслуженную обоими. Что бедный Майкл устал как собака. Что малышка Кара держалась, как Троя, и что она единственная — из всех участников спектакля, кроме автора — понимала и любила смысл пьесы. Вне сцены ее часто увлекали эмоции, и как-то за обедом в Вашингтоне она повернулась ко мне и сказала: «Я думаю, что это лучшая пьеса из всех когда-либо написанных».

Она вспыхнула, когда я засмеялся в ответ на эту юношескую экстравагантность чувств.

Но Боже мой, как мне не хватает этой юношеской экстравагантности откликов — дыхания жизни для меня!

Ежедневные газеты Манхэттена не убивали пьесу, нельзя сказать, что после них публика бросалась покупать билеты, но и признаков желания уничтожить пьесу в них не было.

Клайв Барнс был осторожно уважителен. Телеотзывами — за исключением Леонарда Харриса — я пренебрег. Кажется, в целом они были отрицательными.

Сказать, что я пренебрег телевизионными отзывами — едва ли полная правда. Как я мог пренебрегать отзывами, которые означали жизнь или смерть спектакля? Я только хочу сказать, что не особенно ценю критиков с телевизионного экрана. Однако не я, а Меррик не пустил их на манхэттенскую премьеру.

Целый год, не меньше, я отходил от постановки в «Лисеуме». Подозреваю, что и до сих пор не отошел, и что мои слабые потуги закончить «Знак Батареи Красного Дьявола» и еще одну пьесу, «Это есть» — только шрамы, оставшиеся от годовалой раны и долгого, изнурительного кровотечения.

Внезапно человек может собраться и снова начать жить — другой альтернативы, кроме смерти, в моем случае нет…

Я неожиданно начал корректировать то, что с течением времени осознал, как главный структурный изъян «Предупреждения малым кораблям» — длинный монолог бармена Монка непосредственно после длинного монолога Квентина, сценариста-гомосексуалиста — самого эффектного места в пьесе; поскольку значение пьесы — в словах, речь Квентина является кульминацией, по крайней мере — первого акта. За последние несколько дней я сделал три варианта, написал Монку начальный монолог и заставил его открывать бар. Это придало пьесе форму: она начинается с того, что Монк открывает свое заведение один, напуганный своей стенокардией, а в конце закрывает его, согласившись на компанию — faute de mieux[89] — жалкой, всеми заброшенной Вайолет, которую в конце ему удается заставить принять душ.

Я понимаю, насколько я, как драматург, старомоден в своем стремлении к классической форме, но меня это нисколько не смущает, поскольку я чувствую, что отсутствие формы почти всегда — если не всегда — так же не удовлетворяет публику, как не удовлетворяет меня. Я продолжаю считать «Кошку» лучшей из моих длинных пьес, потому что в ней соблюдено классическое единство времени и места, и по-королевски величествен Большой Па. Хотя здесь я противоречу сам себе. Я ведь часто писал о людях вообще без всякого величия — по крайней мере, на поверхности. Я писал о «маленьких людях». Но действительно ли они «маленькие»? Иногда я думаю, что существует только маленькое понимание людей. Живущий, чувствующий с такой интенсивностью человек не может быть маленьким — если измерить всю его глубину, то окажется, что любой из этих «маленьких людей» живет так напряженно, что я могу это напряжение использовать, как писатель.

Была ли Бланш «маленьким человеком»? Конечно, нет. Она была демоническим созданием, интенсивность ее чувств оказалась слишком высока для нее, чтобы не соскользнуть в безумие. А мисс Альма? Она была «маленьким человеком»? Конечно, нет. Ее страсть придала ценность всей драме — как и опере Ли Хойби.

Делайте из парадоксов моей жизни, что хотите — я честно попытался придать им смысл.

Да, это правда — я борец, и проделал долгий путь от Сент-Луиса — но в моей жизни был длинный период поражений — когда ушел Фрэнки. Я почувствовал тогда, что моя жизнь кончена, как и его, и отказался от борьбы. Теперь все по-другому. У меня появилось желание продолжать, и есть много новых проектов.

О Господи — я говорю, как Никсон!

Здесь мне хотелось бы описать — короче, чем этого требует драматичность события — мой вояж в Бангкок в 1970 году. Я отправился в это путешествие благодаря причудливому недоразумению — меня должны были там прооперировать по поводу предполагаемого рака груди, а операцию не мог провести никто, кроме хирурга Его Величества короля Таиланда.

Во время моего долгого и спонтанного круиза по Средиземноморью в начале того года я заметил у себя под левым соском маленькую припухлость. Она не болела и не привлекала моего внимания. Но вскоре я посетил Новый Орлеан и консультировался у одного знаменитого врача по поводу состояния моего сердца. Он тоже заметил припухлость на моей груди.

Врач заявил мне: «Карцинома груди крайне редко встречается у мужчин, но и редкое когда-нибудь случается».

Я заверил его, что в этом я с ним полностью согласен.

Он посоветовал мне изменить мои планы, немедленно предпринять поездку в Бангкок и удалить там опухоль. Но мне больше хотелось длительного путешествия, а моя решимость отправится на Восток подкрепилась заверениями одного друга, что он лично знает королевского хирурга, и что тот непременно примет меня в качестве пациента.

Американский врач очень расстроился из-за моего еще одного трансокеанского круиза, означавшего отсрочку операции, но я был непоколебим и в начале осени отправился в чудесное путешествие по Тихому океану, омрачала которое только все увеличивающаяся опухоль и перспектива подвергнуться операции в сказочном городе Бангкоке.

Корабль «Президент Кливленд» по пути заходил в несколько портов, включая Гонолулу, и, как мне кажется, именно в Гонолулу я в некоем прибрежном местечке принял пару лишних коктейлей «маи-таи» и открылся каким-то разговорчивым людям, что в конце путешествия я, может быть, подвергнусь операции по поводу рака груди.

Меня очень удивила суматоха, которую эта вскользь высказанная перспектива вызвала в Иокогаме, нашем следующем порту. Немедленно после швартовки меня окружила толпа фотографов, репортеров и переводчиков.

Пока меня слепили вспышки, переводчики все время кричали: «Это правда, что у вас рак, мистер Уильямс?»

Заход в Иокогаму продолжался всего несколько дней, и там произошла моя последняя встреча с Юкио Мисимой. Пока корабль стоял в порту, я поселился в отеле, и Юкио заехал ко мне однажды, чтобы вместе поужинать.

Сейчас мне кажется, что он в то время уже решился на акт харакири, осуществленный через месяц или два, когда я был еще в Бангкоке. Я заметил, когда он вошел в бар отеля, вокруг него была атмосфера напряжения и тяжести, заставившая меня понять, что он уже решился на этот акт, который совершил не по политическим соображениям — из-за того, что рухнули старинные традиции Японии — а потому, что чувствовал: завершив свою трилогию, он как художник завершил свой главный труд.

Меня очень тронуло, что больше всего его заботило мое пристрастие к алкоголю, хотя во время ужина я выпил только один коктейль и немного вина. Он позвонил мне на следующий день и попросил меня внимательнее отнестись к моим алкогольным привычкам…

После Иокогамы мы зашли в Гонконг. Оттуда я вылетел в Бангкок. Остановился в отеле «Ориент» и занял номер, освященный тем, что до меня его занимали Ноэл Коуард и Сомерсет Моэм.

Новость о моем (предполагаемом) раке долетела и туда. Только я успел устроиться в своем люксе, как мне позвонила хозяйка отеля и сказала, что репортеры ждут меня для пресс-конференции в обеденном зале на первом этаже.

Это было правдой. Длинный стал был занят взволнованными журналистами, переводчиками и операторами.

Первый же вопрос был таков:

— Это правда, мистер Уильямс, что вы приехали в Бангкок умирать?

Поскольку я приехал в Бангкок с совершенно противоположными намерениями, меня этот вопрос рассмешил.

— Единственное место, куда я поехал бы умирать, если бы у меня был выбор, — ответил я, — это Рим, и не потому что там находится Ватикан, а потому что он всегда был для меня любимейшим городом на земле.

Я обещал вам короткую историю и постараюсь придерживаться этого обещания.

Оказалось — не удивительно — что хирург, который должен был провести операцию по поводу подозреваемого рака груди, не только никогда не был королевским хирургом, как он со смехом сам заметил, но и ни разу в жизни не видел ни одного члена королевской семьи. Он был обыкновенным хирургом сиамской армии, когда-то обучавшимся в Штатах.

Мне он, тем не менее, понравился.

Операция была проведена в самых обычных, если не сказать примитивных, условиях; меня больше волновало мое сердце, чем этот рак, и все время, пока выполнялась операция, я держал в руке пузырек с таблетками нитроглицерина. Операцию провели под местной анестезией, к тому же примененную in medias res[90], длилась она всего около часа и в отчете была названа гинекомастией — а это достаточно широко распространенное увеличение мужских молочных желез — особенно в тех случаях, когда печень существенно подпорчена сильным пьянством в предшествующие периоды жизни.

В маленькой клинике мне даже не зарезервировали больничной палаты. Сразу после окончания операции я сделал глоток хереса и с маленькой компанией таиландских юношей отправился в лучший ресторан города, где мы устроили пир со стейками au poivre[91] и коллекционными винами.

Остаток моего пребывания в Бангкоке был сплошным сном, который я очень хотел бы когда-нибудь увидеть снова. Если бы я мог здесь превознести его экзотические удовольствия!

Я вернулся в Штаты через Сан-Франциско и впервые в жизни увидел свою фамилию в заголовках на первых полосах. Они гласили что-то вроде: «Теннесси Уильямс смеется над Раком и Смертью», а меня описывали, как «некрасивого, элегантного и высокомерного».

Все это было пять лет тому назад, и я снова ищу какой-нибудь благовидный предлог, чтобы вернуться в Бангкок; а может быть, и нашел — не связанный с хирургами.

Сейчас я пытаюсь писать в одной комнате с другим человеком — впервые после лета 1946 года. В 1946 это была Карсон Мак-Каллерс, она сидела за одним концом длинного нантакетского рабочего стола, а я — за другим, она инсценировала «Гость на свадьбе», а я боролся с муками проклятых — имеется в виду Анна Уайнмиллер в «Лете и дыме». Сейчас второй человек — молодой и одаренный, но еще не одаренный — я быстро забываю о его присутствии, как забывал о Карсон, а он также поглощен работой на взятой на прокат пишущей машинке, выделенной нам руководством отеля, как я — печатанием всех этих банальностей.

Я только что повесил телефонную трубку — мне звонил Эрик Манн, революционер, прошлой зимой дважды ночевавший у меня на полу в гостиной. Привычка спать на твердой поверхности выработалась у него в тюрьмах Америки, причем слово Америка он произносил не по-английски, а как-то по-кафкиански, не знаю, почему — и думаю, это не мое дело.

Мое дело — революция личная и художественная, а не военная и подпольная, и она произойдет, я знаю — может быть, даже при моей жизни, только без всякого насилия.

Насилие! Все мои старые психиатры, а особенно доктор Лоуренс Кьюби, француз, говорили мне, что оно во мне, и тут они правы. За тем исключением, что мое насилие — устное.

И все же я не избегаю прямых физических сражений, и тут я вспоминаю ужасающий инцидент, произошедший вчера в Новом Театре во время антракта. Я сидел в мужской грим-уборной, когда внезапно вся постановочная часть и красивый актер (роль почти без слов), игравший полицейского, помчались в зал, где происходило что-то невообразимое. Я тоже выскочил, прорвался через их ряды и оказался лицом к лицу с главным зачинщиком этих беспорядков. Не знаю, что я говорил и что делал — день был очень странный — но помню, как я кричал: «Мы все вложили душу в этот спектакль. Если вам он не нравится, то это я написал эту пьесу, говорите со мной!» Я стоял перед молодым бугаем в два раза выше меня ростом, лицо которого горело от еле сдерживаемого бешенства. Внезапно все меня обступили, пытаясь защитить от этого бугая. Очень важно, что я даже не испугался, хотя он одним ударом мог размазать меня по стенке. Как оказалось, я опасно глух ко всему, что может случиться, если меня оскорбляют и я стою лицом к лицу с оскорбителем.

Видите ли, я люблю свои «Малые корабли».

Я почувствовал себя невменяемым из-за шока от новости: «Малые корабли» в Новом Театре будут идти на две недели меньше, чем положенные им шесть месяцев. Поэтому я пошел к своему врачу, и он вколол мне мощнейшую дозу риталлина — лекарства, родственного амфетаминам — того самого, что дал мне гостиничный доктор в Чикаго прошлым летом, когда я позвонил ему и сказал, что у меня нет сил встать с постели — и я немедленно вскочил после укола.

Я всегда вскакиваю с постели после амфетаминов, поэтому вчера, придя в театр после укола риталлина, я играл как безумный, «во всю силу». Я перевирал свои реплики, а один раз сказал Джину Фэннингу, играющему Монка: «Я это уже говорил? Не беда, скажу еще раз». А когда по радио (в пьесе) передают прогноз погоды и Монк говорит мне: «Предупреждение малым кораблям, Док», я поворачиваюсь лицом к публике и в полный голос заявляю: «Да, это название пьесы, а я в ней — звезда». Публика взвыла от счастья. Но могу вас заверить: бедняга Джин Фэннинг, который любит свою роль и играет ее всегда правильно, бросал на меня испепеляющие взгляды.

К несчастью, я «звезда» — мою фамилию пишут выше, чем Пег Мюррей, и спешу уверить вас, что я протестовал. Я даже не актер, выхожу на сцену только чтобы пополнить летнюю кассу. Конечно, что-то во мне есть. Я знаю, как быть неистовым. И когда я хочу, то играю правильно, и получается хорошо. Так, например, вчера, когда я (в роли Дока) вернулся в бар, убив беременную женщину, чей преждевременный ребенок родился мертвым — Док в буквальном смысле слова не убивает ее, но, как сам признается Монку, мог бы вызвать ей «скорую», когда она истекала кровью, но он рассчитывал все возможные последствия для себя самого, и пока он это делал, женщина умерла.

На самом деле я не похож на Дока, я бы нашел момент, чтобы вызвать для нее «скорую», наплевав на возможные последствия для себя — врача, потерявшего лицензию из-за алкоголизма, но все еще тайно практикующего.

Есть, конечно, и общие черты между мною и Доком — в возрасте, в глубине самоунижения. Но, слава Богу, я бы вызвал «скорую» для маленькой женщины, несмотря ни на какие последствия, а не отделался бы от нее, дав живущему с ней в трейлере мужчине пятьдесят долларов, полученных в этот день за аборт.

Вы видите, как эта пьеса, закрывающаяся в Новом Театре в конце этой недели, все еще живет во мне? Я не допущу ее закрытия. В Нью-Йорке — пускай закрывают, но как-нибудь я заставлю ЕССО[92] организовать гастроли — она этого заслуживает.

После нескольких ночей подряд без снотворного я смог вчера выторговать у доктора два десятка таблеток нембутала, и мне удалось — в награду за многие почти бессонные ночи — проспать на одной «желтенькой», как называет их Марион, от полуночи до девяти утра.

Мое состояние, когда я попытался продолжить работу над рассказом «Саббата и одиночество», было близко к коматозному, и я отказался от этой затеи, только привел страницы в некое подобие порядка.

О рассказе: это своего рода сатира, боюсь только, что он у меня не выйдет.

Дело в том, что он почти бессвязный. Что-то случилось со мной не очень хорошее и совсем не вовремя, ведь сейчас очень возможна постановка моей последней большой работы для театра. Может быть, необъятность этой работы и заставляет меня нервничать. Но разве раньше я не нервничал? Так что довод этот не очень крепкий, так, вода вместо виски — или что там у нас слабее воды — капли дождя или роса?

И все же рассказ со временем «соберется». Как и любая работа при достаточном количестве времени. Так что — куда торопиться?

Я оглядываюсь на месяцы, во время которых вел эту летопись времен настоящих и прошедших. Понимаю, что она выставляет меня совсем не в лестном свете, но это не насилует предпосылку — можно ли предпосылку насиловать?

Мне нужен кто-нибудь, чтобы вместе посмеяться.

С тех пор, как меня выписали из психлечебницы в рождественские каникулы 1969 года, я постоянно нуждаюсь в ком-нибудь, с кем можно посмеяться, и теперь понимаю, что это стало вредить моей работе. Слишком большая ее часть стала получаться в форме истерического смеха — столь же беспредметного, если честно, сколь и громкого.

Было не очень легко жить — мне, писателю — с мозгами, пострадавшими от трех конвульсий за одно утро и с сердцем, так исстрадавшимся от переживаний и коронарной недостаточности, что ложиться вечером спать стало очень нелегко, тем более, частенько навещают боязливые подозрения: а проснешься ли ты утром вообще?

Утро, я так люблю утро! Его победу над ночью.

Иногда мне кажется, что жил я только по утрам, потому что только по утрам я работал.

Одна моя подруга рассказывала мне, что она позвонила своей знакомой, работающей в «Нью-Йорк Таймс», чтобы попросить у нее копию своего некролога, которую этот eminence grise[93] американских газет наверняка уже разместил среди своих архивов, так как эта моя подруга дожила уже до определенного возраста, а некрологи должны печататься очень срочно, когда умирает знаменитость.

Что-то мрачное есть в этой журналистской практике.

Я говорю это вовсе без тени сомнения в том, что о смерти американского художника необходимо сообщать немедленно после его кончины, но потому что чувствую — главным даром любого настоящего художника является честность его намерений, а это никак не исследуешь в листочке с перечислениями дат, званий и основных работ, и что он имеет право на вдумчивое изучение и его жизни, и его «шедевров».

Слово «шедевры» несколько претенциозное. Может, просто — его работ?

Работа — самое приятное слово из шести букв, превосходящее по важности даже любовь — чаще всего.

Что больше всего тревожит меня, это прогрессирующая бессонница; так трудно засыпать мне еще никогда не было.

Такое впечатление, что меня упорно преследует нечто, мешающее мне спать больше того минимального срока, пока действуют седативные средства.

Грядущая постановка?

Все возможные неудачи можно пережить, зализывая раны, как это делают старые коты. Особенно теперь, когда я волен в любой момент эмигрировать на «маленькую ферму в Сицилии», чтобы выращивать коз и гусей.

Подозреваю, что меня преследует то, что я сам прячу от себя — подсознательно, но мудро.

Может быть — безнадежное состояние матери, постоянно подтачивающее мое сознание, правда, я не уделяю ему должного внимания. Могу попытаться оправдать себя только страхом перед возвращением в Сент-Луис, столь сильным, что я физически не в состоянии это сделать.

Болезнь сестры? Ближе к вероятной причине. Но и этого не достаточно…

Один из журналистов спросил меня, почему писателей так занимают болезни и смерть.

— Любой художник переживает две смерти, — ответил я ему, — не только свою физическую, но и своей творческой силы, умирающей вместе с ним.

Пьеса попадает в руки стольких людей, на нее воздействует столько обстоятельств — зависимых и независимых, и ее так по-разному интерпретируют те, в чьи руки она попадает, поэтому просто чудо, что автор сохраняет присутствие духа и не отправляется прямым ходом в сумасшедший дом.

И все же сегодня, когда я заканчиваю работу над правкой публикуемого варианта «Крика», я не чувствую никакого дисбаланса. Погода великолепна; меня окружают верные друзья; вечером я увижу прогон «Трамвая „Желание“», исполнители главных ролей в котором понимают и любят пьесу, а возобновил ее одаренный молодой режиссер Джеймс Бриджз.

Если впереди и горит красный свет, то еще далеко, и не пришло время перестать двигаться вперед…

Человек должен прожить жизнь со своим собственным комплектом страхов и наваждений, подозрений и суетности, и со своими потребностями — духовными и плотскими.

Жизнь создана из них, а человек создан для жизни.

Дайте такое определение: страсть к творчеству, и получите все, что мы знаем о Боге.

Агностицизм ли — так говорить? Думаю, что нет.

Вы можете присоединиться к моему провозглашению исключительной честности — как писателя и как человека. И если вы знаете меня не только по этой книге, то должны понимать, что я человек, ценящий доброту и терпение по отношению к другим.

Большая часть моей жизни прошла с близкими друзьями со сложными и трудными характерами. И только сейчас я понял, как важно уметь дорожить лучшими чертами их натуры — ими обладают все — и стоически переносить их обдирающий кожу юмор. Ведь и из них ни один не мог сказать, что со мной легко существовать, легко соединяться и расставаться.

Два с половиной года моим спутником был боевой молодой человек, увлекающийся матом на иностранных языках, богатые запасы которого он почерпнул во время службы в Юго-Восточной Азии[94]. Он говорит, что любит меня. Я спрашиваю себя: «Как это ему удается?»

Если бы он бросил меня сегодня, я был бы глубоко удовлетворен, зная, что пока жил со мной, он завершил два самых выдающихся современных романа из всех, какие я когда-либо читал.

Если он бросит меня сегодня — но не думаю, что он это сделает…

Мы оба — южане, оба — писатели, и оба стремимся к честности в своей работе и в своей жизни.

О честности в работе: она бывает двух видов — честность со вкусом, и честность без него.

Я начал эту книгу в 1972 году; сейчас идет 1975. Соответственно, написанные пассажи скачут взад и вперед во времени.

Это не единственный прецедент среди книг, касающихся жизни человека. Очень умный, порою блестящий, Гарсон Канин написал биографию Сомерсета Моэма, еще более разупорядоченную в хронологическом смысле, чем пытаюсь сделать я — и мне это понравилось. А теперь — времена прошедшие и время настоящее в этой «вещице» пришли к точке соприкосновения.

Вечером из Стоуни-Лоджа приезжает на ужин Роза. Татьяна, ее компаньонка, была занята, поэтому на ужин к Сент-Регису ее сопровождали я и молодой писатель.

Я уже говорил, что в прошлый ее приезд в город у нас зашел разговор о зарубежных поездках, и я спросил ее, не хочет ли она посетить Англию? Мой друг Мария, леди Сен-Жюст, предложила сестре пожить у нее в Уилбери, очаровавшим бы Розу, по-моему. Я упомянул об этом приглашении и добавил, что наверняка можно было бы организовать ее встречу с королевой Англии. Ни секунды не колеблясь, Роза убежденно ответила: «Это я королева Англии».

Представьте, что вы живете в мире снов — как приятно быть в нем королевой.

Часто она создает вокруг себя королевскую атмосферу, кажущуюся совершенно естественной. Входя в ресторан, она поднимает руку и кивает незнакомцам.

В тот вечер ее внимание особенно привлекли дети, мимо которых мы прошли во время короткой прогулки по парку. Она помахала им рукой, дети помахали ей в ответ.

— Что это за ребенок, Роза?

— Мой сын.

(Наследник английского трона?)

Последние два раза, приезжая к нам, она захватывала с собой зубную щетку и пасту, очевидно, надеясь провести у нас ночь. Ей будет приятно совершить путешествие — так почему бы не в Англию?

Мария все еще фантастически любит развлечения, и будет очень забавно сделать Розу владетельной госпожой в чудесном палладианском дворце Уилбери — с придворными дамами в длинных платьях и с придворными кавалерами, раскланивающимися перед ней. После того, как она перенесла «Божий суд» сумасшествия — не склонив головы, не пав духом — почему бы ей не оказать такие же почести, как английской королеве?

Я уже говорил, что мама (вдовствующая королева?) тоже находится среди пациентов Стоуни-Лоджа? Татьяна рассказывает, что Роза похлопывает мать по плечу и спрашивает: «Как дела, мама?» Не получая — и не ожидая — ответа, она проходит мимо. Сегодня я спросил у нее: «Как дела у мамы?»

— Замечательно!

— И что она делает?

Сидит.

Карсон Мак-Каллерс очень любила Розу, и мы часто ездили в гости к Карсон, в Найак. Вечно переполняемая нежностью, Карсон однажды сказала:

— Роза, подойди и поцелуй меня.

— Нет, — сказала Роза, — не могу, у меня изо рта плохо пахнет.

В другой раз Карсон пригласила нас на ужин, а он все откладывался и откладывался, и Роза, привыкшая ужинать очень рано, начала все больше и больше волноваться. Она называла почему-то Карсон — К; в конце концов, она сама пошла на кухню, посмотреть, как там ужин. В процессе приготовления ужина наблюдался полный регресс, так как мясо сгорело.

— К, — сказала Роза, — боюсь, мясо сгорело.

Карсон слишком мечтательно погрузилась в свой бурбон, чтобы обратить внимание на это сообщение, но Роза не отступала.

— К, вставай, пожалуйста, и одевайся, мой брат поведет нас с тобой в ресторан.

Встать и одеться заняло у Карсон немало времени, конечно, и она попросила Розу помочь ей надеть платье.

Роза вовсе не была к этому расположена.

— Боюсь, тебе придется справиться одной.

Карсон со своим мужем Ривзом приехали в Париж из своего загородного имения «Ancien Presbytere[95]». Остановились они в том же отеле, что и мы с Фрэнком — «Pont Royal». В тот вечер в Париже была премьера фильма Маньяни, у меня было приглашение, и я надевал свой фрак, когда позвонил телефон. Звонила Карсон, необыкновенно взволнованная.

— Тенн, дорогой, мы должны перебраться с пятого этажа на второй, потому что Ривз угрожает выброситься из окна. Пожалуйста, попытайся уговорить его.

Эта просьба показалась мне более срочной, чем приглашение Анны, и я помчался в их номер.

— Что за самоубийство, Ривз? Надо быть серьезным.

— Я решился окончательно.

— Почему?

— Я обнаружил, что я гомосексуалист.

Не зная, конечно, что он на самом деле соберется покончить с собой через год или два, я разразился смехом.

— Ривз, последнее, что я стал бы делать — это бросаться из окна из-за того, что я гомосексуалист — только если меня не заставят быть другим.

Мак-Каллерсам это понравилось, и угрозы Ривза наложить на себя руки были отложены на некоторое время.

На премьеру Маньяни я опоздал. Она бросила на меня испепеляющий взгляд, когда я прокрался в ложу.

В «Ancien Presbytere», куда вернулись Мак-Каллерсы, росло вишневое дерево, Ривз все время предлагал Карсон повеситься на нем вдвоем.

У него даже было припасено для этого две веревки. Но Карсон эта перспектива что-то не привлекала.

Одно хроническое заболевание заставило ее вернуться в Париж на лечение.

Вез ее Ривз, но по дороге он достал две веревки и снова пристал к ней с идеей повеситься.

Она сделала вид, что согласна, но заставила его остановиться у придорожной таверны и купить ей бутылку вина — подготовиться к этому акту.

Когда он вошел в таверну, Карсон вылезла из машины и автостопом добралась до Американского госпиталя в парижском предместье.

Живым бедного Ривза она больше не видела. Он убил себя — через несколько месяцев — сверхдозой барбитуратов и выпивкой.

Как легко я записываю эти страшные воспоминания!

А как еще могу я представить их вам? Из вас так мало кто знал Карсон и Ривза…

Вчера вечером у меня брал интервью — в первый раз в моей жизни — театральный критик Нью-Йорка — не больше не меньше, как сам Уолтер Керр.

Я был напуган. Он отклонил предложение пообедать в ресторане «Ла Веранда» и отказался выпить вместе со мной бутылочку «Соаве», которая была у меня в номере — наверное, я выпил ее один, так как в гостиной не осталось даже воспоминания о ней.

Но поскольку я имел дело с убежденным гуманистом, который не сразу справился со своим магнитофоном и потом забыл одну из своих кассет — то не лепетал нервно о не относящихся к делу материях.

Конечно, никогда не знаешь, в каком виде интервью выйдет, как давно уже никто не знает, какой будет рецензия. И даже — каким будет спектакль.

Мой новоорлеанский кардиолог четыре года назад посоветовал мне вернуться в Ки-Уэст и жить, как крокодил — совет, который я полностью проигнорировал, не зная, как живут крокодилы, за исключением того, что живут они в болотах и никуда не торопятся — а такая жизнь привлекала меня ничуть не больше, чем смерть.

«Тише едешь, дальше будешь». Дальше от чего? Как-нибудь обязательно попробую узнать, несмотря на постоянный зуд к работе и к перемене мест.

Кстати, о перемене мест. Этим летом впервые с 1947 года я не был за границей, даже в Италии. Неожиданно, обедая с моим молодым другом в ресторане «Женская биржа», я отбросил идею Монреаля — никакая это не заграница — и стал думать о возвращении в Новый Орлеан или в Ки-Уэст. Кокалуни-Ки мало привлекателен для меня в сезон ураганов. И я с энтузиазмом начал обсуждать идею полететь в сентябре в Италию. Я бы смог снять на месяц домик в Позитано — летнее население должно уже схлынуть, вода прохладная и чистая, я мог бы порисовать, дать всплыть нескольким новым писательским проектам — постаравшись, чтобы они не напоминали трупы утопленников, а состояли из обычных элементов живых существ — воды, воздуха, огня — как огонь Клеопатры.

В Штаты я мог бы вернуться через Лондон, погостив немного у Марии; а молодой писатель, который не любит ее с такой же силой, с какой она — его, мог бы вернуться прямо из Рима. В Лондоне я бы попытался заинтересовать Королевский Театр или Хэмпстедский Театр пьесой «Последние дни знаменитой субретки» с Анной Мичэм, в гостях у которой мы недавно ужинали. Она все еще надеется договориться с Питером Куком и Дадли Муром играть с ней — я меньше надеюсь на это и меньше в этом заинтересован.

Я думаю о том, что для любого проекта теперь нужно искать хорошего режиссера, который бы докопался до фантастического юмора пьесы и — Анна сказала бы «ужаса», но я думаю, что этот элемент из пьесы изгнан и поглощен черной комедией.

Цитируя Байрона из «Камино реал»: «Путешествуйте, познавайте мир, ничего другого не остается».

Кажется, самое время решить вопрос — сумасшедший я или относительно здоровый человек? Подозреваю, что большинство из вас, дочитавших мою «вещицу» до этого места, уже пришли к своему собственному заключению, и скорее всего — не в пользу автора. Тем из вас, кто находится, подозреваю, в большинстве — я говорю: non contendere[96]. У вас собственный отдельный мир и собственные стандарты здоровья, ну и живите с ними. Большинство из вас обладает чем-нибудь стабилизирующим: семейными узами, прочным общественным положением, работой в солидной организации, надежными привычками в жизни. Я живу, как цыган, я — кочевник. Ни одно место надолго не кажется мне надежным — даже моя собственная шкура.

Психически здоровый, нездоровый — вполне легальные термины, конечно; не думаю, что лейтенанта Колли[97], ставшего ныне легендой, символом бессмысленной жестокости, молодого офицера, который залил грязные канавы кровью беззащитного мирного населения, от стариков до младенцев — официально признали психически нездоровым.

Вопрос можно исследовать и дальше, приведя бесчисленные примеры того, что считается в мире психическим здоровьем, но это скучно. Я возвращаюсь к его уместности по отношению к себе, и сознаюсь, что нахожу себя чрезмерно необычным.

Я заключил договор с самим собой — продолжать писать, поскольку у меня нет другого выбора, это укоренилось во мне, как образ жизни и форма борьбы — но не буду больше заниматься никакими постановками, только как автор или зритель. Я не буду ни с кого драть шкуру сам и не позволю драть шкуру с себя — страхам, напряжению, усилиям по постановке написанного на бродвейских сценах.

Что я имею в виду? Поживем — увидим, вот моя сегодняшняя философия.

Смерть — неотвратимый финал, который мы оттягиваем — в большинстве случаев — так долго, как можем, но который, в конце концов, когда все возможные варианты заканчиваются, должны принять со всей благосклонностью, оставшейся в нашем распоряжении. Все вышесказанное — вполне тривиально для всех, кроме, может быть, твердолобых адептов церкви Христианской Науки. Самую милую фразу о смерти, которую мне довелось прочесть в последнее время, я нашел в книге Стюарта Олсопа «Срок исполнения». Он пишет. «Умирающий нуждается в смерти, как уставший — во сне».

Конечно, нуждаться — не обязательно хотеть.

В «Кошке на раскаленной крыше» Большой Па замечает во втором акте, что свинья визжит, но человек должен держать язык за зубами. Он говорит, что у свиньи — большое преимущество. У нее нет морали. Животные живут, не зная, зачем, но пока они существуют, они воют или визжат. Человек — знает, зачем живет, но держит язык за зубами.

По иронии пьесы, в третьем акте Большой Па громко воет от боли, а бедная Большая Ма, которая его любит, бежит в спальню Мэгги и Брика за морфием, чтобы ослабить его смертельный ужас.

Пару лет тому назад, когда мне делали операцию в больнице Докторса на Манхэттене, я онемел от ужаса, когда меня везли в операционную, и анестезиолог делал мне укол в спинной мозг, от которого, думал я, мне уже в себя не прийти. Но когда я очнулся на своей больничной койке и хирургическую марлю сняли, я завыл как зверь — или как Большой Па в третьем акте. Слава Богу, мне тут же дали большую таблетку демерола, и я снова отключился. Но благодатный сон кончился, и последовавшую ночь я вспоминал на следующий день, как «ночь долгих ножей».

Надеюсь умереть во сне, когда придет время, надеюсь, что произойдет это на моей красивой большой бронзовой кровати в ново-орлеанской квартире — кровати, что помнит столько любви, помнит Мерло, когда мы жили с ним в нью-йоркских квартирах на Восточной пятьдесят восьмой и на Восточной шестьдесят шестой улицах.

Я читал, что такой блестящий человек и художник, как Юкио Мисима, верил в реинкарнацию. Если и так, то со мной он этот вопрос не обсуждал.

Мне трудно поверить, что после смерти существует что-то, кроме вечного забвения. Это ужасное предательство, с которым человеку приходится жить. Я слышал, что все прямые линии во вселенной постепенно искривляются, а кривая линия может постепенно, искривившись, вернуться к своему началу — это как-то связано с природой второго рождения. Но ведь придется столько ждать, и хотя мысль об этой отдаленной возможности успокаивает, успокоение это какое-то холодное — можно снова родиться на планете, превратившейся в кучку шлака — если такие вообще существуют. А о всяких прочих возможных случаях и подумать страшно.

Верно другое: неопровержимо доказано, что пространство и вселенная искривлены — в том смысле, какой мы вкладываем в это слово.

И в результате нам остается только или простая детская вера, неприемлемая для взрослого человека, или — что?

Что, на самом деле? Привычное отчаяние дневного и ночного существования, с которым мы слушаем тихие, но гигантские шаги нашего неумолимо приближающегося конца? Практика медитации в одиночестве, и, с ее помощью, стоический выход за границы телесного «я» и его забот?

Мне известна привлекательность этого дальневосточного пути примирения «я» с концом существования, но я слишком западное создание, чтобы следовать по нему без трубки с опиумом.

Остается только одно — чувствовать приближающуюся смерть и вызывать из своей крови всю смелость, что была в ней от рождения — когда-то ее было очень много.

Не так давно мы обедали вместе с очень талантливым молодым чернокожим, написавшим историю джаза и популярной музыки в Гарлеме. За едой он сделал такое мудрое и такое удивительно «черное» замечание, что я записал его на салфетке.

«Бог никогда не приходит, когда ты хочешь Его, но Он всегда приходит вовремя».

Что делать, пока ждешь? Конечно, я буду продолжать работать, но не обманывая себя, что завершаемое сейчас содержит в себе столько же жизненной силы, сколько ее было в моей работе, когда жизнь во мне била, как ключ.

Как рискованно бьют ключи,

Из которых я пью опрометчиво.

(Строчки из раннего моего стихотворения, когда меня переполняли образы, еще укладывающиеся в размер.)

Что делать еще?

Будучи чувственным существом — кстати, почему я все время пишу «существом», а не «человеком»? — я буду продолжать делать то, что делаю сейчас. Ублажать себя хорошим вином и вкусной едой — но не допьяна, не до пресыщения и не до ожирения. Пытаться положиться на тех друзей, что остались друзьями, несмотря на трудные и горькие годы, которые, кажется, у меня прошли. И познавать — надеюсь — в духовном и плотском отношениях — желанного молодого друга; не так часто теперь, но через благоразумные промежутки времени.

Не погрязать в суете, но хранить гордость — это прямые противоположности: быть слабым и потворствовать слабостям, и быть сильным и осознавать необходимость жить с честью.

Вы думаете, что я рассказал вам историю моей жизни?

Я рассказал вам о событиях моей жизни и описал, как мог, всех участников этих событий — без нежелательных последствий для них.

Но жизнь состоит из того, что в данный момент происходит в нервах и в сознании, и сколько ни пытайся, никогда не сведешь их к реальностям своей собственной истории.

Работа живописца, сведенная только к видению, абстрактному и иносказательному — как он сам изволит — точнее передает вам моменты его интенсивного познающего бытия. Джексон Поллок мог написать экстаз — какой не опишешь словами. Ван Гог мог уловить для вас моменты красоты, неописуемой, как уход в сумасшествие.

Те, кто рисовали и лепили чувственную (в смысле восприятия) и чувственную (в смысле любви) обнаженную натуру во всем ее блеске, позволили сделать ее осязаемой для вас — вам самим никогда бы так не почувствовать ни кончиками своих пальцев, ни эрогенными зонами вашего тела.

Юный поэт Рембо — единственный писатель, которого я могу вспомнить в настоящий момент, кто смог сбежать от слов в ощущения бытия и выразить их ночами в обнимку с абсентом — благодаря своей юности, растревоженной революцией. Еще, конечно, Харт Крейн. Оба поэта коснулись огня, который заживо сжег их. Может, только через самопожертвование такого рода, мы, живые существа, и можем предложить вам всю правду о нас самих — в границах книги.

Если это так, то несоответствия, встречающиеся в этой попытке рассказать историю моей жизни — поверьте мне, я пытался это сделать — могут (должны!) стать моим преимуществом и не стать вашим разочарованием.

В этом году Рождество для Розы праздновали вместе с Новым (1975) годом, потому что Рождество я провел в путешествиях «по стране», и Роза заранее получила только обещанный подарок — жемчужные сережки. Они хорошо сочетаются с жемчужным ожерельем, что я купил у Сакса вместе с вечерним платьем, симпатичным переливающимся платьем того цвета, что называют фисташковым. Накануне Нового года я снова навестил Розу и подарил ей за пропущенное Рождество подарки посерьезнее: прекрасный жакет из серебристого меха и две шелковые блузки, расшитые весенними цветами. (Роза совершенно не потеряла свою болезненную страсть к красивой одежде, из-за которой она так много приятных часов своего девичества провела за разглядыванием витрин в сент-луисском округе. Теперь проблема другая — найти в Стоуни-Лодже достаточно места для хранения всего ее гардероба — большая часть платьев не помещается в ее комнате).

Самый главный подарок ей сделали, однако, врачи Стоуни-Лоджа. Они позволили ей провести три дня в Нью-Йорке со мной и с ее компаньонкой, о ней я уже упоминал — с Татьяной, русской белоэмигранткой из Санкт-Петербурга. Татьяна — очаровательная леди, ей под семьдесят, и она работает в Нью-Йорке «по вызову» как практикующая сиделка. Роза нуждается в хорошей сиделке, потому что у нее случаются внезапные приступы petit mal[98] — результат того страха, что остался в ней как воспоминание о лоботомии, проведенной над нею в лечебнице штата Миссури. Я считаю ее ошибкой, приведшей к трагическим последствиям, и верю, что без нее Роза могла бы выздороветь и вернуться к тому, что называется «нормальной жизнью», которая — несмотря на многие трудности для ранимой души — все же предпочтительнее существования в закрытом лечебном учреждении.

В новогодний день мы с Татьяной поехали в Оссининг на взятом на прокат лимузине — забрать soi-disant[99] королеву Англии. Для Розы это был первый настоящий выезд за долгие годы — насколько я помню, лет за двадцать пять — и мы с Татьяной немного волновались, как он у нее пройдет.

Роза встретила нас сердечно, пригласила в свою новую комнату — небольшую, но уютную. У нее не было саквояжа, но Татьяна захватила один из своих, и Роза с изумительной живостью упаковала в него все, что могла. Она точно знала, где у нее что лежит, и когда закончила упаковываться, объявила, что собирается остаться со мной навсегда. Мы решили, что для нее будет лучше не знать, что это «навсегда» ограничено всего тремя днями. Пока сестры выдавали Татьяне лекарства для Розы, мы ждали в приемном покое. На полу там лежала, вытянувшись, девушка, тело и лицо которой все время корчили судороги. На Розу это не производило ни малейшего впечатления. Она перешагнула прямо через распростертое тело, сказав «извините», и уселась на диване покурить.

В Стоуни-Лодже Розу ограничивают тремя-четырьмя сигаретами в день, но в городе она курит непрерывно. Я показывал ей предупреждение о вреде курения, напечатанное на каждой коробке, но Роза сделала вид, что не способна его прочесть — хотя чуть позже с легкостью читала в ресторане французское меню. Если не считать того, что при любой возможности она хваталась за сигарету, «выход в свет» прошел с большим успехом. Во второй вечер Билли Барнс пригласил нас на ужин в свой пентхауз; его шестидесятивосьмилетний джентльмен-слуга по имени Эрнест Уильямс приготовил удивительно вкусную еду. Еще раньше, когда Роза только познакомилась с Эрнестом и он сказал ей, что его фамилия — тоже Уильямс, Роза улыбнулась и ответила: «Скажите еще, что вы валлиец».

Роза обожает негров, как и я, по всей видимости — из-за нашей привязанности к красавице чернокожей няньке Оззи, возникшей еще когда мы были детьми и жили в штате Миссисипи. Свои письма ко мне Роза всегда завершала словами: «Привет моим детям, белым и черным». Я заметил, что в Нью-Йорке, на улицах и в магазинах, сестра неизменно махала рукой всем детям обоих рас.

Я сильно привязался к Татьяне. Она очень мужественный и добрый человек. Она страдает от страшного артрита и при любом резком движении испытывает приступы головокружения. Делает вид, что ничего не происходит, но меня они очень беспокоят — особенно учитывая, что ей нужно продолжать зарабатывать себе на жизнь.

На третий день мы пошли на фильм Феллини «Амаркорд». Роза смотрела его с удовольствием. В нем есть сцены откровеннейшей комической эротики, которые, я думал, будут шокировать ее. Ничего подобного! Когда визит закончился, Роза с неохотой приняла весть, что она не может остаться со мной навсегда, и Татьяна спросила ее, что ей больше всего понравилось. «Это чудесное кино», — ответила Роза. Фильм не нуждается в дополнительных «оценках», но Феллини должен быть рад — похвала все-таки от правительницы британских островов, хотя и самозванной.

Успех этих маленьких каникул оживил мои старые надежды, что Роза, хотя бы в сопровождении компаньонки-сиделки, может занять дом в Коконат-Гроув, штат Флорида, имение, которое мы с Марион Ваккаро выбрали для нее так много лет назад, и стоимость которого возросла за это время с сорока до ста пятидесяти тысяч долларов — и, наверное, вырастет еще. Они с Татьяной могли бы жить там вместе с какой-нибудь милой экономкой, или могли бы занять мою квартиру в Новом Орлеане.

Конечно, реализация этой моей мечты зависит от состояния моего здоровья и появившейся тенденции к его ухудшению.

В любом случае, вам не найти более мягкого и доброго монарха, чем Роза — и уж во всяком случае, такой истинной «леди», как она. В конце концов, высокий статус в жизни достигается благородством, позволяющим самый страшный опыт человеческой жизни переносить с благосклонностью.

Приложение

Иллюстрации

1. Фамильные гербы предков Т.У.: Дейкинов, Ланье (Ланиров), Ксавьеров Наваррских (Зевьеров), Коффинов и собственно Уильямсов.

2. Генерал Джон (Нолличаки Джек) Зевьер, первый губернатор штата Теннесси, предок Т.У.

3. Поэт Сидни Ланир (1842–1881), предок Т.У.

4. Томас Ланир Уильямс II, дед Т.У.

5. Изабелла Коффин Уильямс, бабушка Т.У.

6. Розина Отте Дейкин, любимая бабушка Тома Уильямса — «Ба».

7. Уолтер Эдвин Дейкин, епископальный священник, дед Т.У.

8. Дом деда в Колламбусе (Миссисипи), где прошли первые годы жизни Тома.

9. Эдвина Эстелла Дейкин, мать Т.У. Фотография до замужества.

10. Корнелиус Коффин Уильямс, отец Т.У.

11. Роза Изабелла, сестра Т.У.

12. Томас Ланир Уильямс III, будущий Теннесси Уильямс.

13. Роза и Том с матерью.

14. Розе — семь лет.

15. Тому — пять.

16. Том, Эдвина Уильямс и Хейзл Крамер.

17. Элла Уильямс — любимая тетка Тома, сестра его отца.

18. Том с младшим братом Дейкином у загородного бассейна.

19. Девятилетний Том сочинял и рисовал для сестра комиксы, главной героиней которых была сама Роза.

20. Роза — выпускница школы.

21. Том — выпускник школы.

22. Том — первокурсник университета штата Миссури.

23. Том и Роза перед домом Уильямсов на Инрайт-авеню — где в жизни было все, как в «Стеклянном зверинце»…

24. Джим Коннор, член братства АТО — его именем назван Гость в «Стеклянном зверинце».

25. Митч, сосед по комнате в университете штата Миссури — его имя носит один из героев «Трамвая „Желание“».

26. Уильямс Дж. Смит — друг Тома по университету им. Вашингтона, поэт.

27. Кларк Миллс Макберни — самый близкий друг Тома по университету им. Вашингтона, его литературный наставник, поэт.

28. Том — клерк Международной обувной компании.

29. Стихи на крышке обувной коробки…

Те, за которые уволили с работы не только героя «Стеклянного зверинца», но и самого Тома.

30. Программки первых спектаклей по пьесам пока еще Томаса Ланира Уильямса — «Лампы — солнцу» и «Кочевая натура». 1937.

31. Уиллард Холланд, режиссер сент-луисской труппы «Фигляры», постановщик первых пьес Т.У. — счастливой встрече с ним студента Тома Уильямса мир обязан рождению Теннесси Уильямса.

32. Профессор Э. С. Мейби из университета штата Айова — его Уильямс всегда называл «добрым» — именно в кавычках.

33. Том (второй слева) в роли солдата в одной из постановок университетского театра, штат Айова.

34. Перед отправлением в Мексику с Джимом Парротом. У сквобьего ранчо в Хоторне, штат Калифорния.

35. Лето в Провинстауне — накануне встречи с Кипом.

36. Кип (по одним источникам — Александр Кипнис, по другим — Кип Кирнэн).

37. Вперед!

38. Афиша «Битвы ангелов» с Мириам Хопкинс обещает, что спектакль пройдет «только две недели»…

Первый профессиональный спектакль по пьесе Теннесси Уильямса закрыли после второго представления.

39. «Легендарный» Пол Бигелоу.

40. Марион и Регис Ваккаро.

41. Дом Марион Ваккаро в Кит-Уэсте — в хижине около этого дома Т.У. переделывал «Битву ангелов».

42. На берегу.

43. Кристофер Ишервуд в Санта-Монике.

44. Два «московских упрямых мула» — скульптор Тони Смит, его невеста певица Джейн Лоуренс и «сингапурская праща» — свидетель и единственный гость на их свадьбе — Т.У. 1943.

45. Драматург Уильямс Индж — друг Т.У.

46. Марго Джонс — «Техасский торнадо».

47. Бабушка и дедушка Дейкины в г. Санкт-Петербург, штат Флорида.

48. Лоретта Тейлор в костюме Аманды в своей грим-уборной во время нью-йоркского триумфа «Стеклянного зверинца». 1945.

49. Джулия Хейдон в роли Лауры в первой бродвейской постановке «Зверинца».

50. Уильямс получает от Ховарда Барнса премию Кружка театральных критиков за лучшую пьесу 1945 года — «Стеклянный зверинец».

51. С Дональдом Уиндэмом во время нью-йоркской постановки «Ты тронул меня!» 1946.

52. В Ки-Уэсте. В центре — Мириам Хопкинс и Полина Пфейфер Хемингуэй, за ней — Т.У. 1947.

53. Фрэнк Мерло.

54. Фрэнки на пляже в Ки-Уэсте.

55. Состоявшийся писатель. Начало пятидесятых.

56. С Лукино Висконти, называвшим Уильямса «Бланш», во время съемок итальянского фильма «Трамвай „Желание“». 1948.

57. Джейн и Пол Боулзы — где-то в Марокко.

58. На Лидо с Марией Бритневой.

59. С Айрин Селзник и Элиа Казаном во время репетиций «Трамвая». 1947.

60. Фрэнк Мерло, Элиа Казан, Теннесси и Чарльз Фельдман на съемках фильма «Трамвай „Желание“». 1951.

61. Вивьен Ли — Бланш, Марлон Брандо — Стэнли в великом фильме «Трамвай „Желание“».1952.

62. Айрин Селзник, Теннесси и Марго Джонс во время постановки «Лето и дым». 1953.

63. С Анной Маньяни накануне съемок «Татуированной розы». 1954.

64. Во время съемок «Татуированной розы» в Ки-Уэсте.

65. Съемки «татуированной розы» в Ки-Уэсте — Берт Ланкастер, Натали Мюррей, Т.У. и Анна Маньяни. 1954.

66. Берт Ланкастер и Анна Маньяни в фильме «Татуированная роза».

67. Размышляя в студии в Ки-Уэсте.

68. С Гором Видалом.

69. Т.У. и Карсон Мак-Каллерс.

70. С матерью в Ки-Уэсте.

71. С Таллулой Бэнкхед во время репетиций «Молочного фургона». 1955.

72. С «закадычным другом» Баффи.

73. Пьяный и довольный. В шестидесятые первое бывало часто, второе — редко.

74. Пол Ньюмен и Джеральдина Пейдж в бродвейской постановке «Сладкоголосой птицы юности». 1955.

75. «Предупреждение малым кораблям». Уильямс в роли Дока (на фото — крайний справа). 1972.

76. Майкл Йорк и Кара Дафф-Маккормик в спектакле «Крик» — уничтоженном критиками. 1973.

77. Семидесятые. Со своим литературным агентом Билли Барнсом.

78. Почему сгорают писатели… В нью-йоркской квартире на 58-й авеню.

Указатель имен

Адамс, Джим (кузен Т.У.).

Адамс, Стелла (кузина Т.У.).

Албус, Джоанна (подруга Марго Джонс, см.).

Андерсон, Джудит (род. 1898, амер. актриса.).

Аткинсон, Брукс (1894–1984, театральный критик «New York Times» в течение 36 лет).

Барбер, Сэмюэл (1910–1981, амер. композитор).

Барнс, Билли (второй литературный агент Т.У.).

Барнс, Клайв (амер. критик).

Барримор, Дайана (1921–1960, амер. актриса /«Внезапно прошлым летом»/).

Батиста, Фульхенсио (кубинский диктатор).

Бедингер, Альберт (друг детства Т.У.).

Бедингер, миссис (соседка по Сент-Луису Т.У).

Бедфорд, Брайан (род 1935, амер. актер /«Царствие земное»/).

Бедфорд, Патрик (амер. актер /«Предупреждение малым кораблям»/).

Берар, Безе.

Бергман, Ингрид (1915–1982, актриса кино и театра).

Беренсон, Бернард (1865–1959, амер. историк искусства российского происхождения, дед Беренсон Марисы, см.).

Беренсон, Мариса (род.1946, международная топ-модель).

Бернар, Сара (1844–1923, великая франц. актриса).

Бернстайн, Леонард — (1918–1990, амер. дирижер, пианист и композитор).

Бертон, Ричард (1925–1984, англ. актер кино и театра /фильмы «Бум!», «Ночь игуаны»/).

Бигелоу, Пол (род 1904, амер. журналист, друг Т.У.).

Биннер, Уиттер.

Бланк, Арнольд.

Блэк, Джордж (священник, отец Марион Ваккаро, см.).

Блэк, Кора (мать Марион Ваккаро, см.).

Блэкмер, Сидни (1895–1973, амер. актриса).

Богарт, Хамфри (1899–1957, актер театра и кино, продюсер).

Боуден, Чак (продюсер).

Боулз, Джейн (1917–1973, американская писательница, друг Т.У., жена Пола Боулза, см.).

Боулз, Пол (род. 1910, амер. писатель, композитор, /фильмы «Стеклянный зверинец», «Лето и дым»/, друг Т.У. с 1952 г. жил в Танжере).

Брандо, Марлон (род. 1924, актер театра и кино, режиссер, сценарист, писатель, /спектакль и фильм «Трамвай „Желание“», спектакль «Орфей спускается в ад», фильм «Кочевая натура»/).

Браун, Энди (книготорговец).

Браунлоу, Уильям (дядя Т.У.).

Браунлоу, Уильям, миссис (тетя Т.У.).

Брехт, Бсртольд (1898–1956, немецкий писатель, режиссер).

Бриджз, Джеймс (род. 1928, амер. писатель и режиссер).

Бритнева, Мария (см. Сен-Жюст, Мария).

Брукс, Стелла (певица).

Бурк, Билли (подруга Марион Ваккаро, см.).

Бут, Ширли (род. 1907, амер. актриса).

Бэддли, Хермиона (1906–1986, амер. актриса, /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Бэксли, Барбара (годы жизни не указываются, амер. актриса /«Камино реал», «Период приспособления»/).

Бэнкхед, Таллула (1903–1968, амер. актриса /«Трамвай „Желание“», «Сладкоголосая птица юности», «Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Бюжоль, Женевьева (род. 1942, канадская актриса).

Ваккаро, Марион (друг Т.У).

Ван Гог, Винсент (1853–1890, голландский живописец).

Ван Стейн, Уильям Дж. (врач).

Вейдт, Виола (сотрудница телевидения).

Вейдт, Конрад (отец Виолы Вейдт, см.).

Видал, Гор (род. 1925, амер. писатель, драматург, общественный деятель).

Винал, Гарольд (издатель).

Висконти, Лукино (1906–1976, итальянский режиссер /спектакли «Стеклянный зверинец», «Трамвай „Желание“»/).

Войт, Йон (род. 1938, амер. режиссер, актер /«Трамвай „Желание“»/).

Вуд, Грант (1891–1942, американский художник-реалист).

Вуд, Одри (первый литературный агент Т.У.).

Гарбо, Грета (1905–1990, великая киноактриса).

Гасснер, Джон (сотрудник Театральной гильдии).

Гвенн, Эдмунд — (1875–1959, англ. затем амер. актер /«Ты тронул меня!»/).

Герт, Валеска (хозяйка кафе, работодательница Т.У).

Гилгуд, Джон (род 1904, англ актер и режиссер /«Стеклянный зверинец»/).

Гленвилл, Питер (англ. режиссер /«Крик», фильм «Лето и дым»/).

Гоген, Поль (1848–1903, франц. живописец).

Гордон, Рут (1896–1995, амер. актриса).

Гринстрит, Сидни (1879–1954, англ. и амер. киноактер).

Грэнджер, Фэрли (род. 192 5, амер. актер).

Далессандро, Джо (род. 1942, амер. «подпольный» киноактер).

Данауэй, Фэй (род 1941, амер. киноактриса).

Даннок, Милдред (род. 1904, амер. актриса).

Дарлинг, Канди (актер-трансвестит /«Предупреждение малым кораблям»/).

Даулинг, Эдди (1894–1976, амер. актер /«Стеклянный зверинец»/).

Дафф-Маккормик, Кара (актриса /«Крик»/).

Де Бовуар, Симона (супруга Жан-Поля Сартра, см.).

Девайн, Джордж (англ. режиссер).

Дейкин, Роза (бабушка Т.У).

Дейкин, Уолтер Эдвин (дедушка Т.У).

Дейл, Джим (род 195, англ. актер, певец и композитор).

Деллинджер, Дейвид (род. 1915, амер. писатель, издатель, политический активист).

Джексон, Анна (род. 1926, амер. актриса /«Трамвай „Желание“»/).

Джонс, Марго (1913–1955, друг Т.У., режиссер /«Очищение», «Стеклянный зверинец», «Лето и дым», «Трамвай „Желание“»/).

Джонсон, Баффи (художник).

Джонстон, Спадс.

Дзеффирелли, Франко (1923–1997, итальянский режиссер).

Диринг, Оливия (актриса /«Внезапно прошлым летом»/).

Дузе, Элеонора (1858–1924, великая итал. актриса).

Дэвис, Бетт (1908–1989, амер. актриса театра и кино /«Ночь игуаны»/).

Дэвис, Марион (киноактриса).

Дягилев, Сергей Павлович (1872–1929, театральный и художественный деятель).

Евтушенко, Евгений Александрович (род. 1933, поэт).

Жироду, Жан (1882–1944, франц. писатель).

Зевьер, Джон (предок Т.У.).

Зигфельд, Флоренц (1867–1932, знаменитейший амер. продюсер).

Зингер, Луис Дж. (владелец сети отелей).

Индж, Уильям (1913–1973, драматург, друг Т.У.).

Инман, миссис (родственница Т.У.).

Ишервуд, Кристофер (англ. писатель, амер. сценарист, друг Т.У.).

Йорк, Майкл (род. 1942, англ. и амер. актер театра и кино /«Крик»/).

Казан, Молли Дей Тэчер (жена Элиа Казана, см.).

Казан, Элиа (род. 1909, виднейший режиссер Бродвея и Голливуда, писатель и продюсер, основатель Актерской студии /«Трамвай „Желание“» в театре и кино, «Камино реал», «Двадцать семь вагонов хлопка», «Сладкоголосая птица юности», «Молочный фургон не останавливается больше здесь», фильм «Куколка»/).

Кан, Майкл (род. 1937, амер. режиссер /«Царствие земное»/).

Канин, Гарсон (род. 1912, амер. драматург, режиссер, актер, автор биографии Сомерсета Моэма).

Капоте, Трумэн (1924–1984, амер. писатель).

Кассиди, Клаудия (род. 1905, влиятельный театральный критик, Чикаго).

Кастро, Фидель (род. 1926, лидер кубинской революции).

Кеннеди, Джон Ф. (1917–1963, 35-й президент США).

Керр, Уолтер (род 1913, театральный критик, драматург).

Кидд, Эди (амер. художница).

Кипнис, Александр (Кип) (друг Т.У.).

Кирстейн, Линкольн (адвокат Т.У.).

Клейтон, Джек (род 1926, англ. кинорежиссер и продюсер).

Клерман, Гарольд (1901–80, амер. актер, режиссер, театральный критик).

Клифт, Монтгомери (1920–1966, амер. актер театра и кино /фильм «Внезапно прошлым летом»/).

Кокто, Жан (1899–1963, франц. писатель, художник, театральный деятель).

Колдуэлл, Зоэ (род. 1933, австрало-англо-амер. актриса /«Фарсовая трагедия»/).

Колли (лейтенант армии США, антигерой вьетнамской войны).

Коллер, Констанс (1878–1955, англ. и амер. актриса).

Колридж, Сэмюэл Тейлор (1772–1834, англ. поэт и критик).

Коннелл, Хелен (сестра Уильяма Инджа, см.).

Коннери, Шон (род. 1930, англо-американский киноактер).

Корсаро, Фрэнк (род. 1925, амер. актер и режиссер).

Коуард, Ноэл Пирс (1899–1973, англ. драматург).

Крамер, миссис (соседка Т.У. по Сент-Луису, бабушка Хейзл, см.).

Крамер, Флоренс (соседка Т.У. по Сент-Луису, мать Хейзл, см.).

Крамер, Хейзл (возлюбленная Т.У.).

Крейн, Харт (1899–1930, амер. поэт).

Кроуфорд, Джоан (1904–1977, амер. киноактриса).

Кроуфорд, Черил (1902–86, амер режиссер, /«Сладкоголосая птица юности»/, продюсер, основательница Актерской студии).

Ксавьер, Франциск, св. (предок Т.У.).

Куинтеро, Хосе (1924–1999, амер. режиссер /«Лето и дым»/).

Кук, Питер (род. 1937, англ. актер).

Куниёши, Ясуо (1893–1953, амер. художник японского происхождения).

Кьюби, Лоуренс (врач).

Кьюкор, Джордж (1895–1983, амер режиссер).

Кэррол, Роберт (амер. писатель, ветеран вьетнамской войны, друг Т.У,).

Кэрролл, Хелен (амер. актриса /«Предупреждения малым кораблям»/).

Лазарев, месье (франц. издатель).

Лазарева, мадам (франц. издательница).

Лайон, Нельсон (амер. писатель).

Лангнер, Лоуренс (1890–1962, амер. театральный деятель, драматург, основатель Театральной гильдии).

Ланир, Нэн (родственница ТУ.).

Ланир, Сидни (1842–1881, амер. поэт и литературовед, непрямой предок Т.У.).

Лансинг, Роберт (род. 1929, амер. актер /«Внезапно прошлым летом»/).

Латуш, Джон (1917–56, амер. поэт).

Леви (врач).

Лейтон, Маргарет (1922–1976, англ. и амер. актриса /«Ночь игуаны», «Фарсовая трагедия»/).

Ли, Вивьен (1913–1967, англ. актриса театра и кино /фильмы «Трамвай „Желание“», «Римская весна миссис Стоун»/).

Ли, Дорис (подруга Арнольда Бланка, см.).

Либлинг, Билл (продюсер, муж Одри Вуд, см.).

Лоринг, Юджин (амер. балетный танцовщик).

Лорре, Питер (1904–1964, амер. и немецкий актер театра и кино).

Лоузи, Джозеф (1909–1984, англ. и амер. режиссер).

Лоуренс, Дэвид Герберт (1885–1930, англ. писатель, герой пьесы Т.У. «„Я восстану из пепла“, — воскликнула птица Феникс»).

Лоуренс, Джейн (см. Смит, Джейн).

Лоуренс, Фрида (жена Лоуренса Д. Г., друг ТУ.).

Льюис, Роберт (род 1909, амер. режиссер).

Лэнсбери, Анджела (род. 1925, англ. и амер. актриса театра и кино).

Люс, Клер (1903–1987, амер. актриса /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/, драматург, дипломат).

Люхэн, Мейбл Додж (1879–1962, амер. меценат, мемуаристка).

Майерс, Джон (торговец предметами искусства, друг Г. Мачиза, см.).

Майлс, Сильвия (род. 1936, амер. актриса).

Макартур, Чарльз (муж Хелен Хейз, см.).

Макберни, Кларк Миллз (см. Миллз, Кларк).

Макговерн, Джордж Стэнли (род. 1922, амер. политический деятель, сенатор).

Макилхенни, Генри (меценат из Филадельфии).

Мак-Каллерс, Карсон (1917–1967, амер. писательница, друг Т.У.).

Мак-Каллерс, Ривз (муж Карсон Мак-Каллерс, см.).

Маккарти, Джозеф (1908–1957, амер. политический деятель, сенатор, лидер наиболее реакционных сил США).

Маккейб, Терренс (муж Хейзл Крамер, см.).

Мак-Клинтик, Гатри (1893–1961, амер. режиссер /«Ты тронул меня!»/).

Маккул, Эллен.

Мальро, Андре (1901–1978, франц. писатель).

Манн, Эрик.

Маньяни, Анна (1908–1973, итальянская актриса /фильм «Татуированная роза»/).

Маре, Жан (1913–1999, франц. актер).

Мачиз, Герберт (амер. режиссер /«Внезапно прошлым летом», «Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Мейби, Э. С. (преподаватель Университета штата Айова).

Мейер, Луис Б. (отец Айрин Селзник, см.).

Мелтон, Фред (друг Т.У.).

Менотти, Джан-Карло (род. 1911, амер. композитор итал. происхождения, основатель «Фестиваля двух миров» в Сполето, Италия и Чарлстоне, Юж. Каролина).

Мерло, Анна (сестра Фрэнка Мерло, см.).

Мерло, Фрэнк Филлип (1912–1963, друг Т.У.).

Меррик, Дэвид (род. 1911, бродвейский продюсер /«Знак Батареи Красного Дьявола», «Молочный фургон не останавливается больше здесь», «Царствие земное», «Крик»/).

Миллер, Артур (род. 1915, амер. драматург).

Миллс, Кларк (друг Т.У., поэт).

Мисима, Юкио (1905–1970, японский писатель, актер, режиссер, военный).

Мичэм, Анна (друг Т.У, актриса /«Садовый район», «В баре токийского отеля», «Последние дни знаменитой субретки», «Крик»/).

Мориарти, Майкл (род. 1941, амер. актер).

Моррисси, Пол (род. 1939, амер. «подпольный» кинорежиссер.

Моцарт, Вольфганг Амадей (1756–1791, австрийский композитор).

Моэм, Сомерсет (1874–1965, англ. писатель и драматург).

Мур, Вирджиния (соседка Т.У. по Сент-Луису, поэт).

Мур, Дадли (род. 1935, англ. актер).

Мэдден, Дональд (1933–1983, друг Т.У., актер /«Молочный фургон не останавливается больше здесь», «В баре токийского отеля», «Крик»/).

Мэннинг, Мэри-Луиз (друг Т.У.).

Мюррей, Дон (род. 1929, амер. актер /«Татуированная роза»/).

Мюррей, Пег /амер. актриса /«Предупреждение малым кораблям»/).

Натан, Джордж Джин (1882–1958, театральный критик).

Несбитт, Кэтлин (1888–1982, англ. актриса /«Внезапно прошлым летом»/).

Нижинский, Вацлав (1889–1950, артист балета, балетмейстер).

Никсон, Ричард М. (1913–1994, 37-й президент США).

Нортон, Эллиот (род. 1903, театральный критик, Бостон).

Ньюмен, Пол (род. 1925, амер. актер театра и кино, режиссер, продюсер /фильмы «Кошка на раскаленной крыше», «Сладкоголосая птица юности»/).

Оззи (нянька Т.У.).

Олден, Гортензия — (амер. актриса /«Садовый район»/).

Оливье, Лоуренс (1907–1989, англ. актер).

Олсоп, Стюарт (1914–1974, амер. журналист, писатель).

Орм, Ричард (друг Т.У.).

Остин, Джейн (1775–1817, англ. писательница).

Паррот, Джим (друг Т.У.).

Парсонс, Эстелла (род. 1927, амер. актриса /«Царствие земное»/).

Пейдж, Джеральдина (1924–1987, амер. актриса /«Лето и дым», «Сладкоголосая птица юности»/).

Перс, Сен-Жан (Сен-Жон Перс) — (1887–1975, франц. поэт).

Перски, Лестер (амер. продюсер).

Пикфорд, Мэри (1883–1979, амер. актриса, продюсер).

Пинеро, Артур Уинг (1855–1934, англ. драматург).

Пинтер, Гарольд (род. 1930, англ. драматург).

Поллок, Джексон (1912–1956, амер. живописец).

Рабб, Эллис (амер. режиссер /«Трамвай „Желание“»/).

Раски, Гарри (комментатор канадского радио).

Реблинг, миссис (мать Пола Реблинга, см.).

Реблинг, Пол (амер. актер, /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Редгрейв, Ванесса (род 1937, английская актриса театра и кино).

Рей, Джонни (род 1927, амер. певец и автор песен).

Рейдер, Дотсон (род. 1942, амер. писатель).

Рембо, Артюр (1854–1891, франц. поэт).

Рид, Рекс (род 1938, амер. писатель).

Ричардсон, Тони (род 1928, англ. режиссер, муж Ванессы Редгрейв, см.).

Робертсон, Клифф (род 1925, амер. актер /«Орфей спускается в ад»/).

Родз, Кнолл (проф. Юго-Западного университета).

Родз, Кнолл, миссис (его жена).

Ромен, Жюль (1885–1972, франц. писатель).

Росс, Тони (амер. актер, /«Стеклянный зверинец»/).

Роузбро, миссис (домовладелица, Мемфис).

Саббер, Сент (амер. продюсер).

Саган, Франсуаза (род. 1935, франц. писательница).

Сайкс, Пинки (знакомая Т.У.).

Салливэн, Брэд (амер. актер /«Предупреждение малым кораблям»/).

Салливэн, Маргарет (19 И -1960, амер. актриса).

Сантаяна, Джордж (1863–1952, философ и писатель, живший в Испании, США, Италии).

Сароян, Уильям (1908–1981, амер. писатель).

Сартр, Жан-Поль (1905–1980, франц. писатель, философ, публицист).

Селзник, Айрин М. (друг Т.У., продюсер /«Трамвай „Желание“»/).

Сен-Жюст, леди (Мария Бритнева) (английская актриса, друг Т.У., попечительница Фонда Т.У., распорядительница наследства Т.У.).

Сен-Жюст, лорд (муж Марии Бритневой).

Силлкокс, Луиза М. (сотрудник Гильдии Драматургов).

Скиппере, Томас (друг Дж. К. Мкенотти, см.).

Скофилд, Пол (род. 1922, англ. актер, продюсер).

Слоан, Эль (друг Фрэнка Мерло, см.).

Смит, Джейн (актриса, певица, друг Т.У.).

Смит, Тони (1912–1980, амер. скульптор, художник, архитектурный дизайнер, друг Т.У., муж Джейн Смит, см., жил в Танжере, Марокко).

Смит, Уильям Джей (соученик и друг Т.У., поэт).

Соул, Бобби (театральный художник /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Спендер, Стивен (род. 1909, англ. писатель, поэт).

Стайн, Гертруда (1874–1946, амер. писательница, теоретик литературы).

Стейн, Джин (друг У. Фолкнера, см.).

Стейнбек, Джон (1902–1968, амер. писатель).

Стейнбек, Джон, миссис (жена Дж. Стейнбека, см.).

Степлтон, Морин (род. 1925, амер. актриса /«Татуированная роза», «Двадцать семь вагонов хлопка», «Орфей спускается в ад», «Стеклянный зверинец»/).

Стивенс, Роджер (род. 1910, бродвейский продюсер).

Стин, Майк (знакомый Т.У.).

Стиррап, Дэн (друг Фрэнка Мерло, см.).

Страсберг, Ли (1901–1982, театральный деятель, основатель Группового театра, руководитель Актерской студии).

Тайнэн, Кеннет (англ. театральный критик).

Татьяна (профессиональная сиделка).

Твен, Марк (1835–1910, амер. писатель).

Тейлор, Лоретта (1884–1946, амер. актриса /«Стеклянный зверинец»/).

Тейлор, Элизабет (род. 1932, амер. киноактриса /фильмы «Кошка на раскаленной крыше», «Внезапно прошлым летом», «Бум!»/).

Тенди, Джессика (род. 1909, амер. актриса /«Портрет мадонны», «Трамвай „Желание“»/).

Тер-Арутюнян, Рубен (1920–1992, амер. театральный художник русского происхождения /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Томас, Дилан (1914–53, англ. поэт из Уэльса).

Томас, Норман (1884–1968, амер. деятель рабочего движения, председатель Социалистической партии в течение 40 лет).

Торн, Рип (род. 1931, амер. актер, /«Сладкоголосая птица юности», фильмы «Куколка», «Кошка на раскаленной крыше»/).

Уайлдер, Алек (1907–1980, амер. композитор).

Уайлдер, Торнтон (1897–1975, амер. романист и драматург).

Уайтхед Роберт (род. 1916, амер. продюсер).

Уизерспун, Кора (1890–1957, амер. актриса).

Уилдинг, Майкл (1912–1979, амер. актер /«Фарсовая трагедия»/).

Уилсон, Джон (1899–1961, амер. продюсер и режиссер.

Уилсон, Дули (1894–1953, амер. чернокожая киноактриса).

Уильямс Изабелла Коффин (бабушка Т.У. с отцовской стороны).

Уильямс, Дейкин (младший брат Т.У.).

Уильямс, Джон (предок Т.У.).

Уильямс, Корнелиус Коффин (отец Т.У.).

Уильямс, Роза Изабелла (сестра Т.У.).

Уильямс, Томас Ланир I (прадед Т.У.).

Уильямс, Томас Ланир II (дед Т.У.).

Уильямс, Томми (знакомый Т.У.).

Уильямс, Эдвина (мать Т.У).

Уильямс, Эрнест (знакомый Т.У.).

Уиндэм, Дональд (род. 1920, амер. писатель, друг Т.У., соавтор пьесы «Ты тронул меня!»).

Уинтерс, Шелли (род. 1922, амер. актриса).

Уоллек, Эли (род. 1915, амер. актер /«Татуированная роза»/).

Уоллес, Майк (телекомментатор).

Уорхол, Энди (1928–1987, амер. художник, кинорежиссер, основоположник поп-арта).

Уэбстер, Маргарет (1905–1972, англ. актриса и режиссер амер. происхождения).

Уэскотт, Гленуэй (1901–1989, амер. романист и поэт).

Фаррелл, Джеймс Т., (1904–79, амер. прозаик, публицист).

Фейер, Эдвиж (род. 1907, франц. актриса).

Феллини, Федерико (1920–1993, итал. кинорежиссер, сценарист).

Фицджеральд, Зельда (1900–1947, амер. писательница, жена Ф. С. Фицджеральда, см.).

Фицджеральд, Нил (амер. актер /«Ты тронул меня!»/).

Фицджеральд, Фрэнсис Скотт (1896–1940, амер. писатель).

Флейшман, Уолтер (соученик Т.У. по университету штата Айова, киноактер).

Фолкнер, Уильям (1897–1962, амер. писатель).

Форд, Рут (амер. актриса /«Ты тронул меня!»/).

Форстер, Э. М. (1879–1970, англ. писатель).

Фрайер, Роберт (род. 1920, амер. режиссер, продюсер, актер /«Трамвай „Желание“»/).

Фэннинг, Джин (амер. актер /«Предупреждение малым кораблям»/).

Хаксли, Алдус (амер. издатель).

Хантер, Тэб (род. 1931, амер. актер /«Предупреждение малым кораблям»/).

Харрис, Леонард (телекомментатор).

Харрис, Ральф (врач, психоаналитик).

Харрис, Розмари (род. 1930, англ. и амер. актриса /«Трамвай „Желание“»/).

Хейдон, Джулия (род. 1910, амер. актриса /«Стеклянный зверинец»/).

Хейз, Хелен (род.1900, амер. актриса).

Хепберн, Тереза (соуправляющая Театральной Гильдии).

Хемингуэй, Полин Пфейфер (жена Э. Хемингуэя, см.).

Хемингуэй, Эрнест (1899–1961, амер. писатель).

Хенрейд, Пол (род. 1907, австр. и амер. киноактер).

Хепберн, Кэтрин (род 1909, амер. актриса театра и кино, /фильмы «Внезапно прошлым летом», «Стеклянный зверинец», телевариант/).

Херли, Эйлин (род 1919, шотландская актриса /«Крик»/).

Хикки, Уильям (род. 1928, амер. актер /«Предупреждение малым кораблям»/).

Ховард, Лесли (1890–1943, англ. киноактер венгерского происхождения).

Хойби, Ли (род. 1926, амер. композитор, ученик Менотти, см. /опера «Лето и дым»/).

Холидей, Билли (1915–1959, амер. чернокожая блюзовая певица).

Холл, Адриан (род. 1928, амер. режиссер /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Хопкинс, Мириам (1902–1972, амер актриса /«Битва ангелов»/).

Хукс, Дэвид (амер. актер /«Предупреждение малым кораблям»/).

Хэнкок, Джон (род. 1939, амер. режиссер /«Молочный фургон не останавливается больше здесь»/).

Чепин, Бетти (соученица Т.У. по университету Вашингтона).

Чехов, Антон Павлович (1860–1904, великий русский писатель и драматург).

Шапиро, Бернис Дороти (участница драматической группы «Ствол розы» в Мемфисе).

Шнейдер, Алан (1917–1984, амер. режиссер русского происхождения /«Фарсовая трагедия»/).

Шоу, Гай (детский знакомый Т.У.).

Шоу, Ирвин (1913–1984, амер. драматург, писатель).

Шоу, Клей (амер. художник, декоратор).

Шпигель, Сэм (1901–1985, амер. кинопродюсер польского происхождения /фильм «Внезапно прошлым летам»/).

Эванс, Оливер, (проф. Калифорнийского университета).

Эйрс, Лемюэль (1915–1955, друг Т.У., его соученик, впоследствии — сценограф «Камино реал»/).

Эйрс, Ширли (жена Л. Эйрса, см.).

Эндрюс, Тодд (1920–1972, амер. актер /«Лето и дым»/).

Янг, Джон (род 1932, амер. бизнесмен, политический деятель).

Янг, Старк (1881–1963, амер. критик, писатель, переводчик Чехова на английский язык).

Указатель произведений Теннесси Уильямса

Безмолвное лето.

Битва ангелов.

Бум!

В баре токийского отеля.

Внезапно прошлым летом.

Гнэдигес фройлайн.

Двое на вечеринке.

Десять кварталов по Камино реал.

Желание и чернокожий массажист.

Желтая птица.

Замороженный стеклянный гроб.

Знак Батареи Красного Дьявола.

Искалеченные.

Каир, Шанхай, Бомбей!

Камино Реал.

«Карамель» и другие рассказы.

Кочевая натура.

Кочевая натура, фильм (другие названия — «Из породы беглецов», «Беглецы»).

Кошка на раскаленной крыше.

Кресло Бланш в лунном свете.

Крик.

Куколка (кинофильм).

Лампы — солнцу.

Лестница на крышу.

Лето и дым.

Матрац у грядки с помидорами.

Месть Нитокрис.

Молочный фургон не останавливается больше здесь.

Мужчина осилит эту дорогу вверх.

Несъедобный ужин.

Ночь игуаны.

Ночь покера.

Однорукий.

Орфей спускается в ад.

Остановленное качание.

Отдельная поэма.

Очищение.

Переучет в Фонтана-Белла.

Портрет мадонны.

Последние дни знаменитой субретки.

Портрет девушки в стекле (Портрет сестры в сиянии стекла).

Предупреждения малым кораблям.

Пьеса для двоих (См. также «Крик»).

Речь шагающей ноги.

Римская весна миссис Стоун.

Розовая спальня.

Саббата и одиночество.

Садовый район («Внезапно прошлым летом» и «Что-то невысказанное»).

Сладкоголосая птица юности.

Старики сходят с ума по ночам.

Стеклянный зверинец.

Татуированная роза.

Точный анализ, данный попугаем.

Трамвай «Желание».

Три игрока в летнюю игру.

Ты тронул меня!

Фарсовая трагедия («Гнэдигес фройлайн» и «Искалеченные»).

Царствие земное.

Что-то невысказанное.

Примечания

1

Лобковые вши (фр.).

2

Выросшие, но еще не оперившиеся голуби.

3

Одно из самых влиятельных объединений в американском театре тридцатых годов.

4

Королевская дорога; реальная дорога (исп).

5

Трупного окоченения (лат.).

6

От Cornelius Coffin, полного имени Уильямса-старшего.

7

Одно из сражений войны за независимость, произошло 7 октября 1780 г., завершилось победой американцев над превосходящими силами британцев.

8

Здесь и далее стихи в переводе Серафимы Чеботарь.

9

Нью-Йорк, 1934 г.

10

Студенческие братства называются по первым буквам их греческих девизов.

11

На американском сленге — «пенис».

12

Двухместный спортивный автомобиль с открытым верхом.

13

Актер-трансвестит, игравший роль проститутки Вайолет в «Предупреждении малым кораблям».

14

Серия передач, прошедших на радио «Эн-би-си» в период с 1928 по 1945 год, о двух неграх, ищущих работу.

15

Norman Mattoon Thomas, в течение сорока лет — председатель Социалистической партии, неоднократно баллотировался на пост президента страны.

16

Каждый, всякий (фр.).

17

Симпатичный (исп.).

18

Кларк Миллз, поэт и переводчик.

19

Я ни о чем не сожалею (фр.).

20

Синие сумерки (фр.).

21

Игра слов — по английски «прямая» означает также «гетеросексуальная».

22

Американский романист и поэт.

23

Колледж Софии Смит, престижный частный колледж высшей ступени.

24

До этого момента Уильямс называл ее Кора.

25

Любитель (исп.).

26

Здесь — сексуальную жизнь (фр.).

27

Комедия по рассказу Д. Г. Лоуренса, написанная в 1942 году Дональдом Уиндэмом и Теннесси Уильямсом.

28

Текила-бал (искаж. исп.).

29

Свершившийся факт (фр.).

30

Том — главный герой пьесы «Стеклянный зверинец».

31

Гарвард расположен в Кембридже, пригороде Бостона.

32

Двор.

33

Порыв (фр.).

34

Дон-Фернандо-ди-Таос, городок в центре штата Нью-Мексико, одно из первых поселений европейцев в Америке.

35

Ежегодник с именами и адресами лиц высшего общества, адресами эксклюзивных клубов и датами светских мероприятий. Издается для города или района.

36

Тем хуже (фр.).

37

Вторник на масленой неделе, карнавал, отмечаемый во многих городах Луизианы.

38

Перевод Б. Лившица, это предпоследний стих.

39

Железнодорожный экспресс Чикаго — Лос-Анджелес.

40

Американского поэта Сидни Ланира (1842–1881).

41

Цветы для мертвых, венки для мертвых (исп.).

42

Рад, мсье Моруа (фр.).

43

Болельщики, фанаты (исп.).

44

Двуполой.

45

Поднимайтесь, пожалуйста, комната номер (фр.).

46

Старого Рима (ит.).

47

«Стеклянный зверинец» (ит.).

48

«Трамвай „Желание“» (ит.).

49

«Земля дрожит» (ит).

50

Супружеская кровать (ит).

51

Пол-литра (ит.).

52

Карабинер (ит.).

53

Хозяйка (ит.).

54

Кофе с молоком (ит.).

55

Пансион (ит.).

56

Римская весна Теннесси Уильямса (ит.).

57

Молодой (человек) (ит.).

58

Название пьесы Теннесси Уильямса, смысл которого: «Я перестала быть дойной коровой».

59

Американец (ит.).

60

Божественного Берега (ит.).

61

Роман Э. М. Форстера.

62

«За закрытой дверью», 1945.

63

«Круглая площадь» (фр.).

64

Сердечное увлечение (фр.).

65

В русской традиции — Сен-Жон Перс (1887–1975), французский поэт.

66

Волк (ит.).

67

Пока, дорогой, пока, красавчик, пока, пока, пока! (ит.).

68

Жизненная сила (фр).

69

Что-то вроде «маруха с Юга».

70

Фешенебельный курорт на острове с одноименным названием возле Майами.

71

Джеймс Райли (1849–1916) был наиболее состоятельным американским поэтом своего времени.

72

В русском переводе в издании 1978 года рассказ не очень верно называется «Вверх и вниз».

73

«Чувство» (ит.).

74

Как великолепна! (ит.).

75

Неудавшегося искусства (фр.).

76

Исполнители главных ролей в фильме «Бум!» — Ричард Бертон и Элизабет Тейлор.

77

Правом владения (фр.).

78

Невозможность разговаривать, возникшая вследствие физического дефекта, сознательного отказа или психогенной заторможенности.

79

Мания величия (фр).

80

Несколькими страницами ранее у Т. Уильямса Пэт — мужчина.

81

Игра слов: Queen — королева, на сленге — проститутка мужского пола.

82

См. «Киносценарии», № 4, 1997.

83

Клофеллин.

84

Крик сердца (фр).

85

Буржуазных (ит).

86

Здесь — крестьянские мальчики (ит).

87

Ликер (ит).

88

Временного (лат.).

89

За неимением лучшего (фр.).

90

В середине вещей (лат.). Здесь — по ходу дела.

91

С перцем (фр.).

92

В трехтомном словаре англоязычных сокращений и аббревиатур нет организаций, соответствующих этой аббревиатуре.

93

Серый кардинал (фр.).

94

Ветеран вьетнамской войны писатель Роберт Кэрролл.

95

Старый пресвитер (фр.).

96

Не спорю (лат.).

97

Лейтенант армии США, уничтоживший во Вьетнаме свыше сорока человек, включая женщин и детей.

98

Маленькая болезнь (фр.) Здесь — эпилептические приладки.

99

Так называемую (фр.).

Content

Теннесси Уильямс
МЕМУАРЫ

Предисловие

Мемуары

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Приложение

Иллюстрации

Указатель имен

Указатель произведений Теннесси Уильямса

Примечания